Ольга Елисеева

Триумфатор

Глава 1

Крах

«Он был сражен своим провалом, полон грусти и стыда, а ведь его недавно сопровождал на Капитолий весь Сенат».

Валерий Максим.

«Достопримечательности в делах и словах».

Не дрогнув щекой, проконсул[1] Авл Луций Мартелл выслушал указ Сената о своем отстранении от должности. Плитки пола уходили из-под ног и грозили вот-вот ударить в лицо. Но Авл не позволил себе ни обмороков, ни падений – слишком опытен, чтобы так унижаться.

Свиток зачитал цензор Сервий Эмилий Плавт – человек, которого проконсул и раньше-то не замечал, а теперь предпочел бы не видеть. Разве трудно было прислать кого-то позначительнее? Нет, даже в выборе посыльного сенаторы показывали ему презрение – общий плевок в лицо. Мнил себя выше Юпитера, так постой навытяжку перед полным ничтожеством.

Длинный, тощий, с жидкими волосами, зачесанными на лысину, и круглыми глазами камбалы, Эмилий являл собой истинный тип республиканского магистрата[2], всю жизнь проведшего в пыльных закоулках подготовительных палат сенатской курии. Он всеми своими чернильными потрохами ненавидел таких, как Мартелл, старых солдат. Дело даже не в том, что Эмилий считал их туповатыми – проконсул ни туповатым, ни плохо образованным не был. Просто имелся непроходимый хребет между теми, кто привык решать, брать на себя ответственность, и теми, кто, самое большее, – отваживался озвучивать коллективные приговоры, прятаться за чужие спины, чтобы, не дай боги, не заметили и не внесли в чей-то личный проскрипционный список.

Теперь этот оживший свиток законов шелестел пепельными губами, произнося священную формулу: «Народ и Сенат приговорили…»

Приговорили? За что? Да на нем живого места нет после войн от лесов Ареции до песков Гиркании. Кто покорил Вечному Городу утесы Бетики? Кто привел в повиновение племена людоедов Гебаша? А кто очистил Срединное море от пиратов? Да так, что дорога от прибрежной Нолы до столицы украсилась крестами с выловленными из воды живодерами. Теперь никому неповадно разорять купцов и путешественников! Разве не за это его прозвали Марцедоном[3] – Воздающим по заслугам? Тяжелое, но почетное прибавление к родовому имени.

А теперь какой-то бумажный червячок трясет у него перед носом указом Сената и внутренне ликует от унижения великого человека.

«Вам надлежит немедленно сдать командование над легионами…» Да знает он, знает! Республиканский Сенат не может потерпеть во главе войск, расположенных так близко к Вечному Городу, скрытого сторонника империума[4]. Глубоко въевшегося в государственный аппарат, молчаливого, редко подающего голос среди общей болтовни на заседаниях сенатской курии, но на чье слово привыкли полагаться многие.

Нет, его не отстраняют совсем – это было бы невежливо. Его задвигают в дальний угол – за леса, за горы, вручают командование аж семью легионами на севере – интересно, что от них осталось? – и поручают завоевание Болотного Края. Велика честь! Велика прибыль! Болотных людей мало, они бедны, нападают исподтишка, а потом вновь растворяются среди вековечных елей.

Тем не менее, Авл Мартелл молчал, катал желваки и слушал слова, ударявшие его, как ладони по лицу. Сам виноват. Позволил врагам обыграть себя. Ведь знал обо всех их кознях, следил, медлил, раздумывал. Знака ждал? Так не было знака. Оттягивал удар, чтобы наверняка. Выгадывал удобное время. Опоздал. Проклятые республиканцы! Успели раньше. Подсуетились. А может, просто чувствовали свою силу. Сознавали, что таких, как он, – верных – единицы. А их – легион.

Нет, он просто промедлил. Стал сверх меры осторожен, нерешителен, страхов полна голова… Стар? Пожалуй, что и стар. Да, он не молод, хотя все еще может пройти пешим сутки, навьюченный, как простой легионер. Не смог бы, не стал бы командовать. Ведь люди идут на смерть. Какое у него право их посылать, если он сам не разделит тяготы?

Что стыдиться возраста? Давно минуло время, когда он простым центурионом[5] задыхался в песках Гиркании, а трибуном[6] командовал безнадежной защитой прохода в Пиррских горах. Они встали, вкопались и выдержали натиск хорошо обученных воинов с длинными сариссами[7]. Тогда он впервые увидел, что такое эпирская фаланга. Ожившая смерть.

После того страшного дня его карьера быстро пошла вверх, и как бы косо на него ни смотрели в Сенате белые тоги с пурпурной каймой он делал свое дело, защищал Вечный Город, за что был терпим. Не более. Кто его любил? Толпы сограждан на улицах. Но не патриции с республиканским огнем в глазах, забывшие о «дороге чести» в продвижении к высшим должностям и опиравшиеся только на право рождения. Вроде Эмилия Плавта.

– И последнее, – слова цензора падали, как гири, на беззащитную белую голову разжалованного проконсула, – поскольку казной Сенат поручил ведать мне, а Ваша обязанность – собирать налог с болотных племен, то Вашим непосредственным начальником здесь, в Вечном Городе, являюсь я.

Последняя жирная точка в конце указа. Авл онемел. У него подогнулись ноги. На мгновение он увидел всю сцену как бы сверху. Великого Марцедона шатает из стороны в сторону, а ничтожный человечек упивается собственной минутной значимостью. Нет, он не даст чернильной твари такой радости! Усилием воли проконсул заставил себя устоять. Прогнать гнев. Видал он таких начальников! По отстраненному, сердитому лицу Эмилия понял: тот уже заранее раздражен против него, ненавидит его, в первую очередь, за то, что такой яркий большой человек попал к нему в подчинение. Сам слишком мелок. А значит, будет глумиться, мстить, издеваться над ним – старым, но таким непокорным и сильным. До сих пор сильным.

– Вам надлежит отправиться к легионам незамедлительно, – распорядился Плавт.

«Еще чего!» – фыркнул про себя проконсул, а вслух уточнил:

– Как только попрощаюсь с воинами.

Слова прозвучали небрежно, точно оброненные через губу. Он все еще пытался держаться свободно, но цензор ему не позволил.

– «Тотчас после получения документа». – На лице Эмилия Плавта застыло выражение протеста, точно он хотел бы выдохнуть: «Не дозволено», – но смог только повторить последнюю фразу указа.

– Это мое право командующего, – отчеканил Авл. – Я должен поблагодарить легионы, служившие под моим началом, и наградить тех, кто наиболее отличился. «Законы двенадцати таблиц» предусматривают именно такой порядок ухода с должности.

– «Тотчас после получения документа», – бесстрастно повторил цензор.

– Ну, с женой-то хоть попрощаться дадите? – хмыкнул проконсул. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось видеть законную супругу, но надо было соответствовать. – Сборы предусматривают посещение дома?

Эмилий растерялся. Им овладела детская беспомощность. Он не знал, может ли разрешить подобное. О посещении дома ничего не говорилось в инструкциях. Цензор взмолился богам и семейным духам-покровителям. Но те молчали. Авл знал таких: грозные, даже сердитые с подчиненными, они без всякого ущерба для себя гнулись и унижались перед теми, кто стоял выше. Еще вчера – перед ним самим.

Проконсул уже знал, как устроить все угодным себе образом – и посещение дома, и прощание с войсками – главное, сейчас, сию минуту не забирать у Эмилия указ. Пусть побегает за ним по городу.

Сообразно принятому решению, он стукнул себя о железный нагрудник кулаком, отсалютовал невидимому начальству и исчез в дверях, оставив цензора со свитком в руках.

⁂

Указ ему все-таки вручили. Но вечером. Когда Авл почти все сделал: и поговорил с офицерами, и сказал супруге пару слов на прощание. Второе оказалось труднее первого.

Едва выйдя из здания Курии, на ступеньках он заметил своих присных – легатов и поддерживавших его сенаторов. Значит, следовало держаться. Марцедон, каким бы бледным, даже желтым ни был, сумел улыбнуться.

– Чего приуныли?

Ответ последовал в виде преувеличено бодрых лиц и разведенных рук, мол, кто приуныл? ничего подобного! Но многие уже отошли, понимая, что песенка проконсула спета. Он – уже Прошлое, никак не Будущее. Среди них оказались те, кому Мартелл доверял, очень доверял, даже слишком. Вот откуда враги знали о каждом его шаге, включая тайные, едва намеченные ходы. Предали люди, которых он считал друзьями. На такой высоте друзей нет. Возлюбленных тоже.

Это Мартелл понял, глянув на противоположную сторону площади, где у самой стены, отделявшей Форум от развеселой Субуры, время от времени, как цветные кораблики, появлялись носилки гетер. Ликторы окружали их и вытесняли за пределы мира пристойных граждан. Там прекрасная Лия Кальпурния из крытого паланкина с шелковыми занавесками дружески болтала с Публием Цыцерой, знаменитым демагогом, не раз поднимавшим против Марцедона сенаторское большинство.

Да, в последнее время проконсул редко бывал у любовницы, но исправно платил, чтобы не думали, будто его больше занимают споры с философами-стоиками или маневры на Марсовом поле, чем общество одной из самых соблазнительных куртизанок Вечного Города. Да и сам ее дом среди апельсиновых садов у вод Тиброны – разве не им был подарен?

О, люди! Теперь Лия Кальпурния, беспечно закусив бисерную кисточку голубой накидки, шутит со злейшим врагом своего благодетеля. С человеком, столько раз призывавшим Сенат: «Положить Марцедона лицом в грязь у стоп великих богов республики на Капитолии!» Вот он лицом в грязи, даже собственная шлюха от него отвернулась!

Что же говорить о присных? Старый друг квестор Секст Фабий Помпон стоит, как побитая собака, в окружении сенаторов-республиканцев. На его лице написано: «Я же тебе говорил, я же предупреждал…» Что толку, что ты говорил? Что ты предупреждал? Не мог Мартелл свернуть, не мог прогнуться под них. Есть вещи поважнее, чем временные тактические союзы.

Авл вздохнул, аккуратно, порциями, чтобы сердце не порвалось на куски от беды, и ободряюще улыбнулся тем, кто остался верен, кто все-таки ждал его на ступеньках, кто потянулся всем телом, едва завидев своего предводителя, и даже протянул руки, чтобы подхватить под локти. А может, им просто некуда идти? Он их единственная надежда?

Брысь, мысли! Прочь! Это его люди – теперь только эти, что бы ни заставило их остаться – преданность или безысходность. На них можно опереться, они не ушли.

– Друзья, – Авл склонил седую, коротко остриженную голову в знак благодарности. – Я назначен в Болотные Земли. Кто хочет служить вместе со мной, отправляемся завтра утром. Вряд ли вас будут удерживать.

Некоторые сразу отошли. Другие, напротив, встали плотнее: болото, так болото, лишь бы с ним. Общее мнение озвучил Сикст Валерий Друз, его правая рука, вечный спутник еще со времен центурии.

– Куда ты, Кай, туда и мы, неприкаянные[8].

Слова вызвали скупые смешки, но верно выразили суть положения. Им некуда идти, и потому они пойдут с ним в огонь и воду.

«Но вы понимаете, что придутся оставить Вечный Город? Семьи? Хорошие должности?»

Только склоненные головы. «Все равно нас всех уйдут, едва Вас не станет. Лучше в болото. Из болот есть шанс выбраться».

А он-то думал, что придется говорить: «Я не смогу взять вас всех»! Всех и не пришлось. Пятеро. Только пятеро остались из большой толпы желавших покормиться возле щедрого проконсула. Даже не самые заметные. «Как же я, ребята, вас проглядел, когда был в силе? Правду говорят злопыхатели: глаз уже не тот. Поддался лести, смотрел не туда».

– Ладно, – Авл махнул рукой, – завтра у Северных ворот. Много не берите, – и сел в свои забранные пурпурной занавесью носилки, которые тут же подхватили четыре темнокожих раба-нубийца. – Дети песка и гадюк! Пошевеливайтесь!

⁂

Супруга проконсула Папея Лерия Магна возлежала в саду за атриумом и жилыми комнатами. Ей нравилось, когда скамью для нее ставили под цветущими гранатовыми деревьями. Она не вышла встречать мужа и даже не выслала детей. Между ними вот уже два десятилетия шла молчаливая война – самая долгая и изматывающая из его кампаний.

Папея происходила из рода Луциев, корни которого сплетались с корнями Вечного Города, разросшимися под всеми семью холмами. Ее отец Луций Корнелий Магн служил командиром Авла, когда тот ходил еще в центурионах. Своим продвижением проконсул был столько же обязан собственным уму и храбрости, сколько и умению тестя пустить эти ум, храбрость и удачу в оборот, нужным образом представить сильным мира сего, чтобы они увидели в молодом трибуне, потом легате, будущее Вечного Города, положились на его слово и доверили войска именно этому молчаливому стороннику империума. К чести Мартелла, он никогда не подводил.

Вернее, подвел впервые. Теперь Папея смотрела на него с едва скрываемым презрением.

– Ну?

«Что – ну? Ты и сама уже все знаешь!»

Авл молчал, глядя перед собой с тем же презрением. Эта женщина обязана ему всем. Всем. И нечего говорить. Она поднялась до положения консульши, только благодаря его труду и удаче, хотя сама так не считала.

«Ну, где бы ты была со своим хваленым папашей? На третьем ряду скамей в цирке. Да, именно там сидят матери и жены легатов. А ты поднялась до первой, ценила бы!»

Судя по всему, Папея не ценила. Она и так принадлежала к патрициату, ей ли благодарить и кланяться? Она и на мужа-то смотрела, как на безропотного клиента[9] своей фамилии. На ее лице было написано: «Ты не смог. Сорвался, подлец. Теперь объясни, за что тебя терпят?»

И так всю жизнь!

Справедливости ради, не всю. В первые годы брака между ними еще случались горячие схватки. Только потом война приняла холодный, затяжной характер. Каждый занял свою позицию и не намеревался покидать ее.

Авл понимал, что новостям о его разжаловании давно приделали ноги, что до Папеи уже добежали услужливые кумушки, жены клиентов ее семьи, матроны из городских инсул[10], и сообщили о том, о чем весь день гудел Сенат, потом Форум и городские рынки.

– Что ты намерен делать?

Странный вопрос. Что делать-то?

– Поеду.

Папея едва не захлебнулась от негодования.

– Как? Разве ты не воспротивишься? Надо опереться на мою семью, прибавить твоих сторонников в Сенате… – Она осеклась. Быстро, как кошка, соскочила с ложа, приблизилась и заглянула ему в лицо. Так и есть. Раздавлен. – Ты ничего не будешь делать, – констатировала женщина. – Ничего, ведь правда?

«Ты ничего не понимаешь». – Он не знал, как, и не умел объяснить. Давно уже не пытался. Чтобы что-то делать, надо переждать, собраться с силами, подтянуть резервы, нужных людей… Сейчас он хуже, чем раздавлен. Ошеломлен. Выбит из седла. Лишен дара речи.

Папея смотрела на мужа, и по ее лицу расползалась уже не презрение, а какая-то гадливость. Слов нет, она права. Он мерзок сам себе. Никто-никто не знает его лучше этой холодной, нечувствительной к чужой боли стервы. За двадцать лет выучила. Каждый изгиб души, каждую черточку лица, каждую интонацию в голосе. Циничная, полная отвращения к нему сука!

Сейчас она застала его в ужасный момент. Такие он старался ей не показывать, переживал сем в себе. Но, кажется, она не удивлена, словно давно ожидала от него трусости, низости, бессилия.

Таким она его и представляет – жалким, но не заслуживающим даже жалости. А разве он дал ей хоть раз жалость? Трудных моментов было много. Смерть отца. Смерть их общего сына Луция, погибшего в Паннонии, далеко от дома. Конец женственности, когда муж обязательно должен быть рядом и объяснить, что ты дорога ему любая. А он не был, закрылся, ушел. Его никогда нельзя было доискаться – занят. А дома – достучаться – закрыт. Теперь не на что пенять. У нее нет для него ни слов, ни утешений, ни даже дружеского молчания.

Обняла бы. Нет. Не будет. И все это он заслужил. Сам. Своими поступками. Понимает.

Но сердце-то не смиряется.

⁂

Совсем поздно ночью Авл покинул дом. Он так и не попрощался с детьми. Дочь Туллиола впорхнула в комнату, чмокнула отца в щеку, скорчила матери противную рожицу, какую корчат любимые, но взрослые дети, мол, я тебя вижу, хотя еще не простила за нашу последнюю ссору. Вторую дочь Целлу проконсул не застал. Ну и слава богам! Уж очень заносчива, прямо, как мать. А вообще после смерти сына Луция у него детей нет. Корнелия ладно, пусть будет. По крайней мере, не исключает его самого из числа живых.

Накинув на голову темный край плаща, он вышел на улицу. Один. На углу маячила длинная фигура Валерия Друза, его, возможно, единственного настоящего друга. По-иному и не могло быть: они прошли вместе от Гиркании до Железных Врат. Такого заместителя не рождала еще земля. Авл это знал, но даже тут находил, в чем себя винить. Он никогда не давал Друзу вышагнуть вперед, не отпускал от себя, ревновал к успеху, считал едва ли не своей собственностью. Теперь тот снова не подвел. Даже сомнения не допустил. А вот проконсул допустил: не сломал ли он друга, не передержал ли при себе? Не сделал ли зависимым? Не лишил ли собственного лица? Благо его, Авла, лица хватит на весь Вечный Город!

Теперь только Валерий знал, куда и зачем собирается друг. Дорога лежала за Авентин[11], к старой стене, где очень далеко от людных улиц, от разморенных дневной жарой толп, готовых гулять всю ночь в огнях смоляных чаш и целоваться, наклонившись из лодок над цветными от сполохов водами Тиброны.

Огни кончились, мощеные улицы тоже. Миновали окраины. Грязные кривые подворотни. Двое шли, положив руки на короткие мечи, спокойно и уверенно, как знающие цену своей силе люди. Бойтесь нас, говорил их облик, бегите от нас. Оба были уже в тех чинах, которые предполагают езду верхом, но ухватки и шаг выдавал в них пехотных командиров – далеко и долго они умеют идти, не уставая, и вступать в бой прямо с марша.

Так друзья дошли до старой Сервиевой стены, которую теперь перестроили в акведук, доставлявший в город воду. Собрались слабые облачка, начал накрапывать дождь. Дорогой они молчали, Авл не испытывал желания говорить, Друз – его тревожить. Так было всегда: плохо – проконсул уходил в себя. Солдаты-простаки считали, что в подобные минуты к командующему приходят озарения от богов. Может, не такие уж они простаки? Валерий и сам не раз видел, как друг впадал в состояние, близкое к оцепенению. Где-то глубоко-глубоко теплилась жизнь, там он говорил с давно ушедшими людьми, встречался, спорил, ругался, заключал союзы, не выходя из собственного тела, только в голове. Словно проконсул постиг величайшую тайну: мир внутри ничуть не меньше, чем снаружи. А он сам – только звено, перемычка между двумя реальностями, обе из которых равнозначны. Авл – то, чего и быть не может – чудо с небес. Так думал Друз, и потому служил верой и правдой.

Странное чувство, будто ты привязан не только к подателю земных благ, а к оракулу, который никогда не ошибается. Непогрешим. Но ведь вот ошибся… Эта мысль разрывала Друзу голову, разрывала его преданное сердце. Как же так? Проконсула предали боги? Не дают советов? Обманывают? Отвернулись от него?

Не потому ли, что он сам отвернулся от них?

– Пришли, – Мартелл указал на темную арку, образованную выпавшими из-под стены камнями. Вниз уводили осклизлые ступени.

Валерий вынул из-за спины пару факелов, которые нес под плащом. Авл высек искру. Промасленная ткань затрещала, и холодный сумрак разорвали два оранжевых огонька.

– Заходите.

Ох, не хотел бы Друз отвечать на это приглашение. Что это за люди? Почему проконсул с ними якшается? Нищие из катакомб. Поклоняются невидимому богу. Все, что невидимо – опасно. Уверяют, будто он одинок. Какой бог согласится жить один, если ему достаточно щелкнуть пальцами, и появится прекрасная богиня или целый выводок нимф и божки-прислужники, как у людей? Нет, несерьезно. И народец тронутый: вкушает плоть и кровь своего божества – кого они для этого убили? Авл уверяет, что никого, жители катакомб так играют: у них только лепешки и дешевое вино. Ну что за детство? Хоть бы курицу зарезали, раз на овцу денег не хватает!

По знаку проконсула они начали спускаться, пока не очутились под тесными сводами самого нижнего яруса. С потолка капала вода, под ногами хлюпали лужи. Валерий морщился. Мартелл шлепал и не роптал.

– Ваш бог подвел меня, – бросил он в темноту. – Вы жалкие твари. Неужели нельзя было оказать мне услугу за услугу. Я заступился за вас, не дал в обиду, и чем ваш бог мне отплатил? Он что, слепой?

Из темноты к нему приблизился старик в лохмотьях. Валерий видел только его трясущиеся руки, но о присутствии третьего явственно заявляла вонь. Как от козла! У обоих гостей даже подошвы благоухали эссенцией плюща, а ладони – мятой. Нужно понимать, что такое порядочный человек!

– Ты все неправильно понял, – голос старика прерывался. – Это испытание. Мы все потрясены, как быстро с тобой это началось. Иные годами просят…

– Просят о чем? – задохнулся от гнева Авл. – Чтобы их разжаловали? Чтобы разрушили все, к чему ты шел всю жизнь? Что создавалось трудом и кровавым потом? Я самый несчастный человек в мире. Боги отвернулись от меня, стоило только помочь вам!

Старик замотал седой головой, что не произвело на Авла никакого впечатления.

– С вами, как с чумными больными, – лучше не прикасаться. А я решил тот спор о краже барана в вашу пользу. Даже наказал своих солдат, которые вас обвиняли. Их выпороли розгами. Смог бы кто-нибудь из вас выдержать сорок ударов?

Старик продолжал сокрушенно мотать головой.

– Ты предлагаешь высечь женщин и детей?

– Когда я увидел ваших женщин и детей, и в каких условиях они ютятся, я приказал привезти вам еду. Я предпочел бы сам отрезать себе яйца, чем плодить такую нищету! Вашим бабам жилось бы сытнее в портовом борделе, чем со своими мужьями, – Последнее слово Авл буквально выплюнул, показывая презрение к местным обитателям.

Друз подумал, что редко слышал от проконсула такой поток слов: видно, сегодняшние события того, и правда, подкосили.

– Ты все неправильно понимаешь, – повторил старик. – Они живут в браке и любят свои семьи. Разве ты, богатый и сильный, можешь похвалиться этим?

Проконсул пожал плечами. Что радости в таких семьях? Под голову класть деревянный брусок? Подпоясывать голое тело веревкой?

– Ты решил в нашу пользу то дело о баране, потому что мы были не виноваты, – рассудил старик. – Наказал своих солдат, потому что те сами украли, солгали и оклеветали нас, а ты по природе справедлив.

Что да, то да. Валерий даже приосанился, хотя хвалили его друга. Все и всегда называли проконсула справедливым.

– И ты пришел сюда, потому что не знаешь, что с тобой происходит, – продолжал хозяин катакомб. – Тебя тянет к нам. Правда, пока потому, что ничего подобного ты раньше не видел.

– Да защитят меня боги от подобных видений! – вспылил проконсул. – Буду считать счастьем, если больше не увижу! Подумайте лучше, что с вами будет, когда я уеду? Я вас защищал. Больше никто не будет. Вас выкурят из этой дыры и уморят на общественных работах по прокладке дорог. Что тогда скажите?

– И это испытание, – вздохнул старик. – Ты ошибаешься, говоря, будто никто нам не поможет. Ты не представляешь даже, сколько в городе знатных семей, чьим родственникам мы помогли. Чья-то дочь не вылезала с сатурналий, чей-то сын ушел в катамиты[12], богатая матрона хотела отравить во чреве своего ребенка от раба, но почему-то жалела… Все пришли сюда. Нам помогают. Кто едой, кто одеждой, кто даже выступает за нас в судах. Мы не пропадем.

«А я?» – было написано на лице у Авла.

– Хоть погадайте мне на прощание, – отрывисто бросил он. – Что ждет?

– Мы не гадаем, – отрезал старик. – Нужны предсказания, иди к жрецам-птичникам, пусть потрошат кур.

Проконсул фыркнул:

– Я и сам умею.

– А вот от этого надо остеречься, – сурово молвил собеседник. – Не потому, что гадания лгут. Зависит от мага и от тех, с кем он разговаривает. С тобой, как вижу, раньше говорили охотно.

Авл склонил голову в знак согласия.

– Не верю я больше. Да и тяжело как-то. Сердце тяжелое.

– Потому что пустое.

Валерий никогда не видел, чтобы с проконсулом кто-нибудь так разговаривал.

– Скоро ты совсем закроешься от людей. Все перестанешь чувствовать. А знаешь почему? Потому что там, куда ты ходишь, чувствовать нельзя. Там одна боль. И ты себе запретил. Но вечно так продолжаться не может.

Авл молчал.

– Когда ты нас увидел, удивился, что люди живут, как птицы – не сеют, не жнут, а сыты бывают. И сердца у всех легкие, радости через край. Вот тебя к нам и потянуло.

– Так ничего не скажешь о будущем? – мрачно переспросил Авл. – Выберусь я, нет?

Старик поколебался.

– Не надо бы этого человеку знать. Но ты ведь упрямый. Туда, в себя за ответом пойдешь. А там одна пакость. Потому скажу.

Проконсул напрягся.

– Чистить тебя Господь будет. Раз начал, не остановится. Он пахарь неленивый. Там, куда послали, там тебе и место. За собой самим едешь. Другим вернешься. Сейчас разбит, а будешь целым.

«Загадками говорит», – не одобрил Валерий. Что значит – целым? Что значит – его место? Чушь!

Видимо, проконсул решил также. Он отвязал от пояса полный кошель и передал старику. Без особого сожаления, но и без особого воодушевления. Колебался, не понимал, как отвернулся душой от старых богов и не обрел ничего взамен.

– Зачем мы туда ходили? – осмелился спросить на обратной дороге Друз.

Мартелл только пожал плечами, но не сумел ответить.

Глава 2

Слава побежденному

Gloria victoribus!» («Слава победителям!»)

Максима.

«Таким, какой ты сейчас есть, ты не нужен ни себе, ни родине».

Фронтин. «Стратегемы».

По дороге из Вечного Города Авл все же простился с войсками. Не потому, что Сенат позволил. А потому, что – кто же ему запретит?

Его бывшие офицеры собрали легионы на равнине у реки Асконы перед городом Тарквинумом, чтобы командующий мог проехать мимо их рядов и в последний раз услышать: «Слава победителю!»

По выражению лиц было видно, что легионеры готовы прямо сейчас топать за Марцедоном на край света и вплавь, по грудь в тине, переправляться через болота. Великое дело – такая любовь. Не каждому дается, а сила, которой она внушена – таинственна по своей природе. Словно боги поцеловали человека в лоб.

Обычно удача командира склоняет сердца воинов в его пользу. Но тут – обратное. Несчастье, явная несправедливость. Фортуна отвернулась, ее колесо крутилось сейчас для других. Авла должны бы забыть. Однако к нему тянулись, именно его видели командиром. Это трогало сердце проконсула. Он то и дело останавливал коня, чтобы окликнуть кого-то из ветеранов. Те подали на оба колена, или доверчиво выходили из строя и приближались к лошади, чтобы в последний раз коснуться сандалии Марцедона.

Друз видел, как из переднего ряда подался старый знаменосец-сигнификатор в накинутой на плечи львиной шкуре. Он пошел впереди Мартелла, неся древко, увенчанное серебряным орлом и перечисляя победы проконсула: Октавия, Беневент, Саганы… На каждое слово войска отвечали дружным ревом, а Валерий вспоминал, потому что пережил все битвы – одну за другой – и теперь не верил, что дорога окончена.

Цвел месяц апрерий, когда травы высоко поднимаются над лугами. С холмов над городом ветром несло бело-розовые лепестки облетавших миндальных деревьев. Несколько из них налипло проконсулу на правую щеку, и тот досадливо стряхнул их ладонью, отчего шрам от уголка губы до уха чуть дрогнул, как большая размытая волна на мелководье спокойного озера. За этот шрам ненавистники в Сенате прозвали Мартелла «секатрис» – Меченый, а толпа сразу переделала в Секутора, тяжеловооруженного бойца на арене. Выходило Марцедон Секутор – что-то вроде Справедливого Потрошителя – едва ли лестно.

Валерий вспомнил, как в схватке у Железных Врат, когда Авл с центурией прорвался к нему на помощь, один из свирепых гирканских псов, в шипастом ошейнике, вцепился другу в щеку. Хорошо хоть не отгрыз все лицо, как шутил потом проконсул: вовремя оттащили. Но его заместитель-опцион до сих пор, уже поседевшим легатом, испытывал холодок, бегущий по спине, когда вспоминал тот день.

– Слава победителю! – надрывались войска.

– Побежденному, – хмыкнул Авл. – Слава побежденному.

Друз сжался: неужели покровитель и сейчас считает себя побежденным? С тех пор, как они покинули Вечный Город, у обоих сильно проветрились мозги. А встреча с легионами все ставила на свои места. Марцедон до сих пор победитель – для этих людей, во всяком случае. До сих пор, опираясь на них, может диктовать свою волю.

К ним подскакал молодой военный трибун с перевязанной головой – видно, пострадал в последней стычке с горными племенами, Пенинский-то хребет совсем рядом.

– Прикажите, и мы все пойдем на Капитолий. Вытряхнем гниль из Сената!

Проконсул одобрительным жестом велел ему ехать рядом с собой. На сердце республики? Пока рано. Но стоило сюда приехать! Стоило посмотреть армию! Где же легаты?

Его немой вопрос был понят.

– Мы сами вывели войска, – как бы оправдываясь, сообщил трибун. – Командиры когорт. Все, кто выше, ускакали в столицу.

Авл только хмыкнул. Он так и подозревал. Легаты – большие начальники, играют в политику, ждут подачек от Сената, хлебных мест. Он ли их не кормил?

– Пусть трибуны первых когорт сдвинутся на одного, – пошутил проконсул. – Займут места легатов. На привале я распоряжусь.

Он резко осадил коня. Валерий со скрытым волнением наблюдал за ним: неужели друг настолько очнулся, что выйдет из повиновения Сенату? Ведь держится как настоящий, а не бывший командующий.

– Солдаты! – голос Авла набрал силу. Его было слышно от первых шеренг до последних рядов, где копилась конница аукзилиев – союзников без гражданских прав, выслуживавших себе место под солнцем Вечного Города. – Солдаты! Мы вместе прошли тяжелые времена гирканских войн. Вместе явились сюда, чтобы обуздать гражданские столкновения, установить порядок и даровать республике мир. Мы сделали это!

Рев тысяч глоток был ему ответом.

– Я никогда не делил добычу на свою и вашу, забирая себе львиную долю.

Что правда, то правда, проконсул довольствовался малым и не раз слышал обидные слова от Папеи, но упрямо делал по-своему.

– Я положил вам жалование по триста сестерциев и платил его. Вы мною довольны?

Снова рев. Кто бы был недоволен? В других легионах платят по 250, иногда по 200. Хочешь свои, преданные только тебе войска – плати.

– Все знают, что я отправляюсь воевать в Болотные земли…

Да уж, новость добежала.

– …и теперь я спрашиваю: есть ли среди вас те, кто готов последовать за мной туда?

В рядах воинов поднялось волнение. Это было видно по тому, как переглядывались легионеры, как переминались с ноги на ногу и толкали друг друга локтями: мол, ты как? идем или нет? – по тому, как наклонились и зашатались позолоченные венки на жезлах-эмблемах центурий в руках у знаменосцев.

– Не могу вам дать времени на размышление. Его было достаточно, когда ускакали ваши легаты, – с заметной издевкой в голосе сообщил проконсул. – Кто готов следовать за мной, сделайте шаг вперед.

Валерий никогда не видел столь дружного исполнения команды. Как будто повинуясь приказу, солдаты сделали шаг вперед.

Старый опцион приподнялся над седлом, привычным взглядом охватив ряды воинов. Справедливости ради, следует сказать, что там и здесь оставались горстки нерешительных. Удержали лошадей и союзники-аукзилии, им нет резона выходить из повиновения Сенату. Но в целом… из семи легионов, расквартированных под Тарквинумом, проконсул уводил с собой пять с хвостиком. Недурно, совсем не дурно.

Интересно, как запоют в Сенате, когда узнают, что с севера республика не прикрыта ничем, кроме гор? А в горах, как известно, дикие племена, готовые поживиться на равнине.

– Господин! Не оставляйте нас, господин! – так кричали люди в городах, через которые проходил их путь. Женщины и дети бежали по сторонам дороги, кидались под ноги лошади, цеплялись Авлу за сандалии.

– Почему простые люди понимают то, что никак не дойдет до наших болтунов в Сенате? – через губу бросил Мартелл. – Уйдут войска, придут варвары. Это же просто. – Он обернулся к одной особенно долго шедшей за его лошадью старухе. – Ты. Подойди. Кто ты?

Та подалась вперед, подобрав края черной паллы[13].

– Мой муж получил тут землю, отслужив десять лет. Он побывал в четырнадцати сражениях. Мы обосновались здесь и построили ферму. Трое моих сыновей погибли в твоих легионах, защищая Лациум от дикарей с гор. А теперь ты уходишь!

Ее слова были справедливы и ударяли старого проконсула в сердце.

– Так приказал Сенат, – безучастно бросил он.

– Пусть захлебнутся нашей кровью! – выкрикнула старуха. – И ты тоже захлебнись! У меня четверо внуков и две невестки. Мы хотим жить! Зачем нас бросаешь?

Авл жестом попытался остановить поток брани, который она уже изливала под ноги его лошади. Итак по самые поводья в криках: «Будь проклят!»

– Я вас не брошу. Даю слово. Очищу горы и двинусь дальше. Вы можете жить спокойно.

Очищу горы! Легко сказать. За семь лет, что здесь стояли легионы, этого не удалось ни разу. Ущелья глубоки и поросли лесом, каменные пики обледенели, племена дикарей неуловимы и находчивы. С ними можно воевать из поколения в поколение, ничего не добившись. Не в правилах Марцедона Секутора давать обещания, которые он не сможет выполнить!

– Я возьму их с собой, – проронил проконсул, в очередной раз поразив Друза.

– Кого? Жителей? – Ошалел тот.

Авл досадливо отмахнулся.

– Каких жителей? Дикарей, конечно. Их отряды. Назначь привал в Веях.

Веи – деревушка в предгорьях, там есть старый лагерь. Его, конечно, разграбили и растащили местные. Надо поправить, на это уйдет пара дней. Друз отъехал в сторону, чтобы переговорить с префектами, которым надлежало распоряжаться постройкой, а сам ломал голову: что задумал Марцедон?

⁂

Дорогой до Веи старый проконсул повеселел и стал разговорчивее. А то от Вечного Города до Тарквинума ехал грозовой тучей, все время молчал.

– Знаешь, как они мотивировали мое увольнение?

Друз знал, что нужно просто сделать внимательное лицо.

– Тем, что я пересидел все сроки, – проконсул сухо хохотнул. – В легионах служат с семнадцати до сорока шести, я уже переслужил. Как будто мне предстоит таскать колья для лагеря!

Валерий фыркнул.

– Треть легатов старше. Я уже не говорю о консулах.

– То-то и плохо, – вздохнул Авл. – Нельзя засиживаться, давай дорогу молодым. Посмотри на трибунов: хоть что-то могут решить. Мы с тобой еще помним гражданские войны. А эти росли в спокойствии, значит, готовы рискнуть. Старье убирать надо. – Он кивнул, как бы подтверждая свои слова. – Но когда убирают тебя самого, причем цензоры, сроду не державшие щита, – Авл презрительно скривился, – и тут же отправляют тебя в Болота… Как будто служить в Лациуме мои кости уже не годятся, а гнить в осоке – пожалуйста. Будто второй сорт.

– Ты же знаешь, что это только предлог.

– Но обидно.

Валерий был согласен. Обидно, слов нет. Показывают тебе, что ты – на выброс. Однако на равнине у Тарквинума он увидел, что друг сам намерен показать, на какой он выброс и где располагается второй сорт. Уж явно не там, где он.

– Сенат сгнил, – Валерий знал, что это всегда благодарная тема для проконсула. – Одна коррупция и грызня партий. Магистраты оспаривают должности только за тем, чтобы получать с них доходы, но вовсе не исполнять свои обязанности. Нужна суровая чистка, как при Марсии и Соле.

– Да хранят нас боги! – Авл от возмущения выпустил поводья из рук. – При Марсии и Соле гражданским смутам не было конца. Их легионы попеременно входили в столицу, убивали людей прямо на улицах. Моя семья попала в проскрипционные списки[14] только потому, что Марсий не поздоровался в Сенате с моим отцом. Не заметил, отвернулся, не услышал приветствия, с кем не бывает? А присные нового диктатора уже изготовили перечень фамилий, чье имущество надо конфисковать, а самих перебить. Я был совсем юн, ты знаешь, что я пошел на службу с пятнадцати, никто не заметил – рослый, крупный. Только так мать могла меня спасти. Сама с сестрами укрылась в храме Весты, а отец… Ну, ты знаешь, что я тебе рассказываю?

Да, Друз знал: сторонники Марсия пронзили мечом Мартелла-старшего прямо на ступеньках Курии.

– Систему менять надо, – вздохнул проконсул. – Диктаторы ничего не решают. Пришел один, пришел другой, много ли поправилось?. Пока на улицах дерутся, провинции отпадают, а в магистратах воруют, одно лекарство – звать сильного. Кого-то, у кого и деньги, и легионы. Ему отворяют ворота, он режет несогласных, на время воцаряется порядок и тишина, как на кладбище. Потом все сначала. Мы бегаем по кругу, и слушаем первого же болтуна на трибуне.

– Потому что республика – общее дело, – пожал плечами Друз.

Валерий устало вздохнул. Для него, как и для самого Авла, эти слова давно потеряли смысл. Какое общее дело, когда все воруют? Общее дело в общем ограблении самих себя?

– Не в том дело, будто один лучше многих, – хмыкнул Авл. – Если бы так, то и диктаторы бы сгодились. Но у них нет силы, божественного покровительства. Древние цари Лациума получали силу от богов этой земли. Между ними был договор. А сейчас боги совсем отвернулись, не слышат нас, не хотят. Я даже сомневаюсь: не разбежались ли они при приближении кого-то более сильного.

– Кого?

Авл молчал. Ему виднее. Он с теми богами встречался, там, у себя внутри.

– Они ушли от нас, – нехотя сообщил проконсул. – И не вернутся. Зови – не зови. Стоило нашим предкам свергнуть и убить последнего царя Лациума, его кровь пала на головы детей, на наши, говорю, головы. Скольких мы похоронили при Марции и Соле? От сердца тебе скажу: похороним еще. Я видел.

Что и где видел Авл, друг не спрашивал. Раз говорит, значит, знает.

– Мы погибнем, Валерий, – вздохнул проконсул. – И конец будет страшен. Нас будут попирать те, над кем мы властвуем, кого считаем ничтожествами. Даже чернокожие рабы будут насиловать матрон, детей посадят на колья, храмы сожгут. Я всю голову сломал, а что делать – не знаю.

Легат дернул на себя уздечку коня и воззрился на друга.

– Тогда почему… ты не действовал, будучи консулом?

Мартелл наклонил белую голову к нагруднику с чеканной головой горгоны.

– Слов нет, виноват. Надо было. Но я не знал, как, – он помедлил, – и до сих пор не знаю. – Горько. Больно. Но так.

Не совсем. Мало ли что он говорил другу. Жене, например, говорил иное. А себе самому – третье.

Утром, в день отъезда, Папея все-таки вышла провожать его. Надела на голову черно-синюю паллу, готова была даже обрить волосы и сесть в золу у очага. Все, как требуют традиции. Но на тонкой коже щек с россыпью веснушек – ни слезинки. Не заслужил.

Он смотрел на эту женщину, мать своих детей, и ничего не чувствовал. Полная пустота. Да, они были связаны общим прошлым, общими интересами, совместным имуществом, большею частью которого он даже не смог бы распорядиться без ее согласия – но не сердцем, нет, не сердцем. Возможно, потому что сердца у проконсула уже нет? Или он, чтобы выдержать, надел на него такие доспехи, что теперь еле слышал удары из глубины. Такие тихие, что порой сомневался, а не замер ли орган, перекачивавший в нем кровь.

Нет, он уважал эту женщину, считал мудрой, помнил, что когда-то любил. Но не более. Впрочем, и не менее. Она его жена.

Авл протянул вперед обе ладони. Щеки Папеи легли в них, так что лицо оказалось, точно сердечко в двух крыльях. Как было бы красиво, если бы они сохранили на всю жизнь тот старый огонь!

– У меня всего один вопрос, – супруга говорила жестко, без всхлипов и придыхания. Только по делу. – Ты был консулом два срока назад. Почему не попытался взять власть?

Вопрос, мучивший его самого.

– Все знали, что ты сторонник полного империума. Ожидали от тебя. Теперь твоих врагов разыскивали бы по канавам. Так почему?

– Ни Марсием, ни Солом я не буду. – Это он повторял ей сотни раз, пока правил. – Меня избрали соблюдать законы, а не нарушать их. Подобное решение могут принять только сами граждане, не диктатор.

– Вот и дождался, – констатировала она.

Согласен. Справедливо. Но как можно было действовать тогда? Второй консул, старый Магнум Корнелий Хлорр по прозвищу Кунктатор – Медлитель – вечно висел гирей на ногах, вечно во все вмешивался. А тут еще через горы переправилась армия галлотов, к которым присоединились союзники и варвары всех мастей. Это теперь он всех замирил, наказал и обложил налогами. А тогда? Ослабевшая от внутренних распрей республика теряла провинцию за провинцией, и варвары решили, что найдут, чем поживиться в самом сердце Лациума.

Семь легионов ему понадобилось, чтобы навести порядок, да еще Сенат цеплялся за руки, не вручал единоличной команды. Пришлось тащить с собой старого Кунктатора – некоторые с возрастом впадают в детство.

Тем не менее, он справился, а по возвращении поставил легионы не по ту, варварскую, а по эту, республиканскую, сторону горного кряжа, отделявшего плодородные долины от лесных дебрей. Конечно, такой шаг был нарушением, потому что ни один командующий не должен вступать на земли своей страны в сопровождении войск. Здесь он такой же гражданин, как и любой житель Вечного Города. Но, памятуя о походах Марсия и Сола, – прямо по дому в грязных солдатских калигах, подбитых гвоздями – ему простили. Спасибо, что не идет на столицу, не режет сенаторов в цирке.

Наверное, это было ошибкой. Нельзя позволять укрепляться своим врагам. Нельзя показывать слабину. А он разрешил умирающей республике еще какое-то время агонизировать в надежде, что граждане сами поймут всю ее подлую, воровскую сущность. Не поняли. А могли ли понять? Сами подлецы и воры, они просто обречены на подобный режим.

Тем не менее, до недавнего времени его легионы стояли спокойно, а он управлял самой богатой из провинций – Асконой возле города Тарквинума, откуда когда-то пришли цари. Здесь нынче получали земли его ветераны, здесь жители привыкли видеть в проконсуле единственную власть и защитника. Кто бы мог подумать…

А подумать следовало. Теперь кусай локти. Надейся все поправить. Не поправится.

Авл поднял руку.

– Приехали.

⁂

Старый лагерь – большая площадь на холме, окруженная рвом, заросшим травой и лопухами. Все деревянные конструкции – и частокол, и смотровые башни, и даже мостовая из досок, пролегавшая когда-то между рядами палаток, деля пространство на ровные квадраты, – были давно сняты и унесены.

Теперь во рву копошились полуголые легионеры с лопатами: досыпали землю на склон, расковыривали яму все глубже и глубже, выкатывали камни на бровку. Префекты стояли наверху, деловито указывая, где долбить, где укладывать, где рыть, где выравнивать. Без них ни один лагерь не стоял бы на своем месте.

Авл устал и хотел бы поскорее пройти к своей алой палатке претора – командующего, перед которой уже поставили золотого орла с лавровым венком в когтях, его личный штандарт, а рядом – аквилы, знамена легионов. Но к палатке мешали пройти трибуны, все хотели поговорить с ним, сказать хоть слово, просто быть замеченными. Авл терпеливо выдерживал, кивал, говорил в ответ, а сам думал только о том, как вытянуть ноги на складном ложе и приказать рабам согреть воду – он даже представлял, как струя из кувшина ударяет в дно медного таза – а потом опустить туда затекшие ступни.

Ну, почему он перестал возить с собой невольниц-массажисток? Скучно стало. Ничего не радует. Молодость прошла. Раньше было интересно… А теперь повернуться бы носом к стене, подтянуть на плече войлочное одеяло и всему конец – провалиться в сон.

К счастью, явился Друз и с самым озабоченным лицом: мол, важное дело – увел проконсула под своды шатра. «Отдыхай». Вместо него пощелкал пальцами, требуя от рабов подойти и помочь хозяину разоблачиться. Потом повернулся и, отсалютовав вытянутой рукой от груди, обронил:

– Знаешь, я не ожидал, ну, сегодня, что ты развернешь легионы.

Авл похмыкал, тряхнув плечами и помогая снять с себя нагрудник. «Ты еще много чего не ожидаешь, старина. Дай срок».

Мартелл был доволен, устал, как осел под поклажей, но был доволен. Сам не знал, чем: нарушил закон, саботировал указ Сената, удалялся непобежденным неведомо куда – пустят ли его еще назад? Но в нем проснулся злой веселый азарт. Проснулся там, на равнине, когда легионы, поддержав его, сделали шаг вперед.

Но сейчас он измотан. Спать-спать. Почему раньше всегда хотелось девок? Пусть день в седле или пехом – ну, хоть по заднице хлопнуть. Теперь нет. Постарел. С этими мыслями он повернулся к матерчатой стене и провалился в пустоту.

Среди ночи Авл проснулся. Глубоко, от самого солнечного сплетения, вздохнул, точно приходил в себя после глубокого обморока. Встал. Потоптался немного у гидрии, поплескал в лицо водой и сел за складной столик писать письма. До рассвета время еще есть.

Написав письма, он снова прилег – не то чтобы заснул, а попал в состояние между дремой и бодрствованием – самое опасное, как он знал по опыту. Ему привиделось, будто на нем все еще надет нагрудник с головой медузы-горгоны, и тот давит до хруста ребер – нельзя вздохнуть. Авл чувствовал, как кости трещат и ломаются, как вспарывают внутренние органы. Пытался позвать рабов, пытался сам стянуть панцирь, но не мог пошевелиться, и только чувствовал неимоверную тяжесть на груди, точно кто-то увесистый сел сверху и не желал слезать.

⁂

С рассветом проконсул приказал направить гонцов ко всем горским племенам. Лагерь встал надолго, не на день-два – на неделю, не меньше. Пока-то посыльные доберутся до родов и кланов, пока-то там обсудят его письма, пока накричатся: ехать или не ехать на встречу к вековечному врагу, пошлют полномочных… Пусть боги дадут удачу! Пусть все разрозненные разбойничьи гнезда ответят!

Весь день он лежал-кряхтел и потирал бока: дорога, дорога. К вечеру начали прибывать послы: ардуэны, даголиты, литены, лугулы, церпы, есугены, вороньи люди, камнееды. Всех он не помнил, но главные кланы тут. Его бы воля, приказал бы распять каждого из дикарей вдоль дороги в долину. Уж верно, крестьяне с местных ферм не пожалели бы ни одного.

Вместо этого проконсул принимал послов в своем шатре, поил дорогими винами с берегов Тиброны и угощал фаршированными финиками в меду – лакомствами Вечного Города. Долгая привычка к переговорам учит улыбаться тем, кому хочется вцепиться в горло. Потом прибыли еще послы, и пришлось выносить столы на улицу.

Люди в шкурах, с обломанными ногтями, с волосами, заплетенными в длинные висюльки – косами он бы это не назвал, а потом обмазанными глиной так, что при повороте головы они стучали друг о друга. Он-то возлежал, а его гости теснились: кто стоял, кто удерживался на краю скамьи половинкой седалища.

Граждане Лациума называли жителей гор «квилитами», подражая их будто бы похожему на птичий щебет языку: «квил-квил». Сами горцы своего единства не признавали и распадались на три десятка племен, родов и кланов – у кого что было, человек не выбирает, где родиться. При столкновениях Авл имел шанс убедиться, что язык у врагов на самом деле грубый, гортанный, а голоса – хриплые, как у пастухов, много времени проводящих на воздухе и ночующих под открытым небом. Просто никто не умеет так подражать птичьему щебету, подавая сигналы трелями то соловьев, то пеночек.

Распознав эту хитрость, Мартелл возблагодарил богов, ибо теперь, используя перебежчиков, всегда бывал предупрежден об атаке или параллельном преследовании. Горцы обожали следить и подглядывать, чтобы в удобный момент нанести удар ничего не подозревавшему врагу. Теперь враг подозревал и мог оказаться на шаг впереди. Квилиты простодушно недоумевали по этому поводу.

На взгляд Авла, они были дикими даже по сравнению со своими соседями галлотами по ту сторону хребта. Носили шкуры, воняли прокисшим молоком, навозом и потом, мылись в реках, ткали шерстяные материи, грубые, как мешковина, воевали гнутыми мечами, которые прямо в бою приходилось выпрямлять ударами ноги. Ах да, бегали босыми даже по ледяным камням и снежным предгорьям, отчего болели и умирали, редко доживая до 30-ти и сохранив все зубы здоровыми.

Вот с этими красавцами предстояло договариваться!

Когда почва была унавожена – дикари поели и выпили (Авл нарочно не велел рабам разбавлять вино) – проконсул решил, что пора, и обратился к ним на варварском наречии. Его счастье, что он легко учил языки, но так же легко и забывал. Везде, где стояли войска, нахватывался местных словечек, и тут же выбрасывал из головы по возвращении в Лациум.

– Вы все знаете меня.

Да уж, со всеми ними он воевал, вернее, посылал легионы на усмирение того или иного клана.

– Вам известна цена моего слова. Мы никогда не были друзьями, но я вас не обманывал.

Точно. С тех пор, как легионы проконсула встали в Асконе, для варваров любая попытка спуститься с гор – смерть. Нет, не обманывал. Его умение обуздать разбой их впечатлило.

– Сейчас я зову вас с собой, в Болотные Земли. Присоединяйтесь к моим войскам в качестве разведчиков и стрелков. Я щедр со своими солдатами, буду щедр и с вами.

В первую минуту над столом повисла тишина, будто все посыльные разом икнули, а потом шумно заговорили, стали толкать друг друга под локти, требовать от товарищей подтверждения услышанного.

Одни – старшие, еще помнившие времена смут в республике и то, как легко тогда доставалась добыча – призывали не верить ему, он уйдет с легионами, а они обрушатся на беззащитные земли.

«Так я вам и позволил!»

Другие – главным образом молодые воины – напротив, хотели в поход, жаждали добычи. Им было интересно хвастать золотыми браслетами, сманивать девушек цветными стеклянными сережками, возвышать хриплые голоса на собраниях родов не как пустоголовые крикуны, у которых молоко на губах не обсохло, а как удачливые, много благ принесшие племени воины. Им хотелось послушать песни и сказки о собственных подвигах и пуститься в воспоминания у костра, пугая малышню.

– Сколько? – положил конец общим раздумьям вождь камнеедов, который прибыл лично, потому что имел основания негодовать на проконсула. Его люди недавно проявили дерзость – спустились в долину. Естественно, дело не осталось без воздаяния. Домой несколько нарочно оставленных в живых дикарей доставили корзины с отрубленными руками и ногами – мол, не ходите к нам, не воруйте, не убивайте. Жестокость Авла оправдывало только то, что конечности отсекали уже у мертвых.

– Я никогда не отправлял с гор пленных в Лациум, делая вас рабами, – бросил Марцедон Секутор.

– Нет, – скривился камнеед. – Но все, кто не стал рабами, потеряли жизнь. Так сколько?

Авл тянул паузу. Теперь, когда их захватила жадность, он мог поторговаться.

– Они потеряли жизни, но ведь не я послал их в долину, – Мартелл забавлялся, оттягивая момент ответа. – Я предлагаю вам шестую часть всех богатств, которые получу в Болотных Землях, если вы последуете за мной.

– Пятую, – вождь камнеедов не унимался. Его звали Маленький Медведь. Не такой уж и маленький – выше кола палатки проконсула. В детстве он добыл в пещере медвежонка, и ему дали «взрослое» имя. Зверя малец не позволил убить, сам выкормил и теперь повсюду возил с собой на прочной ременной петле. Вон, сидит у частокола. «Наверное, и спит с этой животиной! Интересно, жены не возражают?»

– Мы согласны только на пятую часть добычи, – повторил камнеед.

Но Авл-то заведомо знал, что так будет. Что придется обещать больше, иначе их не выманить из самых дальних горных гнезд. А нужны все. И не для того, чтобы победить болотных людей. Не смешите! С его опытом и пары легионов хватит. Нет, эти вороньи дети и каменные задницы должны уйти, чтобы долина осталась целой и невредимой. Обещал? Сделает.

Глава 3

Детство не бывает счастливым

«Мне кажется, для юноши не позорно развратничать, пьянствовать, выламывать двери и охотиться на людей».

Теренций. «Братья»

Через пару недель они двинулись в путь. Горные кланы пришли все. Авл внимательно следил за этим. Подражая знаменам Вечного Города, каждый из них нес свой «аквил» – палку с надетой на него головой родового животного-предка: люди-медведи, люди-волки, люди-орлы, даже люди-козлы… А что? Горные козы лихо скачут и больно бодают врагов. Почему нет? Похоже, племена вытряхнули из дырявого мешка всех, кто еще мог носить оружие.

Мало было только воронов. Сразу видно – хитрецы. Прислали горсточку, а остальные остались дома в надежде ударить по долине, когда войска уйдут на север. Авл знал, что между кланами дружбы нет. Договорился с камнеедами разорить гнездо воронов. Вырезали всех. Включая тех, кто пришел на общий сбор. Проконсул не хотел пускать в дело легионеров – незачем солдатам участвовать в карательных акциях. Это портит войска, приучает к грабежу и поджогам. Не надо.

– Мужчин убить, женщин можете взять с собой. Дети в дороге – обуза Решайте сами.

Ох, как Мартелл не любил отдавать такие приказания. Это значило, что и детей туда же… Тех, кто не разбежался и не спрятался. Все равно ребятишки умрут от голода или будут съедены дикими зверями. Сердце проконсула всегда ныло, но если бы он не умел отгораживаться от чужой боли, наверное, не выжил бы и не стал тем, кем стал.

Самое странное, что поначалу у Авла так не получалось. Даже когда был центурионом, еще не очень получалось. А потом привык, что ли. Когда на него в одной гирканской деревне напали вот такие бесенята, чумазые и голодные – ночью, на спящего, – и чуть не выгрызли кадык, в прямом смысле, оружия-то у них не было! – только после этого Мартелл перестал их жалеть. Правда, он перед этим оприходовал их мать – ну, дело прошлое. Уже префектом легко отдавал такие приказы. Легатом – тем более.

Сейчас Авл благодарил богов за то, что те разрешили ему перестать чувствовать хоть что-то. Нет, веселье оставалось. Радости не было. Случалась досада от провалов. Настоящей боли – уже никогда. Удовольствие – да, получал. А вот счастье… Все покрывалось усталостью и раздражением, как толстым одеялом.

С тоской он вспоминал свои жгучие чувства в детстве. Разбил колено, слезы на глазах – все по-настоящему. Мать утешает, целует в ушибленное место, трет теплыми руками. Туда бы, обратно! Мир был цветным, а теперь точно присыпан пеплом.

Когда это случилось? Не то чтобы Мартелл хотел отказаться от сегодняшнего бесчувствия. Нет, только благодаря умению контролировать себя, он и поднялся. Но все же, когда?

Когда сторонники Марсия убили семью? Так было больно, еле ходил. Думал, умрет, если не отомстит. Грезил, как сам впишет имена обидчиков в проскрипционный список. Кстати, сейчас, все они мертвы. Карабкаясь наверх, надо уметь расчищать площадку…

Или раньше? Чувства отказали раньше? Мать отдала сыну самую дорогую вещь в доме – их семейного лара, древнего предка, хранителя фамилии. Удлиненная фигурка воина в шлеме с пернатым гребнем и в юбке ниже колен. Зеленая медь. Такие делали еще во времена царей Тарквинума. Какое странное тело – тонкое, словно из проволоки – ни мышц, ни коленей, ни локтей. Руки и ноги могли бы гнуться в любом месте. Что-то змеиное. И глаза вычеканены большими, каплевидными – не человеческими.

Это существо – у Авла язык бы не повернулся назвать лара человеком – как уверяла мать, слышит все, что при нем говорится, но помогает не всем, а только тем, кто его впустит. Что значит – впустит? И когда он сам впустил?

То, что впустил, сомнений не было. В противном случае, не мучился бы сейчас. В любом месте, где бы ни оказывался, боги лесов, рек, камней, земли разговаривали с ним. Не то, чтобы он слышал голоса – а именно ощущал их. Они взывали к чему-то внутри него самого, и оно отвечало им. Не он лично, Авл Мартелл, а глубоко засевшее и сплетенное с его душой зло.

Оно поселилось там и пустило корни в сердце, крепко свило их и перепеленало душу. Без него Марцедон Секутор не был бы собой. Не смог бы отдавать подобные, жестокие, приказы. Да, ладно: не смог бы взять ни одну пленницу против ее воли, не стал бы обманывать и изворачиваться в Сенате.

Словно к лару потянулось и прилепилось все темное, что было в нем самом – то, за что его опасались и не трогали до поры, до времени враги. Но – в этом Авл был готов поклясться – не то, за что ценили и любили те, кто остался верен, или нищие поклонники Невидимого Бога из катакомб, или та полоумная тетка, которая бежала по улице с криком: «Не бросай нас!» Нет, не за это.

Однако и без злобы как быть? Размякнешь, превратишься в попираемый чужими сандалиями кусок глины – любой лепи, что хочешь, а лучше топчи! Но только теперь Авл задавался вопросом: а не был ли он тем самым куском глины, когда попал в мягкие пальцы лара? Услышал шепот его речей? Почувствовал, как хорошо прятаться за спиной у большого и страшного, если этот большой и страшный на твоей стороне?

Стоп. Вот тут главное. Именно тогда он впервые впустил в себя лара. И было это задолго до трибунства, до центурии, до простого легионерства, до общей палатки с товарищами. Когда-то давным-давно, в детстве. Но Авл не помнил точно. Нарочно запретил себе вспоминать. Поставил заграждение, запруду от чувств и памяти. Сам лар был, а миг его прихода – нет.

Вот он маленький играет с медной фигуркой на волчьей шкуре у очага. Вот вбегает мать с перепуганным лицом. Подхватывает его на руки, он сжимает пальцы и уносит с собой игрушку-лара – у того давно выпало копье и теперь надо вечно втыкать ему в кулак вязальную спицу. Спица со звоном падает на мозаичный пол.

Мать бежит по улице, мимо множества любопытных раззявившихся людей. Он знает, что к бабушке и дедушке – они спрячут. Город со стороны Авентина горит.

Когда это случилось? Ведь Марсий пришел, когда Авлу уже минуло 15-ть. При Соле, при другом диктаторе, чьи войска заняли Вечный Город раньше?

Чего боится мать? Грабежей, убийства. Кто бы ни вошел в столицу – крови, огня и трупов на улице не миновать.

Маленький Авл кричит, схватив маму за шею. Ох, как страшно, даже теперь, пожилому, седому – до дрожи, до обмоченных ног. Да, кажется, тогда он описался маме на тунику, а она даже не заметила.

Вот за поворотом откроется городская вилла бабушки и дедушки. Еще, еще немного, они будут спасены. О боги, стены уже пылают! Минуту мать стоит в оторопи, а потом прячет сына в нише соседнего здания, просит сидеть тихо, а сама, превозмогая ужас, идет в дом бабушки – вдруг родные еще живы? Вдруг можно помочь?

Всепоглощающий ужас, который ребенок испытал тогда, ни с чем нельзя сравнить. Он плакал, кричал, звал взрослых, но не отваживался вылезти. Вцепился зубами себе в палец и терпел. А мимо бежали люди, неведомо куда, и каждый мог обидеть, хотя сам содрогался от страха. Возможно, не обидели только потому, что не видели, ослепленные собственным горем.

Вот тогда-то к плачущему перепуганному ребенку и пришел лар. Перетек из игрушки в его пальцы, в руку, в грудь. Начал успокаивать, заставил смотреть на происходящее своими каплевидными змеиными глазами – спокойнее и любопытнее, как бы со стороны, не соучаствуя. Горит? Красивые огоньки. Как смешно бегут люди! Не степенно, как обычно ходят, а полуголые, с криками, с непокрытыми головами и развевающимися космами. Забавно! А как потешно они падают от ударов камней в спины, или от стрел. «Смотри, смотри, деточка, вот этот кувырнулся. Не плачь, мы и сами можем такое сделать. Вот подрастешь, будешь врываться в чужие дома – будешь-будешь, не бойся, ты только меня слушай, и будешь. Всегда сильным, всегда правым. Ты только слушай меня».

В тот миг лар – почему-то в голову пришли греческое слово «даймон» – угнездился внутри перепуганного полуторагодовалого ребенка, который только и умел, что звать: «Мама, мама, ну куда же ты ушла?» От страха душа открылась. Распахнутые глазенки сглотнули реальность, и все – враг был внутри, да так крепко обвил детскую душу, что не разделить. Дальнейший характер уже строился сверху, на этом фундаменте. Без своего лара Авл был бы ничем.

⁂

Ребята привели ему бабу. Из пленных, из ворон. Специально выбрали самую сочную, красивую и статную – младшую по возрасту жену вождя. Дочери страшные, камнееды давно разобрали их по рукам. Эту отбили легионеры – нельзя же без трофея для командующего. Спасибо им.

Только вот, что делать с ней, Авл не знал. Вернее знал, но с некоторых пор больше теоретически. Ну, не влекло его больше! Огонь ушел, плоть дрыхнет, не шелохнется.

А баба хороша. Даже на теоретический взгляд. Вождь, чья голова сейчас на одном из кольев, окружающих лагерь, знал толк – старый сатир! Две дыньки спереди, тыква сзади. Волосы, хоть и грязные, но густые. Черты лица не столь грубы, как у остальных, впрочем вульгарны, как у человека, чье назначение – рожать до изнеможения, ни разу в жизни не увидев букв, и не особенно уверенного во всем, что зуб неймет.

– Вымойте ее, – обратился Авл к собственным рабам. – В смысле, не голову, а ноги. Пусть ждет.

Ждет чего? Когда он соизволит. Да не нужна она ему вовсе. Так бы отдал. Нельзя. Надо посетить, хотя бы из вежливости. А то пойдут толки. Болтливые бабы из ее же вороньей стаи, с которыми она невесть как снесется, разболтают по всему лагерю, что проконсул ее не взял. Не стал, значит, не может? Решат не в его пользу, а солдаты не должны сомневаться в своем командующем. Тем более теперь, когда он ведет их неизвестно куда. А так – раз любой легионер способен, значит, любой в праве задирать перед ним нос, чувствовать себя лучше, мужественнее.

А потому Авл выслал рабов, предварительно наевшись кальмаров и закусив их пучком сельдерея – мощные афродизиаки, не раз опробовано. И обрел боевую форму, хоть и не возжелал женщину. Не ко времени.

Суетно, немножко грязно – слюняво, он бы сказал. Путаные волосы. Обрывки фраз на чужом языке. «Да, не вертись ты!» Нет, продолжения не надо. Свободна.

Женщина слегка опешила. Ей не заламывали руки, даже не особенно принуждали. Кажется, немного быстро. Но и так сойдет.

– Можешь идти, куда хочешь. – Он говорил на ее наречии внятно, хоть и чуть мягко, как все жители Вечного Города. Она попыталась прорычать что-то в ответ. Но Авл откинул полог палатки и показал в предутренний туман: – Вон, вон.

Нет, здесь остаться нельзя. Будет он еще делить свой шатер с дикарями!

– Можешь пристроиться к кухне, тебя не тронут.

Только когда ее удалось выпроводить, Мартелл вспомнил, что не спросил у дикарки имени. Незачем. Да и есть ли у нее кличка?

⁂

Едва развиднелось небо, легионы выступили из лагеря. Каждый солдат тащил по два кола от стены. Еще неизвестно, где и при каких обстоятельствах придется заночевать. Впереди ехали легаты. За каждой когортой катились повозки с поклажей. Казалось, даже мулы ступают в ногу.

Перевалив горы, войска спустились в долины на другой стороне хребта. Здесь жили федераты – союзные галлоты, пообещавшие прикрывать республику с севера. Они давно распахивали землю, поклонялись тем же богам, что и в Вечном Городе, прилепив к ним своих родных духов лесов и зверей. Их аккуратные круглые домики под красными черепичными крышами ничем особенно не отличались от ферм в Лациуме, разве чуть помельче и победнее.

Племена федератов, словно через сито, просачивались за стены, оседали тут и охраняли внутренние земли от своих еще более диких сородичей, мечтавших то ли ограбить, то ли самим поселиться здесь. Пока шли по Причесанной Галлоте – или, как ее еще дразнили, Галлоте в Штанах – под ноги войскам еще стелились дороги. Правда, насыпные, на высоту человеческого роста, без сточных канав для дождевой воды и даже кое-где без каменного покрытия. Проконсул же говорит: все тут победнее. Зато с высоты хорошо видны зеленые поля, засеянные ячменем. А за ними – широкое, уходящее к горизонту разнотравье. В Лациуме ухоженные земли тянулись, сколько хватало глаза, кое-где прорезанные оливковыми рощами. Здесь же – пара клинышков овса, пшеницы или бобов, а дальше бесконечные невозделанные залежи никому пока не отданной земли.

На сердце становилось почти грустно: ни одного акведука, вода только из колодцев. Ни одного трактира или постоялого двора – варвары не знают толка в гостиницах: как это жить с кем-то чужим стена о стену? Хотите отдыхать – разбейте стан, таковы здесь нравы.

Авл не возражал: принимай мир таким, какой есть.

Наконец, дорога уперлась в Лимес – непроходимую стену в два человеческих роста, образованную подрубленными деревьями, сквозь которые прорастали кусты и трава. Она создавала препятствие, отделявшее Галлоту в Штанах от Косматой Галлоты, где шумели широколиственные леса, из глубины которых за стену прорывались немирные племена.

Эту преграду Авл строил сам. Слишком настойчивы были попытки галлотов-неудачников, которых прямо-таки разбирала зависть к более цивилизованным собратьям-федератам. Кое-где проконсул насыпал валы, кое-где воткнул форты, прорыл рвы, утыкал их дно заостренными кольями. Все, чтобы варвары не хлынули волной на лучшие земли.

Чем ближе его легионы подходили к стене, тем больше им попадалось гонцов-легионеров, скакавших в соседние опорные пункты с сообщениями. Мартелл велел остановить одного. Тот приблизился к проконсулу едва ли не со священным трепетом – такое впечатление производило одно его имя – и сразу передал кожаный футляр со свитком. Вроде и не обязан. Вроде и не ему письмо, а люди привыкли: раз он спрашивает, значит, надо. Начальник над начальниками. Легат всех легатов.

Авл похвалил себя: хорошее дело – репутация. Но сейчас его интересовали новости. Один, другой гонец – все об одном и том же: галлоты шевелятся, подтягиваются к Лимесу, жгут костры по ту сторону стены, уже никого не смущаясь. Первый же гонец, передавая письмо и, быстро глянув на растянувшуюся колонну войск, спросил:

– Вы к нам на помощь?

Спросил, хоть и не имел на это права.

Авл сделал вид, что не расслышал. Игнорировать неудобные вопросы – первое, чему учишься во власти. У него другие приказы. Он должен миновать Косматую Галлоту и углубиться в Болотные Земли. Но как же ее миновать, если она ополчилась? На Лимесе заваривается каша, а пара легионов растянуты, как кишка. Единственный крупный военный контингент поблизости – его пять легионов. Хорош бы он был, если бы, повинуясь приказу Сената, ехал один, вернее с горсткой сопровождающих! Мартелл уже и не помнил, когда оставался в полном одиночестве. Вокруг проконсула вечная толкотня. Люди. Всем что-то надо. От него. Никогда не он сам.

Единственый способ уединиться в таких обстоятельствах – уходить в себя. И плотно закрывать дверь. А то ворвутся.

Но теперь у него пять легионов и горные кланы. Как раз то, что требуется на Лимесе. Марцедон Секутор всегда умел оказываться в нужном месте в нужное время, причем тяжеловооруженным. За что и ценили.

Послушайся он Сената, и сейчас эти люди оказались бы беззащитны. Поэтому проконсул ответил гонцу коротким кивком: «Да, сынок. Задержимся. Поможем».

Пока его легионы еще находились по ту сторону хребта, к командующему постоянно приходили приказы из столицы. Вот с такими же гонцами. Нет, не с такими. Эти – потертые и чумазые. Те – мальчики из хороших семей, служившие близ Вечного Города. Новенькая форма, хрустящие ремни, нагрудники без царапинки. Они давно знали о его позоре и готовились смотреть на Секутора свысока, с жалостью и презрением. А смотрели с удивлением. Не могли скрыть шока, когда понимали, что он взял да и развернул легионы. Просто потому, что солдаты сами захотели: вот такая дисциплина в республике! А в Сенате думали, что им достаточно распорядиться, и их будут слушаться. С какой стати?

Эти мальчики, скрипя неношеной легонькой амуницией, протягивали Мартеллу свиток за свитком, где от него требовалось одно и то же. Сдать команду и следовать к новому месту службы.

Он и следует. А сдавать команду просто некому – прежние легаты ускакали и боятся показываться ему на глаза, нового командующего Сенат не присылает. Хотел бы Секутор посмотреть, кто отважится принять такой приказ и приедет к нему!

Пусть приедет.

Никто не ехал. А значит, проконсул ведет себя правильно, и Сенат смирится. Там же куры. Поквохчут первые пару дней, потом увлекутся другой новостью и станут перекидывать ее друг другу, как тряпичный мяч. Если бы люди знали, как мало ими занимаются те, кому вроде бы положено…

Слава богам, за хребет их руки уже не дотягивались. Или, уйдя с земель Лациума, как можно дальше от Вечного Города, проконсул перестал беспокоить Сенат? Он же говорит: куры.

Уже у самого Лимеса командующий приказал ставить огромный лагерь и потребовал к себе преторов[15] ближайшего форта и участка стены. Распорядился уверенно – так, чтобы ни у кого даже не возникло мысли ослушаться. Но те настолько были напуганы, настолько рады прибытию нечаянного подкрепления, что прибежали по первому свистку.

– Проклятые дикари! Отроились! Пару лет такого не было, – твердили они. – Хотят идти на приступ Лимеса. Говорят, что вся земля отсюда до гор раньше принадлежала им. Нас тут не было. Теперь хотят ее вернуть, потому что от Вечного Города одни беды.

Авл хмыкнул. Правду говорят. Хотя признавать себя злодеями – ниже нашего достоинства.

– Есть возможность заставить их дать нам общее сражение? Не разбежаться в разные стороны и не заставить нас вылавливать их по лесам?

⁂

Будете смеяться, но девку из ворон звали Карра. Она как-то не уползла на кухню, а вернулась обратно, зацепившись за край его шатра. Оказалось, что знает пару фраз по-лацийски, где-то нахваталась галлотских слов – полезна.

Теперь каждую ночь приходила к нему, распуская по лагерю слухи о неутомимости и изобретательности проконсула. Он не гнал. Впрочем, и не поощрял. Ей надо, пусть сама старается над почти бездыханным героем. Для него жаркие деньки миновали. Будет лежать, ничего не делать и наблюдать из-под полуопущенных век, как она выеживается. Другого слова не подберешь. Но он свое отработал еще центурионом, потом трибуном, ну легатом еще подрыгивался, хотя уже капризничал, требовал шустрых. Чтобы все сами.

Карра могла, и высекала огонь из кресала, и прыгала верхом, и предлагала разное. Молодец. Хвалю за смекалку.

После того, как преторы со стены удалились, а его новые легаты потолкли воду в ступе, так ничего дельного не предложив, и тоже покинули командующего, дикарка выползла из-за своего полога и сообщила ему на ломаном лацийском:

– Моя слышать, что говорить. Моя знать, как надо. – Потом перешла на свой диалект и уже дельно изложила план. У галлотов есть в лесу идол бога зверей Цернунн, все племена его очень почитают, получают предсказания. Если похитить идола, то племена дадут общее сражение, чтобы его отбить.

Светлая мысль. Проконсул бы даже похвалил девку, если бы не захотел сразу залить ей в уши воск, чтобы не подслушивала. В собственном шатре – шпион! Плохо дело.

И тут выяснилось, что Карра вовсе не из Ворон. Она родилась в клане Близнецов Медведя, которого по понятным причинам не было среди горных варваров, шедших в Болотные Земли – Вороны их вырезали. А женщин взяли себе. Поэтому, когда люди Мартелла, в свою очередь, вырезали Воронов, Карра ликовала. А проконсул, благословивший такую расправу, стал для нее героем. Темная ж баба, что взять?

Выходило, что ее имя никак не связано с воронами. Но Авл оставил за собой право дразниться. Уж очень смешно получалось. Жаль только, Карра шуток не понимала и всегда, даже прыгая на нем, оставалась неподдельно серьезной, точно священнодействовала.

– Литены – лучшие следопыты. К тому же живут в предгорьях, лес для них родной, – обронила она.

Добывать идол Цернунна послали именно литенов. Пусть покажут, на что способны.

Дикари показали.

⁂

Не подвели. Очень уж хотели выделиться перед ним из толпы сородичей. Ушли в направлении ближайшего леса, блуждали там неделю, их уже похоронили – ну, поймали галлоты смельчаков – и стали готовить ардуэнов. Вождь камнеедов два раза приходил к палатке проконсула: мол, возьмите моих людей.

Как вдруг первая партия объявилась. Утром у ворот лагеря заиграли рожки стражи, своих литены вызвали птичьими трелями. Оказалось, разведчики тащили идола, а тот возьми и окажись каменным – просто плоский монолит, весь испещренный надписями и сверху накрытый оленьим черепом с ветвистыми рогами. Ну, череп они сняли и несли отдельно, а с каменным блоком попотели.

Авл уже не стал спрашивать, как добрались, как сняли охрану? Много ли галлотов положили? Чтобы выковырять из земли вековечный валун, нужна недюжинная сила, нужны кураж, желание прославиться. А еще пуще – нужен покой: вдруг кто-то помешает. Значит, и без вопросов ясно: убили всех, кто встретился. Очистили лес и окрестности от дозорных, охраны и самих жрецов.

Проконсула беспокоил только один вопрос: как отряд дикарей на обратном пути миновал стену самого Лимеса? Почему не протрубили перед воротами: разведчики возвращаются?

Далеко идти. До ворот – это ж еще путь с камнем. Решили напрямик, втащили валун на вал, а с другой стороны тот сам покатился вниз. Вот какие они молодцы! Ждут похвалы.

А дозорные?

Какие дозорные?

Те, что должны ходить по гребню стены.

Ах, эти…

Больше всего Авл боялся, что они их убили. За такое полагалась смерть, а литены ждали награды. Слава богам! Дозорных они просто связали – свои все-таки. Проконсул вздохнул: ну, молодцы! Теперь молодцы. На лице старшего в отряде следопытов – имя ему Остановившийся Дождь – было написано: «Что ж мы, без понятия?» Хороший парень. Хвалю. Выделяю.

Командующий ушел вглубь палатки, за матерчатую стену, открыл свой личный сундучок с деньгами и отсыпал каждому по 10 сестерциев серебра. А Дождю – 12-ть, потому что понимал: лидера нужно поощрять, к тому же будет у него среди литенов свой человек, которого всегда можно противопоставить их вождю.

Теперь сам камень. Мартелл было хотел, чтобы его бросили перед шатром командующего на площадке. Но трибуны посчитали это дурным знаком, к тому же соседство идола с аквилами было оскорбительно для знамен легионов.

Поэтому валуну, как живому существу, отвели особую палатку, куда его втащили, а тот просто промял под собой землю и ну в нее врастать, словно веки вечные здесь лежал. На лицах легионеров застыло выражение брезгливости: дурная и темная находка, лучше бы ее здесь не было. Пришлось ставить совместный караул из солдат и варваров-горцев, те сами темны и дики, давно привыкли.

Череп с рогами все-таки внесли в его шатер и бросили у входа – обезглавленное чудовище у ног проконсула – красивый символ. Правда, легаты шарахались от рогов, ну да невелик испуг!

Странно только, что Карра, ворча, убралась спать на кухню – заявила, что боится оставаться на ночь под одним кровом с древним богом, который явно разгневан.

Боится? Под его-то защитой? Так низко проконсул себя не ценил. Трястись от детских страшных сказок, бабьих россказней? Ну, дух, ну леса, ну с рогами! Не его ли, Авла, меч должен быть единственным законом под этим пологом?

⁂

Очень рассердившись, проконсул заснул один, хотя и одиночество отрадно – никто от него ничего не хочет.

Холод, внезапно охвативший среди ночи, показался каким-то не в меру зимним. Словно среди отрадной весенней темноты вдруг ударили заморозки. Или сырая прель леса своей погребной затхлой стылостью повеяла на походное ложе Мартелла. Он заворочался и попытался плотнее закутаться в одеяло. Последнее оказалось на месте – не упало, не сбилось в ногах. Но холод не отступал.

Вместе с ним пришел прямо-таки парализующий страх – без причины, лишенный источника, необъяснимый, он точно поднимался из глубины собственной души и находил подкрепление вовне – холод был и изнутри, и снаружи. Должно быть, так чувствуют себя мертвецы. Если мертвецы вообще хоть что-то чувствуют. Они остыли сами, но вокруг них – и снизу, и сверху – сырая земля.

Вот каким – набитым землей – ощутил себя Авл. Словно все его кости сгнили, а сверху остался только траченный гнилью мешок человеческой кожи, в который попали падаль и разложившаяся трава. Еще проконсул запомнил запах прелых листьев – сырого ковра, расстеленного в лесу. Именно этот запах заставил его повернуть голову в ту сторону, откуда тот шел наиболее явственно.

И вот там, на фоне стены шатра, светлой от одного из горевших на улице костров, проконсул увидел тень. Громадную, раза в полтора выше, чем обычный человек. Сначала он не понял, что с тенью не так. У нее были и руки, и ноги, и торс. Но не было головы. То есть совсем – на месте плеч торчал бугорок шеи, но ни черепа, ни чего-то похожего на кочан.

Тень точно что-то искала, шарила по земле руками. Склонялась, шла, как будто ее тянуло прямо к палатке командующего. Наконец, скользнула внутрь и распрямилась на пороге. Если бы у тени была голова, то она уперлась бы в поперечную балку, так высок был гость. Казалось, именно в матерчатой прихожей тень нашла что-то важное. Точно наткнулась на ощупь. Торжествующий вздох, который она издала, поколебал и палатку, и воздух вокруг нее и, казалось, весь лагерь.

А потом тень взгромоздила на свои широченные покатые плечи череп с рогами, валявшийся у проконсула возле входа и попираемый ногами без всякого почтения. Днем он вовсе не казался страшным. Желтые, отполированные временем костяшки. Но ночью, в сполохах костра за тканой стеной, на плечах у чудовища, он обрел жизнь – противоестественное, но реальное существование. Сросся с темной громадой. Теперь проконсул знал, что за гость пожаловал к нему.

Гость? Тот вел себя, как хозяин. Не прятался. Не крался. Напротив, надвигался на лежащего без движения Авла. Тот не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Не мог даже вздохнуть.

Ужас первой ночи на марше повторился. Грудь сжало тисками, как будто на проконсула был надет тяжелый панцирь и невероятно жал. Чужой, узкий. Дышать нельзя. Змеи-волосы горгоны оплетают ребра, сдавливают их, проскальзывают внутрь, до самого сердца.

Тем временем тень Цернунна надвинулась на Мартелла и наклонилась над изголовьем. Запах прели стал совсем невыносим, смешавшись со сладковатым ароматом гниения плоти и тяжелой звериной вонью, которая стоит в спертом воздухе на нижних этажах цирка, где держат хищников, прежде чем выпустить их на арену. И в таких местах он тоже бывал.

Плох консул, который не спускался на самое дно – в трактиры, портовые публичные дома, казармы, не бывал на собраниях катамитов, не оставался на пирах до оргий и не щекотал горло павлиньим пером, чтобы, очистив желудок, снова набить его подгнившей рыбой из Сидона. Плох, плох, очень плох… Но не хуже, чем теперь. Даже языком не в силах ворочать. Точно разбил удар.

Еще секунда, и тень сожрет его. Авл почувствовал, что всем своим большим грузным телом впечатался в походное ложе, ощущая, как прогибаются под ним широкие ремни. Если бы они только могли прогнуться до пола!

Захотелось стать маленьким-маленьким, сжаться в комочек. Мартелл вновь почувствовал себя ребенком. Что-то в нем самом отвечало Цернунну, тьма притягивала тьму. В этот миг он точно знал, что поселившийся в нем когда-то мрак – вовсе не защита от мрака внешнего. Они тянутся друг к другу, хотят соединиться, а для этого рвут его на части, просто выворачивают наизнанку, так что грудная клетка вот-вот разойдется и выпустит то, что спрятано в ней, глубоко-глубоко.

Бог лесов и зверей наклонил над проконсулом свою уродливую голову, смрадное дыхание обдало лицо Авла. Его белые волосы взмокли и налипли на лоб.

Как вдруг страшный гость отшатнулся от него, точно Цернунна кто-то окликнул, позвал издалека. Запретил приближаться к Авлу, проглотить его. С крайней неохотой тварь подчинилась. Ее словно держали на поводке и тянули от кровати проконсула. Это делал кто-то, кого тварь ненавидела, но боялась.

Мартелл понимал, что не сам напугал Ценонна – не он был причиной ухода. Тень шатнулась назад, слилась с уличной темнотой и исчезла. Но та тьма, что засела внутри него самого, еще долго не могла успокоиться: все рвалась вслед ушедшему чудовищу, все хотела его нагнать и припасть к нему. Точно и домашний лар, и божество дикарей, и еще многие-многие маски были одним и тем же существом, порванным на кусочки мрака и разбросанным по полям и весям. Каждому человеку, городу, племени, роду… Всем – обрывок непроглядной, густой грязи. Вымазывая ею себя изнутри, люди от патриция до пастуха в горах становились равны во зле, в глазах темного хозяина, как его ни назови.

Глава 4

Игры богов

«Насколько галлы смело и решительно готовы начинать любые войны, настолько же они слабохарактерны и нестойки в перенесении неудач и поражений».

Гай Юлий Цезарь. «Записки о Галльской войне».

Утром в лагере только и разговоров было, что о гигантской ходячей тени, которая шаталась между палатками, пока не нашла свой камень. Найдя же, не попыталась забрать, а просто скользнула в него, как в дом, и замерла внутри.

Караульные попросили, чтобы их меняли каждый час. А валун сделался темным, точно чернота шла изнутри, и стал словно бы потеть, покрываясь не капельками горячей влаги, а странными рисунками и письменами. Кроме того, он слабо, но грозно гудел изнутри. Как будто сотни боевых барабанов слились в один рев и не умолкали, призывая дикарей к штурму.

Со стены доложили, что все племена галлотов собрались вместе и готовятся к единому наскоку на валы, намереваясь прорвать Лимес.

Разве не этого добивался проконсул? Правда, после ночного видения он чувствовал себя немного не то, чтобы неуверенно – где, когда Авл показывал неуверенность? – напряженно, вот правильное слово.

Он пошел посмотреть на значки на камне – человечек с рогами, змеи, петухи, кабаны, лошади. Между ними нечто, похожее на буквы, но не относящееся ни к одному языку в мире. Буквы на спинах животных, как тавро. Их невозможно было не то что прочитать, но и выстроить в линию, в слово, в строку… Никто бы ничего не понял, но Мартелл, еще полный ночных видений, вдруг явственно услышал в гудении далеких барабанов призыв, который тут же и расшифровал по незнакомым символам на спине камня.

«Впусти меня! – требовал неумолимый стук. – Впусти меня!»

«Еще чего!» – осадил себя проконсул. Но призыву отвечало все его естество, все нутро. «Иди сюда, иди». Переломить эту тягу только силой воли было невероятно трудно, и командующий поскорее ушел из палатки.

На улице ему полегчало, и он поднялся на гребень стены, чтобы проследить за маневрами галлотов. Те разъезжали на боевых колесницах, потрясали в воздухе копьями и что-то кричали. Кажется, план, придуманный Каррой, срабатывал: все племена собрались вместе, чтобы отбить свое божество и вернуть в родной лес.

Авл поморщился. Он не знал: даруют ли им родные божества, чьи земли остались так далеко, в Лациуме, победу над хозяевами здешних мест?

⁂

Карра приползла с кухни обратно и взирала на проконсула с еще большим преклонением. Ну как же! Он отпугнул лесное чудовище! Самого бога зверей! Держит его в плену. Значит, и он сам – не простой человек. Вернее: не просто человек. Не только человек.

А кто же тогда?

На этот вопрос дикарка не могла ответить. Колдун? Сопричастен миру духов. Может быть, сам – маленький, нарождающийся божок? Этого достаточно, чтобы опасаться его, служить ему с величайшим почтением и оглядкой. Навсегда закрыть глаза на любые недостатки. Он априори выше нее.

Такое изменение – не почтение перед его происхождением и рангом, а восхищение им самим как сущностью – Авл почувствовал в первый же ее приход. Жаркие кувырки закончились. Жаль, он любил именно их.

Каждое движение Карры приобрело серьезность и осмысленность. Она именно служила ему на ложе. Ни на миг не отпускала голову, не забывалась, а значит, не позволяла забыться ему. Плохо. Авл ценил как раз минуты, когда полностью отрешался от сегодняшнего дня. Забывал, вернее не ощущал текущей минуты. Выпадал в вечность, в состояние, когда времени нет. Душа младенчески пуста, свободна от настроенных на нее повседневной жизнью забот, и парит в пустоте же.

В такие секунды приходят озарения. Они наступают лишь на краткий миг, на пике наслаждения, когда тело не выдерживает и предается сладким болезненным содроганиям. Вот тогда мозг, как молнии, прорезают видения – часто это решение давно мучившей проблемы, которая не находила выхода днем, или какой-то хитроумный ход, который через сто других ходов приведет к успеху.

Мартелл доверял своему внутреннему голосу. Ценил его. Слушался. За что всегда бывал вознагражден.

Если теперь Карра не может дать таких секунд полного освобождения, когда с него сваливаются не цепи, нет, а целые пласты земли, и он устремляется к небу – значит, теперь ее ласки бессмысленны. Они не нужны.

Потому что простого удовольствия от трения тела о тело, общего потения и возни в темноте он уже не испытывал. Дикарку следовало бы прогнать, но она, сама того не смысля, выдвинула новую идею.

– Если ваши боги на этой земле бессильны, значит, перед битвой надо попросить покровительства у кого-то из местных богов, – сказала она, целуя его в шрам на подбородке. – У того же Цернунна.

Проконсул только хмыкнул.

– Они же вроде должны помогать своим.

– Для них «своих» нет, – поразила его Карра.

Кивком головы он потребовал продолжения. Они говорили на наречии горских племен, поэтому дикарка могла высказываться более или менее связно. Не глубоко, не осмысленно – для этого предназначен лацийский – но хоть какая-то логика имелась.

– Боги-покровители мест привязаны к земле, которую оберегают, не к людям. Те приходят и уходят. В новом месте надо кормить новых богов, тогда они помогут.

Про себя проконсул отметил: она права. Вечный город, захватывая племена и народы, постоянно прибавляет к своему пантеону их волшебных любимцев. Скоро прибавит и Цернунна.

– Для богов-покровителей «своими» станут те, кто приносит им жертвы.

Из сказанного вытекал простой ход: принеси жертвы богу лесов и зверей, станешь для него своим.

– Разве тебе трудно найти пленного, снять с него кожу и ею покрыть камень? Пусть напитается кровью, тогда у вас будет победа.

– Я подумаю, – молвил проконсул и нехорошо посмотрел на Карру. – А откуда я возьму пленного в начале похода?

Дикарка фыркнула.

– У литенов полно женщин из клана Воронов. Возьми одну.

– Не сомневайся, – Авл поймал ее за черные, обвившие руку змеей волосы.

В первую минуту она не поняла, а потом забилась и закричала. Но Секутор все решил. Слишком хитрая, пора менять.

Карра еще плевалась и отбивалась, выкрикивала на родном наречии: «Будь ты проклят!» – а Авл думал: «Я уже проклят». Такую жертву оценят по достоинству. Баба самого командующего. Оторвал от себя – значит, уважает местных богов, готов поделиться самым дорогим. Ему она была больше не нужна. Пусть Цернунн побалуется.

Так и вышло: варвары – и даже весь лагерь своих легионеров – были впечатлены. Проконсул ничего для них не пожалеет. Будет победа.

Сам Мартелл даже не зашел глянуть на камень, покрытый кожей Карры. Бабу освежевали в палатке. Доверил дело Дождю и его подручным. Легионеры пачкать руки не станут, вернее, он не позволит соплеменникам. Чужие боги, пусть сами и разбираются!

По рассказам очевидцев, камень принял жертву. Изнутри точно присосался к шкуре, втянул в себя кровь, так что ветхая кожа в момент высохла и пожелтела, точно лежала на алтаре много дней, обдуваемая ветром и палимая солнцем.

Цернунн был доволен. Теперь он покровительствовал легионам, пришедшим его кормить, а не Косматой Галлоте, собравшейся под стеной.

Можно было начинать сражение. Удача обернется лицом.

⁂

Рано утром прогремели трубы, и легионы один за другим стали выходить на равнину, которую местные именовали Торквес. Там еще на рассвете крутились колесницы галлотов-зачинщиков. Их возницы лихо управляли косматыми лошадками, а седоки осыпали пришельцев отборной бранью, как если бы те могли их понять.

Авл с юности впитал истину: не дай себя разозлить. Не раззадоривайся. Будь перед боем тих. Тогда сумеешь выложиться в атаке и вовремя остановиться после нее.

Он вывел не пять, а только три легиона – нельзя рисковать всем. С боков разместились горцы. Еще дальше них, на флангах – кавалерия. Легионы расставили свои когорты в шахматном порядке. Самый центр позиции заняли баллисты. Их должны были поддержать со стены, где тоже имелись метательные орудия, но крупнее и тяжелее перевозимых. Они были не просто построены вместе с Лимесом, а даже врыты на его гребне, всегда готовые швырять в наступающего врага камни или горшки с горящим маслом.

Галлоты не заставили себя долго ждать, их колесницы лавиной устремились из-за гряды низких холмов в отдалении и понеслись на выстроившиеся когорты. Страшно? Только новичкам. Привычные к схваткам солдаты – что говорить о нем самом или о Валерии Друзе – видели, как неумело руководят вожди, не договорившиеся друг с другом, как единая волна распадается на множество отдельных языков, которые тянутся к строю противника, но могут быть отрублены, точно растопыренные пальцы. Каждое племя намеревалось вести свой бой, хуже – каждый воин свой поединок. И того же ожидало от врагов.

Отчаянно смелые в наскоке галлоты быстро выдыхались, а при мало-мальски серьезном сопротивлении терялись, пятились, обращались в бегство. Петушиная храбрость. Никакого терпения в обороне.

Мартелл презирал это. Вкопался и стой. Сегодня победа, завтра поражение. Все равно стой. Твое дело – стоять. Только тогда в перспективе можно рассчитывать на триумф. А так – пошумели, разъехались – не для уважающего себя человека. Не для народа, молчаливо знающего себе цену.

Галлоты молчать не умели. Странно, что не украшали шлемы целыми петушиными хвостами – радужными каскадами и плюмажами из перьев. Вместо этого – два обрезанных голубиных крылышка – сколько птиц перебили! Хвала богам, их тушки можно зажарить. А так – бесполезная трата дичи.

Но выглядели подобные шлемы забавно, точно Меркурий решил стать воином и, вместо кадуцея, схватился за меч. Да что один Меркурий? Толпа Меркуриев!

Сшиблись. Пух по всему полю. Любо-дорого посмотреть. Колесничный строй о железные порядки легионов. Кони заржали, колымаги опрокинулись. Задние наскочили на передних и тоже попадали. Началась свалка. Замелькали короткие лацийские мечи. Квадратные красные щиты с ломаными золотыми молниями поднялись и рассыпались по полю.

Проконсул даже не руководил сражением. Наблюдал издалека. Молодые, только что назначенные легаты хотели себя показать и действовали умело. Так, как он их когда-то учил. Делали свое дело быстро и без лишних движений. Экономия сил – мать победы.

Сумятица смущала галлотов, но не их тренированных противников. Варвары даже часто теряли мечи, застревавшие в ране врага, – сил не хватало вытащить. А легионеры привычно наносили увечья – не всаживали по рукоятку, не бросали оружие в досаде. Удар – неглубоко, только чтобы достичь цели; оттяг руки обратно, шаг в сторону, снова удар. Еще шаг в сторону – следующий враг.

Так их учили.

Камни из катапульт проминали центр, колесницы начали обтекать строй с обеих сторон. Солдаты по сигналу метнули дротики и вышагнули из-за щитов, вступив в рукопашную.

Не прошло и трех четвертей часа, как все было кончено. Ярившиеся накануне галлоты усеяли своими телами все поле перед стеной. Между ними высились перевернутые дощатые колесницы, бродили низенькие лошадки, пятнистые, как коровы.

Кто сумел сбежать, утекли за холмы, все также потрясая копьями и ругаясь на своем языке. А крику-то было! А приготовлений! А угроз!

Хорошо, что дикарей удалось собрать вместе. Спасибо, Карра. Жаль тебя. Но что поделать? Ты слишком много подслушивала и слишком стремилась стать из его шлюхи его советчиком, вообразив, что боги даровали тебе такую же голову, как мужчинам.

Этого Авл не любил. Слишком прыткая, а доверия не заслужила. Потому он и приказал ее убить. Не нужен ему никто, кроме него самого. Не подбирайся слишком близко. Ибо он опасен. До сих пор опасен.

В эту ночь Мартелл снова видел духа зверей. Во сне или, вернее, на грани сна и яви. Но на сей раз Цернунн просто уходил в свой лес, налегке и чуть приплясывая. Его рога качались в такт ритмичному мотиву, отбиваемому на тех же барабанах: «Впусти! Впусти!» На каждом роге мерцал огонек, так что мощная корона лесного божества освещала путь. Цернунн был весел, потому что держал за руку подругу – вторую тень, гораздо ниже и тоньше него. Это была женщина с длинными черными волосами. Они оба повторяли: «Впусти, впусти!»

«Ни за что!» – прошептал в полусне проконсул, не потому, что понимал происходящее, а из голого упрямства. Врожденного. На грани каприза: не хочу, не буду, не трогайте меня. Я лучше всех! Я самый несчастный! Жалейте меня. Но не прикасайтесь. Хочу сидеть и оплакивать свою поганую жизнь. Все предали. Все бросили. Всем только и надо от него что-то… Впустить? Нет уж. Он так, как-нибудь. Без диких рогатых лесовиков. И без их подружек.

Все-таки хорошо, что Карра ушла… Ну, так он себе сказал. С него спроса меньше. Кто и за что его должен спросить, проконсул сам не знал, но был рад, что избавился от женщины.

⁂

После поражения галлоты не скоро соберутся с силами, Мартелл это знал. Их племена рассеялись по своим крошечным крепостям-опидумам. Теперь воины запивают горе пивом с толстенной пеной, даже не стряхивая ее с вислых усов.

Можно выступать. Правда, в Косматой Галлоте дороги – только вытоптанные ногами в земле. Хорошо, что дождей немного, и проселки не размыты. Но кривизна, лужи посреди пути, грязища по низинам, не срытые пригорки, полное неумение что-либо – даже дорогу! – вытянуть в прямую линию, очень раздражали. Варвары!

Ни одного моста. Он уже не просит виадука. Ну, хоть бы жердочки перебрасывали через поток! Хорошо еще, что его ребята тащат сборно-разборные конструкции и сами умеют наводить переправы. Но впереди полноводная Секвена, широченная река, змеей разрезающая равнины и леса.

Местные переплывают ее на долбленых лодках, плотах, или просто оседлав бревна. Многие тонут. Но их это не останавливает. Беспечный народ! Бывает, и просто надувают мехи из шкур диких свиней, держатся за них одной рукой, а другой гребут. Теперь придется проделать нечто подобное и его когортам. Утонул – плохой солдат, в легионе служить не годишься!

Сердце у проконсула привычно болело и тянуло к земле. Иногда он удивлялся, как лошадь носит его с таким тяжелым сердцем? Почему не падает?

Что он за человек? Боится в Болотных Землях отморозить ноги, а сам убил женщину и даже не жалеет об этом. Нет, изобразить жалость сможет, но чувство не проникнет в него глубоко – ему самому все равно. Именно поэтому болит сердце, именно поэтому такое тяжелое – пустота тянет.

Последняя мысль молнией прорезала сознание, а через пару толчков крови последовал и удар грома – новое видение. От него Авл чуть не выпал из седла. Ему почудилось, будто он сидит в укромном логове хозяина леса, напротив рогатого Цернунна и ведет с ним едва ли не дружескую беседу. Роковой камень лежит между ними, а Карра хлопочет, накрывая на него, как на стол. Причем на валуне лежит ее собственная кожа, но она как-то не сердится, справляется.

Хозяин леса радушно поводит рогами, вместо человеческой головы у него оленья морда, только ни у одного оленя Мартелл не видел такого плотоядного выражения. Цернунн облизывается, его язык длинный и красный, способный дотянуться до земли. Говорит протяжно, не человеческим горлом, а так, что сказанное становится внятным, только отдаваясь в голове уже законченными мыслями.

«Твои солдаты не перейдут Секвену, очень широка, и ты сам это знаешь».

Проконсул подумал про наплавные мосты.

«Водовороты», – возразил хозяин леса.

К Цернунну наклонилась Карра и что-то зашептала в оттопыренное оленье ухо. «И этому советует!» – с досадой подумал Авл.

«Она говорит, что надо принести дары богине Секвене».

«Опять потребуют жертву, людей не напасешься! – возмутился Мартелл. – Прожорливые у дикарей боги!»

«Нет, моя сестра не кровожадна, – покачал ветвистыми рогами Цернунн. – Ей довольно оружия. Ведь вы собрали мечи на поле боя?»

О да! Будет проконсул оставлять на земле оружие побежденных! Опыт учит. Они же потом вернутся и подберут свои вертелы, чтобы тыкать ими в спину его легионерам. Поэтому целые телеги были нагружены мечами, бронзовыми шлемами, нагрудниками, брошенными при отступлении – бегать надо налегке. Но зачем нести все это реке?

«Вы пойдете к ее истоку, – не допуская возражений, заявил Цернунн. – Там у берега опустите на дно оружие погибших. Так вы передадите богине их души, и они пойдут служить ей».

«А где они сейчас?» – задался вопросом проконсул.

«У Огмиса, нашего третьего брата. Он родился стариком и командует теми, кто в нашем мире уже ничего не стоит».

Мартелл пожал плечами: одному дикарскому духу, другому – какая разница? Зачем ей павшие в бою? Авл даже не успел задать вопрос, но уже получил ответ:

«Секвена лечит болезни. Тысячи людей приходят к ее источнику. Никогда не думал, куда деваются хвори? Ведь в мире ничего не пропадает бесследно. Души посвященных Секвене воинов высасывают болезни из страждущих и удерживают в себе, пока не настанет время выпустить мор на землю. Только для этого они и годятся. Ты не знал?»

Нет, не знал. Лучше бы души павших спускались в аид, или что тут у них предусмотрено?

«У Огмиса они бездельничают, – сообщил Цернунн. – А мертвые не должны успокаиваться. Ни на минуту».

Забавно. Авл всегда мечтал после смерти отдохнуть. Но ведь речь не о нем.

Тут проконсул осознал, что речь ведется не только не о нем, но и не с ним самим. Цернунн обращался к лару внутри Мартелла, отвечал на его вопросы, договаривался, пояснял… Вел себя как любезный хозяин только потому, что видел в нем собрата. А сам Авл – лишь мешок с костями, плоть, натянутая на чужого подселенца.

«А моя-то душа где? – ужаснулся проконсул. – Я сам ничего не стою?»

Нет, сам он, без сомнения, стоил недешево. Ведь его люди – где бы и с кем бы он ни служил – ценили именно его надежность, справедливость, тепло. Да, ему не раз говорили, что от него тепло. Лар принес с собой боль и страх, к которым привыкаешь, но которые нельзя полюбить. Только вспышки ярости от подавленного гнева разрушали душу. А Мартеллу на его постах приходилось многое в себе давить. По молодости чаще перекашивало от гнева, чем теперь – он был горяч. Сейчас настала пора общего охлаждения. Но, как этими уродливыми вспышками, так и попытками их сдерживать, он калечил душу – расшатывал, как гвоздь в гнезде. Не этого ли добивался лар?

Взамен на позволение жить внутри него, мучитель предлагал многое – звериное чутье, интуицию, умение видеть людей насквозь, угадывать, чего на самом деле они хотят, знать наперед их шаги, причем еще до того, как собеседники сами о них догадаются.

Нет, лар был нужен. Авл не хотел с ним прощаться. Несмотря на боль, удерживал в себе, ибо дух демонстрировал полезность. Кто кем владел? Это было все равно что держать волка за уши – в любую минуту вырвется и сожрет хозяина. Но и без лара в его деле никак. Подставят. Растопчут.

Что, собственно, и произошло. Почему дух не появлялся в последнее время? Проконсулу казалось, что жизнь стала безмятежной, он замедлился, расслабился и вот – гром среди ясного неба. Так почему этот лежебока спал? Почему не подсказывал хозяину правильных действий? Обиделся. Надулся. Замолчал.

Когда? Как?

От догадки проконсул даже дернул поводья лошади. Конь встал в свечку, но командующий привычно привел животное к повиновению. У него еще крепкая рука. Напрасно Валерий Друз всполошился. Решил, видно, что лошадь проконсула наступила на острый камень. Хотел поймать за поводья. Авл сам. На такое он еще способен!

С благодарностью кивнул другу и снова впал в оцепенение. Ушел в себя.

Нетрудно понять, что задело лара. Хозяин слишком близко подошел к жителям катакомб, к тем, кто исповедовал Невидимого Бога. Эти оборванцы пришли в Вечный Город из пустынь Иордалиды, с берегов бездыханного соленого озера, и вели рассказ о бескровных жертвах: ибо все жертвы бессмысленны, раз божество, сотворившее мир, само принесло Себя в жертву, чтобы люди освободились от вечно возвращающегося им воздаяния. Только покайтесь, признайте вину, скажите, что согрешили.

Через гордость. Через стыд. Трудно. Почти невозможно. Для Авла, во всяком случае. И про лара говорить? Что он столько лет кормил в себе зверя и пользовался им? Говорить, на какие мерзости тот его подбивал? Ронять себя?

Как они вообще ведут свою проповедь? Ведь нищие, живут по подвалам, спят на одних скамьях с уличными девками, бродягами и землекопами. Но, о чудо! Куда бы ни пришли, у них – сирых и убогих – оказывается множество высокопоставленных покровителей вроде него, которые сами бы никогда не решились примкнуть к поклонникам Невидимого, однако душа болит, значит, полна сочувствия к этой детской, наивной проповеди.

У проконсула просто мед потек по ранам. Стала отваливаться короста. И лар взбесился. Замолчал. «Поживи-ка без меня. Я твое божество. Я тебя сто раз вытягивал из бед. Не изменяй мне».

Вот, оказывается, в чем дело! Авл давно подозревал жителей катакомб. Подгадили! Испортили все. А он-то их жалел! Огнем надо было выжечь всю эту дрянь из подземелий! Чтобы вперед неповадно было!

Его ли это мысли? Или то, что внушает лар? Как теперь разделить, если всю жизнь прожил с таким подселенцем? Можно ли самого себя выпутать из смертельных объятий? Через сито, что ли, душу просеивать? Это, свое, – так-сяк. Это, змеиное, – однозначно злое.

⁂

Проконсул и сам не заметил, как дошли до берегов Секвены. Лазутчики из литенов, ребята Дождя, доложили, что путь свободен. Только после них на прибрежные луга четкими порядками выступило остальное войско, намереваясь строить лагерь, ибо наводить мосты – дело времени. Авл приказал коннице пустить лошадей пастись, а всадникам, какими бы белоручками те ни были, помочь пехоте. Работы в ближайшие дни будет много.

Друз и молодые легаты распоряжались очень умело. Ему, как командующему, вообще оставалось только отдавать общие приказы. Мартелл вспомнил, что в молодости у него плохо получалось отделять другим часть своих полномочий – все норовил сделать сам. Пока отец Папеи, его добрый гений, не сказал однажды, что вечно бегая по постам или проверяя доставку продовольствия, Авл роняет себя как начальника. Проверять надо тех, кому сначала доверил за чем-то проследить, за что-то ответить. Причем негласно. Незаметно. Потому что чужому глазу никто не рад: всегда найдутся недочеты. А ругать ближних людей следует наедине, никого не теша своим недовольством. Из твоего раздражения сделают выводы, а подчиненные не должны знать, что у командира на уме.

«Говори как можно меньше, – внушал тесть. – Не маши руками. Жесты оставь при себе». Легко сказать, когда у Авла такой яростный, такой прямой характер! «Учись». Он научился, и теперь, отмечая недочеты в построении лагеря и в размещении войск, не торопился ругать ни префектов, ни легатов. У них ведь были свои резоны сделать так, а не иначе. На докладе выслушает, и отдаст приказ переменить, если надо.

Лагерь встал. Вкопались в землю. Для командующего разбили новую палатку. А он, помахивая длинным алым плащом, прошел к ней по дощатым мостовым – единственному, что приказал сделать, – вдруг дождь, в грязи потонем.

Валерий Друз доложил, что лазутчики видели за лесистым взгорьем, как по дороге к берегу Секвены тянутся бесконечные вереницы паломников. Все они идут в святилище богини, которое расположено в излучине реки. Там есть деревянный храм, больше похожий на амбар. Из него жрецы каждый день выводят лодку со статуей богини-утешительницы и возят ее по реке, благословляя воду.

Вскоре показалась и сама ладья – длинная, с лебединой головой на носу, от которой к бортам спускались гирлянды цветов. Со стороны выглядело, будто лебедя взнуздали.

Авл распорядился задержать ладью. Местные не осмелятся напасть, будут знать, что и жрецы, и их деревянный кумир у врагов. Чужаки смогут в любую минуту сжечь колоду с подобием человеческого лица – она для них не имеет цены.

Как Мартелл и ожидал, жрецы даже не попытались сопротивляться. Под конвоем легионеров, направленных на перехват в двух лодках, они причалили свою долбленку к берегу и жались к деревянному кумиру, будто охраняя его.

Проконсул вышел посмотреть на Секвену, вернее на ее неумелое, плохо обтесанное изображение, которое приводило дикарей в такой восторг. У богини была костяная голова, совершенно черная от времени. Ниже шло воображаемое тело из колоды, укутанное красной тканью, увешенное множеством ожерелий и блях – приношениями богатых, но бесплодных женщин, моливших о потомстве.

Сколотая бронзовыми фибулами пелена обвивала бочкообразное туловище, не скрывая отвратительных подробностей – обвислая до пояса грудь, вывороченный пупок на громадном беременном животе, слоновий зад. Так могла выглядеть немолодая, много раз рожавшая баба. Авл глянул ей в костяное лицо и испытал мгновенное, ничем не объяснимое желание. Взмок от макушки до самых пят.

«Я болен, – сказал себе проконсул. – Рехнулся». Не могло же его тянуть к деревяшке! Однако тянуло. Он еле выдержал, чтобы не накинуться на колоду и не поискать в ней отверстия. Черная, скручивающая душу в жгут, похоть охватила его. Авл протянул руку и рванул красную ткань, обнажив темное дерево с едва наведенными долотом подробностями. Чего тут желать? Тем не менее, его трясло.

Жрецы переглянулись между собой, довольные тем впечатлением, которое кумир произвел на вражеского командующего. Они стали одевать свое божество, закрывая его бесформенное деревянное тело.

Авл не мог бы сказать, что с ним, пока не осознал: к Секвене потянуло не его, а лара. Одна тварь желала другую. Вот и все.

В ту же ночь ему пригрезилось, будто он тонет в дубовой колоде, как в черном тягучем меду. Она оказалась мягкой и податливой внутри, но скользкой и холодной. К тому же двигалась. Авл понял, что вместо дерева вокруг него плотно переплелись болотные гадюки, свившись в колоссальный клубок.

Он испытал одновременно страх с гадливостью пополам и невероятный восторг, точно ему самому хотелось слиться с этим клубком, стать его частью. Мартелл понял, что его человеческое «я» парализовано ужасом и отвращением. А лар исходит противоестественным удовольствием.

Усилием воли Авл заставил себя проснуться. Да, умел и так. Хочешь идти вверх, научись собой управлять. Проконсул сел на кровати и долго смотрел в темноту. «Я болен, – повторил он недавнюю мысль. – Рехнулся. Путаю себя и…» Признать лара чужим, желать от него освободиться, было невозможно. Но в эту секунду, ощущая на коже елозящих гадюк, Секутор смог.

Глава 5

Лесные жители

«На краю света нет ни земли, ни воды, ни неба, ни деревьев, а только вещество, сгустившееся из всех элементов».

Страбон. «География».

– Зачем тебе статуя Секвены? – Валерий всегда задавался очевидными вопросами. Это уже не раздражало проконсула.

– Мне нужны лодки. Все имеющиеся у местных средства переправы. – Вполне разумное объяснение. – Река неспокойная. Она не позволит навести наплавные мосты. Хотелось бы перевезти людей без потерь. А у нас еще лошади, провиант, поклажа, лагерные конструкции.

– Конфискуем лодки, – пожал плечами Друз. – Или, на твой взгляд, не хватит? Видел же, как мало опидумов по дороге.

– Сами отдадут.

Легат снова выразительно пожал плечами. После сражения у Лимеса? Сами?

Авл кивнул.

– Я собираюсь принести дары духу их реки. Для этого и понадобился идол.

«Да ты же сам собой не владел, едва его увидел!» От Валерия ничего нельзя было скрыть. Тот неотступно следил за другом, держал проконсула в поле зрения. Авл бы мог поклясться, что, стоит ему повернуть голову, и старый заместитель повернется туда же, чтобы первым заметить угрозу и предотвратить.

– Я что, магнит проглотил?

Вопрос не требовал ответа. Они уже лет двадцать посмеивались друг над другом. Проконсул твердо решил принести оружие в жертву Секвене. Его самого поражало, как он умеет рационально объяснить свои самые неожиданные идеи. И люди верят. Полагаются на него. А он – сам без понятия, куда их ведет.

По совести говоря, Мартелл просто хотел избавиться от внимания страшных существ, которые взялись мучить его в самый неподходящий момент. Ради этого был готов утопить все оружие галлотов, взятое у Лимеса, и предать их поголовно нестерпимой участи хранителей чужих хворей. Пусть их же боги с ними и разбираются!

На другой день телеги с исковерканной бронзовой рухлядью в сопровождении пышного конвоя отправились к излучине реки. Авл ехал с декурией[16], их пурпурные плюмажи резко выделялись на фоне пустого серо-голубого неба. В здешних местах иного не бывает. Они еще считают это цветом! Жарким апрельским днем! Хорошей погодой!

Командующий двигался впереди колонны, в сопровождении легатов, и сохранял равнодушный вид: будто ему и дела нет до похотливой деревяшки с костяным лицом.

– Спроси, почему ее губы бордового цвета, – обратился он к квилиту-переводчику.

Тот нагнал жрецов, тащивших свой кумир на резных носилках. По такому случаю проконсул уступил свои, они тоже считались даром для богини.

– Жрецы говорят, что это ягоды тутовника, – сообщил переводчик и нехорошо скривился, что означало: он им не верит.

Авл тоже не верил. Из поколения в поколение, из века в век варвары мажут рот богини жертвенной кровью. Сейчас это вполне может быть сок шелковицы, но прежде была баранья, а еще раньше – человечья кровь.

Проконсул хорошо это знал, потому что его лара так и тянуло присосаться к губам богини в жарком, слюнявом поцелуе, чтобы слизать как можно больше жизненной силы.

«До каких пор ты будешь мучить меня? – взмолился Мартелл. – Почему раньше помогал, а теперь губишь?»

«Ты сам выбрал наказание, – был ответ. – До тех пор, пока ты не забудешь о людях в катакомбах, я буду толкать тебя в грязь. Убей их, и будем квиты. Я снова стану твоим слугой, цепным псом, если захочешь».

Хотел ли он?

«Тебе все равно не избавиться от меня. Я – это ты. Без меня ты – ничто. Слабый, перепуганный ребенок. Ты – младенец!»

Неправда. Пусть он не гений, не хитрец, не стратег – все это дано ему злым подселенцем. Но он, по крайней мере, не трус – это свое, не заемное. И еще он справедлив, это отмечают все, кто с ним сталкивался. Не любит нечестья, не терпит напраслины, сплетен. Это тоже свое. Лар-то как раз подбивает его на каверзы. Каждый раз, когда проконсулу приходилось судить, решать чью-то участь, злобная тварь просто под руку толкала, заставляла возмутиться, вспылить, принять неправое решение – лишь бы поскорее, лишь бы отвязаться. Приходилось его обуздывать.

Значит, свое: храбр и справедлив. Уже неплохо. Обычно, конечно. Без изысков. Но вовсе не так ужасно, как у многих. Например: труслив и прожорлив, или ленив и похотлив, или, наконец, завистлив и пьяница. Гораздо лучше, чем у большинства!

Но и не блестяще. Значит, сам по себе он честен и прост. Таких тысячи. Избавиться от лара – принять свою обычность, дюжинность. Сказать себе: ты никогда бы не достиг высот без этой твари. Но нужны ли высоты, если даймон не дает жить?

Излучина реки образовывала огромную вымоину с песком, целый плес, за которым располагался затон, больше похожий на озеро. Вот на его-то берегу и стоял деревянный храм с коньком на крыше – верхняя поперечная балка завершалась фигурками лошадей, вернее, их голов.

Авл знал, что на здешних землях поклоняются богине-матери в образе белой кобылицы. Ее-то ипостасью и является Секвена, чьи белопенные волосы как грива и чьи водяные кони, с перепончатыми плавниками вместо копыт, скачут во время наводнения на гребне волны.

В храме давно ждали прибытия священного кумира. Навстречу ему вышли жрецы в венках из молодых веточек омелы и с золотыми серпами за широкими веревочными поясами. Проконсулу было почти жаль, что Секвена уходит из его рук. «Почти» – неверное слово. Проклятый лар криком кричал, требуя свое – дубовую колоду со змеями.

Как больно! Сердце едва не выпадало из груди на дорогу. Проконсул даже инстинктивно придержал его рукой. Он молча указал жрецам на телеги с оружием, и младшие из них, по знаку главных бородачей, начали разгружать поклажу. Казалось, они должны были бы смотреть на Мартелла волками, понимая, что все это принадлежало их соплеменникам. Ничуть не бывало. Галлоты редко договариваются друг с другом. У них нет тяги к единству. Нет той капельки крови, которая когда-то собрала весь Лациум в кулак, построила Вечный Город и заставила его граждан, вместо того, чтобы сражаться друг с другом, покорять остальной мир. Всего одна золотая искорка в крови, зато у каждого. Эти искорки тянулись друг к другу. А галлоты – храбрецы и бахвалы – пробивали головы соседям с той же яростью, с которой бросались на завоевателей.

Что ж, именно поэтому варвары и служат подножием славе его народа! Авл вскинул голову так высоко, чтобы его взгляд скользил по верхушкам деревьев. Так в самый раз – выглядишь достойно, но не чванливо. Высокомерие – это когда линию ведут от подбородка к небу над кипарисами, здесь – дубами. Целые дубравы! Ничего подобного в Лациуме нет. К счастью, леса светлые, лиственные – клен, ясень, граб – веселые, сухие, с полянами, певучими ручьями, водопадами по россыпям камней. С девушками, пасущими коз, с табунами диких лошадей на опушках…

Ничего нет прекраснее виноградников Лациума. Но эти леса с деревьями в кудряшках хмеля и в бородах дикой лианы – не хуже. По крайней мере, для местных обитателей.

Одни из жрецов Секвены подняли длинные деревянные трубы и заблеяли в них. Другие вторили им, дуя в висевшие на шее костяные свистульки. По знаку командующего, Друз отобрал одну у самого пузатого и громогласного дядьки. Авл повертел игрушку в руках, пару раз брезгливо дунул. Бросил:

– Из указательного пальца человека.

И вернул назад, дикому музыканту.

Младшие жрецы начали опускать на дно реки оружие, привезенное проконсулом. Белые, точно не знавшие солнца, руки служителей Секвены погружались в желтоватые воды, держа, как подносы, груженые бронзой деревянные щиты, и отпускали их. Металл шел на дно быстро, отливая сквозь мелкую рябь зеленоватым свечением.

Авл сощурился. Ему показалось, что вслед за каждым мечом вниз под волну уходили тени убитых. Их лица были серы, безжизненны и как бы угнетены происходящим – последний момент жизни застыл и растекся по ним. Тому попало из пращи в висок, и он навсегда остался удивленным. Другого ударили мечом в живот так, что вспороли кожаные доспехи, – от этого на его посеревших губах чудились пузырьки кровавой пены, они уже стали черными, но не исчезли. Третьему прострелили грудь, и он схватился за нее с какой-то тоской, точно получил дурную новость, и меланхолия навечно стала его спутницей.

«Ужасно было бы вот так увидеть всех убитых тобой за всю жизнь!» – подумал Мартелл, и усилием воли заставил себя смотреть вниз, между ушей лошади. Всегда помогало, когда его черным крылом окутывал стыд. Но на этот раз проконсула точно подмывало поднять глаза на воду. А в ее ряби плясали отражения мертвецов. Уходя на дно, они вовсе не испытывали умиротворения, напротив, их черты искажало еще большее страдание, как будто и по ту сторону жизни была боль.

Эти то ли люди, то ли тени не хотели покидать спасительный кров смерти, переходя от Огмиса к похитительнице хворей Секвене. Паломники избавлялись от болезней, а несчастные мертвецы высасывали злых духов, пивших человеческое дыхание, и носили их в себе, пока Секвена не выпускала мор на землю – ведь ничто никуда не девается, только может быть перераспределено.

– Ты что-то слышишь? – Валерий всегда знал, что другу открыто больше, чем остальным. Авл не боялся показаться ему сумасшедшим.

– Они просят не отдавать их Секвене, – с легким сожалением молвил проконсул. – Но мы не властны. – Он тронул пятками бока лошади и поехал в сторону.

Как бы в ответ на принесенные жертвы со дна руки забил источник, он запузырился на поверхности, поднимая колоссальные наплывы воды. Вдруг Авл увидел – только он да жрецы, но не простые смертные – как из середины самого большого пузыря стала подниматься темноволосая голова, потом плечи, грудь… Проконсул в ужасе узнал Карру.

Ее глаза были закрыты, лицо мертво. Вдруг по этой серой маске пробежала судорога, веки поднялись, зрачки зажглись, на щеки хлынул румянец. Женщина ожила и двинулась к берегу по неглубокой воде. Жрецы разом заговорили, подозвали переводчика. Тот хлопал глазами, ничего не видел, ничего не понимал, но вынужден был передать командующему их слова:

– Они говорят, что богиня возвращает проконсулу жертву, принесенную ее брату в благодарность за щедрые дары ей самой. Только что за жертва, мы не знаем…

Мартелл знал.

Голая Карра прошлепала по песку, оставляя на нем следы длинных узких ступней, и встала позади командующего, как его неотступная тень. С нее текла вода, губы безжизненно улыбались.

Так ночные кошмары Авла пересекли грань дня и водворились в реальности. Ночью женщина пришла к нему, и теперь проконсул спал с мертвецом, ощущая весь холод и обоняя запах разлагающейся плоти. Хотя с виду баба была целая, даже с кожей. Но тем еще страшнее. Она имела его, а он не мог даже пошевелиться, скованный ужасом.

Авл принял происходящее как наказание, потому что и сам считал себя виноватым. Виноватым во всем, от рождения до посмертного хрипа. Но в чем именно – не хотел разбираться.

Зато лодки теперь были в изобилии, и его войска начали переправляться на тот берег без потерь.

⁂

Болотные Земли простирались к северо-востоку от реки. Все дальше и дальше, ориентируясь только на низкое, плохо различимое сквозь тучи солнце. Здесь, казалось, не апрель, а самое начало марта. Снег по ложбинам только-только растаял, оставив глубокие канавы черной воды с осклизлыми корягами на дне.

Авл, несмотря на всю свою опытность, впервые был в таких местах, и сразу для себя определил их как «гиблые». Понятно, почему легионы до сих пор не могут захватить этот край. Он неогляден. Мокрые елки сменяются мокрыми елками. Все.

На первый взгляд, казалось, что здесь вообще никого нет: ни опидумов, ни тропок. Но приглядевшись, можно заметить то, на что не обращают внимания его ребята. Там с дерева снята кора – высоко, выше человеческого роста, значит, снимали давно. Там провалившееся и давно утонувшее костровище с остатками холодных углей, закиданных потерявшим иглы лапником – значит, люди есть.

Прячутся?

Только дело времени, когда они заметят чужаков. Побоятся приблизиться к огромному войску и начнут наблюдение из чащи. Будут двигаться бесшумно, смотреть из-за деревьев, возможно, пускать стрелы из засады.

Мартелл приказал всем быть настороже. Легионеры напряглись, но все равно ничего не видели.

К проконсулу подскакал Луций Клавдий Лепид, тот самый трибун, который когда-то на поле у Тарквинума, когда легионы повернули за своим командующим, рапортовал Мартеллу первым. Теперь он стал легатом, сменив предателя, ускакавшего в Вечный Город.

– Люди идут, но сбиваются с шага! – ошарашено сообщил он. – Как сюда наши прошли? Мы движемся в ту сторону?

Проконсул сдержал смешок. «Стороны света еще никто не отменял».

– Скажи солдатам, чтобы шли, как дикари: куда нога ступит. Только не теряли из виду своих аквилл – а то посадят шишку от столкновения с деревом.

Легат кивнул и поскакал отдавать распоряжения.

– Дельный мальчик, – похвалил Авл.

– Сколько ему? – с неодобрением спросил Друз. – Лет двадцать пять. И уже легат. Мы-то с тобой еще центурии водили.

Авл опустил ладонь на седло, что значило: хватит.

– А кем мне было заменить командира легиона? К тому же сюда идти – не на лепешки с медом. Пусть учится.

Через минуту Лепид подскакал опять.

– Посмотрите на наших квилитов, – сказал он.

И правда, стоило взглянуть. Всегда такие независимые, кланы дикарей жались друг к другу и все вместе к легионам. Даже литены, которые дома в предгорьях привыкли к лесам, а на равнине у Лимеса, на краю Косматой Галлоты, вели себя уверенно и нагло, даже они озирались по сторонам и ждали подвоха.

Страх был написан на их туповатых лицах. Проконсул не хотел, чтобы от дикарей испуг передался легионерам и приказал бросить клич по рядам: кто приведет первого лазутчика, получит двадцать сестерциев. После чего солдаты стали внимательны и алчны, но не трусливы.

Вот что с людьми делает жажда наживы! Проконсул встречал очень мало тех, кого нельзя поддеть на крючок честолюбия или денег. Пожалуй, даже боялся их. Неизвестно, чего ожидать. Как никто не знал, чего ждать от него самого. Одно ясно – пойдут до конца, даже себе во вред. И он пойдет – такой характер. Поздно переделывать.

Через полтора дня пути ребята Дождя – не его, Авла, легионеры, городские раззявы – поймали-таки лазутчика.

Из-за деревьев вывели косматое существо в медвежьей шкуре, накинутой… тут проконсул крякнул… на изношенную донельзя тунику легионера. На ногах у него были обмотки из козьих шкур, поверх которых шли ремни от солдатских калиг. Сами сандалии были срезаны до подошв. Хвала богам, хоть подошвы оставил!

Измызганный пастуший плащ покрывал голову и плечи. Под ним имелся нагрудник. Чресла были укутаны мягким волчьим мехом. Только поверх всего этого счастья – медвежья шкура Даже голова с верхней частью черепа на месте.

– Ты кто? – озадаченно спросил командующий. Он-то ожидал увидеть дикаря, никак не дезертира или труса, выбравшегося из передряги: «наших всех убило, остался я один…» Может, ты за куст спрятался, пока «всех убило»?

Однако легионер держался бодро и спокойно, даже как-то по-хозяйски. Назвался Сервием Павлом, уроженцем Аксума, служил в десятом легионе, а здесь занимался именно разведкой – ни чем иным – увидел своих и сам вышел к ним.

– Местные? Да вы бы их и не заметили, – он разулыбался щербатым ртом. – Ходят бесшумно, бьют белок в глаз, рысь не спугнут, а рысь… – Тут легионер пошел расписывать, какой рысь чувствительный зверь. – К ней не подобраться! Вы не заметите местных, – он обречено махнул рукой. – Только почувствуете, когда они приставят нож к горлу. Одно счастье – воняют. Нет, не грязные, моются. Но перед тем, как выходят, измажутся в лосином дерьме, чтобы звери их не унюхали. Звери нет. А мы – да.

Авл жестом остановил словоизвержение лазутчика.

– Так ты здесь по делу? Кто тебя послал?

– Наш легат Гай Септимий Руф, – сообщил солдат. – Мы уже давно знаем о вашем прибытии. Ведем от верховьев Секвены.

– Почему не приближались?

– Не могу сказать. Это легат знает.

Авл хмыкнул. У них в Гиркании была поговорка: «Легат его знает».

– Ну, веди к своим. Далеко?

Ой, далеко! Дней десять пути, все на север и на север. Ну, теперь, по крайней мере, есть проводник.

⁂

Мартелл ожидал увидеть нормальный лагерь, в котором уместилось бы пара легионов. Увидел холм, обведенный канавой, до краев полной мутной воды. Частокол по гребню. Четыре башни по краям. Деревянный мост на въезде. Но тесновато, тесновато…

Им навстречу вывалило все местное начальство. Человек десять – легаты и трибуны. Одеты так же, как лазутчик, разве что без медвежьих шкур и, по случаю праздника, в алых плащах, резко и даже неприлично выделявшихся на фоне общей серости.

Легат Септимий Руф держался среди них главным. Он полностью оправдывал прозвище – Рыжий, аж под веснушками не видно кожи. Отсалютовал первым: слава победителю!

Слава, слава.

– Я рассчитывал встретить командующего, – ворчливо бросил Авл, который привык, что его встречает самое высокое начальство.

Легат даже растерялся. На его бледном от здешних дождей, рябом лице было написано: «Где же я возьму командующего?»

– Его что, съели? – пошутил проконсул, не предполагая, как метко попадет в точку.

– Может, и съели, – задумчиво протянул легат и посмотрел на небо, будто говоря: на все воля богов. – А, может, и нет. Просто вечером он лег спать в своей палатке, а утром его не нашли. Бежать тут некуда. Значит, украли. Местные. Они так часто делают.

Вновь прибывшие переглянулись.

– И вы не попытались отбить командующего? – поразился Мартелл. – Хоть разузнать о его судьбе.

– Отбить? – горькая усмешка искривил землистое лицо Руфа. – У кого? Их не видно. – Вдруг легата прорвало: – Мы как в осаде. Еле держимся. Спасибо, в Сенате до кого-то дошло наконец, что тут просто некому командовать. Люди гибнут без толку. Прислали замену и подкрепление.

Блажен, кто верует… В Сенате знать не знают о здешних бедствиях. Его послали абы как, лишь бы хоть куда-то сунуть подальше. А подкрепление привел он сам, пять легионов – не шутка.

– А вы оповещали о потере командующего?

– Я лично и писал. Два года пишу. Без ответа. Скажите, вы там что, неграмотные?

Авл быстро просчитал в голове, как среди родного бардака могло затеряться такое – вопиющее – известие, и уже без особого гнева спросил:

– Ты в каких чинах до легата ходил, сынок?

Руф как-то сразу обмяк.

– Я трибун. Трибун первой когорты десятого легиона. Ну, нас тут всего на пару легионов наберется…

Авл окинул взглядом лагерь: нет тут двух легионов.

– Я все объясню, – засопел парень. – Как только войдем внутрь. Клянусь, тут небезопасно. Наши растянуты по большому пространству. Когорта тут, когорта там.

Авл не одобрял распыления сил.

– Держим за горло самые воинственные племена. Не даем особо вылезать. Хотя, кто кого держит? Людей мало. Спасибо, вы пришли. Последняя надежда.

Мартелл понял, что под последней надеждой Руф имеет в виду надежду выбраться, вовсе не победить.

– А где легат? – спросил он. – Ты ведь не просто так занял его место. Тоже съели?

– Умер. Болотная лихорадка, – обречено отозвался Руф. – Я покажу его могилу. Можете раскопать. Мы только кости сожгли. А амуницию оставили. Вдруг будут проверять.

Кто? Кто сюда доберется. Кроме него, конечно. А ему только в ямах с мертвецами не хватало копаться! Видно, что трибун опасается претензий, но готов постоять за себя и своих людей: они тут несколько лет дождь пополам с грязью месят, а им ни спасибо, ни продвижения по службе!

– Кто же командует?

– Я.

Отвечает за себя и своих товарищей, похвально.

– После смерти легата выше меня начальства нет. Я писал, писал… а распоряжаться-то надо. Так что легат я по функциям, не по приказу.

Да, незадача. Со времен гражданских смут, походов Марсия и Сола на Вечный Город, легатов назначает командующий, а не Сенат, как было прежде – в дни цветущей республики. Тут, в Болотных Землях, командующего нет. Хотя формально, по спискам, он есть – смерть не зафиксирована. Казус. Назначить Септимия Руфа некому.

Некому даже принять от него известия. От простого-то трибуна! Через голову легата и командующего не позволит чванство сенатских чиновников. Так и оставались письма Руфа без ответа.

Сразу видно: у парня нет связей в Вечном Городе. В противном случае кто-то из родни пробился бы в Курию и, не прямым, так окольным путем, донес бы о положении легионов на краю света.

– Септимии… это всадничий род?

Да уж, не патриции! Молодой легат кивнул. Мол, мы поднялись на Авентин[17], но не выше.

Проконсул кивнул.

– А жалование давно не присылали?

– Третий год. – На лице Руфа вновь появилось задумчивое выражение: зачем тут деньги? – Мы дичь берем. Рыбу. Огороды разбили. Кормимся как-то.

А одежда? А оружие? А фураж для лошадей? а? а? а? Ничего не было.

Руф, как видно, принадлежал к тем упрямцам, кто привык тянуть и вывозить. На таких все и держится. Пока они сами держат.

– Ваши легаты займут освободившиеся места тех, кто не дожил, – чуть жестко молвил он и отступил в сторону. Не будет просить. Не из того теста. Нет, парень нравился проконсулу.

– Я подпишу твое назначение, – отрезал он, – и назначения тех, кто заступил должности умерших в твоих легионах. Моим легатам надо еще примериться к здешним условиям.

Темное чумазое лицо Руфа просветлело. Видно, привык уже распоряжаться. Без командующего странновато, но жить можно. А вот на месте бесполезного легата, съеденного болотной лихорадкой, ему в самый раз.

Пошли по бревенчатому мосту в лагерь. Порядок. Разве что палатки как-то странно выглядят. Настоящие землянки.

– Почва сырая, – пояснял Руф. – Мы поднимаем палатки, подсыпаем грунт. Обводим канавой от дождей, пускаем ивовую плетенку вокруг насыпи. Поначалу вощили ткань, но воска мало. Натирали медвежьи жиром, все равно здешние дожди просекают. Стали просмаливать ткань, как днища лодки. Она, конечно, перестает гнуться, но держит тепло, не пускает даже снег, особенно если навалить сверху лапник.

Да уж, домики – не палатки – щетинистые от непривычных еловых кровель.

– Пробовали крыть корой, – сообщил Руф. – Неудобная. Ломкая.

Он здесь, кажется, ко всему привык. Ничего не стеснялся.

– Смотреть, как делают они, – бросил проконсул Друзу. – Люди приспособились здесь, плохого не посоветуют. – Потом снова обернулся к Руфу и недовольным голосом осведомился: – А костры где? Дым прямо из шалашей.

– Внутри. Мы строим очаги под пологом. На улице заливает.

– Не горите?

– Пока нет. Дыма многовато. Но терпимо. Мы и вам такой соорудим.

– Спасибо. – Авл был несказанно рад задохнуться в чаду и провонять похлебкой пополам с углями. – Неужели нельзя проветривать?

– Почему? Можно. Просто с дымом теплее. Но если откидывать в крыше полог… Так многие делают. Я сам. Женщины, например. – Он осекся.

Да, женщины. Проконсул уже видел, что между палатками снует бабье. А из некоторых выбегают и ребятишки.

– Где берете? Я говорю, женщин где берете? – Мартелл ничему не удивлялся. Трудно такой куче мужчин долго жить одним. Будет хоть кому вещи постирать.

– У местных, – не солгал Руф. – Кого давно захватили. Кого обменяли. Кого-то и подарили, мы же вступаем в перемирие с некоторыми племенами. А ко мне, например, – он приосанился, – жена приехали из Лациума.

Вот этого Авл не ожидал. Чтобы добраться сюда из сердца республики, нужна недюжинная храбрость.

– Ладно, потом познакомишь, – буркнул он, понимая, что его Папея никогда и никуда бы не поехала из вечного города. – Надеюсь, детей нет? Или уже…

Легат помялся.

– Мы молимся.

Проконсул закатил глаза к небу, что могло означать и одобрение молитв, и, что вероятнее: видал я бардаки, но такой…

Глава 6

Юния

«Плачь, Венера, и вы, у кого в сердце нежность, Бедный птенчик погиб…»

Гай Валерий Катулл. «Лирика».

Вечером проконсул мыл руки в своем шатре и раздумывал о том, что через несколько дней его походный дом усилиями легионеров Руфа превратится в грязную просмоленную дыру, как тут принято. А он, спасенный от холода и слякоти под ногами, еще будет благодарить за работу и радоваться.

– Как тебе? – спросил он Валерия. – Ну, в целом?

– Жуть, – честно отозвался тот. – Но ребята вкопались. Молодцы. И этот Руф, смышленый такой. Честно говорит, как есть. Без страха.

Мартеллу тоже понравился здешний «командующий» – дело знает, войска сберег. Вперед не лезет – не потому что не может, а из какой-то врожденной щепетильности: заметьте меня, тогда поговорим. На своих заслугах не настаивает, но и в обиду себя не даст. Нужно посмотреть парня в деле и тогда судить.

Но «дело» оказалось не совсем таким, как привык проконсул. Вечером он устроил пир – не пир (продукты стоит поберечь), а так, угощение по случаю своего прибытия. Всем выдали по горсти фиников и по чаше просеки – дешевого вина.

Что тут началось! Торчавшие уже который год в болоте легионеры давно не видели фиников. Они едва не плакали над ними. Некоторые ринулись отнести своим дикаркам и детям – попробовать.

Вино – вообще запредельное удовольствие, здесь одна медовуха.

На лицах приведенных Авлом солдат читался испуг: куда мы попали? К счастью, Руф тоже не ударил в грязь лицом – выставил местные угощения. А их оказалось в изобилии: вот где пир, так пир! Кабанов жарили на вертелах. Осетры в два человеческих роста. Озерная пятнистая форель. Перепелиные яйца, запеченные в углях целыми десятками. Пироги с мелкой болотной ягодой брусникой в меду. Орехи, моченая заячья капуста – очень странная кислятина. Соленые грибы – опасно, но вкусно.

Словом, много мяса и рыбы, почти нет овощей. Зато медов – залейся. Местные оказались знатоки, и каждый сорт настаивали по-разному. Да что там сорт, каждый хозяин имел свой способ приготовления и готов был глотку перервать за собственный рецепт. Темный, из колод, цветочный, липовый. Последний особенно ценился, потому что легко сбраживал и давал по голове, как гладусом[18]. Его кипятили, снимали первую хмельную пену, потом снова кипятили, смешивали с водой и разливали по щербатым чашкам. Называли «линденус». Ядреная штука.

Авл попробовал, крякнул и как-то сразу потянулся к постели. Но в этот момент в его шатер вошел Септимий Руф, ведя свою супругу для знакомства. Та держалась за ним и не столько трусила, сколько считала такое поведение приличным.

– Юния Терция Варреса, – представил легат.

Варрес, Варрес… Знал он одного Максенция Варреса на должности цензора. Казнокрад и вымогатель, каких свет не видывал. Умел раздеть даже нагого. Сколотил состояние из воздуха. Вот кого следовало внести в проскрипционные списки! Если «Варреса» ее родовое имя, значит…

– Не трудитесь, – супруга легата выступила из-за его спины. – Максенций Варрес – мой отец.

Она подняла на Авла хмурые серые глаза без улыбки, в которых ясно читалось: можно уехать на край света, но не сбежать от славы моей семьи.

Любопытно. Мартелл прищурился. Значит, дочка этого ворюги последовала за мужем – надо признать, женишок не первого разбора – в здешние болота? Ей бы греться на солнечной мраморной веранде и лопать виноград, носить сидонские алые шелка, укладывать волосы по последней моде – мелким барашком вокруг высокого чистого лба. А она выбрала дым и слякоть. Не верил Авл в самоотвержение жен. Тут какая-то загадка. Почему приехала? Может, родные выгнали?

– Мы поженились без согласия моей семьи, – сказала Юния. – У отца были друзья в Сенате. Они устроили перевод мужа сюда. Я должна была остаться в Вечном Городе, с матерью и сестрами. Но когда время отсутствия мужа пошло на третий год, я собралась в дорогу.

– И правильно, – Авл сам не ожидал от себя такой реакции. – Долго мужчине быть одному нельзя. Сами знаете, мало ли что. А тут, как говорится, «Где ты, Кай, там и я, Кая».

С роду он ничего подобного не думал о Папее. Сидит себе дома, и слава богам! Не хотел бы ее участия ни в одном походе. Расставание – лучший лекарь в семейной жизни. Целебная трава от любых неурядиц. После разлуки крепче любится.

Но тут, глядя на пару Септимия и Юнии, все казалось иначе. Эти двое держатся за руки, и хоть трава не расти.

Но все же тайна есть, одернул себя проконсул. Станут они ее рассказывать первому встречному! Ему отчего-то очень захотелось разгадать загадку. «Дел, что ли, других нет!» Но в душе поселилась уверенность, что рано или поздно он все узнает. А пока довольно и того светлого, отрадного чувства, которое его охватывало при одном взгляде на эту пару. «Где ты, Кай, там и я, Кая».

И тут же возникала страшная обида: почему не ему самому? Он же лучше! Точно знает, что лучше.

⁂

Лучше – хуже. Этой ночью Мартелл ворочался и все воображал Юнию. Очень хотелось ее потрогать. Странное дело: он не мог бы сказать, как она в точности выглядела. Не рассмотрел? Да нет же, смотрел во все глаза. Забыл? Скорее всего. Ведь в ней поражала не внешность, а странная, нескрываемая сила – нежная и вместе с тем безграничная. Эта сила исходила от жены Септимия Руфа, и сам легат в ней тонул. Тонули и другие. Но Юния, как настоящая матрона, их не видела.

Убаюканный этой силой, Мартелл заснул легко и спал без обычных кошмаров. А утром, наконец, вспомнил, как выглядит супруга легата. Высокая, светловолосая, статная и слегка полноватая – именно так выглядела когда-то его мать.

Странно, но когда Юния попалась ему в лагере, то ни рослой, ни округлой она не казалась. Разве что глаза серые, строгие, а смеется, как девчонка, и движения резкие. «Ничего, – утешил себя проконсул. – Понесет ребенка, округлится. Будет говорить и разводить руками плавно». Даже больно, что такая женщина сама собирает хворост для очага, вон, руки исцарапала, кожа красная от холода.

– Почему не пошлете рабов?

– Рабы разбежались, – она откинула со лба несколько налипших светлых волосков.

– А ваши служанки?

– Они варят еду. Не люблю сидеть в дыму.

В чем-то они согласны. Авл, не пойми чему, обрадовался.

– Все же берегите руки. Глазом не успеете моргнуть, как они…

«Ну что я, старый дурень! Вот как теперь договаривать фразу? Огрубеют? Увянут? Разве такое сообщают женщине?»

Юния рассмеялась.

– Давно бы уже попрощалась с кожей. Знаете, каково тут зимой стирать? В проруби?

Знал бы он, что такое прорубь. Никогда не видел. Говорят, на реках встает лед, как твердая белая дорога. В нем есть полыньи. Она бы побереглась, что ли. Утонуть можно.

– Только медвежий жир помогает, – чирикала о своем женщина. – Прямо куском руки мажем. А иначе никак – в воду не опустить, на воздух не вытащить. Такие трещины, аж до крови. В первую зиму я думала, что лишусь рук. Ногти пару раз слезали.

Вот зачем она все это говорит? Ведь некрасиво. Не для кокетства. Авл одернул себя: «Какое тебе кокетство, старый сатир!»

Но почему-то после этого простодушного признания Юния показалась ему еще желанней. Интереснее, что ли? Надо же, и в такую глухомань поехала та, у которой с пальцев должно стекать розовое масло!

– А медведи воняют?

– О, очень.

Нашел о чем спросить. Значит, и руки у нее будут вонять не лавандой.

– Но другое сало не помогает, – женщина опять сдула со лба волосы. – Сами все увидите.

– А хорошее тут есть?

Она только рассмеялась и пошла себе вон из лагеря в ближайший лес, где другие женщины уже обламывали податливые ветки валежника. Для нее хорошее – муж, чего спрашивать?

– Очень много! – она обернулась. – Хорошего много. Вы увидите.

Кажется, он уже увидел. Жаль, не его собственное. И никогда его не будет.

⁂

Карра следила за ним из шатра.

– Эта женщина при муже, – молвила она на варварском наречии.

«А твое какое собачье дело?» Мало ему жены дома наблюдать за каждым его шагом!

Прощальный подарок Секвены пугал его до колик в животе. Он не считал ее человеком и был бы рад, если бы тень дикой девки куда-нибудь делась. Но она была. И каждую ночь приходила пить из него остатки силы. Вот где было наказание!

Авл всегда боялся закончить жизнь от изнеможения. Иссякнуть, как источник. В молодости он расточал жизнь цветным потоком, она била сквозь его пальцы. А потом стал скуп. Сжимал руку в кулак, не выпускал ни мысли, ни чувства, ни энергию. Опасался потерять слишком много, как нерадивые доктора позволяют крови уйти из рассеченной вены, так что больной потом умирает от слабости.

Кажется, Карра поставила целью забрать у него последнее. А он не мог даже сопротивляться. В его палатке жила ненавистная тень, которую никто не замечал, кроме него самого. Рабы ходили сквозь нее, задевали ногами, ставили складные стулья или медные гидрии туда, где она угнездилась. И только Авл знал, что тварь там. Сидит и следит за ним красноватыми глазами. Когда дикарка карабкалась ему на чресла и ставила ладони на плечи, он видел стеклянную слюну пополам с разложившейся материей, стекавшую из ее рта прямо на его грудь. Эта влага прожигала кожу и доходила до сердца. До его бедного сердца!

⁂

Между тем, Юния отнеслась к нему по-хорошему. Как к отцу. Не к тому вору и злодею, имени которого даже не хотела произносить. А как к почтенному человеку – очень заслуженному и как-то сразу понравившемуся, легшему на душу.

Ее никто не звал, но она приходила поболтать и пошутить с ним. Пару раз мельком встречались на улице, зацепились взглядами, перебросились словами – и потянулось.

Честный, доверчивый Руф даже не подозревал, что за сад расцветает в душе у проконсула, когда тот видит его жену. Да и она подозревала ли? Поначалу – нет. Просто радовалась, как дитя, что каждое ее слово слышат и понимают.

Потом начала радоваться уже ему самому. Какой славный! Вовсе не сердитый. А она-то думала, что новый командующий будет высокомерен и угрюм, ведь его прошлое – летать так высоко, что людей внизу и не видно.

Оказалось, все не так. Хороший, светлый человек!

Между тем, каким бы хорошим человеком ни был в душе проконсул, он слишком многое видел, его школа была не из легких, а последние уроки – лицом в грязь – окончательно лишили иллюзий. Он просто не мог доверять людям. Всегда страховался. Навечно ли это чувство всеобщей шаткости, неясности, предсказуемого предательства – Авл не знал.

Просто был ни в чем и ни в ком не уверен, и, отправляя донесения в Вечный Город, – мол, пришел, увидел, но еще не победил – присовокупил к ним несколько личных писем, в которых вскользь интересовался, что за люди Септимий Руф и его жена Юния Терция, дочь известного злодея Варреса.

Ответы пришли, но то, что в них открылось, повергло проконсула в глубокие раздумья. Рыжий Руф оказался сосланным в Болотные Земли. Таким же бедолагой, как он сам, только чином пониже. И не за попытку жениться на знатной патрицианке. Тогда за что?

Слухи доходили разные. Вмешался в какое-то дело с дурными последствиями, за кого-то заступился, кому-то помог, а на того или на тех в Сенате зуб. Странно. Был блестящий преторианец, а поехал в болотные дали кормить диких комаров.

Но, пока ходил в гвардии, видно, приглянулся красивой патрицианке Юнии. Вот про нее никто ничего дурного, да и вообще ни слова не написал, кроме одного, явно обиженного жениха, сенатора Секста Фабия Помпона, давнего приятеля Мартелла. Но и его словам – грош цена. Ведь предал же? Предал.

Тем не менее, любопытно. Помпон разжевал Юнию по косточкам. Мол, дерзкая зазнайка, без уважения к почтенным людям – надо понимать, к нему, Помпону. Без понимания субординации: кто на каком месте стоит, и с кем что можно. Что хочет, то и говорит. Слишком умная! Разве так бывает, чтобы и красивая, и умная в одной амфоре? Сразу становилось ясно: Юния отказала сенатору, и теперь тот мстил, уничтожая ее репутацию. Но ведь и Помпона не девица пленяла – слишком жених скареден и расчетлив – а богатства ее папаши.

«Строптивая». Авл даже улыбнулся, когда читал. Не променяла солдатские калиги на сенаторскую тогу! А когда пришло время тащиться за суженым в Болотные Земли, не расхотела. «Упрямая».

«Так вот, эта Юния, – захлебывался желчью Помпон, – даже узнав, что ее жених ходит к этим собакам в катакомбы и помогает им, не только не порвала с ним, но и позволила себя одурачить Невидимому Богу, и уехала из столицы без церемонии в храме Весты[19]. Бесстыжая тварь!»

Таким сердитым проконсул не припомнил бы адресата вживую. Нет, не одни деньги на уме, зацепила сердце старика! Но что значит – «без церемонии в храме Весты»? Они что, не муж и жена? Но держатся именно как пара. Тут разница сразу видна: любовница себя никогда так по-хозяйски не ведет. А любовник либо горит, тогда у него в штанах пожар, подайте бабу немедленно. Либо охладевает и старается побыстрее ускользнуть к новому огоньку. Здесь же пламя ровное, спокойное, без колебаний. Как в семье. И пламя сильное – значит, в семье счастливой. Нет, они муж и жена, тут сомнений быть не может. Напутал что-то старый Помпон.

А вот с жителями катакомб – это любопытно. Стало быть, он, проконсул, действительно не один, кто к ним ходил и помогал.

Куда разговорчивее оказалась бывшая любовница Порция Луппа. Все равно, что написать жене. Но Папее как-то боязно. А этой сороке – треску много, зато разобрала Юнию по ребрышкам. И зазнайка, и всезнайка, и богачка, и нахалка. «Нос вечно задран к потолку. Женихов было полно, а выбрала-то кого – гусям на смех! Всадника. Преторианца[20]. Понадобился жеребец, чтобы ублажать в постели». Тут Авл скрипнул зубами. Не справился с собой. Был ревнив, хоть и не имел права.

«Не могла раба найти! К ней сватались сенаторы, а она сбежала, клянусь, сбежала с человеком, запятнавшим себя тяжбой, где согласился говорить от имени вонючих жителей катакомб».

Еще любопытнее. Значит, Руф в суде защищал права слуг Невидимого Бога. Не побоялся. Сами-то они не граждане, отстоять себя не могут. Авл, помимо воли, проникся к мужу Юнии симпатией. Он же сам делал точно так же, только все зря. Не помогает. Не с детской проповедью соваться к искушенным людям!

Но они говорили: их Бог пришел не к праведникам, а как раз к тем, кто утонул в грехе – уже и макушки не видно. Может забрать на себя зло, которое они делали, и отпустить души легкими-легкими – летите!

Авл снова вздохнул. Если бы так! Там страшный порог – покаяние. Не переступить. Сил не хватит. А тварь каждый день их все высасывает и высасывает!

Не об этом сейчас.

⁂

Из всего вычитанного выходило, что Руф и его жена никак не скрепили брак. Теперь живут. Тут-то их некому соединить, не жрецам же дикарей!

Все равно непорядок. Проконсул вызвал супругов к себе в шатер. Те явились, удивленные. А когда он задал прямой вопрос: «Пишут, что вы живете без обряда в храме Весты», – рухнули к его ногам.

Вернее упал Руф, а Юния, как стояла, так и осталась.

– Наши руки соединил Симон, – заявила она. – Мы муж и жена.

Знает он, кто такой Симон. Тот самый старик в катакомбах, которого Авл посетил перед самым отъездом.

– Вот как, – молвил проконсул и скривился, будто проглотил ложку лимонного сока. – И какую власть над вами имеет Симон?

Руф решительно замотал головой и дернул жену за руку, но та даже бровью не повела.

– Власть скреплять семьи именем Назарея, Бога для всех.

Вот она, правда. Эти двое поклоняются Невидимому! Хоть один всадник, а другая патрицианка. Могли бы быть квилитка и галлот. Им не важны различия ни по крови, ни по социальной лестнице.

Проконсул переводил глаза с одного лица на другое.

– И как вы попали к Симону? – раздумчиво спросил он.

Руф помялся. Было видно, что он прибежал из-за Юнии, влипла именно она. Кто же еще?

– Я пристрастилась к парам лавра, – с вызовом бросила женщина. – Эти люди поставили меня на ноги. Их Бог действительно помогает. Не то что наши…

Авл поднял руку, заставляя ее замолчать. Незачем тревожить богов попусту. Выхвалять одного, мазать грязью других. Все они опасны. Никто за так ничего не делает.

– Теперь ты лавра не нюхаешь? – уточнил Мартелл.

Где здесь лавр? И все же, занятие ли это для девицы из хорошей семьи. Куда родители глядели? Слава богам, что на оргиях не была. Или была? Проконсул сощурился, вцепившись в лицо Юнии, и почему-то почувствовал раздражение, как будто у него что-то украли. Ну, муж – ладно, но вообразить ее кувыркающейся с кем-то на оргиях – выше сил. С чего ее вообще понесло нюхать лавр? Беда, что ли, какая случилась? У богатой молодой патрицианки! Смешно! Бездельем они маются, золотые детки золотых родителей!

– Я потеряла ребенка, – пепельными губами сказала Юния.

Когда? От кого? Авл запутался. Неужели этот рыжий успел еще в Вечном Городе? Не сходится.

По лицам он видел: не скажут.

Проконсул махнул рукой:

– У меня тут в Болотных Землях полный империум, даже на семейные дела. Так что властью, данной мне Юпитерем и Юноной, объявляю вас мужем и женой.

Руф просиял. А вот его супруга почти обиделась. Какой Юпитер? Легат поскорее увел жену, пока не начала спорить.

Авл остался наедине с собой. Вопросов оказалось еще больше, чем было. Вот так полезь в чужую жизнь! Да что ему надо? С самим собой никак не разберется!

Из дальнего угла скользнула тень, рядом с ним возникла Карра.

– Вздорная девка, – с неодобрением сказала она. Ее слова возникали в голове проконсула, как эхо. Теперь ему не приходилось напрягаться, чтобы разбирать ее варварское наречье. Точно мысль шла из головы в голову. Как дорого бы он дал, чтобы избавиться от этих мыслей!

– Молчи! – цыкнул на дикарку Мартелл.

– А ты меня заставь, – рассмеялась она. – Это раньше у меня было тело. А теперь я делаю, что хочу. С тобой. И с ней могу тоже.

Вот тут проконсул испугался.

– Зачем она тебе? Ничем перед тобой не виновата. Ведь тебя убил я.

– Ты, ты, – подтвердила Карра. – Но и она: дрянь. Говорю же, вздорная. Вон как ты за нее вскинулся! Значит, тебе больно, если ей будет плохо. Я поняла.

«Это ты дрянь».

– Ничего ты не поняла! – сорвался командующий. – Я же только как отец к ним. У нее все хорошо: семья, муж. При чем тут я?

Его растерянный вид насмешил дикарку.

– Втрескался, – констатировала она. – Хоть себя-то не обманывай. Как отец, – передразнила и снова рассмеялась. – Разве у отца в штанах[21] шевелится при взгляде на дочь?

Правду говорит тварь, но соглашаться с ней Мартелл не собирался: он еще себе хозяин.

– Тебя же так и подмывает спросить, где она нагуляла ребенка? – издевалась Карра. – Смотри, весь красный стал от натуги. Сам не знаешь, на что обиделся. На то, что ребенок не твой?

Абсурдность этого предположения поразила Авла. Зачем ему чужой ребенок? «От чужой жены!» – хохотала прямо в голове Карра. – Ты мог встретить ее раньше, на вакханалии[22], тогда залетела бы от тебя!

– Чушь! – бросил Авл и пошел умываться, желая грохотом медных тазов заглушить голос твари.

– Вспотел весь, – не унималась та. – Зачем тебе лацийская шлюха? Я тебя приласкаю.

В ужасе проконсул отшатнулся, чем несказанно удивил двух рабов-нубийцев, подносивших чан с горячей водой. Пара, что ли, хозяин боится?

Нельзя показывать. Вдруг кто-то заподозрит, что он видит больше, чем остальные. Сочтут сумасшедшим, ни одного легиона не дадут!

Но и с головой надо что-то делать. Ведь с каждым днем все хуже и хуже. Сил нет, как надоела эта тень! Все знает, что с ним происходит. В штаны залезла – еще ничего, там ей, в сущности, и место. Плохо, что чувствует каждое движение его сердца. Он и подумать не успеет, сам себе признаться – а она уже бежит впереди его мыслей и все выворачивает в дурную сторону. «Бедный я, – искренне пожалел себя проконсул. – Даже спать толком не могу».

⁂

Он промаялся до утра, даже почувствовал, как пала роса. Здесь, на севере, она буквально прогибала под собой палатку, от нее набухала и растягивалась алая шерстяная ткань. Явственно вело холодом. В это время он и встал. Всю ночь глаз не сомкнул, все ворочался, все кряхтел, даже пару раз всплакнул от жалости к себе. Почему судьба у него такая? Все хорошее другим? Та же Юния, например. Разве Руф ее заслужил? Нет. Ведь он, Авл, лучше. Гораздо лучше.

Опять мысли удерживали ее образ. Поэтому Мартелл совсем не удивился, когда, откинув полог шатра, увидел женщину в рассветной дымке стоявшую у входа. Мокрая от капель накидка совсем смяла высоко уложенные волосы. По усталому лицу видно, что тоже не спала.

Неужели всю ночь тут простояла? Или встала затемно и прибежала? Зачем?

– Я сказать хотела… – слова сорвались и застыли у нее на губах. Она робела его – большого и грузного начальника ее мужа. Строгого судью, который вчера их едва ли не допрашивал. «Ну что ты, дурочка, не видишь, что я ручной?» Тоже ведь мучился: вдруг обидел?

– Я не хочу, чтобы вы думали, будто я от безделья дышала лавром, – взяв себя в руки, отчеканила она. – Я виновата, да. Я была на вакханалии. Выпила больше, чем нужно, и не заметила, когда началась оргия. Потом было не выбраться. – Юния глубоко вздохнула. – Ее мелко-мелко трясло. От холода? Тогда почему такая красная? – Я понесла. Можно было избавиться от плода. Так все делают. Родители приводили повивальных бабок. – Она запнулась, умоляюще глядя на него. Пусть он остановит, пусть не даст рвать себе душу. Но надо было договорить. – Я не смогла. Не захотела. Как-то сразу стала чувствовать, что ребенок во мне есть. Как будто второе сердце бьется. Ну, так казалось.

Она снова молила его глазами, просила, чтобы он прекратил ее истязание этим признанием. А Авл не знал, как. Просто стоял, разинув рот, так что со стороны было непонятно: то ли он ждет продолжения, потому что интересно все-таки. То ли вообще не понимает, зачем ему все это говорят.

В такие минуты оцепенения Мартелл себя ненавидел: трудно, что ли, проявить хоть какие-нибудь эмоции? Нет, не мог. С детства, с той самой памятной ночи, как будто кто-то запретил ему открывать чувства перед другими. Холодной лапой сдавил грудь.

«Ну, что с ребенком-то стало?» Авл обозвал себя солдафоном и с заметным раздражением воззрился на Юнию. Видит ведь, человеку надо утром отлить. Чего стоит, отвлекает разговорами?

– Я не вовремя.

Чего уж тут! Продолжай, раз пришла. Он махнул рукой.

– Я не хотела.

Чего именно? Забеременеть? Избавиться от ребенка? Или помешать ему торжественно по холодку справлять нужду?

– Отец сказал, что я обнаруживаю позор семьи.

«О своем воровстве бы подумал!»

– Месяца четыре он еще терпел, а потом сильно ударил меня….

«Это как же он тебя ударил? Чтобы потерять ребенка, нужно быть побитой. Сильно побитой.

– В живот, – ожесточенно выдохнула Юния. – Сандалией.

То есть ногой?

– Два дня я лежала, а второе сердце во мне перестало биться. Только потом случился выкидыш.

Авл, помимо воли, похолодел. Два дня она носила мертвое дитя и надеялась, что ребенок жив. Наверное, молилась богам. Те, как обычно, не услышали. Зная, что такое быть в мертвеце, он мог представить и мертвечину внутри себя.

– После этого все и случилось. Я долго болела, – заторопилась Юния. – Мне дали понюхать лавра для забытья. Я привыкла. Еще капли ладана, белладонна, полынь, дурман…

Да знает он, что люди нюхают!

– Я казалась себе такой гадкой. Руф все знал. Он давно за мной приглядывал. Он меня с оргии домой на руках принес.

«Интересная оргия, где преторианцы на часах».

– Руф привел меня в катакомбы. Там мне помогли. Сказали, что Бог может взять мою вину на себя, и мне будет легче.

«Это чем же ты таким виновата? – Авлу даже расхотелось искать отхожее место. – Тем, что тебя изнасиловали пьяную? Или тем, что папаша у тебя мерзавец?»

Ну, положим, не ходи, девочка, по пирушкам. Но если и дома плохо?

– Родители все время ссорились? – предположил Авл.

– Да. Откуда вы знаете?

Он знает. Он старый и все видел.

– Мои тоже… не были образцом семейного благонравия.

Он сам никогда не решился бы ее обнять и приласкать – слишком важен. Блюдет собственное величие, не смотря на то, что стоит на раскисшей в грязь земле и испытывает самую что ни на есть человеческую нужду. Но Юния без всякого приглашения сама шагнула к нему и уперлась носом в плечо. Хлюпнула, шмыгнула, удобно пристроила щеку – так бы и осталась, спокойно с ним.

Почему? Никто не ответит. Авл поднял обе руки и обнял ее вздрагивающие плечи. «Ну-ну, все позади, теперь вы здесь, вместе с Руфом. Я за тебя заступлюсь. Никому не дам в обиду».

Так он думал, пока ее голова всего мгновение прижималась к его плечу. Потом Юния отступила, быстренько вытерла слезы и просияла глазами сквозь еще мокрые ресницы. Как солнце после дождя.

– Теперь вы все знаете. Теперь вы на нас не сердитесь?

«Да кто ж на вас сердился?»

– У меня были вопросы. И только.

– Теперь ясно?

Яснее некуда. Человек весь на поверхности. Вывернул свое дно. Кажется – вот, на ладони. А тайна никуда не делась. Почему Юния такая? Свободная. Не боится. Не жеманится. Говорит правду. Он же чувствует. Что-что, а правду ото лжи проконсул умел отличать. Сразу понимал: врут ему или нет. Какая все-таки славная!

И тут же испугался. Муж ее ждет, что скажет? Правда, час ранний. Но вдруг Руф ее в чем-то заподозрит. А он, Мартелл, вовсе не готов к такому повороту событий.

«О себе печешься! – сообщила, выходя из палатки, Карра. – Если бы она только знала, что за маленькие гаденькие мысли в твоей голове! Думаешь, стала бы с тобой говорить?

«Замолчи», – взмолился Авл.

«Замолчу. – Тварь обвила рукой его за пояс и потянула обратно в душные сонные недра шатра. – Замолчу, как только ты закроешь мой рот».

Мартелл испытал прилив отвращения. Целовать разлагающийся труп, вдыхать зловоние гниющей плоти выше сил. Но и слушать бред, который дикарка несет в его голове, тоже невыносимо.

– Договоримся, – предложил он. – Я буду с тобой, но ты потом уберешься на ближайшие пару дней.

«Никуда я не уберусь», – было написано на лице Карры.

– Не будешь попадаться мне на глаза. Сиди смирно в уголке, не мешайся.

«Можно», – нехотя согласилась тварь.

– И не будешь говорить у меня в голове.

«Как получится».

– Пусть получится, – с угрозой выдавил проконсул. – Лучше, чтобы получилось.

Глава 7

Папея

«Все народы господствуют над женщинами. Мы же одни, господствуя над всеми народами, являемся рабами женщин».

Марк Порций Катон. «Поэма о нравах».

Ближайшая пара дней выдалась хлопотной. Хорошо, что проконсул договорился с тварью, и та поутихла. Иначе трудно было бы решать дела. А дел привалило.

Вернулись лазутчики и сообщили, что варвары готовы напасть на малые лагеря, которые Руф расставил на их самых оживленных торговых путях. Слова «оживленный» и «пути» вызвали у Мартелла смешок. Кругом лес лесом, одна поляна ничем не отличается от другой.

– Здесь полноводные реки, – пояснил легат. – Нет дорог в нашем понимании. Местные сплавляются вниз на плотах, а вверх по течению тянут их на лыковых веревках. Конечно, используют пленных. Наши первые попытки проникнуть вглубь их территории и перерезать эти нити были связаны как раз с желанием отбить своих.

– А много пленных? – подал голос Лепид.

– Когорты три наберется, – кивком Руф подтвердил свои слова.

Кажется, они с Лепидом понимали друг друга: оба молодые, из бывших трибунов, недавно занявших пост благодаря его милости – то есть ему, Авлу, обязанных. Мартелл любил подвязывать людей на короткий поводок. Сколько таких «обязанных» предали его в Вечном Городе! Однако старая привычка брала свое – только подкармливая преданных, можно обезопасить себя.

Лепид часто бывал у Руфа и восторженно отзывался о его хозяйке. «Совсем ребята потеряли голову. Одна лацийка на все лагеря! Надо разрешить им взять дикарок после первого же рейда. Хоть командирам». Авлу вообще было неприятно, что кто-то, кроме него самого, ощупывает глазами Юнию и прикидывает на себя.

– Потому наши лагеря стоят на реках, – бубнил Руф, – на крутых берегах, у впадения одной в другую, чтобы нужно было рыть только один ров.

– Как же вы размещаете там четырехугольник? – подал голос Валерий, у которого просто в голове не укладывалось, что лагеря бывают и другой формы.

– Мы… – Руф запнулся, но продолжал по благосклонному кивку командующего, – изменили построение лагеря под местность. Треугольные проще размещать.

Авд поднял руку. Не надо подробностей. Они способны только шокировать такого приверженца правил, как Валерий Друз.

– Так у них, у этих лагерей, хватит сил, чтобы удержаться?

Рыжий легат помялся.

– Нет. Маловато людей. Если племена нападут, то задавят массой.

– Хотя и не знают правильного боя? – опять взвился Валерий.

– У них свое представление о правилах.

– У вас тоже, как я погляжу. Все меняете под их представления! – заместителя командующего было не унять. Но проконсул взглядом осадил друга.

– Так и должно было случиться, слишком давно стоим. – Он перевел глаза на Руфа. – И все же не будем забывать свои порядки. Именно они покорили нам полмира.

По горькой, кривой ухмылке легата, Мартелл понял, что тот не верит в покорение болотных дикарей, считает дело заранее проигранным. Так не пойдет. «Они тебя запугали, сынок».

– Не в том дело, что их много, – сообщил Руф. – А в том, что деревья тут заколдованные. Не удивляйтесь. Сами потом увидите. Они и подслушивают, и передают своим сведения. Даже горящие ветки в наших кострах. Я раз видел, как в огне появилось лицо здешнего колдуна и прислушивалось к нашему разговору.

– Что за чушь! – вознегодовал Друз.

– Однажды целый отряд пропал в лесу, – не унялся Руф. – А потом мы нашли их тела. Без единого ранения. Только лица синие и шеи сломаны. Корни елок задушили. Некоторые мертвые были по пояс утянуты под землю.

– Сказки! – вспылил Валерий.

«Никакие не сказки». Перед Авлом стеной встали собственные видения. Что бы, интересно, друг сказал, если бы мог знать, что за тварь сидит в углу его палатки и таращит на всех бездонные, непроглядные глазищи – темные-темные, мертвые-мертвые, без единой искры света.

И тут же ему вспомнились глаза Юнии сегодня утром – мокрое веселое солнышко. Хорошо с ней! Легко на душе. Точно нет ни Сената, который хочет его извести и все отнять, ни боли от общего издевательства и собственной ничтожности, ни домашней тирании, ни чудовищных видений. Просто нет и все. Когда она рядом, весь мир наполняется веселыми разноцветными пузырьками, а на губах – смешинки. Хочется глупо улыбаться и таращиться, чего нельзя такому важному человеку.

Однажды Авл видел старого пса, которому на голову села бабочка. Бедняга замер, не знал, как пошевелиться и не спугнуть хрупкое живое чудо. Да что ж такое с ним происходит? Куда податься?

А ведь если прикинуть, сама жена Руфа должна быть мрачнее тучи, столько горя пережила. Нет, смеется, поет. Откуда он знает, что она поет? Ниоткуда. Поет, и все.

– Не распускайте по лагерю страхов! – возмущенный голос Валерия вернул проконсула к реальности. – Деревья-людоеды, колдуны в кострах! Вы бы лучше вычистили из лагеря всех местных дикарок. Никто бы сведения не стал переносить.

– Они не переносят, – зачем-то вступился Руф. – Они боятся своих. У них принято избавляться от женщин, которые с врагом… ну, вы поняли. Убивают и их, и детей. Считают, кровь слабая.

Лацийская кровь слабая? Такое проконсул слышал впервые в жизни. Посмотрим-посмотрим. Но сейчас надо решать, как быть с немногочисленными фортами и их гарнизонами, которые ждали нападения.

– Подтянем всех к главному лагерю, – наконец, сказал Авл. – Не будем расходовать людей.

Так и сделали. Через пару дней стали прибывать войска – такие же усталые, угрюмые, как контингент Руфа. Казалось, эти люди совсем разучились улыбаться. Переняли у варваров привычку хмуриться. От дождей это? Или от серого неба? Нечему вокруг радоваться. Жизнь в еловом лесу тяжелая. Без солнца.

⁂

Между тем Вечный Город жил привычной суетой. И больше всех суетилась Папея, супруга Мартелла, так и не смирившаяся с его удалением.

Несмотря на годы, прожитые с таким неугомонным тяжелым человеком, она оставалась по-прежнему пленительна. Гордая голова, полная грудь, колыхавшаяся под шелковой столлой[23], целый каскад ожерелий – те подчеркивают зрелую красоту и скрывают потерю формы там, где чистота линий необходима. Это муж не замечал, а Папея цену себе знала.

Волосы, выкрашенные в темно-каштановый цвет, не несли ни одной седой нити и были уложены колечками по последней моде. В двадцать лет свежесть многое искупает, а в сорок с лишним надо следовать последним веяниям, иначе прослывешь старухой, застрявшей в позапрошлом сезоне.

Папея была все еще желанной. Притягательной и сильной, как согнутая лоза, которая в любой момент готова распрямиться и ударить по пальцам зазевавшегося.

Авл зазевался. Но уже отошел от нее на достаточное расстояние, чтобы удар не достиг цели. Хватит. Нагрелся на старых делах. Однако появились другие. Помоложе.

В прошлом году, после праздника Юпитера, когда она с другими матронами наблюдала бег юношей в бараньих шкурах вокруг Авентинского холма, один из бегунов сильно стегнул ее ременной плетью, желая долголетия и здоровья. В досаде Папея схватилась за эту полоску бараньей кожи, рванула на себя, притянула горе-атлета, и сын сенатора Павел Плавт с разбегу врезался в нее, ткнувшись носом в мягкую, но точно кольчугой из цепочек покрытую грудь. Опешил. Ничего не понял. И принял, как должное, когда почтенная матрона начала охаживать его отобранной ременной плетью – для здоровья и счастья, не иначе. А потом поймала петлей и приняла к себе в объятья под смешки и одобрительный гомон других дам: знай наших!

Удивительно ли, что Плавт не ушел. Вернее ушел вслед за Папеей. Теперь он возлежал в атриуме ее, вернее, Мартелла, виллы, перед переносным столом с фруктами и отправлял в рот по одной белой виноградине.

– Обратись к моему дяде, верховному понтифику Корнелию Плавту. Прежде он поддерживал твоего мужа.

Чей это все-таки дом? Она привыкла считать его своим. Супруг появлялся наездами, от одной до другой компании, и чувствовал себя гостем.

В ответ любовнику Папея кивала. Она сидела рядом на складном стуле и имела такое выражение лица, будто ворочает в голове целые провинции и двигает войска. Вот женщина, которой сами боги предназначили пурпур! Даже табурет будет ей троном, а подножием послужат головы поверженных врагов.

– Пусть дядя Корнелий полистает для тебя книгу Кумской прорицательницы. Конечно, Сибилла была сумасшедшей, но ее предсказания до сих пор сбываются.

Папея снова деловито кивнула. Она уже посетила жрецов-гаруспиков, которые узнают положение дел по печени животных. Труднее оказалось склонить на свою сторону коллегию авгуров – все-таки государственные служащие, а она жена опального проконсула. Но деньги делают чудеса.

Авгуры знатно опустошили ее кошель: 300 сестерциев стоило одно их согласие выслушать «дочь Магна» – называть Папею «женой Мартелла» они не рисковали.

– Раз дело так серьезно, то тянуть не стоит. – Плавт, несмотря на молодость, был сильно обеспокоен. Умный юноша, именно к нему, если ничего не случится, перейдет должность верховного понтифика. Именно его рукам сыпать на голову баранам жертвенную соль, а потом перерезать скотине горло. А руки эти сильны, как клещи. Этим рукам Папея доверяла даже больше, чем его голове.

– Сибилла знала заранее все опасности для Вечного Города. Хочешь, я сам поговорю с дядей? Попрошу.

Папея в третий раз кивнула. Да, она хочет, чтобы любовник склонил понтифика в ее пользу, чтобы тайное открылось. Она чувствует угрозу. И эта угроза идет от того, кто, казалось бы, должен защищать Лациум, их детей, ее самое! Но после всего, сделанного супругой, – связи на стороне не в счет, у него их тоже много – будет ли?

Она ему не верила.

После снятия Авла с должности, Папея ринулась в бой. Но не ради него самого, а ради сохранения места своей семьи – ни дочери, ни родня ее отца, ни она собственной персоной не должны были пострадать из-за неразумного поведения проконсула, о котором весь город говорит, будто он сошел с ума, не подчиняясь требованиям Сената.

Было время, когда всех врагов стоило положить лицами вниз. А теперь, когда они наверху – будь добр, подчиняйся и копи злость. Чтобы узнать, чего семье ждать в дальнейшем, Папея обратилась к гадателям. Ее приятельница Порция Луппа, дама остроносая, любопытная, знавшая все обо всем городе и когда-то тоже спавшая с Авлом, – что, впрочем, не испортило отношений подруг, ибо кто расскажет жене о муже правду, если не ее ближайшая товарка? – привела хороших, настоящих мастеров, не шарлатанов.

Те поклонились и пошли в хлев, выбирать животное. Спросили, которого барана выделял хозяин, его и заклали – длиннорунного, черного, с белой отметиной на лбу. Мартелл-то хотел, чтобы этот красавец крыл всех овечек, больно хорош. Не судьба.

Барану связали ноги, посыпали голову крупной морской солью, отчего бедное животное перестало биться и высунуло язык, слизывая растекавшиеся струйки. Оно отвлеклось, и тут горло барана перехватили ножом-кописом, похожим на меч.

Кровь хлынула. Язык барана еще раз трепыхнулся, и глаза начали стекленеть, обращаясь в агатовые бусины.

По крови тоже находились умельцы гадать, тем более что она лилась изобильно, широким потоком и шла мощными толчками, пока сердце животного не остановилось.

– Вот видишь, – шептала Луппа, державшая подругу за руку, – все еще будет: посмотри, как побежала кровь, не остановишь. Твой муженек покажет себя, и не раз. Жаль, не мне. – Пригорюнилась, но быстро скосила подведенные глаза в сторону Плавта. – Ничего, мы на мальчиках отыграемся.

«Одни мальчики в голове! – раздраженно подумала Папея. – А семья? А должности? А положение в обществе? Покажет он себя! Кому?»

Гаруспики не опустились до рассмотрения жертвенной крови, их интересовала только печень. Ее форма, цвет, сторона, на которую орган ляжет при рассечении чрева. Баран уже не бил ногами. Ему начали вскрывать брюхо, шепча заклинания.

Любопытная Порция выглядывала из-за плеча подруги, в страхе и нетерпении комкая уголок накидки.

– Вот, вот печень, – зашептала она. – Ой, почему такая черная? Вся в жилках и слизи, смотри!

Нож жреца скользнул, отделяя орган от прочей требухи. Тот отлипал с трудом, старался соскользнуть, но все же лег направо.

– Он вернется, – провозгласил жрец. – С победами. Но не с теми, каких от него ожидают. Печень совсем темная – злые времена наступают для Вечного Города, а еще злее – для тех, кто знал твоего мужа раньше и был уверен, что может им управлять.

– Что все это значит? – горячее дыхание Луппы ударило Папее в ухо, вызвав мгновенное удовольствие. «Может, мне, а не Авлу, стоило ею заняться?»

– Что все это значит? – повторила она. – Ни слова не поняла.

Старший из гаруспиков вздохнул: как объяснить двум кумушкам, что прорицатели говорят не загадками, как думает чернь, а просто то, что им показывают. Не больше и не меньше.

Да, вернется, будет зол на все, особенно на то, что притягивало прежде. Однако особенно странно, что его возвращение чем-то грозит Вечному Городу, ведь проконсул сто раз говорил жене, что никогда не поступит, как Марсий и Сол – не возьмет город на меч, не станет гонять жителей по улицам, убивать зазевавшихся и составлять проскрипционные списки врагов народа, которых может зарезать каждый честный гражданин, а имущество взять себе.

Папея мало что поняла из пророчества, но обеспокоилась еще больше, чем раньше. Станет преследовать тех, кто прежде был его опорой? Ничего удивительного – ведь его предали. Накажет врагов из Сената? Туда им и дорога. Но при чем тут семья? Ее фамилия, которая и сделала его тем, кто он есть? Или Авл возненавидит себя?

– Я готова заплатить авгурам, – сказала Папея. – Ты со мной?

⁂

Ну, конечно, с ней. Муж и лучшая подруга – не придумать истории банальнее. Как к обыденному отнеслась к ней когда-то и Папея. Каждого из двоих есть за что презирать, но есть за что и удерживать возле себя.

Сколько раз он срывался? Сколько его грубой собачьей натуре нужно? Она уже бросила считать, да и не вела серьезных подсчетов. Пусть гуляет, лишь бы веревочка была достаточно прочной и тянулась к дому. «Мужчина будет бегать за женщинами до тех пор, пока одна из них его не поймает». – Старая колхская пословица, он сам научил жену, когда приехал после покорения Аракса.

Папея тогда делала все, чтобы Авл от нее не ушел. Еще была влюблена? Нет, пожалуй. Просто знала себе цену, а ее цена – очень высока, поэтому она вцепилась в такого человека, у которого консульское будущее написано на лбу. Он потянет ее вверх, к первым местам, где она займет законное.

После его ранних измен – неизбежных, теперь Папея это знала – она сходила к ведьме на Кумский холм, давно превратившийся в городской квартал, где обитали ворожейки. Там, у одной из наследниц Сибиллы, «дочь Магна» наложила крепкий приворот, который возобновляла каждый год, хотя муж становился ей все безразличнее.

– Ты понимаешь, чем это грозит? – спросила старуха, собирая со стола в лавке – вовсе не в пещере – кости и перья воронов.

Тогда еще молоденькая Папея помотала головой.

– Ты кровь-то его принесла? – снисходительно осведомилась ведьма. – А волосы? А воск?

Кровь была. После кровопускания пару дней назад жена собрала в склянку из зеленого стекла, оставшуюся от благовоний. Потому густая венозная кровь Авла сейчас пахла розовой амброзией.

– Фу, почти свернулась! – ведьма с остервенением вытряхнула содержимое склянки на край огромной бронзовой сковороды. – Теперь твоя. Давай руку.

Не без опаски Папея протянула ладонь. Достаточно было и пальца. Длинной бронзовой булавкой с головкой в виде волка старуха уколола ей указательный палец.

– Не бойся, дура. Будет вокруг тебя ходить, не отвяжешься. Но будут и последствия. Имей в виду.

Папея думала, что все само собой образуется.

– Ишь чего захотела! – фыркнула карга. – Самородная любовь – другое. А тут можно только навязать желание. Не больше. Будет думать, что любит. Будет его тянуть нестерпимо. Но на самом деле – нет. Человечью волю сгибать – дорогого стоит. А он у тебя своенравный, по крови вижу. Ишь, как на горячей сковороде скачет! Ну ничего, ничего, привяжем.

Папея и сама была уже не рада, что пришла. Она по рассказам подруг, той же Луппы, узнала, где находится лавка. Тут не было ни особенно темно, ни особенно грязно, как ожидала молодая женщина. С потолка не свисала змеиная кожа или хвосты крокодилов, в склянках на полке не видно было ни лягушачьих лап, ни глаз тритонов. Однако повседневно и быстро – точно за этим обращались все встречные и поперечные, как нечто само собой разумеющееся, творилось посягательство на чужую волю. И ни старуха, ни молодуха, заглянувшая под ее кров, не видели в этом беды.

– Теперь мы смешаем, – ведьма начала булавкой возить в каплях крови Авла, добавляя в них алые капли, выжатые из пальца Папеи. – Смотри-ка, совсем не хочет, – удивилась она. – Этот упрямец точно твой муж?

Папея подтвердила.

– Ненадолго, – бросила старуха. – Без моего мастерства – ненадолго. Вот, готово, – она слепила из пчелиного воска фигурку, подобие человека, прижала к голове прядку темных волос, чтобы они впечатались, нанесла булавкой на лоб первую букву имени Авла, а потом полила ее смешанной кровью, так что горячие капли глубоко прожгли тело на месте груди. – Теперь заверни фигурку в лоскут материи, – командовала ведьма, – и, как заметишь охлаждение, коли булавкой со своей кровью.

– В сердце? – с сомнением спросила Папея, видя, что грудь у фигурки совсем разворочена.

– В любое место, – хохотнула старуха. – Лучше в чресла.

– Почему не в сердце? Не в голову? – осмелилась спросить гостья. Ей казалось, что любовь обитает именно там.

Ведьма похмыкала, всем видом показывая, какая простачка явилась к ней в дом.

– Привязать можно только желание, – пояснила она. – Хотеть тебя будет. Черно. Беспощадно. Даже жестокость может проявить. Но не более. Сердце в нем закроется и замрет. Одна похоть останется. Будет хотеть уйти, но не сможет. Прямо у двери повернет назад, и не раз. Ты это увидишь. Испытаешь ли радость? Только от власти над тем, кто своими выходками унижает тебя. – Старуха подтвердила свои слова кивком. – Вот и все колдовство. А ты хотела по-настоящему?

Папея кивнула.

– Не бывает, – отрезала колдунья. – Настоящую любовь дают с небес. А похоть, страсть – из-под земли, мертвые боги. Мертвечиной ты сейчас своего мужа повязала. Мертвечиной. – Ведьма зашлась кашляющим смехом. – Потому и последствия бывают. Как без них? За все заплатить придется.

Папея-то думала, что уже заплатила деньгами. А тут, оказывается, за одно это обращение – неприятностями в жизни.

– Пьющим, бьющим или гулящим будет, – сообщила старуха. – Всегда будет хотеть отвязаться от тебя, потому что человечья душа узды не терпит. Неволю не любит. Либо вином горе станет заливать. Либо тебя так сильно ненавидеть, что и руку поднять может, не посмотрит на патрицианский род. Либо к другим побежит, но все равно вернется.

Авл вышел гулящим. Пить особо не мог на его-то должностях. Минутами хотел убить Папею за ее издевки и подковырки, аж в глазах темно, пару раз хватался за меч, еще пару саданул в скулу – потом стыдился себя, разве можно? Постельные схватки стали не просто горячи – жестоки, он точно мстил ей, и сам не понимал, за что. Как видел жену, начинал трястись от непонятного гнева. Но всеми силами сдерживался. Не из благородства. Если бы! Просто бить Папею не с руки – он опирается на ее семью, как на ступеньки к высоким назначениям. А вот погулять – кто же не гуляет?

Так они прожили двадцать лет. Подняли детей. Он вечно пропадал на службе. Да и не хотел домой. Как входил, словно что-то душило. Раздражало все, а что именно, и сказать не мог. Лишь бы поскорей уйти, а лучше уехать. Как можно дальше – проветрить голову.

С головой творилось неладное. Старуха не объяснила Папее главного: любовный приворот – порча. Боги сделали человека таким, как есть, а колдовством его сломали. В прямом смысле, как дети игрушку. Красота, жизненная и мужская силы, способности думать – все сломано. Авл рано поседел, говорили: от напряжения. Огрузнел, страдал одышкой, желать желал, а вот мочь… не всегда и все реже. Стал забывать разговоры, из памяти пропадали нужные слова – стареет. Если раньше принимал решения быстро, то теперь – думал неделями. Так и пропустил заговор в Сенате.

Разум, у него отнимали разум! Не быстро, по капле. Но чем дальше от дома, тем светлее становилась голова, яснее и свободнее мысли. Словно возвращал себе свое. Под родным же кровом – вечное марево перед глазами. Чему смеется, о чем плачет, и сам не ведает. Дурачок. Восковая кукла в сильных безжалостных пальцах.

Папея никогда не забывала о ритуале с булавкой и кровью. Сейчас фигурка, вся истыканная, лежала у нее на дне ларя, завернутая в алую тонкую шерсть его старого консульского плаща.

– Ночью подложи ему под кровать, – наставляла когда-то ведьма. – Потом можешь забрать к себе. Как появится новая любовница, повтори.

Папея последовала совету и не раскаивалась. Она поднялась на самые высокие ступеньки. Падение вместе с мужем было для нее болезненным. Теперь она готова была сражаться за свою фамилию, распустив когти, как хищная орлица, грозно клекотать и теснить нападающих грудью. Но сначала следовало разобраться, где враг?

Собственный муж? Да она ему, прямо у восковой статуэтки голову отрежет, не то что… Впрочем, «то что», давно расплавлено и сожжено.

⁂

Авгуры оказались еще невнятнее, чем гадатели по печени. Вручив договоренную плату, Папея ожидала, что и ее пригласят посмотреть, какую фигуру в небе вычертят птицы. Однако женщину подвели к главе коллегии жрецов, и он изрек:

– Мы давно сделали предсказание. Как только проконсул отправился в Болотные Земли.

– Сделайте новое, – попыталась настоять Папея.

– Нельзя, – жрец покачал головой. – След уже простыл. Мы выпускаем птиц в спину уезжающему.

– И что увидели? – не унялась женщина. – Пусть новое предсказание относится ко мне и моим детям.

Авгур снова покачал головой.

– Все, что касается тебя, было уже видно. И ясно.

– Так что? – едва не закричала она.

– Орел летел на север. Летел вслед за его легионами. Потом вернулся с горящей веточкой в клюве. Как по-твоему, что это значит?

Папея прижала пальцы к щекам: неужели сожгут город?

– А я? – через минуту потребовала она. – Что обо мне?

– Он закогтил птицу, но уронил ее, когда мы попытались отогнать его от башни. Мы думали, это голубка, но рассмотрели на земле хищную пустельгу. Он сломал ей шею. Тебе понятно?

Папее было неприятно, что ее посчитали пустельгой.

– Мы поймали орла, посадили его в клетку, так вот три дня подряд к нему прилетала горлица. Приносила воду и поила из клюва в клюв. Потом пропала. Может, кто-то камнем подбил. Орел затосковал, перестал есть и вскоре умер. Понятно?

Что понятно? Какая горлица? Почему издох орел? Ее муж не сентиментален, а, напротив, очень приземлен. Есть из-за кого-то не перестанет. Единственно, что подтвердилось – ее личная судьба связана с судьбой Вечного Города. Город он сожжет, а ей сломает шею – так что ли? Что с ним происходит?

Впервые с момента разлуки Папея задумалась о том, как дела у мужа. Написать ему, что ли? Ни в один поход она не писала. Говорила, что в разлуке страсть ярче. Но на самом деле оба не испытывали потребности в письмах.

И тут откровением поразила Порция Луппа – кумушка всего Лациума.

– А знаешь, твой прислал мне привет и кое-какие подарки из Косматой Галлоты или из болот.

– За что? – поразилась Папеея. Ей он привозил дары только по окончании похода и отдавал строго после триумфа. А вот приятные мелочи, трогательные безделушки, которые говорят: «Я тебя помню, я скучаю, а ты?» – никогда.

Не скучал Авл – вот правда.

– И что он написал? – ей с трудом дался равнодушный тон.

– То, се, – пожала плечами Луппа. – Что-то о местности, о дорогах. Ничего важного. Спросил про Юнию Терцию, дочь Варреса. Откуда он о ней знает? Неужели встретил?

«Вот и новая сучка», – констатировала Папея. А вслух осведомилась:

– Это та, что отказала сенатору Помпону?

– Как ты помнишь? – поразилась подруга, уверенная, что собирать и запоминать сплетни – ее прерогатива.

«Вот через Помпона и будем действовать. Потихоньку соберем прежних сторонников мужа. Напомним, какая фамилия их содержит». Папея потерла руки. Всколыхнуть же «белые тоги» можно было только после ярких побед мужа в Болотных Землях. Тогда оплаченные деньгами ее семьи ораторы начнут внушать на каждой ассамблее: вот, де, услали в дальние дали, а Мартелл приносит Вечному Городу один кусок земли за другим, жизнь кладет на алтарь отечества, не обижается на Лациум, хоть его и обидели, фактически выгнали из дома. Не стыдно ли Сенату?

Такую работу Папея сделает сама. Она знает, кого нанять, чтобы творить бесчисленные славословия Авлу. Нужно, чтобы мед этих речей возмутил великого оратора Публия Цыцеру – сейчас он как-то подзатих, считая Мартелла побежденным врагом. Но если его раздразнить, его обвинительные речи против диктатора способны поднять множество людей. Так Папея и отведет от себя подозрения – вроде бы помогала мужу, и заставит жителей Вечного Города насторожиться против него. Она была мастерица играть на двух флейтах сразу. Причем разные мелодии.

А не нанять ли и самого Цыцеру? Разве его дар слова не продается?

Вот с верховным понтификом сложнее. Даже не все жрецы Юпитера допущены к книге Сибиллы. Для нее могут сделать исключение только тайно, и только по просьбе племянника понтифика, который сейчас лежит в ее атриуме и ест виноград.

К матери на секунду забежала Туллиола, чмокнула ее в щеку, осуждающе стрельнула глазами в гостя, даже не поздоровавщись, и унеслась к себе. Вся в отца! И за отца горой!

Хотя бы раз спросила, каково матери с таким человеком! Нет, будет судить ту, которая всю жизнь положила на дом и детей. Будет восхищаться далеким, непонятным и оттого очень притягательным родителем. А ведь его труд для ее рождения – минута горячности – не более!

Обидно. Но Папея давно запретила себе обижаться. Довольно и того, что муж, сам не зная за что, всю жизнь себя жалеет. Когда не действует, конечно.

– Не обращай на нее внимания, – потребовала Папея от Плавта.

Тот и так не обращал. Слишком молода – не его стиль – ничем не может помочь в продвижении. Он пока только эдил, еще карабкаться и карабкаться наверх. Да здравствуют зрелые красавицы! Как Папея или Порция Луппа. На ложе умелы, всех знают, где надо окажут покровительство, с кем следует познакомят… Помогая Папее, он, в конечном счете, помогает себе.

– Я переговорю с дядей, – в который раз пообещал Плавт. – Книга Сибиллы – не для всех, даже из священнослужителей. Но раз такая большая угроза…

Глава 8

Трибуны и гладиаторы

«Заводить собственных друзей жена не должна. Хватит с нее и друзей мужа».

Местий Плутарх. «Моралии».

С этого дня носилки Папеи то и дело начали встречаться с носилками Цыцеры на узких улочках, где рабам не разойтись, и сталкиваться на прогулках за городом.

Сначала оратор негодовал, потом взглянул на жену врага с любопытством. Оказывается, их притягивали одни и те же лавочки ювелиров, торговцев благовониями и старыми рукописями. Почему не встречались раньше? Папея ездила в другие часы – утром. Теперь, по рекомендации докторов, позже вставала и береглась дневного солнца. Вечер же дает прохладу.

Таким объяснением удовлетворился бы и более подозрительный человек, чем Цыцера. Тот от рождения был влюблен в себя, как Нарцисс, поэтому ему казалось естественным, что и все остальные покорены им. Ну, подумаешь, матрона ищет встречи – что тут нового? После его публичных выступлений на Форуме таких десятки!

Папея и их не пропустила. Стояла в первых рядах. Хотя женщинам на Форум нельзя, да кто же исполняет старые запреты? Сейчас на ступени Курии не пробиться через цветные дамские накидки – ждут мужей, готовы подсказать нужное слово, мысль, политический ход. Поэтому на Папею никто не обращал внимания. А она обожающими глазами смотрела на кумира. Тот не мог не заметить ее рвения. Только что не чиркала наиболее удачных его фраз на восковых дощечках.

За время этих поездок Папея узнала о Цыцере многое. Во-первых, она хорошенько рассмотрела его: действительно, Горошина. Маленький, круглый, самовлюбленный позер. По лавкам шатается специально, чтобы найти свои любимые духи – сладкий мускус, настоянный на сандаловом дереве. Почти женские. Для Папеи слишком приторные, но ритор их любит, как баба.

Волосы вокруг темени смазывает розовым маслом и приподнимает наподобие лаврового венка. Чтобы закрыть плешь. Не замечает при этом, что любой, кто смотрит сверху – а это, при его маленьком росте, почти все – видит голую макушку. Еще хуже, когда слушатели сидят амфитеатром один над другим, и глядят на оратора внизу: весь эффект лаврового венка пропадает.

В других лавках Цыцера выбирал украшения – точно красавица на выданье – его особенно пленяли браслеты, которые он носил на правой руке и в торжественные минуты речи встряхивал так, чтобы звенели один о другой.

Тем не менее, голос у Цыцеры был звучный, с широким диапазоном, так что становилось непонятно, как бас помещался в такого крошечного, тщедушного человечка. Он щекотал нервы слушателей, брал их за живое, заставлял всей душой сочувствовать происходящему. Каждую свою речь оратор начинал со знаменитой формулы: «Народ и Сенат Вечного Города», – что уже заставляло к нему прислушиваться.

Внимая публичным выступлениям Цыцеры, Папея поняла, что за власть над толпой имеет этот коротышка, как ему удалось настроить против Авла весь Сенат. Один обвиняющий возглас: «Секутор», «Меченый», – заставлял волосы на спине у слушателей шевелиться. Почтенные толстые сенаторы в белых тогах с пурпурным окоемом потели, их лбы покрывались холодной испариной. Всем казалось, что страшный Секутор вот-вот войдет и призовет их к ответу. Отчекрыжит огромными садовыми ножницами, какими рабы постригают кусты, их пустые головы. Вскроет прожорливые чрева. Отсечет блудливые отростки. Сторонник общего империя, возвращения к древним добродетелям времен Тарквинума и царской власти, карающий за республиканскую распущенность и казнокрадство.

Папея пребывала в ужасе и восторге. Этот человек способен поднять против нее и ее родни целые толпы плебса, внушая им, что защищает свободу и народоправство. Он способен развернуть эти толпы на защиту Вечного Города, против возвращения Мартелла. Надо только доказать ему, что ее фамилия не имеет к идеям Авла никакого отношения, сами они люди порядочные, а враг – у ворот. Вернее за воротами. Так не открывайте же ворота!

Самое худшее из того, что поняла женщина: Публий Цыцера свято верит самому себе и действительно защищает республику. Но тем выше цена победы – он не может не захотеть переубедить ее, сделать своей сторонницей, эхом его речей. Ведь сейчас, до близкого знакомства, Цыцера должен думать, будто Папея, как и ее ненавистный всем свободным гражданам супруг, – сторонница империя. Ему даже в голову не приходило, что большинству людей все равно. Им дела нет до политических склок. Республика республикой, империя империей, а хлеба и зрелищ хочется всегда.

Итак, она показала, что ее можно переубедить – слушала выступления с сочувствием, рукоплескала в нужных местах. Короче, Цыцера ее заметил. Положил глаз. Тут уж Папея не ударила в грязь лицом. Всегда одевалась изысканно, в сидонские шелка с крупным рисунком – подметила, какие ему нравятся. Начала душиться терпкими, пряными благовониями, нарочно требуя у лавочников налить из той же амфоры, из которой до этого брал Цыцера.

Дома ее мутило от чужого, ненавистного запаха. Плавт едва не плевался. Говорил, что на ложе от ее новой изысканной вони у него не встает. Папея все терпела.

Цель была близка. Наконец, она велела рабам на узкой улочке Палатина, когда ее носилки следовали с холма, а его – в гору, перегородить дорогу и устроить толчею.

Публий выглянул.

– Ах, это вы? – ленивый и презрительный вздох.

– Простите, мы сию же минуту развернемся… – Папея уставилась на кумира преданными глазами. Ну, какого мужчину это не подкупит? А сама скомандовала рабам: «Переворачивайте».

Те неловко подались назад, тряхнули носилками и выронили бедняжку Папею прямо на камни – со всеми шелками, накидками и рассыпчатыми браслетами.

Тут уж даже Цыцера, каким бы женоподобным и изнеженным ни был, не мог не помочь. Просто выскочил из своих носилок и бросился поднимать прекрасную матрону. К счастью, не из грязи. Но Папея охала, стонала, называла рабов-носильщиков «олухами», говорила, что пойдет пешком, но ни за что на свете больше не сядет к ним. Публий не мог не предложить ей места в своем паланкине и не отвезти домой столь пострадавшую и такую родовитую даму.

– Как же мы тут разместимся? Я ни за что не соглашусь, чтобы вы остались без носилок и топали на своих двоих, – причитала она. – Такому великому оратору полагалось бы сопровождение ликторов. Все должны знать, кто едет!

– Вы так добры, – обронил он, глядя на нее из-под наведенных краской бровей.

– Ведь мы можем ехать вместе, – настаивала она.

– Пожалуй.

– Вам совсем немножко придется потесниться. – Папея бережно уложила свои роскошные телеса подле жертвы. Теперь Цыцера, сам того не желая, грел ей бок, а их обоих окутывало облако сицилийской амброзии – сильнейшего афродизиака – которым женщина нарочно надушилась сегодня утром. Не странно ли?

– В моих носилках я сопровождаю жену врага в дом врага! – восхитился собой Публий.

– Это лишь говорит о вашем великодушии, – молвила Папея, опустив ресницы. – Но ведь ваш враг – мой супруг, а не я.

Цыцера расцвел. Полдороги он убеждал ее в ценностях сенатского правления, а сам потек, как медовая лепешка на жаре. Ей не составило большого труда в самый патетический момент порывисто схватить его за руку, как бы выражая согласие и поддержку. А потом не выпускать из своих цепких пальцев, пристроить эту, поистине детскую, ладошку себе на грудь, точно для того, чтобы подтвердить: ее сердце, честной республиканки, бьется вместе с его словами. И, наконец, позволить этой руке двигаться по ее телу, куда вздумается.

Покидая носилки Цыцеры у дверей своего дома, Папея могла поздравить себя. Начало было положено, оратор заинтригован, и следовало лишь подогревать его интерес.

Пару дней достойная матрона пряталась. Потом, когда он почти потерял надежду вновь увидеть ее на публичных выступлениях, явилась странно смущенная, точно боролась с собой несколько суток, но чувства победили.

Цыцера готовился трубить сам себе славу! После выступления он подошел к краю деревянной трибуны, свесился и поздоровался именно с ней. Хотя кругом Папею теснил водоворот поклонников.

Женщина не хотела двух вещей: смутить его чрезмерной напористостью, и в то же время оттолкнуть недоступностью. Нельзя расхолаживать.

Еще через денек начался дружеский обмен репликами, потом затянувшимися беседами после пламенной речи. Одна из них не оборвалась, а перетекла в приглашение домой.

Тут Цыцера благоденствовал. Хозяйка сразу поняла, что в основе его сердечного пожара – честолюбие. Оратору согревает душу мысль, что он возлег у стола своего заклятого врага, и что жена этого врага настолько очарована им, что готова пригласить на свое ложе. Только от него зависит, принять ли это приглашение. Глупец, думала Папея, да тебя с первых шагов вели за руку, и теперь ты там, где я хочу. Так-то.

Цыцере так хотелось посрамить Секутора в его собственной спальне, что он позволил матроне себя соблазнить и увлечь на ложе, где Папее почти все пришлось делать самой. Но она не почувствовала особой усталости, потому что оратор был скор не только в речах – его падение не заняло много времени.

Дама не показала, что не впечатлена. Напротив, повела себя так, будто короткий «бой» – в порядке вещей, и ей самой удалось достичь пика наслаждений. После такой демонстрации – что-что, а этот обман у женщин в крови – Цыцеру было уже не оторвать от Папеи. Оказалось, что он знал только скромные, весьма целомудренные вещи. Его новая пассия могла повести ритора по пути неизвестных наслаждений. Что касается ее самой, то и она, и Авл были эпикурейцами и всю жизнь познавали мир, расширяя горизонты дозволенного.

Поэтому вскоре разнеженный и убаюканный Цыцера был полностью во власти любовницы и готов выполнять пожелания Папеи, лишь бы не видеть ее надутых губ, а еще раз почувствовать их тугой обод вокруг своего «стилуса».

Папея могла торжествовать. Она, как яд из раны, высасывала из главной на данный момент головы Публия все республиканские мысли. Нет, дама даже не пыталась заменить их идеями полного империя. Вышло бы кричащее противоречие с тем, что оратор говорил прежде. Да и разыгрывала она перед новым любовником не слишком умную, плохо разбирающуюся в государственном устройстве матрону, все умения которой – чисто женские. Услужить, печься о семье. Не более.

Она лишь показывала, что ее муж уехал из вечного города сломленным, взывала к милосердию и возбуждала жалость к поседевшему в боях ветерану, который только и думает, как принести Лациуму победу над врагами. Так что, если не он сам, то его семья – честные граждане – вне подозрений.

⁂

Папее удалось многое. Без особого труда она склонила на свою сторону и старого сенатора Помпона, стоило только показать развратному холостяку, что на свете живет не одна Юния Терция Варреса – есть дамы посговорчивее, и платить им за любовь надо не юной красотой и мужеством преторианца, а незаметными решениями магистратур. Тут он мог надавить почти на каждого чиновника. А вот избавиться от кривых ног и отвислого брюха – вряд ли.

Именно она, прекрасная Папея, возбудила ропот в рядах прежних сторонников мужа: пусть предали, за минуту слабости их никто не упрекает. Но сейчас, когда Мартелл увел с собой легионы из Лациума, когда одержал победу у Лимеса и вот-вот одержит победы в Болотных Землях – в этом Папея без зазрения совести уверяла «друзей», потому что и сама была уверена: ведь не бывает же иначе! – теперь, говорила она, стоит всем снова сплотиться и поддержать проконсула, когда Сенат будет решать вопрос, разрешать ли триумф.

Тем не менее, головы прежних сторонников поднимались еще неохотно и с большой опаской. Сенат очень сердился на Авла за неисполнение его приказов. Действовать стоило не только через «белые тоги», но и через «рваные сандалии»». Пусть улицы закричат, требуя триумфа, тогда и вчерашние друзья в Сенате подхватят.

Но что сделать, чтобы закричали улицы? Плебс жаждет триумфов, и не только как зрелищ – после каждого шествия ему раздают угощение и часть трофеев. Так уж повелось, что все граждане Вечного Города получают пользу от побед. Значит, простакам стоит внушить, что Сенат зажимает триумфы, ворует у них законные подарки.

Как же напомнить о себе? Вернее о нем? За годы совместной жизни, сколько бы взаимного раздражения их ни разделяло, Папея привыкла воспринимать себя частью Авла – частью его славы и успеха. Оставаться частью его поражений она не хотела.

Если бы «дочь Магна» не была так бесстыдна, то никогда не решилась бы на задуманное. А так… У дверей казармы, где тренировались и жили гладиаторы Большого Цирка, стояла стража. Из тех же бывших кумиров арены, но освобожденных ланистами-хозяевами школ, кто за грозный нрав и умение постоять за себя, а кто за безропотное стремление подставлять задницу каждому следующему начальнику.

Эти охранники легко польстились на привезенные ею кошельки с сестерциями и пропустили внутрь. Незнакомая разряженная матрона – такие гостьи бывали тут не редкостью. Женщины часто посещали удачливых бойцов, предпочитая платить за час объятий победителя, а потом вспоминать его ласки на ложе с законным, но постылым супругом – вечным пораженцем в борьбе с жизнью.

Папея спросила, где можно найти Остория Фламма, и, сопровождаемая насмешливыми взглядами, прошла через аркаду, мимо двора для занятий в сравнительно небольшой атриум, где на опилках тренировались лучшие. Осторий Фламм отбивал удары сразу троих нападавших, держа в каждой руке по мечу.

Женщина не сразу поняла, что это он их тренирует. Время от времени сквозь маску на тяжелом бронзовом шлеме слышалось: «Ничего-ничего!»; «Вставай, не разлеживайся!»; «Подбери меч и попробуй взять меня слева!» Его самого «взять слева» не удалось, но других противников, попроще, можно свалить, используя слабость руки-лентяйки.

Увидев ее, Фламм остановил нападавших, показывая жестом, что всем нужен перерыв, даже ему. Стянул с головы шлем и вопросительно уставился на Папею. Он был рослым светлокожим детиной лет тридцати пяти, судя по рубцам и шрамам на голом торсе, давно занятым в поединках.

– Чего вам? – осведомился он голосом избалованного любимца публики.

– Твой ланиста позволил мне переговорить с тобой, – не моргнув и глазом, соврала Папея. К ланисте она не ходила, ее интересовал только сам Фламм. – Есть здесь, где перемолвиться словом с глазу на глаз?

Все так же вальяжно, словно знающая себе цену уличная девка, Фламм указал гостье на темный проем двери и вразвалочку двинулся за ней, обменявшись понимающим взглядом с товарищами: мол, много вас тут таких ходит.

Папея прошла бы, ради своей цели, и по горячим углям, не то что по взглядам горе-вояк, имевших глупость попасться в плен. Всякий знает: не хочешь жить рабом, направь меч себе в живот. А хочешь – изволь терпеть, когда тебя покупают не один, а много раз.

Миновав аркаду, женщина оказалась в тесном помещении без окон и с лавкой у стены.

– Тридцать сестерциев и раздевайся, – равнодушно сплюнул Фламм. Каждое его движение говорило: я хорош, но не затягивай время.

– Я уже заплатила твоему ланисте, – поддразнила Папея.

– То ланисте, а то мне, – обиделся ее непонятливости боец. – А если много, то пусть ланиста тебя и…

– Успокойся, – Папея подняла руку. – Я здесь не для того, чтобы тебя иметь.

«Она – меня! Слышали?!» – было написано на его простоватом лице с пронзительно голубыми глазами.

– Я хочу предложить тебе денег. Во много раз больше, чем ты сейчас назвал. Пятьсот сестерциев устроит?

Смотря для чего. Флам как стоял, так и сел на скамью. Таких денег он не видел, но, судя по реакции, боялся увидеть. «Во что-то опасное меня втянешь», – думал он, разглядывая Папею куда внимательнее, чем прежде.

– Пятьсот сестерциев! За что? Я слона должен убить? Или с голыми руками напасть на пиратскую триеру? Предупреждаю, милая…

– Меня зовут Папея Магна, супруга Авла Мартелла, – заявила она.

Против чаяния, имя ее мужа не произвело на бойца никакого впечатления. Как быстро все забывается! А может, он и не знал никогда? Принадлежал к тому пласту жизни, где людям все равно, кто ими правит – в любом случае тяжело и плохо.

– У тебя ведь завтра Рудис, последняя схватка? Тебе должны вручить деревянный меч. Тебя уже можно именовать рудиарием[24]?

На лице Фламма застыл испуг: сглазит, вот-вот сглазит, проклятая ведьма!

– Умоляю, нет. Я ведь еще не победил!

«Какие варвары суеверные!»

– А есть сомнения? – Папея насмешливо подняла брови. – Кажется, ты лихо гонял по двору трех «врагов».

– Могу и четырех, – Фламм взял себя в руки. – Но все же я димарх[25], сражаюсь без доспехов, всякий может зацепить.

– Если ты победишь, тебя опояшут деревянным мечом?

– Надеюсь.

– А дальше что?

– Останусь тренером у ланисты. Куда мне идти? Мою семью всю вырезали. Да и не хотел бы я так больше жить, как мои сородичи. Посмотришь вот так мир, многое меняется.

– А где бы ты хотел жить?

– На Сицилии. Там море. И маленькие городки под вулканом. Стабии мне понравились. Была там одна вдова…

Фламм вспомнил, как его ланиста гастролировал с бойцами. К нему, лучшему, пришла молодая вдова булочника, сказала, что очень тоскует, не может справиться с собой, и предложила заплатить медовыми лепешками. Его до сих пор разбирал смех. Но вдову он вспоминал с каким-то отрадным чувством. Добрая была. Его жалела. Да и он сам еще не так заскоруз сердцем. Были бы деньги – кое-что он сам накопил – поехал бы к ней…

– Давно вышла замуж твоя вдова, – отрезала Папея.

– За сестерции баба найдется, – столь же резко бросил Фламм. – Значит, говоришь, пять сотен. Так что я должен сделать?

– Завтра, когда тебя опояшут деревянным мечом…

– Если опояшут.

– Если опояшут, – согласилась Папея, – ты громко провозгласишь, что посвящаешь свою победы, не только эту, но и прошлые, сколько их там у тебя?

– Десять. Да еще в прошлый раз десять, – шмыгнул носом Фламм.

– Это двадцать. Я поняла. – Папея снова деловито кивнула. – Интересно, как тебя обманули, что ты два круга выходил на поединки? Ведь положено пережить только десять боев.

Фламм почесал затылок всей пятерней. Было видно, что он и сам не знает. Ну, обвели рубаку вокруг пальца. Что сказать?

Папея настойчиво продолжала:

– Так вот, ты посвятишь все свои победы проконсулу Авлу Мартеллу и его победам в Болотных Землях. Понял?

Фламм почесал нос: в его мозгу сложилась неожиданная мозаика. Эта женщина захотела поздравить мужа. Потому отвергла близость. Любит своего этого, как его… Такие деньги платит. Стой! Неувязка. А он не будет против растраты семейного богатства?

– Это не твои заботы, – досадливо осадила его матрона. – Нужно только, чтобы, когда народ начнет кричать: «Триумф! Триумф!» – ты вскинул меч и поддержал их.

Она прикрыла глаза и представила эту картину: отлично задумано, народ начнет требовать триумфа, Сенат – волноваться в пользу старого проконсула, Цыцера – против него. И обе стороны прибегать к ее семье – то есть к ней самой.

⁂

Власть даруется богами. В ее случае – богами нижнего мира. С тех пор как Папея, молоденькая и глупая, посетила ведьму в лавке, она многое узнала. Темные искусства тягучи, как мед земли. Ей отвечали духи тяжелого полета. Те, для которых воздух густ, как патока: даже взмахивая крыльями, они испытывают боль. Но с ними можно договориться – жертвенная кровь облегчает их страдания. Делает расторопными.

Почему ни с Цыцерой, ни с Фламомм женщина не прибегла к их помощи? Первый закон – все, что можно сделать без магии, делай сама. За каждый шаг придется платить. И не деньгами. Будь скупа. Скупыми станут и последствия.

Это не доморощенная магия для матрон! Теперь каждая хозяйка творит ритуал, прежде чем сходить на рынок, или проводить сына в армию. И не чтобы вернулся, а чтобы поскорее забрали, потому что при нем ей пятьдесят лет, а без него – тридцать с небольшим. Вот и вся наука.

Как Папею когда-то ругала мать, почтенная Сцилла Сабина Ливия за то, что дочка пошла к колдунье. «Не знаешь, как мужа привязать! Спросила бы. Все так делают». И безопасно, и надежно. В красное сладкое вино капай своей женской крови. Немного, а то почувствует. Одна рубиновая капля на амфору – даже и в белом незаметно. Запиши на восковой табличке, что при этом шептать.

Вышло как-то криво. Авл хотел все вокруг и ее в том числе. Минутами его слюнявая нежность – это после пары рабынь – доводила жену до исступления. Спасибо родной матери! Постаралась! Уж лучше к ведьме.

Сцилла Ливия отличилась и во второй раз. Когда у Папеи закончилась женственность, она явилась в дом зятя послушать жалобы на пробивающий пот и мигрени, похлопала дочку по плечу и изрекла: «Теперь о главном». Отсутствие женской крови у Папеи не означало конца. «У тебя две девочки». На удивленный и негодующий взгляд жены проконсула, только развела руками: «Надо же его привязать к порогу». А то ни подарков после триумфов, ни вообще явления под родной кров не жди.

«А разве отец…»

«Все так делают, – повторила Сцилла. – Его тянуло к твоей старшей сестре. Но и с тобой раз было, разве ты не помнишь?»

Честно говоря, Папея предпочитала думать, что ей приснилось – маленькая была… Слишком почитала отца.

«Так это не во сне…»

Мать взглядом заставила ее молчать.

«Разве он плохо позаботился о тебе? Неудачно выдал замуж? Ты недовольна?»

О, она была очень довольна! Особенно теперь, когда все узнала! Так вот почему старшая сестра Корнелия сторонится семьи?

«Имей в виду, – продолжала Сцилла, – он озвереет. Твоя кровь для него чужая, берет медленно, не сразу. А кровь дочерей наполовину его собственная. Глазом не успеешь моргнуть, как его понесет. Не остановишь. Он у тебя крупный, все на своем пути своротит…»

Да не собиралась она! Какое нечестье! Ничего подобного самой и в голову бы не пришло… до тех пор, пока Мартелл не завел для своей шлюхи – гетеры Лии Кальпурнии – виллу на берегу Тиброны и почти не переехал туда. Нет, домой возвращался, но все реже и реже.

Надо его привязать к порогу, вспоминала Папея слова матери. Противилась, сомневалась. Потом села, обратилась к духам предков и приняла решение.

Капли женской крови Целлы растворились в вине. Вечером отец сел ужинать. Девушка накрывала на стол. На рабынь даже не взглянул, а вот 15-летнюю дочку смутил попыткой приобнять за талию. Тяжело задышал, потом встал. Папея действительно глазом не успела моргнуть, как Авл понесся за их старшей через атриум, сметая на своем пути кадки с ранней рассадой.

Перепуганная Целла захлопнулась в своей комнате. Не соображая, что делает, Авл ломился в дверь, умолял пустить, сулил сокровища, говорил непристойные, нежные слова. А сам налегал на доски. В нем бесновался лар, словно обретший невиданную силу.

Хвала богам, просветление мелькнуло в голове, как белая молния. Проконсул в ужасе отпрянул от двери. Побежал к фонтану. Сунул в него голову, нет, весь сел, с туникой и сандалиями. Орал дурным голосом. Еле добрался до конюшни. Велел рабам прикрутить его за руки к деннику и поливать холодной водой. А если не уймется, бить вожжами.

От холода и боли опомнился. Проклял себя. Во всем привычно обвинил лара. И первый раз в жизни вступил с ним в переговоры. «Не смей трогать моих дочерей». – «А то что? Я управляю твоим телом». – «Я заколю себя мечом. И никакого тела у тебя не будет». Не пустая угроза. Лар знал, что Мартелл на это способен. Он рассматривает себя как колодец, тюрьму, в которой даймон скрыт и погребен. Не может причинить другим особого вреда. Если стены тюрьмы рухнули, а воли Авла осталось еще хоть на один вздох, он лучше убьет себя и оставит лара запертым в мертвой плоти.

Злодею пришлось уняться. Но с этого дня лар стал искать, в кого бы ему перейти. Нужен носитель послабее, тот, кто стазу подчинится влиянию подселенца.

Нечего и говорить, что Целла теперь обходила отца и всячески старалась не показываться ему на глаза. Но намек Папеи проконсул понял – будь дома, и с тобой ничего не случится. С некоторых пор он начал ее подозревать в темных искусствах. И даже в сговоре с его ларом. Но ничего не мог поделать.

Сама же Папея, хоть и натерпелась страху, но осталась довольна: визиты мужа в домик на берегу Тиброны почти прекратились. Пусть, как прежде, имеет рабынь под родным кровом.

Теперь ее беспокоила нечаянная девка Юния Терция, встреченная мужем неизвестно где. «Горлица, говорите», – шептала она, спускаясь по ступеням в подвальный этаж, где располагался кулумбарий – место родового упокоения. На полках вдоль стен стояли золотые урны с прахом. Сосуды были закрыты от глаз белыми восковыми масками покойных.

Все необходимое для ритуала Папея взяла с собой. И воск, и блюдо с углем, и «кумские» свитки. Посещая Помпона, она невзначай выманила подарок родителей Юнии времен сватовства. Маленькое серебряное колечко девицы – ей самой только на мизинец, а сенатору на первую фалангу мизинца – но тогда, по поверью, следовало носить, чтобы невеста не охладела. Папея сочинила, что зеленый камешек в глазу у змейки несказанно подходит к ее изумрудной накидке. Отдай! Помпон подчинился без задней мысли. Главное – все делать открыто!

Можно было попугать Юнию дурными снами, отвадить от проконсула. Но Папея решила бить один раз – насмерть. Другого случая может не предвидеться.

Она разложила приношения на столе. Взяла с полки посмертную маску Луция, их сына, и его урну. Всплакнула, держа в руках восковое лицо. Такое юное, такое нежное. С едва приметными первыми волосками на подбородке. Их мать сбрила и аккуратно вставила в воск. Никогда не прощала и не простит Авлу гибели их первенца. Он виноват, он и никто другой. Мальчик был чист, даже не узнал женской красоты. Теперь его тень за гробом вечно будет маяться вопросом: как это?

Не вечно.

Сильные длинные пальцы Папеи слепили из разогретого над лампой желтого воска куклу, вдавили ей в грудь кольцо, ткнули в него мизинцем, делая углубление. Потом осторожно приоткрыли урну, взяли щепоть праха Луция и насыпали туда. Залепили сверху кусочком воска.

«Выпей ее». Папея начала читать заклинания из принесенных с собой свитков. В память о волшебнице Сибилле, все колдовские рукописи именовались «кумскими», хотя не имели к ее временам никакого отношения. Эти «дочь Магна» купила в одной из книжных лавок под Авентином. Наткнулась случайно. Проверила. Одобрила результат.

Прилепить к живому человеку мертвеца непросто. Но если получится, дух будет ходить по пятам, засыпать глаза пеплом и тянуть жизненную силу. Пока, наконец, не оставит сухой, как муха в закрытом доме, трупик. Что там авгуры говорили про камень? Не будет никто кормить ее орла. Хоть он сдохни.

Глава 9

Бои без правил

«Меч в гладиаторах женщины любят».

Децим Юний Ювенал. «Сатиры».

Авл, тем временем, подыхать не собирался. Он стягивал резервы и старался понять, почему в болотном краю легионеры, которых он знал цепными псами, ведут себя, как побитые собаки? Скулят и поджимают хвосты. Ведь их еще ни разу не победили! Или россказни тех, кто стоял здесь не первый год и аж позеленел от болотной воды, пугали контингент до медвежьей болезни?

Сам он терял счет дням в окружении однообразных черных елок. Каково-то всю жизнь вековать в таком краю? Не видеть ни неба, ни моря, не пить вина, не есть фруктов. Только дичь в лесу. Деревяшки, и те гнилые. Гниль забиралась в душу и студила изнутри.

Если бы не Юния… Он заметил, что в ее присутствии темная тварь сама собой убирается из его палатки. Ну, нет Карры рядом, и все. Можно хоть от радости кричать. Зато потом дикая девка приходила и мучила еще больнее, теперь прибавив к своим упрекам еще один – в нечестье: ведь Юния же супруга легата, его подчиненного, их брак по любви. Относится к проконсулу, как к отцу.

Готова и посмешить, и накормить. Тут принесла попробовать пирог с зайчатиной – местные так делают.

– Там много всего, и дикий лук, и другая трава. – Улыбалась, глядя, как проконсул уплетает за обе щеки. – Они еще едят птичьи яйца с медом. Я сделаю. Раз попали сюда, надо есть, как они, а то пропадем.

Он и так пропадает! Смотрел на ее лицо и думал, что пироги – не главное занятие, которому предается женщина с подобным высоким лбом. Оно дышало сочувствием и сочувствием одухотворенным, а не просто бабьей жалостью к одинокому, невесть куда заброшенному человеку.

Кажется, у греков было такое понятие о воспитании: хорошие задатки, развитые хорошими наставниками или, по крайней мере, хорошим чтением. Когда он бросал цитату Страбона или Плутарха, она немедленно подхватывала и понимала, о чем речь – общий контекст – они и смеялись, и грустили над одним и тем же.

Когда Юния призналась, что в «Иллиаде» больше всего удручена судьбой Гектора – хороший муж, добрый отец, защищал свой дом, а с ним так ужасно поступил Ахилл, мало того что убил, так потом еще возил тело за своей колесницей и бросил собакам – Авл едва не подскочил. Он с детства выбирал именно этого героя себе в кумиры. Ему хотел бы подражать – пусть погиб, но достойно, защищая родной город – а не этим злодеям-пришлецам-ахейцам. Ведь не Елена была нужна огромной армии захватчиков! Ее нечестивое бегство от мужа из Спарты – лишь повод, чтобы осадить чужой богатый город. И разве все эти простые троянцы виноваты в поступке царской семьи, укрывшей беглянку? Почему и их судьба – упасть под нож?

Оказывается, не он один сочувствовал «другой стороне», «неправильным героям». Юния любила то же, что и Авл. Шутила над тем же. Его рассказы о сенатских склоках или о случаях в походах смешили ее даже не до слез и не до колик в желудке – он же видел. Всякий раз, вставая, она оправляла столлу, проводя рукой по складкам спины и проверяя, все ли в порядке – ну, так хохотала, просто сил нет!

А такое отношение к твоим шуткам греет сердце любого мужчины. Впрочем, ей искренне было смешно. В чем-то очень умная, начитанная до головокружения, в других вещах она оставалась наивнее младенца. И слава богам! Искушенной, как Папея, она так и не стала. Разве это плохо, хотел бы он знать! Смотрела на него широко распахнутыми глазами с неподдельным удивлением, словно раз и навсегда при рождении поразилась миру, и теперь во всем видела причину порадоваться и поизумляться.

– Почему ты всегда весела? – спросил Авл.

Его-то чаша уже давно была наполовину пуста.

– Это не загадка, – Юния беспечно махнула рукой. – Просто от рождения я не могла ходить. А потом, годика в два, пошла. Значит, теперь, что бы ни было – хорошо. Лучше, чем неподвижно сидеть в кресле у окна, наблюдая, как другие бегают. Согласны?

Он-то был согласен. Вот, оказывается, как. Она не ходила. Теперь старается не упустить шансы, которые подкидывает жизнь. Все надо попробовать на зуб. Все ощутить и пережить. Теперь Авл понимал, как Юния очутилась на вакханалии, почему выпила неразбавленного вина и пропустила начало оргии – из любопытства. Хотела полноты ощущений. Обожглась. Отстрадала. Понесла тяжелое наказание. Встала, отряхнулась и пошла дальше. Снова пробовать жизнь на зуб.

Понятно становилось и то, почему поехала за мужем в Болотные Земли. Конечно, из любви. Но одни сидят дома, хотя и любят. Другие собираются и идут, Что их гонит? Жажда видеть мир и переживать приключения. Авантюрная жилка.

Как у него самого. Авл всегда боялся пропустить что-то интересное, яркое, важное. Всегда спохватывался: вдруг не успеет. Отчего рвался на сто частей сразу, бежал, хватал на лету, распылялся. Было ли это хорошо? Нет, конечно. Тем более, смущало у женщины. Добродетельные матроны оберегают себя от опасностей. Эта же готова лезть в любую дыру – то, что интересно, без опасности не бывает.

«Снова упадет», – сказал себе Авл. И нехотя должен был констатировать: снова поднимется, отряхнется, пойдет дальше – такой характер – если не сломит голову, конечно. У мужчины такие качества могут привести наверх, по себе знал. А у женщины? Бесплодные трепыхания.

И тут Юния его удивила. Принесла несколько свитков с описанием походов в Болотные Земли.

– Я тут все разузнавала и записывала, – торопливо, с заметным смущением сообщила она. – О численности, о климате, о варварах, где живут, как называются, обычаи, во что верят. Потому что наши старые легионеры помнят о прежних походах сюда. Вам будет интересно.

Почему раньше не принесла? Стеснялась. Геродот в юбке!

– Это, конечно, несерьезно, но можно кое-что почерпнуть.

Конечно, дурочка, можно. Надо было в первый же день передать! Вот, оказывается, чем она занята, кроме пирогов и чесночной похлебки. Авл забрал рукопись. Всю ночь читал при свете масляного лампиона и думал, как она ему все-таки нравится!

Молодец. Пытливый ум. Твердый характер. Правда, не женский. Как Руф терпит? Но все же нрав легкий, без обид и злой памяти. Руф бы не смог преодолеть здешние беды, не имей ее поддержки.

Руф, этот Руф! Мысль о ее муже не то чтобы мучила – легат отличный человек, только с ним ей и счастье – но доставляла проконсулу какое-то неудобство. Висела черной тучей на горизонте. Еще неблизкой, но неизбежной, с громами и молниями.

И тут же вернулась Карра. Надо же, пока болтали, духа не было. Дальше, пока читал рукопись, – не было. Стоило вспомнить о том, что не давало покоя его совести, – тут как тут. Ее что, приставили мучить проконсула, напоминая обо всех плохих делах и даже о тайных, от самого себя тщательно скрываемых мыслишках?

Не хочет он обижать Руфа! Нет. И покончим с этим. Юния просто милая. И его считает хорошим. Хотя… он вовсе не хороший и не славный. Он сидел на такой высоте, где хороших людей не бывает.

– Что ты мучаешься? – шептала Карра. – Приворожи ее. И она приползет к тебе, забыв про мужа. Будет пятки целовать.

Не хочет он, чтобы ему достойная женщина целовала пятки. Хотя, конечно, хочет. Но не станет.

– Ты же умеешь, – не унималась Карра. – Ты так раньше сто раз делал.

Раньше делал, а теперь не будет. Потому что Юния смотрит на него такими удивленными глазами, как на чудо земное. Видит в нем не то, что все. Может быть, то, чем он не является. Но чем хотел бы быть.

⁂

Ничего, он переживет это наваждение. Он сильный человек. Захочет – полюбит. Захочет – возненавидит. Да и не любит вовсе, так, желает. Мало ли женщин он желал! Да каждую третью. При этом ему не отказывали, будто знали, что он сумеет доставить удовольствие. Будь проклято это мастерство! Вот чистой женщине оно и не нужно.

– Ты не думал, что она от тебя что-то хочет? – тварь вливала яд в уши. – Что ей что-то надо? Может, повышения для мужа. Может, денег. Ты всем и всегда был полезен, и все отвернулись в нужный момент. Ничего в жизни не бывает просто так. «Бойтесь данайцев, дары приносящих».

«Да что ты мне внушаешь! – едва не возопил Авл. – Не хочу я об этом думать. Оставь меня в покое!»

Но она не унималась, и мало-помалу проконсул уступал ей. Верить или не верить Юнии? Еще не верил, но очень бы хотел. Как можно доверять, если все обманули? Все предали. Недоверие навсегда осталось в нем после случившегося. Не мог он уже доверять. Какой был в молодости открытый! Вспомнить – жалость берет. Сколько бы всего не совершил с его сегодняшним опытом. Нужно много плевать и гадить человеку в душу, просто распинать его, чтобы он так озлобился.

После подлости, которую ему устроил Сенат, он хочет только отомстить. Украсить головами врагов алтари на перекрестках улиц. Все предали, все, особенно те, кого он сам выкармливал с руки. Головы этих – в первую очередь.

Авл почувствовал, что его охватывает ярость. Перед глазами свет сжался в белый, пульсирующий жгут. Снова он уши не развесит. Не будет полагаться на людей, просто потому что они притворяются.

Как не доверять Юнии? И как ей доверять? Ведь не может же человек, хуже – женщина – просто так по-хорошему относиться к другому, к тому, кого встретила первый раз в жизни! Ей явно что-то нужно. Рассчитывает, что будет потеплее?

– Все жены льстивы и коварны, – внушала Карра, заглядывая в душу темными, без искорок, глазами. – Вероломны в самом естестве. Не могут устоять и, ради минутного удовольствия, бросят и предадут даже тех, кто годами был рядом. Кто дарил только радость и защищал, кого, казалось, еще вчера любили. Такие мы все.

Тварь раскидывала ноги и вновь пыталась оседлать Авла. Он уже почти не сопротивлялся, потому что и сам так думал о слабой половине человечества. Всем слабы. Не только мышцами, но и сердцем. Ведь сердце – мышца, не более.

– Мы все очень слабы, – подтвердила тварь. – «Ни одна женщина не достойна твоего внимания. Ты – лучший!» – Это были уже слова матери, всплывшие в его сознании. – А все почему, – продолжала Карра. – Слишком чувственны и чувствительны. Слишком себе на уме. Живем не головой, а минутным хотением. Никогда не скажем: «надо», «нет», «должна». А только «хочу». Вместо воли – застывшее месиво из крови доверившихся мужчин.

«Стоп. Это ведь мои мысли», – поразился Авл. Почему тварь говорит его собственными словами? Гомера цитирует? Расковыривает самое больные воспоминания?

«Уходи, – взмолился Авл. – Я больше не могу».

– А мне любопытно, – фыркнула Карра, – любопытно, как ты себя поведешь, когда «не могу» кончится? Когда ты сорвешься.

«Не сорвусь», – пообещал себе проконсул и, нарочно отвернувшись от твари, углубился в чтение свитка Юнии.

Карра, между тем, устроилась за ним, глядела через плечо, пыталась комментировать. Он ее не слушал. Накручивала на палец его седые волосы. Лишь бы отвлечь. Мартелл не отвлекался.

Постепенно от чтения он согрелся душой, как в теплом коконе, вспомнив манеру Юнии говорить, ее интонации и жесты. Глянул назад, а там никого нет. Ушла дрянь. Ушла! Может, сплясать?

Только теперь его поразила мысль: Карра же не умеет читать. Едва по-лацийски говорит, темная горская баба. Как же она могла что-то разбирать в тексте Юнии? Значит, снова его мысли? Злая, мучающая проконсула покойница только озвучивает их. Запугивает и истязает без того запуганную и истерзанную душу.

⁂

Папея словно задалась целью доказать мужу, как бы далеко тот ни был, что его взлет – не более чем дело рук её семьи. Именно ей проконсул обязан всем. Всем и точка.

Год назад он впервые сумел выговорить то, что давно вертелось на языке: «Мы в тягость друг другу. Давай разведемся. Ты свободна, и я свободен».

Оказалось, что все не так просто. Если раньше держали дети, то теперь, когда они выросли, – имущество. В молодости, когда Марсий и Сол оспаривали друг у друга власть, а он только еще шел к победам и опасность увидеть свое имя в проскрипционном списке нависала над ним Дамокловым мечом, он имел глупость рассовать свое имущество Папее и ее родне – все, что привозил из каждого похода, записывалось на нее. Так было и потом, когда диктаторы сгинули, а спокойствие так и не наступило.

Теперь проконсул – нищий, остался голым, как в бане. Обидно, но ничего не сделать. Зато Папея могла вволю тратить его деньги, да еще корчить недовольную мину: мало, разве так живут матроны ее уровня?

Зла не хватало! Но денежный аркан жена захлестнула на его горле куда крепче любовного.

«Нет», – было тогда ее ответом. Развод ударит по статусу семьи, отпугнет от дома потенциальных женихов для дочерей. Уронит ее саму в глазах публики. Она вовсе не готова дать ему юридическую свободу. Пусть довольствуется фактической, как делает она сама. В противном случае с ним ничем не поделятся.

«Ты нищий, – заявила ему в лицо Папея. – Надо было думать, что подписываешь».

Разве он тогда знал! Теперь Авл и под пытками не рассказал бы сторонним людям, что его так унизили в собственной семье. Было стыдно, и за это он еще сильнее ненавидел Папею. Вот ведь дрянь! Всю жизнь тянула из него деньги, и теперь не унялась. Впилась, как пиявка.

Что до самой супруги проконсула, то она ценила каждый свой жест и каждое слово. Тем более хвалила себя за твердость: не испугалась грозных слов Мартелла, его вечно нахмуренного сурового лица, седых насупленных бровей, не позволила сбить себя с толку. Брак – это договор двух разных людей с разными интересами. Договор их регулирует и не позволяет сторонам ущемлять друг друга. Авл когда-то повел себя неблагоразумно, отдал богатства, полагаясь на слова и уверения. Виновата ли она в такой непредусмотрительности?

С другой стороны, кто его поднял из грязи до консульских высот? Ведь всякий успех только тогда успех, когда должным образом подан. Что толку в победах, если о них не станут трубить на каждом шагу?

Цыцере матрона платила собой. Что же до Фламма, то здесь предстояло раскошелиться. И не только ради самого гладиатора, а для всех, кто будет прославлять по перекресткам будущего рудиария, которому до свободы – один бой.

Папея подсчитала, что если самому Фламму полагалось пять сотен сестерциев, то на остальное – надписи красной краской у городских ворот, на стенах домов и даже на надгробиях, объявление о программе игр, на флажки и плакаты рабам, которые выкрикивали имя бойца, «приводящего в восхищение все концы вселенной», уличным глашатаям, и, наконец, на прощальный пир, последнюю трапезу перед состязанием – на все это уйдет около полутора сотен.

Знал бы Авл, на что тратятся его деньги! На него, любимого. Для себя не жалко. Ведь при каждом удобном и неудобном случае поминалось, что бои устроены в честь побед проконсула в Болотных Землях.

Не важно, что никаких побед пока не было. Будут. Важно говорить. Проконсула хвалили, ему сочувствовали. Папея не сомневалась, что муж доставит лавр на кончике меча. Она обрекла богов на помощь Мартеллу, заранее благодаря их как бы за оказанные услуги и принося богатые жертвы. Этому трюку научила ее та же ведьма, что вручила восковую фигурку Авла: «Ты не просишь, а обязываешь богов, дарами и славословиями. Благодаря заранее, ты лишаешь их выбора, накидываешь на них недоуздок – чтобы освободиться от него, они должны сделать так, как ты хочешь».

Вот и выходило, что сейчас Папея просто дразнила, провоцировала будущее, и оставалась твердо уверена в поддержке небожителей.

Пришлось заплатить и ланисте, хозяину школы эдилу Весбину Церту. Конечно, Фламм не сказал ему ни слова о том, сколько получит сам. Поэтому эдилу хватило и сотни. Тот был скрупулезен и пересчитал все монеты, повторяя, что его рано разбудили и что сестерции, как женщины, любят, когда их трогают, – тут ланиста бросил насмешливый взгляд на Папею. Та назвала его в душе «грязным фавном», но вслух ничего не сказала. Хотя очень хотелось выцарапать глаза, чтобы не смел поднимать их выше ее сандалий.

Вечером возле школы в фиговой роще устроили последнюю трапезу перед играми. Бойцов окружали их шлюхи, у некоторых были жены и даже дети. Праздная публика, которой завтра предстояло поворачивать пальцы вверх или вниз, сегодня нарочно притащилась сюда, чтобы ходить от стола к столу и разглядывать своих кумиров.

Фламм сидел в дальнем углу, спокойно пил красное, не слишком крепкое вино и закидывал в рот один финик за другим. Его товарищи бравировали – кто смеялся и сыпал скабрезными историями, кто молча надирался в одиночестве. Здоровенный детина плакал, навалившись всем телом на мраморную столешницу.

Папея молча прошла через всю рощу, встала напротив чемпиона и, не обращая внимания на теснившихся вокруг зевак, спросила:

– Хочешь пойти со мной?

Ее раздражило равнодушие Фламма.

– Расколи фибулы, – потребовал тот.

Зачем ему видеть ее грудь? Чтобы перед смертью насладиться женщиной хотя бы глазами? Или чтобы решить, достойна ли она внимания?

Папея до крови закусила губы. Ее еще никогда так не оскорбляли, как в этой гладиаторской школе. Но следует признать: он ее зацепил. Дама подняла руки и медленно, рассчитывая каждое движение, расколола застежки в виде волчьих голов на своих полных, налитых плечах. Верхняя часть туники, ровно до золотого клиновидного пояса, упала. Две лунные полусферы с острыми розовыми виноградинами сосков засветились на фоне черной листвы сада.

– Да, отлично, – кивнул Фламм. Ярче фонарей и плошек с огоньками. Во всяком случае, желаннее. – Я приду к тебе, женщина. Но завтра. После боя. Когда стану свободным рудиарием.

– Если станешь, – передразнила их недавний разговор Папея. И так же рассчитано, с чувством полного превосходства, заколола фибулы на плечах, накинула темную паллу и удалилась с пиршества.

⁂

На следующий день она вместе с Порцией Луппой поднялась по ступенькам старого деревянного амфитеатра. Ей очень не хотелось уходить наверх, где теснились женщины. Патрицианке положено было место в первых рядах, но являться без мужа считалось неприличным.

Взяв подругу за руку, Папея храбро прошествовала к своим обычным местам. Ее нахальству стоило подивиться. Но супруга Секутора была неробкого десятка, и от нее ждали чего угодно.

Воображая, как вытянется лицо ланисты, а потом и самого Фламма, когда они увидят ее во всей «куриальной»[26] красе – госпожой, а не какой-то простушкой, за которую они, несомненно, ее приняли, Папея опустилась на мраморную скамью, на которую рабыня быстро подложила алую подушку, набитую лебяжьим пухом.

Их сопровождали служанки, одна держала яства – засахаренные орешки и фрукты, другая кувшин с разбавленным водой молодым белым вином, чуть кисловатым, чтобы приятно пилось на жаре. Третья – шали, зонтики и соломенные шляпы обеих дам. Никто не знает, будет нынче холодно, жарко или ветрено.

Над ареной развернули тент, который захлопал, как корабельный парус. Папея зевнула. Протрубили трубы и начался официоз. Шествие участников игр по сцене. Песок месили ногами пять рядов музыкантов – дудки сменились литаврами. Затем в открытых носилках несли возлежащего в цветной тоге ланисту. Тот махал рукой и кланялся направо и налево. Словно зрители собрались ради него.

Сам ланиста скользил глазами по первым рядам, ловя настроение самых почетных гостей. Папея, наконец, обнажила голову, сбросив накидку на плечи и оставшись в одной золотой сетке, крепившейся к тонкой, тонувшей в волосах диадеме.

Наткнувшись глазами на ее лицо, ланиста в первую минуту не понял, почему оно кажется знакомым, а потом обалдело отвесил челюсть и повернул голову. На его физиономии было написано: «Мало взял! Надо было просить больше!»

Папея же беспечно положила руки на бортик и нарочно подалась вперед, показывая себя всему свету. Золотой обруч светился на ее волосах, как корона.

Следом за носилками ланисты парами шли бойцы. Их роскошные одежды – собственность школы – раздувал легкий ветерок. Наиболее известные уже облачились в доспехи, но не для боя, а для демонстрации – присутствовала лишь часть защитного обмундирования. У кого шлем с двойными перьями, у кого широченный кованый пояс и сеть, перекинутая через плечо.

Одним из последних шагал Фламм. Он лишь поднял руку, приветствуя публику, но поклонники устроили ему целую овацию, свистя, топая ногами и раскачивая хлипкие трибуны.

Луппа даже испугалась:

– Еще обрушат эту развалюху! Слышала в Ниме такая громадина не выдержала. Раздавило тысяч пятьдесят, не меньше. Когда у нас, наконец, построят нормальный цирк?

– Когда сенаторы перестанут воровать! – рассмеялась Папея. – Прав Авл: ни дорог, ни бань, хотя налоги собираются. На всем греют руки! Спасибо, воздух не раскрали.

– Сколько людей должно быть раздавлено, прежде чем это ворье в белых тогах поймет…

– Ты говоришь, как Цыцера, – беспечно рассмеялась подруга. – Смотри лучше на бойцов. Вот этот – мой. – Папея вытащила из волос темно-бардовую розу, гармонировавшую с отделкой ее туники, и бросила на песок, под ноги Фламму. Тот поднял глаза и откровенно ошалел.

Сколько удовольствия женщина получает от одного вида огорошенного, не знающего, что сказать, мужчины! Может, не стоило сбивать его с толку прямо перед боем? Об этом она не подумала. И сейчас не хотела думать. Выкарабкается. Недаром он лучший.

Порция Луппа наблюдала за выражением лица подруги, то и дело переводя взгляд на шествие гладиаторов по арене.

– Твой, говоришь? – недоверчиво переспросила она. – А как же Цыцера? Я уж не говорю о бедном Плавте.

– Уверяю тебя, Плавт не скучает, – отмахнулась Папея. – Знаешь, какой на него спрос, пока я отвлеклась? Цыцера, сама понимаешь – для дела. Этот же – для развлечений.

Луппа кивнула: кто же смотрит на гладиатора серьезно? Полураб, полуактер. Но ее зависть брала от дерзости подруги.

– Ты же и его нашла для дела.

Папея собрала губы в алую точку.

– А развлечение – тоже дело. Дело всей жизни, знаешь ли.

Начались сами состязания. Первый час было скучно, потому что на разогрев публики в разные концы арены выпустили карликов, шутов и молодых бойцов-учеников, которые сражались деревянным оружием. Потом пошли поединки серьезных воинов – кидались трезубцы, летали в воздухе сети.

Папея ждала. Ее интересовал только один бой. Рослый димарх, сражавшийся без шлема и доспехов, но крутивший в воздухе два длинных ножа. Смертоносная мельница.

Наконец, появился Фламм, встреченный бурной овацией. Его голова была открыта. Шерстяная туника с короткими рукавами покрывала торс. Широкий пояс с бронзовой ставкой служил защитой только животу. Руки до локтей и ноги до колен были перебинтованы белыми полосками ткани.

Папея вспомнила, что во время тренировки гладиатор был в шлеме. Сейчас – с непокрытой головой. Ветер трепал его светлые волосы. Значит, ему знакомы и другие способы боя. Обучали его всему, но выпускали без доспехов – именно так он снискал себе капризную цирковую славу. Помимо воли Папея затаила дыхание вместе со всем амфитеатром. Но взяла себя в руки: будет она беспокоиться, вот еще! Женщина фыркнула.

Противником Фламма для начала стал тяжеловооруженный ретиарий[27] – крупный и неповоротливый. Он и двигался, и поднимал меч куда медленнее врага. Тот пару раз крутанулся, выбрал щель на его доспехах и вонзил туда нож. Вторым ударил в пах, тоже между пластинами бронзы. Силач рухнул, даже не прося пощады поднятием руки. Умер сразу. Коротко, без особых мучений. Фламм не любил издеваться над жертвами – не его это дело. Раз должен убить – убьет, но растягивать на потеху публики чьи-то предсмертные трепыхания не будет.

Потом был копьеносец. Потом гладиатор с сетью. С этим пришлось попотеть, один раз противник даже набросил ее и попытался опутать Фламма. Кажется, вот тут сердце Папеи кольнуло. Цирк издал дружный вздох ужаса и сожаления. Но Фламм распорол веревки своими страшными ножами, вскочил на ноги и, прежде чем противник успел что-то понять, набросил край сети на него самого, сбил с ног и приставил оружие к горлу. На этот раз враг успел поднять руку с вытянутым указательным пальцем, моля о пощаде.

Но зрители рассерженно загудели, указывая большими пальцами вниз. Они не простили своего испуга – у большого многоголового зверя, как у ребенка, попытались отнять любимую игрушку – поэтому все пальцы указывали вниз, на песок.

Гладиатор потерял жизнь.

За ним выпустили самнита[28]. И, наконец, против Фламма выехал конник. «Они бы еще слона привели!» – возмутилась Папея. Ведь прошло уже пять поединков, а не один, как обещали Фламму. С другой стороны, для бойца это была единая, невероятно растянувшаяся схватка.

«Хватит! – про себя взмолилась Папея. – Он уже начинает уставать!»

Действительно, гладиатор спотыкался, пропускал удары и рисковал всякую минуту рухнуть под взмахом булавы или под копытами лошади. К счастью, Фламм и сам это понимал. Собрал последние силы и метнул нож. Попал всаднику в горло, лишь замотанное широкой кожаной повязкой наподобие шарфа. Конь встал на дыбы, сбросил седока и довершил дело, наступив на тело собственного всадника – нервное, пугливое животное.

Только после этого протрубили трубы. На арену вышел ланиста с деревянным мечом и громогласно объявил, что сегодня они чествуют и провожают Остория Фламма, так долго радовавшего своих несравненных зрителей победами на арене. Теперь его увенчают лавровым венком и предложат меч рудиус.

– Я не прощаюсь! – крикнул Фламм. – Готов положить рудиус к вашим ногам.

Это означало, что он намерен заключить контракт. Трибуны взвыли от восторга. А Папея подумала, что теперь, как свободный человек, Фламм может требовать с ланисты долю за поединки. Но, видно, не это стало аргументом, а та невероятная мощь, которая буквально лилась с трибун – потоки обожания были направлены на кумира со всех сторон. Такое не бросают.

Теперь Фламм чинно поклонился, принимая от ланисты дары, а потом сложил руки рупором и прокричал то, чего от него ждала Папея.

– Все свои победы, прошлые и сегодняшние, я посвящаю проконсулу Авлу Мартеллу, который ведет войну с врагами Вечного Города в далеком краю, чтобы вы, мои возлюбленные зрители, могли спокойно отдаться развлечениям! Да здравствует проконсул Мартелл!

Амфитеатр ответил ревом. В сущности, зрителям было все равно, что кричать. Лишь бы повторять за своим кумиром. Расчет Папеи оказался верным.

Ночью победитель, как и обещал, пришел к ней. Вернее, проконсульша послала за ним носилки к школе. Фламма тайно доставили в ее дом. Завернувшись с головой в черный плащ, он проскользнул через одну из боковых дверей в высокой стене, отделявшей городскую виллу Мартеллов от улицы. Прошел внутрь. Миновал притихший зал, где у мраморной чаши фонтана прогуливались павлины. Они не боялись людей и не обратили на него внимания.

Фламму так и хотелось отвесить одной из этих жирных куриц пинок сандалией. Но он не посмел. Если бы гладиатор знал, сколько раз того же самого хотел хозяин дома! Павлин – символ Юноны, семейного счастья, теплого очага. По убеждению Авла, ни того, ни другого у него не было. Сам виноват? Без сомнения. Но обидно!

В своих покоях, при закрытых дверях Папея приняла гостя. Теперь тот не смел держаться развязно. Патрицианка всегда смотрит сверху. Так на этот раз выглядела и Папея. Держалась спокойно, с выверенным достоинством. Коротким кивком приветствовала пришедшего, но не указала ни на кресло, ни даже на складной стул. Каждый ее жест говорил: на колени.

Фламм понял, чего от него хотят, и преклонил их.

– Ты честно заработал свои пять сотен. Тебе их отсчитают.

– Я хочу большего, – дерзко бросил он, глядя в лицо Папеи снизу вверх. Неудобная позиция для дам не юного возраста – виден второй подбородок.

– Чего же? – она роняла слова скупо, как капли дорогого масла.

– Тебя.

Наглости ему было не занимать. Стоит на коленях, но не молит, а требует. Папея и восхитилась, и рассердилась одновременно.

– Иди сюда.

В эту ночь она была очень требовательна. Хотела многого и позволяла себе любить по-разному. В душе смеялась: у него на родине так принято, или Фламма научила какая-то шустрая лацийка? В любом случае, он умел доставить наслаждение и позволил ей чувствовать себя женщиной. Что большая редкость. Авл, например, в последний раз позволял очень давно. Плавт был еще ребенком, его следовало наставлять. А Цыцера сам, как баба, такого можно только взять. И Папея взяла, но в особый подвиг себе не записала.

Перед рассветом Фламм ушел, погромыхивая деньгами в кожаных переметных сумках и твердо зная, что вернется.

Глава 10

Бани и политика

«Не стану ничего менять в законах,

Прими мой дар, прекрасный дар любви:

Раз власть моя становится препоном,

Я ухожу – свободою живи».

Луций Анней Сенека. «Бани Сципиона».

Юния приподняла голову и схватила Руфа за руку. Тот тепло заворочался, засопел, но не очнулся, крепко свитый золотыми нитями сна. А вот она уже не могла сомкнуть веки – что-то давило на нее. Проникало под своды их землянки, висело, как облако, под двускатным бревенчатым потолком и в любую секунду готово было пасть на женщину, придавив ее к постели чугунной наковальней. Но почему-то медлило.

Супруга легата уже несколько минут пребывала как бы в полусне – на границе яви и морока. Но все еще цеплялась за уютные обрывки ночных видений, все еще почивала в теплой молочной реке, струившейся из мира живых ниже, ниже по камням под землю, обращаясь в Стикс и неся с собой уже не сонные безвольные тела, а костяки мертвецов. Где-то на границе, где мягкие струи обращались в маковый сок, Юния вдруг явственно услышала низкий и монотонный женский голос, читавший заклинания. Она не разобрала ни слова, но почему-то сразу поняла: промедлит, не проснется – беда.

Муж похрапывал рядом, отгороженный от ее страхов стеной забытья. Тряси за плечо – не тряси, те кто наводят на нее мороки, постарались, чтобы он дрых сном гладиатора после боя, а она была без защиты – один на один с ужасом.

Юния нехотя встала – противно человеку выбираться из-под согретых его теплом волчьих шкур. Да и боязно ноги спустить с кровати. Вдруг схватят. По полу ведь тоже стелются враждебные тени. Но ничего. Заставила себя сделать шаг. Зажгла светильник, стараясь не шуметь, открыла ларь, стоявший в головах постели. Со дна достала инкрустированный слоновой костью сундучок, вынула из него завернутые в шелк небесного цвета горелые свечки – когда-то именно с ними Симон проводил обряд освящения воды в Тиброне. От лампы зажгла одну. Обошла всю комнату, поводя свечой в руке вверх и вниз по углам – там перекрещиваются пространства, оттуда может полезть всякое. Потом откупорила небольшую амфору, где плескалась та самая вода из реки, в душе посетовала, что уже осталось меньше половины, и хлебнула из горлышка.

Темень и тяжесть отступили.

Снова легла, успокоенная. Мало ли что примерещится! Теперь, восстановив невидимую защиту дома, Юния ощутила себя, как ребенок, закрывшийся с головой одеялом и уверенный, что ночные чудовища его не найдут.

Нет. Не найдут. Спугнутая тень уже выскользнула из их землянки. И больше не отваживалась приближаться. Там, внутри было нестерпимо. Точно весь пол, потолок и стены облили кипятком, не обращая внимания на боль тех, кому в этом кипятке нет существования.

⁂

Тень метнулась по лагерю и разозленная своей неудачей проникла под полог алого шатра командующего. Хоть тут отдышаться!

Авл спал, запрокинув голову, и храпел во все горло. Его рот был приоткрыт. На секунду тень задумалась, не скользнуть ли проконсулу внутрь. Ее так и тянуло к лару, который свил там гнездо. Когда-то, совсем недолгий срок, даймон, покинув Секутора, обживал другое, более молодое тело, которое потом обратилось в прах на погребальном костре, а подселенец вынужден был вернуться к прежнему хозяину.

Словно почувствовав холод, Авл заворочался, открыл глаза и поднял голову. В проеме двери он увидел неподвижно стоявшую фигуру.

– Луций? – Мартеллу показалось, что он все еще спит.

Тень не сдвинулась с места. «Ты убил меня, – эхом пронеслось в голове. – Не стал спасать. Хотя мог».

Проконсул решил, что его снова упрекают собственные мысли. Да, он мог. Панония взбунтовалась. Конница, где служил Луций, попала в горном ущелье в засаду. Отец всего с когортой успел на гребень плато и сверху наблюдал за происходящим. Сотню всадников с двух сторон взяли в клещи мятежные аукзилии союзников. Каждый из лацийских конников стоил двух врагов, но их было слишком много!

– Можно бросить в бой пехотинцев, – Валерий Друз думал, что понимает, какие чувства раздирают душу командующего. – Но это как горсть песка!

Авл покачал головой.

– Только погубим людей и ничего не добьемся.

В легионах потом ходили легенды, о том как Секутор наблюдал за гибелью сына, но не подставил под верную смерть чужих сыновей. За это его еще больше полюбили. Что ж, правда.

Но не вся.

Накануне похода Мартелл вдруг почувствовал себя легко и спокойно. Лар как будто ушел. Не отзывался, не подталкивал на каверзы, но и не помогал, как прежде. Странное беспокойство пустого покинутого места! С детства Авл привык удерживать тварь в себе. Выстроил защитные стены. Разучил уловки, которые позволяли запирать зверя за железный засов, а когда надо – выпускать. Они не то чтобы подружились, но слились воедино, и теперь, без даймона, проконсул чувствовал себя словно голым, но изнутри.

Он растерялся.

Как-то утром за столом Авл взглянул на сына и увидел, как в глазах юноши мелькнул злобный огонек. Луций ничего не говорил, просто передавал сестре блюдо с мелкой рыбкой в сухарях. Рядом лежал разрезанный лимон, листья мяты. Туллиола поблагодарила брата. Взяла кувшинчик оливкового масла. Мать одернула – не разлей. Картины более мирной не представить. Откуда же злость? Луция никто ничем не раздосадовал.

Отец вспомнил, что хотел выговорить ему: юноша вчера поздно пришел с вечеринки у друзей. Но осекся. Сам не знал, почему. Взглянул в глаза и не увидел там прежнего веселья. Только водянистая стынь и тяжесть. И улыбки нет. Раньше-то Луций все время хохотал.

– Где та рабыня, с каштановой челкой? Носик вздернутый? – спросил Авл, явно намеревавшийся пристроить новую девочку к старому делу.

Папея осуждающе глянула на мужа.

– Я велел ее продать, – вдруг подал голос Луций.

Известно, после чего молодой хозяин продает новенькую невольницу. Не отличился в жарком деле, теперь стыдно видеть ее рядом.

– Отрезать язык и продать.

Такого Авл не ожидал. Так вот почему Луций вчера вернулся таким раздосадованным: приказал взять на конюшне мальчишку и всю ночь сечь под своими окнами, чтобы насладиться криками. Все не утихала обида.

Авл понял, что его фамильный лар нашел нового хозяина и, в отличие от него самого, – железного человека – успешно сгибает душу парня под себя. Уже управляет им. Что будет дальше?

Дальше не было. В Панонии командующий предпочел смотреть, как аукзилии раздавили лацийскую конницу. Погибли все. Он видел белый плюмаж сына. Заставил себя не отводить глаз – ведь только по этой незримой дорожке лар прибежит обратно.

А потом, как положено, оплакал, отгоревал. Сидел среди туш убитых лошадей, держал на руках тело своего мальчика и выл в голос. Ладони были в крови, потому что кирасу Луция, где ни возьми, пробили копья врагов, и везде зияли глубокие раны. Одной бы хватило, чтобы лишить юношу жизни. Нет же, девять. Значит, уже мертвый Луций продолжал какое-то время держаться в седле и размахивать коротким мечом. Кто им двигал?

«Здесь твое место, – с болью сказал Авл даймону. – Во мне. Не смей никуда бегать». Лар снова свернулся, гадюкой обвив сердце хозяина, отчего Секутор почувствовал невероятную тяжесть.

Теперь тень сына топталась на пороге, но у проконсула вовсе не возникло желания обнять ее. Напротив, он был так измучен всем, происходившим с ним в последнее время, что только подумал: «Неужели еще и этот?»

– Чего ты хочешь? – вымучил Мартелл, садясь на кровати.

– Меня прислала мать к твоей новой шлюхе, – сообщил гость. – Но у нее защита. Буду ходить за тобой по пятам, тянуть жизнь.

«Много таких желающих!» – огрызнулся проконсул, а вслух сказал:

– Даже не думай. Тварь, которую ты не удержал, дает мне силу. Я отправлю тебя назад, в аид. А с матерью разберусь по возвращении, незачем дергать души из царства Плутона.

⁂

Цензор Эмилий Плавт, тот самый, что зачитал Мартеллу указ Сената, ненавидел старого проконсула куда больше, чем тот мог себе представить. Это была ненависть блеклого человека ко всему, что ярко и бросается в глаза.

Слабый оратор, но прилежный чиновник, он вековал в Комициях[29], занимая то одну, то другую должность, пока не добрался до заветной. Его бесило, что весь Сенат и город были наполнены именем Секутора. Да кто он такой? Всего лишь один из проконсулов, вчерашний день, который должен был давно раствориться в сегодняшнем. Но не растворился. При всяком удобном случае, любой магистрат, нервничая и переминаясь с ноги на ногу, твердил: «Надо посоветоваться с великим Марцедоном», – и всем сразу становилось понятно, где настоящая власть.

Весь Сенат трепетал перед Авлом и плясал под дуду его ораторов. Пусть каждый из них уступал Цыцере, но все вместе они создавали нужный проконсулу шум.

Теперь Секутора удалось свалить. Во всяком случае, так казалось в первые дни после указа. Но Эмилию Плавту такого наказания было мало. Отнять положение, выгнать из столицы – все это игрушки. Он намерен был окончательно растоптать проконсула, чтобы тот уже никогда не смог подняться, чтобы ему было неповадно высовывать голову. Где-то в глубине души цензор понимал, что мстит «великому Марцедону» за собственное ничтожество. Ведь он сам силен только должностью. Отними ее, и никто не вспомнит, как его, Эмилия, звали. Сам по себе он никто. А вот Секутор, даже без постов и легионов, останется собой. Голый выйдет на площадь, и то сбежится народ его приветствовать. Такое положение раздражало. Не было сил видеть Марцедона – как бритвой по глазам.

Однако сотня таких, как Плавт, могут наброситься на медведя Мартелла и даже порвать его в клочки. Главное, чтобы всей сворой.

Чтобы собрать оппозицию, пришлось попотеть, но враги Секутора не жалели о своих усилиях. Сначала им казалось, что они могут пировать. Пока наглый проконсул не увел с собой свои легионы на север и фактически не лишил Лациум защиты.

Об этом – и только об этом поступке Секутора – явном предательстве, на взгляд цензора, и стоило говорить. Каждый сенатор понимал опасность ситуации, но вместо солидарного осуждения, общего гула негодования Эмилий Плавт слышал восхваления несуществующих побед и даже осторожные предложения: а не позвать ли проконсула обратно, ведь кто-то должен защищать Лациум!

С улицы, с рынков, от женщин, солдат и гладиаторов, разговоры перекидывались в Курию, выступал один оратор за другим и… хвалил Секутора за то, что тот, «забыв обиды», служит Вечному Городу как встарь, жизнь кладет, ради граждан.

Выходило: все перед ним в долгу, он один – в белой тоге. Зла не хватало!

Поэтому Эмилий Плавт решил посоветоваться с недовольными сенаторами и объединить всех, кому Мартелл был костью в горле. Встряхнуть Цыцеру, вновь переманить на свою сторону Помпона. А где и сделать-то такой общий обход, как не в термах. Сколько заговоров было сплетено под их мозаичными сводами! Сколько судеб разбилось о мраморные ступеньки! Сколько репутаций оказалось утоплено в бассейнах!

Самые древние термы, помнившие еще слуг Тарквиниев, были и самыми роскошными, ибо их все время обновляли. Они располагались на берегу Тиброны, у подножия Палатинского холма, в неоглядных рощах инжира. В конце лета его фиолетовые плоды шмякались прямо на плитки дорожек, оставляя чернильные следы. Сооружение именовалось Термами Диокла, в честь разбогатевшего вольноотпущенника, который украсил их для богатых граждан.

Эмилий Плавт вошел сюда только в сопровождении рабов. Обычно он требовал, чтобы перед ним всюду шествовали ликторы – народ должен знать высоких должностных лиц. Но на сей раз они были излишни. Невольники хоть посторожат одежду хозяина, в последнее время участились кражи плащей и сандалий!

Пройдя через рапиду, он попал в широкий двор, откуда по колоннаде попал к огромному холодному бассейну, окруженному зелеными лужайками. Здесь резвилась одна молодежь, которую не пугали студеные воды, бившие ключами прямо из-под земли и замурованные в трубы.

Высокий и поджарый, Эмилий мог потягаться худобой с любым трибуном, кувыркавшимся здесь в компании товарищей. Но его, солидного человека, ожидали внутренние бассейны и парные. Не задержавшись, чтобы поздороваться даже со знакомыми, Плавт размашистым шагом двинулся в широко распахнутые кипарисовые двери.

У него были все замашки триумфатора: чеканный профиль, твердый шаг. Не было только самих триумфов. И никогда не будет, Эмилий это знал, за что еще больше ненавидел Секутора. Как не будет безоглядной преданности людей, готовых ради одного его взгляда форсировать реки или под градом стрел карабкаться на стены. Почему одним все – и высокие места, и обожание сограждан? А другим ничего. Несправедливо.

А стоило-то только остановиться у открытого бассейна, кому-то кивнуть, кого-то оделить улыбкой. Авл бы обязательно сделал так, у него там куча знакомых из молодых офицеров. Но не Эмилий Плавт – тот подобные связи отсекал, считал ниже своего достоинства. Зачем эти люди? Кому они нужны? Вот поднимутся, тогда… он их заметит.

Чудак-человек, как же они поднимутся, если им не помогать, не тянуть наверх, не знакомиться, не выбирать среди них годных! А когда они «вырастут» в чинах, опираясь на других покровителей, то тебя ли станут поддерживать? Вот и вся хитрость. Авл делал именно так, и это ему ничего не стоило. А вот цензору нужно было перешагнуть через самого себя, сломать внутри что-то важное, что он именовал самоуважением, чтобы запросто подойти и начать брататься абы с кем. Большинство из этих людей – всадники. Наверное, есть и плебеи. Патриций не станет себя пачкать!

Оставив одежду в аподитарии[30], где в нишах по стенам лежали чужие туники и обувь, цензор осознал, что попал в приличное место – там алый плащ трибуна, тут тога с пурпурной каймой. Можно вздохнуть спокойно. Правда, тоже воруют. Поэтому оставить здесь раба – не лишнее.

Из раздевалки Эмилий босиком прошлепал в центральный зал, где посреди бассейна возвышалась мраморная фигура Аполлона, изваянная во всех подробностях. Каждый, кто погружался в воду, мог сравнить свое телесное убожество с абсолютным совершенством статуи.

Имелись ведь и женские термы, близнецы этих, где стояла фигура Дианы – богини Луны, сестры Феба. Там купались матроны, и для самых состоятельных гостий имелись тайные купели, наполненные молоком, – соком богини Луны – и оказывались особые услуги, о которых могла порассказать Папея, не раз заказывавшая ванны с грудным молоком рабынь. Чтобы кожа стала гладкой и матовой, лишенной нечаянного загара, а на груди проступили синеватые жилки.

Проститутки на рынке, ради такого эффекта, нарочно покрывали свои сокровища белилами и по ним рисовали синей краской сетку вен.

Об остальных удовольствиях Эмилий Плавт мог только догадываться по аналогии с тайными услугами терм Диокла, где в задних комнатах предлагали и мальчиков-катамитов, и молодых, еще не знавших мужчины пленниц, и юношей-рабов, чей первый пух над губой или в паху тщательно убирался пемзой и замазывался мелом – лишь бы выглядели посвежее.

Ничего подобного для себя Эмилий Плавт не хотел, и не понимал, что приятного находят люди в соитиях. Он довольствовался женой, тощей и сухой, как сам цензор, близость с которой напоминала битье палками, а черствый безгубый рот причинял детородному органу цензора одни мучения: ну скорей же, скорей!

С некоторых пор Эмилий для дела завел любовницу, Порцию Луппу, рассудив, что благодаря ближайшей подруге Папеи будет знать обо всем, что замышляется в доме врага.

Пока его надежды оправдались лишь отчасти – он узнал, что женщины бывают аппетитны и не обязательно спят в одежде. Но Порция ничего не говорила о нынешних делах Папеи, зато без умолку болтала о временах, когда Секутор был моложе и провел с ней месяц – два. В результате выходило, что проконсул и тут был молодец. А нынешний любовник – растяпа. В результате Эмилий Плавт так и не избавился от ощущения, что его сравнивают, и не в его пользу, которое возникло на должности, да так и не покинуло потом. Чиновники, солдаты, женщины – все видели в нем слабую, неудачную карикатуру. Хуже того – даже отказывались ставить на одни весы с «великим Марцедоном».

Так что, пока Луппа болтала ногами в купели с молоком и слушала бесстыдные откровения Папеи о ночи гладиаторских удовольствий, ее неудачливый любовник в другой бане, по соседству, разыскивал сенаторов – врагов Мартелла, чтобы сговориться с ними о совместных действиях.

⁂

Поход Эмилия не был тщетен. Он увидел толстого Максенция Варреса, бывшего цензора, человека продажного и недавно, благодаря падению Секутора, вернувшегося из изгнания. Старый проконсул никогда бы не допустил приезда такого запачканного воровством чиновника в Вечный Город, а теперь всем было все равно.

Прежде с Варресом никто даже не здоровался. Если оказать ему уважение, думал Эмилий Плавт, не принесет ли это деньги будущему союзу против Секутора? Ворюга готов платить за возвращение в круг уважаемых людей.

Эмилий Плавт замедлил шаг, дружелюбно улыбнулся и полез в воду. Варрес даже оглянулся: может, цензор с кем-то другим хочет поздороваться? Нет. Разрезая гладь бассейна, новый цензор идет прямо к нему. Приветствует и даже чуть склоняет голову в знак уважения. Чудо!

– Вы исполняли обязанности цензора, – вежливо обратился к нему Плавт. – Теперь эта магистратура возложена на меня. Я бы хотел попросить у вас советов и наставлений, как у более опытного чиновника.

Каких советов? Как больше украсть и не попасться? Ценное, кстати, умение.

Максенций Варрес еще больше растерялся.

– Все считают ваше время пребывания на должности образцовым, – бесстыдно врал Эмилий Плавт. – Один только Секутор был недоволен. Возводил напраслину. Теперь, когда его нет, ничто не мешает восстановить справедливость.

Варрес, до сих пор обалдело моргавший, кое-что смекнул.

– Нет, в смысле нет в городе, – отозвался он.

Эмилий Плавт скривился, как от горькой пасленовой настойки для желудка. Он бы дорого дал, чтобы Секутора не было вовсе. В жизни. В воспоминаниях граждан.

– Пока приходится довольствоваться тем, что послали боги. Но если он вернется…

– Да избавят нас от этого небожители! – взмолился Варрес, осознавший, наконец, что без проконсула ему и бояться-то особо нечего. Никто не собирается предъявлять ему ни малейших претензий. Украл и украл. Сенат не в обиде. Все воруют понемножку. Республика – общее дело, а значит, ничье. Кроме тех, конечно, у кого воруют. Но они беззащитны.

– Так вы полагаете, если вернется Секутор…

«Вот тогда настанет твой смертный час», – подумал Эмилий Плавт, а вслух сказал:

– Никто не хочет возвращения проконсула. Все боятся его гнева. Ведь Мартелл потерял должности благодаря солидарной воле сенаторов. Сейчас все растерялись, ослабли, но если их собрать…

– Собрать для чего? – опасливо уточнил Максенций Варрес, чутьем угадывавший людей, которые подбираются к его деньгам. Он только не понимал, зачем они Плавту, и есть ли резон раскошеливаться. – Если верить крикам толпы на улицах, Секутор вот-вот получит триумф.

– Если верить крикам толпы, – повторил цензор и снова скривился, точно его кишки свело от горечи. – Никаких доказательств его побед нет, мало ли что болтает убитая горем жена.

– Папея Магна весьма мало похожа на сумасшедшую, – рассмеялся Варрес. – Тем более на убитую горем. Скорее уж на разгневанную фурию. Не стоит об этом, – он помедлил. – Мы оба, как я вижу, деловые люди. Оба хотим одного: чтобы проконсул потонул в Болотных Землях. Как вы намерены этого добиться?

Эмилий Плавт почувствовал, что сейчас стоит говорить максимально откровенно. Иначе не получит ни сестерция.

– Сенат должен отказать Секутору в триумфах, ведь для их проведения он вернется в город, и тогда уже ликование толпы внесет его на Капитолий. Он оправился от удара. Мечтает отомстить. Легионы с ним.

Эмилий Плавт поболтал возле себя в воде руками, точно споласкивая и от грязи только что состоявшегося разговора. Но главная грязь была впереди.

– Чтобы отказать ему в триумфе, нужно голосование. Надеюсь, Цыцера воодушевит мужество «белых тог». Многие и так на нашей стороне. Но нужно больше, если мы надеемся получить перевес в голосовании.

– Большинству все равно, – задумчиво молвил Варрес. – Чтобы подкупить их, нужны мои деньги. Так?

– Это выгодно и вам.

Варрес помял мокрый подбородок.

– Выгодно. Но не дешево. Сколько?

Эмилий Плавт никогда не позволял себе прямых ответов.

– Зависит от числа тех, кого придется задабривать. Человек двадцать – двадцать пять.

– Значит, тридцать. – Варрес помедлил, прикидывая в голове, стоит ли его пребывание в столице таких денег, а потом кивнул.

Сделка была совершена. Эмилию Плавту показалось, что он продал душу.

⁂

От прохладного бассейна цензор свернул под расписную зеленую арку, украшенную глазурью с побегами винограда. За ней плескались неженки, предпочитавшие теплые струи. Здесь, в одной из ниш, он намеревался найти Цыцеру, размякшего, как лепешка в масле. Тот обожал теплые полы тепидария[31]: довольно с него и политических потрясений, чтобы еще мучить тело! На крыше нарочно были выставлены мирровые деревья из Пунта – теплолюбивые, как Цыцера, они чувствовали себя здесь, будто дома.

Оратор был в воде, но не плавал, а, опершись на бортик локтями, колыхал в волне свое дряблое, немолодое тело – белое, как у личинки осы.

– Приветствую золотой голос Вечного Города. – Эмилий Плавт поднял руку и получил вялый безвольный ответ. Пухлая длань Цыцеры на мгновение оторвалась от мрамора и снова шлепнулась с таким звуком, будто комок теста упал на камень.

Эмилий присел на корточки, чтобы побеседовать с ним.

– В последнее время твои речи полны нотами примирения с Секутором.

– Не с ним, а с его семьей, – тут же отозвался оратор, задетый за живое.

– Все равно, – цензор отмел ладонью возражения. – Ты больше не гремишь литаврами, а бряцаешь ему на арфе. Стоит ли рассматривать такое изменение, как день красоте несравненной Папеи Магны?

Цыцера поперхнулся. Ему-то казалось, что о связи первого защитника республики с женой проконсула никто не знает.

Привычка быстро реагировать на град вопросов и обвинений помогла ему справиться с собой.

– Должен же я был чем-то утешить столь нежное и столь несчастное создание, – отозвался он. – К тому же Секутор теперь не опасен. Он далеко и вряд ли вернется в Вечный Город.

«Не опасен? Далеко? Вряд ли вернется?» – цензор чуть не задохнулся от недальновидности собеседника.

– Многие считают, что он должен вот-вот прибыть для триумфа, – процедил он сквозь зубы. – Битву у Лимеса называют впечатляющей, будто он отбросил галлотов в их леса, и мирным фермерам больше никто не угрожает.

– Пусть варвары-федераты его и чествуют! – фыркнул Цыцера. – Нам-то что?

– А легионы на стене? – Эмилий диву давался такой беспечности. – Оттуда в Сенат следовали донесение за донесением, благодарность за благодарностью: де, он нас спас, если бы не проконсул, кормили бы мы воронов.

– То есть они тоже хотят ему триумфа? – уточнил Цыцера, слегка напрягшись. Кажется, до него начала доходить угроза.

– И не только легионеры. Жители долины возле Тарквинума уверяют, будто и в горах было сражение. Во всяком случае, варвары оттуда ушли. Куда? Никто не знает, но долины внизу чувствуют себя спокойно, будто легионы стоят на месте, а сам проконсул продолжает править ими.

– Его еще никто не осудил за неподчинение указу! – взвился оратор. Ленивое равнодушие, прежде владевшее им, как рукой сняло. – Негодяй! Увел легионы, которыми должен распоряжаться не он, а Сенат!

Эмилий Плавт одобрительно кивнул.

– Узнаю защитника наших свобод! – польстил он оратору. – У Секутора есть уже два повода прибыть в столицу для триумфа. Два! Только трудная обстановка в Болотных Землях может его удерживать. Но уверяю тебя, как только… – Он не стал договаривать, потому что по лицу Цыцеры понял: тот уже сам в красках нарисовал себе конец света. – А ты тем временем произносишь свои примирительные речи и убаюкиваешь бдительность сенаторов.

Цвцера с негодованием затряс одутловатыми щеками.

– Сколько сенаторов готовы нас поддержать? – деловито спросил он.

– До трети голосов. Секутору нужно отказать в праве на триумфы. Он не должен вернуться в Вечный Город и будоражить умы.

Цыцера кивнул.

– А если он потребует? У нас ведь нет законного основания ему отказать.

– Законно то, что признает законным Сенат, – отчеканил цензор. – А предлог найти всегда можно, на то ты и оратор. Придется заткнуть улицы.

Цыцера кисло усмехнулся.

– Давай-ка я тебе кое-что покажу. – Жестом он потребовал, чтобы Эмилий Плавт помог ему выбраться из бассейна. Подозвал раба, дежурившего у стены с теплым влажным полотенцем, чтобы в любую минуту окутать чресла хозяина, накинул ткань на покатые плечи и двинулся вон из тепидария.

Вдвоем они прошли под аркадой с лепными сатирами. Невысокие двери за ними вели в задние теплые помещения. Соратники очутились в самой жаркой части терм – лаконике – где мылись больные и израненные воины. Здесь увечные окунали свои обрубки в горячую воду и расслаблялись в ней. Становилось даже больно ступать на пол из-за слишком разогретой плитки, и Цыцера заохал, готовый дуть на свои обоженные младенческие пяточки. Эмилий Плавт усилием воли заставил себя не приплясывать на месте.

– И что здесь можно увидеть? – раздраженно осведомился он.

– Настроение, мой друг. Настроение, – вкрадчиво сообщил оратор. Он огляделся вокруг, подвинулся ближе к кучке ветеранов, натиравших друг друга оливковым маслом.

– Всем этим увальням платит республика, чтобы они могли бывать здесь, – продолжал Цыцера, понизив голом. – Но в термы Домиция ходят только самые состоятельные. Остальные довольствуются щелястыми сараями при храме Эскулапа, а то и просто плещутся в Тиброне. Эти – сливки среди калек.

Эмилий Плавт не понимал, зачем его посвящают в такие подробности. Но оратор повысил голос и почти крикнул:

– Да здравствует Сенат!

Всего два-три возгласа были ему ответом.

– Да здравствует Авл Мартелл!

Дружный рев голосов сотряс купол. Проконсула любили даже эти калеки.

– Что им в нем? – неосторожно громко возмутился цензор. – Они же потеряли руки-ноги на его войнах, должны ненавидеть.

– Во-первых, не он те войны затеял, – старый ветеран, хромая, приблизился к Эмилию Плавту, – а господа из Сената. А, во-вторых, слизняк, Мартелл всегда заботился о своих, никогда не начинал драки, если не был уверен, что мы победим. Не закидывал варваров нашими головами. И всегда платил, в отличие от Сената. – Старик смачно плюнул на пол. – Положено-то двести сестерциев. Да где они? Мартелл давал и по триста. Себе при дележе добычи не брал больше других. Только благодаря выплатам, которые великий Марцедон положил на увечных, мы и можем пойти сюда, а не в вонючие норы, где лягушки квакают, которые содержит Сенат. – За время речи за спиной у инвалида собралась горстка сочувствующих. – Понятно, слизняк, что мы думаем о «белых тогах»? – победно закончил тот.

– Но республика – общее дело, – не мог не возмутиться Цыцера.

Его погнали всплесками мокрых полотенец, а кое-кто из ветеранов даже взялся за ручки гидрий с горячей водой.

Эмилий схватил спутника под локоть и поспешно ретировался под своды с сатирами.

– Именно это я и хотел показать, – задыхаясь от пара, промолвил Цыцера. – Улицы не поддержат Сенат, даже если мы соберем нужное количество голосов. А их пока мало.

– Нужно, чтобы Сенат сам в себе был солидарен, – согласился цензор. – Тогда улицы поворчат, но примут наше решение.

– Нужен перевес.

– Придется купить. Я поговорил с Варресом…

– С кем? Он же вор!

– И при этом богатый, – Эмилий скривился. – Он готов заплатить за недостающие голоса. Лишь бы Секутор не вернулся и не упек его обратно в изгнание.

– Против него стоило бы возбудить дело, – задумчиво протянул Цыцера.

– Кто нам мешает? – рассмеялся Плавт. – Потом. Когда все уладится.

Глава 11

Беглянка

«Я пронзаю твой разум. Я пронзаю твое сердце.

Я пронзаю все части твоего тела.

Они должны помнить лишь обо мне.

Не позволяй ей получать удовольствия от других.

Соедини нас голова к голове, губы к губам,

живот к животу, бедра к бедрам.

Позволяй ей сходиться только со мной.

Держи ее крепко».

«Приворот на слепую любовь» у источника Анны Перенны.

Авл напился так, как в своей жизни не напивался. У него не было предрасположения к хмельному, но в последнее время он с подозрительной регулярностью опустошал амфору за амфорой. Чем сильнее становился лар внутри него, тем хуже он слышал голос собственных желаний. Только в полузабытьи, в пьяном кураже, командующий вдруг вспоминал родные ему ощущения и чувства. Обычно человек расходится, буянит. А проконсул вдруг обретал ясность – словно хватал собственную душу за руку: «Постой, не уходи. Я без тебя пропаду».

Ясность была ему необходима, чтобы отправить тень Луция туда, откуда тот пришел. Полдня Мартелл умывался слезами, вспоминая, как в редкие дни приездов носил сына на руках, как учил садиться на лошадь, как, когда тот уже подрос, кивал вслед красивым гетерам: «Хороша, да жаль в кармане ни гроша», – получая в ответ понимающий смешок. У него был наследник. Мальчик. Чем Авл несказанно гордился. Разве девочки могут что-нибудь понять!

Теперь сына не было. И виноват в этом он сам. Не кто-то. Не те взбунтовавшиеся панонцы. Почему Мартелл тогда не бросился вниз с горы? Не погиб, закрывая первенца в том же бою? Все из-за проклятого лара!

Теперь он хотел, чтобы злодей уснул в нем, не бодрствовал. Не зудел под руку. Проконсул собирался сделать то, что умел каждый глава семьи в Вечном Городе – возвратить тень кровника в родные пенаты. Он отвечает за живых членов фамилии и может отворять двери на ту сторону, общаться с умершими из своей семьи. Папея сделала это беззаконно. Он ее покарает, когда приедет. А сейчас…

Из растопленного пчелиного воска Мартелл, как сумели пьяные пальцы, слепил две фигурки. Одна с мужскими, другая с женскими подробностями. Та, что мужская, изображала Луция. Женская – Юнию. Ведь именно на нее была натравлена тень. «Откуда вообще Папея узнала про дочь Варреса?» – эту мысль проконсул оставил на потом.

Сейчас важно было разорвать связь. Авл взял суровую веревку, навязал на ней пять узлов и числу жизненных центров у человека, проделал пальцем в еще теплом податливом воске сквозную дыру – продольно, от ног до темени. Пропустил веревку и потянул к другой фигурке. Ее проконсул брал очень бережно, не стал сверлить насквозь, завязал узел на ноге. Потом достал нож – специально возил с собой совершенно новый, на такой случай – разогрел его над огнем лампы, плеснул из нее масла на веревку, чтобы легче шло, и начал шептать заклинания.

Тень Луция стояла тут же и отпускала ехидные замечания, сбивая отца с заученных фраз. Не тут-то было, хотя пару раз пьяные мозги и отказывали Мартеллу. Но все-таки он справился. На последних словах рассек веревку и закрепил сделанное священной формулой: «Я вижу тебя, я слышу тебя, я понимаю тебя. Ты мне ничего не должен, и я тебе ничего не должен. Да будет так».

Луций начал растворяться в воздухе, выдыхая неживыми губами: «Должен, должен…» Но это уже не могло напугать несчастного Мартелла – столько он всего повидал за последние месяцы!

И тут начал просыпаться лар. Да еще и Карра выползла из своего угла. Они тянулись друг к другу, переплетались тьмой, и в какой-то момент проконсул понял: он третий лишний. Его словно бы и нет. Есть одна тварь, сливающаяся с другой в жарких объятьях.

– Тебе скучно с нами, – издевалась Карра. – Одиноко. Позови к себе свою лацийку. Нет, правда, позови! Инструменты у тебя в руках.

Мартелл чувствовал, что с каждой минутой нехорошо хмелеет. То он довел себя до неестественной трезвости по ту сторону выпитого. То теперь процесс пошел в обратную сторону, возвращая трезвеющему проконсулу откровенно пьяное сознание. А в пьяном виде ему отказывал разум, он чувствовал только дикое желание и готов был идти по головам: «Моя женщина! Я заслужил!»

Почему не ему? Он всю жизнь мучился, терпел, перебирал встречных – не то. И теперь, когда, наконец, попалась нужная, он сам не тот. Годы! Где справедливость?

Нет справедливости.

Ну, пусть хоть на одну ночь будет! А что дальше – с этим разберемся утром. Сначала же он насладится, упьется ею. В конце концов, если Юния такая праведница, любит мужа, не изменяет ему – ее заклинания не возьмут. Боги не позволят. А если возьмут – значит, не такая уж она и хорошая. Значит, он имеет право наказать ее. Продемонстрировать после всего, какая она грязная тварь, и бросить. Без угрызений совести. Врет: у него всегда бывали угрызения совести – он же человек, матерью рожден, а не волчицей! Сам приноровился себя наказывать за содеянное – пострадать непременно нужно. Где с лошади упадет, где руку сломает, или получит рану. Понимал, что надо. Придется. И был к этому готов.

Но сначала… Пусть придет. Тогда он покажет ей класс. Такого уж точно ее Руф – рыжий увалень – не умеет. А он умеет! Очень даже. Голова закружится!

Мысли путались. Пальцы еле гнулись. Снова две куколки. Вот его собственная – все, что надо, он вылепил едва не в рост. Ее кукла, слава богам, готова. Снова веревка. Нет, теперь петлю надо накинуть на шею и обмотать вокруг головы. Пусть ни о чем, кроме него, не думает. Пусть вообще мыслей не будет. Только он. Только он.

Заклинания стучали в голове, точно по вискам кто-то бил молотом. Ее, ее, хочу! Сил нет! Терпения! Масло на веревке, скользит по ее шее, голове, падает на восковую грудь, прожигает в том, месте, где у живого человека сердце. Течет на чресла – пусть разгорится огонь, пусть ее обуяет желание. Желание к нему. Неутолимый голод.

– Приползет. Она приползет. – Последнее, что слышал проконсул. Над ним склонилась улыбающаяся Карра. Из ее черного рта стекала черная слюна.

Авл забылся прямо на полу. А когда пришел в себя, не поверил собственным глазам. Как он мог такое сделать? Обмануть ее – все равно что отнять виноград у ребенка. Такая хорошая женщина! Зачем?

⁂

Чтобы магия подействовала, нужно время. Умение ждать результата – первая добродетель колдуна. Если у колдунов, конечно, есть добродетели. Хочешь якшаться с лярвами[32], развивай силу воли и терпение. Они все сделают, но надо суметь их понудить. Те, кто просит богов, оставляют себя на волю небожителей: если те захотят, то помогут – не захотят, сделают вид, будто не расслышали.

Мартелл в такие игры не играл. Результат должен быть достигнут. Любой ценой. Значит, надо гнуть свою волю, и ломать волю других – существ ли, которые ходят за человеком в надежде поживиться, или самих людей – без разницы.

Со дня заклинания, которого Авл сильно стыдился, прошло не меньше недели. Юния жила себе счастливо, по-прежнему навещала его и болтала о разных интересных вещах. Только проконсул стал все больше отмалчиваться, прятал глаза, старался не оставаться с ней наедине – боялся не сдержаться, не знал, что говорить. Вдруг, не пойми почему, нахлынула робость. А она, напротив, чувствуя на себе его украдкой брошенные восхищенные взгляды, приободрилась, стала надевать одну красивую цветную тунику за другой, обматывалась яркими плащами, прихорашивалась, всегда заботилась, как выглядит.

Ей хотелось нравиться этому человеку. Хотелось и все. Без объяснений. Муж принимал ее любой – хоть в дерюге. Что тоже ценно. Но женщине приятно красоваться.

Беда пришла как-то разом. Юния могла бы назвать минуту, ощутила даже невидимый рубеж: вот она весела и свободна, а вот на нее упало горе. Рухнуло, как намокший походный плащ, совсем придавив к земле.

Супруга легата вместе с другими женщинами собирала чернику. Кустик за кустиком. Стряхивала темно-синие ягоды в корзину, терла пальцы, обмазанные бордовым соком. И вдруг – это был даже не укол в сердце, а какая-то тяжесть, разом вошедшая в нее, и с первой минуты осознанная как мука. Как боль и отсутствие собственной воли. Точно ее кто-то связал и потянул на веревке. Прочь от дома. От Руфа. К шатру проконсула.

Юния вернулась к себе в землянку. Легла на топчан, покрытый волчьими шкурами и служивший кроватью, и заплакала, сама не зная почему. У нее внутри была такая тоска от утраты. И хотя еще ничего не произошло, она сознавала, что может потерять все, и от нее, от ее собственного желания ничего не будет зависеть.

– Господи, укрой меня, – взмолилась женщина. А потом вдруг вызверилась: ее дом и любовь – единственное, что есть прочного, она не отдаст. Пусть убьют – не отдаст. Достала амфору священной воды из Тиброны и всю, сколько было, вылила себе на голову.

Предательство командующего состояло в том, что Юния даже не могла подумать на Мартелла. Напротив, считала его, вместе с собой, жертвой чьей-то злой шутки. Кто-то заметил, что они дружат, и пожелал зла. Ведь сам он не мог так ужасно обмануть ее доверие! Это кто-то чужой глумится над ними обоими. Делает больно двоим.

Жена легата даже не могла сказать Руфу. Тот почитает проконсула. Да и что сказать? На мне колдовство? Совсем баба рехнулась в проклятых болотах! Только засмеет. И будет в чем-то прав. Неразбериха в ее собственной голове и сердце.

Между тем, на Руфа глаза не глядели. Каждую минуту, едва отвлекаясь на работу, она думала о Мартелле. Исступленно, без перерыва. Только о нем. Все остальное таяло в необъяснимом тумане. Нужно было держать лицо. И дома, и в лагере. И перед мужем, и перед людьми, и перед проконсулом. Никому не показывать вида.

Странное дело, но такая веселая и мягкая, Юния справлялась. Она едва ходила, как будто на шею ей навязали мельничный жернов. Но ходила. Заковалась в доспехи, улыбалась, шутила, а в глубине души повторяла: «Господь мое горе знает».

Мартелл же испугался того, что наделал. Боялся даже приблизиться к ней. Беседы кончились. Ни она не шла на разговор: скрытничала, притворялась, будто все в порядке, да и не женщине показывать себя первой! Ни он – боялся уронить свое величие, будь оно проклято! Стыдился содеянного. Откровенно не знал, как поступить. Безумно надеялся, что Юния придет сама. Боялся этого. Желал до судорог. Даже Карру перестал замечать.

А та смеялась:

– Не идет? Делай еще. Или накажи за непокорность. Сломай волю. Накажи!

Только сознавая, что этого требует темная сторона его личности, проконсул мог устоять. А на Юнию смотрел как на сломанную куклу. Она шла к нему с дорогой душой, вся горела. А он в испуге старался отпугнуть презрением, холодностью, будто бы не замечает направленных на него горящих глаз.

В какой-то момент ей стало так тяжело, что, стоя посреди лагеря, под мелким сеявшим и сеявшим дождем, она вскинула лицо к небу и взмолилась: «Господи, будь судьей между мной и этим человеком!» И продолжала просить: «Верни меня домой, домой!»

⁂

– Это ужасное место, – сказал Авл легатам и трибунам вновь прибывших войск из временных лагерей. – Почему вы до сих пор не начали строить постоянные форты? – И уставился на Руфа холодными глазами прокуратора.

– Мы ждали, пока нас сменят, – отчеканил тот. – Без приказа из Сената я не осмеливался рубить форты.

– Рубить? – не понял командующий.

– Ну, рубить, – Руф развел руками: мол, чего неясного? – Камней мало. Кирпич-сырец непрочен. Даже если его обжечь… первая же катапульта… – Можно не договаривать. – Дерном и так обложены насыпи. Поэтому стены надо рубить. Из стволов. Хотя деревья, конечно, против. Не поддаются топорам. Сопротивляются.

Опять сел на любимого конька: все тут живое, и все враждебное! Но Авл оценил идею. Хоть ребята к этому и непривычны – научатся.

– Местные так делают, – пояснил Руф.

– Местные, – передразнил Валерий Друз. – Разве трудно послать людей и набрать камней?

– На болоте, – усмехнулся Руф. – Да и не позволю я солдатам попусту ходить по здешним лесам. – Парень весь встрепенулся, расправил плечи: стоит за своих.

«Все еще считает их своими, – отметил проконсул. – Как жену». Это откуда? Пришло на ум. Конечно, Юния для него – своя, собственная. Мало ли что Мартелл видит в ночных грезах! К счастью, ни один из них, ни Юния, ни Руф, этого не знают. Стыда не оберешься!

Правда состояла в том, что этой ночью, как и всеми предыдущими, Авл видел чужую жену рядом с собой, и до того это было естественно, до того обычно, что он даже удивился, когда очнулся, что в реальности все не так. Хотелось просто лечь с ней и лежать бок о бок, даже не иметь ее, а чувствовать рядом теплое дыхание – так он измучился.

«Эту женщину я должен был встретить, если бы остался без лара, таким, как есть, – сказал себе Авл. – Неплохая замена Папее». Той всего мало, и денег, и внимания. Минутами он начинал задыхаться на пороге собственного дома – такое отвращение охватывало. Не мог слышать ее вечно требующий голос, с визгливыми, срывающимися на крик интонациями. Почему она всегда кричит? Ругает его? Уж, верно, с Юнией они бы так не жили. Добрая.

Если бы без даймона он остался честен и прост, значит, шел бы обычным путем и, дослужившись потом и кровью до легата, решил бы жениться. Уже немолодым – лет десять назад. Непрожитая жизнь представилась ему такой хорошей, такой правильной. Ворюга Варрес выдал бы за него дочь. Еще, может, и не выдал бы!

Поехала бы она к нему, как поехала к Руфу в болотный край? Такая поехала бы. Он знал точно. Ночью просто мутило от ощущения неосязаемой близости. Видел ее в своем доме. Целые сцены – вот несет ему на стол в таблинум[33] блюдо с фруктами, присаживается на ручку куриального кресла, начинает ничего не значащий разговор, отвлекает от бумаг. Он полуобнимает ее, продолжает читать. Она недовольна, сметает рукой со стола свитки. Требует внимания. Он готов. Более чем готов.

Тут Авл обрывал себя. Не заканчивал видения. Обеими руками нажимал ниже живота, сгибался в крюк, подтянув ноги к подбородку. Выл, кричал, не выдерживал, даже слезы наворачивались.

Теперь этот Руф говорит умные и полезные вещи, и командующий не будет так мелочен, чтобы ненавидеть его за Юнию, и на этом основании не принимать его предложения.

– Рубить так рубить, – вслух согласился Мартелл. – Это на перспективу. Скажу прямо, я хочу построить здесь стену, Лимес, как в Галлоте, и оттеснить воинственные племена за нее. А в фортах разместить легионы, в нормальных, человеческих условиях. – Тут он тяжело глянул на Руфа: сколько можно топить землянки по черному и заставлять собственную жену задыхаться в едком дыму? – Хочу и построю. – Он был в себе уверен: всегда делал невозможное. – Но пока стягиваем силы.

Руф и Лепид разом подняли левые руки.

– Один из лагерей до сих пор не прибыл, – легат болотных жителей был явно смущен. – Он располагался у реки Скульд, на самом севере. Там живут очень дикие, ссорящиеся друг с другом племена. Если они поладили и напали вместе…

– Я думаю, нужен рейд в те места, – вторил Лепид. – Посмотреть, что с лагерем. А если племена прорвались, то где они сейчас? Что замышляют?

– Согласен, – кивнул Руф. – И нужно выбросить с нашей стороны за Скульд все бродячие банды.

Самая большая полноводная река, которая не хуже Лимеса отделяет мирные племена от воинственных дикарей. Потому по ее берегам и поставлены лагеря. Нет, Авл не назвал бы Руфа плохим стратегом. Все, что сделал парень, командующий сделал бы и сам. «Не без мозгов, нет, не без мозгов». Понятно, почему Юния пошла за ним. «Умен, надежен и любит ее, – должен был признать Мартелл. – Я-то здесь при чем? Она счастлива, а я дурак…» И тут же захлестнула обида.

Собравшиеся, между тем, бубнили над картой.

– Мы тут сами рисуем, – как бы оправдывался Руф. – Сначала абрисы, потом переносим их на кабанью шкуру, ягнят-то нет.

Авл закивал: да, да, да. Надо уметь заменять камни на дерево, а ягнят на диких свиней. На чем бы ни писать, лишь бы писать!

– Нужен рейд, – настаивал Лепид.

– Согласен, – кивнул Руф.

– Согласен, – склонил голову Валерий Друз.

«Ну, в кои-то веки!»

– Согласен, – проконсул очень хотел бросить пару когорт на разведку. Не верил, что в старом лагере обошлось без драки.

Когорты двинулись. С ними Мартелл направил сразу и Лепида и Руфа. Один рвется в бой, другой удерживает опытом. Пусть объездят друг друга.

Юния вновь стала приходить к нему. Он сделал над собой усилие и демонстрировал ей радушие. Она скрывала за болтовней тревогу, отвечала на вопросы по своей рукописи. Между ними воцарилось хрупкое согласие, хотя неловкость не исчезла. Он делал вид, будто ничего нет. Она делала вид, будто ничего нет. Ничего и не было, пока хоть один из них не совершил бы роковой шаг навстречу другому.

Но никто не совершал. Он – из опасения показаться смешным. Она – из опасения обрушить небо им на головы. Юнии казалось, что пока она молчит, ничто не угрожает ее теплому домашнему миру. А Авл уже знал, что теплый мир – это то, что она сама создает вокруг себя, словно Персефона, вышедшая из Аида и рассыпавшая весенние цветы с подола платья, будившая деревья, заставлявшая травы расти.

– Вдруг они не вернутся?

– Вдруг их съедят, – передразнил Авл. – Они оба легаты. Должны быть в любую минуту готовы к смерти.

Юния начинала шмыгать носом.

– Ты же лацийка. Веди себя твердо, – негодовал командующий. – Выйдешь еще раз замуж.

Он не сказал: за меня. Но оба это почувствовали. Отчего стало очень неловко.

– Нет, – коротко отрезала женщина.

Мартелл даже обиделся. Почему это нет? Я так плох?

– У нас не принято.

Юния без малейшего смущения тыкала в нос командующему свою веру.

– Все мы только люди, – пожал плечами проконсул. Но видя, как ей несладко, смягчился: – Да вернется он.

Но и проконсула беспокоило отсутствие вестей.

⁂

Как вдруг прибрел гонец. Не прискакал с победным кличем, как положено. Не пришел пешком, мол, лошадь в этих гиблых местах сломала ногу, попала копытом в кротовью нору: простите, опоздал. А именно прибрел, израненный, в покореженных доспехах. Без шлема и с узлом из плаща за плечами.

За ним ковыляло полсотни побитых и насмерть испуганных легионеров. Все они были сильно ранены и не годились дикарям в пленные – никудышные рабы, еще надо лечить!

Гонец развязал плащ. Оттуда к ногам проконсула, как тыквы, покатились головы солдат. Авл только успел крикнуть:

– Юнию не зовите!

К счастью, ни Руфа, ни Лепида среди них не было. Мартелл перевел дух.

– Была пара стычек, – понуро сообщил гонец. – Они резали наших прямо на подступах к Скульду. Лагерь там давно сожжен. Гарнизон частью перебит, частью разбежался. Теперь блуждают по этим проклятым дебрям. – Солдат качался от усталости из стороны в сторону. – На нас напали ночью. Никто даже тревогу поднять не успел. Легатов захватили и уволокли. Нас отправили с этим подарком.

Видел Авл и не такие подарки! Некоторые дикари, например, у семиколонного храма в Гераше ослепляют пленных, выкалывают по одному глазу (совсем незрячий не годится работать), отрезают языки, скопят – и все это отправляют завоевателям в просмоленных мешках, откуда кровь не капает. Мартеллу казалось, что нет на свете такой вещи, которая бы его удивила.

Оказывается, есть.

Юния все же прорвалась. Увидела головы. Не закричала, не испугалась. Стала собирать обратно в плащ и понесла подальше от площадки со значками легионов перед палаткой командующего.

– Куда она пошла? – нервно потребовал Авл.

– Раздать останки женам, ну дикаркам, которые жили с этими легионерами. Оплакать надо.

– Ладно, – проконсул тяжело опустил руку на подлокотник кресла. – Что нам велели передать? При каких условиях эти вороньи дети отпустят пленных?

Мартелл уже понимал, что придется торговаться, и торговаться долго. А потом, ничего не выторговав, все-таки двинуть легионы и нанести невидимому врагу поражение. Участь Руфа и Лепида незавидна. Как и остальных. Скорее всего их убьют, но убьют медленно – у варваров принято издеваться над пленными, ублажая своих чумазых богов.

– Так чего они хотят?

Солдат помялся.

– Они хотят лацийку. Одну на всех. Тогда отпустят наших. И тех, что взяли сейчас, и старых, кто давно у них. Никогда не видели лацийских женщин…

Авл испытал мгновенный приступ ярости. Он сжал кулаки, глубоко впиваясь ногтями себе в ладони. Захотелось забить гонцу землей рот.

– Заткнись! – Надо было удержать себя от грубого слова. Жестом потребовать молчания. Но проконсул не справился. – С этим вы ко мне пришли? Мужчины! Солдаты! Вас пять десятков. Вы должны были попробовать освободить своих, а не ползти сюда побитыми собаками. Трусы!

Кажется, пришедшие понимали, что за приговор их ждет. Децимация. Каждого десятого руками товарищей. И все равно боялись оставаться снаружи лагеря, среди деревьев еще больше, чем кары от своих.

– Децима, – жестко обронил Авл.

Повздыхав, увечные начали строиться.

– Мой господин!

Ее тут только не хватало!

Юния раздала головы и вернулась к шатру командующего.

– Мой господин, пощадите их. – Она, никого не смущаясь, стала перед его креслом на колени. – Милосердия!

– Не в походе, – буркнул Авл. – Уходи, тебе тут не место.

Никуда она не ушла. Мелкий, невесомый дождь сеял и сеял. От него не было защиты. Волосы, лицо, одежда, казалось, пропитались им.

– Милосердия. Эти люди и так ранены. Некоторые не выживут. Зачем их убивать?

– Они побежали, – фыркнул Авл. – Я решил.

– Перемените приказ. Нас здесь мало. А станет еще меньше. Зачем убивать своих?

«Затем что они струсили! Какая может быть дисциплина, если виновный не наказан? Какая справедливость?»

– Наказание наказанию рознь, – не отставала Юния. – Нас очень мало.

Усилием воли Мартелл подавил собственное упрямство. Она говорит дело. Месяц скачи, ни одного лацийского поста. Помощи ждать неоткуда. Нужны все.

– Хорошо, – наконец, смягчился он. – Вы, трусы, возьмете в руки лопаты и будете поновлять ров. После того, как вас вылечат, конечно. И еще, – он помедлил, теша свою злопамятность, – по сорок ударов палкой на глазах всего лагеря.

Трусы тоже упали на колени, благодаря милость богов и мягкосердечие командующего.

«Хорошо хоть она не слышала требования варваров. А то бы за своего любимого Руфа…»

Не слышала. Но ей вскоре донесли. Паче чаяния, Юния не явилась к нему слабым голосом требовать, чтобы ее отпустили. Бесполезно. Он еще поставил охрану у ее землянки.

Довольный тем, что его больше не тревожат, Авл лег спать. Даже Карра не приходила. Возможно, в эту ночь тварь была в другом месте? Нашептывала черные безумные мысли у другого изголовья? Усыпляла часовых? Подводила лошадь? Бесшумно опускала подъемный мост? Она ведь тоже ревнива, не хуже Папеи. И тоже желала бы увидеть соперницу на погребальном костре.

Утром Юния исчезла.

Командующий немедленно послал вдогонку целую когорту. Но что толку? Беглянка растворилась в утреннем тумане. А его люди – он это знал – толком не искали, шарахались от каждого куста. Авл даже представил, как Юния в черном мужнином плаще стоит за каким-нибудь толстенным деревом, прячась от рассыпавшихся по лесу легионеров, и сжимает круглую детскую буллу на шее, твердя свои молитвы.

Уехала! За своим ненаглядным Руфом уехала! Зла не хватало.

Тут же явилась Карра, обняла его сзади, стала покрывать шею поцелуями, от которых волосы становились дыбом.

«Вернись ко мне обратно. Мыслями вернись. И я сделаю так, чтобы она могла ускользнуть оттуда».

Да он все что угодно готов был пережить, лишь бы Юнию не валяли грязные дикари! Причем всем скопом! Пусть тварь пытает его.

Авл закусил губы и кивнул. Карра тихо, утробно расхохоталась.

– Тебе же хорошо будет.

Проконсул не поверил. С каждым разом все хуже и хуже.

– Это потому что ты уходишь от меня, – смеялась тварь. – То, чему я принадлежу, есть и внутри, и снаружи тебя. Нас тянет друг к другу: меня и твоего лара. А ты обе половинки заморил голодом. Как встретил эту суку, так все думаешь о назаретянах, как они правильно живут, всех прощают! А на меня даже не смотришь! Раньше-то наши игры тебе всласть были.

Да, всласть. Раньше. А теперь – в боль. Но он перетерпит. Давай скорее. Не мучь.

Ну, нет. Она скорее не хотела. Как не мучить, если для этого тварь и пришла? Именно мучить и погружать его в грязь. Темные мысли были привычны и уютны. Недаром говорят: человеку, впавшему в тоску, нравится его состояние, он находит в нем удовольствие, не хочет выныривать. Чувствует уют в боли, и только растравляя ее, обретает привычное спокойствие – находит равновесие с миром. Я плохой – это мое наказание, так пострадаю же.

Зачем он простил трусов? Почему считал Максенция Варреса плохим отцом? А Юнию едва не героиней? Взбалмошная девка! Варрес просто хотел защитить семью от позора. Ударил? Может, и он бы ударил. Конечно, не ногой. Но рукой точно.

И чего она тут в его палатке делает, раз любит мужа? По хозяйству забот мало? Дразнит. Значит, заслуживает наказания. Зачем описала прошлые походы в свитке? Не женское дело.

Зачем он вообще позволяет себя, ради нее, мучить? Дура ведь! Дура и есть. Уехала, слова не сказала. Он бы ее здесь сберег. Защитил.

– Ты ей не нужен, – уговаривала Карра. – Любит Руфа. Ради него и решила пожертвовать собой. Думаешь, ради тебя стала бы? Конечно, нет. Кто ты ей?

– Там еще Лепид и куча наших, – слабо возражал проконсул.

– Но сбежала-то она, ради Руфа, не ради других, – шептала тварь. – Для тебя на такое никто не пойдет…

И тут Авла прорвало: пойдет, не пойдет – какая разница! Важно, на что способен он сам. Даже ради совсем чужой ему женщины, для которой он ничего не значит.

А Юния «совсем чужой» уже не была. Но все же и «своей» назвать нельзя. Хоть по натуре и собственник. Ревнив до белой рези в глазах. Мое! Все мое! Эту-то дрянную черту и расковыривала тварь. Вроде, чужая жена. А не мог уступить даже мужу. Я или никто!

Теперь их у нее будет не меньше сотни.

«Да что я!» – снова взвыл Авл. «Не важно, что чувствует она, эта девочка. Важно, что я. А я…» Тут пришлось себе сказать много прямых, открытых вещей. Словом, Юния ему дорога. Терять ее, случайно встреченную, он не хочет и не будет.

А значит, легионы вслепую выступают в поход: спасать его горе, или своих же потерянных товарищей-дураков, как он объяснит в приказе.

Стоило принять такое решение, опереться на свои чувства, поставить именно их, а не заплутавший где-то разум во главу угла, как Карра убралась. Заурчала, вся сжалась и соскользнула с его ложа. Притаилась в темном углу – до следующего раза.

– Помни, ты обещала помочь ей бежать, – потребовал проконсул. – Я выполнил свою часть сделки. Ты меня отымела.

Карра не была довольна, но и поспорить не могла. Он принял решение именно в результате ее нападения. Она сама впилась когтями в его душу, заставила сочиться из сердца черную сукровицу гадких чувств. Но не ожидала, что вслед за ней из образовавшихся ран хлынет яркий жидкий свет, обжигая косматые руки твари.

Глава 12

Руф

«Где ты, Кай, там и я, Кайя».

Брачная формула.

Руф всегда подозревал, что его участь будет мало чем отличаться от участи прежнего легата Фабия Пульхерия. Здешние леса – погибель. Они не только хотят убить всякого, кто в них вступил. Они еще и не отпускают. Нет выхода. Лепид пока этого не понимал. Теперь поймет. Жалко, что их не убили сразу, зарезали бы ночью – меньше мучений. Неизвестность терзала.

Обоих легатов сначала везли верхом. Связали ноги под брюхом у лошадей, руки – за спиной. На голову мешок. Так и ехали, даже не видя тех, кто на них напал, только слыша их жесткую, непонятную речь и вдыхая запах кожи. Наконец, лошадь остановили, так резко дернув за узду вниз, что Руф едва не свалился через холку вперед.

– Хохенбург, – рявкнули ему в самое ухо и сдернули тряпку с головы. Мол, смотри.

Мало кому доводится увидеть такую широкую реку. Скульд. Недаром здешние поют про ее мощь.

«Стая волчья пойдет на дно от усталости,

Только воины на щитах могут достичь стремнины.

Но и их гибель похитит без времени

Дерзких».

Так пели варварки, жившие в их лагере, когда стирали белье и разом ударяли по деревянным ребристым доскам в конце каждой строфы. Видимо, мужчины били в щиты.

На противоположном берегу возвышалась крепость. Так далеко в земли варваров Руф еще не заходил. Он оглянулся и увидел понурые ряды пленных товарищей, которых гнали сюда пешком. Все израненные, побитые, со связанными руками. Но никому из них не завязали глаза. Значит, не ожидают, что простые легионеры вернутся. Убьют? Заставят работать на себя, а потом все равно убьют тех, кто выдержит непосильный труд? Или угонят еще дальше? Неужели дальше хоть что-то есть?

Хохенбург – укрепленное поселение на холме, выглядел очень внушительно. Ров по подолу взгорья, частокол, башни на углах. Галлоты называют такие крепости опидумами, а как местные? Этого Руф пока не знал. Ведь и сами местные отличались от жителей широколиственных лесов вокруг Секваны. Как сама эта веселая, голубая, извилистая река не походила на стальной, серый, прямой, как клинок, Скульд. Местные казались выше и гораздо светлее, именовали себя «гунды» – это название легат услышал от женщин-варварок в лагере.

Его ожидали еще открытия. Внизу у берега стояло несколько очень крупных ладей с плоским дном.

– Нас будут переправлять, – сообщил другу Лепид, облизнув потрескавшиеся губы. И тут же получил от своего охранника тупым концом копья под ребро: не разговаривать. Легат охнул и замолчал.

Руф попытался пошевелить крепко перетянутыми руками. Так нельзя, кровь почти не движется! Он поднял глаза к кислому от мелкой измороси небу и попытался молиться.

Бывший преторианец попал к назаретянам еще до свадьбы с Юнией. Видел ее разок, когда принимал участие в скачках 14 марта на Марсовом поле. Он был во второй тройке, а она вместе с семьей на трибунах. Лошадь сломала ногу, и Руф полетел через ее голову. Распластался на земле, ждал ударов копыт. Его должны были затоптать те, что скачут сзади.

Никто не мог предположить, что на поле выскочит женщина – девушка из хорошей семьи, дочь тогдашнего цензора, и начнет махать накидкой: «Стойте! Стойте! Он же упал!»

Ну не дура ли? Остальные зрители ограничились при его падении дружным вздохом ужаса. Теперь они громко завопили. Одни испугались за Юнию. Другие были возмущены.

Только он не растерялся. Вскочил, плохо чувствуя собственное тело, сгреб ее в охапку и отпрянул к деревянному бортику, ограждавшему поле. Если бы не постоянные тренировки, приучавшие быстро подниматься на ноги после падения – а то будешь «убит» – Руф бы не успел. А так, тело среагировало быстрее, чем мозг. Мимо них неслись лошади, которых никто из всадников не смог бы удержать.

В этот момент или позже – трудно сказать – но Руф почувствовал род ответственности за эту дуреху, которая кинулась его спасать, не подумав о собственной жизни. Чувствуя ее отяжелевшее тело на своих руках, он испытал что-то вроде досады и радости одновременно. Строгость и счастье. Нащелкать бы ей сейчас по носу, отругать, как следует, пусть ревет в три ручья, осознавая свою глупость. А потом размякнуть от этой картины и зацеловать до смерти – так сильно она ему понравилась.

Семья Юнии уже спешила к ним. Мать, сестры, рабы. Он поднял девушку над оградой и передал в подставленные руки, испытывая явное сожаление.

На другой день Руф совершил Форс Фортуна – отдал благодарность богине судьбы за нечаянное спасение. Спустился в лодке вниз по Тиброне, выливая из чаши вино в воду. Посетил маленький храм богини, и у алтаря в прибрежных тростниках снова увидел Юию. Она приносила в дар финики, грецкие орехи и голубей.

Серьезное выражение лица девушки могло только позабавить. Дочь Варреса, и правда, верила во все, что делала – тоже благодарила счастливый случай за спасение. Вот только свернуть шею голубям не смогла. Ну, растяпа – еще вчера было видно. Привезла бы сразу уже битую дичь, а здесь рассекла птицам грудь ножом. Ясно же!

Руф вышел из своей засады, поздоровался и предложил помощь. Все чинно – оторвал головы голубям, побрызгал их кровью на дары. Потом проводил девушку домой, хотя она и была в кампании двух рабынь, которых оставила у дверей храма. Несмотря на это, гвардеец все равно навязался. Какое-то время их лодки плыли по Тиброне рядом, а сами они болтали о куче разных вещей: от погоды до вчерашнего происшествия. Конечно, она испугалась! Ее очень отругали дома. Но она рада, что он жив, правда, рада!

Уж как он-то рад!

Однако обнаружилось, что множество зрителей, вчера наблюдавших за скачками, испуганы тем, что Марс сам назначил себе жертву – молодого преторианца – а она не была принесена. Проще говоря, Руфа должны были затоптать. А теперь все боялись войны – Марс шутить не любит.

Прошло девять дней, и в праздник Тубилустрий, когда на Марсовом же поле продували боевые трубы, пара рогов не затрубила, как следует. «Где этот негодяй? Боги разгневаны на нас. Верните его сюда! Втопчите его кровь в песок! Иначе ответим кровью наших сыновей!»

По совету друзей, Руф скрылся в катакомбах за городом. Вся подземная часть внешней стены была изрыта тайными ходами. Здесь Руф провел несколько дней, не брился, съел последние припасы, трясся от страха и был случайно найден назаретянами, которые накормили его и вскоре объяснили, что их божество отвергает кровавые жертвы. Какая жертва может быть принесена тому, кто сам себя принес в жертву, чтобы люди больше так не делали?

Сначала новые знакомые показались гвардейцу добрыми, но сумасшедшими. Потом он начал понимать их логику: совершенно иную, извращенную, на его взгляд, но какую-то благую. Пусть Бог будет один – с этим гвардеец мог согласиться. Но почему он всех любит? За какие заслуги? Просто так. Дураки! Богам надо платить и недешево.

– Но ведь ты ничем нам платить не обязан, – качал головой глава общины Симон. – Мы ничего с тебя не требуем.

– Я обязательно отплачу, – упрямо качал головой Руф. Он не хотел стать должником.

– Будет лучше, – уговаривал старик, – если по выходу отсюда ты сделаешь несколько добрых дел для кого-то – неважно, для кого. Кто попросит. Просто сделай, и все. Так ты вернешь добро Богу. Увеличишь количество любви в мире.

Любви? О да, он влюбился. Сидел здесь, стучал зубами и все думал о Юнии. Забыла его, нет? Смешная. Даже чумовая. Нравится. Что-то в ней есть – настоящее, неподдельное, живое.

Оказалось, не об этой любви речь. Хотя и о ней тоже. Большая Божья любовь включает все: и брата с сестрой, и мать с ребенком, и семью, где все ладно. Даже ту, где неладно. Главное – ничего не осуждать. Потому что все идут не туда и совершают дурные поступки. Вот, например, люди, которые ищут самого Руфа по всему городу – они ведь просто боятся. Как их судить? Не ведают, что творят.

Увидел Руф и чудо. Свое личное. Только для него сделанное.

В подземелье спустились ловцы с собаками – хотели найти беглеца. Может, им кто-то указал, где искать? Они перекликались. Псы лаяли, свет факелов метался по стенам.

– Не бойся, тут такое бывает, – сказал Симон. – Нас самих часто ищут. Богородица закроет.

Назаретяне опустились на колени и начали молиться.

– Попроси, – простодушно сказал ему Симон. – Она добрая, поможет.

Руф представил женщину с пузом. Только большую-большую. Больше не придумаешь. Голова до небес. Она смотрит вниз и грустно улыбается, будто спрашивает: «Ну что ж вы опять? Как дети все, глупые-глупые. Не могут не нашкодить, не разбить носы, хуже – головы друг другу».

– Нам всего-то десять правил для жизни было дано, – покачал головой Симон. – А мы и их соблюсти не можем. Не доросли. Бестолковые.

Лай собак уже был близко.

– Ну, молись.

Руф взмолился: «Прости меня. Я вообще никто, даже не как они. Но спаси меня, спаси. Я очень хочу жить. И ту девушку, если можно, спаси. Она добрая, как раз, как ты любишь. Я хочу ее видеть. Хочу с ней дом. Детей. Спаси нас!»

Факелы заметались в соседней подземной галерее. Лай собак послышался вдалеке, уходя вглубь разветвленной системы ходов. Погоня прошла мимо.

– Смотри, запомни, о чем молился, – предупредил Симон. – И все исполни.

Легко сказать! В дом Максенция Варреса его и на порог не пустят.

– Все сделается, – успокоил старик. – Одно чудо ты уже видел.

⁂

Через несколько дней суета наверху улеглась, и Руф смог выйти. Оказалось, что у горожан короткая память. Новые праздники подарили новые ощущения. Новые гладиаторские игры, новые распри в Сенате, новые лица… Словом, о нем забыли все, включая Марса: войны не случилось. Он даже сумел вернуться на службу, объяснив свое отсутствие спешным отъездом в Кумы к заболевшему дяде, у которого, как-никак, ферма – нужен глаз да глаз.

С тех пор Руф посещал назаретян: когда приносил провизию, когда просто слушал. Они так же бредили о всемирной доброте и спасении, но их речи после пережитого уже не казались такой уж нелепицей. Может, мир и правда устроен так, как они говорят?

Вскоре Руф узнал, что все хорошее идет только через страдания. Да, он получил Юнию. Но когда! Какой!

Тогда и такой, какой она смогла услышать и понять проповедь Симона.

Когда он вышел из катакомб, Юния влипла в еще большие неприятности, чем раньше. Пусть бы уж лошади растоптали! Нет, нужно помучиться. Вакханалия состоялась в доме подруги ее матери Порции Луппы, чей тогдашний муж, префект Гней Арминий, отправил туда гвардейцев, чтобы присмотреть за гостями на оргии. Руф возглавлял отряд и, пустив своих солдат вперед, сам чуть припоздал – охота была смотреть на чужие пьяные лица!

Очень пожалел. Вошел в зал: пиршество уже переросло в нечто большее. Первое, что он увидел – это несколько упитанных немолодых сатиров, примеривавшихся к телу молодой напившейся до бесчувствия девицы. Ему ничего не стоило разогнать их тычками. И только тут он узнал Юнию. Размалеванную, как уличная шлюха, раскрасневшуюся, растрепанную, явно уже побывавшую в чьих-то лапах – саму на себя не похожую.

Коротко выругался, сгреб в охапку, вынес на воздух. Дорогой она всхлипывала, бессвязно что-то бормотала, взмахивала руками, точно отбивалась от кого-то. Потом пристроила голову у него на нагруднике и заснула – совсем по-детски. Ему казалось, что он несет ребенка, разбившего коленки.

Как ее только угораздило!?

Сначала Руф очень сердился. Раздражение не прошло ни через день, ни через неделю, ни через месяц. Сдал с рук на руки в дверях ее дома. Ему очень хотелось поругаться и выговорить им, что хорошие матери дочерей по вакханалиям не отпускают. Что нужно было послать, по крайней мере, рабов с дубинками – проследить за молодой хозяйкой. Что вообще в таком юном возрасте не ее вина… Но Руфа никто даже не стал слушать. Двери закрылись прямо перед его носом.

Ну, молодцы родители! Что он мог сказать? Только руками развести. И почему-то почувствовал личную ответственность за шмыгающее, хнычущее, упавшее в грязь солнышко.

А вот она, когда пришла в себя, испытала жгучий стыд. Волной. Все бы отдала, лишь бы он ее такой не видел! Почему именно Руф не должен был столкнуться с ней, пьяной и загулявшей? Сама не знала. Сохранила к этому рыжему парню чувство тепла и участия? Знала, что в его глазах хорошая? И надо же, именно он…

Собралась с силами, захотела оправдаться, послала рабыню с письмом. Он, когда взял табличку в руки, начал покрываться от шеи до макушки краской гнева. Нет, плохой у нее дом! Никакого присмотра за дочерью! Мужчинам письма пишет! Хуже того – рабыня имела приказ провести его через сад для личного объяснения. Если он, конечно, пожелает.

Нет, он придет именно для разговора. Но ведь можно и для большего! Только захоти! Тогда ли Руф решил вырвать Юнию из этого гадюшника? Пошел.

Девушка встретила его у фонтана, где Тритон пронзал трезубцем мраморного дельфина, и из раны бедной рыбы била струйка воды. Юния сидела на бортике, рассеянно обрывала лепестки со срезанных роз, но не собирала их в корзинку для отжима масла, как все домовитые девушки, а рассеянно бросала в воду – рабы подберут. Она хозяйка, может себе позволить.

При виде него Юния немедленно вскочила и оправила тунику. Поздновато. Руф был строг, точно имел на это какое-то право.

– Для иной семьи это целое состояние, – с укором сказал он, кивнув на лепестки.

Она сразу устыдилась и начала выгребать из воды розовые кораблики.

– Это сорт такой. Из Спарты. У него мясистые соцветья, – заторопилась девушка. – Много масла получится.

– Тем более, – непреклонно отрезал он. – Вы хотели меня видеть? Зачем?

Внутренне он все еще обижался.

– Поблагодарить. Вы спасли меня.

– Не совсем.

Ну, зачем он это сказал? Ей и без того плохо. Девушка опустила голову, прекрасно понимая, что он имеет в виду.

– Простите.

«Вы у богов должны просить прощения», – хотел сказать он, а повторил слова Симона:

– Бог простит. – И уж совсем несуразно: – Вы больше на такие сборища не пойдете?

Она замотала головой. Его участие трогало душу. Но нарождающаяся взаимная симпатия оказалась сломана, когда Юния через пару недель узнала, что понесла. Узнала от рабынь, не от матери.

Тут уж ее отношение к Руфу могло стать только чувством сестры к брату. Собравшись с мыслями, она написала ему – на этот раз все открыто – и не позвала прийти.

Но он прибежал. Галопом. Причем не к ней, а к Симону. Нет, к ней тоже. Но потом. После разговора со стариком.

– Можно ведь избавиться?

– А она что думает?

– Она хочет так и остаться. Чтобы ее потом всю жизнь попрекали.

Симон улыбнулся в бороду.

– Хорошая девушка. Вернее, хороший человек. Девушка как раз не очень. Но человек – да. Тебе повезло, сынок, встретить такую сильную, свободную… Странно, что она женщина. Но как уж Бог распорядился. Приведи ее к нам. Поддержим.

У Руфа едва челюсть не упала.

– А чему ты удивляешься? – в свою очередь не понял Симон. – Она полностью принимает последствия своих шагов. Не выкручивается. Не перекладывает вину на других. Не говорит, будто весь свет плохой. Несет ношу. Знаешь, как важно отвечать за свои дела? Только так Бог и водворяется среди людей. Когда они полностью осознают и принимают расплату. Не бегут. Значит, готовы к большему. Увидеть этот мир таким, каков есть. – Старик потрепал гостя по голове. – Я бы за эту девушку держался, сынок. Она сильная, – и, оставив Руфа в полном онемении, ушел.

Потом был разговор с Юнией. Она выглядела растерянной, но решительной – как ей удавалось соединить несоединимое? Стояла на своем. В ней новая жизнь – на эту жизнь никто не посягнет. Только вот искала у Руфа поддержки, как у старшего и сильного. Сама все решила, а от него ждала подтверждения правильности своих шагов. Лихо!

Тем не менее, Руф, как последний назаретянин, повторил ей все, что сказал Симон, только своими словами. Утешал, вытирал слезы, говорил, что она в любую минуту может опереться на него, что он, если надо, будет ребенку как дядя.

Вот так его душу выгнули две силы: жители катакомб и слабая с виду, но упрямая девушка. Ну, какой дядя, если он и приходит-то сюда тайком? Мучился. Боялся за нее. Знал, что вот сейчас, когда он пьет с товарищами, играет в кости, сменяется с караула, ходит в термы, она противостоит родителям, а те давят на нее, ругаются, называют недостойной.

Только потом Руф узнал, что у Юнии был жених – сенатор Помпон – который первым же и отвернулся. За срыв такого выгодного союза дочь особенно сильно распекал Варрес. Она держалась.

Время от времени посылала за ним. Быстро говорила у фонтана и исчезала в доме. Больше всего боялась, что кто-то заметит и решит, будто он отец ребенка. Брат так брат. А вот Руф был уже готов взять ее, как есть, с младенцем. Посадить на волчью шкуру у очага, накормить свадебной айвой.

– Кто признает ребенка, когда он родится?

– Никто, – Юния развела руками: мол, понятно же.

– Хочешь, чтобы он рос не гражданином?

По ее измученному лицу было видно, что она уже ничего не хочет.

– Я признаю, – Руф поборол свой страх. – Пойдешь за меня? Не бойся, я тебя не трону. Пока не захочешь. А не захочешь, и вообще… – Тут он врал, потому что надеялся, что, в конце концов, она полюбит и пожелает его.

– Нет, – сказала Юния. – Я не могу возложить на тебя такое бремя. Зачем я тебе такая?

Реф хотел возразить, но остановился. И, правда, зачем? С ума он, что ли сошел? Надо думать о себе. Потом ругал себя последними словами. Именно она и нужна! Из всех одна.

Хотел снова прийти, все объяснить. Но случилась беда – ее папаша напился и избил дочь, дескать, отказала Помпону, а сама… Она долго болела, потеряла плод.

Рабыня, которую Юния обычно посылала к нему, сбивчиво рассказала правду.

– Она добра с тобой? – Руф сам не ожидал от себя такого вопроса.

Рабыня даже поперхнулась: обычно о таком не спрашивают.

– Лучшей госпожи у меня не было, – помолчала, – И не будет.

Руф ужаснулся: неужели дела так плохи?

– На все воля богов. Может, сжалятся над ней. Надо принести жертвы.

Не надо. Теперь-то Руф знал, что делать. Взмолился огромной, до небес, Матери: «Ну, прости, прости, дай мне эту женщину. Побитую, больную, обесчещенную – любую». Она его все. Душа души. Ребенок. Без нее он ничто. Никому не нужен. Никому не в радость.

Побежал к Симону.

– Забирай ее, – твердо сказал старик. – Мы укроем. Если Бог даст, поправится. А не даст – хоть умрет среди добрых людей.

Легко сказать: забирай. Его никто не подпускал к дому, и сама Юния не звала, была в беспамятстве. А когда пришла в себя – никого не узнавала, думала только о ребенке. Все, что Руф мог сделать, это дождаться цензора Максенция Варреса у Сената, подкараулить, когда рядом не было ни ликторов, ни рабов, и хорошенько врезать. «Драться ты будешь! Бить беззащитных беременных женщин!» Подерись с мужчиной. Бежать?» Он оставил папашу возлюбленной лежать носом на брусчатке, вернулся в инсулу и долго думал, правильно ли поступил? Ведь Варрес почти не оказывал сопротивления. Трус. Только трусы бьют тех, кто слабее.

Огляделся вокруг. «И сюда я приведу Юнию?» Сюда – не сюда, ближайшие дни показали, что не об этом следовало думать.

Снова прибежала рабыня. Сказала, что госпожа повадилась дышать лавром. Только так все забывает. Этого он уже не выдержал.

– Проводи меня в дом. И будь готова. Она сама ничего не соображает. Я ее унесу.

– Тогда и я уйду с ней, – сказала девушка. – Ее хватятся, обвинят меня. Затравят собаками. У Варреса это водится.

Вечером он унес Юнию, как мешок через плечо. Рядом семенила рабыня с двумя узлами – вещами хозяйки. Привел беглянок сначала к себе в инсулу, потом перекочевали в катакомбы. Сам ушел – ему на службу. Часто-часто бывал у них. Каждый раз видел: ей лучше. Сердце становилось на место хоть на краткий миг, пока был рядом.

Руф всю кровь отдал бы за то, чтобы с ней не произошло того, что произошло. Чтобы она не была такой потерянной и несчастной. В то же время понимал, что только сейчас стал ей настоящей опорой и защитником, каким вдруг почувствовал себя в первый день их встречи.

А когда Юния снова повеселела, только глубоко в глазах затаив искорку боли, сказал ей то, что чувствует. Оба уже давно знали правду. Он не боялся отказа, потому что доверчивая девушка уже сорок раз выболтала ему тайну сердца: где нечаянным словом, где взглядом, где касанием руки.

Она нуждалась в нем, была уверена в его способности закрыть собой, но он почему-то чувствовал, что Юния сама сильная, как лоза – как только распрямится, закроет и его, и еще многих, кто, волей случая, очутится рядом.

⁂

Теперь, стоя со связанными руками в ладье, куда пленных набили – не продохнуть, Руф думал, что уже не увидит жену. Что у него была хорошая жизнь – короткая, но хорошая. И все светлое в нее пришло от Юнии. Жаль, не даровал Бог детей: ни разу не подкидывал в небо малыша с растопыренными ладошками. А так, горевать не о чем.

Господь сжалится, и проконсул не оставит ее своим покровительством! Руф же не слепой, видит, как старик на нее смотрит. Как ей самой хорошо в компании Мартелла. Но Руфу и в голову не пришло бы ревновать. Он просто доверял Юнии и все. Его жена – не предатель по натуре. Только спросил ее:

– Мне есть, о чем беспокоиться?

Та даже не занервничала.

– Нет, – и все.

Он ей верил.

На Скульде было очень холодно. Ветер сдувал так, что хотелось наклониться, но со всех сторон подпирали плечи товарищей, и пленные просто сгрудились, согревая друг друга боками.

Лепид впервые видел гундов. Смотрел во все глаза. Он ожидал встретить их более «косматыми» что ли, дикими. Побольше шкур и грязных сломанных ногтей. Гунды же, какими бы бородатыми и чумазыми ни были, носили некрашеную полотняную одежду, кожаные сапожки, перевитые ремешками, и шерстяные плащи, заколотые на плечах крупными выпуклыми фибулами.

Эти застежки больше напоминали наплечники, способные защитить от ударов клинка. То же касалось и поясов с широченными медными бляхами, которые прекрасно закрывали живот от мечей и копий. У некоторых до колен свисали кольчужные передники из крученой проволоки. Правильно, достоинство дорого. У всех имелись длинные железные мечи и круглые щиты из кабаньей кожи, сейчас закинутые за спину. «Все-то у них приспособлено, все-то пригнано», – со злостью констатировал Руф.

Лодки миновали реку более чем за час переправы. Варвары гребли с ленцой. На другом берегу уже собрались люди. Множество обитателей крепости вывалили к воде, чтобы встретить своих и подразнить пленных. Дети свистели и бегали вдоль их понурых рядов, строя рожи, высовывая языки и приставляя к головами пальцы-«рожки».

Женщины, стиравшие белье у берега, перестали бить тряпки о камни и оттирать их песком, а выпрямились и замахали в сторону прибывших морковками отжатых полотнищ. Их голоса сливались в один неодобрительный гул: «У-у!!!»

– Удивляет ли тебя тот факт, что нас здесь не любят? – со смешком спросил Лепид. – Кажется, варвары не разделяют наших идей о триумфе над ними.

– На все воля Божья, – вздохнул друг.

Легат быстро глянул на друга: не «воля богов». В их с Юнией доме он давно заметил странность – ни ларов, ни жертвенника. Здесь нет ни фиников, ни гранатов, ну хоть бы шишек насыпали! Вместо них – изображение рыбы везде, где можно. Знак назаретян. А про эту секту говорят разное – мол, едят тело и пьют кровь. Стало быть, приносят человеческие жертвы?

– Слушай, – Лепид не выдержал. – Нас все рано убьют. Ты поклоняешься божеству из катакомб?

Руф коротко кивнул.

– Правда все, что о вас болтают?

Друг коротко хохотнул.

– Все сразу не может быть правдой.

– Сам знаешь. Кровь пьете?

– Вино. Дешевое.

– И жертвенное тело не едите?

– Хлеб.

– Тогда почему вас гонят?

– Боятся. – Руф задумался и добавил: – Правда глаза колет.

Лепид переварил сказанное, а потом с детской непосредственностью попросил, как просят подарков у родителей:

– А ты не мог бы сказать своему богу, что мы в беде?

– Думаешь, Он не знает? – хмыкнул Руф.

– А если знает, то почему не поможет? Тебе, например.

Руф снова помолчал, подставив лицо вечной измороси.

– Поможет. Только я не знаю, как.

Друг отстал, потому что пленных начали загонять в крепость. Гомонящая толпа с берега последовала за ними.

Деревянные укрепления на холме были обширны и, на беглый взгляд, вмещали в себя тысяч пять, не меньше. Множество домиков под соломенными крышами жались к стенам с внешней стороны холма. Видно, их обитатели, в случае чего, бежали в крепость. А так жили на приволье.

Гунды любили длинные дома с выпуклыми стенами без окон. Руф подумал бы, что эти постройки для скота, если бы люди поминутно не заходили в них и не выходили наружу, над крышами не вились бы дымки, а из раскрытых дверей не пахло кровяной похлебкой.

К воротам через валы вела дорога, крытая бревнами, которые чвакали и приподнимались из грязи, когда кто-то неудачно наступал на один их конец. Штурмом брать, двигаясь по ней, не следует – неудобство на бегу. А сверху, с обеих сторон, с валов по тебе идет прицельный огонь. Значит, надо иначе.

Руф отмечал детали, как если бы ему предстояло отсюда выбираться, и сам одергивал себя. Но не мог иначе – привычка.

Их провели под деревянными воротами, которые вглубь были насыпаны и одеты еловыми стволами локтей на 18 – 20-ть. Значит, такова здесь толщина стены. За частоколом еще валы и новый частокол с внутренней стороны.

Оглянулся на своих. Таких любознательных, как он, было немного. Но все же были, смотрели вокруг, вертели головами, прикидывали, как удобнее бежать. Остальные – понурое стадо. И опять неуместная в нынешнем положении мысль: надо выделить этих упрямцев, и дать им ход наверх, в трибуны. Лучше пусть командуют, чем теряются в общей массе легионеров.

Лепид, кстати, тоже был среди любопытных.

– Заметил наших, – сказал ему Руф. – Не все собираются умирать.

– Мне тоже как-то не хочется, – ответил друг. – Но, хоть убей на месте, не вижу выхода.

Руф тоже пока не видел, а потому предпочел глазеть по сторонам. Варвары оказались предусмотрительны. Их жилища не лепились под самыми стенами, а располагались ближе к середине крепости, оставляя пустое пространство. Во время осады и боев на стенах удобно подтаскивать и устанавливать котлы с горячим варом и смолой. А стрелы с внешней стороны не могут зажечь ничью крышу.

«Молодцы!» – против воли похвалил Руф.

Дома в крепости переплетались лабиринтами. Кузница единой крышей соединялась с хлевом, хлев с жилой постройкой, та слипалась стенами с дровяным сараем и так далее.

В центре бурга, над всеми крышами, высился еще пригорок с вертикально вкопанными в землю бревнами, украшенными черепами животных. Капище. Пленных окружили старики в темных одеждах. Их обритые головы и вымазанные синей краской лица ясно говорили – жрецы.

Судя по жестам, они требовали жертву своим кумирам. Сейчас, немедленно. В благодарность за победу. «Ну, вот и все», – подумал Руф, прикрывая глаза веками. Он не сомневался, что схватят именно его. Но из строя пленных вытащили какого-то безымянного солдата. Тот громко вопил и упирался. Черные плащи сгрудились над ним, так что беднягу перестало быть видно, и потащили вглубь лабиринта домиков, а оттуда к капищу на возвышении. Его крики были слышны еще довольно долго, пока разом не стихли, вероятно, прерванные каменным ножом. А со столбов поднялось и закаркало воронье, исполненное мрачной мудрости серых еловых дебрей.

– Одним человеком дело не кончится, – обронил Лепид. – Я долго простоял в предгорьях. Тамошним дикарям всегда было мало.

Руф кивнул. Серьезные жертвы будут потом, и выберут не рядовых, а их с другом, благодаря красным плащам легатов и богатым доспехам. Медные начищенные знаки различия, которыми они оба еще недавно так гордились, теперь кричали варварам: берите этих, не промахнетесь!

Глава 13

Спасение

«О, друзья, нам случалось с бедой и раньше встречаться!

Самое тяжкое все позади, и нашим мученьям

Бог положит предел…

Ныне крепитесь, друзья, и для счастья себя берегите».

Вергилий «Энеида».

Пленных загнали в один из длинных домов и там бросили под дырявой соломенной крышей, сквозь которую все сеял и сеял дождь, так, что на земляном полу образовались лужи. Рук не развязали, еды не принесли.

– Может, и не стоит нажираться перед смертью, – философски заметил Лепид.

– Нам да, – согласился Руф. – Но остальных-то разберут на работы. Не верится, что столько народу принесут в жертву.

– А я верю, – возразил друг. – У них довольно примитивное хозяйство. Гончарные круги – ручные. Печи для обжига в кузницах – времянки. Зачем рабы? Такую ораву не прокормить.

– Рабы нужны всегда, – пожал плечами Руф. – Тяжелой работы много. Кормить можно скудно и через раз…

Он оказался прав. Два дня их вообще не кормили. До их естественных потребностей тоже никому не было дела. Самих гундов никто бы не назвал чистоплотными. Поэтому им просто в голову не приходило, что у кого-то свербит задница, а кто-то согнулся на полу от рези в кишках и из последних сил старается не опорожнить желудок.

Руф показал страдальцам знаками, что, мол, можно в дальнем углу, и туда выстроилась очередь. Ребята поковыряли в крыше и сделали дыру пошире: стало еще дождливее, но и воздуху прибавилось.

Пленных связали по-новому: левую руку с правой ногой. Две конечности оставались свободны. Можно сидеть. Можно, согнувшись, передвигаться. Но не убежать.

Посмотреть на них зашли три вождя. Бородатые, как остальные, только медных блях на доспехах побольше и перекинутых через плечи мехов.

– Глянь, эти два местных, а вон тот чужой, – шепнул Лепид.

– Откуда взял?

– У здешних юбки из шерсти синие в красную клетку, а у того зеленая.

Чужак, которого другие называли Ардавистом, показывал невольников, как свое добро, и хвастался. Двое других хмыкали и смотрели. Надо признать, с большой завистью. Когда Ардавист чересчур распалился, один из спутников выхватил меч и ударил его в живот. Тот захлебнулся речью, согнулся, и у него изо рта потекла красная струйка. Тело вождя бросили тут же, не прибирая. А сами ушли.

Через несколько минут за стеной поднялся крик и стук оружия. Видно, пришедшие с Ардавистом воины пытались защищаться от насевших на них хозяев бурга, но тех оказалось больше, и вскоре все закончилось. В длинный дом зашли два гунда в синих юбках и за ноги вытащили неудачника.

После чего пленных, наконец, развязали, сковали ноги кандалами, через которые пропустили длинную цепь, и выгнали на земляные работы. Руф с Лепидом тоже взяли кирки в руки – надо было выворачивать камни из земли, прочищая и обновляя ров – работа для легионера привычная.

Но не для легата.

Ребята сразу предложили им махать кирками только для вида.

– Мы здесь такие же пленные, как все, сынок, – ответил Руф одному из трибунов.

Это «сынок», он перенял у проконсула, который, и правда, каждому из них годился в отцы.

Устав до кружения воронов в глазах, легионеры кое-как дотянули до обеда. Им принесли рыбную похлебку – благо, река рядом, и улов не стоит ничего. Правда, все куски рыбы выловили, оставив одну требуху с костями. Но пленные накинулись с жадностью.

– Хоть бы посолили! – уплетая за обе щеки, пожаловался Лепид.

– Или лепешек дали. – Руф понимал, что теперь долго не увидит хлеба. – Вымазать дно котла. И так люди черпали грязными руками.

Вытерев ладони о траву, он уже готовился вновь приняться за работу, когда вдалеке, у подъемного моста в крепость протрубили рога, и деревяшки начали опускаться. Все разом повернули туда головы: по бревнам, спотыкаясь, шла лошадь – усталая и мокрая, точно переплыла Скульд. Верхом сидела женщина. Издалека не разобрать, кто. Или разобрать? Руф похолодел.

– Твоя, что ли, жена? – Лепид и сам не был уверен.

Что она тут делает? Ни обоза с добром, который мог бы послужить выкупом за пленных. Ни марширующих легионов, которые могли бы оправдать появление парламентера. И почему Юния одна? Всю вторую половину дня легат мучился мыслями: она ли и зачем?

Мучился и еще два дня, пока пленные обновляли ров. Оказывается, таково было требование гундов: приведут ров в порядок и могут идти, их отпускают.

На третий день легионеров выгнали из длинного дома. расковали, и к ним верхом выехал один из хозяев Хохенбурга, старший здесь вождь Эрменрих. Он когда-то приходил вместе с Ардавистом. Но убил последнего тот, что помоложе – по чертам лица видно, что сын. Его окликали Витукиндом. Он сидел на лошади позади отца. Один из стоявших пешим гундов играл роль переводчика – надо же, научился где-то! Интересно, где?

– Ваша может идти. Вон, вон! Все равно сдохнуть в лесу. Наш вождь требовать женщина из Лациум. Она приехала. Валите!

Из-за спины Эрменриха вывели лошадь пониже. На ней сидела Юния с хмурым осунувшимся лицом. Ее волосы были растрепаны. От подбородка до пят она была закутана в местный мужской плащ, сколотый на горле фибулой с драконом. Руф почему-то сразу понял, что под ним жена голая. Он рванулся из строя, но его удержали. Лепид вцепился в плечи друга, хотя и сам готов был прыгнуть на обидчиков единственной в этих болотах лацийки.

У Юнии был потухший взгляд: она просто не замечала никого вокруг. Даже мужа. Вдоль лошадиных боков из-под плаща свисали ее грязные босые ноги.

Эрменрих что-то бросил, а переводчик немедленно прокаркал:

– Идите. Трусы. Ваши головы выкупать женщина. Она оставаться здесь, с сыновьями победы! Вождь брать ее одной из младших жен. Все они из чужих племен. Будет и лацийка. Ей за храбрость окажут почести.

Руфа чуть удар не хватил: видит он, какие почести ей оказали! Лепид уже не удерживал, а просто держал готового свалиться на землю друга.

Пленных выгнали за частокол и позволили брести, куда глаза глядят. Брели они до берега Скульда, а там должны были либо завыть от бессилия, либо быть съеденными – только их большая толпа мешала хищникам подойти близко. Измученные, голодные люди сбились вместе, чтобы не стать добычей волков, чьи серые спины то и дело мелькали за кустами.

Руф еле брел.

– Мы вытащим ее оттуда, – пытался ободрить его Лепид.

«Как вытащим? Сами вот-вот сдохнем».

Легат плохо соображал. А вот его друг, кажется, воспрянул духом. Воздух свободы подействовал на него, как кружка вина.

– Вон там просека, – сообщил он. – Варвары лес валят. Надо поискать, нет ли брошенных бревен.

– Зачем? – Руфу было все равно.

– Сделаем плоты. Ветками ивняка перевяжем, – не унимался Лепид. – Работы много. Но это единственный способ перебраться на тот берег. Единственный.

– Все равно нас съедят звери.

– Посиди-ка здесь, – Лепид прислонил друга к еловому стволу, а сам с остальными легионерами углубился в лес. Вдали стучали топоры. Видимо, варваров было немного, потому что быстро поднявшийся крик быстро же и прекратился.

«Теперь у нас есть инструменты», – констатировал Руф. Перед его глазами все стояло хмурое лицо Юнии, ее пальцы с обломанными ногтями, сжимавшие гриву лошади, ее испачканные, и не только в земле, ноги. Что она с собой сделала? Зачем? Да лучше бы их всех поубивали!

Бывшие пленные уже тащили бревна к берегу. Уже рубили прутья. Уже отпугивали волков, помахивая отобранными топорами.

Все эти люди обязаны свободой и жизнью только ей, но, если, паче чаяния, она спасется, как добиться от них уважения?

Руф подумал, что теперь ему совсем не надо жить. Товарищи оставят топор без присмотра и… Он сидел у ели, чувствуя спиной сырость ее ствола и отказывался обращать внимание, что снизу под задницей мох продавился, выпуская наверх болотную жижу. Он был в луже, но ощущал себя в дерьме.

Из-за соседних деревьев стали выходить волки. «Слава Богу», – подумал легат. Некрасивая смерть и не быстрая, но надо потерпеть, скоро все кончится.

На небесах он, конечно, ответит за свои прошлые дела, но их не так уж и много. Зато потом в рай. Он подождет Юнию, потому что вряд ли варвары надолго оставят ее в живых. Скажет ей, что она дуреха, высморкает нос и возьмет за руку. Вместе они как-нибудь да пробьются к хорошей жизни в Свете.

Волки сразу не бросились. Старая волчица, вся в комковатой облезлой шерсти, подошла к нему, понюхала, ткнула лапой и потрусила дальше по просеке. За ней вся стая.

Не голодны? Тогда зачем вообще показались? «Даже волки не едят мертвечины», – подумал Руф. Или у Бога были на него другие планы? Сейчас бы он принял смерть, как полное небытие – без звуков, памяти, света. Погружение в никуда. Но такой милости легат, видно, не заслужил.

⁂

Первые плоты были готовы к вечеру. Переправу решили начать утром следующего дня. Но едва развиднелось, бывшие пленные различили на противоположном берегу выступившие из-под лесной сени когорты. Люди там тоже спускали на воду лодки, валили лес, строили плоты.

– Смотри, наши! – глупо обрадовался Лепид. – За нами пришли.

– Опоздали, – без всякой радости обронил Руф.

Друг скис, но ненадолго.

– Возможно, нам не удастся спасти твою жену, но отомстим мы за нее точно.

– Мы не мстим.

Лепид схватил Руфа за плечи.

– Да ты лациец или кто? Мы сожжем это воронье гнездо, посадим их вождей на колья, отымеем всех женщин, а головами детей украсим частокол.

– Юния бы этого не хотела.

– Зато мы хотим, – рявкнул легат. – Ты чувствуешь только свою боль. Я понимаю. Но подумай, как все унижены! Каждый жаждет поквитаться.

«Каждый, кроме меня». Или он тоже? Разве он не человек? Разве в его жилах вода?

– Сделаем это, – сказал Руф, на минуту поддавшись прежним привычкам. Он поднялся и тоже двинулся к берегу. – Надо выйти навстречу нашим и убедить их построить наплавной мост. Полно веток для фашин. Пусть начинают тянуть. Мы им поможем.

Здравая идея. Первый плот с бывшими пленными оторвался от берега, его немного покрутило на стремнине, потом он выровнялся и без приключений достиг противоположной стороны. Ткнулся в серый, крупный, как галька, песок.

Их немедленно окружили свои, хлопали по спинам, подбадривали. Оказалось, за завесой леса легионеры Мартелла уже начали возводить новый лагерь. Причем работали на славу: будто намеревались тут поселиться. Вкапываться лацийцы умели!

Руфа тут же повели в палатку командующего. Проконсул едва справился с желанием вскочить и заорать дурным голосом: «Где твоя жена?!»

– Вы опоздали, – процедил сквозь зубы легат.

– Я знаю, – отозвался Авл, не понимая, должен ли оправдываться, что женщина ускользнула. Решил – не надо. Люди в его положении вообще никому не объясняют свои действия. – Я знаю, – повторил Мартелл. – Она слишком давно уехала. Мы ее не нашли. Теперь я просто хочу сжечь эту крепость. И всех, кто там живет.

– Вместе с Юнией?

Авл даже как-то не расслышал сразу.

– Она жива? – Его удивление невозможно было подделать. Жива после… Он не хотел додумывать, тем более говорить вслух при Руфе подобные вещи.

А при себе самом хотел? Не мог даже вообразить. Считал, ее уже нет. Когда оставался один, кричал, переворачивал мебель, хватал Карру за горло: «Ты виновата, ты!» Тварь только хохотала. И тут же исчезала – вероятно, ей просто не за что было зацепиться в его мыслях. Ни одной грязной или гнусной. Только гнев, отчаяние и боль.

В кои-то веки встретил хорошего человека, которому от него ничего, ровным счетом ничего не надо. И что? И вот! Ее постигла самая ужасная для женщины смерть.

Авл уже сказал себе, что это его наказание, расплата ему, негодяю, за все прошлые и нынешние грехи. Словом, проконсул считал жену легата мертвой, и тут сам Руф говорит ему, что она в крепости.

– Ты ее видел?

Пришлось рассказать. Легат вымучивал каждое слово. Оба чувствовали напряжение друг с другом, будто Руф знал о тайне Мартелла.

– Этот… Эрменрих… ну, вождь у них один, сказал, что оставит ее у себя младшей женой.

«Да я его козу заставлю отыметь перед строем, – чуть не взвыл Авл. – А потом зарежу, как свинью. Нет, сначала отрежу яйца. Ему и всем его… всем мужчинам в этой крепости».

Мартелл не заметил, что говорит вслух. Что на лице Руфа полное понимание. Что они, хоть и претендуют на одну женщину, временно заключили негласный союз по ее спасению. Как много можно сказать, не произнося ни единого слова!

– Надо ее оттуда вытащить. Хоть как, – сказал проконсул. – Прежде чем мы начнем осаду. А то… мало ли что им взбредет в голову.

Руф не мог положиться на логику дикарей.

– Она им чужая, – продолжал Авл. – Не от их корня. Жрецы не отстанут от вождей, будут требовать ее заклания. Неугодна их духам-покровителям.

До легата дошел смысл слов командующего: никакой Эрменрих не сможет защитить младшую жену, если все обитатели Хохенбурга начнут требовать отдать ее под нож, грозя карой предков.

– Надо узнать у живущих при нас гундок, когда у них ближайший праздник.

Валерий Друз, будто знал, о чем говорят в палатке: привел парочку местных, которые стирают солдатам вещи, чтобы их допросили. Он с жалостью бросил на Руфа косой взгляд и уставился себе под ноги. В его честном, настоянном на старых добрых нравах мозгу крутилась мысль: «Лучше бы она умерла».

Да, мертвые не знают позора. Особенно женщины. Но, кажется, эту невозможно убить.

– Они немного говорят по-нашему, – Друз кивнул на перепуганных гундок. – Но есть переводчик, из тех, кто давно здесь торчит.

– Давай и переводчика.

Оказалось, что в ближайшее время у варваров Сомайн – макушка лета. Будут палить костры, прыгать через них, взявшись за руки. Плести венки и пускать вниз по реке. Приглашать предков в гости, чтобы те посмотрели, как живут дети-внуки-правнуки, по их ли заветам. Колдуны наварят зелья из поганых грибов, напившись которого гунды видят духов, бродящих между ними. Сами боги спускаются на землю, чтобы поговорить с принявшими зелье людьми.

В Сомайн все удалятся из дома в лес, будут валяться между деревьев нахлебавшимися или до изнеможения иметь друг друга, не узнавая в лицо.

Боги не потерпят, чтобы в такой важный праздник, когда говорят только «свои» со «своими», среди обитателей Хохенбурга был чужак. Юнию принесут в жертву ночью, на холме, среди кумиров, обрызгают ее кровью крепость и заживут там счастливо еще целый год.

– Не заживут, – Авл стукнул себя по колену. – Мы их раньше успокоим.

Все сказанное можно было почерпнуть из путаной речи варварок, которые часто перескакивали на родное наречье, толкали друг друга локтями и останавливались, подбирая слова. Если бы не переводчик, их и вовсе бы не поняли.

– Вот это и есть шанс, – сказал проконсул. Ему очень хотелось пойти самому, но он хорошо понимал, что стар и станет только обузой, несмотря на весь опыт подобных вылазок в молодые годы. Кроме того, что будут делать легионеры, если командующий погибнет? Только маршировать обратно в Лациум? И кто их доведет? Они просто не выберутся из здешних лесов-болот, все погибнут.

Поэтому Авл велел готовиться Руфу с Лепидом. Хотел было дать им в помощь Дождя, тоже ведь из варваров, но тут пришло своих с полкогорты, бывших пленных, кому было особо стыдно за свою жизнь, выкупленную ценой жены легата.

⁂

Переправились выше по течению Скульда. Скрытно, чтобы караульные в бурге не заметили. Пару ночей до праздника переждали в лесах, не приближаясь к крепости. Потом пошли. Оружие и все ремни смазаны кабаньим жиром, чтобы не брякали в нужный момент.

О начале праздника возвестили трубы со стен. Их звук в холодном сыром воздухе как-то особенно неприятно бил по нервам. Лацийцы подобрались поближе. Праздник начинался не с утра, как принято в Вечном Городе, а с вечера, и уходил в ночь. В темноте при свете факелов наступали главные торжества.

Никого особенно не опасаясь, жители бурга удалились в ближайший лес. Варили там мед в котлах и пойло из грибов. Хлебали из чаш и под покровом елей не столько предавались оргиастическим удовольствиям, как ожидал Руф, сколько впадали в сумеречное состояние: видели, чего нет, говорили с теми, кого нет. Отдавались им, а не друг другу. Впускали в себя духов леса. Шалели, становились сами не свои, чувствовали себя кто волком, кто медведем, кто лисицей. Вскакивали на четвереньки. Выли, утробно рычали, искали самок и поспешно спаривались с ними.

Идти мимо такой своры визжащих и скулящих существ было не трудно, но противно. Лацийцы с обнаженными мечами миновали поляны для игрищ. Очень хотелось пустить сталь в ход, но Руф приказал этого не делать – вдруг кто-то очнется и поднимет переполох. Однако все ощущали, будто движутся через толстый слой оливкового масла, или через мед, настолько вязким и плотным был воздух.

– Ничего-ничего, – подбадривал своих легат. – Скоро это кончится.

Лепид наступил на ветку. Но вокруг не было тишины – хрустело и трещало все.

Легионеры миновали опушку леса и в темноте направились к бургу. Подъемный мост был опущен, а ворота распахнуты, чтобы духи-покровители могли войти в крепость. Вместо них вошли враги. Руф снова очутился там, где совсем недавно стоял пленным.

Всю дорогу он вспоминал, что именно говорили про праздник дикарки. Гунды устраивают Дикую Охоту – сажают на лошадей пленных и гонят до изнеможения, к утру мало кто выживает – и люди, и лошади затравлены до смерти.

В город вошли всего человек пятьдесят лацийцев. Остальных легат рассеял группами. Были те, что охраняли лодки, те, что остались в лесу страховать отступление, у ворот – для той же цели. Бург был словно нанизан на холм с капищем. Пройдя по дощатому настилу, легионеры приблизились к частоколу, за которым в ночи были особенно хорошо видны белые черепа животных, надетые на бревна. Изнутри слышалось ржание и всхрапыванье лошадей. «Готовят Дикую Охоту», – подумал Руф. Он с товарищами спрятался за стены ближайших домов.

Появилась пара жрецов верхом на низеньких косматых кобылках. Черные балахоны пузырились на ветру. Выкрашенные синим глазницы и рты на фоне оштукатуренных мелом лиц напоминали отверстия в черепах. В руках возницы держали по кнуту. За ними послышался стук копыт, и на помосте появились лошади с привязанными жертвами. Несколько женщин. Среди них первая – Юния, все в том же мужском плаще. Остальные, видимо, гундки из других племен – подарки, скреплявшие договоры. Они тоже не относились к коленам обитателей бурга и должны были умереть.

Жрецы настегивали лошадей. Попадало и всадницам. Когда плеть коснулась спины Юнии, та даже не вздрогнула. Руф побежал и – благо кобылки низенькие – прыгнул за спину первого из жрецов. Вцепился седоку в загривок и сбросил на землю. Кто-то из его легионеров сделал то же самое со вторым жрецом.

Дальше легат попытался поймать лошадь Юнии. Не тут-то было. Выпустили без недоуздка, схватиться не за что. Пока-то он уцепился за гриву, пока-то перелез за спину жены. Пока-то понял, что та в невменяемом состоянии – голова мотается из стороны в сторону. Опоили.

Оставалось надеяться только на то, что животное вскоре устанет, неся двух седоков. «Ну, или так….» У стены бурга оставалась в засаде вторая группа легионеров. По команде Лепида они бросили дротики. Лошадь грянулась оземь. Конечно, и легат, и его жена могли сломать себе шеи, но не сломали. И на том спасибо.

К ним подбежали, стали поднимать и отряхивать. Весь правый бок легата был разбит, но его беспокоила Юния. У нее кровь шла горлом – ударилась грудью. Но, несмотря на это, женщина не пришла в себя – даже боль ее не пробудила. Руф вскинул супругу на руки, как когда-то уносил ее с оргии, и двинулся быстрым шагом к лесу. Его отряд, окружив пару со всех сторон, шел с ним.

Остальные женщины их не интересовали. Дикая Охота пронеслась мимо и исчезла за темной кромкой деревьев. Пусть гунды в лесу думают, будто все в порядке. Если там кто-то вообще способен думать!

Лепид несколько раз предлагал другу помощь. Другие ребята тоже. Но Руф не мог ни передать, ни отпустить Юнию. Только напрягался и, превозмогая боль от падения с лошади, хромал дальше. Его жена, ее ребенок! От ощущения ее запаха он дурел.

Вступили в лес. Казалось, вот-вот вода, лодки и спасение. Но пришлось задержаться, потому что кое-кто из обпившихся мухоморного пойла приходил в себя. Вставал с четверенек, начинал, хоть и одним глазом, видеть, что происходит в реальности. Пусть второй еще наблюдал мир духов.

Очнувшиеся гунды заметили сотню рассыпавшихся между деревьями чужаков в щетинистых шлемах.

– Коли их, – скомандовал Лепид.

Руф не успел отреагировать, зато его друг, и теперь, как видно, брат, не сплоховал. Легионеры, которые раньше боялись обратить на себя внимание, теперь заработали, как в поле. Шли, чуть согнувшись, и «успокаивали» всех, кто попадался, ничуть не смущаясь их невменяемым состоянием.

Легат обратил внимание на взгляд Юнии, она словно кого-то видела расширенными зрачками. Испуг отражался на ее лице: обитатели того мира были безобразны.

– Ничего-ничего, девочка. Скоро будем дома, – шептал муж.

Та не слышала. Вернее, слышала, но другое. За ними точно кто-то шел по пятам. Большой и осязаемый только теми, кто витал в сумрачных глубинах иного мира. Отряд добрался до берега, погрузился в лодки и отчалил. При этом голова Юнии все время была повернута назад.

– Что там? – спросил муж. – Смотри на меня, не бойся.

Но женщина его не расслышала. А когда вода заструилась под дном лодки, напряглась еще больше.

– Это Урд, старуха Урд, – шептала она.

– Кто такая Урд?! – крикнул Руф.

Ему не смогли ответить. Солдаты не знали. Легат дорого бы дал, чтобы сейчас увидеть окружающее глазами жены.

Лодки были уже на середине руки, когда вокруг внезапно завертелся водоворот. Если бы его заметили раньше, постарались бы выгрести в сторону. Но вода закипела буквально на глазах и потянула суденышки по кругу.

– Урд вращает веретено, – прошептала Юния. – Хочет жертву.

Руф глянул вниз, на темную воду, и ужаснулся. Ему показалось, что сквозь ее толщу к поверхности поднимаются размытые белые космы, похожие на пряжу. Один из легионеров зазевался, наклонился слишком низко и кувырнулся через борт. Мгновенно седые волосы оплели его и утащили на дно.

Сразу же вода ненадолго утихла. Но потом опять начала закипать.

– Она хочет еще, – шептала Юния. – Одного мало.

Руф прислонил жену в борту лодки, а сам выпрямился.

– Повторяйте за мной, олухи: «Отец наш небесный, спаси и сохрани меня в смертный час…» Ну же! За мной: каждое слово!

С испугу гребцы и остальные легионеры начали повторять, упирая весла вглубь воды, словно отталкиваясь от чего-то ощутимого, что напирало на них. Белая пряжа пены, как живая, окутывала деревяшки и тянулась к людям.

Голоса солдат стали дружнее. Руф читал, а они с хрипом выдыхали непривычные слова. Просили Того, Кого не знали. Но очень хотели выжить – вырваться из передряги. А потому противопоставляли Его, как щит, всей этой местной дикарской нечисти.

– «Да будет воля Твоя», – они прочли не меньше 12 раз, прежде чем заметили, что вырвались из водоворота. Лодки скользили уже по спокойной воде.

⁂

Юния очнулась только на другой день и очень удивилась, что спасена. Последнее, что она помнила, – как ее сажают на лошадь и насильно поят варевом из деревянной чашки. Она старается стиснуть зубы, но их разжимают ножом, суют рожок оленя и, как ребенку, заливают горячую, горькую, густую жижу.

Что было перед этим? Она видела, как во время пира в большом зале сын вождя Витукинд зарезал своего отца Эрменриха, оспаривая у него право на власть. Все жены последнего должны были теперь либо разделить судьбу мужа на погребальном костре, либо стать частью Дикой Охоты и услужить богам. Сидевшие за столами бородатые мужчины выбрали последнее.

Вообще-то Витукинд решил, что отец слишком стар, чтобы заводить младшую жену, и потребовал лацийку себе.

– Стар? – возмутился Эрменрих. – Я имел ее наравне со всеми, и мой конь меня не подвел.

Юния не понимала гундских слов, но общий смысл разговора был ясен.

– У тебя нет уже прежней силы, значит, и права управлять нами, – настаивал сын. – Водить нас в походы!

– Нет силы? Да я сейчас вам докажу! – с этими словами Эрменрих схватил Юнию, которую держали у резного деревянного столба, подпиравшего крышу. Он дернул ее за руку и завалил на грязный, залитый пивом стол.

После всего, случившегося с ней недавно, женщина вообще не воспринимала происходящее вокруг. Одним больше, одним меньше. Ее просто растоптали. Да, она приехала сама. Да, именно этого и ожидала. Сознательно шла на жертву, ради мужа и других.

Хотя вряд ли предполагала, что ее будут перекидывать из рук в руки по кругу, валять по земле, на которую кинут одну войлочную попону. Что на третьем ездоке она уже потеряет сознание. Что вожди начнут дело, а потом станут подзадоривать простых воинов. Что жены, их жены, не будут мешать, мало этого – станут хохотать над страданиями чужестранки и не поставят ее бесчестье в вину своим мужьям и сыновьям.

Теперь Эрменрих лез на пленницу снова. Но Витукинд рассвирепел, схватил копье и метнул отцу в спину. Юния увидела, как из груди вождя показалось клиновидное острие, рот открылся, оттуда на горло пленницы потекла густая красная струя пополам со слюнями и пивом.

Витукинд схватил отца за загривок и отвалил от Юнии, а сам встал на его место, торопясь доказать соплеменникам свою состоятельность.

Старого вождя хоронили на другой день. Сожгли на костре, сложив его на капище. Вместо жен на бревенчатый помост возвели рабынь, прислуживавших в большом зале. Витукинд вел себя как почтительный сын. Вчера он отвоевывал власть, а сегодня оплакивал убитого. Это никого не удивляло. Все признали его права.

«Странные люди!»

Для того, чтобы быть окончательно принятым, новый вождь должен был показать единение с соплеменниками – отречься от чужой женщины. Что Витукинд сделал легко, отдав ее жрецам для Дикой Охоты, как и жен покойного отца.

Не успев выйти из одного оцепенения, Юния была насильно введена в другое. Ничего из своего спасения она не запомнила.

Пару дней дома ее никто не беспокоил. А потом пришли бывшие пленные, мялись у входа, хотели, чтобы она знала, что ей благодарны, – но по требованию Руфа разошлись.

Лепид и тот носа не показывал. Надеялся, что супруги сами разберутся – не хотел попасть в неловкое положение. Руф просто не знал, как подойти к жене и что сказать. В первую минуту спасения его переполняло счастье от того, что удалось ее выручить. Потом накатила обида: куда ее понесло?

Как им теперь? Может, и вообще никак. Юния его не звала, и нежности к нему не проявляла.

Глава 14

Книги судеб

«Знаменья будут тогда даны величайшие смертным…»

«Книги Сивиллы».

Хуже всех себя чувствовал проконсул. Он не ходил ее выручать, значит, вроде, и не имел сейчас права навестить. Сам себе все придумал, запугал себя и теперь мучился: что скажут ему, или что о нем? Не примет ли она его визит не за то, чем тот является?

А чем является? Просто надо пойти и все. Тянет. Днем и ночью. Так остро хотелось видеть, что есть не мог.

Все-таки пошел. Спотыкался на каждом шагу. Останавливался то тут, то там. Никого не встретил у землянки легата. Окликнул рабов. Женщины-гундки выбежали, их он видеть не мог, отмел рукой, как ненужное. Кланяясь вышла служанка-вольноотпущенница, та что когда-то последовала за госпожой из дома Варреса. Ну, это еще куда ни шло.

– Я к твоей хозяйке.

Вольноотпущенница отступила, пропуская его, но предупредила:

– Она лежит.

«А я думал, скачет».

– Не спит?

– Нет.

– Тогда скажи ей.

Не успели. Юния сама заметила его в просвет между двумя матерчатыми стенами. Ахнула, отвернулась и зарыла лицо в одеялах.

Тут уж он не выдержал.

– Ну что ты, что ты, дочка.

Не обращая внимания на служанку, шагнул к постели, на которой ни жива, ни мертва под его взглядом лежала Юния. Сел на край. Ложе аж затрещало. Наклонился к ней.

– Ну, ты что, не надо так убиваться. – Очень хотел, но боялся обнять. Она была, как заяц, спрятавшийся за корягу: прижала уши, боится пошевелиться. – Мало ли что бывает. Надо жить. – Просто нестерпимо было не касаться ее. Не поднять, не притянуть к себе. Даже не дотронуться до руки.

Вдруг она встрепенулась на его слова, повернулась и сама обвила руками за шею. «Надо жить». А потом зарыдала, и он почувствовал, как глубоко вздрагивало ее тело, прижатое к его животу. Да уж, отяжелел, пятый десяток – не шутка.

– Зачем тебя туда понесло?

И так ясно.

Она не отвечала, продолжала плакать. Из сухих рыдания стали сначала просто сопливыми – зашмыгала у него на плече, подняла руки, чтобы вытереть нос, да так и оставила их, обняв командующего за спину.

Теперь Авл замер. У нее из глаз лились слезы. Он чувствовал, как его туника на груди, куда щекой прижималась Юния, намокает. И это здорово, потому что горячо и влажно там, где уже давно одни головешки.

Он тоже поднял руки и обнял ее.

– Ну что ты, что ты, – только и мог повторять. Потом, сам собой не владея, оторвал от себя красное заплаканное лицо Юнии и стал его целовать, держа обеими ладонями за щеки. Выходило, в его руках сердечко – мокрое, как растрепанный воробей.

Ну почему она все время плачет, когда им выпадает возможность поговорить?

«Я люблю тебя, дурочка! – стучало у него в груди. – Как же больно ты мне сделала! – Пауза и вдруг: – А я тебе?» Очень важно было знать, что и он тоже, что ей плохо из-за него, а не просто так.

Она каким-то образом поняла, что у проконсула в мыслях. «А зачем же я туда поехала? Я жить не хочу, – кричало все в ней. – Потому что я запуталась. Потому что люблю и мужа, и тебя. Потому что ты – родной. Да пощади же меня!»

Но вслух они не сказали ни слова, счастливые уже тем, что оказались друг с другом вместе, прижавшись и чувствуя полное единение.

Тут бы войти мужу, как в плохой пьесе. Но, к счастью, Руф застрял где-то на краю лагеря, ругаясь с префектами: почему они выводят стену прямо, когда рельеф местности требует полукружья? Те ссылались на приказ Валерия Друза, на правила. Пошел ругаться к Валерию: правила правилами, а необычные условия необычными условиями. Скруглять будем стену!

Словом, Руф не видел ни жены, ни командующего. Зато те оба поняли, что сломали какую-то плотину внутри себя, и теперь вообще неясно, чего ожидать. Ох, не надо было ее целовать в щеки! Следовало удержаться.

А раньше не следовало удержаться, когда приворот делал? Теперь сиди, пыхти.

– Ты это, дочка, прежде времени не вставай, – с большим внутренним неудобством сказал проконсул. – И не плачь больше. Что было, то прошло.

«Вы не сердитесь?» – она утирала пальцами слезы.

Ну как сердиться на несчастного, обиженного всеми ребенка? Ей оставалось добавить только: «Я больше не буду». Конечно, не будет. Он не позволит!

– Поправляйся и… – Мартелл помедлил, потому что слова давались трудно. – С мужем помирись. Он у тебя добрый. Не надо мужчину мучить. Он к тебе со всем сердцем.

«Как и я».

Что в ней? Откуда у него такое болезненное чувство? Откуда узнавание? Будто знаком сто лет, будто не просто встречались, а жили вместе – душа в душу, рука об руку – как сейчас она живет с Руфом, а он никогда не жил с Папеей. Обидно.

Притом ни разу до этих земель не видел, мог бы поклясться. Кто она ему? Никто. А без нее и жизни нет. Что так зацепило? Беззащитность пополам с силой? Открытость вместе со стальным стержнем внутри?

Наверное, все-таки сила. Рядом с ней Авл чувствовал, что все в жизни еще будет. Все исполнится. Что он победит врагов, просто пойдет по головам и войдет в Сенат триумфатором. Что для него, как бы ни растоптала судьба, – еще не конец.

Нет, такую женщину нужно оставить рядом во что бы то ни стало. Только сердце кровью обливалось от мысли об этих гундах…

Выходя из землянки, заметил вольноотпущенницу, которая взирала на него настороженными карими глазами. «Все замечает. И не одобряет. Донесет Руфу?» По тому, как служанка метнулась внутрь, к постели Юнии, понял: «Предана госпоже». Успокоился: «Будет молчать».

Но ему-то самому что теперь? Всю дорогу до своей палатки мучился мыслями о том, что наделал. Не удержал сердце в кулаке. Потому что она вся такая родная, словно чужая женщина вдруг – его дом.

⁂

На следующий день Авл начал осаду варварского бурга. Хотел отомстить, слов нет. Но и стратегически это было правильно: подавить крупные очаги сопротивления гундов на противоположном берегу, уничтожить точки, вокруг которых могут собираться племена. Расчистить пространство, затем отступить за Скульд и выше его откосов начать строительство Стены с фортами и башнями. Лимес, как положено.

Для начала один легион под командованием Лепида переправился и укрепился. Отбил нападение варваров и дальше остался отстраиваться, охранять переправу, пока другие наводили наплавной мост: рубили в лесу фашинник, укладывали его на доски, перекидывали их между лодками с широким дном – дальше шел новый накат бревен. Работа немалая, но лацийская армия сильна не столько мечом, сколько лопатой и топором.

Потом начали переправляться. Ладно, люди. Осадные башни, катапульты – мы все умеем. А вы, ребята? Сможете отстоять свой бург, когда мы возведем у его стены насыпи с галереей, выше вашего частокола, и начнем стрелять в вас сверху?

Пока стояли новым лагерем у берега, успели срубить и по частям переправить через поток осадные машины. Гунды сначала делали вылазки, осыпали врагов стрелами, но устали. Авл давно прочитал в свитках Юнии мнение одного из старых командующих о врагах: «способны к кратковременному напряжению сил». Кратковременному? А дальше?

Дальше гунды засели за стеной и стали просто стрелять из-за частокола. Лацийцы же, опираясь на военную науку, подступили совсем близко, отрезали все пути в лес за едой или к реке за водой. Пусть опираются на внутренние припасы. Осаду Авл поручил Валерию Друзу. Тот знал толк. Не подводил. Действовал, как учили.

Через три недели крепость пала. Не было ни ярких эпизодов, ни сильных сомнений: возьмем – не возьмем. Пришли, обложили, подожгли. Тотальная зачистка. Все дышащее под клинок. Меньше будет потом тех, кто стреляет в спину.

– Пленных здесь нечем кормить. Тем более женщин и детей.

Его поняли. Тем немногим воинам, кто остался, выжгли яйца. Тоже по приказу командующего. Он озверел.

Юния, конечно, просила за них, но как-то неубедительно. Его не убедила. А только его и следовало убеждать. Бург спалили дотла, и никаких угрызений совести проконсул не испытывал. Даже Карра не приходила: видно, в его святом гневе ей нечем было поживиться. Мартелл приказал срыть, к воронам, валы крепости. Посыпал бы солью, да соли мало.

Хотел, чтобы и имущество варваров пожрал огонь. Но свои дикари потребовали добычу. И это Марцедон посчитал справедливым. Зря они что ли тащились сюда с гор? Однако поделить между собой чужие плошки-поварешки кланам оказалось трудновато, поэтому Маленький Медведь и Остановившийся Дождь резались друг с другом на равнине перед бургом, и Дождь победил. Его ребята взяли котлы с попонами, а сам их предводитель почувствовал себя первым среди квилитов, любимцем командующего и покрыл голову волчьей шкурой с черепом, которая раньше принадлежала Витукинду – королю дикарей.

Витукинд, вот незадача, попал в плен. Надо же, отца убил, а в бою струсил! Авл очень не хотел щадить вождя, напротив, собирался сам, лично… Но следовало хоть горсть вражеских воинов во главе с самым знатным отправить в Вечный Город, как доказательство победы.

Его приказ был ужасен:

– Кто выживет, тот выживет. А на остальных плевать.

Но тут к нему опять приковыляла Юния и сказала странную вещь.

– Не кормите своих демонов. Сами себе потом рады не будете.

Откуда она узнала? Почувствовала? Или он все себе придумывает?

Да, Авл запытал бы Витукинда до смерти. Но в какой-то момент, он это знал по опыту, вместо него стал бы действовать злобный лар. Немного крови, и для проконсула любая мерзость станет возможной. А крики жертвы будут только в радость.

– Так ты обо мне заботишься? – командующий поймал руку уходящей женщины.

– Не о них же, – она отбрила его взглядом.

Ушла.

«Небось, муж тоже хочет отрезать Витукинду яйца».

Руф хотел. Но уже знал, как с этим бороться. Сожмись и молись – преодолевай черную похоть. Ведь и кровь, и страдание, и чужая боль – тоже похоть. Любовь – другое, дающее чувство, оно ни у кого, ничего не забирает. Напротив, растит тебе крылья. Только умей отдавать.

Руф умел. От рождения. Потому судьба и привела его к назаретянам. Дала Юнию.

Авл – нет. Пока. Но и его невидимые руки тянули из болота наверх. Потому и подарили встречу с этой странной семьей. А он… опять наломал дров. Судил Руфа – мол, нет истинных командирских замашек, отдал первенство вновь прибывшему, хоть и опытному, но делу-то совсем чужому человеку. Как камень с души свалил. А если так, то достоин ли легат своей женщины? Сильной, гордой, жертвенной и красивой? Нет, подобные только для настоящих триумфаторов. Как сам Мартелл!

Проконсул и сам не заметил, как назвал себя прежним высоким именем – триумфатор. Ведь совсем недавно, уезжая из Вечного Города – мужчиной-то себя уже не считал. Так, сопля, размазанная по мраморной плитке двора, – наступай, кто хочет. А тут вдруг приосанился. Конечно, он, как в былые времена, ведет войну, командует. Это вселяет уверенность. Но тот факт, что появилась женщина, которая возбуждает в нем прежнюю, давно утраченную силу и будоражит дано заледеневшее сердце – важнее.

Он каждую ночь воображал жену легата возле себя, засыпал и просыпался с ней, как будто жил вместе. Она спала рядом с ним. Во сне слышал ее голос и видел силуэт, к которому шел, будто его кто-то подталкивал. Наяву стал передумывать свою жизнь, воображая Юнию на месте Папеи, будто бы это у них дочки, и она ждет его из походов. С головой погружался в эти картины, не хотел выходить, потому что получалось интересно – совсем другое прошлое. Он пишет письма, торопится назад, выбирает ей подарки. Только бы она не возражала ему! Признавала его силу и первенство! Он за них обоих. Вообще, пусть лучше молчит.

Когда приходилось откликаться на внешний мир, Авл досадовал. Но и тогда Юния стояла рядом с ним, как бестелесный невидимый призрак, держала руку на плече. Он говорил с ней каждую минуту, стоило другим отвлечься и оставить его в покое. Наваждение? Может, это не он на нее колдовал? А она на него?

Но было и темное. Карра вновь оживилась и выползла из своего угла.

– Мечтаешь? – с издевкой спросила тварь. Не знаешь, что тайные мечты воплощаются тут, снаружи?

Мартелл пожал плечами: пусть воплощаются, ему бы обнять Юнию вживую!

– Сердился на нее? – продолжала тварь. – Жалел себя. Спрашивал богов, почему такая жена – и не тебе? Вымещал на ней зло?

Проконсул согласился. Очень некрасиво. Чтобы утвердиться, обрести уверенность, сколько раз представлял Юнию на месте тех женщин, которых имел в походах – поспешно и жестоко – хоть бы и той гирканской шлюхи, чьи дети кинулись на него с каменными ножами.

– Мысли не проходят даром, – глумилась тварь. – Сколько раз ты ее имел? Да считай, каждую ночь. Сколько варваров ее взяли в бурге? Да-да, не отворачивайся. Так твои мысли аукаются. А ты думал, все спрятал?

Опять он кругом виноват!

Мартелл цыкал на тварь, и та, урча, уползала в угол.

Одна повседневная рутина помогала справиться. Уйдя за Скульд, войска проконсула нанесли удары еще по трем крепостям варваров, куда меньше и куда слабее, чем Хохенбург. Вождь четвертой сам запросил мира и вступил в союз с завоевателями, прислав дары, воинов для его армии и знатных заложников. Среди них была одна из его дочерей, Гёзелла, которую проконсул посчитал пленницей, а сама варварка думала, будто ее выдали замуж за командующего чужаков. Не высоко ли мостится?

Дальше уже начались такие холодные и такие сырые земли, что ни один человек не выживет. Болота раскинулись в размер полей, леса поникли. Вместо них из земли торчали низенькие елки с сухими иглами – вроде, все дерево мертвое, и только на макушке виден слабый, болезненный, зеленый пушок. Стоило дернуть вверх, и оно выворачивалось из грязной жижи – не пускало глубоких корней, да и те гнили.

Солнце вставало низко-низко над горизонтом, никого не согревая. Дни, вернее светлое время суток, стало совсем коротким. Вдалеке проносились стада непривычно серых оленей, а когда легионеры поймали-таки местного жителя, он не походил на гунда. Низкорослый, желтокожий, черноволосый с широченным лопатообразным лицом и глазами-щелочками.

– Ты кто?

Ни одного известного лацийцам наречия он не знал и только тоскливо смотрел в сторону своих кривых елок. Его отпустили.

– Надо поворачивать, – сказал проконсул Валерию Друзу. Тот ответил полным, сердечным согласием. Люди мерзнут. Лошади падают.

Вернулись к Скульду. По головешкам Хохенбурга гулял ветер. Переправились обратно за реку. Тут Авл приказал остаться в старом лагере и начинать рубить Стену. А домой, в Сенат, отправил очередного гонца с вестью об очередных победах над гундами. С нетерпеливым намеком: мол, я домой не рвусь, но пора бы подумать о триумфе. Ведь не одно сражение, считай, уже четыре набежало. Пора-пора, граждане. Он хочет вернуться и упиться своим выигрышем. Читай: вашим унижением.

⁂

Сенат трепетал. Хотел удержать Секутора как можно дальше от дома. Ведь понятно же, что будет. По делам Марсия и Сола понятно. Их легионы вступали в Вечный Город, никого не щадя. Наводили порядок, убивали неугодных сенаторов, угодными заполняли курии, и начинали жизнь с чистого листа. Думали, что восстанавливают республику, и деланно подчинялись ей, имея силы в любую минуту опрокинуть, как кукольный домик.

Диктатура чистой воды. Все граждане равны, но один равнее. Игра.

Некоторые, наиболее дальновидные из сенаторов, догадывались, что Авл хотел иного. Брезговал диктаторскими полномочиями. Упрямо гнул свое: прежних царей ставили боги, властители были в договоре с великими силами мироздания. А вы с кем?

Нельзя сказать, чтобы республика не опиралась на божеств – на всех сразу – на даймонов, как говорили греки. Вроде его собственного лара. Но те в последнее время помогали все меньше и меньше. Только частным лицам, по индивидуальному запросу и после обильных жертв. Не городу в целом, тем более не всему Лациуму. Если Лациум растет и вознамерился стать империей, то старое устройство не годится. И старый союз со старыми богами тоже.

Это понимали единицы. И Авл среди них. Сенат же сознавал одно: проконсул – враг. Враг, каких мало. Осознанный, продуманный. Всеми кишками, до мозга костей. С ним не договориться, потому что он опытен, знает потроха республики и презирает эти потроха. Считает грязью. Мерзостью перед лицом… Божьим.

Да не выбрал ли он иных богов? Вернее одного? Невидимого? На эту мысль наводили действия назаретян в городе. Нет, сами они ничего не предпринимали. Слишком ничтожны. А вот патрицианские семьи, обязанные им чем-то, начали шевелиться, бубнить, подстегивать своих ораторов в Сенате – те требовали триумфов для Секутора, его скорейшего возвращения в город.

Толпа поддерживала их, не молчала. На рынках, в цирках, тавернах и портах все чаще повторялось имя проконсула. Для них он был Марцедон – воздающий по заслугам. А не Секутор – Меченый – как именовали враги. Требование: «Верните Мартелла!» – стало присловьем, которым заканчивали речи и риторы, и спорщики по любому поводу.

Скажем:

«Я считаю, что мост через Тиброну должен быть достроен. Сколько можно разворовывать деньги? А вообще, верните Мартелла, он бы воровства не допустил!»

Или:

«Согласен, кости легли не в мою пользу. Отдаю десять сестерциев. Но напоминаю, что при Марцедоне все игральные фишки проверял эдил, нет ли нарочно опиленных краев. Верните Мартелла!»

Терпеть такое становилось невмоготу. Любой мог поклясться, что рано или поздно проконсул прибудет в город – слишком велика жажда его видеть. Эмиллий Плавт подослал бы убийц. Впрочем, он бы один не посмел – от всех оппозиционных Секутору сенаторов. Когда все вместе, твое имя словно растворяется, как фигура за спинами. Зачем же потом удивляться, что толпа – от переменчивой любви которой только и зависит успех – не помнит ни твоего лица, ни звука твоей речи, ни тем более фамильного сочетания букв?

В последний раз прямо на ступенях Сената цензор не без раздражения услышал обрывок разговора:

– Между Форумом и Субурой построили стену, чтобы грязные лачуги не портили вид! Марцедон дал бы денег и скорее перестроил бы все инсулы, чем вот так отгораживаться от людей!

– При нем, говорят, готовился указ, и сестерции уже были выделены. Только их раскрали. Скорее бы уж приехал.

Цензор со злобой закусил губу и проследовал в зал общих собраний, где набросился на Цыцеру: сколько можно терпеть речи о возвращении проконсула, поднимай Сенат!

Но кроме трусливых кур в белых тогах, имелся еще один потенциальный сподвижник – верховный понтифик, брат Эмилия Плавта и дядя молодого Павла Плавта, любовника Папеи. Корнелий Плавт, человек глубокого понимания вещей. Его давно беспокоил вопрос: вернуться-то Марцедон вернется, но с какими богами будет дружен? Кому посвятит триумф?

Тут интересы понтифика и подозрительной Папеи Магны совпадали – следовало глянуть в книги Сибиллы и узнать о судьбе Вечного Города. Папею же интересовала судьба ее рода. Но не суть, все едино обращаться к текстам Кумской пророчицы.

Говорят, еще во времена Тарквиния, последнего царя, она предвидела все, что произойдет на Семи Холмах. Она пришла во дворец босая, в овечьей шкуре, подпоясанной шкурой змеи. Тарквиний почитал пророков и приказал ее пустить. Под мышкой дева держала семь книг и потребовала, чтобы царь взял их, отсыпав за каждую золота по ее весу.

Патриции подняли побирушку на смех. Тарквиний же молча слушал, он опасался прорицателей, вдруг нашлют порчу!

– Забирай своё и уходи, – наконец, потребовал он. – Я не желаю знать будущего.

– Желаешь, царь, – возразила она. После чего бросила одну книгу наземь, высекла кресалом искру и подожгла ее. – Теперь заплатишь за шесть книг по цене семи.

– Гони ее! – кричали патриции.

Тарквиний смотрел, как огонь пожирает грубые листы пергамена, и его сердце терзалось. Еще одна книга полетела в костер.

– Теперь осталось пять, но купишь по прежней цене.

Так повторялось, пока в руках у Сибиллы не осталась всего одна рукопись.

– Куплю, куплю, – наконец, закричал Тарквиний. – Не сжигай! Что нас всех ждет?

– Всех не знаю, – поморщилась пророчица. – А тебя и твой род изгнание из Вечного Города. Потом смерть. Лютая, как у собаки.

С этими словами она повернулась и пошла прочь, волоча за собой шкуру громадной дохлой змеи. Никто не посмел ее остановить.

Теперь лацийцы во всех трудных обстоятельствах обращались к одной оставшейся книге Сибиллы, открывая ее наугад на голове вопрошавшего. Конечно, получалось несколько туманно. Одна рукопись – не семь. Но кое-что при должном толковании удавалось понять.

⁂

Папея приехала к храму Юпитера поздним вечером. Ее провожал молодой Плавт. Понтифик ожидал наверху и сразу повел гостей в катакомбы под храмом. Это не была ни цепь пещер, ни коридоры – а старый город времен Тарквиниев, с улицами и домами, который простирался под столицей Лациума, оставаясь ее невидимым, но истинным лицом.

Из храма вниз вела лестница, скрытая за алтарем Юпитера. Трепетный свет факелов в сыром спертом воздухе отдавал зеленым. Он выхватил угол древней улицы, уходившей в темноту, стены без крыш, жертвенники у дверей, давно забытые и никем не почитаемые.

Далеко в глубине послышались вой и тявканье.

– Говорят, тут водятся собаки?

– Целые стаи, – спокойно кивнул Корнелий Плавт. – Мы не рискуем заходить вглубь катакомб, вдруг разорвут.

Молодой любовник Папеи поежился.

– Садитесь в пыль, прямо на перекрестке, – сказал гостье жрец. Дух Перекрестков нам поможет. Книгу вот-вот принесут.

Два служителя спустили по лестнице манускрипт, едва не падая под его тяжестью. Сразу стало понятно, что все истории про Сибиллу – сказки: ну, как она могла притащить семь таких книг под мышкой? Фолиант был гораздо древнее и Тарквиниев, и самого города.

Папея села на плитки мостовой у жертвенника. Здесь ее обязательно должен был найти Дух Перекрестков. «Я принесу тебе в жертву голубей, здесь, на этом алтаре», – мысленно пообещала она.

Один из жрецов положил ей на голову книгу, тяжелую-претяжелую. Другой продолжал поддерживать манускрипт – не то шея женщины сломалась бы. Понтифик прочитал заклинания и распахнул страницы.

– «Только те ворота взламывают, которые заперты», – прочитал он.

– И все? – удивилась Папея. – О чем это? Прочитайте вокруг.

Верховный жрец и сам бы хотел понять.

– «Северный ветер сдует город с холма и переместит его на другой».

– Еще понятнее, боги! – возмутилась женщина. – Дальше.

– Можно заглянуть на одну строку вверх, и на одну ниже первой фразы, – пояснил Корнелий Плавт. Он снова опустил глаза в книгу и изрек: – «Не скрыться близкому, если он далек. Семьи падут к…»

Папея ожидала, что понтифик продолжит, но тот замолчал.

– Ну? – подтолкнула она. – К чему «падут семьи»?

– Нельзя, – сокрушенно отозвался Плавт. – Дальше нельзя, строка обрывается.

До нее не сразу дошел смысл сказанного.

– Это издевательство, а не прорицание. Толкуйте!

Корнелий Плавт и сам был в затруднении. Что он получил? «Северный ветер сдует город с холма и переместит на другой. Только те ворота взламывают, которые заперты. Не скрыться близкому, если он далек. Семьи падут к…»

– Во времена Сибиллы город занимал только один холм Эквилин. Сейчас там ворота. Все, что могу пока сказать. Над пророчеством надо думать.

Папея рассвирепела.

– Даже я поняла больше. Мой муж придет с севера за своими триумфами и нападет через Эквилинские ворота. Конечно, они будут закрыты. И, конечно, он их взломает, надо знать Секутора. А вот что о моей фамилии? Она не скроется и «падет к…» К чему именно – неважно. Может, к ногам завоевателя. Может, еще к чему-то ужасному. Я поняла одно: Авл угрожает моей семье, всему роду. Как и другим знатным родам. Надо принимать меры.

– Подожди, женщина! – взмолился понтифик. – Какие меры?

– Мне и так все ясно, – она поднялась с земли. – Спасибо, Дух Перекрестков, жертва за мной!

– Что ясно-то? – почти в спину ей прокричал Корнелий Плавт.

Бросив их, Папея уже поднималась по ступенькам. Остановившись, она бросила через плечо:

– Нельзя впустить Секутора в город. Надо воспрепятствовать его возвращению. Любой ценой. А я-то, дура!

Так она охарактеризовала свое недавнее поведение, когда, напротив, склоняла Цыцеру помолчать в Сенате, а своего нового любовника-гладиатора Фламма посвятить победы Мартеллу. Никаких триумфов! Никакого возвращения! В противном случае, ее семья «падет к…»

Бросив обоих Плавтов в крайнем недоумении, «дочь Магна» поспешила прямо к дому Цыцеры, чем несказанно потрясла оратора: так нагло Папея еще не распоряжалась им.

– Вставай, – потребовала она, хотя тот сидел у себя в атриуме и пил утренний гранатовый сок, только что выжатый рабами. Помогает горлу.

– Откуда такая спешка? – не понял республиканец.

– Секутор у ворот! – бросила женщина. – Ну, не прямо сейчас. Но скоро. Я была в храме Юпитера. Понтифик посмотрел книгу Сибиллы. Вечному городу грозит нападение с севера. Не исключу того, что муж приведет с собой орду дикарей из Болотных Земель. Но и его легионеров достаточно, чтобы разграбить столицу.

– Вернулись времена Марсия и Сола? – с трудом скрывая тревогу, переспросил ритор. – Ты же говорила, что он никогда не станет им уподобляться!

– Что-то изменилось, – не смутилась Папея. – Теперь и это возможно. Боюсь, Марсий и Сол покажутся Вечному Городу детьми, ласкающими мать, по сравнению с Секутором. Только я знаю, на что он способен.

Ее нескрываемая тревога подняла Цыцеру с кресла. Он поверил словам любовницы, хотя она совсем недавно говорила о муже с презрением. Даже без боли. А теперь со страхом.

– Думаешь, он собрался обратно в Лациум?

Папея кивнула.

– Думаю, он пришел в себя после удара. Окреп. Как Сенат только спустил ему неподчинение: он же увел легионы…

Цыцера выпрямился во весь свой невеликий рост и взял Папею за подбородок.

– Позволь объяснить тебе кое-что, – он помедлил, подбирая слова. – Сенат мало на что способен сам по себе. У него нет единой воли. Это солидарная воля всех, ее надо добиваться. Прежде чем сенаторы решат покарать Мартелла за неповиновение, они пару раз подерутся в Курии. Проголосуют и переголосуют на общем собрании, выслушают с полдюжины ораторов, из которых я – только самый речистый. Но права у меня такие же, как и у остальных. В этом суть республики.

Папея не дала ему сесть на любимого конька.

– Значит, пока вы раскачаетесь, Секутор действительно будет у ворот. Откажи́те ему в триумфах! – потребовала женщина. – Сколько гонцов он уже прислал с вестями о победах?

– Четырех.

Папея наморщила носик.

– Трудновато. Но можно. Не рассиживайся. Вперед. Нам предстоит осада.

Глава 15

Кто во всем виноват?

«Зловредную секту уличили не столько в поджоге, сколько в ненависти к человеческому роду».

Корнелий Тацит «Анналы».

Цыцеру как ветром сдуло. Доводы Папеи подействовали на него. Никто не знает врага так, как его собственная жена.

На улице носилки оратора столкнулись с носилками Эмилия Плавта, который спешил к нему, чтобы сказать ровно то же самое, что и «дочь Магна»: Секутор у ворот – брат и племянник уже оповестили цензора о результатах ночного гадания. Вместе они двинулись по домам соратников и прибыли на Форум целой флотилией паланкинов. Толпа белых тог, издалека напоминавшая стадо овец, поднялась по ступеням Сената под колоннаду. Все возбужденно шумели, будто волк вот-вот появился рядом с ними.

Говорили громко и вызывающе, так, чтобы еще не определившиеся, прислушавшись к ним, испытали испуг и поддержали.

– У нас на Форуме сидят четыре курьера с вестями о победах Мартелла! – загремел Цыцера. – О, как нам всем его жалко! Мы выгнали из города своего величайшего защитника! Карающий меч и милующую руку! А он приносит нам один повод для триумфа за другим!

– Покорил Болотные Земли! – зашумели с мест.

– Подождите! – Цыцера вскинул руку. – Подождите хвалить его и радоваться. Разве мы не знаем, что Мартеллу достаточно повести бровью, и победа упадет к его ногам? Что он способен растоптать дикарей и выпить это болото? Мы отправили его подальше от Вечного Города за непомерное честолюбие. За желание подмять под себя волю республики!

С этим нехотя согласились.

– И что же? – продолжал взывать Цыцера. – Первое, что он сделал, это увел легионы, которые защищали наши провинции от горных варваров. Приказ Сената для него ничего не значил!

С этим не поспоришь.

– Теперь Секутор хочет вернуться для триумфов. Можно ли ему это позволить? Он обижен и будет действовать, как Марсий и Сол.

Зал загудел. Нет, не будет. Он много раз доказывал обратное. Но в душе каждый из сенаторов понимал, что Марцедон на то и Марцедон – воздает по заслугам. А заслуги у них – все против него: выгнали, унизили, лишили. Значит, будет воздавать, мало никому не покажется.

– Его нельзя пускать в вечный город! – закончил свою речь Цыцера. – Каждый в зале перед ним виноват. Каждому и придется отвечать. Он в гневе!

– Откуда ты знаешь? – крикнули с места.

– Знает, он спит с его женой, – зашикали на спросившего другие сенаторы.

– Знаю! – глубоким кивком подтвердил Цыцера.

– Слышал, что толпы на улицах кричат? Его имя! – немного оправились сторонники Мартелла. – Сенат снесут, если мы выступим против триумфов. Что ты противопоставишь толпе, если она из Субуры вырвется на Форум?

Вопрос вопросов. Гвардейцы не защитят, они за Секутора.

– Толпу кто-то заводит, – сходу сообщил Цыцера. Сообщил, потому что было нечего сказать, а сказать надо. «Не молчи! Только не молчи!» Еще в юности усвоил: не признавай вину, не оправдывайся, и, в идеале, не закрывай рот. Даже не предполагал, насколько в яблочко попадут его слова.

– Кто заводит толпу? – повторил Цыцера, только для того, чтобы потянуть время, нужное для обдумывания ответа. Нельзя-нельзя-нельзя брать паузу, когда весь зал тебя слушает и готов идти следом.

– Кто заводит толпу? Назаретяне. Чужаки. Они вхожи в каждый дом, потому что берутся за любую, самую черную работу. – Тут блестящая догадка посетила оратора: если то, что он говорит, пока и не правда, то может стать правдой. Надо только умело сыграть на неприязни к пришлым. А там и толпа подхватит: кто отбирает работу? Кто ест наш хлеб? Кто ворует детей и приносит их в жертву непонятному богу?

– Секутор заступался за назаретян. Без него у них нет защитника в Вечном Городе. Они за него и стараются. Разве даже в ваших семьях нет тех, кто им сочувствует? – Цыцера прокурорским оком обвел ряды патрициев. – Там рабыня у дочери, там истопник, там конюх. Мы даже не можем вообразить, как глубоко вросла эта гниль в наш город! Везде пустили споры! А если конюх подсунет лошади белены, и та понесет? А если служанка воткнет шпильку госпоже вместо прически в горло? Хуже того – намажет ядом и слегка поцарапает? С нее никакого спросу, а женщина мертва!

Так Цыцера запугивал сенаторов, внутренне радуясь, что нашел нужную тему. Случайно, но следует себя поздравить.

– Они и город поджечь могут. Сколько их них топят гипокауст[34] под домами? Вы же привыкли к теплому полу! А стоит бросить вместе с дровами семена паслена, и вся семья будет ночью мучиться кошмарами. Как это еще мы все не стали поклонниками Назарея?

Довольно. Солидные люди чтут только старых богов, чья сила доказана веками. А это что? Секта, вчера из пеленок. Мало ли что они расскажут, наплетут?

– Могут поджечь, – заверил оратор, крайне довольный своей изобретательностью. Инсулы Вечного Города горят часто, при любом следующем пожаре вспомнят назаретян и будут уверены в их злом умысле.

– Они поддерживают Секутора, потому что он позволил им расплодиться в катакомбах. Не гнал оттуда. Теперь эти крысы перекинулись на город. Расхаживают по нашим улицам, славят диктатора! Навязывают нам чужого бога! И все только потому, что Секутор им это позволил!

– Лишить триумфа! – раздались голоса. – Отказать в праве приезда!

Цыцера торжествовал.

– А с назаретянами что? – послышалось с задних рядов. Похоже, этот вопрос волновал всех, кроме оратора.

– Побить! – Цыцера думал отшутиться. Но поздновато понял, что слушатели восприняли его слова всерьез. Чужие – зло. Даже голосовать не надо.

⁂

Деревянная крепость, которую Мартелл замирил, называлась Ньёрбург. Она замыкала собой путь в неизвестный лацийцам залив. Кусочек моря – но совсем чужого, студеного, чьи зеленые воды не бывали ни синими, ни голубыми, как дома, и уж точно – теплыми. В Ньёрбурге обитало гундское племя, именовавшее себя венды. Ими правил престарелый вождь Кнут, который счел, что лучше заключить с чужаками союз, чем быть вырезанными поголовно.

Авл признал вендов федератами, потребовал с них дань в размере двух сотен вооруженных воинов, которых собирался присоединить к своим варварам.

В прибавку к воинам проконсул получил знатных заложников и дочь Кнута – Гёзеллу – он так понял, что у вождя таких дочерей целый выводок, и бедняга просто скрепляет ими каждый договор. Видимо, варвары только так и понимали союзы. Правда, Вечный Город не признавал браков с иноплеменными. Тут Авлу бояться было нечего. Но Гёзелла этого не понимала и пыталась держаться едва ли не как жена командующего.

Что выглядело смешно. До тех пор, пока из-за гордыни «гундской принцессы» не начались склоки. Мартелл не взял ее даже из вежливости. Белобрысая, длинная, узкая – не его тип. И палатку приказал разбить среди ее соплеменников – незачем поощрять бесплодные надежды. Тем не менее, дочь вождя ревнивым оком наблюдала за «мужем» и корчила недовольные мины при виде Юнии – как-то сразу поняла, где собака зарыта. Жена легата смотрела сквозь нее, всем видом показывая, что не воспринимает дикарку всерьез. Тоже род ревности. Что согревало проконсулу душу – значит, он для нее не пустое место.

Гёзелла дулась, что командующий даже не желает рассмотреть ее повнимательнее. А вот Юния рассмотрела. Пришлось.

Она привыкла распоряжаться всеми женщинами в лагере. Хозяйство не из маленьких: и постирать, и обед сварить, прибраться, да мало ли что. Приехав, Мартелл не изменил этого обыкновения. Есть мужские дела, есть женские. Последние не видны, но если их не делать – станет сразу всем заметно.

«Принцесса варваров» ходила по лагерю с целой толпой приближенных и не знала, куда себя приткнуть, – всюду распоряжалась лацийка. Юнии было непросто среди этой кучи заложников, которые ей не кланялись и не уступали дорогу.

В первые дни жена легата ускользала от столкновений, но на третий она отправилась на берег, чтобы распорядиться о стирке. Тут же была и Гёзелла со своим окружением. Она шествовала вверх по склону. Юния спускалась. Дорога была одна. Кому-то пришлось бы уступить. Варварка думала, что прав больше у нее. Юния вообще никогда не сворачивала.

Они уперлись лбами. Обе. До этого случая Авл даже не подозревал, как упряма, заносчива и самолюбива может быть его любимая женщина. Она казалась ему мягкой и уступчивой. Но всякому терпению есть предел. Для Юнии он наступил. Ей до смерти хотелось поставить варварку на место – отхлестать, как невоспитанную собаку, плюхнувшую лапы на хозяйский стол. Она не отдавала себе отчета, что ею владеют чувства, возбужденные проклятым приворотом. В противном случае не сердилась бы до потери разума – до желания разорвать неизвестно откуда взявшейся сопернице лицо. Пальцами, ото рта до ушей.

Гёзелла шла вперед в полной уверенности, что перед ней посторонятся. Еще чего! Дрянь! Юния уступать не собиралась. Венды заворчали, как большие псы. «Принцесса» нахмурилась и наклонила голову с закрученными вокруг ушей косами, отчего стала похожа на барана. Лацийка просто вытянула вперед руки и, расчищая себе путь, толкнула самоуверенную дочь вождя вниз с крутого берега.

Вскрикнув, та не удержалась на ногах и покатилась под откос под хохот и одобрительные крики стиравших внизу женщин-гундок – те давно видели в Юнии госпожу, распоряжавшуюся в лагере. А эта кто такая? Ходит – ничего не делает. Только глазеет. К воронам ее!

Рассвирепевшая Гёзелла что-то прокричала своим женщинам, яростно сжимая в грязных ободранных кулаках комья земли. «Да хоть бы ты шею сломала!» – мелькнуло в голове у Юнии. В следующую минуту на нее кинулись «дамы», сопровождавшие дочь вождя. Хотели схватить и оттаскать за волосы.

Не тут-то было. На берегу оказались несколько легионеров, из числа бывших пленных. Они подбежали, скрестили мечи у горла воинственных дев и отбросили их от жены легата. Все же Юнии успели разбить нос и порвать тунику.

Хромая и придерживая край ткани, она отправилась домой, куда со всех ног прибежал Руф. Он был разгневан и сам не знал, как поступить. Кто эта варварка? Действительно жена командующего или дикарка, каких его ребята сажают на меч?

Гёзелла же побежала к своим, и две сотни вендских бойцов в полном вооружении явились к шатру командующего требовать защиты прав своей госпожи. Дочь вождя размахивала руками и что-то приказывала им. Этого Авл стерпеть не мог: люди его, он заключил честную сделку, не разрушил их бург и даже пустил себе под бок дуру, от которой одни беды!

Проконсул вышел из палатки к голопятой толпе. Поднял руку. Воины-венды умолкли. Гёзелла в запальчивости подступила к нему, что-то крича, но он одним широким ударом по щеке заткнул ей рот. Авл очень рисковал: у всех варваров разные обычаи, вдруг они кинутся на него за дочь вождя? Никакие легионеры не подоспеют!

Но проконсул действовал по наитию. Схватил уже порядком надоевшую девицу за косы, намотал их на руку и ткнул носом в землю у своих ног.

– Ты не смеешь распоряжаться моими людьми, – цыкнул он по-лацийски. – Эти воины – мои.

Вряд ли она его поняла. Зато венды вокруг нее одобрительно загудели и стали расходиться, кивая друг другу и будто говоря: «Вот это дело!»

Мартелл не сразу догадался, что именно их примирило. Оказывается, что он побил жену. Гёзелла почему-то тоже приободрилась, разулыбалась, поднялась с земли, прильнула к нему виноградной лозой и чмокнула в щеку.

В палатке гоготала Карра. Просто сгибалась пополам от смеха.

– Побив ее, ты подтвердил брак. Воины теперь твои. Но и она тоже.

Ну, и кто в дураках? Вешают и вешают ему баб! Хоть бы подумали, что человек устал! Ну не может он, как раньше. Мысль наткнулась на Юнию. С этой может. Вернее мог бы… Она не идет. Не ему же самому первым…

Больше всего проконсул желал, чтобы его оставили в покое. Но у входа в его шатер заиграли рожки, и на пороге возникла Гёзелла, уверенная, что после хозяйских побоев, муж примет ее.

Боги! Сколько можно его мучить? Он нанялся?

– Выгоните ее, – застонал Мартелл. – Только не сейчас. Не сегодня.

Хорошо, что Валерий еще терся в его шатре. Вышел, разогнал уличную демонстрацию. Не пустил варварку, хотя та пыталась кричать и настаивать: муж ее признал!

Ну, нет, никого он не признал и не признает!

Валерий Друз вернулся и, когда шум стих, присел у стола командующего.

– Когда ты собираешься ей сказать?

– Кому? – Авл сделал самое невинное лицо в мире. – Что?

– Юнии. А что именно, тебе лучше знать.

Мартелл только горестно застонал, всем видом показывая, что ничего говорить не собирается. Скорее умрет с собственным сердцем в зубах.

– Ты смешон, – констатировал легат.

– Стар и смешон, – подтвердил Авл. – У нее молодой, очень хороший муж. Зачем я ей? Мы с тобой свое уже лет двадцать назад отлюбили. Другая была жизнь, другие люди и другие женщины.

Валерий слушал и кивал с видом крайнего недоверия.

– Что было, то было. Но теперь-то что?

Уж не растравливал бы!

– Ты давно покончил счеты с женой, – проговорил легат. – Что тебя сдерживает? Она добрая женщина. Скажи ей.

Авл приподнялся на локтях над ложем и повелительно глянул на друга, так, что у Валерия слова застыли в горле.

– Да, добрая. Но я не хочу, чтобы меня жалели. Давай о другом.

О другом, так о другом.

– Ты давно послал гонцов в Вечный Город. Ни один из них не вернулся. Мы сидим без известий. Что, как думаешь, там происходит?

Догадаться несложно.

– Мне откажут в триумфах, – Авл поднял руку. – Не спрашивай, почему. Я просто знаю. При этом, – он вздохнул, – мне как-то все равно.

Командующий не лгал. Великая меланхолия овладела его душой. Он угадывал наперед, что будет дальше, но от этого не становилось легче.

– Меня лишат триумфов. Мы пойдем на столицу. Думаю, возьмем. Хотя, как кости лягут. Дальше пока не вижу.

Легата так и подмывало спросить: «А Юнию? Видишь Юнию рядом с собой?» Но друг молчал. Может, и не видел, и потому тосковал. А может, видел как-то не так, как хотелось бы? Кто знает.

– Отдыхай, – Валерий встал. – Если такова судьба, то возьмем Вечный Город.

⁂

По требованию Сената, городская стража спустилась в катакомбы Вечного Города и начала поиск назаретян. Сразу попались пара сотен во главе с ни от кого не прятавшимся Симоном. Последний когда-то укрыл Руфа молитвой, и сейчас пытался укрыть своих, но невидимый щит не поднялся. Пречистая Мать не положила на головы детей плащ, не встала Нерушимой Стеной между ними и преследователями. Значит, так должно было случиться. Отдала их. Симон был уверен: не без цели.

– Потерпим, братья, – только и сказал он, когда легионеры связывали ему руки за спиной.

С самого начала было ясно, что легко поклонники Невидимого не умрут. Город выл от предвкушения большой жертвы своим древним богам. «Если они еще живы, если не ушли, если слышат нас, то должны вернуться и защитить свое достояние – тех, кто безуспешно взывал к ним в последние столетия. Если же нет…» Об этом гражданам не хотелось и думать.

Новый Бог будет ли милостив к тем, кто разорвал его детей? Только если они сами станут детьми. Непутевыми, глупыми, готовыми в любую минуту предать, но все же детьми. «Что ж с вами делать?»

Далеко не все из схваченных имели твердость. Отрекавшихся отпускали. Вдруг оказалось, что женщины отчаяннее, храбрее и тверже собственных мужей. Их вера безогляднее, может, потому что живут душой, а не разумом? Мужья-то все выгадывали, все пристраивались к тварному миру, все думали, как за него зацепиться?

А эти пташки небесные не сеяли, не жали, а сыты бывали одними рассказами о вечном: «Марфа, Марфа, все ты хлопочешь, а лишь одно надо».

В какой-то момент Симон понял, что рядом почти одни склоненные женские головы. Мужчины не трусят в бою, когда рядом товарищи. Женщины же с любой бедой одни. У них и своих грехов много, но на пепле их сердец стоит вера. Однако и мужей осталось довольно для цирковых забав. Их держали в старой гладиаторской школе, куда так недавно наведывалась Папея.

Толпа быстро меняет настроение. Оно, как горячий воздух в гипокаусте: что подбросишь в огонь. Можно можжевеловых веток – витает приятный запах из-под пола. Можно древесный черный уголь – будет грязно по ободку стен. Эмилий Плавт заплатил много денег из сундучка Варреса, чтобы разослать на рынки, кривые улочки Субуры, берег Тиброны своих людей. Там они толкались, вмешивались в разговоры, повторяли одни и те же фразы из речи Цыцеры: «Как это все мы еще не стали поклонниками Невидимого? Они хотят возвращения Секутора, потому что он поставит этих чужаков над вами». Неважно, что тут правда. Важно, какое мнение утвердится.

Для самого Симона было большим удивлением, что его стали спрашивать о Мартелле. О связях проконсула с назаретянами, о том, почему он помогал им. Неужели их будут мучить за Секутора? Что же Бог готовит для этого человека? Кем тот станет для Вечного Города, если, пролагая ему путь, Господь отдает немногих верных?

На следующий день в цирке началась травля людей. Зверей выгоняли отточенными палками, тыкая через решетки. Были и львы, и быки, и даже слоны, топтавшие зазевавшихся. Потеха! Животных пришлось выпускать раньше времени. Сначала, по замыслу устроителей игр, назаретяне сами должны были драться друг с другом. Им бросали мечи, кричали, требовали, свистели, топали ногами. Но они сползались вместе и обнимались целыми семьями.

Тогда на поле выгнали женщин и стали травить их медведями. Публика была недовольна. Ее расхолаживало отсутствие сопротивления. Они вообще люди? Мужчины? Их жен и дочерей рвут на части, а они только хлопают глазами!

– Слабаки, – через губу бросил Папее сопровождавший ее Фламм. – Трусы. Даже если их баб начнут насиловать у всех на глазах…

«Дочь Магна» занимала свое почетное место на первом ярусе скамей. Рядом с ней стояли рабыни, служанки-вольноотпущенницы и охрана, в которую и входил Фламм. Нет, он не нанялся к любовнице в услужение, но только так бывший гладиатор мог затесаться в ряды зрителей и попасть к арене поближе.

Фламм чувствовал себя знатоком. Готов был комментировать для Папеи происходящее. За прошедшее время он преобразился. Отпустил варварскую бородку. Его пояс стал слишком широк, потому что, бросив тренироваться, боец «расплылся» – живот следовало подтягивать. Папея молча негодовала и пару раз обмолвилась, что была бы счастлива, вернись он на арену, заключи, как обещал публике, новый договор с ланистой.

– Еще чего! – вспылил бывший гладиатор. – Я честно заработал деревянный меч. Может, и буду тренировать, но сначала отдохну. – Не добавлял только: «Молчи, женщина!» Но мог добавить.

– Ты выглядишь, как балаганный богач, – надула она губы.

– Я богач, – беспечно бросил Фламм. – Денег у меня теперь…

Он не договорил. На арену выгнали очередную партию женщин. Их попробовали для начала травить собаками. Бедняжки кинулись прочь, стараясь избегнуть клацающих зубов. Одна из них показалась Фламму знакомой. Он прищурился, и, когда женщина с криком пронеслась мимо трибуны, потеряв накидку, его глаза широко открылись.

Он видел ее. Точно видел. Знал ли? Да, конечно, знал. Откуда?

Фламм не обладал абсолютной памятью на лица. Вовсе нет. Тысячи физиономий тех, кого он встречал, давно смазались. Что тут помнить? Рожи легионеров, которые взяли его в плен. Грязные, злые, перекошенные. Те солдаты не столько хотели его убить, сколько сами выжить. Потом ублюдки, которые его продавали – лиц не было. Вернее были, но не сохранились в голове. Почему эта неизвестно откуда взявшаяся женщина как-то застряла в памяти? Только далеко-далеко. Воспоминание было давно зализано временем.

Собака догнала беглянку, сбила с ног. Несчастная закричала, и тут он ее узнал. Вдова из Стабий. Булочница, которая кормила его медовыми лепешками. Так она стала назаретянкой? Как это возможно? Пьет кровь, а раньше-то и вино стеснялась!

Фламм не стал особенно размышлять. Сам не зная, что делает, он кинулся к бортику, перескочил через него. Скатился по почти отвесной стенке на горячий от крови песок арены. Подбежал к упавшей, схватил пса за ошейник, отшвырнул его в сторону и врезал ногой, обутой в грубую калигу, собаке в оскаленную морду с такой силой, что своротил зверю шею.

Трибуны взвыли от радости. Наконец, началось что-то интересное. А когда зрители узнали Фламма, бывшего кумира их сердец, конца восторгу не было.

– Дерись! Дерись! – скандировали трибуны.

Фламм чуть пробежал вперед, подхватил меч, кем-то брошенный на арену. Вернулся к женщине, которая в ужасе и удивлении смотрела на него.

Она? Не она? Только похожа?

– Ты из Стабий? – гаркнул он.

– Да-а…

– Помнишь меня?

Женщина ахнула, закрыла лицо руками, как от стыда.

– Прости мен, прости! Я не должна была тогда…

– Молчи! – цыкнул на нее Фламм и отодвинул вдову себе за спину. – Ты же была нормальная. Как все. Зачем тебе назаретяне? Зачем тогда ко мне ходила?

Она не успевала, да и не пыталась ему отвечать. Только пролепетала:

– Я тогда была плохая…

«Ты всегда была хорошая».

На них уже бежали другие псы. Изрубить их – делать нечего. Цирк был в восторге.

– Натравите на них леопардов! – крикнул кто-то особенно злой. Вот человеку никого не жалко! Но и остальным было любопытно, как рудиарий справится.

– Фламм, возвращайся на арену! – кричали ему. – Убей зверей, тебе подарят эту бабу!

Гладиатор сам не понимал, что делает. Но все последнее – теплое и живое, что в нем осталось – почему-то срослось с размытой, как след на морском песке, памятью об этой женщине. Затравить ее собаками – все равно что позволить убить самого себя.

Леопарды в несколько прыжков достигли странной пары у бортика. Фламм напрягся. Серьезные звери. И отношение серьезное. Два удара – брюхо одного вспорото, передняя лапа другого отрублена. Ходить не может. Угрожать тоже.

Папея не могла бы сказать, что чувствует. То ли злость на Фламма за такую откровенную демонстрацию чувств к другой женщине. То ли восхищение. Потому что дрался он действительно талантливо.

Тем не менее, дело было безнадежно.

– Отпустите нас! – взмолился гладиатор, обращаясь к публике. – Она-то чем виновата?

– Дерись! – требовала толпа.

– Дерусь! – заорал Фламм. – Пусть она уйдет!

На него наседали уже другие звери. Уже он был ранен – пантера разорвала ему плечо. Но его не отпускали, его хотели видеть.

– Я снова выйду на арену! – взревел Фламм, заметив, что к нему подгоняют медведя.

Не то чтобы он боялся не справиться с хозяином лесов. Но у него не было нужного оружия – рогатины или трезубца. Только короткий легионерский меч-спата, даже не привычный тяжелый гладус. Поэтому шансы невелики. Вся надежда на публику.

Он умел заводить трибуны, умел вынудить к действию. Сколько раз, желая добить врага – очень уж тот разозлил за короткое время поединка – Флам парой презрительных жестов фактически вынуждал цирк повернуть большой палец вниз.

Бывали, правда, и обратные ситуации, когда он хотел бы пощадить – достойный боец или просто бывший соплеменник. Тут дело шло со скрипом. Но и это Фламм умел. С трудом, но он переламывал настроение публики. Чувствовал всю трудность плыть против течения – потому что после первой крови люди дурели и хотели все больше. Точно в них вселялись голодные тени из аида.

Сейчас гладиатор чувствовал не просто то же самое, а во много раз сильнее. Как будто весь цирк превратился в огромную воронку, пульсирующую жаждой убийства. Переломить ли такое одному человеку?

Но Фламм ощущал и другое. Сколько раз его здесь носили на руках! Он чувствовал себя любимой игрушкой толпы, которая вовсе не готова с ним расстаться.

– Я положу деревянный меч! – снова закричал он, чувствуя, что силы человеческого голоса на весь цирк не хватает. – Я снова буду выходить на арену! Я люблю вас!

В другое время это было бы правдой. Он купался в восторгах, долетавших с трибун. Но сейчас – величайшей ложью. Если в его сердце, вернее в той трухе, которая осталась, и есть любовь, то только к перепуганной женщине у бортика, от которой когда-то по-домашнему пахло медовыми лепешками. Молоком и хлебом, как в детстве.

Фламм упал на оба колена и вскинул руку с вытянутым вперед указательным пальцем.

– Пощады!

Ну, не убьют же они свою любимую куклу!

Не убили. Хотели, что греха таить. Но не убили. Почти переламывая себя, люди на трибунах повернули большие пальцы вверх. Ах, как каждому зрителю было жалко, что медведь не дошел до цели! Папея почти ненавидела себя за этот жест. Она всем телом хотела, чтобы его не помиловали. Чтобы и гладиатор, и эта маленькая дрянь из Стабий были разорваны. Чтобы жалкий раб заплатил за свое предательство.

– Похоже, твой красавчик нашел себе царевну! – рассмеялась в ухо Порция Луппа. Ей было приятно хоть чем-то уколоть подругу. Та была красивее и удачливее, но вот незадача: ее на глазах всего Вечного Города бросил любовник. И какой!

– Он пожалеет, – прошептала Папея, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Тем временем Фламм поднялся, подхватил на руки немую от ужаса, непонятно зачем ему сдавшуюся вдову, и под радостный гомон публики понес с арены.

– Как тебя зовут?

– Сабина.

– Ну и молодец.

У него за спиной продолжалась травля тех несчастных, кому повезло меньше, чем булочнице. Гладиатор о них не думал. Просто не замечал воплей ужаса вокруг – привык. А вот Сабина смотрела во все заплаканные глаза, будто стыдилась своей удачи и старалась запомнить лица товарищей. А те противоестественным образом не проклинали ее за неожиданное счастье, не завидовали – крестили и благословляли.

«Чудной народ!» – подумал Флам. Вскинул глаза на трибуны и встретил, как споткнулся, хмурый, негодующий взгляд Папеи. Вот кто посылал им в спину всех обитателей преисподней! Гладиатор хохотнул и пошел дальше. Но в душе съежился. Эта матрона может нанести вред. Дорого бы он дал, чтобы жена проконсула думала, как назаретяне – не кляла их.

Выйдя из цирка, он поставил Сабину на ноги.

– Уедем в Стабии, – взмолилась она. – Там назаретянам можно жить. Там нас не тронут.

– Благодаря тебе, я должен снова драться, – фыркнул Фламм. – Куда тут уехать?

Она как-то растерялась: и так считала себя виноватой перед своими, теперь еще и спаситель винит…

– Ничего, – он бы хлопнул ее по плечу, как товарища, если бы сам вдруг не смутился. Только что нес, а тут неожиданно не посмел дотронуться. – Ничего. Скоро Секутор возьмет город, и вам все простят.

– Простят что? – она нахмурилась.

– Ну, я не знаю. Говорят же… Все, что говорят, то и простят. Я не знаю.

Она кивнула.

– А почему ты думаешь, что Марцедон нам поможет?

– Говорят же, – опять гнул свое гладиатор. – Я, правда, не прислушивался. Честное слово.

Зачем понадобилось оправдываться? И перед кем?

– Та женщина на трибуне, которая смотрела такими злыми глазами, кто она тебе?

Зачем о таком спрашивать? «Ты-то сама мне кто?»

– Не думай о ней. Надо тебя спрятать. У меня в Сабуре есть инсула над таверной. Хозяин мой приятель. У него служат несколько ваших: поварами, разносчиками, полы моют… Я отведу тебя туда. Не выдадут.

– Спасибо, – очень тихо прошептала она. – А почему ты мне помогаешь?

Этот вопрос Фламм оставил без ответа. Почему-почему? Потому что лепешки были вкусные.

Глава 16

Разоблачение

«Мы пришли к могилам, и мой друг пошел, чтобы убрать надгробие…».

Петроний. «Сатирикон».

Юния с детства стремилась к разрушению себя. Она казалась себе настолько нелепой и ненужной, что непонятно, как существует. Ее родители вечно дулись друг на друга, потом отец и вовсе перестал притворяться и открыто завел любовницу прямо в доме.

Мать негодовала, но все, что она могла сделать – это презрительно хмыкнуть и косо посмотреть в сторону обидчика, словно говоря: «Ну, как вы не понимаете?»

Не понимают. Такие бестолковые!

От нее Юния унаследовала гневный молчаливый взгляд, способный разбить амфоры.

Только потом, через много лет, девушка узнала, что ее родители когда-то очень любили друг друга. А по оговоркам – любили до сих пор, только с горечью и болью, как любят много накопившие, да так и не высказавшие друг другу люди.

К несчастью, мать предпочитала побеседовать сама с собой, думая, будто ребенок ничего не слышит и не понимает. Юния понимала. Мать произносила при ней гневные обличительные речи, которые не отваживалась бросить в лицо отцу.

Возможно, в тот момент девочка и решила, что она – никто. Пустое место. Единственному важному ей в тот момент человеку – матери – важен был другой, вечно ускользающий. Тот, кого не было рядом, но на кого мать постоянно сердилась.

Сам же Максенций Варрес обладал неунывающим нравом наглеца и плута. Искал удовольствия, где только мог, и чаще всего обретал их на дне чаши, что тоже печалило мать.

От него у Юнии были веселые дерзкие глаза и неуемная жажда жизни во всех проявлениях – с запахами, вкусами, сменяющимися пейзажами.

В ней уживалось два человека. Один – грустный созерцатель, склонный жаловаться и жалеть себя. Другой – веселый путешественник, которому везде хорошо, хоть ночью на соломе, и сыт он одним бобовым зернышком. Юния больше привечала второго человека, но помнила, что первый может прорваться черед душевный Лимес и затопить ее элевсинские поля черной грустью, если она хоть на минуту ему поддастся. Может и погубить, заставить наложить на себя руки от тоски.

Дома, у родителей, она просто хотела обратить на себя внимание, поэтому и выкидывала фортели. Мать была поглощена отцом, вернее тем, как тот ее мучает. Отец топил совесть на дне чаши. Все при деле. Одна Юния – непонятно что. Поэтому и таскалась по вакханалиям. Поэтому и кинулась спасать незнакомого парня, упавшего с лошади на Марсовом поле.

Только с Руфом ей стало хорошо и спокойно. Будто солнце разом ударило во все окна. Ей нравилась даже его дешевая инсула. Тем более понравилось путешествие на край света. Она ехала на муле, ничего не боялась, поддерживала остальных, улыбалась всем и каждому. Умела перевязывать раны, лечить растяжения, вправлять вывихи, ковать коней, подбивать гвоздями подметки калиг.

Ее называли «наше солнышко», с охотой служили. Но не все. Были и такие, кто особенно невзлюбил женщину за этот незлобивый, с виду покладистый нрав. Кто думал: почему ей все, а нам ничего? С детства купается в роскоши. Если бы ей жизнь давала меньше, у нас бы прибавилось. Юнии завидовали, не задумываясь, сколько ей пришлось пережить и пострадать.

Ей было хорошо и в Болотных Землях. Вместе с Руфом – хоть в шалаше. Она нашла в лагере много занятий и потихоньку подчинила себе все его очень хитрое хозяйство.

Хорошо до тех пор, пока не появился проконсул и не стал… нет, не командовать. Командовать – куда ни шло. Руф подчинился, значит, все в порядке. Она была не из тех жен, которые возбуждают в мужьях честолюбие, стараются уколоть побольнее, лишь бы супруг достиг максимальных высот. Такова Папея, вот от нее проконсул и бегал по всем провинциям. Военный поход – попытка мужей спастись от злых языков и насмешек супруг.

Нет, Юнии и при проконсуле было бы хорошо, если бы не он сам. Беда не в том, что Авл распоряжался. А в том, что он был. Просто был, позволив жене легата впервые усомниться в своем сердце, отданном честному, верному Руфу.

Этот человек… о, этот человек во всем оказался, как она сама. До мелочей. Читал те же книги. Смеялся над теми же шутками. И, судя по всему, в детстве с ним тоже произошло что-то плохое. Что ранило душу. Юния не знала, что именно, но уже пожалела.

Говорят, нельзя любить жалостью. А как же еще любить человека, который упал в этот мир с небес, коверкая и ломая крылья души? Ты же видишь, какой он на самом деле.

Говорят, когда любишь, слепнешь. А она считала, наоборот, прозреваешь. Видишь другого не таким, каким его сделала собачья жизнь. А таким, каким создал Бог. Создал в надежде, что хоть немного настоящего останется.

Вот и Юния смотрела на Мартелла, не понимая, почему тот не дотягивает до самого себя? Где та сила, которую она все равно в нем ощущает? Прячет внутри? Копит? Сам себе не верит?

Если жена легата все время улыбалась, потому что много били, то проконсул внешне был всегда спокоен, как утес, потому что много били со связанными руками. Когда не можешь ответить. Вырабатывается философское отношение к жизни. Бежать некуда.

Однажды во время разговора она заглянула ему в глаза и ужаснулась. Авл был вежлив, шутил, улыбался. А там глубоко-глубоко сидел у стены голый скрюченный человек, едва выдерживавший все, происходившее вокруг, и заставлявший себя двигаться только усилием воли. Он стонал и плакал от охватившего его ужаса и одиночества. Ей захотелось утешить его, но Мартелл так просто к себе не подпускал.

Он не знал, что, постоянно думая о ней, и сам ни на минуту не покидает ее мыслей. Следует по пятам, беседует. Ложится рядом с ней в постель. И она – изменница – обнимает его, прижимаясь сзади к спине или к плечу.

Это становилось невыносимо. Юния не могла и не умела обманывать мужа. К счастью, Руф как будто ничего не замечал. Да и как назвать это обманом? Ни слова не сказано. Да, очень неловко, но, вроде, и нет причин для беспокойства. Спроси кто-нибудь: что было? Ничего. И в то же время было все. Целый мир. Земля и небо. Для обоих. Для двоих. Но порознь, вдалеке друг от друга.

Каждому жаль, что не вместе. Но и вместе никак.

Не находя в себе сил все это перенести, Юния была уверена в собственной скорой, мучительной смерти, когда тайком отправилась в Хохенбург. Ею владело чувство вины перед Руфом. Хотелось закончить так, чтобы он ее не проклинал.

Молодая женщина не ожидала, что выживет. Что сначала впадет в оцепенение, почти полное бесчувствие – ничего не нужно, ничего не важно. До нее словно не доходило происходящее. А потом поправившееся тело разом, как нечто чужое, отвергнет и навязанные мысли. Словно, пройдя через Хохенбург, Юния усилием воли втряхнула себя в своё русло. Так река прорывает плотину, запрудившую ей путь, чтобы пустить воды в новый канал, и вольно разливается в прежнем ложе.

Удивительно, но мысли о проконсуле не оставили ее совсем. После пережитого он сделался родным человеком, попавшим в большую беду. Юния ехала шагом по лесу, подставив лицо вечной измороси. Дождь стекал у нее с подбородка. Она думала.

Ни мягкости, ни растерянности больше не было. Только отрешенность и неизвестно откуда прибывшая сила. Жена легата готова была защищать свою семью. От всего мира. От командующего, если нужно. Руф был не просто любим. Без него Юния оказалась бы сиротой. Потерялась бы, заблудилась, пропала. Выпустила бы из пальцев руку помощи. И сама лишила бы его верного плеча. Так хорошие люди не делают.

Но и с этим человеком как поступить? Бросить в несчастье?

Она не боялась отправляться в долгие прогулки. Вблизи уже не бродили гунды. Вокруг предполагаемой стены подлесок был на сотню стадий расчищен от хвороста. Жена легата не заметила, как оказалась у старого лагеря. Любопытно было взглянуть на их прежний, разоренный дом. Валы, ровная площадка. Чуть влево кладбище, где закапывали сожженные останки тех, кто не выжил в Болотных Землях. Поехала туда, чтобы вспомнить знакомых, тех, с кем была дружна. Миновала могилу старого легата Фабия Пульхерия. Ее размыли дожди.

Спрыгнула с лошади, подошла ближе и в самом изголовье заметила странную вещицу. Выбившуюся из-под земли свою накидку на голову. Зеленую с золотом. А она-то ее искала! Ткань прикопали, но холмик осел от воды и обнажил спрятанное. Юния была в недоумении: так делают, когда обращается за помощью к умершим не своей смертью людям, к неупокоенным душам. Зачем? Сразу вспомнила, что могла обронить платок в шатре у командующего, когда ходила читать свой свиток.

Наклонилась, потянула покрывало, оно было мокрым, грязным, но еще не расползалось под пальцами. Из него на траву выпала чумазая восковая куколка с булавками в сердце, голове и промежности.

Трудно назвать то, что испытала Юния, гневом. Она давно догадывалась. Только говорить о таком не принято. Когда-то ей очень хотелось откровенного разговора с Мартеллом. Носила свои чувства, боялась выронить сердце на землю. А теперь – нет. Вернуть куклу, чтобы сразу все понял и больше не смел поднимать на нее глаза.

Юния деловито вытащила булавки из воскового тела. Их следовало прокалить на огне, а потом закопать… Вдруг издалека до нее долетел крик. Слабый. Хриплый. Уже усталый. Звала женщина.

У старого лагеря каждый ствол, кочка, бугор знакомы. Не стоит пускать коня вперед и чуть вправо. Там начинается топь. А тут с виду полянка – зеленая, ровная – так и хочется пронестись по ней галопом. Но под ней – трясина. Только местный знает – Юния уже чувствовала себя местной. А Гёзелла – нет.

Тоже ездила окрест, пустила лошадь вскачь и вот с двумя сопровождающими служанками попалась. Обе несчастные уже ушли на дно вместе с лошадьми. «Принцесса» же догадалась бросить свою и, подавшись чуть в сторону, уцепиться за корягу. Благодаря этому, воронка, образовавшаяся вокруг несчастного животного, не утянула ее вниз.

Хотя могла бы! Какой желанный конец! Юния стояла на твердой земле, не двигаясь, и во все глаза смотрела, как соперница, уже охрипшая, привалившаяся к пню, медленно уходит вниз.

Минуту, ровно минуту жена легата позволила себе наслаждаться зрелищем. Потом пошла искать слегу. Несколько березовых стволов раскрошились прямо под пальцами. А вот дубок помог. Он был неизвестно как занесен ветром на край болота, пророс, в свой черед засох, его корень сгнил в раскисшей земле. Свесив в руке мореную палку, Юния попыталась закинуть ее Гёзелле.

– Держи! – Крикнула по-лацийски, но что тут непонятного?

Гёзелла подалась к палке, но не дотянулась. Чтобы схватиться за ее конец, следовало на мгновение выпустить из рук спасительную корягу. Оказаться в пустоте. Рискнуть. Но вся отпущенная дочери вождя отвага ушла на то, чтобы перебраться со спины утопающей лошади к пню.

– Держи! – снова крикнула Юния, стараясь дотянуться до «принцессы» варваров палкой.

Не тут-то было. Страх страху рознь. Саму Юнию он всегда подталкивал к действию. А вот Гёзеллу парализовал. Она полностью отдалась ужасу смерти и не могла ни разжать пальцы, ни выпустить осклизлый ствол, ни протянуть руку.

Едва преодолевая презрение, Юния пошла к своей лошади, сняла повод с уздечки, прикрутила на конец палки и снова кинула в болото.

– Держи! – в третий раз ее голос звучал требовательно и нетерпеливо.

Варварка вцепилась сначала в повод, а потом и в слегу. Юния видела ее глаза – расширенные от ужаса, лишенные какого бы то ни было выражения, кроме животного страха. Она вряд ли узнавала соперницу. Не человек – ожившая кишка, всем естеством жаждущая продолжать существование. Любой ценой. Хоть ценой жизни своего спасителя.

Выбираясь на берег, Гёзелла чуть было не утащила Юнию в болото, и даже не заметила этого. Не по осознанной злобе, а потому что слабо соображала, что происходит вокруг.

Сама же Юния, слишком много сил потратив, пока тащила, просто распласталась на земле, и какое-то время не двигалась. Мокрая, грязная, едва дышавшая Гёзелла потрогала лежащую носком раскисшей туфли и, не получив в ответ даже желанного шевеления, сочла, что лацийка для нее бесполезна. Постояла с минуту над телом соперницы и побрела одна в сторону лагеря.

Такой человек.

⁂

Придя в себя, Юния деловито отвязала повод от слеги, свистом подозвала лошадь, которая, надо признать, довольно далеко угуляла от хозяйки, объедая зеленые листья на кустах. Пристегнула ремень к уздечке и не без усилий взобралась верхом.

Молодая женщина пустила лошадь трусцой к лагерю. По дороге нагнала Гёзеллу, спотыкавшуюся о подол своего мокрого платья. Помычала, мол, садись. На обычные слова не было сил. Варварка попыталась отогнать ее, взмахнула обеими руками, и от усилия не устояла на ногах, села на землю. Пришлось ждать, пока она, сердито бормоча, встанет сначала на четвереньки, а уж потом выпрямится.

– Садись, – снова бросила Юния и протянула Гёзелле руку.

Та вцепилась, и, ощутив ее холодные пальцы, жена легата поняла, что спасенная хотела бы рвануть ее за ладонь, сбросить с лошади и уехать самой. Только сил не хватает.

Гёзелла взгромоздилась сзади нее на круп, и всю дорогу Юния ощущала, как сильно ее ненавидят, – прямо через ткань плаща и туники. Варварка что-то бухтела себе под нос на своем дикарском наречии. Наверное, ее проклинала. Юния не понимала слов, зато очень хорошо чувствовала состояние соперницы – злобу и унижение.

– Тебе, дочка, нужно учиться все это от себя отсекать, – сказал проконсул, глядя на красную от гнева Гёзеллу, которую Юния сбросила у его палатки.

Хотела поехать к шатрам вендов, где в окружении соплеменников обитала дочь вождя. Но мелкое самолюбие взяло верх. Не век же ей быть великодушной! Супруга легата направила лошадь через весь лагерь, пусть легионеры полюбуются на женщину, которая возомнила себя «женой» командующего. А потом повернула к палатке проконсула. Пусть и он увидит. Стыдно ему не будет, но повод для презрения есть.

Юния давно заметила, что у них с Мартеллом одни и те же реакции на происходящее.

Авлу взгляда было достаточно, чтобы понять, что за буря клокочет в душе у каждой из участниц немой сцены. Но если Юнии он сочувствовал, то Гёзеллу к себе не подпускал и не хотел бы подпускать.

– Ты слишком много чувствуешь от других людей, – сказал он супруге легата. – Это мешает тебе сосредоточиться на себе самой, понять, чего именно хочешь ты.

«Уж, явно не тебя!» – фыркнула в душе Юния, соврав себе. Хотела, даже в этот момент, зная все, хотела. И он, видя происходящее на сто локтей под землю, чувствовал это. Но не мог увериться.

Гёзелла смотрела на них обоих, видела, что ее присутствия не замечают, потому что поглощены только друг другом, и исходила молчаливой яростью.

У нее в ножнах на поясе висел короткий женский меч, вернее, длинный нож без поперечины на гарде. Она вытащила его, шагнула за спину соперницы и всадила – думала, что по самую рукоятку. Не судьба. Сил так мало, что даже смятая ткань плаща стала преградой. Оружие только поцарапало кожу, рассекло ее. Правда, глубоко. Но вовсе не смертельно.

Нож выпал из раны. Проконсул успел только ахнуть, схватить «жену» за запястье и вывернуть его, чтобы лишить оружия. Та заверещала, но поздно. Прибежали его рабы, подхватили Юнию, понесли в палатку, уложили на разложенную постель командующего. От противоестественно родного запаха у молодой женщины голова пошла кругом, так что она даже забыла про боль.

Беготня, люди, муж, доктор. Она даже не теряла сознания. Рану обработали винным уксусом, зашили, велели спать только на животе, не дергать руками, а то края разойдутся от малейшего движения лопатками. И вообще поберечься.

– Что вы сделаете с покушавшейся? – сурово спросил Руф, после того, как командующий знаком разрешил ему говорить.

Гёзелла сидела тут же, схваченная и охраняемая двумя легионерами.

– Распну, – процедил сквозь зубы Авл.

– Разумно ли? – попытался унять его Валерий Друз. На улице уже собирались венды с оружием.

– Распну, – повторил проконсул, всем видом показывая, что разговор окончен: он принял решение.

Венды теперь подчинялись ему. Против ожидания, они одобрили казнь дочери вождя. По их законам, смерть за смерть, иначе не бывает, милосердие только поощряет убийцу к новым преступлениям.

На рассвете следующего дня легионеры сколотили крест из еловых стволов. Соплеменники сами притащили брыкающуюся «принцессу». Ее стали привязывать к перекладинам, разогревая на костре здоровенные, в локоть гвозди, чтобы они горячими входили в тело.

Вдруг появились Руф с женой, и оба встали перед командующим на колени, молча прося пощады для своего врага.

– Говори.

По знаку руки командующего Юния открыла рот:

– Зло порождает только зло, как круги по воде. Она напала на меня, ты казнишь ее, что дальше? Ответ падет на тебя же самого. Я этого не хочу и боюсь.

Авл знал этот закон, но по необходимости вынужден был поступать ему наперекор.

– Останови цепь зла. Разорви, – продолжала жена легата. Прости.

Мартелл хмыкнул.

– Ты вчера попыталась разорвать. Вытащила эту дрянь из болота. И чем она тебе отплатила? До каких пор прощать? Есть предел?

– Ты тоже нуждаешься в прощении. – С этими словами Юния вынула из-под плаща восковую куклу и бросила к его ногам.

Авл поперхнулся. Он нуждался, и сам сознавал, но возможно ли прощение в его случае?

– Решайтесь, – молвил легат, даже не получив разрешения говорить.

Командующий подумал, покусал губы, поднял руку, остановил казнь. Вздох разочарования пронесся над толпой собравшихся легионеров, сродни тому, какой бывает в цирке, когда не убит разозливший публику боец. Никто из них не посмел бы назвать Марцедона слабым – слишком много раз он демонстрировал обратное. Но что-то размяк сердцем под старость.

Однако командующий не выглядел склонным к проявлению чувств.

– Ты и остальные легаты ко мне в палатку, – бросил он Руфу. – Я получил известие из Вечного Города. Надо обсудить. Выступаем на столицу.

⁂

На Гёзеллу было жалко смотреть. Она не понимала разницы между собой и Юнией. В лагере тут и там попадались гундки, с которыми жили их мужья, не вменяя себе в бесчестье. Какие у этой дряни заслуги перед командующим? Почему он ее выделяет?

Зависть, огромная зависть опутала сердце дочери вождя вендов, оплела в паучий кокон и пустила вертеться веретеном в пальцах Старухи Урд – той, что плетет судьбы. Нить раскручивалась, выматывая душу. «Принцесса» точно слышала шепот: «Ты лучше нее во всем, пригожее, умнее, сильнее на ложе. Этот глупый муж просто не знает, какое сокровище теряет! Ты покажешь ему, заткнешь заносчивую лацийку за пояс! Одна ночь с тобой, и он все забудет. Неделя твоих приказов по лагерю, и они все забудут, как тут распоряжалась другая. Смелее! Убери ее с дороги!»

Вот Гёзелла и послушалась. Сначала она просто пыталась стать Юнией. Укладывать волосы, как та. Одеваться, закалывать фибулу. Даже жесты и голос захотела присвоить. Авл все равно не замечал!

А Урд шептала: «Стань ею, забери судьбу! Пусть рыдает на пепелище». Юнии, казалось, было о чем рыдать и помимо соперницы. Она смотрела сквозь «принцессу», а люди продолжали тянуться к ней, а не к дочери вождя. Улыбок им, что ли не хватает?

Гёзелла попробовала улыбнуться. Вышло как-то жалко, косо, и ей никто не поверил – губы узкие, глаза холодные.

Тогда она решилась. Кто же знал, что у лацийцев не принято убивать людей? Да еще у всех на глазах! Надо было тихо, незаметно. Но голос Урд слишком ее подталкивал, понуждал, требовал…

При этом сам Авл был варварке вовсе не нужен. Завораживало его положение – столько воинов и все подчиняются ему! Сколько золота и мехов он может добыть! Когда отец отдавал ее, она даже толком не рассмотрела мужа. А рассмотрела бы, что увидела? Лицо, иссеченное морщинами глубже борозд на пахоте. Шрам, исковеркавший щеку от края губы до брови. Седую голову. Грузный живот.

Годы человека не красят. Наверное, в молодости он был хорош, даже очень. И сейчас не забыл, как женщины вешались на поводья его лошади. Избалован. Самовлюблен. Непогрешим в собственных глазах. Даже падение его ничему не научило.

Одно понимал: для чего-то ведь дана ему Юния. Как и он ей. Для чего? Великая загадка. Даже страшная. Ей отмучиться за свои птичьи грехи? Ему за свои тяжелые? Несоразмерно получается. Тут еще что-то. Что именно, проконсул пока не понял, но поймет. Дал себе слово.

Что до Гёзеллы, то она никогда не поняла бы – у каждого своя мера разума и своя глубина души. Ее мысли были короткими и воедино слитыми с чувствами. Чужая сука поблизости – отогнать. Кто же знал, что та начнет кусаться? Огрызаться? Показывать зубы?

Дочь вождя снова связали и отвели в палатку, приставив караул, да не из ее сородичей, а из легионеров. В шатре не освободили, а, напротив, привязали к резному столбу, поддерживавшему матерчатый свод. Рабынь и служанок отослали. Сиди на земле, думай о своем поведении, благодари проконсула за милосердие.

Та взвыла, прося родных богов о помощи. Но ее не слышали. Вернее слышали – не надо считать даймонов глухими – но не помогали, а вернее, не могли помочь. Вокруг Юнии стояла стена из того, что им было противно, отталкивало, пугало, выворачивало наизнанку. Напоминало о том, кем они были прежде. А это знание – нестерпимо, как бритвой, полосой света по глазам. Всего на секунду, но достаточно, чтобы отпрыгнуть и завыть от тоски.

Потом они снова теряли память. И начинали чваниться своим сегодняшним положением на диких окраинных землях. Им было уже видно, что с небес на землю льется поток живого света, к которому больно прикасаться. Юния была частью этого потока, уже вошла в него, купалась в нем. Поэтому боги Гёзеллы не хотели сами трогать ее. Одна Урд оказалась настолько дерзкой, настолько безмозглой, что попыталась подучить такую же дерзкую и безмозглую дочь вождя убить эту женщину.

Не потому, что та была важна сама по себе. А потому, что многое значила для человека, который им очень не нравился. Он должен был зажечь огонь в сердце Лациума, который разойдется кругами по подвластному миру так щедро, что местным божкам придется либо сгореть, либо уползти в логова, расщелины гор и чащи лесов.

Этого человека даймоны хотели бы, если не остановить, то ранить. Ослабить, забрав то, что дорого. Эта женщина – его крылья. Он не полетит без них. Значит, хорошо бы сломать.

Вот Урд и попыталась, но, видно, выбрала негодное орудие. Слабовата девка! Вот если бы та женщина… Но она ушла даже от своих домашних богов. Захлопнула дверь. И, судя по тому, что заставила проконсула помиловать дочь вождя, тянула командующего с собой. Буквально толкала на небо. В то время как для него уже были раскрыты хляби земные, откуда раздавались крики всех тех, кого он загнал в могилу, служа Вечному Городу.

⁂

В палатке проконсула шел совет. Пару легионов он оставлял на месте, на новой, едва начатой стене.

– Перед отъездом я готов провести Ремурию, – заявил Авл и наткнулся на осуждающий взгляд Руфа. Что такого? Все делают, когда оставляют дом и людей, чья судьба неизвестна – выкупают их жизнь у злобных духов. То, что местные духи злобны, сомнения не возникало. Лучше бы, конечно, устроить ритуал в феврале, а не в конце лета – но, тут, как говорится, что есть.

Здешние божества живые. Если не дать им выкуп, съедят и тех, кого бросят на Лимесе, и тех, кто уйдет. Просто не дадут выбраться из болот.

В полночь командующий готов был босиком – хоть погода не лацийская – обойти лагерь и стену, держа во рту 13 черных бобов, стуча в медный таз и бросая по одному зернышку через плечо.

Все легаты, кроме Руфа, шумно одобрили такое занятие. Каждый намеревался поступить также в расположении своего легиона. Командир – отец для своих солдат и должен поступать с ними, как хозяин дома с домочадцами.

– Каждый легион отрядит по двое наиболее молодых и родовитых юношей, чтобы они ночью плясали со щитами вокруг лагеря, по солнцу. В смысле, солнца не будет, темень. Но в сторону его движения. Все понятно?

Последние слова проконсул рявкнул, и присутствующие закивали. Что ж не понять? Но со стороны все выглядело дичью, и Авл впервые в жизни осознал нелепость своих будущих действий. Если бы остальные так дружно и с таким облегчением не одобрили его слова, проконсул бы, пожалуй, засомневался. Взрослые ж люди! Толстые, лысые – будут со всей силы бить в медные тазы и плеваться через плечо фасолью. Суровые же легионеры разденутся и пустятся нагишом кружить под луной, подняв щиты. А вдруг на них нападут?

– С этим ясно, – командующий хлопнул себя по коленям. – Теперь о главном. Я получил письма из столицы.

Валерий поднялся и принес ларец, стоявший у Мартелла на низком столике в головах кровати. Откинул крышку, пошелестел свитками, вынул два из них, но другу протянул только один. Второй, видно, не для всех.

– Сообщают, что Сенат принял решение отложить мой триумф до «более спокойного времени». – Авл голосом выделил последние слова. – Видно, ждут, пока мы тут окочуримся.

Легаты загудели. Каждому хотелось домой, в Лаций. Покрасоваться. Пройти со своим легионом от Авентинских ворот до Форума. Показать добычу – пусть и не такую густую, как ожидалось. Получить лавровые венки из тонкого золота, чтобы ветер трепал их и гудел, выгибая листья. Послушать восторженные крики толпы.

Но Сенат лишил их заслуженной радости!

– Да в задницу их приказы! – выразил общее мнение Лепид. И тут же прикусил язык. Сорвалось. Тем не менее, ему не приказали замолчать. – Мы уже один раз не подчинились. Теперь у нас один путь назад…

«Правильно, сынок», – кивнул проконсул.

– Итак, мы выступаем, – вслух сказал он. – Дорога неблизкая. Надо решить, кто останется командовать на Стене и достраивать Лимес.

Повисла пауза. Всем хотелось в Вечный Город. Головы собравшихся повернулись к Руфу: тот командовал здесь раньше, ему и продолжать. Легат был внутренне готов: кто лучше него знает местность?

– Нет, – резко сказал Авл. – Я не могу просить того, кто торчит здесь уже больше трех лет.

На самом деле он представить себе не мог, как окажется вдали от Юнии, не будет видеть ее каждый день, не услышит голоса и смеха.

Руф тяжело глянул на него. Оба друг друга понимали. Легат как бы невзначай положил руку на рукоятку меча: мол, и я не железный.

«Я тоже из плоти и крови, сынок, – вздохнул про себя проконсул. – Упустил время, упустил шанс. Или боги его не дали?»

– Нет, мы оставим на Стене другого. Лепид примет командование.

Молодой легат дернулся, желая и не смея возразить.

– Если мы проиграем, – обратился к нему проконсул, – тебя распнут. Потому что именно ты, я ведь знаю, поднял тогда на равнине легионы и склонил трибунов и центурии к неповиновению Сенату. А тут, на Стене, ты в безопасности. Тебя, возможно, забудут. И уж точно не доберутся.

Мартелл тяжело махнул рукой, показывая, что выбор сделан и больше не о чем говорить.

Глава 17

Освобождение

«Пусть ни землетрясения, ни зарницы, ни каменные, или кровяные дожди тебя не испугают».

Марк Туллий Цицерон «О дивинации».

Вечером Лепид ужинал у Руфа.

– Я совсем не рад, – сказал тот, – ни тому, что уезжаю, ни тому, что ты остаешься. Оставил бы здесь жену, да боюсь больше ее не увидеть. Возьмем мы Вечный Город или нет – неизвестно.

– С Марцедоном-то? – рассмеялся Лепид. – Ты сомневаешься? Я бы не стал.

– Я с ним не воевал, – вздохнул Руф. – В отличие от тебя. Зачем я ему нужен?

К мужчинам с кувшином вина вышла Юния. Разлила фалернское пополам с водой. Муж проводил ее тяжелым взглядом. Друг его понял.

– Ты напрасно это говоришь. Командующий не поступит низко. А к вам он просто привязан. Не думал, что он берет тебя, потому что ты назаретянин?

Руф очень удивился.

– При чем тут…

– Мне Валерий Друз показал письма. Проконсул сегодня далеко не все рассказал. В городе казнили твоих единоверцев. Их обвинили в пособничестве Мартеллу. Из катакомб всех выгребли. Цирки полны.

Руф услышал стук упавшей посуды. Юния стояла в дверях. Второй кувшин, слава богам, пустой, выскользнул у нее из рук.

– Он хочет, чтобы ты тоже шел на Вечный Город, – подытожил Лепид. – Возможно, тебе удастся склонить в нашу пользу назаретян из других городов. Теперь ты видишь, что Марцедон прав?

Руф все еще переваривал услышанное. Значит, Симон и все, кого они с Юнией знали, убиты? Тот, кто соединил их руки, растерзан зверями? За что?

– Мы едем и будем помогать, – сказала Юния, подходя к столу и беря мужа за руку. – Наших очень много в городах по дороге.

– Но заставите ли вы их взять оружие? – усомнился Лепид. – Пишут, что они даже не сражались за собственную жизнь.

Руф поднял руку.

– А за Бога будут, – он помолчал. – Ты не все понимаешь. Это сознательная жертва. Они знали, что их убьют, и не стали противиться. Я пока не понял, ради чего. Симон бы объяснил. Но сами додумаемся.

⁂

Да, Симон бы объяснил, если бы не был в первый же день затравлен собаками. Два здоровенных пса размотали его кишки по песку, как раз когда Фламм уносил из цирка свою булочницу.

Настоятелю первой общины назаретян Вечного Города было дано не то чтобы видение, нет – знание – полное понимание происходящего. В первый же день в темнице он укреплял братьев и сестер. Но чувствовал ли крепость сам? Едва ли.

Их не укрыли омофором. Не спасли. Значит, так надо. Неужели ради Марцедона? А он стоит того?

«Стоит», – вдруг в его голову и душу разом пришли слова. Сердце стало легким, как лебединый пух на Тиброне. В нем, вопреки всему, зажглась радость. Симон увидел, что именно принесет победа проконсула над столицей Лациума. Ради этого требовалось положить жизни и принять муку. Не потому, что нужно доказать Богу свою преданность. А чтобы высвободить свет, который они – братья и сестры – уже накопили в себе. Этим светом, как щитом, будет закрыт город от нападений злых духов, мешающих им утвердиться здесь. Этот свет проложит дорогу в Лациум тому, кто сам погряз во тьме, но поможет свет преумножить.

Все непросто и все не сразу, потому что у людей свободная воля. Они сами должны решить, как будут жить. Сегодня, озверев, граждане Вечного Города завывают на трибунах, требуя смерти назаретян. А завтра будут плакать и укорять себя за жестокость, потому что их сердца размякнут – вот ради этого и нужна жертва. Смотрите, как мы обходимся друг с другом: даже ради спасения жизни не поднимем руку, не ударим, не убьем. Неужели вы не хотите так?

Хотят. В глубине пьяных от крови душ каждый мечтает, чтобы ему, именно ему никто не сделал зла. Но такое возможно, если и ты не делаешь.

Назаретяне могут показать, как. Но им тоже страшно! И Симону, и его людям. Ведь есть женщины с детьми. Да и мужчины все работники – не воины. Им очень страшно умирать.

– Помолимся, – Симон накрыл руками склоненные головы своих. – Пусть нам дадут быстрый уход.

Только об этом и молились. Больно, но сразу. Как можно скорее. Растягивать никто не хотел. Не было смакующего желания – пострадать и очиститься.

– Завтра встретимся, – проронил Симон. – Уже на небесах. У Отца. И будем рады.

Утешил ли? Ох, нет. Мало кто заснул. И мало кто не кричал, когда их на другой день вытаскивали из темницы. Не было мужества. Была любовь.

Ну, и страх, конечно, был. Как без земного чувства? Но он скоро у всех заканчивался, потому что несопротивляющегося смерти человека голодный зверь убьет одной лапой. А что для верующего смерть? Порог на лестнице. Иногда очень высокий, но только порог. Сзади тьма ступеней, впереди еще больше.

⁂

Ближе к ночи Руф пришел поговорить с проконсулом.

– Нас не выпустят отсюда, – просто сказал он. – Хоть устучитесь в таз, хоть уплюйтесь фасолью.

А что делать-то?

– Деревья не пустят. Я рассказывал, как когорту задушили корни.

Авл припомнил. Что-то про колдунов, которые могут заставить елки нападать на людей. Хорошо, что не ходить! Но сам он видел так много странного, что скорее готов был прислушаться к словам легата, чем поднять его на смех, как сделал когда-то Валерий.

– У них есть святилище в глубине лесов. Сначала все берегом и берегом Скульда до Медвежьего Камня, а там напрямую свернуть и по кочкам без всякого пути.

– Ты знаешь дорогу?

– Приблизительно. Туда никого не пускают, кроме колдунов. Самый сильный из них может командовать деревьями, если объединит мысли с остальными жрецами. Нас не выпустят.

– Выпустят, – сказал Авл. – Надо разорить это воронье гнездо. Развесить колдунов на елках и обезопасить себя.

А Мартелл-то беспокоился, как удовлетворить варваров, которых забрал с собой с гор и подцепил тут в болоте! Все хотят добычи, а ее пока маловато! Если вести их «пустыми» на Вечный Город, то, пожалуй, не удастся удержать дисциплину – начнут грабить.

– В святилище полно приношений, – подтвердил его мысли Руф. – Грубые, конечно. Но золото, чаши, пояса – все, что варвары любят – бусы, там…

– Думаешь, сколько взять? – Авл уже понял, что перед уходом придется совершить вылазку.

– Четыре когорты будет достаточно. Плюс наши союзнички-дикари. Пойдут проводники, они покажут направление. Здесь, на Стене, я пока справлюсь. А варварами будет распоряжаться тот, кто даст им добычу. Поэтому командовать вылазкой надо вам лично.

А ведь прав! Потом в Лациуме Авлу же самому будет проще удержать варваров от грабежа, если здесь они признают его руку. А руку признают только дающую. Только щедрой длани позволено держать за поводок. У иных поводок вырывают.

Проконсул исподлобья глянул на Руфа. У парня голова варит! Валерий Друз хоть и предан, но такого бы не понял. Этот же мыслит, понимает, оценивает. «Надо его продвигать, – решил Мартелл, – несмотря ни на какие мечты». То есть, несмотря на Юнию. Юнию же он прижал бы к себе и никому не отдал.

Но… теперь она знает о привороте. Что за злые духи его тогда повели! И как им теперь с женой легата смотреть друг на друга?

Посмотрели. Не умерли.

Уже совсем в темноте, после ухода мужа, явилась прекрасная Юния Терция. Помялась, поблагодарила за жизнь Гёзеллы. Впрочем, последняя обоим была без разницы, и оба понимали, что только перекидывают с языка на язык ее имя.

– Ты ведь не об этом хотела поговорить, – оборвал женщину Авл.

Нет, не об этом. Та кивнула.

– Ты идешь разрушать здешнее святилище, – с усилием произнесла она. – Не откажись, прими, пусть будет защита. – Она сняла с шеи тонкий медальон, серебряную рыбку на цепочке. – Мы, назаретяне, носим.

Но он-то не назаретянин!

– Возьми.

Она просила. Значит, будет за него молить своего Бога. Приятно.

Авл перехватил у нее цепочку.

– Ладно. Только я не надену. – Он вынул меч и намотал подарок на рукоятку. – Вот так годится?

Она кивнула. Годится. Пока годится.

– Стой, – Авл шагнул к ней, обнял и поцеловал в губы. Без пощады, без жалости, не по-братски, не по-отцовски. Пусть знает, что теряет.

Юния не ответила, но и не прогнала. Просто прижалась лбом к его лбу, словно хотела передать свои мысли, потом оторвалась от него и тихо выскользнула из палатки.

– Никак ты не можешь ее приручить, – злорадно сообщила Карра. – А вот она тебя приручила Авл не удостоил тварь ответом. Заметил только, что она отползла от его меча подальше. Неужели рыбка напугала?

⁂

Взял пять когорт. На всякий случай. Двинулись берегом Скульда. До самого Медвежьего Камня.

Авл ожидал какой-нибудь скалы с елкой на вершине. Оказалось, перед ним большой плоский валун, похожий на жертвенник. О нем говорили, что он движется, появляется то в одном, то в другом месте. Нетрудно объяснить: песок подмывает речное течение, дно колеблется.

Местные варвары спешились, подошли к реке и стали благоговейно поливать головы водой. Мартелл подозвал переводчика.

– Тут лечат, – сообщил гунд. – Кладут больного на камень. Он засыпает и видит, в чем неправ, что плохо сделал. Идет, делает хорошо и получает исцеление.

Марцедон думал ровно минуту. Спешился, вошел в воду и двинулся к камню. Увидел, что песок под ногами усыпан подношениями – значит, многие вылечились. Большинство чаш и блюд грубой ковки было засунуто под камень или притоплено возле него.

Авлу было все равно, что он увидит, если закроет глаза на вершине камня. Только бы увидеть. Командующий приблизился к валуну и стал карабкаться на скользкий, лоснящийся бок. Зеленые бороды мха колыхались под водой. В них торчали устричные раковины – мелкие и ломкие. Проконсул поранил руки. Хорошо, что на ногах были калиги, их грубая кожа и гвозди уберегли ступни.

Но кровь из ладоней все-таки пошла, и как только она коснулась поверхности камня, он весь точно потянулся к ней, как когда-то валун Цернунна к коже Карры. Авл был готов поклясться, что к его ладоням валун присасывается, как осьминог присосками. Пьет.

Проконсул с отвращением и не без видимого труда оторвал руки, глянул на свою побелевшую кожу и возлег, как делали одержимые болезнью, на холодную спину Медвежьего Камня.

«Откуда такое название?»

«Медведи приходят сюда ловить рыбу на отмели», – ответ родился прямо в голове.

«Медведи – это хорошо», – подумал Авл. Он всегда сравнивал себя с этим грузным могучим зверем.

«Но ты не медведь, – снова всплыло в голове. – Совсем не медведь».

«А кто я?»

«Человек, – это слово точно выплюнули ему в лицо. – Ты человек, и тем нам противен. Хотя и носишь в себе нашего брата. Чего ты хочешь?»

Авл утвердил затылок в какой-то каменной впадине и потребовал тоном командующего: «Чтобы лар ушел из меня».

Раньше он еще готов был с ним мириться. Видел некую нужность на тех степенях власти, куда карабкался. Хотел отомстить обидчикам. Но после случившегося с Юнией – после тотального позора, когда он и не добился желаемого, и был разоблачен – Мартелл больше просто не мог носить лара внутри. Так презирал себя – даже плакал ночью от бессилия и ярости. А она, она… только показала куклу и дала рыбку: мол, знаю, прощено.

«Уберите лара», – потребовал проконсул.

Камень под его спиной словно вздыбился.

«Ты слишком сильный. Мы не можем тебе отказать. Но и сами убить собрата тоже не можем. Иди за медведем».

Мартелл увидел дорогу от берега, прямо от самой воды, но не своими человеческими глазами, а как бы близко посаженными глазами зверя. Узкая тропа вела на склон, потом через опушку, где в полнолуние хорошо собираться и кататься по росе, чтобы шерсть стала чистой. Потом к болотным деревьям, вон тем, старым с расщепленной ноздреватой корой, об которую хорошо чесать бока. Потом все дальше и дальше в глубину леса. Долго. Чаща. Кусты орешника. Малина. Болотная гниль, на нее нельзя заходить. Потом снова лес. И, наконец, каменный круг. Дальше зверю нельзя. Медведь зачихал. Сел на землю, замотал головой. Снова встал, попятился и побежал прочь. Его взял страх. Нехорошее это место для зверя. Недоброе.

Авл открыл глаза. Теперь он ясно знал дорогу отсюда до святилища гундов, где колдуны заклинали деревья. Проконсул соскользнул вниз, в воду, обрезал спину об устричные дольки, нарочно оглянулся – что будет с кровью? Та вся, до капли потянулась к камню, и через секунду вода вновь стала чистой.

А на берег, вовсе не опасаясь людей, вышел здоровенный бурый медведь, сел у воды и стал ждать, пока проконсул вылезет. «Это его глазами я видел», – догадался командующий.

– Вот и проводник через болота, – сказал он вслух, подходя к лошади и влезая верхом. – Следуем за ним.

Варвары загалдели. Увиденное их потрясло: командующий может вызывать медведя. Он большой человек! Идем за ним – не прогадаем.

⁂

От Медвежьего Камня они последовали за бурым косолапым проводником и двигались довольно долго. У кромки болота Мартелл приказал всем остановиться. Он не мог вывести к каменному кругу сразу пять когорт и кучу варваров с одного единственного направления: колдуны разбегутся. Следовало взять святилище в клещи, чтобы наступать с разных сторон и не дать жрецам уйти.

Распределив командиров и объяснив каждой колонне, откуда и куда она идет, Авл велел ждать сумерек. Полнолуние – сильное время. С восходом белого, круглого, вздутого, как живот утопленника, светила пришли еще несколько медведей, пониже первого. Проконсул понял: медведица с медвежатами – семья мохнатого провожатого. Они тоже стали проводниками, для других колонн.

Варвары уже были подавлены величием Марцедона – вызывает зверей, не боится колдунов, выжимает буквально из болотной земли добычу – с таким надо идти в огонь и в воду.

Двинулись дальше. По кромке болота, на гнилые сосны впереди. Его отряд выбрался к каменному кругу первым. Медведь имел соблазн улепетнуть в заросли малины, но по знаку Мартелла легионеры отогнали его от кустов ягод копьями: доведешь, тогда и лакомись.

Об их приближении уже знали. От самого берега Скульда над колоннами вились вороны – черные огромные птицы, и было их столько, что, атакуй они воинов, чужаки бы не отделались легко.

– Всем закрыть головы и не снимать шлемов!

Все и так были в шлемах. Но не помешает напомнить. Если жрецы захотят, птицы нападут, это проконсул понял по тому, как к нему самому примеривались несколько воронов. Сначала сделали круги над головой, потом летели рядом с дорогой. Один из черных великанов попытался даже сесть на плечо. Авл его согнал: ведь явно мостится не с добрыми намерениями – высматривает круглым глазом, куда бы долбануть в случае чего.

Над каменным кругом вилась уже не одна стая, а целая черная воронка из птиц.

– Ворон – птица мудрая, – сообщил переводчик. – В них вселяются души колдунов, чтобы видеть окрест. Сколько же их тут!

Сколько бы ни было, Авл думал всегда, что вороны вьются над падалью, над полями погибших, клюют глаза. Бывало, человек только ранен, а его уже лишили зрения – продолбили дырки до самого мозга.

Командующий передернул плечами. Нет, не любил эту птицу. Всегда считал, что это грехи человеческие. Недаром, на крышах умирающих гнездятся вороны, а когда человек все же отмучивается – нить с жизнью рвется – они с граем срываются с мест, кружат и не улетают, пока семья не принесет на родовом алтаре жертв.

Где теперь приносить жертвы? Кому? Да и стоит ли?

К командующему подошел Дождь:

– Разрешите пострелять их из луков.

– А попадете?

Дикарь только пожал плечами. Его соплеменники били зверя в глаз, чтобы не попортить шкурку.

– Ну, постреляйте, – без особого энтузиазма отозвался Авл.

Каково же было его удивление, когда птичьи тушки дождем стали падать вокруг. Горцы не подвели. Но от этого черноты вовсе не убавилось. Напортив, казалось, что каменный круг выталкивает из себя все больше и больше воронов.

Мартелл не знал, как поступить. Он глянул на медведя, и в ту же минуту его зрение снова переместилось: он увидел происходящее глазами зверя, со стороны. Хмурая стена когорты, рассыпавшиеся по лесу люди с луками, которые бьют птиц, а добычу не подбирают. Значит, не голодны. И по виду рожи сытые. Дались им вороны!

По внутреннему наитию Авл направил медведя в лес, и о чудо – стаи птиц взвились с еловых веток над святилищем, чтобы последовать за зверем. «Беги, беги к реке», – приказал ему проконсул, понимая, что вороны принимают косолапого за него самого. Какое-то время мишка вразвалку ковылял среди деревьев, а потом побежал что есть мочи прочь. За ним с граем следовало воронье.

Пока обман не обнаружился, следовало действовать. Мартелл не стал следить за преследованием, а отдал приказ идти на приступ.

Никакого приступа не получилось. Легионеры с разных сторон побежали к каменному кругу. Вдруг соседние деревья надвинулись на них, а корни выползли из земли и, как нарочно, стали попадаться под ноги, валить людей. Не то чтобы деревья пошли, как в сказке. Нет. Они просто оказались заколдованы. Как заколдовано было все в этих гиблых местах – и леса, и болота, и камни. Не было ничего, что не имело бы мрачной силы и скрытого злонамеренного сознания.

Как из этого выбраться? В один миг ветки деревьев укрыли каменный круг, а корни сплелись. В клубке игл и осклизлых от земли веток трудно было даже разглядеть камни святилища со скрывшимися внутри колдунами. Авл вспомнил похабное лацийское выражение про неутомимого бабника: «У тебя золотой корень!»

– Надо подрубить «золотой корень»! – крикнул он, оглядываясь по сторонам. У какого дерева здесь наиболее мощный вид, в том и сидит верховный жрец. Чуть в стороне стояла ель-великанша с ветвями до земли. Один из ее корней особенно выгнулся, уходя в землю, точно змея уползала сквозь траву вниз.

Оставив своих солдат вместе с варварами мечами рубить смолистые неподатливые ветки вокруг камней, Авл подбежал к ели и что есть мочи ударил клинком по основанию дерева, по тому злополучному корню. Птичий грай огласил лес, а дерево все словно сотряслось и издало утробный стон. Поняв, что не ошибся в своем выборе – колдун здесь – Авл продолжал рубить. Он не обращал внимания ни на слетевшихся, норовивших клюнуть его птиц, ни на ветки, которыми ель как будто отмахивалась от него.

Рубил «золотой корень». Раз за разом погружал лезвие все глубже в древесину. В какой-то момент колдун не выдержал: он ослабил хватку вокруг камней и усилил собственную защиту. Ударом одной из ветвей проконсула отшвырнуло в сторону локтей на тридцать. Мартелл упал навзничь, и тут же на него накинулись птицы.

Зато корни и ветки вокруг святилища не то чтобы убрались – разом стали сухими и легко обламывались. Клубок, минуту назад не пропускавший внутрь, съежился. Легионеры врубились туда, но по команде трибунов остановились, пропуская вперед варваров. Пусть сами разбираются и с добычей, и с колдунами. Последних дикари взяли на меч, а первую – подношения святилищу – бросились грабить.

У плоского камня по центру сидел человек в чудном плаще из вороньих перьев. Он из последних сил держал руками собственную промежность, сквозь грязные пальцы текла кровь. Это и был главный жрец, заклинавший деревья. Его дух уже вышел из ели, по которой Авл рубил мечом. Но едва ли вошел в хозяина. Стряхнувший с себя птиц – они попадали, как только дикари поубивали колдунов, – Мартелл вступил в святилище. Под ногами хрустели сухие еловые ветки.

Командующий приблизился к корчившемуся на земле жрецу, потянул за плащ, закрывавший голову, обнажил белое, без кровинки, лицо, глянул в глаза без зрачков, похожие на речные камешки. Рассмотрел рану – разрубил бедняге таз, жить не будет. Похвалил себя за то, что рука по-прежнему тяжелая.

Взгляд у колдуна отсутствовал. Значит, его дух витал где-то над святилищем. Одного удара меча в живот хватило, чтобы закончить страдания несчастного человеческого тела. Теперь жрецу некуда было вернуться. Зато его злобный дух мог прятаться в деревьях и путать дорогу, нанося чужакам вред.

«Если бы эта тварь вошла в меня, я бы бросился на меч», – подумал Авл. Надоела такая жизнь. То лар им крутит, то Карра мучает. Он устал видеть одним глазом потусторонний мир с его страхами, а другим – этот, с его суетой и грязью. Он устал служить темницей злому духу и никогда не освобождаться от него.

Только рядом с Юнией проконсул чувствовал свободу. Но и ее обидел. Горше некуда. Закрылся, хотя знал, что она не ударит. Выставил перед собой лара. А тот поступил, как всегда… Распорядился его телом, его именем, им самим. Как теперь объяснить?

«Войди, – потребовал Авл, а сам добавил: – И я тебя убью».

Колдуна не надо было приглашать дважды. Он ринулся с верхушки ближайшего дерева вниз и очутился в теле другого человека. «Вот ты где! – рассмеялся Мартелл. – Теперь держись!»

Ударить себя мечом в живот – все равно, что убить очередное тело, дух сможет переместиться. Но, если на рукоятке клинка цепочка с рыбкой, значит, и меч особый?

Прежде чем злобный дух завладел им окончательно, проконсул развернул к себе спату, упер ее обратной стороной в землю, а острием в живот. Одно нажатие – и свобода. Свобода от всех этих тварей. Авл наклонился, по привычке напряг мышцы, хотя случай требовал расслабить. Но многолетняя тренировка давала себя знать.

Распорол кожу нагрудника, под ней тунику. И вдруг разом почувствовал пустоту. Ни колдуна, ни лара, ни кого бы то ни было, кроме него самого. Оказывается, и простой готовности пожертвовать собой достаточно!

Он был пуст! Свободен и пуст! Словно в нем освободили место для чего-то нового.

Варвары разбирали и грузили грубое золото. Легионеры привычно окусывались: им добыча только снится. Но надеялись на командующего, который увеличит разовое жалование сестерциев на сотню. Да еще выделит каждому его долю, но потом, уже в лагере, когда привезенные из святилища дары будут сосчитаны.

Проконсул стоял с окровавленным мечом над телом жреца и чувствовал абсолютную легкость. Он точно заново родился – никаким духам и божествам пока не принадлежал. Сразу почувствовал крайнее отвращение от самой идеи совершить Ремурию, а также полную уверенность: легионы под его командой выберутся из Болотных Земель и без этого. Никто их не остановит.

Он смотал с рукоятки меча цепочку с серебряной рыбкой и, как хотела Юния, надел себе на шею.

⁂

На единоверцев из ближайших к вечному городу селений смерть назаретян в цирке подействовала отрезвляюще. Многие бежали, прекратили проповедь. Другие, наоборот, возмутились: да как так можно? До каких пор невинных людей будут делать козлами отпущения за грехи самих лацийцев и их Сената?

Фламм с Сабиной даже не успели доехать до Стабий. Бывший гладиатор принес вдову в таверну на первом этаже инсул, кликнул хозяина:

– Эй, Колх!

Явился маленький, черный, как финик, человечек, родом из… боги только могут назвать эту провинцию! Ну да в Вечном Городе кто только не живет!

– У тебя ведь работают назаретяне?

– Нет, нет, что ты!

– Меня можешь не бояться. Ее отведи к ним и спрячь.

Спрятал. И даже помог выбраться из города, уже оцепленного стражей, – старых, полузасыпанных подземных ходов никто не отменял. Оказалось, что и в торговцах может жить неробкое сердце, хотя сам Колх не был назаретянином. Но люди же!

Далеко Фламм с Сабиной не ушли. В Кориолах их настигло известие, что с северо-востока на Лациум идет Марцедон – воздает по заслугам, как водится. Особенно плохо тем городам, где уже прошли цирковые травли – проконсул не любит несправедливости.

Фламм мог только порадоваться. Они с доброй булочницей переходили от одного тайного убежища к другому. У назаретян оказалась налажена система отступления: были и скромные инсулы, и деревенские домусы, и роскошные виллы, и городские урбины[35]. Их прятали, давали ячменный хлеб, указывали, куда двигаться дальше. Везде тряслись, но помогали. Это последнее качество Фламм зауважал – не бросают своих, хорошо.

Глава 18

Разговор

«Совращение девушки у порядочных людей завершается свадьбой».

Плутарх. «Сравнительные жизнеописания».

Юния ехала верхом возле одной из обозных повозок. Авл так и не объяснился с ней. А надо? Она уже сознавала, что ее любовь к Руфу перевесила, победила. Горячее, как ветер в песках, чувство, которое напало на женщину врасплох, измучило душу и тело, оставило по себе шрамы, колоссальную усталость и обиду, – также ушло в никуда.

Зачем оно было? Избавило ее от какого-то застарелого греха? Позволило отмыть давнюю грязь? Она не знала. Чувствовала только, что бесконечная страшная полоса, когда ей было темно в глазах, закончена.

Всего пара слов дает человеку крылья. Или отнимают – если слова не произнесены. У нее крылья отняли. Потому что Марцедон, каким бы храбрым его не воображали подчиненные, или он сам, на деле струсил.

Всего и надо-то было пойти на один прямой разговор. Но он и сам не отваживался. И ей закрыл рот. Между тем, первым говорит сильный. Была ли Юния достаточно сильна, чтобы сказать? А ведь только это ставило точку и позволяло ей уважать себя.

Жена легата чуть придержала коня, пропуская несколько телег с поклажей. Все имущество легионов тащили сейчас на повозках. И оружие, и снаряжение, и разборные конструкции для лагерей, и палатки, и легкую складную мебель.

Юния поравнялась со своей телегой и от нее глянула назад. Отсюда было видно вереницу варваров, замыкавших шествие. Сначала шли горские роды, за ними – новые союзники венды. Среди соплеменников следовала верхом Гёзелла. Ее ноги были связаны под брюхом лошади, руки – за спиной. Командующий принял решение оставить дочь вождя под стражей. Ее понурый вид докажет дикарям необходимость повиновения. Либо добыча, либо плен. Судя по их бодрым лицам, они выбрали первое и не жалели свою «принцессу».

Юния поймала себя на том, что хочет посмотреть на унижение соперницы. Оно врачевало душу. Единственное воспоминание, которое доказывало чувства Авла: едва своими руками не разорвал обидчицу!

Все остальное время он отмалчивался. Потому что был уязвлен в самое сердце. Скрывал, скрывал любовь, а жена легата считала его, как с чистой воды. Он был абсолютно ясен ей, особенно после того, как женщина нашла восковую куклу. Такая ясность пугала, сбивала с толку. Командующий привык быть непроницаем для чужого взгляда. Закрыт. Даже Папея, даже в те времена, когда имела на него внутреннее право, не погружалась в его душу так глубоко, не знала о нем того, что без слов понятно Юнии, и чего он никому не хотел бы показывать.

Сейчас, в состоянии растоптанности, унижения Авл просто не мог протянуть к ней руку. Гордость не позволяла. Хотя и сознавал, что эта женщина закинута в его жизнь для чего-то важного, неизбежного, что должно, да как-то все не может случиться с ним, дураком.

Ему не хотелось ползти к ней слабым. Хотелось, чтобы она увидела его в плеске лавров и славы, чтобы восхитилась им. Замерла в онемении. Нужен триумфатор, победитель, который протянет прекрасной деве руку с седла и посадит рядом, упиваясь ее восторгами.

О том, что победа станет возможна только после честного разговора, Мартелл уже догадывался, но гнал от себя эти мысли. Упрямец! Слишком мила была картинка, нарисованная в душе. Даже запах лавра от венка щекотал ноздри.

Сейчас проконсул ехал в окружении легатов и трибунов впереди колонны. Он не видел Юнии, но постоянно ощущал ее присутствие, точно она ни на секунду не отступала от него, сидела сзади и обнимала обеими руками за пояс. И вдруг это чувство ушло. Как-то разом. Его бросили. Даже губы выгнулись от обиды. Мартелл очутился один, в том отгороженном ото всех людей мире, где годами привык жить. Куда привел любимую женщину, как гостью. Правда, против ее воли. Но ведь она должна была оценить!

У любого колдовства свой срок. У любовного – не такой уж большой. И сразу же после исчезновения Юнии вернулась Карра, угнездилась сзади него в седле, и теперь дикарка держала его за пояс костлявыми руками.

– Скучал по мне? Я скучала.

Мартелл из последних сил делал вид, что не замечает ее. Но уже знал, что без теплого образа Юнии рядом ему нет спасения. Та чем-то пугала тварь, видно, забирала его собственные черные мысли. Теперь же Карра снова придет и будет мучить. Потому что считает его своей законной добычей.

– Ты ей больше не нужен, – сказала тварь. – Прими как есть. Боги отчаялись в тебе. Сколько можно тянуть тебя наверх, если ты сопротивляешься? Ты наш. Мы давно ждем и уверены в тебе. Ишь, чего захотел – других богов! А ты их достоин? Твое место с нами. Со мной. Чего морщишься? Что заслужил, то и твое.

Но ведь он не только это заслужил! Был справедлив. Много помогал людям!

– Потому тебе и был брошен спасательный тюк, как тонущему, – заявила Карра. – А ты что сделал? Поплыл в другую сторону. Поздравляю. В другой стороне я.

Авл давно знал, что проклятая тварь сидит у него в мозгу и жонглирует его собственными мыслями. Обрыв душевной связи с Юнией обернулся обидой: «Меня больше не любят? Я не нужен? Разве так бывает?»

Еще как бывает! Ведь не нужен же Папее. Или массе других людей. В его жизни был огонек. А теперь круг тех, кто ненавидел, надвинулся ближе. Вот-вот сомнет. Дохнут, и его не станет.

Развернуть бы сейчас коня, найти в обозе любимую женщину и все выложить. Но командующий не осмеливался. Что о нем подумают? Что скажут? Забывая самое главное: что подумает и что скажет она?

Впрочем, это тоже его пугало. Столько страхов сразу Авл не переживал никогда в жизни. А страх – он знал по опыту – самая верная дорога к гибели.

Желание спросить, узнать, что чувствует Юния, становилось нестерпимым. Как и полная невозможность действовать. «Я твой! Но мы не будем вместе», – кричал каждый его взгляд. Понимала ли она? Один разговор, только один прямой разговор – но проконсул не мог, физически не мог пойти на него.

⁂

С гор, где кланы покрасовались добычей и двинулись в долину вслед за легионами Авла, прямой путь шел на Тарквинум, родину первых царей Вечного Города. Вокруг него простиралась провинция Тоскара, здесь в небольших городках нашли пристанище тысячи назаретян.

Народец здесь был не особо злой, не склонный лить кровь, их и в армию-то не загнать! Они не устроили пока ни одной цирковой травли и считали беглецов с их Невидимым Богом, обрекшим своих детей невесть за что на страдания, просто неудачниками. Надо лучше выбирать богов! Сами виноваты! Так считали самые жестокосердные. Остальные же… назаретян не только не гнали, но и распихивали по сельским виллам, где нуждались в дешевых рабочих руках на время сбора урожая.

Крошечные Кориолы кишели беженцами из Лациума, их даже кормили, вынося лепешки. Фламм и Сабина застряли здесь – не могли выбраться, нанять повозку, хотя деньги имелись. Бывший гладиатор отнюдь не бедствовал на средства Папеи – оплату за выступление. Но пара не смогла снять даже инсулу, и ютилась с другими назаретянами-переселенцами на лавках в трактире.

Здесь они узнали, что армия Мартелла перевалила за хребты и движется на Вечный Город. Впереди у нее только Рубрикона – река отделяет Тоскару от собственно Лациума. Если легионы перейдут на земли республики, а сам командующий сохранит полный империй – безграничную власть – над ними, он станет преступником. Проиграет – место ему на кресте.

Один из его легатов Септимий Руф, сам назаретянин, отправился на поиски единоверцев, чтобы уговорить их присоединиться к войскам проконсула и идти на столицу, где так жестоко расправились с паствой Симона – и Сенат заявляет, что это только начало.

– Наконец-то! – воскликнул Фламм. – Хоть кто-то решил навести порядок! Беритесь за оружие, защищайте то, что дорого.

– Что ты говоришь! Мы не причиняем зла своим собратьям! – возмутилась Сабина.

– Много там, на трибунах было тех, кого ты назвала бы братьями, в момент травли! – гладиатор разговаривал с женщиной по-хозяйски, тоном ее супруга, мысли не допуская о возражении.

Они с Сабиной, хоть и пришли сюда вместе, еще ни разу не были друг с другом, испытывая какую-то заминку, неловкость, когда оставались наедине. О чем говорить? Как подступиться? И оба старались нарочитой деловитостью заглушить напряжение, не показать, что напряжение есть – никуда от него не деться.

Оба знали, что рано или поздно, поэтому на людях демонстрировали, что уже. Во всяком случае, Фламм нес за нее ответственность, и как-то так получилось, что за ее единоверцев в Кориолах тоже.

– Я сам готов начать обучение пригодных, – заявил он. – Пусть Марцедон встретит отряды воинов, а не стадо перепуганных овец.

– Мы не причиняем зла, – повторила Сабина. – Не хотим этого.

– Тут уж нет выхода, сестра, – подал голос один из сидевших за тем же столом камнетесов. – Твой муж дело говорит. Нас выгнали из собственных домов, травят, как зверей, у многих погибли близкие. Мы ни на кого не нападаем. Но если нас перебьют, некому станет даже говорить в Лациуме о Господе. Ты этого хочешь?

Нет, Сабина этого не хотела. Она держала Фламма за руку, и в этот момент остро жаждала с ним семьи, дома и детей. А если за этими детьми придут? Она видела множество ребятишек, которых едва не за ноги, как лягушат, выбрасывали из темницы на свет, под гогот толпы – в лапы леопардов или под ноги слонов.

– Хорошо, – прошептала женщина. – Не смею перечить. Вы правы, надо защитить хотя бы тех, кто остался.

Фламм одарил ее благодарным взглядом. Он сам – чужак, а она связана с этими людьми, имеет на них влияние, уже потому что побывала на арене в Вечном Городе и осталась жива.

Но и его они принимали, если не как собрата, то как кого-то очень близкого, кто уже с ними. Поэтому доверились его обучению. Бывший гладиатор посмеивался: хотел стать тренером в школе у ланисты, а кого тренирует? Вот судьба!

Паче чаяния, среди назаретян оказалось немало бывших солдат – из особо совестливых, из тех, кто считал себя с ног до головы в крови, и не хотел умереть злодеем. Это удивило Фламма. Но он понял логику. Им было не слишком приятно браться за старое, но они ему помогли и тоже принялись за обучение тех, кто отродясь оружия не держал.

– Скорее всего, город сдастся без боя, – пояснял Фламм Сабине. – Увидят, как много народу пришло, и откроют Марцедону ворота. А уж там он прекратит гонения твоих единоверцев. Поэтому и надо показать целую армию.

Она сосредоточенно кивала, а сама думала о превратностях судьбы: человек, с которым их когда-то связал кромешный грех, теперь спас ее и помогает спасти тысячи. Вот как Бог ведет! И еще ей было очень страшно за него: вдруг убьют?

В конце недели в Кориолы приехал Руф и был поражен воинственным видом единоверцев.

– Вы тут с ума посходили?

– Сам-то, – отвечали ему, имея в виду его воинское звание и теперешнее положение командира легиона.

– Я думал, вы тут сидите-трясетесь под корягой.

Но, как видно, и страх прекращается за каким-то пределом. Тем более что это были мужественные люди, уже вступившие в невидимую битву внутри себя, каждый поодиночке. Что же было терять, когда они вместе?

Руф тоже иначе взглянул на единоверцев. Многих, в отличие от него, приманили не чудеса, а глубокое внутреннее убеждение: иначе они не спасутся. Теперь, постоянно прощая, он набил на душе кровавые мозоли и понял больше, чем в тот момент, когда, по просьбе Симона, его в катакомбах защитила Нерушимая Стена.

Он очень мучился из-за тех гундов. Простил Юнии, ходил – собой гордился. А потом ужаснулся: чем гордится? что простил?

Нашел в себе силы, все ей рассказал, попросил прощенья. Только об одном умолял: не любить никого, кроме него. Не назвал проконсула, но именно о нем думал. Юния отлично его поняла и сказала так:

– С тобой осталась. Большего не спрашивай.

Он унялся. Простил ее и за то, что соблазнилась командующим: тот вон какой! Но все же не пренебрегла супружеским долгом, тянутся к нему, его считает мужем.

Проконсул тоже нуждался в прощении, хоть и не просил его. Для Авла попросить было труднее, чем взять город. Может, и хотел бы, но внутренняя гордость, глубокое убеждение в собственной непогрешимости, едва ли не гениальности – мешало.

Однако и его, бедолагу, Руф простил: надо же, как человек мучается! Места себе не находит! Отрастил гордыню, как хвост – ходит, об нее спотыкается. Сам себя запугал какими-то ужасами, боится пошевелиться. Такого человека легат может пожалеть, хоть тот и командир. Только вот жену ему не отдаст.

⁂

Юния и сама не собиралась уходить. Для себя все решила: скажет Авлу правду. Да, любила. Но теперь чувство стекло с нее, как вода в термах, обратившись в необъяснимое ощущение родства. Будто они вместе давным-давно, и понимают друг друга без слов.

Была ли это любовь? Скорее они оба по земной привычке перепутали одну душу на двоих с обыденным плотским желанием. Но разве не через плоть люди притягиваются? Не через плоть показывают, какие они на самом деле? Без прикрас?

Такой радости им не было подарено. Но, если не единая плоть и душа, то хоть единый дух.

И такое бывает.

Не на счастье.

Не на страдания.

На обещание грядущего спасения.

А потому нельзя молчать. Авл понял это как-то в один момент. Ехал-ехал, думал-думал, тряхнул головой, придержал лошадь. До Рубриконы было еще пара часов пути. Как раз удобно говорить, и Руф уехал в Кориолы: не заподозрит жену в чем-то лишнем.

Остальные стали проконсулу безразличны. Обычно он очень беспокоился о своей репутации. Но тут, если не сделает, сам себя уважать не сможет.

Дернул поводья, развернул коня, поехал в обоз. Знаком остановил молодых трибунов, собиравшихся последовать за ним. Никто не нужен.

Уже издалека заметил Юнию. Тоже верхом. Тоже молчаливая и хмурая. Выдалась минутка передохнуть. Обычно она металась мимо телег, отдавала распоряжения о скарбе.

Подъехал, приветствовал, пустил лошадь рядом. Оба молчали.

– Ну?

– Что ну? – разозлилась она. «Не понукай, не седлал, не тебе и ездить».

«На тебе попробуй поездить!»

– Я хотел поговорить. – Так тяжело далось, будто камни языком ворочал. Сердце упало в живот и там притаилось. Даже биться перестало. Он представил его лягушкой под кочкой. Ну, зачем ей такое сердце?

– Не о чем говорить. – Юния рассердилась, что не она первая начала разговор. Ведь хотела, как сильная, все сказать. Оказывается, он сильный? Да он никто! Жалок и смешон в ее понимании. Сам себя довел своими страхами. Одна боль от него! Одни обиды. Унижения.

– Хватит, – Авл потянул себя за красный тряпичный шарф, которым обматывал горло, чтобы доспехи не терли. – Я больше не могу. Измучился. Мне нужно, чтобы ты знала то, что и так знаешь.

Ему казалось, что сейчас небо упадет на землю, потрясутся основы мироздания, и она скажет ему, какой он дурак.

Сказала. Одним взглядом. Хмурым, лишенным и тени улыбки.

– Знала что?

Все женщины – вымогательницы! Так не понятно? Зачем говорить?

Ей показалось, что он сейчас хлопнется с лошади от напряжения.

– Я все знаю. – В этих словах не было желанного успокоения.

Авл чувствовал, что разговор не удался. Ну, хватит с него, он попробовал. Дернул поводья, поворачивая коня, хотел ускакать. Не тут-то было! Юния резко потянула за узду его лошадь обратно. Хочет говорить? Поговорим. Только пусть будет готов, что ничего хорошего не услышит.

– Я вас любила, – сказала она, точно подписывая обвинительный акт. – Сильно. И знаю, что вы тоже любили. Молча. Жаль, не вместе. Но, как видно, вы отвечали за свои грехи. Я за свои. Потому и порознь. А боли было много, – она кивнула, как бы подтверждая свои слова. – Неважно, что послужило толчком. Колдовство, так колдовство. Чувствовала-то я по-настоящему. – Женщина подобрала повод. – Мое наказание окончено. Ваше – не знаю.

Авл почувствовал, что она отсекает его от себя. А он приехал не за этим. Теперь Юния хотела пустить лошадь прочь. Мартелл внутренне сжался, протянул руку и рванул узду на себя.

– Не так скоро. Я скажу все, зачем пришел. Будешь ты или не будешь со мной, это уж как боги дадут. Но я чувствую, что должен. Что умру, если не выговорю. Я…

Он осекся и уставился на нее умоляющими глазами: «Ну, помоги же мне! Я просто не знаю, как такое говорить!» Хотя говорил сотни раз, особо не задумываясь, а теперь вот на языке гири привешены.

– Я любила тебя, – твердо повторила Юния. – Это было очень больно. И страшно. Страшнее, чем целая толпа гундов. И я хочу, чтобы ты знал: ничего, кроме горя, мне это чувство не принесло.

Она закусила губу.

Авлу тоже было тяжело, хотелось крикнуть в ее бледное холодное лицо: «Мне тоже! Ничего, кроме боли!» И одиноких ночей, когда он корчился, вместо нее ощущая под руками одеяло! Мартелл еле взял себя в руки. «Я измучен, устал, зачем ты меня так…» – это было написано на его лице. Обычно проконсул умел скрывать свои чувства, становился глух, уходил в себя. Но сегодня не хотел.

– Я тоже… очень тебя любил, – выдавил Авл. – Очень. Слышишь?

Она слышала. Но уже ничего не могла поделать.

– Возьми Вечный Город, Авл, – женщина впервые назвала его по имени. – Возьми. Тогда Бог и тебя отпустит.

Он помялся.

– Легче будет?

Юния покачала головой.

– Нет. Уже нет. Просто любовь уйдет. Вместе с болью. И ты останешься в темноте.

Проконсул хмыкнул:

– Хорошее утешение! Ради него, без сомнения, стоит пробовать.

Юния вздохнула.

– А какой у тебя выбор?

Он кивнул. Вот и поговорили. Есть другие дела. Наконец он беспрепятственно развернул лошадь и пустил ее в галоп. Оба остались недовольны. Не все сказали? Нет, все. Только больно, больно…

«Может, если я возьму город, она посмотрит на меня по-другому?» – попытался обмануть себя Авл. Он не мог и не хотел терять эту женщину. Но каково будет ее место рядом с ним, пока не знал. Одно понимал точно: не отдаст. Его собственное. Убьет или сам умрет, но никому даже глазом взглянуть, не то что помыслить о ней, не позволит!

⁂

Облегчения не последовало. А оба так надеялись.

В Кориолах вернулся Руф, но не один. К войску проконсула примкнули отряды назаретян под предводительством Фламма. Так как тренировали их бывшие солдаты, то и разделен был этот благочестивый сброд на центурии и когорты. Все вместе – целый дополнительный легион, только весь из новобранцев, а сами они – поклонники Невидимого Бога.

«И такое возможно, – с удивлением думал командующий. – Вот ведь довели людей! Даже эти, блаженные, взялись за оружие! А нечего зверями травить».

Руф был очень горд удачным исполнением миссии, ведь предполагалось, что, в случае удачи, он подцепит несколько разрозненных и плохо организованных отрядов. А привел целую армию!

Но глянул на Юнию и скис: хмурая, без сил, даже улыбнуться и обрадоваться ему не может! Правда, через секунду женщина взяла себя в руки и усилием воли отодвинула от себя сердечные неурядицы. Вернулась в ту, другую, очень светлую жизнь, где для нее был только Руф, и обняла его.

Был бы он пьян, захныкал бы:

– Ты меня больше не любишь.

– Почему?

– Чувствую.

Но он был трезв, а потому тоже обнял жену, прижал к себе: это он ее никому не отдаст. И поцеловал.

– Ты рада, что наши единоверцы с мечами?

– Не знаю, – с сомнением протянула она.

– Вот и я не знаю. Может, удастся напугать Вечный Город и не сражаться.

Может.

Впереди лежала Рубрикона. Не самая широкая река. Но на противоположном берегу – Лациум. Авл придержал коня. Все пришедшие с ним сознавали ужас момента. Если по эту сторону вод они еще могут быть прощены, то по ту сторону – уже только распяты как преступники.

– Кто хочет вернуться, сделайте это сейчас, – сказал Мартелл, очень надеясь, что у каждого жребий брошен уже в душе. Никто не двинулся.

– Наводим переправу, – эти слова были обращены к Валерию Друзу, который и так был готов отдавать распоряжения префектам, чтобы те, в свою очередь, начали понукать солдат.

Речка невеликая, поэтому для ее форсирования довольно было и дня. Устали. Вечером разбили палатки и выставили караулы.

Явились вестовые:

– К нам движутся две консульские армии. Каждая по четыре легиона.

Авл пожевал губами.

– Они не будут сражаться. Все же выстройте боевые порядки. Встретим, как положено.

Но встречи не получилось. Прибыли парламентеры: армии республики перешли на сторону Марцедона, приведшего с собой большую силу. Никто не желает противиться. По их словам, в городе осталось около пяти легионов. Еще пять ушло на крайний юг, к Сегунту, полагая, что столица будет захвачена. Сенат в панике.

Они, как и полгода назад его бывшие легионеры, решили вопрос с командованием внутри себя. Только в их случае не трибуны легатов, а легаты консулов вынудили ускакать, а сами склонили головы под руку Секутора. Консулы – пара мальчиков из лучших семей, которых в критический момент Сенат подкинул наверх, чтобы вся ответственность не легла на него, – вряд ли последуют в город. Может, отправятся к Сегунту. Может, где-то спрячутся. Их судьба Мартелла не волновала. Дети.

⁂

Вот такая сила двигалась теперь к родным очагам с требованием открыть ворота.

Накануне в Вечном Городе царила паника. Восемь легионов, перешедших на сторону Мартелла, – не шутка. И так никто не хочет сражаться! Выходит, проконсул одним пинком может открыть себе ворота?

Только теперь встал вопрос, а нельзя ли противопоставить врагу хоть кого-то известного и в военной среде тоже. Выбор был со всех сторон неудачен – Максенций Варрес, некогда обокравший город. Когда-то, еще до цензорства, он одержал победу в Парфинии и даже получил триумф. Об этом торжестве еще помнили в Сенате. Но напрочь забыли улицы – видно, мало трофеев раздал согражданам. Не то что Секутор!

Получалось, что от союза, который когда-то сколотил Эмилий Плавт, наибольшую пользу получил ворюга Варрес? Да, расстался с частью денег, чтобы подкупить колеблющихся сенаторов. Но теперь именно ему вручат командование войсками. Откуда прямая дорога в диктаторы.

Максенций Варрес уже приосанился. Гнал мысли о том, что его успех недолог – стоит Секутору появиться. Ведь там, как кости лягут! Не могут же легионеры просто побросать мечи!

Могут. Еще как могут. Но об этом сейчас не думалось. Ведь ничего не решено!

Эмилий и Цыцера насели на него с двух сторон, требуя клятв республике. Он, не моргнув глазом, принес. Только после этого Сенат одобрил для него империй – полную власть – над войсками. И титул «диктатора» сроком на год. Но ведь Марсий и Сол тоже по очереди носили этот титул, ограниченный всего несколькими месяцами, и ни один из них не пожелал его сложить.

Однако зачарованные буквой закона сенаторы уже не первый раз повторяли старую ошибку: не могли оторвать глаз от хартий. Сам по себе закон – пустой звук – если ни на что не опирается. Прежде он опирался на волю богов. Но старые боги ушли. Значит, и Закон будет Новый.

Едва получив титул, Максенций Варрес приказал казнить всех несогласных с его диктатом. А чересчур ретивых нянек – Эмилия и Цыцеру – посадить под домашний арест: пусть осознают, кто теперь в доме хозяин!

Папея восприняла случившееся по-житейски спокойно. Она вовсе не так уж сильно любила утехи с Горошиной, чтобы негодовать, что того заперли дома. Молодой Плавт или беглец Фламм старались угодить ей. А Цыцеру приходилось ублажать самой. Осел!

Теперь другой самолюбивый осел стучался лбом в ворота Вечного Города – и это был ее собственный муж! Возвращения Мартелла супруга боялась больше любых перестановок в Сенате. Ему удавалось каким-то неведомым образом переболеть и преодолеть все наведенные ею привороты. Да, иной раз после возвращения из походов он бывал горяч с ней. Но этой горячности хватало на разок без продолжения. А затем Авл снова погружался в себя, словно находил там прибежище и силу.

Ее интересовало их семейное имущество и трофеи. Две виллы-урбины в городе. Огромная вилла в Тоскаре, другая на острове Сцилл в Срединном море. Первая, набитая под завязку золотом из походов, – еще принадлежала его роду. Вторая, с немереным количеством угодий, где посаженные на землю рабы выращивали виноград и давили оливковое масло. Были и оловянные рудники в Ибериде. Но больше всего Папею беспокоило положение потомков: как они унаследуют благородное положение патрициев, если их отец взбунтовался?

Все это и еще многое другое она хотела бы обсудить с новым диктатором, и потому поехала прямо в дом Максенция Варреса. Ее пропустили не потому, что прежде путалась с Цыцерой, сподвижником хозяина, а потому, что была женой Секутора, главного врага.

– Что Мартелл велел мне передать? – встретил ее угрюмый «диктатор».

И тут выяснилось, что супруги давно не поддерживают отношений.

– Ничего, – бросила Папея. – Через меня, во всяком случае. Может быть, через вашу дочь?

Да, Варрес уже знал, что Юния возвращается с войском Мартелла. Что они с Руфом преданы проконсулу. Как знал и то, что дочь стыдится его имени. Он потерял с Юнией связь несколько лет назад, когда этот подлец Руф унес ее из отцовского дома к назаретянам. В сущности, по обычаям Вечного Города, она вовсе не считалась уважаемой замужней матроной, раз отец не давал согласия на брак. Согласно старинным традициям, Варрес даже мог убить непокорную, и никто бы с него не спросил.

– Так о чем вы пришли просить?

А он не слишком зарвался? Папея наморщила нос.

– Скоро вашего мужа распнут как преступника, – продолжал Варрес тем же суровым тоном.

Да что он, не может сбиться с одного настроения на другое, даже глядя на реальных союзников? Или не видит в ней силы? Торможение мысли – не то качество, каким должен обладать политик! Помимо воли, Папея должна была признать, что Секутор ему десять костей вперед выбросит.

– Мой муж не имеет для меня значения, – твердо проговорила она. – В отличие от семейного имущества и тех прав, которые дают детям и внукам занимаемые им должности. Если мы договоримся, то вы, как диктатор, сможете рассчитывать на поддержку моей фамилии, рода моего отца, всех Магнов.

Папея уже по буквам разжевала диктатору выгоды возможного союза. Тугодум! «Как тебе удалось обокрасть казну, когда ты на каждом шагу медлишь и собираешься?»

– А в чем будет выражаться эта поддержка? – осторожно спросил Варрес. – Ваша семья совсем недавно отдала много денег на цирковые игры со зверями, думая так угодить плебсу.

«Тугодум-то тугодум, но много чего замечает!»

– Моя семья хотела укрепиться в отсутствие Секутора. Он задумал развестись со мной и отнять по праву причитающееся имущество. Не ради вашей ли дочери?

Папея не боялась, что Максенций Варрес сейчас встанет на сторону Юнии: с дочерью он порвал давно, а с Мартеллом они претендуют на одно место – диктатора Вечного Города. Она так и не уложила в своей голове, что муж не хочет становиться диктатором. Ни в старых республиканских традициях: пришел – сделал – удалился, не посягая на власть Сената. Ни в новых, которые вместе с чередой гражданских войн принесли Марсий и Сол: пришел – перерезал несогласных – собрал покорный Сенат.

Кем же он хочет быть? Этого не знал пока даже сам Мартелл. Требовал причитающихся ему по закону триумфов. Но каждый из друзей и врагов понимал: это только начало. Проконсула точно что-то вело, тащило на поводу. Даже Юния пришла в его жизнь не сама по себе, не своей волей, хотя своеволия ей было не занимать! Но в данном случае ее желание совпадало с чем-то большим, что разворачивало командующего в сторону от старых, нахоженных дорог. К чему? Этого он не мог осмыслить, но ощущал душой.

Ему что-то показывали, через что-то вели. Боги, почему он так слеп! На этом пути чужая жена Юния была для него парусом, который надувает неведомая сила, неся лодку, помогая проскакивать на скорости пороги и мели. Разве такую женщину отдают?

– Либо вы гарантируете мне, что после победы имущество Секутора не будет конфисковано в казну, как оставшееся после преступника, а перейдет ко мне, – заявила Папея. – Либо все Магны, а это большинство трибунов, центурионов и квесторов в верных Сенату легионах, покинут войска.

Максенций Варрес, набычившись, смотрел на нее. Эта женщина выкручивала ему руки. Не сказать хуже. И делала это умело, с немалым сладострастием. Папея являла всю силу патрицианского тщеславия – только род держит человека на плаву. Родом он силен, о роде заботится, род закроет его в нужный момент.

Но Папея недооценила жадность своего чаемого союзника. Варрес просто не мог расстаться с деньгами, пусть еще и не полученными, но которые уже шли ему в руки. Ведь казна, в условиях диктатуры, это почти его, Максенция, собственность.

– Пусть так, – угрюмо сказал он. – Но имущество будет конфисковано.

Папея сморгнула. В первую секунду она даже не поняла, что ей отказывают. Как? Почему? Это же не логично! Он хочет проиграть?

Варрес хотел денег. Он словно ослеп. Возможно, головой понимал, насколько выгодно, даже единственно возможно ее предложение. Но тут вступила в борьбу алчность, а она давно заглушила в диктаторе остальные чувства. Он медяка-то не мог отдать! Подбирал на улице оброненные согражданами монеты.

– Нет, – повторил Максенций Варрес. – Все средства мятежника и предателя Мартелла будут конфискованы. В том числе и ваш дом.

Папея обомлела. Топнула ногой. И, больше не произнеся ни слова, вышла.

В тот же вечер вся ее родня покинула армию. Пусть попляшут без них!

⁂

В последнюю ночь перед наступлением на Вечный Город Сабина сама пришла к Фламму. Он был уверен, что женщина в Кориолах, но та нарочно последовала за армией на муле, когда-то купленном ей во время бегства из Лациума. Прибилась к обозу. Была встречена и оставлена при кухне Юнией, которая покровительствовала единоверцам, тем более таким – не по своей воле знаменитым, а значит, несчастным.

Сабина быстро приспособилась, варила легионерам ячменную похлебку и бобы с чесноком. Фламма не видела. Но перед битвой все же разыскала его. Он дрых в палатке на восемь человек, вместе со своей контуберией[36], и, увидев булочницу, был несказанно удивлен.

Выполз наружу. Под теплые осенние звезды.

– Откуда ты тут?

Сабина пошмыгала носом.

– Чего тебе?

Она еще жалобнее принялась шмыгать.

– Если меня убьют завтра, пожалеешь?

Женщина не стала его больше слушать, а закрыла поцелуем рот. И уже оба запыхтели в темноте.

Глава 19

Сражение

«Оставьте пустое тщеславие и похвальбу победой, но со смирением и робостью вглядитесь в будущее, ожидая жребия, который воздаст нам бог».

Плутарх. «Сравнительные жизнеописания».

Вечный Город лежал на холмах. Он был овеян утренним туманом. От тысяч очагов поднимались слабые дымки. Мартелл всю ночь просидел у своей палатки, глядя на родной Палатин, на Форум, на Капитолий и на островок Асклепия посреди Тиброны, куда со всех концов свозили нищих и больных. На стену, которую он всю жизнь привык мысленно защищать, и никогда не думал, что придется ее штурмовать.

Будет ли битва? Может, пронесет? Очень не хотелось окроплять поля кровью своих же сограждан. Потом на них вырастут маки, чей сон несет забвение, или гранаты – дерево мертвых.

Ничего этого лично ему было не надо. Сердце хотело только покоя. Но как успокоиться, когда вокруг такой непорядок? Когда республика, затягивая свое уже невозможное существование, дошла до последней черты: всеобъемлющее воровство, нестерпимый разврат, а тут еще и людей в цирках травить зверьми начали! Сами-то мы кто? Люди или звери?

Со стороны пригорода Мульви через приток Тиброны шел Мульвийский мост, по которому завтра должны промаршировать его солдаты. Выведет ли кто-нибудь против них оставшиеся верными Сенату легионы?

Как пойдет битва? Одного наскока будет достаточно? Или придется прорубать дорогу? Свои же. Как во времена Марсия и Сола. Всю жизнь он хотел избежать повторения той полосы времени – гражданских войн. Всегда поздравлял себя с тем, что ни при своем консульстве, ни позже не допустил подобного нечестья. Но теперь сам же и привел в Вечный Город солдат!

О Юнии в тот момент не думалось. Думалось о делах. К счастью, когда появлялись заботы, она на ум проконсулу не приходила. Работая, сбегал от боли. Только к вечеру накатывало.

А сейчас утро, и не о ней речь. Так чего же лезет в голову? Последний разговор – тяжелый, хотя не ругались, не спорили – но разошлись, казалось, навсегда. Для обоих дело кончилось. Авл был рад, что все сказал. Не то чтобы легче. Нет, яснее.

Кстати, сразу после этого усилия ушла Карра. Страхи, темные мысли, овеществленные в ней, ухнули в преисподнюю, как только он решил переломить себя и сознаться.

Ответ был заслуженным. Другого не ожидал. Шел, как на казнь. Обратно ехал – голова кружилась. Упал бы в обморок – нельзя. Она же и прибежит его поднимать. Нестерпимо!

Но сейчас о супруге легата не думалось. Думалось о городе. Всю ночь просидел тут, глаза слипались, но спать не мог. Ушел в палатку, прилег, просто потому, что держать себя в вертикальном положении нет сил.

Только опустил голову – не заснул, нет – может, дрема, а, может, и ее не было, навалилось какое-то оцепенение. Авл даже испугался: опять придут темные твари его мучить. Но нет, их отсекло, как гладусом. Над палаткой вдруг открылось небо, словно матерчатых скатов не было. Не утреннее, серое, а голубое, сливающееся в отдалении, на востоке, с встающим солнцем – с золотом, подсвеченным румянцем.

На небе сияли две буквы: «ХР», превращаясь в символ Невидимого Бога. Авл услышал голос, шедший одновременно и сверху – громовой, повелевающий, и изнутри него самого – тихий, ласковый, просивший. Но проконсул был уверен: это один и тот же голос. Смертельно захотелось увидеть Того, кому он принадлежал. И страшно, и радостно, и стыдно самого себя.

Точно встретил родного Человека, который может карать, но будет миловать. Отца? Сына? Неясно – слито воедино и спеленуто Духом.

«Сим победишь».

Авл и не спал, а проснулся в холодном поту. Взмокли и туника, и даже плащ, который он бросил на ложе. Кликнул рабов, приказал разбудить Валерия Друза. Старый легат застал проконсула за странным занятием, тот рисовал на куске пергамена знак из двух перекрещивающихся букв: «ХР». Втыкал «Р», как топорик ликтора, в «Х», как в пучок прутиков-фасций.

– Прикажи всем нарисовать это на щитах. С ними двинемся к Вечному Городу.

Валерий опешил.

– Как с этим? У нас же не все назаретяне! Пусть они и пишут.

Но взглянув в лицо другу, понял: тот не отступит.

– Я похож на назаретянина? – рявкнул Авл. – Ты по мне не видишь, что меня трясет?

Командующий рассердился: друг такой понятливый в иное время, тут неожиданно встал на дыбы.

– Ты понимаешь, что делаешь? Многие будут недовольны.

Мартелл молчал, делая вид, что распоряжение отдано, и больше ему добавить нечего. Но Валерий не отступал:

– Не делай этого. Умоляю тебя! – по движению легата было понятно, что тот вот-вот встанет на колени. – Только попробуй настоять на своем, и тебя бросят люди. Хочешь остаться без легионов?

Проконсул заворчал: мол, делай, что сказано. Даже не стал поворачиваться к Валерию из-за стола. Что-то держало. Не мог посмотреть другу в глаза, было очень тяжело. Спрашивается, почему? Он что, так много просит? Много. Очень много.

Как при разговоре с Юнией, гири висели на языке, а веки отяжелели, точно налились свинцом. Проконсул хотел бы пойти к тазу с водой и умыться, так и не взглянув на Друза, но услышал, как наколенники легата брякнули о земляной пол.

– Всеми богами заклинаю, одумайся, – простонал старый товарищ. – Ведь легионы уйдут. С кем останешься?

– С Кем останусь? – Мартелл кивнул на рисунок. Он, наконец, повернулся, усилием воли пригнул вопрошающий и обвиняющий взгляд Валерия к земле. – Скажи всем: кто так сделает, будет мне друг. Остальных не держу. – Он помедлил. – Ты-то сделаешь?

Друз поколебался. Ох, не любил он божественных озарений у командующего. Но куда тот, туда и он. Так судьба решила.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – выдавил старый легат. – А на меня всегда можешь положиться.

Авл кивнул. Не умел извиняться. Не умел, как следует благодарить. Но тут обнял, прижал к себе.

– Если придется умереть…

– Не продолжай, – Друзу стало неловко. – Мы хорошо повоевали. И жизнь у меня, благодаря тебе, была хорошая. Надо – умру. Невелика потеря.

Очень велика! Во всяком случае, для него, Авла.

⁂

Максенций показал свой истинный – жадный и неуступчивый – нрав, едва его избрали диктатором. Сразу напомнил, кто оплачивал акции сторонников республики. Хищно придвинулся к власти и терпел Эмилия Плавта с его рыбьими глазами только в качестве докучливого советника, чьим словам далеко не всегда следуют.

Новый цензор бесился, но терпел. Ему казалось, что он сменил один объект всеобъемлющей, вселенской зависти – Секутора – на другой, помельче, но куда более вонючий. У Мартелла хоть были причины для самолюбования. У Варреса только деньги.

Республика прогнила, если ее защищают такие негодяи!

Чтобы справиться с внутренним кипением, Эмилий Плавт нашел бывшую любовницу Мартелла гетеру Лию Кальпурнию, вольноотпущенницу проконсула, и предложил ей солидное содержание. Четыреста сестерциев в год. Так он, по крайней мере, в своих глазах уравновешивал себя, если не с Мартеллом, то с новым диктатором.

– Подбираешь за Меченым баб? – хмыкнул при следующей встрече Максенций Варрес.

– Что, не успел? – парировал Плавт. – Жена досталась Цыцере. Любовница – мне.

– Ты бы еще хвастался его старыми сандалиями! – потешался диктатор.

Варрес смеялся, но его лицо вытянулось. Он отлично понимал, что Цыцера и Эмилий Плавт забрали себе бывших женщин проконсула, чтобы досадить ему, новому диктатору. Счет шел не в его пользу.

Поэтому Лия Кальпурния охнуть не успела, как ей предложили 500 сестерциев от другого покровителя. Речь даже не шла о том, чтобы залезть к гетере в постель. Во всяком случае, Эмилий не изъявил такого желания. А вот жизнерадостный ворюга Максенций – другое дело. Он ей даже понравился – веселый и циничный. Балагур, любитель выпивки и шлюх. Не чуждый всем радостям жизни. В первый же вечер он связал ее и подвесил над кроватью, заставив изнывать от желания. А во второй сам был вовсе не против хорошей порки конским хлыстиком. Словом, побаловались.

Тем временем Плавт надулся, как мышь, и ждал случая отомстить.

– Разве я виноват, что женщине со мной веселее? – поддразнивал Варрес. – Видно, ты сам ее не захотел.

Захотел, не захотел – что за разговоры? Взяла деньги, изволь изображать его, Эмилия, любовницу.

– Ты жалок, – сказал ему диктатор. – Даже бабу не хочешь по голой заднице хлопнуть! Почему ты тогда решил, что политика для тебя – тоже ведь дело грязное.

Эмилий задумался. А, правда, почему? Родился в патрицианской семье, стал сенатором – значит, должен был. Хотя его склонности, как видно, лежали в другом. В чем? Он не знал.

Так и не узнал.

Максенций Варрес раньше успел с ним рассчитаться. Они сцепились на сессии Сената по поводу нового налога. Бывший цензор требовал, чтобы все жители заплатили за мостовые, раз ходят по булыжникам, на которых выбито «Народ и Сенат Вечного Города». Цыцера, которому страшно нравилось это выражение – суть самого духа республики – поддержал Варреса. Диктатор обосновывал, что деньги нужны для обороны столицы. Само по себе это требование не вызвало бы ни у кого возражений: надо защищаться, Секутор идет, закрываем ворота. Однако все понимали, что львиную долю этих денег Варрес оставит себе. На войска пойдут крохи, а родные Максенция будут купаться в лаванде.

Поэтому Эмилий и восстал, попытался похоронить закон. Слушания отложили. Ночью в его дом пришла гвардия – Максенций ее давно купил. Вытряхнула спорщика с женой из постели. Женщине дали убежать, а цензора зарезали тут же, на теплом от ароматного дыма полу спальни.

Что самое обидное, командовал солдатами Плавт, племянник Эмилия, получивший разрешение на пролитие родной крови от понтифика, – и на это у Варреса хватило денег.

Жертву нарочно поставили на колени и, по одному знаку молодого Плавта, преторианец вогнал цензору меч в ключичную ямку. Эмилий не успел охнуть. Острие мгновенно дошло до сердца. Он почувствовал только холод от стали, но не режущую боль.

На следующий день тело цензора подняли на веревках и подвесили над притолокой у высоких кипарисовых дверей Сената. Законопроект о новом налоге был принят единогласно. Видимо, сенаторы многое прочувствовали, проходя под телом собрата.

⁂

Проводив Валерия, Мартелл ждал в палатке. Слышал, как в отдалении по легионам поднимаются и гаснут шумы. «Неужели мало останется?» Привел целую армию, и вдруг у стен Вечного Города она рассыплется! Завтра жрецы Юпитера будут говорить: «Чудо у Мульвийского моста».

– Пусть лучше это будет мое чудо! – взмолился Авл, глядя в матерчатый потолок. И почти с упреком Невидимому: «Обещал – сделай!»

Через час он пошел глянуть на легионы. Очень боялся, сжимался в душе, хуже, чем перед разговором с Юнией. Увидел. Стоят. Ну, поредели немного. Но не критично.

С удивлением Авл узнал от трибунов, что в центуриях полно назаретян или им сочувствующих. Ушли только убежденные почитатели других богов. Убежденных же – горстка. Куда больше тех, кто колебался. Будут хороши в хороших руках. А у него руки – что надо.

Даже и теперь войско выглядело очень внушительно. По приказу командующего когорты одна за другой двинулись на Мульвийский мост. По ту сторону, у городской стены выстраивались те пять легионов, которые еще оставались верны Сенату. Даже издалека, следя за их передвижениями, Авл понял, что противник неуверен в себе, двигается медленно и бестолково. Трибуны мельтешат, но тоже как-то без результата. Кажется, их люди вовсе не настроены воевать.

Прищурившись, Мартелл мог разглядеть, как легионеры огрызаются, нехотя выполняют команды – плохой знак. Потом перевел взгляд на стену – там собрались знатные граждане – поглазеть. Среди них был и Цыцера, правда, и тут не отказавший своим изнеженным нравам, – он высовывал голову из носилок и сразу же откидывался обратно на подушки.

Горе-армией должен был руководить Максенций Варрес, но его что-то не было видно. Как и Эмилия Плавта. Мартелл все глаза проглядел.

Командующего отвлекли. Из обоза приехала Юния. Ее лошадь прошла мимо лошади Руфа, которого жена приветствовала глубоким поклоном с седла, но не вступила в разговор. Легат только досадливо дернул головой: мол, куда ты притащилась? Не ко времени!

Но женщина и не собиралась его тревожить. Направила коня к командующему. Авл, кстати, тоже не был расположен к беседе и тоже досадливо морщился. Окружавшие его легаты и трибуны, расступились, понимая, что у этой матроны какое-то странное право делать то, что она делает. Неведомая власть в отношении проконсула.

Юния поравнялась с его лошадью. Тоже глянула за реку, но ничего из мельтешения вражеских когорт не поняла – не ее дело – и произнесла:

– Я потрясена и восхищена тобой, – кивок в сторону щитов с начертанием. – Я горжусь, что в мечтах такой человек, как ты, называл меня своей женщиной. Хоть и не могу тебе ответить. Ты возьмешь город.

У Авла подступил комок к горлу. Но он только кивнул, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не наговорить ей в ответ… нет, не обидных слов, а тех, которые получатся. Разных.

Юния не стала ничего дожидаться, развернула коня и уехала обратно в обоз. Непобедимая. Но способная поделиться победой. «Останусь жив, эта женщина будет со мной, – пообещал себе Авл. – Пусть не любовницей. Хоть другом». Терять ее он не собирался.

⁂

Через Авентинские ворота, с противоположной стороны города, где не стояли еще войска Секутора, выехала череда повозок. Папея увозила свое имущество, направляясь на одну из загородных вилл, где намеревалась переждать и посмотреть, как развернутся события. За ней последовали почти все представители рода Магнов, а также подруга Порция Луппа – словно госпожа взяла с собой служанку.

Женщина старалась не смотреть на башни, на мощную стену. Только на кипарисы за бровкой дороги и ямой для стока воды. Все вперед и вперед. А мысли цеплялись за зубцы: казалось, за такой грудой камня нетрудно отсидеться. Однако если ты, как Варрес, не доверяешь собственным солдатам, того хуже – жителям города, то они сами откроют ворота завоевателю.

Примеру Папеи последовали и другие патрицианские роды, не намеренные ждать падения города. Чернь теснила их, обзывала предателями, требовала, чтобы сенаторы разделили их судьбу. Так будет справедливо! Ведь не плебс же устроил травли назаретян в цирке, а наказывать будут его!

Уверения: «С вами остается Максенций Варрес», – вызывали только насмешки. Издевательства в адрес бывшего цензора, возомнившего себя военным предводителем, летели со всех сторон.

Тем временем сам Варрес понимал, что ему не одолеть Мартелла в прямом, честном столкновении. Разумнее было нанести удар по самому командующему. Но к нему не подобраться – охрана.

Тогда нужно ударить по чему-то дорогому для него. Это сломит проконсула непосредственно перед битвой. Его мысли будут не о том, чтобы двигать войска. Случалось, легаты прекращали отдавать приказы, потрясенные видом гибели собственных сыновей, или получив известие о смерти жены. Сына Секутор уже потерял, и, говорят, сам виноват в этом. Папею можно распять на воротах, он и бровью не поведет. А вот тронув гадкую девчонку, стыдящуюся имени собственного отца, есть шанс парализовать волю врага.

Не договорившись с женой Секутора, Варрес нашел понимание у его бывшей любовницы-вольноотпущенницы Лии Кальпурнии. Правда, теперь она была любовницей самого Варреса, но он и взял-то ее только для того, чтобы использовать.

– Ты проберешься в лагерь Секутора и там найдешь Юнию Терцию Варресу, мою дочь. Передашь письмо от меня.

У Максенция Варреса имелся план, который мог помочь и без всякого убийства. Он напишет о желании сдать Лациум. О мире. Юния поспешит к Секутору, тот остановит войска. Пока будет читать и думать, произойдет заминка. Тут верные Сенату легионы и ударят.

– Если не удастся уговорить ее поехать к командующему и передать письмо, просто убей, – жестко сказал он. – За это по возвращении ты получишь от меня, как от диктатора, все права гражданства Вечного Города.

Он не назвал крупной суммы денег. Голозадая шлюха и сама заработает. А вот права ей, при нормальном течении жизни, не смог бы выхлопотать у Сената даже Мартелл.

– А его самого? – чуть дрогнувшим голосом осведомилась Лия Кальпурния.

«Сумасшедшая?»

– У тебя стрела в голове, женщина? – вслух спросил Варрес. – Вокруг Секутора постоянная охрана. Ты самоубийца?

– Раньше он меня пропускал… – задумчиво молвила та. Она тоже не забыла Мартелла и ненавидела за новую пассию так сильно, словно раньше он не заводил таких целыми табунами! Что в ней?

– Когда-то пропускал. Сейчас нет. Пора привыкнуть, – жестко отрезал Варрес. – Кто из вас кого первым предал? Сдается мне, ты не особенно горевала, когда его услали в Болотные Земли?

Кальпурния сдержала горячие, вдруг закипевшие на глазах слезы. Да, она предала Авла. Но разве еще раньше он не предал ее саму, когда почти перестал ездить? Дарить подарки? Ему стало скучно. Все больше и больше провалов в жарком деле на ложе. Незачем позориться. Тем более, что и не особо охота.

Так почему с этой девкой Юнией Терцией ему быть охота, а с ней, Лией Кальпурнией, – нет? Ее никто так не унижал. Ревность, помноженная на амбиции, приносит большую боль. «Почему ей, а не мне?»

Одевшись как можно проще, в темную паллу из грубой овечьей шерсти, Лия Кальпурния отправилась за городские стены. У нее имелся приказ Максенция Варреса, позволявший проходить через свои войска. Потом не стоило большого труда углубиться в чужой обоз.

Спрашивая каждого встречного, гетера нашла Юнию и протянула письмо от отца. Та в первую минуту подумала, будто Варрес хотел бы сдаться Мартеллу и просит ее помощи, посредничества.

– Уже поздно, – сказала молодая женщина, подняв голову и указывая рукой на мост, куда уже выдвигались когорты.

– Прочитайте, – взмолилась вольноотпущенница, стараясь выглядеть, как можно более жалко. – Ваш отец очень просил.

– Даже если я прочту, – строго сказала Юния. – Что это изменит? Битва вот-вот начнется. Я не поеду к проконсулу мешаться под руку и останавливать схватку.

– Даже ради своего отца?

– Тем более ради отца.

Прищурившись, Юния рассматривала лицо посланной женщины и вдруг ахнула. «Вокруг вас такая толчея!» – мысленно сказала она командующему, потому что узнала Лию Кальпурнию.

Когда-то, еще девочкой, мать водила ее на Палатин. Мимо пронесли раззолоченные носилки вольноотпущенницы.

– Смотри, гетера проконсула, – понизив голос, сообщила почтенная матрона. – Что хочет, то и делает. Вчерашняя рабыня, а позволяет себе теснить жен патрициев.

Юния навсегда запомнила это прекрасное лицо: высокие скулы, тонкий нос с горбинкой и брови-чайки. Гордая и довольная собой.

– Продажная шлюха, – свистящим шепотом выдохнула мать. – Как его жена это только терпит!

«А как терпишь ты?» – Именно тогда Юния впервые возмутилась семейным ханжеством. – «Когда я выйду замуж, муж будет только мой».

– Хотя бы прочтите письмо, – изнывала Лия Кальпурния в надежде, что Юния опустит глаза, и ей удастся незаметно достать нож.

– Зачем? – жена легата, не сводила с нее взгляда. – Убирайся, откуда пришла. Думаешь, я не вижу, что у тебя на уме? Сейчас крикну стражу, тебя схватят и казнят.

Гостья в ужасе подалась назад.

– Откуда…

– Убирайся.

Юния не стала даже следить за вольноотпущенницей. После всего, что произошло между нею и проконсулом, остальное было неважно. К ней пришла великая ясность – она просто знала, что произойдет в следующий момент. Считывала людей: вот эта, например, пришла ее убить. Но не отваживается.

Гетера сделала шаг назад, попятилась, повернулась и побежала прочь. Столла хлестала ее по ногам, и Юния видела лезвие, привязанное к правой лодыжке ремешками от сандалий.

⁂

Авл тоже уже ничего не хотел. Устал.

Покусал травинку, сплюнул и вслед за войсками пустил коня на мост. Стоявшие на противоположном берегу верные Сенату легионы попятились. Или просто было некому ими командовать. Даже центурионы в армии Мартелла это уже видели. Что говорить о трибунах, тем более о легатах? Они скорее шли разоружать своих вчерашних товарищей, чем сражаться с ними.

Максенций Варрес и несколько оставшихся у него офицеров попытались понукать своих людей. Не тут-то было. Легионеры стеснились на берегу. По приказу диктатора часть из них попыталась перекрыть мост и встала там, переминаясь с ноги на ногу.

Одного резкого движения первой когорты врага было достаточно, чтобы они, сминая друг друга, побежали. Бросали мечи, копья, квадратные щиты, усеяли ими весь Мульвийский берег за мостом на подходах к городу.

Позднее оставшиеся в живых – а беглецов особо не преследовали, сами друг друга передавят, – в один голос утверждали, будто их обуял необъяснимый ужас. Страх шел от войск Мартелла, от их щитов с начертанием. Казалось, что голубое ясное небо вдруг набрякло, точно прогнулось изнутри, норовя лопнуть. Его крест-накрест пересекли две широченные белые полосы, походившие на шрам, края которого вот-вот разойдутся. Шрам на щеке Мартелла.

Рана вскрылась. Оттуда на землю посыпались бесплотные невидимые существа с такими же щитами, как у легионеров на земле, с обнаженными мечами и склоненными копьями. Страшный Суд для тех, кто смеет им противиться.

Паника охватила воинов Максенция, которые и без того не горели желанием сражаться. Они бежали, сбивая друг друга, валя под ноги и топча собственных товарищей. Проконсул увидел, как Варрес попытался остановить солдат. Бесполезно. Обезумевший от страха знаменосец замахнулся на командующего древком от аквиллы, сшиб с ног и исчез в толпе.

Диктатор оказался буквально под калигами трусов, которые неслись к воротам Вечного Города, не обращая внимания на то, что топчут алый плащ командующего и уже давно не замечают его самого.

Все, на что Максенцию Варресу достало сил, – это выползти к перилам моста и перетянуть свое истоптанное искалеченное тело за край. Если бы Юния видела его в этот миг, то, забыв все, бросилась бы отцу на помощь, чтобы тоже быть растоптанной. «К счастью, – решил проконсул, – она этого не видит». И тут же пришла мысль: «А ко мне бы побежала?» Конечно, побежала бы. Зачем сомневаться?

Голова Максенция несколько раз мелькнула над водой и скрылась.

⁂

Цыцера до последних минут оставался в своих носилках на городской стене, откуда думал наблюдать за битвой. Но увидев, что и битвы-то никакой нет, приказал рабам нести его вниз и спешно направляться домой. Из города следовало бежать, и как можно скорее. Как сделала Папея. Почему высокомерное упрямство не заставило его поступить так же в тот день, когда казнили Эмилия Плавта?

Бегущие солдаты, смешавшиеся с городской толпой, создавали на улицах такой водоворот, что носилки просто не могли пробраться. Уже у многих знатных господ они не раз опрокидывались, и ехавшим в них префектам с эдилами приходилось выскакивать, подхватывать края тог, неуклюже перебегать с камня мостовой на камень.

Цыцеру немилосердно теснили с разных сторон, а когда толчея стала нестерпимой, беспардонно выкинули из носилок. Никто его не узнавал, никто не уступал дорогу. Сама легкая деревянная конструкция с балдахином, давно брошенная носильщиками на произвол судьбы, была смята и затрещала, ломаемая толпой.

Цыцера испугался. Сограждане, о которых он так ратовал в Сенате, наступали ему на тогу и пинали ногами. Они стеснились под аркой акведука, как в длинной галерее. Их было слишком много. Двигались шаг в шаг. В какой-то момент движение прекратилось, и на оратора наперли чьи-то спины и животы. Он закричал, но впервые в жизни голос изменил ему. Надо было подпрыгнуть, тогда, при большой удаче, толпа понесла бы его, сжатого со всех сторон, как зерно в давильне.

Кто-то наступил ритору на развязавшуюся сандалию, а стряхнуть ее с ноги у Цыцеры просто не было возможности. Его потянуло вниз, и последнее, что сенатор увидел, прежде чем кто-то железной калигой въехал ему по затылку, лишив сознания, были каменные плиты мостовой с выбитой гордой надписью: «Народ и Сенат Вечного Города».

⁂

Лия Кальпурния сама не знала, как далеко забежала. Она стояла среди повозок. Одна. Растерянная. Даже без письма Варреса, которое само по себе способно было объяснить ее появление здесь, – гетера-парламентер, никак не меньше!

Но послание осталось у Юнии. Та развернула свиток, несколько минут смотрела на него, не видя букв, потом кинула в грязь. Было ли ей безразлично? Отчасти. Старая боль больше не имела над женщиной власти. На смену ей пришла новая. Только и всего. А надо, чтобы обе отступили, оставив душу по-настоящему свободной. Сильной. Чтобы прошлое, какое бы ни было, больше не сжимало тисками.

Оба – и отец, и проконсул – причинили ей зло. Первый осознанно. Второй – по глупости. Слепец! Каждый что-то дал. Не ее вина, да и не их, пожалуй, что дали через потери. Теперь уже не важно, что Варрес написал – все равно солгал. Юния пошла прочь к телеге со скарбом, наступив на обрывок хартии.

Ей дела не было до того, куда убежала гетера родителя.

Все, что понимала Лия Кальпурния, стоя среди обоза: ее миссия не удалась. Старому покровителю она не нужна, новый вот-вот погибнет. Впереди, от берега, послышались крики и топот ног. Потом шум усилился до такой степени, что вольноотпущенница зажала уши. Она села у колеса одной из повозок, чтобы переждать битву. Но та оказалась на удивление короткой. «Они все сдались? – удивилась гетера. – Или бежали?»

Чтобы понять, что происходит, гетера пошла к берегу и застыла, не спускаясь к камышам. Мимо быстрое течение Тиброны волокло знакомый красный плащ, пузырем вздувавшийся над водой. Сам утопленник ушел на дно, но материя встала над ним дыбом и полоскалась на волнах.

Лии Кальпурнии стало не по себе. Без защиты и помощи Максенция Варреса, кто она такая? Разве сможет затеряться в городе после того, как устраивала диктатору праздники? Авл покарает ее. Сам не захочет протянуть руку к бывшей любовнице, но за измену отомстит. Такова уж природа мужчин, они собственники.

Возле нее остановилась женщина-варварка. Воняет, как коза. Сразу видно, давно не мылась. Может, весь поход. Но ее это ничуть не смущает. Богатая одежда с мехами и золотом – в клочья. Запястья трет, словно на них были веревки. Саму окружает то ли стража, то ли свита.

– Ты кто? – Лия Кальпурния с трудом оторвалась от созерцания плаща Варреса.

Она слышала, что Мартелл ведет с собой варваров, но не чаяла забрести в их обоз.

Женщина, если и понимала ее, то плохо. Гёзеллу только что развязали и разрешили пройтись под охраной собственных соплеменников.

– Помоги мне, – взмолилась гетера. – У меня в доме полно золота. Я тебе отплачу. Я была любовницей самого Мартелла, он много дарил…

– Убейте ее, – распорядилась дочь вождя.

Венды не отказали в исполнении приказа. Их длинные железяки, которые они гордо именовали мечами, взметнулись над Лией Кальпурнией.

– Победа!!! – мимо на всем скаку пронесся Дождь. За время похода он выучился держаться верхом, потому что истинный предводитель не бывает пешим. – Победа!

Дождь был в неистовом восторге оттого, что город сам собой сдался. Теперь его ребятам отсыплют золота! И если другие кланы хотят вернуться в горы, то он вместе со своими останется возле командующего – много славы, много трофеев!

И первый из них – женщина, которую проконсул отверг. А ведь всем хороша!

– Победа! – проорал Дождь в самое ухо Гёзеллы, подхватил ее с земли и перекинул через седло. Злая, будет царапаться и орать, это ему нравится!

⁂

Дело было закончено. Мульвийские ворота никто не стал закрывать перед победоносной армией Секутора. Караульные со стен тоже разбежались.

Легионы, миновав мост, на равнине перестраивались из боевых порядков в походные и выдвигались к воротам.

Авл наклонился вперед и похлопал лошадь по шее: «Ничего-ничего, скоро поедем!»

К нему подскакал Руф.

– Люди готовы. Прикажите начать въезд в город.

– Поднимите щиты вверх. Пусть видят, чем мы победили, – распорядился проконсул и, чуть понизив голос, попросил: – Пусть твоя жена приедет сюда из обоза и вступит в Вечный Город в моем окружении. Она много сделала для этого похода.

Руф кивнул. Впервые за последние месяцы он не испытывал к командующему ревности. «Прав. Ее место здесь».

За Юнией послали. Когда она подскакала к Мартеллу, тот с легкой усмешкой спросил:

– Думаешь, я хочу, чтобы триумф выкрикивали только мне? – и, подняв руку, отдал приказ трогаться. – Нас уже заждались!

Сноски

1

проконсул – бывший консул, который по истечении срока был направлен на иную должность: управлять провинцией или командовать армией.

2

магистрат – должностное лицо, управлявшее магистратурой, центральным государственным учреждением, ведавшим той или иной отраслью жизни страны.

3

Марцедоний – дополнительный месяц в календаре, обычно вставлявшийся внутрь Фебруария, месяца очищения. В Марцедоний или Маркедоний принято было возвращать крупные долги.

4

империум или империй – полнота власти. Вручался полководцу над его армией за пределами республики. В данном случае сторонник империума – тот, кто хотел бы распространить единоличную власть на отрасли гражданского управления.

5

центурион – командир центурии, насчитывавшей 80 воинов.

6

трибун или военный трибун командовал когортой численностью 480 солдат, или шестью центуриями.

7

сарисса – копье длиной в два человеческих роста и более.

8

Брачная формула звучала: «Куда ты, Кай, туда и я, Кая».

9

клиент – гражданин, пользовавшийся покровительством знатного семейства и за деньги или другую помощь голосовавший так, как прикажет его патрон.

10

инсула – многоквартирный доходный дом, обычно в три-пять этажей.

11

Авентин или Авентинский холм – одна из семи возвышенностей, район населенный богатыми и знатными семьями.

12

катамит – юноша, продающий себя за деньги богатым мужчинам.

13

палла – длинная накидка, шарф в размер плаща.

14

проскрипционный список – список врагов народа. Проскрипции – убийства врагов народа с целью очищения общества.

15

претор – командующий, начальник воинского контингента, расквартированного в определенной местности.

16

декурия – кавалерия.

17

На Авентинском холме располагались виллы патрициев. Разбогатевшие всаднические роды теснили их. Изначально патриции были аристократией, всадники – торговцами, плебс состоял из городских низов.

18

гладус – длинный прямой тяжелый меч. Обычно им сражались в цирках гладиаторы, откуда и произошло их название. Легионеры тренировались гладусами, а в бою использовали более короткие и легкие мечи, отчего казалось, что рука с оружием будто «взлетает».

19

Веста – богиня семейного очага. В ее храме или у ее статуи заключались браки.

20

Преторианская гвардия – привилегированная часть гвардии, городская стража и личная охрана императора. Здесь – охрана Вечного Города и Сената.

21

штаны – походная одежда. Шились облегающими, доходили до колен.

22

вакханалия – праздник в честь бога вина Вакха, заканчивался оргией, когда за возлияниями следовал свальный грех.

23

столла – длинная свободная женская верхняя одежда.

24

рудиарий – гладиатор, прошедший последний бой и уходящий с арены.

25

димарх – вид пешего бойца, которому специально не выдавали защитных доспехов. Ему полагался только меч и изредка шлем.

26

куриальный – от слова Курия Сената. Прилагательное отмечало высшее качество, принадлежность к чиновной знати.

27

ретиарий – тяжеловооруженный боец, чьей тактикой было притворное отступление, как бы заманивание врага, а потом резкий выпад мечом, достигавший, если повезет, цели.

28

самнит – вооружение гладиаторов, повторяло вооружение покоренных народов. Самниты – одно из племен, живших близко к Лациуму.

29

Комиции – Народные собрания. Здесь – сенатские комитеты.

30

аподитарий – раздевалка.

31

тепидарий – зал с теплой водой.

32

лярва – злой дух, в современный пришло из латинского.

33

таблинум – кабинет.

34

гипокауст – система отопления под домами, которая позволяла согревать полы.

35

урбина – отдельный городской дом, в отличие от инсул – квартир в едином доме.

36

контуберия – подразделение из 8 человек, самая малая часть армии. Из контуберий состоят центурии.

Content

Ольга Елисеева
Триумфатор

Глава 1 Крах

Глава 2 Слава побежденному

Глава 3 Детство не бывает счастливым

Глава 4 Игры богов

Глава 5 Лесные жители

Глава 6 Юния

Глава 7 Папея

Глава 8 Трибуны и гладиаторы

Глава 9 Бои без правил

Глава 10 Бани и политика

Глава 11 Беглянка

Глава 12 Руф

Глава 13 Спасение

Глава 14 Книги судеб

Глава 15 Кто во всем виноват?

Глава 16 Разоблачение

Глава 17 Освобождение

Глава 18 Разговор

Глава 19 Сражение

Сноски