Дмитрий Быков

Иностранная литература: тайны и демоны

© Лекторий «Прямая речь»

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Аврелий Августин Блаженный

Августин – Божий человек

Блаженный Августин, крупнейший христианский мыслитель первого тысячелетия христианства, один из отцов христианской церкви, – человек чрезвычайно высокой философской культуры. Но я не собираюсь говорить о теологической составляющей трудов Августина, они интересуют меня исключительно с литературной стороны. Я собираюсь говорить о его «Исповеди» (ок. 397–398), и только об «Исповеди» как о начале классической европейской литературы, как о начале европейской прозы вообще. Мне представляется, что «Исповедь» Блаженного Августина, являющаяся не единым текстом, а собранием тринадцати книг, каждая из которых посвящена отдельному аспекту его духовной автобиографии, – это, рискну сказать, такой своеобразный прустовский мегатекст для IV–V–VI веков, когда только зарождается христианская теология.

«Исповедь» Блаженного Августина поражает прежде всего смелостью интеллектуальной. Рискну опять-таки сказать, что он произвел в богословии примерно тот же сюжетный переворот, который на фабульном уровне произошел в детективной прозе только в XX веке, когда в романе Уильяма Юртсберга «Падший ангел» (1978) и поставленном по этому роману фильме Алана Паркера «Сердце Ангела» (1987) главный сыщик начинает искать себя, а не другого преступника.

Блаженный Августин прожил достаточно долгий век – семьдесят пять лет (354–430). И хотя формальным поводом к написанию «Исповеди» была просьба его учеников, желавших получить некий синтез его духовного опыта, он и сам к сорока годам, к этой середине земной жизни, di nostra vita (у Данте это тридцать пять лет, а у Августина – сорок), ощутил необходимость некоторой ревизии, некоторой рефлексии по поводу своего духовного опыта. И в этом смысле «Исповедь» его для нас бесценна. Потому что это единственный доступный, единственный внятно написанный текст, который современному человеку, отлично осведомленному насчет всех доказательств атеизма, позволяет понять, зачем ему все-таки нужен Бог.

Десятая книга, лучшая книга «Исповеди», рассказывает об этом необычайно подробно. Блаженный Августин выводит бытие Божие не из внешних признаков, не из творения и никоим образом не из очевидных свидетельств Божьего могущества. Все проявления судьбы, в которых мы обычно находим те или иные доказательства Божьего бытия, он рассматривает исключительно как случай. Августин доказывает, что Бога можно найти только в себе, – или его нет нигде. Вот это знаменитое начало десятой книги:

А что же такое этот Бог? Я спросил землю, и она сказала: «Это не я»; и все, живущее на ней, исповедало то же. Я спросил море, бездны и пресмыкающихся, живущих там, и они ответили: «Мы не бог твой; ищи над нами». Я спросил у веющих ветров, и все воздушное пространство с обитателями своими заговорило: «Ошибается Анаксимен: я не бог». Я спрашивал небо, солнце, луну и звезды. «Мы не бог, которого ты ищешь», – говорили они. И я сказал всему, что обступает двери плоти моей: «Скажите мне о Боге моем – вы ведь не бог, – скажите мне что-нибудь о Нем». И они вскричали громким голосом: «Творец наш, вот Кто Он». Мое созерцание было моим вопросом; их ответом – их красота[1].

И в неуклонной череде этих вопрошаний Августин доходит до памяти и только в памяти Бога и находит.

Но о памяти поговорим позже: скажем вначале о прустовском замысле Августина и о том, почему он за эту книгу взялся, почему в этой книге для нас заключена столь благая, столь радостная весть.

Книга эта написана человеком, который прошел через горнило тягчайших разочарований, и в первую очередь – разочарований в науке, в мудрости научной, поскольку наука не отвечает на вопросы о цели, о смысле жизни и о счастье. Наука не дает человеку счастья, хотя, безусловно, дает ему – и Августин многократно это подчеркивает – повод для высокомерия. Молодой Августин – а он очень хорошо это в себе отслеживает – постоянно стремится именно к удовлетворению собственного тщеславия. Сначала, лет примерно до тринадцати, он лучше всех играет в мяч. При этом уже умудренный Августин замечает, что ни в коем случае не следует порицать детей за увлечение играми. Все, что будет потом, во взрослой жизни, – это те же самые игры:

Все это одинаково: в начале жизни – воспитатели, учителя, орехи, мячики, воробьи; когда же человек стал взрослым – префекты, цари, золото, поместья, рабы – в сущности, все это одно и то же, только линейку сменяют более тяжелые наказания.

Взрослая жизнь есть уничтожение трех главных страстей, которые, по Августину, пытаются стать заменой счастью, но никогда счастьем не являются. Эти три главные страсти – похоть, тщеславие и любопытство. Интересно, что любопытство, то есть сфера науки, тоже причисляется Августином к похотям – похотям духа, о которых он говорит с крайним пренебрежением. Долгое время он полагал, что наука даст ему ключ к познанию мира, как умение играть в мяч – ключ к превосходству над сверстниками, но эта убежденность, как он пишет, все более и более покрывала его духовной паршой. Тем не менее – и это удивительная черта именно Августина – к похоти он проявляет наибольшее снисхождение. Похоть есть всего лишь земной, грубый аналог божественной любви, один из тех немногих суррогатов ее, что дан нам в повседневной практике, совершенно справедливо замечает он.

Августин все время обращается к Богу, и в этом заключается еще одно жанровое своеобразие книги; он все время ведет с Господом необычайно трогательные и для современного читателя умилительные разговоры. Он охотно признает все свои грехи, но, как человек умный и не вполне оправившийся от своего тщеславия, начинает смущенно оправдываться. И вот это особенно нам в нем приятно, потому что он не впадает в похоть самоистязания, не впадает в саморугание. Да, Господи, говорит он, вспоминая в четвертой книге свои молодые годы:

…я жил с одной женщиной, но не в союзе, который зовется законным: я выследил ее в моих безрассудных любовных скитаниях. Все-таки она была одна, и я сохранял верность даже этому ложу. Тут я на собственном опыте мог убедиться, какая разница существует между спокойным брачным союзом, заключенным только ради деторождения, и страстной любовной связью.

И здесь вновь возникает та же удивительная трогательная интонация, с которой Августин говорит в первой книге, например, об игре в мяч:

У меня, Господи, не было недостатка ни в памяти, ни в способностях, которыми Ты пожелал в достаточной мере наделить меня, но я любил играть, и за это меня наказывали… <…> Я был непослушен не потому, что избрал лучшую часть, а из любви к игре; я любил побеждать в состязаниях и гордился этими победами. <…> В игре я часто обманом ловил победу, сам побежденный пустой жаждой превосходства. Разве я не делал другим того, чего сам испытать ни в коем случае не хотел, уличенных в чем жестоко бранил? А если меня уличали и бранили, я свирепел, а не уступал. И это детская невинность?

Эта особая трогательность Августиновой интонации предопределена, конечно, жанром исповеди. Многие ошибочно полагают – во всяком случае, во многих текстах об Августине эта мысль проскальзывает, – что «Исповедь» есть обращение к Богу. Это не так. Тут очень тонкий момент, момент жанровый, который и сумел сделать из «Исповеди» принципиально новый жанр, с чего и началась европейская литература.

Вот Августин говорит: «Тебе, Господи, известно, каков я есть, и ведомо, зачем исповедаюсь Тебе». И действительно, рассказывать Господу нет нужды, потому что Господь обо всем прекрасно осведомлен. «Исповедь» – она перед Господом, а не к Господу. Августин все время повторяет: «Кому рассказываю я это? Не Тебе, Господи, но перед Тобою рассказываю семье моей, семье людской, как бы ничтожно ни было число тех, кому попадется в руки эта книга». Зачем? Чтобы наставить и предостеречь их, чтобы им объяснить себя, чтобы остаться перед ними. «Я покажу себя таким людям: пусть радуются о добром во мне, сокрушаются о злом». И вот в этом обосновании жанра присутствует главная особенность европейской литературы. В хорошей литературе, в настоящей, исповедь – это вовсе не обращение к Богу. Богу литература не нужна. Да и что Ему от нас вообще нужно, на этот вопрос Августин ответа не дает. Он несколько раз повторяет: «Господи, Ты создал нас для Себя», – но более конкретного ответа мы у Августина не получаем, потому что ответ находится за пределами человеческого разумения. Однако сами перед собой мы должны говорить, как если бы говорили перед Господом. Помните знаменитую фразу Александра Блока, сказанную о поэзии Анны Ахматовой? «Она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо писать как бы перед Богом».

Так вот, европейская литература – это и есть исповедь перед Господом. Потому что Господь – непременный участник разговора. Такого участника в большинстве текстов античной литературы нет, а в европейской есть, и потому Августин требует от повествующего трех вещей.

Во-первых, абсолютной честности или, во всяком случае, абсолютной серьезности подхода к делу.

Во-вторых, постоянно помнить о смерти, о смертности. Для Блаженного Августина смерть – чрезвычайно важный предел, очерчивающий человеческое существование, и вне этого предела человеческие критерии не существуют. Об этом пределе надо помнить и все время соотносить себя с ним. Большая литература – это всегда память о конце, память о неизбежном.

И третья вещь, которая неизбежно присутствует в европейской литературе и которую Блаженный Августин требует от автора, – это личностный опыт, это попытка отрефлексировать собственное бытие. Открыть – зачем я был нужен Богу, разобраться – зачем Господь меня сделал и через это провел. Это рефлексия, из которой вытекают все остальные выводы. У нас нет другого материала для исследования, другого материала для познания, нежели наша собственная личность. И Марсель Пруст, в XX веке переключивший фокус своего внимания только на память и личность, безусловно, следует в этом заветам Августина.

Мне могут возразить, что Августина читать еще скучнее, чем Пруста. Что я могу на это возразить? Понимаете, лучше прочесть несколько глав, чем презрительно отбросить целое. Из всей «Исповеди» Блаженного Августина следует читать вторую книгу, которая посвящена отрочеству и мукам созревания; наверное, с седьмой по девятую, где Августин рассказывает о своем пути к Богу, обращении в веру, пытается осознать сущность Бога с философской точки зрения; целиком десятую, где Августин рассуждает о способности памяти превращать опыт прошлого в настоящее, и одиннадцатую-двенадцатую (выборочно), где речь идет о природе времени, о мучительных (пыточных, как это назвал немецкий философ Эдмунд Гуссерль) попытках Августина в самой глубокой рефлексии представить время, понять, что было до времени и что будет после времени. Все остальное можно не читать, потому что это действительно довольно скучно. Теология, софистика, полемика с абсолютно ныне забытыми школами, обличение манихейства, которому Августин отдал в свое время серьезную дань, несколько прелестных историй – все это большого интереса не представляет. Августин интересен там, где он копается в себе, где пытается отыскать в себе источник своего чувства Бога. С седьмой книги и по девятую он и разбирается в этом подробно.

Что же говорит Августину, человеку в высшей степени самодостаточному, человеку эгоистичному, о Боге?

Первая вещь, которая совершенно очевидна и которая многим сегодня представляется поверхностной и даже опасной, – это эстетическое обоснование Господа. Все в мире так прекрасно, что уж никоим образом не могло бы получиться само. Иными словами, творение свидетельствует о Творце. Очень может быть, как утверждают нынешние апологеты атеизма начиная с британского эволюционного биолога Ричарда Докинза, что все само так и получилось. И даже, скорее всего, так и есть. Но только человеку дана способность этим насладиться и увидеть в этом прекрасное. И Августин задается вопросом: а что такое прекрасное? Почему небо кажется прекрасным? Почему животное, лошадь, например, кажется прекрасной? Человек не отдает себе в этом отчета, но наслаждается. Так откуда же ему дано это ощущение? И Августин вслед за Богом повторяет: «Господи, то, что Ты сделал, весьма хорошо». Этот эстетический аргумент может быть субъективен, может быть сколь угодно не научен, но при этом мне всегда вспоминается последнее, что сказано в проповеди Александра Шмемана, сказано уже в смертельной болезни: «Когда мы предстанем перед Господом, одно можем сказать: “Господи, хорошо нам в Твоем мире”».

Как всякий художник, Господь заинтересован прежде всего в нашем мнении о своем творении. И то, с какой детской радостью говорит о Его творении Августин, непосредственно ведет нас ко второму аргументу, ко второму источнику богопознания, которое открывается в «Исповеди», – к творческой способности. Мир, который не упорядочен, вызывает отвращение. Господь вносит в мир порядок, а творческое усилие по наведению порядка из хаоса прекрасно. И чрезвычайно глубокая догадка приходит к Августину, когда он пытается постичь природу и сущность времени. Это примерно так же, как Затворник и Шестипалый в одноименном рассказе Виктора Пелевина пытаются понять, откуда они взялись:

– Мы появляемся на свет из белых шаров (говорит Затворник. – Д.Б.).

– Слушай, – спросил через некоторое время Шестипалый, – а откуда берутся эти белые шары? <…>

Затворник одобрительно поглядел на него.

– Мне понадобилось куда больше времени, чтобы в моей душе созрел этот вопрос, – сказал он. – Но здесь все намного сложнее. В одной древней легенде говорится, что эти яйца появляются из нас, но это вполне может быть и метафорой…

Это глубокая попытка цыпленка просчитать дородовую матрицу. Вот и Блаженный Августин, пытаясь интуитивно раскопать в собственном разуме память о довременном хаосе, приходит к выводу, что, поскольку мы знаем три вида времени – прошлое, настоящее и будущее, – постольку, видимо, существуют и три основных состояния бытия.

Первое – «бесформенная материя», первозданный хаос, в котором не было порядка, не было вещей. Августин с обезоруживающей наивностью объясняет читателю, что такое время. Время – это изменение вещей. А раз еще не было вещей, то не было, стало быть, и времени. Значит, мир до творения – это первозданный хаос.

Следующая стадия мира – это та стадия, в которой живем мы все. Это сотворенный, тварный мир, в котором есть мы, в котором есть перемены, в котором есть возможность проследить вот эту дельту между началом и концом любого процесса. Это второй этап творения.

А третья – это соединение с вечным Богом, когда времени опять не будет. Мир закончится, все достигнут совершенства – или, наоборот, полного несовершенства и тогда будут уничтожены. А достойные соединятся с Господом и будут созерцать Его вечно, потому что в вечности времени нет.

Опять-таки мы можем сколь угодно говорить, что это не научно или что это вообще другая область понимания. Но как интуитивное понимание картины мира – это здорово, это соблазнительно, в это интересно поверить, это интересно представить. И особенно приятно вывести для себя Бога из самого процесса наведения порядка. Любой из нас знает, какая это радость – убраться наконец в квартире. И вот эта ода порядку, которая присутствует у Августина, в известном смысле обосновывает и наше счастье при устранении беспорядка. Что есть Бог? Бог вносит в мир порядок вещей, и это позволяет нам заметить время. Стирая пыль со стола, мы замечаем, что время прошло, поверхность стола изменилась. Нет лучшего способа почувствовать жизнь, ее реальность, ее прохождение, как ликвидировать первородный хаос в собственной квартире. И именно в этом очень человеческом измерении Августин дает нам почувствовать радость Творца, который после шести дней творения увидел: «Все, что Он создал, хорошо весьма».

Третья же вещь, что особенно наглядно доказывает существование Бога, – это та интонация, которую нашел Августин. Это потребность в собеседнике. Все собеседники, даже близкие друзья, в какой-то момент начали его раздражать. Раздражал даже ближайший друг Алипий, «брат сердца моего», общение с которым раньше было наслаждением для обоих. «Даже его присутствие, – пишет Августин, – было мне в тягость». Августину нужен был собеседник, который больше его, была потребность части обратиться к целому. И это не просто желание высказать восторженную благодарность Творцу. Августин не раболепен, и книга его не раболепная, вот что важно. Это книга пусть не равного собеседника, но собеседника, имеющего право высказаться. Это книга, которая с откровенностью библейского праведника Иова говорит и о трагедии бытия, и о неустройстве бытия, и о том, что многое еще сделано не так. В любом случае потребность в этом диалоге у Августина существует – как потребность обратиться к кому-то поверх голов.

Довольно распространена точка зрения, что Августин имеет в виду не Бога, а какого-то идеального себя, помещенного в абстрактную точку. Иными словами, что «Исповедь» слишком антропоцентрична, что всё в ней слишком человеческое. Я рискнул бы с этим не согласиться. Во-первых, Августин постоянно акцентирует ограниченность своих познаний и своей морали, говоря вполне по-христиански: пусть все будет по промыслу Божьему. Во-вторых, и это действительно очень важно, Августин все время подчеркивает, что человек создан по образу и подобию Божию, и это любимая его мысль, он останавливается на ней в каждой книге из тринадцати. Когда-то он считал остроумными вопросы схоластов («глупых обманщиков», как он их называет), «ограничен ли Бог телесной формой и есть ли у Бога ногти и волосы». Теперь же он знает: Бог есть Дух, и он может обращаться в любую форму. Он принял форму Христа, принял форму человека. И дух мой, говорит Августин (тут не цитирую, но передаю смысл его слов. – Д.Б.), сознание мое устроено по образцу Божьему, иначе бы я не понимал его чудес. Поэтому наш диалог возможен. Таким образом, упрек в антропоцентризме неоснователен, потому что божественная логика и логика человека во многих отношениях совпадают, иначе творение превратилось бы в сплошную стену, в дикий ад непонимания.

Что еще в этой книге чрезвычайно приятно и почему она может сегодня в нашем достаточно обезбоженном, достаточно обезвоженном состоянии нас утешить и поддержать? Я не говорю о том, что из всех текстов раннего христианства она лучше всего написана: невероятно богато, сложно, с прекрасными метафорами и замечательными аналогиями. Нас утешает в ней непосредственность и человечность интонации. Блаженный Августин никого не проклинает, никому не желает смерти. Иногда, впрочем, ему случается увлечься: «Но горе тем, которые молчат о Тебе» или «“Да погибнут от лица Твоего”, Господи, как они и погибают, “суесловы и соблазнители”», – но для того, спохватывается он, чтобы они быстрее приблизились к Тебе. То есть опять-таки оговаривается, виноватится, извиняется и быстро встает на путь прежнего смирения. В Августине прекрасен именно этот человеческий пафос, который охватывает его, даже когда он громоздит самые сложные метафоры, даже когда создает самые интеллектуальные конструкции. Вот эта человечность текста делает его чрезвычайно усвояемым, превращает исповедь, можно сказать, в наше повседневное занятие, приближает ее к нам, дает нам верный тон для разговора с Богом – тон человека, который не стремится к совершенству, который сознает свое несовершенство, но при этом постоянно напоминает: Господи, я очень Тебя люблю. Я очень бы хотел Тебя понять. При всех моих ошибках учти, пожалуйста, мое усилие и пойми, что слишком хорошо у меня получиться не может.

Этика Блаженного Августина довольно сильно отличается от того, что мы называем сегодня этическим подходом к христианству. Конечно, десять заповедей для него совершенно актуальны, конечно, он постоянно помнит о морали. Но мораль Августина не совсем обычна, не совсем стандартна. Точно так же, как не совсем стандартна мораль нашего Аввакума. И все писания протопопа Аввакума чрезвычайно похожи на «Исповедь» Блаженного Августина по интонации непосредственного разговора с единомышленниками перед Господом. Интонация эта – иногда ворчливая, иногда брюзгливая, иногда не в меру экстатическая – близка нам именно благодаря «Житию протопопа Аввакума, им самим написанному», тоже такому первому прустовскому тексту русской литературы.

Этика Августина и этика Аввакума (может быть, спорную вещь скажу) ближе к этике Христа, чем наши сегодняшние догадки. Человек тех времен был еще достаточно дикий, и тогдашние этические представления резко, радикально отличаются от той запретительной, той косной, той по преимуществу строгой морали, которая сегодняшней религией навязывается. По Августину, нравственно или безнравственно все может быть только с точки зрения Бога. Попытки человека судить о морали, рассказывать, что хорошо, а что плохо, подобны попыткам детей устанавливать правила для игр. Всё на самом деле игры, всё – тщеславие, всё – стремление достичь первенства в условных и необязательных вещах. И есть только три занятия, которые человека достойны.

Первое и главное занятие человека, наиболее подобающая вещь в жизни христианина, потому что Августин – типичный маменькин сынок, ведь Моника, мать его, открыла ему христианство, «вынашивала меня, – говорит он, – в душе своей с гораздо большей тревогой, чем когда-то носила в теле своем», – это любовь к родителям, попытка спасти родителей, бодрствование с родителями, разговоры с ними и попечение об их душе и об их благе. Это занятие достойно, потому что отношение наше к родителям есть земная модель нашего отношения к Богу. Мы должны прощать их ошибки, мы должны побеждать свое раздражение, и главное, мы должны помнить (Августин все время на этом настаивает), что без них нас бы не было.

Второе достойное занятие по Августину – это творчество: созидание, выдумывание, наведение порядка, сочинение текстов. Потому что творчество – это модель того, что делает Господь. Для многих людей, заблуждающихся искренне, например, для талантливых пелагианцев или для талантливых манихейцев, Августин делает серьезную скидку: он говорит, что это были, в общем, очень милые люди, и хотя они многое не понимали, но слушать их было сладостно. Человек, который, даже заблуждаясь, пытается сделать из мира что-то более приемлемое, более приятное на слух и на ощупь, безусловно, приобщен к творчеству.

И третье занятие, которое, по Августину, является достойным, – это воспоминания, это работа с памятью. Потому что человек способен раскопать, найти в своей памяти, в ее, как Августин все время подчеркивает, необозримых полях не только свою прапамять, но и память историческую. Это, кстати говоря, очень совпадает с прустовской мыслью. В первой главе романа «В поисках утраченного времени» Пруст, обосновывая свой художественный метод, говорит о том, как дотягивает до светлого поля своего сознания любые ассоциации:

В то самое мгновенье, когда глоток чаю с крошками пирожного коснулся моего неба, я вздрогнул, пораженный необыкновенностью происходящего во мне. Сладостное ощущение широкой волной разлилось по мне, казалось, без всякой причины. Оно тотчас же наполнило меня равнодушием к превратностям жизни, сделало безобидным ее невзгоды, призрачной ее скоротечности, вроде того как это делает любовь, наполняя меня некоей драгоценной сущностью: или, вернее, сущность эта была не во мне, она была мною. Я перестал чувствовать себя непосредственным, случайным, смертным.

Но у Августина это не обязательно должны быть какие-то чувственные восприятия. Раскапывая свою память, мы находим в ней прежде всего огромные культурные пласты, пласты прежней мысли.

Мировое христианство, при всей ослепительности христианской истины, имеет массу предшественников. Та же судьба Сократа – пре-христианская, это как бы генеральная репетиция добровольной смерти, о чем писали многие, в том числе Лессинг. Из взглядов Аристотеля выросла вся материалистическая философия, вообще вся философия, но для Блаженного Августина мир Аристотеля выглядит слишком познаваемым, слишком ограниченным, тогда как мир Платона, которого Августин всей душой полюбил, открыв его для себя, – это мир, полный чудес, мир, полный каких-то волшебных неожиданностей. И Августин потому и написал, наверное, лучшую христианскую книгу, что был отягощен или, если хотите, оснащен огромным аппаратом дохристианского знания – языческой тогда еще, античной литературой. Поэтому в нем нет той бедности, скудости, простоты, нет той аскезы, которая порой даже удивительна в писаниях христиан. Августин же к аскезе относится довольно скептически. Мы уже говорили о его взгляде на земную любовь как на грубый аналог любви небесной, почему в любви земной, любви плотской и нет ничего такого уж дурного, особенно если ты привязан к одному ложу. В «Исповеди» нет аскезы ранних христианских писаний, Августин отвергает саму мысль об аскезе. Но истинное наслаждение для христианина, говорит он, это войти в узкие, тесные врата Нового Завета и постепенно открывать в них все бо́льшие высоты и глубины, за кажущейся скудостью и простотой его прозревать весь предыдущий опыт человечества, уложенный туда:

Удивительна глубина слов Твоих! Вот перед нами их поверхность – она улыбается детям, но удивительна их глубина. Боже мой, удивительна глубина! с трепетом вглядываешься в нее, с трепетом почтения и дрожью любви.

Что еще кажется мне очень важным в этике Августина? Это и моя любимая мысль, самая заветная – мысль о том, что по-настоящему страшен только сознательный грех (я не раз повторял ее, говоря о фашизме, потому что фашизм и заключается в том, чтобы наслаждаться преступлением морального закона). Августин раскрывает эту мысль во второй книге «Исповеди». Сначала он говорит о том, что большинство детских грехов выдумываются для того, чтобы показаться товарищам достаточно бесстыдным:

…мне стыдно было перед сверстниками своей малой порочности. Я слушал их хвастовство своими преступлениями; чем они были мерзее, тем больше они хвастались собой. Мне и распутничать правилось не только из любви к распутству, но и из тщеславия. <…> …и если не было проступка, в котором мог бы я сравниваться с другими негодяями, то я сочинял, что мною сделано то, чего я в действительности не делал, лишь бы меня не презирали за мою невинность и не ставили бы ни в грош за мое целомудрие.

И в доказательство Августин приводит историю с грушами, которую знают, конечно, все:

По соседству с нашим виноградником стояла груша, отягощенная плодами, ничуть не соблазнительными ни по виду, ни по вкусу. Негодные мальчишки, мы отправились отрясти ее и забрать свою добычу в глухую полночь; по губительному обычаю наши уличные забавы затягивались до этого времени. Мы унесли оттуда огромную ношу не для еды себе (если даже кое-что и съели); и мы готовы были выбросить ее хоть свиньям, лишь бы совершить поступок, который тем был приятен, что был запретен.

Если бы я был один, по обыкновению оправдывается Августин перед Господом, то не пошел бы на это преступление, но я хотел понравиться этим дуракам. Груши были прекрасными, как все Твое творение, тут же оговаривается он, но они были незрелыми, как был незрелым я в то время. Цели съесть эти груши у меня в тот момент не было, я их украл просто из удовольствия украсть. Поэтому «даже такой жестокий безумец», как Катилина, может быть прощен, потому что у него были какие-то цели, он желал для себя какой-то пользы. Это не грех, а заблуждение. Если бы Катилина желал совершить преступление только из желания преступить, вот тогда это был бы настоящий грех.

Этот эпизод, как ни странно, ближе придвигает нас к понятию греха, нежели почти вся христианская литература. Большая часть христианской литературы исходит из того, что человек грешен изначально (доктрина первородного греха). Единственным исключением, не согласным с этим, может быть британский богослов Пелагий, знаменитый ересиарх IV века, один из главных оппонентов Августина, который говорит, что безгрешные люди есть. Августин придерживается более радикальной точки зрения. Он говорит, что грешен даже младенец, который хочет молока: «Никто ведь не чист от греха перед Тобой, даже младенец, жизни которого на земле один день». Потому что ради молока он пойдет на все, никакой рефлексией младенец не отягощен. Но грех этого младенца простителен: «Младенцы невинны по своей телесной слабости, а не по душе своей». А вот непростительно, когда человек своим свинством хочет понравиться товарищам, и более того, когда он из своего свинства делает предмет для гордости, потому что он ниспроверг божественные нормы. Вот это, по Августину, настоящий грех. Именно смак, извлекаемый из сознательного преступления, и есть настоящий грех, делает Августин главный, по-моему, вывод в истории христианской морали.

О грехе младенчества у Августина нет собственных воспоминаний. Но какое значение имеет для него процесс воспоминания и почему воспоминанию он уделяет такое исключительное внимание, он говорит в книге десятой. Пересказать это своими словами совершенно невозможно: Августин – превосходный стилист, стилист, думаю, получше Аввакума. Но это и естественно: за Августином, в отличие от Аввакума, стоят века античной традиции.

Всё это происходит во мне, в огромных палатах моей памяти. Там в моем распоряжении небо, земля, море и всё, что я смог воспринять чувством, – всё, кроме мной забытого. Там встречаюсь я и сам с собой и вспоминаю, что я делал, когда, где и что чувствовал в то время, как это делал. Там находится всё, что я помню из проверенного собственным опытом и принятого на веру от других. Пользуясь этим же богатством, я создаю по сходству с тем, что проверено моим опытом, и с тем, чему я поверил на основании чужого опыта, то одни, то другие образы; я вплетаю их в прошлое; из них тку ткань будущего: поступки, события, надежды – всё это я вновь и вновь обдумываю как настоящее. «Я сделаю то-то и то-то», – говорю я себе в уме моем, этом огромном вместилище, полном стольких великих образов, – за этим следует вывод: «О если бы случилось то-то и то-то!» «Да отвратит Господь то-то и то-то», – говорю себе, и, когда говорю, тут же предстают передо мной образы всего, о чем говорю, извлеченные из той же сокровищницы памяти. Не будь их там, я не мог бы вообще ничего сказать.

Велика она, эта сила памяти, Господи, слишком велика! Это святилище величины беспредельной. Кто исследует его глубины! И, однако, это сила моего ума, она свойственна моей природе, но я сам не могу полностью вместить себя. Ум тесен, чтобы овладеть собой же. Где же находится то свое, чего он не вмещает? Ужели вне его, а не в нем самом? Каким же образом он не вмещает этого? Великое изумление всё это вызывает во мне, оцепенение охватывает меня.

И люди идут дивиться горным высотам, морским валам, речным просторам, океану, объемлющему землю, круговращению звезд – а себя самих оставляют в стороне! Их не удивляет, что, говоря обо всем этом, я не вижу этого перед собой, но я не мог бы об этом говорить, если бы не видел в себе, в памяти своей, и гор, и волн, и рек, и звезд (это я видел наяву), и океана, о котором слышал, во всей огромности их, словно я вижу их въявь перед собой. И, однако, не их поглотил я, глядя на них своими глазами; не они сами во мне, а только образы их, и я знаю, что и каким телесным чувством запечатлено во мне.

Вот великолепное прозрение Августина, что память физиологична, телесна. Телесным чувством запечатлен в нас мир. И поэтому, кстати говоря, манихейского противопоставления души и тела мы нигде у Августина не найдем. Тело – это тонкое, точное орудие души, ее прекрасное продолжение.

Не только это содержит в себе огромное вместилище моей памяти. Там находятся все сведения, полученные при изучении свободных наук и еще не забытые; они словно засунуты куда-то внутрь, в какое-то место, которое не является местом: я несу в себе не образы их, а сами предметы. Все мои знания о грамматике, о диалектике, о разных видах вопросов живут в моей памяти, причем ею удержан не образ предмета, оставшегося вне меня, а самый предмет. Это не отзвучало и не исчезло, как голос, оставивший в ушах свой след и будто вновь звучащий, хотя он и не звучит; как запах, который, проносясь и тая в воздухе, действует на обоняние и передает памяти свой образ (вот это абсолютно точное прозрение аналогичной главы у Пруста. – Д.Б.), который мы восстанавливаем и в воспоминании; как пища, которая, конечно, в желудке теряет свой вкус, но в памяти остается вкусной; как вообще нечто, что ощущается на ощупь и что представляется памяти, находясь даже вдали от нас. Не самые эти явления впускает к себе память, а только с изумительной быстротой овладевает их образами, раскладывает по удивительным кладовкам, а воспоминание удивительным образом их вынимает.

В самом деле, когда я слышу, что вопросы бывают трех видов: существует ли такой-то предмет? что он собой представляет? каковы его качества? то я получаю образы звуков, из которых составлены эти слова, и знаю, что эти звуки прошуршат в воздухе и исчезнут. Мысли же, которые обозначаются этими звуками, я не мог воспринять ни одним своим телесным чувством и нигде не мог увидеть, кроме как в своем уме; в памяти я спрятал не образы этих мыслей, а сами мысли. Откуда они вошли в меня? пусть объяснит, кто может.

Августин восхищается не своим умом, он видит в нем образ Божий. Это чудо – откуда в памяти человека присутствует все. И, рассуждая об этом чуде, Августин приводит абсолютно платоновский аргумент. Невозможно объяснить ребенку, что есть Бог, но откуда-то он это понимает, откуда-то место для этого понятия в его мозгу забронировано. Попробуйте сами себе объяснить это во взрослом возрасте – вы этого сделать не сможете. Но откуда-то вы это знаете! Видимо, как утверждает Августин, мы знаем это по аналогии. И отсюда самая ценная, самая великая его мысль, которую я особенно люблю в формулировке Андрея Кураева: «Господи, если бы я увидел себя, я бы увидел Тебя»[2]. Но у Августина во второй главе книги пятой она задана в риторической форме: «Я не находил себя; как же было найти Тебя!» Мысль о том, что мы можем постичь Бога, взглянув в собственную заветную глубину, что главным доказательством бытия Божия является человек с его памятью, с ее, памяти, образами, с его волей, с его творческой способностью, – эта мысль (верна она или неверна, не важно) эстетически прекрасна, эта мысль настолько красива, настолько сюжетно оригинальна, настолько легко позволяет переориентироваться с внешнего поиска виновных на поиск себя, что трудно отказать ей в божественном происхождении.

Но что эстетически хорошо, то и этически верно. Эта мысль у Августина нигде прямо не высказывается, но ею дышит все его творчество, иначе бы он не старался перед Богом так хорошо говорить. Прекрасная идея Бога как надстройки над миром может оказаться верной только потому, что она сюжетно очень хороша, очень изобретательна, чрезвычайно соблазнительна. Она очень утешает. Потому что жить в мире без Бога, жить в мире познаваемом, может быть, кому-то приятно, но куда приятней все-таки в себе, в своих непознаваемых глубинах увидеть чудо. И в этом и есть главная радость от чтения Блаженного Августина.

Несколько соображений напоследок очень для меня важных. Почему я люблю искусство V–X веков больше, чем даже ослепительное Возрождение, почему больше люблю XIII–XIV век, чем XV–XVI? Не только потому, что Бог был тогда к человеку ближе, в европейском искусстве не начался еще маньеризм, не началось украшательство, еще гуманизм не начался, который представляется мне все-таки вариантом компромиссным, разбавленным, подслащенным, но потому, что в это время свободная мысль, и прежде всего христианская мысль, делает свои первые шаги. Зарождается герменевтика (теория и искусство толкования текстов), зарождается филология, матерью которой является богословие, зарождается язык для разговора о самом главном. Блаженный Августин дал нам интонацию для этого разговора, и главными в этой интонации мне представляются три вещи.

Во-первых, это ее непосредственность. «Исповедь» может читать абсолютно неподготовленный человек, и все равно он будет ее понимать. Для этого не нужно ни богословское, ни историческое образование. Не надо знать, что Августин жил в Северной Африке, не надо знать, что он бывал в Карфагене, не надо знать, что его мать веровала, а отец не веровал, что Августин долгое время преподавал риторику и дидактику, что он, наконец, хорошо играл в мяч. Не нужно даже знать, когда он беатифицирован, то есть причислен к лику блаженных, когда канонизирован и когда дни его празднуются в католичестве и православии. Не нужно знать ничего. И вот эта непосредственная обращенность Августина к самому простому, к самому непонимающему читателю – пожалуй, одна из главных примет этой интонации.

Вторая черта «Исповеди» – это удивительное сочетание достоинства и смирения. Августин не раб Божий – он собеседник Божий, а это статус более важный. Августин постоянно подчеркивает ненужность раба и необходимость равенства, подчеркивает необходимость диалога. «Натужно ближних теребя, / Ища на свете диалога», как сказано о нем у Нонны Слепаковой.

И третья, особенная черта произведения Августина – постоянное желание процитировать, сослаться на чужой авторитет. Когда смотришь на количество подстрочных примечаний к научному изданию «Исповеди», поражаешься: на 330 страниц печатного текста приходится больше двух тысяч ссылок. Августин словно плетет паутину и в эту паутину вплетает, как в «Игре в бисер» Германа Гессе, огромное количество понятий, отсылок, аллюзий. Это и есть воплощение памяти. Литература, которая в каждом слове опирается на опыт предшественников.

Виктор Пелевин когда-то сказал, что цитировать в литературе – все равно что в драке звать на помощь старшего брата. Но ведь в том, чтобы сознавать за собой авторитет веков, нет ничего дурного. Для Блаженного Августина очень важно сознание того, что мы – на правильной стороне, мы – на верном пути. Поэтому самая цитируемая в «Исповеди» фраза, которая в каждой книге повторяется, – фраза апостола Павла из послания к римлянам: «Если Бог за нас, кто против нас?» В том, чтобы эти слова все время помнить, есть великая правда. В этой фразе, я думаю, заключены вся радость и вся мудрость мира.

Уильям Шекспир

А был ли Билл?

Хотелось бы начать с двух предварительных замечаний.

Первое. Я не шекспировед, и меня менее всего привлекает возможность дать обзор библиографии, насчитывающей больше 500 серьезных книжек и добрую тысячу несерьезных, посвященных пресловутому шекспировскому вопросу. Эта задача не по плечу даже специалисту. Единственное, на что мы можем претендовать, – попытаться проследить логику этого странного, действительно очень странного предположения.

И второе. Меня интересует, какова роль человеческой природы в появлении шекспировского мифа, почему через триста лет (или, если уж быть совершенно точным, через двести восемьдесят четыре года) после предполагаемого рождения Шекспира, в 1848 году, американский, даже не европейский, писатель и моряк Джозеф Харт высказал вдруг в своем романе «The Romance of Yachting» безумную гипотезу о том, что Шекспира не существовало.

В мировой литературе есть три удивительные авторские загадки. О первой есть известная шутка 1930-х годов, приписываемая то Ильфу, то Ахматовой: «Гомера не было. Теперь это уже доказано. Все было совсем не так. “Илиаду” и “Одиссею” написал совершенно другой старик, тоже слепой…»

Действительно, какая разница, Гомер ли написал «Илиаду» и «Одиссею» и какой из семи городов, претендующих на место его рождения, был в действительности его родиной? Семь городов точно так же претендуют на могилу Одиссея, но это абсолютно не снимает для нас прелести одиссеевского мифа, с которого началась европейская цивилизация, вообще – мировая цивилизация.

Второй вопрос такого рода – вопрос шекспировский. В XX веке возник еще шолоховский вопрос. Но, пожалуй, из всех этих трех загадок только шекспировский вопрос имеет право на существование; более того, он обогатил культуру. Шолоховский вопрос культуру не обогатил по двум причинам: во-первых, при советской власти считалось, что любое посягновение на Шолохова – это посягновение на советскую литературу и советскую идею в целом. Во-вторых, все недостатки «Тихого Дона», происходящие, по некоторым версиям, от множественности ее авторов – сюжетные нестыковки, стилистические нестыковки (военная часть книги написана одним пером, мирная – другим), – все это идет роману только на пользу. Мы от этого полистилистического диссонанса представляем себе, какой бурной и жестокой была Гражданская война, какие огромные силы столкнулись и как прекрасен мир.

Почему же именно шекспировская проблема породила такую гору литературы и такой болезненный интерес? В шекспиры мы записываем сегодня практически всех его современников, о существовании которых знаем достоверно. Шекспиром успела побывать королева Елизавета, Фрэнсис Бэкон, лорд Эссекс, побывал им (с наибольшими, пожалуй, основаниями) граф Рэтленд, Кристофер Марло – непосредственный предшественник Шекспира, и Бен Джонсон – его непосредственный последователь, ну и еще примерно семьдесят аристократов. О простых людях нам ничего доподлинно не известно, иначе бы и они пополнили этот список.

Главные копья ломаются из-за того, был ли Шекспир аристократом или простолюдином. Естественно, советское литературоведение никак не могло признать, что Шекспир был аристократом, советскому литературоведению интересней было увидеть в нем гениального самоучку. Нам приятнее было думать, что у Шекспира кроме начальной английской школы, которую он посещал, поскольку она была в Стратфорде буквально в ста шагах от его дома, никакого образования получить не случилось, – он все постиг, или, как говорил Пушкин о Ломоносове, «всё испытал и всё проник», гигантским творческим воображением. Нам нравилось думать, что отец Шекспира был неграмотен – мы знаем единственную его подпись в виде крестика, – поскольку был всего лишь перчаточником. Шекспиру неоткуда было взять ни богатого происхождения, ни аристократических навыков. И хотя в пьесах его упоминаются, и весьма подробно, не только соколиная охота, но даже чрезвычайно аристократическая игра в боулз (это предшественник нынешнего боулинга), нам тем не менее приятнее считать, что все это Шекспир либо почерпнул из своих бесед с высокопоставленными друзьями, либо опять-таки каким-то образом гениальной творческой интуицией сам это постиг.

Вопрос о личности Шекспира в советском литературоведении был табуирован со времен Луначарского. Анатолий Васильевич в замечательной статье «Шекспир и его век», опубликованной в 1924 году, от части положений которой отрекся, но от статьи в целом – никогда, уверял, что рэтлендианской гипотезе противопоставить нечего. Однако в 1930-е годы дискуссия о личности Шекспира по указанию сверху была закрыта. В восьмитомнике сочинений Шекспира (1957–1958) с предисловием, послесловием и комментариями Александра Абрамовича Аникста и Александра Александровича Смирнова все нестратфордианские догадки и все предположения о том, что Шекспир и Шакспер – это разные люди, категорически отвергались как антинаучные. Последний же всплеск бурных дискуссий связан с книгой Ильи Менделевича Гилилова, в 1989–1999 годах ученого секретаря Шекспировской комиссии при Российской академии наук, «Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна Великого Феникса» (1997). Книга эта подверглась в разное время и в Англии, и в Штатах, и в России особенно разносной критике. Наиболее успешным и наиболее убедительным оппонентом ее автора считается Борис Борухов, проживающий в Израиле, который целый сайт посвятил обсуждению этой проблемы и назвал его «Игра об Илье Гилилове, или Неразгаданный Шекспир».

Почему сегодня актуальность шекспировского вопроса во всем мире так велика? На мой взгляд, дело в том, что спор о Шекспире – это спор о концепции человека или, иными словами, о его возможностях. Предположить, что Шекспир сам написал свои пьесы, – это значит признать, что человек, живший в XVI–XVII веках (даты жизни Шекспира – 1564–1616 годы), мог обладать словарем до 30 000 слов (по разным подсчетам, от 17 500 до 29 000 слов) и написать больше тридцати пьес за двадцать лет. А предположить, что этот человек настолько умнее и выше нас, настолько обгоняет нас по всем параметрам, – это значит расписаться в нашем сегодняшнем ничтожестве.

Кроме того, миф о Шекспире – это миф в известном смысле религиозный, сродни вечной атеистической дискуссии, существует ли Бог. С одной стороны, лучше, чтобы Бог был, потому что это дает нам веру в бессмертие, надежду на небессмысленность всего происходящего. Но, с другой стороны, предположить, что Бог есть, – это значит, что он не только терпит в мире зло, но и попускает, а может быть даже, что ему так надо. Мы не можем примириться с концепцией жестокого Бога, который нас испытывает, с концепцией всемогущего Бога, который все может, или с концепцией бессильного Бога, который ни во что не вмешивается.

Точно так же предположить наличие реально жившего Шекспира – это значит допустить наличие клубка огромных и сложных проблем. Гораздо проще предположить, что Шекспир – это два человека. Или пять человек. Или вообще Шекспира не было, а пирамиды построили инопланетяне, а идолов острова Пасхи воздвигли или боги, или те же инопланетяне, – человек ничего сам не может. Вот к этому, собственно говоря, и сводятся нестратфордианские гипотезы. Допустить, что Шекспир существовал, – это значит предъявить к самому себе чрезвычайно жесткий счет. Это значит, что мы сегодняшние должны хоть в чем-нибудь быть лучше Шекспира. А если это не так – значит, четыре века прошли в никуда. Естественно, такое осознание для человека невыносимо.

Концепция отсутствующего Шекспира – это концепция романтическая и в некотором смысле модернистская. Концепция, которая человека представила уже проигравшим. Весь модернизм, в сущности, направлен на то, чтобы доказать: человек бессилен и ни за что не отвечает. Поэтому Шекспир, бог, который создал англоязычную литературу, – это несколько человек, поскольку коллективное усилие всегда эффективнее индивидуального. На это можно возразить: случаев успешного соавторства мировая литература знает гораздо меньше, чем случаев успешной одинокой гениальности. Практически всё, что гении написали в соавторстве, всегда оказывается слабее, чем их индивидуальное творчество. Один из редких примеров удачного соавторства в мировой литературе – это Ильф и Петров, образовавшие как бы одного человека, и, может быть, братья Стругацкие, которые были все-таки роднёй по крови. Все же остальные, пытаясь вместе что-то написать, наследовали от своих основных занятий худшие их стороны. Потому что свое лучшее никак не совмещается с чужим лучшим. Свои святыни мы должны оберегать.

Легенда о Шекспире коллективном или легенда о Шекспире-маске, возникшая через триста лет в романе Харта «The Romance of Yachting», демонстрирует крайнее невежество автора. Без этого мы знали бы Харта только как автора первого романа о нантакетских китобоях, где главный герой с характерной фамилией Coffin, то есть «гроб», противостоит жестокой природе. Правда, есть мнение, что именно из романа Харта «Мириам Коффин, или Китобой» вырос мелвилловский «Моби Дик», но сам Герман Мелвилл утверждал, что этот роман никак не повлиял на написание «Моби Дика».

Джозеф Харт – в 1848 году ему около пятидесяти лет, человек он зрелый, поживший – понятия не имел, что существуют какие-то прижизненные издания Шекспира. О Первом фолио (полном собрании шекспировских пьес) 1623 года он не слышал вообще. Харт полагает, что Шекспир умер в полном забвении, а сто лет спустя, когда начали издавать архивы лондонских театров, где лежали вперемешку пьесы самых разных авторов, Шекспиру и приписали их авторство.

Теоретические умозаключения Харта доходят до того, что «Гамлета» Шекспир не писал просто потому, что был недостаточно утонченный человек; как человек грубый, он написал только одну сцену – сцену с могильщиками, все остальное написал Бен Джонсон. Заметим, уже и одной этой сцены было бы достаточно для бессмертия, но Харту она кажется плоской. Он вообще думает, что из всего корпуса творений Шекспира написаны им лишь «Виндзорские насмешницы», потому что там немало непристойных шуток. Это классическая пьеса необразованного человека, а «Короля Лира», скажем, и «Отелло» написали люди образованные, приписаны же они Шекспиру только потому, что он был одним из пайщиков театральной компании «Слуги Ее Величества Королевы», которая ставила это произведение. То, что эти произведения были опубликованы еще при жизни Шекспира под именем Шекспира, то, что уже тогда шла полемика с Шекспиром, упоминания его, перечни его текстов, которые известны, и какие-то прямые эпиграммы на него современников, – всего этого по Харту нет, и всего этого Харт знать не хочет.

После этой смехотворной истории, когда без всяких на то оснований Шекспир был ограблен и оставлен с одной пьесой и несколькими каламбурами, в 1856 году американская школьная учительница и журналистка Делия Бэкон выступает с идеей, что все произведения Шекспира написал ее однофамилец, великий английский философ Фрэнсис Бэкон с группой соавторов. Почему Бэкон? Потому что Бэкон самый умный и самый известный человек того времени. Словарь языка Шекспира примерно вдвое превосходит словарь любого современного ему драматурга, скажем, знаменитых соавторов времен Якова I Фрэнсиса Бомонта и Джона Флетчера.

Возьмем другие ее аргументы. Шекспир – Шакспер, сын перчаточника, – понятия не имел об итальянской жизни, а написать «Венецианского купца» мог только человек, побывавший в Венеции, поскольку в этой пьесе упоминаются всякого рода топонимы. Шекспир ориентируется в мифологии абсолютно свободно, тогда как все знают, что образование в английской начальной школе ограничивалось несколькими примитивными латинскими текстами. Бэкон же, сын одного из самых высокопоставленных вельмож страны, обучавшийся в Кембридже и университете Пуатье, получил великолепное образование в области мифологии.

Делия Бэкон абсолютно убеждена, что, если шекспировскую могилу вскрыть, там обязательно обнаружатся свидетельства того, что за Шекспира писали другие. Неспроста якобы на шекспировском надгробии надпись, в очень жесткой форме предписывающая не трогать его кости:

Добрый друг, во имя Иисуса, не извлекай праха, погребенного здесь. Да благословен будет тот, кто не тронет эту плиту, и да будет проклят тот, кто потревожит мои кости[3].

Но это не более чем обычная для того времени стандартная формула, и ничего особенного в ней нет.

Основные свои идеи Делия Бэкон изложила в обширной монографии «Разоблачение философии пьес Шекспира» (1857), и концепция ее начинает обсуждаться всерьез. Вот очень редкий и вместе с тем очень наглядный пример: бредовая, казалось бы, идея начинает не просто обретать сторонников, но обрастать поистине убийственными аргументами.

В XX веке лингвистика и статистика пошли рука об руку, и после статистического анализа пьес Шекспира выяснился ряд любопытных вещей. Выяснилось, например, что в каждой почти его пьесе от 300 до 400 слов никогда не встречаются в других его же пьесах, то есть они эксклюзивны. Это и наводит на мысль, что пьесы Шекспира написаны разными людьми. А то, что во всех пьесах разный материал, несходство коллизий, да и сам характер драматургического творчества предполагает индивидуализированную речь персонажей, – все это противникам Шекспира не кажется убедительным аргументом.

Пьесы Шекспира действительно поражают разнообразием. Разнообразием интонаций, разнообразием жизненного материала, который знает этот человек. Конечно, он обрабатывает чужие сюжеты. Но в каждой отдельной шекспировской пьесе резко меняется само настроение, сам тон, не говоря уже о том, что одни пьесы Шекспира – это произведения человека глубоко религиозного, другие – агностика, а третьи, возможно, – атеиста. Отсюда и мнение, что за Шекспиром скрывается коллектив. Но ведь любого мыслящего человека порой посещает мысль о том, что Бог – это многобожие; не может одно существо одновременно создавать, условно говоря, Освенцим и Возрождение.

Дальше – больше. Если Шекспир – не Шекспир, тогда кто это может быть?

Мне нравится версия с Роджером Мэннерсом, пятым графом Рэтлендом (1576–1612). Мэннерс – английский аристократ, меценат, военный деятель и дипломат, единственная кандидатура, которая не просто устраивает меня, а устраивает гораздо больше, чем прозаический ростовщик Шакспер. Начнем с того, что Мэннерс (вот это непрошибаемый аргумент) учился в Падуанском университете с двумя датчанами, которых звали Розенкранц и Гильденстерн, их фамилии сохранились в списках его соучеников. Более того, он встречался с ними, когда был направлен Яковом I с посольством в Данию. Проблема только в том, что это две очень распространенные датские фамилии. Есть даже Розенкранц и Гильденстерн, которые в разное время, в XVI и XVII веках, побывали в России и оставили о ней подробные записки. Почему эти двое, которые учились вместе с Мэннерсом, перекочевали в трагедию Шекспира – вот это загадка.

Мы знаем – знаем по «Гамлету», по «Троилу и Крессиде», знаем по «Лиру», – что Шекспир пережил трагический перелом где-то в 1601–1602 годах. Считается, что это перелом, связанный с подавлением мятежа графа Эссекса, фаворита королевы Елизаветы. Мэннерс был участником мятежа, но в отличие от Эссекса не был казнен, а отделался заключением в Тауэре, огромнейшим по тем временам штрафом и ссылкой под надзор. Только через год ему было разрешено вернуться в любимое поместье, но тяжелейший мировоззренческий слом он пережил. Это очень удобный аргумент, позволяющий объяснить творческую паузу Шекспира с 1601 по 1603 год.

Понятно более или менее, почему в этой версии Мэннерс – такая удачная кандидатура. Фрэнсис Бэкон не подходил потому, что он был не просто враг Эссекса, казненного мятежника, но после его смерти еще и не постыдился написать инвективу, обличающую бывшего друга.

Наконец, еще один очень мощный аргумент в пользу Мэннерса. Существует два прижизненных издания «Гамлета»: издание 1603 года и издание 1604 года, очень дополненное и очень исправленное. Есть точка зрения, что первое издание 1603 года – это издание, по-нынешнему говоря, пиратское. Это текст, записанный со слов артиста. Мы даже знаем, со слов какого артиста – исполнявшего роль Марцелла, поскольку более или менее исправно в тексте приведены только реплики Марцелла. Видимо, он знал наизусть только свою роль – все остальные даны им по памяти и со множеством ошибок. Когда же вышел пиратский экземпляр, труппа Шекспира решила издать настоящий текст. Этим и объясняется то, что издание «Гамлета» 1604 года гораздо полнее, гораздо основательнее, в нем гораздо больше реалий. Но Илья Гилилов, а вслед за ним и очень многие исследователи полагают, что уточненная версия – это следствие посещения Мэннерсом Дании в 1603 году. Вот еще одно удивительное совпадение.

Следующее удивительное совпадение – после смерти Мэннерса творчество Шекспира вообще прекращается. Он уезжает в Стратфорд и в течение следующих четырех лет не пишет больше ничего. Правда, он и до этого последние три-четыре года писал крайне неохотно. Раньше у него было два-три шедевра в год, создание шедевра в среднем занимает три-четыре месяца, а иногда и вовсе спонтанно, мгновенно. После 1612 года – как ножом отрезало.

Дальше происходит еще более замечательное совпадение. Илья Гилилов внимательно исследовал сохранившиеся экземпляры так называемого Честеровского сборника[4], в котором опубликована небольшая аллегорическая поэма Шекспира «Голубь и Феникс». И вот на страницах всех экземпляров Гилилову удается обнаружить водяной знак единорога, а единорог присутствует в гербе Рэтлендов. И Гилилов предполагает, что Голубь – это Роджер Мэннерс, а Феникс – его жена Елизавета.

Об этой паре мы знаем довольно много. Знаем, что между ними был платонический брак. Нежелание Мэннерса вступать в физическую близость с женой было вызвано, может быть, какими-то душевными ранами, перенесенными им в молодости, а может быть, глубоким убеждением, что только платоническая любовь полновесна. Так или иначе, между супругами плотских отношений нет. (Это позволяет нам, кстати, интерпретировать часть сонетов Шекспира как мольбу Елизаветы к Роджеру оставить наконец потомка – мотив детей как продолжения жизни присутствует в сонетах в изобилии.)

Весьма соблазнительно представить себе, что большинство шекспировских пьес – это результат соавторства двух платонических супругов. Это что-то вроде идеи андрогинного Бога – Бога, сочетающего мужскую и женскую сущность; нам хочется в собственном нашем воображении увидеть Бога двойственной сущностью, допустить, что Шекспир – это не только мужчина, но и женщина. Гилилов идет по этому пути очень далеко. Он даже предполагает, например, что некоторые реплики Жака-меланхолика из пьесы «Как вам это понравится» (1600) – это классические женские монологи, потому что в них чувствуется именно женская любовь к мужчине. И поэтому Жак-меланхолик, в котором многие видят автопортрет Мэннерса, написан двумя перьями, написан с горячей любовью. А разве в большинстве женских образов Шекспира, таких, к примеру, как Катарина из «Укрощения строптивой» (1593 или 1594), не чувствуется рука женщины, которая радостно, покорно отдается под мужскую власть? «Укрощение строптивой», в котором мужеско-женские диалоги так замечательно решены, – разве это не доказательство того, что Шекспир – это мужчина и женщина? А диалоги Беатриче и Бенедикта из «Много шума из ничего» (1598–1599)? Помилуй бог, говорит Галилов, неужели один мужчина или одна женщина, вообще один человек мог бы это написать? Нет, конечно, это диалоги двух влюбленных, которые в таких играх сублимируют недостаток страсти в своих отношениях.

Есть точка зрения, основывающаяся на психологическом портрете Шекспира, составленном исследователями: шекспировских героев пугают физиологические отношения мужчины и женщины, это всегда разврат, всегда зло; Шекспир испытывает к физиологии какую-то гамлетовскую брезгливость. Гамлет – книжный юноша, который никак не решается переступить последний барьер отношений с Офелией, дерзит ей именно потому, что робеет; мать вызывает у него отвращение потому, что свалилась в похоть, стала «жить / В гнилом поту засаленной постели»[5]. И вот уже готова теория, согласно которой Шекспир – активный противник секса.

Что ж, можно сделать и такой вывод. Но по текстам Шекспира можно сделать любой вывод. Можно предположить, напротив, что секс ему очень нравится, потому что каламбуры Беатриче и Бенедикта, а особенно Катарины и Петруччо наводят на мысль, что человек знал дело не понаслышке. «Как! Мой язык в твоем хвосте?»[6] – ну тут совершенно понятно, о чем идет речь. Но увлекательнее ведь предположить, что Шекспир – это такой Гамлет, который действительно питает к сексу отвращение и робеет перед женщиной. Это подкрепляет теорию, что Шекспир написан двумя супругами, воздерживающимися от близости. А от близости они воздерживались потому, что гораздо плодотворнее написать пьесу, нежели зачать потомка. Что там будет с потомком, еще неизвестно, особенно в елизаветинской Англии, а что будет с пьесой – известно: она обретет бессмертие.

Представить себе, что в XVI–XVII веке кто-то принципиально воздерживается от секса, чтобы написать хорошую пьесу, очень сложно. Для XX века, с его страхом физических контактов, с его начинающейся любовью к виртуальности, с его, честно говоря, страхом физических усилий («лучше б уж за нас кто-нибудь как-нибудь это уже сделал»), это очень характерная идея, очень понятная. Поэтому и гипотеза о том, что весь Шекспир замешан на прямой женофобии и сексофобии и написан двумя великими девственниками, – гипотеза очень красивая, в нее хочется верить. Правда, Борис Борухов, ссылаясь на статью Валерии Флоровой «Уловка ключа», находит в остроумных построениях Гилилова очевидное противоречие: поскольку в эпитафии «Голубь и Феникс», то есть в эпитафии Мэннерсу и его жене, умершей через месяц после мужа двадцати семи лет от роду, присутствует стихотворение авторства Шекспира, стало быть, эти двое оплакивают самих себя. То есть уже после смерти они написали автоэпитафию? Но и на это находится у Гилилова возражение: нет, они знали, что скоро умрут, поэтому заранее написали себе эпитафию, подготовились таким образом.

Возникает также проблема с датировкой честеровского сборника: есть датировка 1601 года, есть датировка 1611-го – Гилилов утверждает, что это 1612-й. Но если это 1612 год, то не совсем понятно, каким образом Честер сумел в течение недели после смерти вдовы привлечь столько народу, чтобы все они написали эпитафии и поспешно этот сборник выпустили, не говоря уже о том, что упоминание о Честеровском сборнике существует, например, в дневниках одного англичанина 1603 года. Он читал не весь Честеровский сборник, возражает на это Гилилов, а отдельные произведения, включенные туда задним числом. Но это уже не выдерживает никакой критики и превращается в огромную казуистическую дискуссию, в которой абсолютно теряется здравый смысл.

Другой аргумент Гилилова: имя Мэннерса впрямую зашифровано в 85-м сонете Шекспира: «My tongue-tied Muse in manners holds her still» («Моя муза со связанным языком», in manners значит «с манерами»). Manners здесь неуместное слово, и это обозначает, что это муза Мэннерса. Но выражение «in manners» или «with manners» совершенно четко обозначает, что это просто муза, обладающая манерами, как переводит Маршак – «моя скромная муза». Однако, если люди хотят увидеть Мэннерса, они увидят его везде.

Безусловно, книга Гилилова и сама рэтлендианская гипотеза сыграли свою роль. И сыграли прежде всего потому, что они, во-первых, подтолкнули шекспироведов к новым исследованиям, во-вторых, создали неотразимо обаятельный образ гения. Я не беру сейчас оксфордианскую гипотезу[7], я не беру сейчас гипотезу, которая утверждает, что сама королева Елизавета писала пьесы Шекспира, не беру фильм «Аноним» Роланда Эммериха (2011), который полон титанических натяжек, но сама по себе концепция творчества двух прекрасных девственников мне кажется очаровательной. Потому, во-первых, что представить Шекспира мужчиной и женщиной лестно для женского равноправия, а во-вторых, потому, что не хочется представлять Шекспира здоровым человеком. Хочется представить гения вот именно таким – больным, меланхоличным, как Мэннерс, отказывающимся от физической близости, замкнутым, выдумавшим «бельвуарское братство» (по названию замка Бельвуар) – интимный поэтический кружок, членами которого были такие поэты и драматурги, как Бен Джонсон, Джордж Чапмен, Джон Донн, Джон Марстон и другие, – удивительные, странные люди, сочиняющие странствия выдуманного путешественника Кориэта, сочиняющие мистификации. Приятно представить таких «людей лунного света»[8], не хочется видеть Шекспира здоровяком или алкашом из пьесы Бернарда Шоу «Смуглая леди сонетов» или из гениальной повести Юрия Домбровского того же названия. Хочется, чтобы Шекспир хоть чем-нибудь отличался от нас, потому что для нас это сильная, решающая индульгенция.

Версия отсутствующего Шекспира или версия парного Шекспира льстит нашему самолюбию именно потому, что мы не желаем и не хотим в душе признать эволюцию и судьбу реального Шекспира. Ведь каков на самом деле тоже реальный, тоже непрошибаемый аргумент в пользу личного авторства одного конкретного человека? Я не буду защищать «Тита Андроника», который, как сейчас все-таки считают, не Шекспир целиком или Шекспир с очень небольшим его долевым участием. Я не буду втягивать в шекспировский канон, скажем, знаменитый монолог из пьесы «Сэр Томас Мор», который, как считается, переписан рукой Шекспира, его почерком. Остановимся на том каноне, который у нас есть. Единственный и неопровержимый аргумент в пользу того, что это написал один человек, – невероятная естественность и органичность его эволюции. А вот признать эту эволюцию до сих пор очень горько. Горько – потому как приходится признать, что Шекспир прожил свою жизнь как неудачник. А это не совсем то, с чем мы готовы смириться.

Пройдемся бегло по антишекспировским аргументам. Ну, первое: смерть Шекспира никак не задокументирована, кроме его завещания. Первые эпитафии, которые мы знаем, датированы 1623 годом. Никто из великих людей эпохи не откликнулся на смерть Шекспира некрологом.

Этот аргумент разбивается элементарно тем, что мы знаем из нашей личной практики. Смерть самого известного русского человека в 1980 году отмечена пятистрочным некрологом в газете «Вечерняя Москва». Нет ни одного сообщения о смерти Высоцкого, которое можно было бы процитировать как стопроцентно достоверное, кроме одного: «Умер артист Театра на Таганке». А очень может быть, скажут потомки через пятьсот лет, что это вообще не тот человек, который писал песни. Да мало ли было Владимиров Высоцких! Умер великий поэт, а написано, что умер артист Театра на Таганке. Так и довод, что на смерть Шекспира не было ни одного отклика, доказывает нам только то, что Шекспир пережил свое время, что его время не заметило его ухода.

Следующий аргумент: от жизни Шекспира не осталось никаких документов. Но какие документы остались от Бена Джонсона, человека, чья жизнь гораздо лучше документирована? Большей частью связанные с судебными тяжбами. Кристофер Марло (который, кстати говоря, ни разу не написал свою фамилию правильно; во всех уцелевших автографах разное написание, и самое распространенное – Марлей) вступал с законом в регулярные трения, и только поэтому его жизнь более или менее документирована. Почему не предположить, что Шекспир был просто законопослушен? Что все свои страсти он сублимировал в пьесы?

Да, мы с большой неохотой признаём, что Шекспир занимался ростовщичеством, хотя есть по крайней мере две расписки, подтверждающие, что он давал деньги в рост. Но если представить, как живет и какие расписки дает писатель современный, если представить, что у него нет возможности зарабатывать искусством – а это действительно невозможно, – почему не допустить, что он скупает земельные участки, как Шекспир давал деньги в рост?

Знаменитая версия о том, что Шекспир на первом посмертном бюсте был изображен с мешком шерсти и только через двести лет после его смерти на бюсте после реставрации появилось перо, тоже опровергается, потому что нашлось изображение бюста, которое было сделано спустя небольшое время после смерти, – нет там никакого мешка шерсти, Шекспир по-прежнему с пером.

Совместить в одном лице писателя и добытчика – оскорбительно для писателя. Почему-то мы хотим думать, что писатель – это по определению нищий или тот, кто не способен ничем заработать. Вот только граф Толстой скупал земли на юге России, до мелочей интересовался хозяйством в Ясной Поляне, не говоря уже о Фете, который публиковал очерки по хозяйству в родной губернии и предлагал, как усовершенствовать законодательство, а сам в это время писал «Шепот, робкое дыханье…».

Что еще интересно в эволюции того предполагаемого человека, которым был Шекспир, и что заставляет нас подспудно надеяться на то, что, может быть, это не он? Ранний Шекспир, который, как мы хотим думать, написан другим человеком, поражает нас бурлящим весельем. Даже в историческую хронику он умудряется вставить Фальстафа. Ранний Шекспир не просто не зациклен на ужасе жизни – наоборот, он всячески от него бежит. Да, конечно, юмор Шекспира – юмор часто довольно скабрезный, остроты его шутов довольно грубы, порой печальны, как у того же Жака-меланхолика. Но тем не менее ранний Шекспир времен и «Укрощения строптивой», и «Двух веронцев», и «Двенадцатой ночи», и «Как вам это понравится», и даже местами «Ромео и Джульетты» – это страстный жизнелюб. Это человек, которого не просто все устраивает, это человек, который попал в мир как в театр, как говорит тот же Жак-меланхолик:

Весь мир – театр.

В нем женщины, мужчины – все актеры.

У них свои есть выходы, уходы,

И каждый не одну играет роль[9].

Этот Жак-меланхолик – на редкость очаровательное, на редкость жизнелюбивое существо. Он мечтает о пестром камзоле шута, ему нравится быть шутом у Господа Бога еще в этом мире. И весь Шекспир до страшного перелома – это Шекспир ликующий, Шекспир, задыхающийся от избытка сил.

А вот дальше происходит перелом. Я думаю, слишком прямолинейно было бы связывать его только с неудавшимся заговором Эссекса и падением Саутгемптона и Мэннерса. Конечно, Генри Ризли, 3-й граф Саутгемптон, был другом и меценатом шекспировского театра, ему посвящены шекспировские поэмы «Венера и Адонис» и «Обесчещенная Лукреция», но Шекспир был достаточно аполитичен, как ни горько это признать. В отличие от Мольера, человека более позднего времени, Шекспир больше озабочен проблемами Возрождения, проблемами христианскими, проблемами соотношения христианства и Античности, проблемами самореализации, и ему от избытка собственных сил пока еще не до государства.

Не стал бы я соотносить перелом в творчестве Шекспира и со смертью любимого сына Хэмнета, хотя много написано о соотношении Хэмнета (по-английски его имя пишется Hamnet) с Гамлетом, – после смерти одиннадцатилетнего сына в 1596 году Шекспир еще три-четыре года пишет довольно веселые сочинения. Мы просто уходим от того факта, что в кризисе середины жизни, «земную жизнь пройдя до половины», человек обязан пережить трагический перелом. Кто его не пережил, кто не ощутил этого кризиса, тот либо побоялся себе в нем признаться, либо приходится считать, что его индивидуальные возможности недостаточны.

Шекспир переживает крах своего радостного, веселого, жовиального мировоззрения, и намечается это в «Троиле и Крессиде» (примерно 1602), пьесе, о которой шекспироведы спорят, поместить ли ее в раздел исторических хроник, в раздел комедий или все-таки в раздел трагедий. Скорее всего, это трагифарс, судя по малому количеству прижизненных упоминаний и изданий, большого успеха не имевший. Пьеса эта, которую Михаил Кузмин считал, кстати, лучшей пьесой Шекспира, и я с ним отчасти согласен, имела довольно короткую сценическую историю. Но именно в ней происходит перелом. Это первая по-настоящему сатирическая комедия Шекспира, комедия постмодернистская уже, в которой античные герои вовсю цитируют Сократа и Аристотеля, родившихся через несколько столетий после них, и откровенно издеваются над величайшими греческими героями – и над Одиссеем, и над Ахиллом, и над Патроклом.

«Троил и Крессида» – немножко травестированная история «Ромео и Джульетты», история двух любовников, родившихся «из чресл враждебных под звездой злосчастной»[10], превращается в историю о том, как люди за своими амбициями, за мелкими недовольствами, за конкурентной борьбой упустили великую трагедию. Горит и гибнет Троя, потому что каждый занят только собой, только личными проблемами, личной честью, личным процветанием и, главное, – личной славой, за которую все борются. Чего стоит одна только хвастливая реплика старца Нестора, который просит передать Гектору, «что дева, мной любимая когда-то, / Была прекрасней бабушки его / И целомудренней всех дев на свете!»[11].

Все эти насмешки над старостью, над чванством, над зазнайством, над тупостью имеют смысл только на фоне горящего города. «Троил и Крессида» – история о том, как горит каждая личная жизнь, как рушатся под огнем времени наши собственные стены, которыми мы пытаемся защититься, а мы ничего не можем сделать для того, чтобы придать этой жизни смысл, потому что озабочены выяснением, кто круче.

И вот начиная с «Троила и Крессиды» на душу Шекспира ложится тень. Впервые наиболее ясно безысходный трагизм его мировоззрения обозначен в «Короле Лире» (1605), а дальше тема неблагодарности, тема презрения к человеческой природе становится у Шекспира доминирующей и достигает пика в «Тимоне Афинском» (1605–1606). Это пьеса, которую ставят очень редко, оправдываясь тем, что это, может быть, неудача Шекспира. Но «Тимон Афинский» дошел до нас в довольно испорченном виде, и мы не можем утверждать, что пьеса плоха, мы можем говорить, что она либо не завершена, либо недоработана.

На самом деле «Тимон Афинский», пожалуй, самая мощная пьеса Шекспира о том, что нормальное мировоззрение всякого пожившего человека – это мизантропия, то есть ненависть к человеку и страх перед ним. «Тимон Афинский» написан не просто о разочаровании в людях – он написан об избыточности, о невероятной, королевской щедрости, о доброте, ответом на которую становятся людская подлость и неблагодарность. О том, как человек великодушно, с умилением, с радостью раздаривает себя, а встречает только недоверие скептиков и грубость дураков. И даже последние мистериальные пьесы Шекспира «Зимняя сказка» (1611) и «Буря» (1612), с ее образом Просперо и его поздним мудрым примирением, не снимают трагизма шекспировского пути.

Человек, который с 1601 по 1605 год написал подряд «Гамлета», «Короля Лира» и «Макбета», – это человек, который глубочайшим образом разочаровался в собственном пути. И нельзя не признать, что это естественный путь всякой плоти. Тот, кто в период с тридцати пяти до, условно говоря, сорока пяти не придет к подобным выводам, тот не жил и не мыслил. «Кто жил и мыслил, тот не может / В душе не презирать людей»[12].

Мы привыкли думать, что трагическое, – во всяком случае, так нас учит советский оптимизм, долго в нас внедрявшийся, – это эксцесс жизни. Шекспир доказал нам, что трагическое – это норма жизни и сам ход вещей неизбежно приводит нас к трагедии. И эта трагическая волна его творчества бросает отсвет и на предыдущие. Мы понимаем, что в ранних вещах он скорее заставляет себя быть солнечным оптимистом, а понимает все прекрасно уже и тогда. Мощный драматический подтекст есть и в «Мере за меру», и в «Бесплодных усилиях любви», и в «Виндзорских насмешницах», и в историях о Фальстафе. Трагедия присутствует всегда как вечный фон жизни. И путь Шекспира – это трагический путь, ведущий к неуклонному жизненному поражению. Он не просто бросил перо – он сложил оружие в 1612 году. И вот этот вывод, конечно, нам сделать трудно.

Я не говорю уже о том, что если мы более-менее внимательно рассмотрим карьеру Шекспира, то с ужасом должны будем согласиться, что этот величайший из драматургов мира закончил свою жизнь, в общем, как лузер.

Почему так получилось? Ведь театр «Глобус» расширялся, театр «Глобус» открыл вторую сцену, именно этой второй сцене мы обязаны возвышением Бомонта и Флетчера, потому что Шекспир не мог уже обеспечить театр, пайщиком которого был, репертуаром, и пришлось прибегнуть к ученикам Бена Джонсона. «Глобус» – успешный театр, и труппа «Слуги Ее Величества Королевы» – это успешная труппа, возьмите хоть звезду труппы Ричарда Бёрбиджа, единственного актера того времени, о котором сохранились предания, первого исполнителя ролей Цезаря, Ричарда III, первого исполнителя Гамлета, друга Шекспира, тоже умершего в пятьдесят два года, только через пять лет после него. Но посмотрите на судьбы шекспировского наследия, и понятно станет, почему так мало, так плохо документирована его жизнь.

Зрелый Шекспир с его пьесами вызывает не просто недоверие современников, не просто зависть собратьев по перу, потому что зависть – вещь нормальная, это даже скорее комплимент, – Шекспир вызывает откровенное непонимание. Ведь до XIX века, когда благодаря Эдмунду Кину, прославившемуся в шекспировских ролях, вспыхивает заново интерес к шекспировской драматургии, Шекспир подвергается беспощадным переделкам. Александр Абрамович Аникст совершенно справедливо замечает, что часто эти переделки, например, переделка «Антония и Клеопатры», становились обычными классицистскими пьесами. Еще в 1677 году Джон Драйден перекроил «Антония и Клеопатру» по канонам классической драмы под названием «Всё за любовь, или Красиво утраченный мир» – одно название чего стоит! Но Шекспир не укладывается в каноны классицизма. И многие его пьесы переписываются заново, приводятся к единству времени и места, жанра, действия; из трагедий изымаются комические, фарсовые эпизоды, из «Короля Лира» убирают шута – тексты Шекспира в XVII–XVIII веках шли в абсолютно неузнаваемом виде. Почему? Потому что Шекспир – неформат. И мы так мало знаем о Шекспире потому, что и для современников своих он был неформатом. «Гамлет», в котором 4042 строки, невозможен был для постановки, поэтому его жесточайшим образом кастрировали, ужимали, и шел он в виде, сокращенном едва ли не на треть. Более того, большинство пьес Шекспира вызывали жесточайшие насмешки. Например, в нескольких сохранившихся пьесах студентов Кембриджа, которые аристократическое студенчество разыгрывало между собой, содержатся злые пародии на Шекспира. В одной из пьес есть такой персонаж Галлио (от английского gull – шут, паяц, обманщик), который изъясняется эвфуистически, изъясняется вычурно, витиевато и над которым все посмеиваются: «Ну чистый Шекспир!» И это в данном контексте далеко не комплимент.

Бен Джонсон незадолго до смерти, в 1637 году, говорит (сохранились его устные высказывания, записанные мемуаристами):

Он был человеком честной, открытой и свободной натуры, обладал великолепной фантазией; отличался смелостью мысли и благородством ее выражения; поэтому он писал с такой легкостью, что по временам следовало останавливать его…[13]

И действительно, всем современникам Шекспира хотелось его остановить. Даже «Гамлет», пьеса, которая стала символом театрального успеха, величайшая из мировых пьес, встречена была исключительно прохладно: слишком много монологов, слишком мало действия. Пьеса шла недолго и долго пребывала в забвении. Настоящая реинкарнация и возрождение «Гамлета» – это XVIII век. Но даже в 1847 году, переводя «Гамлета» на французский – первый, наиболее удачный из ее французских переводов, – Дюма-отец говорит, что пьеса до сих пор полузабыта и надо вернуть ей настоящее признание, настоящую славу. И в России «Гамлет» становится по-настоящему понятен только в тридцатые – сороковые годы XIX века, в 1820-е годы он известен единицам, и только Пушкин замечает:

Есть высшая смелость: смелость изобретения, создания, где план обширный объемлется творческою мыслию – такова смелость Шекспира, Dante, Milton’a, Гёте в «Фаусте», Молиера в «Тартюфе»[14].

По одной из версий, Шекспир умер, объевшись кабаньей головизной, по другой – упившись с приехавшими к нему из Лондона в Стратфорд Беном Джонсоном и Майклом Дрейтоном: он так весело их принимал, что подорвал и без того хрупкое здоровьишко.

Шекспир умер не то чтобы в забвении – Шекспир был признан несуществующим именно потому, что колоссально опередил свое время, именно потому, что проблематика его пьес была его современникам в лучшем случае непонятна. Не случайно один из этих современников записывает, что молодежи из пьес Шекспира больше всего нравится поэма «Венера и Адонис» (1592), написанная в модном эротическом жанре, а «Гамлета» оценили только немногие из очень умных.

Но и до сих пор Шекспир в полном объеме нами не понят и не вмещен. Александр Абрамович Аникст, на которого я часто ссылаюсь, шекспировед, наверное, самый обаятельный и честный, во всяком случае в России, говорил: многие не верят, что пьеса «Юлий Цезарь» могла быть написана в конце XVI столетия потому, что слишком богато ее содержание. И затем добавлял: мы не в состоянии оценить этой пьесы, потому что то, что вложил туда человек XVI века, глубже и значительнее, чем то, что мы сейчас можем понять.

Мы очень нескоро придем к пониманию лучших шекспировских сочинений. Мы очень нескоро поймем, до какой степени трагична была земная карьера Шекспира. Когда-то отец Александр Мень замечательно сказал:

Земная жизнь Иисуса Христа, Его недолгое свидетельство миру кончилось крахом, глубочайшим провалом, непреодолимой трагедией… (Но! – Д.Б.) Он остался с нами[15].

Земная карьера Шекспира тоже закончилась крахом. Современникам нравились Бомонт и Флетчер, чье бытие, в отличие от шекспировского, документировано хорошо. И как было не нравиться? Они просты – они понятны. И именно в этом величайшее утешение Шекспира нам всем: тот, кто разошелся со своей эпохой, тот попал в будущую эпоху; тот, кто соответствует своему времени, умрет вместе с ним. И это очень важный урок, который не худо бы помнить.

Будем же присматриваться к тем, кого сегодня мы считаем неформатом. Может быть, через триста лет это они станут защищать честь нашей эпохи. Может быть, среди нас уже живет гений, который покажется будущему, как Шекспир, недостоверным.

«Трагическая история о Гамлете, принце датском»

«Трагическая история о Гамлете, принце датском» – таково полное название трагедии Шекспира, написанной в 1600–1601 годах и впервые опубликованной в 1603-м.

Есть две печатные версии этой пьесы: одна короткая, видимо, записанная со слов актеров, по их репликам восстановленная и изданная пиратским образом, так называемое кварто (то есть издание в одну четверть печатного листа) 1603 года; вторая – кварто 1604 года, наиболее полный аутентичный текст.

История создания пьесы в общих чертах известна – это переделка старого сюжета, пародия на хроники Саксона Грамматика («История датчан», книга III), но реальный прототип Гамлета – датский принц Амлет, живший в начале IX века, совсем не тот герой, который выведен у Шекспира. У Саксона Грамматика Амлет хитрый, жестокий, не рефлексирующий, не задумывающийся, очень удачливый победитель. Он напоил короля, главного виновника этой трагедии, и всех его подельников, приколотил их под ковром к полу и поджег. В пьесе Шекспира Гамлет громоздит гору трупов совершенно непричастных к делу людей, вишенкой на торте увенчивает все это собой и еще успевает в последний момент отговорить от самоубийства Горацио, который хочет выпить яд: «Есть влага в кубке»[16], – то есть покончить с собой, чтобы уж трагедия стала абсолютной. После чего приходит наконец правильный нерассуждающий герой, торжествующий Фортинбрас, и командует: «Уберите трупы»[17].

Пародия, как бы паразитируя на оригинале, легче проскальзывает в читательское сознание. Пародией является всякий текст о трикстере, о плуте, о странствующем хитреце, и все главные черты героя-трикстера в образе Гамлета соблюдены, все черты плутовского сюжета в «Гамлете» есть. Гамлет, безусловно, трикстер, но трикстер не всегда плут, trickster по-английски – трюкач, штукарь. У него своя проповедь, своя мораль, он обязательно умирает и воскресает, как это происходит с Томом Сойером, например, или с Шерлоком Холмсом. Это же происходит и с Гамлетом. В само́й театральности этой истории, в само́й театральности пьесы уже заложена мысль о воскресении. Гамлет-актер после слов «уберите трупы» встает, выходит на авансцену и раскланивается. Гамлет-актер умирает на сцене и воскресает за сценой – и здесь заложена какая-то, если угодно, идея вечного воскресения.

Но почему герой-трикстер всегда умирает и воскресает, почему идея воскресения обязательно заложена в его истории? Казалось бы, это случайно происходит: смерть и воскресение Холмса после Рейхенбахского водопада, смерть и воскресение Остапа Бендера, которого в «Двенадцати стульях» зарезал Киса, а в «Золотом теленке» Остап живехонек; смерть и воскресение Дон Кихота, который умер в первом томе и воскрес во втором; смерть и воскресение Штирлица, которого убили в 1945 году, а оказалось, только ранили; Гарри Поттер умер, он даже видел Дамблдора, но воскрес… Почему это обязательно нужно?

Тут метафора очень простая: этот герой всегда принадлежит темным временам, а учение его всегда побеждает потом, после его смерти. Герой находится как бы в яме между двумя эпохами. Гамлет – человек Возрождения – Гамлета оценили в эпоху Просвещения.

Пьеса в эпоху Шекспира пользовалась гораздо меньшей славой, чем, например, «Алхимик» Бена Джонсона или трагедии Кристофера Марло. Популярные драматурги его эпохи – Джон Бомонт и Фрэнсис Флетчер, которых мало кто сегодня помнит. Шекспир среди своих современников воспринимался как автор крайне дурного вкуса. Фамилия Шекспир – Shakespeare, от Shake speare – переводится с английского как потрясатель копьем, а в обществе ходил каламбур Shake scene – сотрясатель сцены. К нему предъявляли все претензии, которые предъявляются к хорошей пьесе: действия мало, героев слишком много и слишком пышно они разговаривают, они не развиваются, нет интриги, есть много лишних сцен.

Действительно, «Гамлет» во всех отношениях неправильная пьеса, потому что это пьеса не ремесленника, это пьеса гения, пьеса художника. Через сто лет, когда «Гамлет» воскрес для мировой сцены, когда блистательный Эдмунд Кин сыграл Гамлета и эта роль стала мечтой первых актеров эпохи, когда обнаружилось, что это единственная, пожалуй, пьеса, которая уцелела от начала XVII века, и пьеса во всех отношениях великая, вот тогда-то стали говорить: не может быть, чтобы гений жил рядом с нами, и мы ничего о нем не знали; а что это у нас нет воспоминаний о Шекспире; а что это в его подробнейшем завещании (мы узнаём, например, что он завещал жене «вторую из лучших моих постелей со всею принадлежащей к ней мебелью») нет никаких указаний на библиотеку; а была ли вообще библиотека… И возникает версия, что никакого Шекспира не было.

«А был ли Билл?» – мы только что о шекспировском вопросе подробно говорили. Поэтому вернемся к трагедии «Гамлет» и ее герою.

Гамлет – действительно христологическая фигура. Он остроумный проповедник, он, безусловно, плут – вспомните легенду о своем безумии, которую он распространял. Но самое главное – он носитель новой истины. Гамлет – это новый персонаж, который отличается от остальных персонажей своим невероятным интеллектуальным развитием, своим талантом, что видно по его монологам, своей неспособностью к убийству, нежеланием убийства. Он может убить на поединке, как убивает Лаэрта. Он может убить в драке. «Хоть я не желчен и не опрометчив, / Но нечто есть опасное во мне, / Чего мудрей стеречься», – говорит он. Это естественная вещь. Но при всем при этом Гамлет не желает повторять путь Клавдия и путь своих предков. Он и от отца своего, Гамлета-старшего, Гамлета Датчанина, отличается. Потому что он больше книжник, больше шутник, насмешник, он рефлексирующий, сомневающийся, думающий герой. И правильно пишет Пастернак, что это первый христианин в театре, первый носитель христианской морали. Главные черты облика Гамлета – меланхолия, задумчивость, насмешливость, ранимость – делают его первым интеллигентом в Эльсиноре, замке датских королей.

Особенно эти черты Гамлета проявляются в любви. Рядом с трикстером женщин обычно нет, как нет их рядом с Христом. Все попытки Дэна Брауна навязать Христу в качестве подруги Магдалину терпят оглушительный крах. Это безвкусица. Христос больше занят своим учением, нежели своей личной жизнью. В фильме Мартина Скорсезе «Последнее искушение Христа» (1988) по роману Никоса Казандзакиса «Последнее искушение» (1955) распятый Христос в видении своем женится на Магдалине. Тем самым он предает свое учение, потому что мирная семья не для странствующего проповедника. Женщина по своей природе нацелена на формирование гнезда, сохранение мира, а Христос рушит старый мир: «Не мир пришел Я принести, но меч». И Христос в фильме Скорсезе преодолевает искушение мирской жизнью.

Рядом с Гамлетом тоже не очень-то можно представить женщину. Офелия – девушка простая, добрая, спокойная, и Полоний, ее отец, говорит ей, что с принцем дела лучше не иметь, что с ним хлопот не оберешься. «Раз навсегда: / Я не желаю, чтобы ты отныне / Губила свой досуг на разговоры / И речи с принцем Гамлетом», – говорит он. А она кивает: да, отец, да, отец, но сама, конечно, делает все для того, чтобы его приманить. Вот только Гамлет довольно быстро понял, что в ней он ни покоя, ни утешения не найдет. Офелия, во-первых, девушка очень наивная. Во-вторых, при всей своей любви к нему (а не любить Гамлета невозможно: он принц, кроме того, красавец, охотник, смельчак, воин) Офелия не понимает всей глубины его личности, а он не может ей открыться. Он, прикрываясь безумием, отвергает ее максимально деликатно, пытаясь дать понять, что заваривается большая каша и сейчас не до нее. Он говорит ей: «Ступай в монастырь. К чему плодить грешников?» Потому что любовь – как солнце, что «плодит червей в дохлом псе, – божество, лобзающее падаль…». Но то, что Гамлет выдает за безумие, на самом деле его сокровенные мысли. Поэтому любовь для него априори невозможна, и Офелия гибнет именно оттого, что ей открывается бездна между ним и ею. Этого она вынести не может. И обратите внимание на изящество драматической концепции: он выдает себя за безумца, а она действительно сходит с ума. Потому что расплачивается за него.

Еще одна важная черта трикстера – у него всегда проблемы с отцом. Как у Христа, как у Гарри Поттера, как у Остапа Бендера, о котором мы только и знаем, что он был сыном турецкоподданного. Гамлетовские проблемы с отцом воплощены в призраке, и главная сценическая хитрость пьесы заключается в том, что мы не знаем, был ли призрак или он является плодом больного воображения Гамлета. Призрак явился Бернардо и Марцеллу – дозорным офицерам, его видел Горацио, но мы знаем случаи коллективных глюков. В страшной сцене, когда Гамлет разговаривает с матерью, он видит призрак, а Гертруда не видит, Гертруда думает, что сын безумен. Кстати говоря, в хороших постановках пьесы призрака на сцене не видно. У Юрия Любимова в Театре на Таганке, лучшей постановке этой трагедии, призрака не было – вспыхивало здесь и там под полом что-то, и Гамлет обращался к пустоте, так что мы не знаем, разговаривает ли он с мертвым отцом или отца нет.

Но почему проблема с отцом у трикстера есть всегда? Потому что сын выламывается из мира отца, он отцовский мир разрушает. Беня Крик в «Закате» Бабеля разрушает мир Менделя Крика. Остап и Андрий по-разному, но жестокий и архаичный мир Тараса Бульбы меняют. Как совершенно правильно пишет литературовед Марк Липовецкий, трикстер всегда агент будущего, всегда агент прогресса. И Гамлет – агент прогресса в Эльсиноре.

Несколько слов нужно сказать о колорите шекспировской пьесы. С одной стороны, это вещь очень мрачная. Тут вам и готика старого замка, и атмосфера постоянных смертей, и злодей на троне, который сеет вокруг себя ужас и отчаяние. Кстати, в любимовской трактовке были интересные Гертруда с Клавдием (Клавдий – Вениамин Смехов, Гертруда – Алла Демидова). Гамлет в черном, а они в белом. Гертруда еще молодая женщина. Она родила, как рожали тогда, в четырнадцать лет; Гамлету, судя по его воспоминаниям о Йорике и словам могильщика «этот череп пролежал в земле двадцать лет и три года», лет двадцать пять – двадцать шесть. То есть Гертруде под сорок, и она любит Клавдия. Она своего мужа, жестокого отца Гамлета, никогда по-настоящему не любила. Когда она рядом с Клавдием сидит на троне, они перемигиваются, перешучиваются, переглядываются влюбленными глазами – ну хорошая пара, зачем этот идиот отравляет им жизнь? Ревнует мать?

Мой милый Гамлет, сбрось свой черный цвет,

Взгляни как друг на датского владыку.

Нельзя же целый день, потупя взор,

Погибшего отца искать во мраке, —

уговаривает его она. «То участь всех: все жившее умрет / И сквозь природу в вечность перейдет». Но зачем сейчас-то отравлять матери счастье?

И еще один момент в этом спектакле был замечателен. Это же спектакль 1970-х годов, вокруг Гамлета – стукачи, доносчики. И, когда Гамлет произносит монолог «Быть или не быть…», цепочка людей, перешептываясь, повторяя, передают его слова королю. Это было великолепно придумано.

С другой стороны, при всех безусловных трагических коннотациях и образа Высоцкого, и всей истории, это был спектакль смешной. «Гамлет», как всякий великий текст, содержит в себе автоописание, пародию на пародию – пьесу «Мышеловка» («Но в каком смысле? В переносном», – поясняет королю Гамлет), в которой Шекспир пародирует все свои – именно свои, а не чужие – главные черты: риторику избыточную, страсти испанские… Когда актер-королева произносит свой монолог, а Гертруда насмешливо произносит: «Эта женщина слишком щедра на уверения, по-моему», Гамлет отвечает: «О, ведь она сдержит слово». Король же после слов Гамлета «Сейчас вы увидите, как убийца снискивает любовь Гонзаговой жены» не выдерживает и покидает представление. «Удалился, и ему очень не по себе», – сообщает принцу Гильденстерн. «От вина, сударь мой?» – с явной издевкой спрашивает Гамлет. Он доволен: «Что? Испугался холостого выстрела!» А потом спрашивает Горацио: «Неужто с этим, сударь мой, и с лесом перьев, – если в остальном судьба обошлась бы со мною, как турок, – да с парой прованских роз на прорезных башмаках я не получил бы места в труппе актеров, сударь мой?» Горацио скептически отвечает: «С половинным паем». «С целым, по-моему», – говорит Гамлет триумфально. Потому что теперь он знает правду: «О, дорогой Горацио, за слова призрака я поручился бы тысячью золотых». Вот на этом сложном пересечении трагедии и фарса и держится пьеса.

Еще один интересный момент в пьесе: в ней нет шута, хотя у Шекспира обычно шут есть. Но в функции шута выступают могильщики. И более того, благодаря могильщикам на сцене появляется череп шута, бедного Йорика, poor Yorick. Но зачем Шекспиру вдруг понадобился мертвый шут? Затем, что на пересечении тем шутовства и смерти построена вся пьеса. Могильщики – главные комментаторы происходящего, потому что жизнь идет в соседстве со смертью. Все происходящее пронизано смертью. Через два года Шекспиру сорок, наступает период «Отелло», «Короля Лира», «Макбета», это самое страшное его время. В нем осталась прежняя насмешливость, прежнее шутовство, но это как череп Йорика – в каком-то смысле Шекспир хоронит свой юмор. Хоронит себя, хоронит в себе шута:

Здесь были эти губы, которые я целовал сам не знаю сколько раз. Где теперь твои шутки? Твои дурачества? Твои песни? Твои вспышки веселья, от которых всякий раз хохотал весь стол? Ничего не осталось, чтобы подтрунить над собственной ужимкой?

И вот на этом постоянном контрапункте, постоянном слиянии трагического и смешного удерживается вся интонация Гамлета. Кстати, Гамлет – довольно циничный остряк. Как и Христос, он говорит притчами, а ведь и Христос выражается без особенного такта и даже, скажем, без особенного милосердия, его милосердие в другом. Вот, например, когда Мария омывает ноги Христа драгоценным миром, ученики его говорят: сколько можно было бы накормить нищих, если бы это миро продать. На что Христос отвечает блистательно: «…нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда» (Ин. 12:8). Вот эта насмешливая интонация Христа появляется у Гамлета постоянно. «Ну что же, Гамлет, где Полоний?» – спрашивает король. «За ужином», – отвечает Гамлет. «За ужином? Где?» «Не там, где он ест, а там, где его едят», – говорит Гамлет. «Где Полоний?» – настаивает король. «На небесах; пошлите туда посмотреть; если ваш посланный его там не найдет, тогда поищите его в другом месте сами. А только если вы в течение месяца его не сыщете, то вы его почуете, когда пойдете по лестнице на галерею. <…> Он вас подождет».

Тут нужно вспомнить по аналогии еще одну великую пародию – главную русскую пьесу, во всяком случае, самую знаменитую, которая травестирует, пародирует сюжет «Гамлета» до мелочей, и странно очень, что Юрий Тынянов в замечательной своей работе 1943 года о сюжете этой пьесы[18] этот смысл не учел совсем. «Горе от ума» – это русский «Гамлет». Все монологи Чацкого имеют своим прообразом монологи Гамлета. Софья-Офелия, правда, не сходит с ума, а наоборот – выставляет Гамлета безумцем и остается живехонька. У этой Офелии есть свой папа Полоний – Фамусов, который говорит теми же полониевскими словечками, а два бывших друга Чацкого, Зорич и Репетилов, – это Розенкранц и Гильденстерн. Ну и разумеется, есть Фортинбрас – полковник Скалозуб: «…и вам / Фельдфебеля в Вольтеры дам, / Он в три шеренги вас построит. / А пикнете, так мигом успокоит».

Конечно, у Грибоедова была претензия быть русским Шекспиром, но не случилось: едва начав работу над трагедией «Грузинская ночь», он гибнет, и поэтому образца трагической, драматической поэмы в России так и не было, пришлось ждать «Бориса Годунова». И как Шекспир складывается из комедий и трагедий, так и русский Шекспир складывается для нас из «Горя от ума» и «Бориса Годунова». После чего закладывать основы русского театра уже не нужно.

Последнее, на чем я хотел все-таки остановиться, это смысл пьесы, мораль ее, которая достаточно неочевидна. Главную проблему пьесы можно было бы сформулировать так: кончились времена, когда можно было победить зло. Теперь победить зло можно только ценой собственной жизни. Только погибнув на глазах Эльсинора, можно обратить людей к добру. Это объясняет и смысл жертвы Христа: если бы Христа не распяли, учения бы не было. В этом и заключается самое страшное.

В замечательном фильме Алексея Германа «Трудно быть богом» Румата, в отличие от героя романа Стругацких, не уцелел, не спасся. Румата обречен на гибель, он остается в жестоком средневековье Арканара, остается вместе с арканарцами, потому что единственное, что он может сделать, – это погибнуть у них на глазах. Тогда они поймут. А пока ты жив, ты терпишь поражение. Вот в этом заключается и главная проблема «Гамлета». Гамлет своей смертью искупает грехи Клавдия, грехи датского престола, искупает всю трагедию, которая вокруг него разыгралась. И если вам захочется после всего сказанного «Гамлета» перечитать, я буду считать, что задачу свою выполнил.

Чарльз Диккенс

Рождество английской прозы

Человек, который придумал Рождество» – такой подзаголовок к биографии Диккенса дал американский историк и писатель Лес Стендифорд в 2008 году. Но мы поговорим о Диккенсе и Рождестве, опираясь прежде всего на гениальную книгу Гилберта Честертона 1906 года[19], книгу, в которой он, почти не касаясь биографии Диккенса, разобрал главные ступени его творчества. «Великий поход Диккенса в защиту Рождества», – сказал Честертон в лучшей, на мой взгляд, девятой главе своей книги под названием «Диккенс и Рождество».

Почему самый непредсказуемый, самый обширный и самый готический, самый реалистический, вообще самый-самый – и при этом самый нечитаемый сегодня из английских писателей – Диккенс так прочно связывается для нас с рождественской темой, с Рождеством?

Когда-то Новелла Матвеева очень точно сказала, что как начатки всех искусств, всех философий присутствовали в Греции, так в Диккенсе присутствует начало практически всей современной культуры. Но самая выдающаяся особенность его творчества связана с одним обстоятельством, которое почему-то в истории мировой литературы никак не отражено, и это лишний раз доказывает мою любимую мысль о том, что история мировой литературы до сих пор еще не написана.

Мы привыкли (во всяком случае, такова была официальная коммунистическая, диалектическая схема развития литературы), что вслед за классицизмом является сентиментализм, вслед за сентиментализмом торжествуют романтики, и только после романтиков приходит то, что Михаил Успенский назвал «задержавшейся модой на реализм». Реализм – венец всего. Реализм – самое точное, самое правдивое отражение жизни, и после него дальше некуда идти.

Но жизнь часто опровергает наши представления, и на смену реализму явилось, например, фэнтези. Явилось и утвердилось прочно. И реализм никогда уже не возьмет реванша, потому что литература должна быть сказкой. Если она не будет сказкой, грош ей цена, ее никто не станет слушать. Я всегда вспоминаю слова того же Успенского про рыбаков, которые брали с собой в долгое тяжелое плавание бахаря (рассказчика), чтобы тот рассказывал им сказки, и которые немедленно скормили бы этого бахаря рыбам, если бы он начал рассказывать им, как тяжела их рыбацкая доля, в то время как деспот пирует в роскошном дворце. Это никому не интересно. Нужна сказка. Нужно подняться над реальностью.

Так вот, в прихотливой, петлистой, не вполне линейной истории мировой литературы примерно с конца 1820-х и вплоть до 1850-х годов есть странный такой извод, который поражает наше воображение, – внезапный всплеск сентиментальности. Сентиментализм в это время господствует везде, потому что мировое разочарование в романтиках было слишком сильным. С тех пор как Наполеон оказался на Святой Елене, с тех пор как человек оказался тираном, предателем или узником, с тех пор как захлебнулись великие революционные движения, в мире восторжествовали маленький человек и нота несколько брезгливого в России и несколько болезненного в Скандинавии и Германии сострадания к нему. И здесь, конечно, обращают на себя внимание прежде всего три автора: два вечных девственника, как они себя позиционировали, два гениальных фантазера, сказочника – Андерсен в Дании и Гоголь в России – и полнокровный, семейственный, пышный, многословный Диккенс в Англии. Пожалуй, еще четвертый напрашивается в эту тройку – Эдгар Аллан По, который, казалось бы, тему маленького человека нигде и никак не педалирует, но, если мы вглядимся в его тексты, например, в «Систему доктора Смоля и профессора Перро», или в «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима», или в «Вильяма Вильсона», мы увидим, до какой степени человек у Эдгара По всегда игралище стихий, до какой степени он маленький, до какой степени абсолютно беспомощен перед лицом стихии.

Глубже всех маленького человека как явление амбивалентное понял Гоголь, который сделал и своего Акакия Акакиевича, и своего капитана Копейкина страшным мстителем. Ведь, как правильно замечает Борис Михайлович Эйхенбаум, чем была бы «Шинель» без финала, – появления огромного усатого привидения, которое сдирает шинели со всех проходящих, – довольно сумрачным банальным анекдотом, житейским абсолютно[20]. Но этот маленький чиновник, жалкий, забитый, затравленный, далеко не всегда являет собою идеальный объект жалости. Если бы Акакий Акакиевич не был последним и самым забитым в своей конторе, очень возможно, что он оказался бы среди тех, кто травит последнего и самого забитого. Маленький человек, если дать ему власть, ведет себя в полном соответствии с героем известного романа Ганса Фаллады «Маленький человек, что же дальше?». Он превращается в монстра, потому что маленький человек – безусловно, явление монструозное. О том, что являет собою этот маленький, забитый человек, дорвавшийся до власти, мы в России знаем слишком хорошо. Вот только слышать об этом, думать об этом никто не хочет. Мы, как герои Венечки Ерофеева, начинаем возмущаться: «Мы мелкие козявки и подлецы, а ты Каин и Манфред…» – и начинаем ненавидеть Каина и Манфреда.

Реванш сентиментализма – это и есть наше мстительное попрание наших же былых идеалов. Первым произведением, в котором содержалось это разочарование, был, конечно, «Евгений Онегин»: «И столбик с куклою чугунной / Под шляпой с пасмурным челом, / С руками, сжатыми крестом… / Уж не пародия ли он?» Естественно, после разочарованности в байронизме, разочарованности в романтическом сверхчеловеке в литературе надолго воцарились слезы.

Настоящим мастером сочинения такой смеси сентиментальности и готики был Ганс Христиан Андерсен. Андерсен, который в 1835 году опубликовал первую порцию своих сказок, в это время гораздо влиятельнее Диккенса, не говоря о том, что он на семь лет старше.

Сам очень сентиментальный, Диккенс считал Андерсена гением детской литературы. Они познакомились в июне 1847 года, когда сорокадвухлетний Андерсен, автор знаменитых сказок, во всем мире обожаемый и переводимый, приезжает к Диккенсу, который только-только становится популярен в Европе, хотя Англия им уже бредит. (И кстати, русский переводчик Иринарх Иванович Введенский в том же 1847 году присылает Диккенсу письмо с предложением переводить появившиеся в печати куски «Домби и сына».) У Диккенса к тому времени вышли четыре из пяти «Рождественских повестей», и писал он их под сильным андерсеновским влиянием. И вот здесь мы с сожалением замечаем, как ужасно, когда больной гений влияет на здорового.

Диккенс – олицетворение душевного здоровья. Да, у Диккенса были и припадки черной меланхолии, и минуты жалости к себе, когда он рыдал и над своим несчастным детством, и тяжелым настоящим, но все-таки по природе своей он семьянин, у него страшное количество детей, беспрерывные любовницы до знаменитого последнего романа; в общем, Диккенс – человек, который любит жизнь, который при этом плодовитый писатель, успешен во всем, за что бы ни взялся, человек, который любит праздники и счастливые концы.

Совсем другое дело Андерсен. Андерсен в какой-то степени похож на нашего Гоголя с его ипохондрическими припадками, болезненной мрачностью, страшной нервностью, вечной девственностью, с такой же абсолютной любовью к Италии и нелюбовью к дорогому отечеству, где его якобы никто не понимает, – ну просто копия живая.

Андерсен – это апофеоз больного гения. Это болезненная недооценка собственной личности, собственной славы, неизменные разговоры о том, что его никто не любит, что он недооценен. (Гениальный датский скульптор Бертель Торвальдсен вспоминал, как Андерсен однажды едва не попал под фиакр, когда бежал через дорогу к нему навстречу сказать: «Меня приглашают в Италию! Эта проклятая холодная Дания не ценит меня! Меня оценит родина, только когда я умру!» И это он говорит о стране, в которой ему через десять лет поставят памятник при жизни!) Это нелюбовь к женщинам или, вернее, болезненный страх перед ними. Хотя лучшие женщины домогались его любви, Андерсен делал все возможное, чтобы не оставаться с ними наедине. Его приглашают в гости – он ссылается на недомогание. Его зовут в совместную поездку – он говорит, что у него творческие планы. Его зовут вместе ехать, наконец, в Италию с оперной певицей, которая влюблена в него, – он говорит, что в Италии не понимают его искусства, хотя Торвальдсену говорит ровно противоположное. Лишь бы не поехать никуда с любимой.

Эта женофобия есть, в сущности, боязнь жизни, панический страх перед ней. Более того, Андерсен всю жизнь одержим, и не без оснований, мыслью о собственной неуместности в мире людей, о собственной болезненной неуклюжести. И действительно, длинный нос, нос совершенно гоголевский, мешает ему, мешают длинные, нескладные конечности. Он иногда считает себя красавцем, а иногда – сущим исчадием ада. И вот из всего этого вырастает его странное, болезненное творчество.

Андерсен жесток и сентиментален, как немецкий офицер. Нет смысла пересказывать наиболее чудовищные его сказки, но вспомним хотя бы «Снежную королеву», вспомним ужасный ее финал, который только кажется прекрасным: «Розы цветут, красота, красота – / Скоро узрим мы младенца Христа!» Кай может, конечно, жить, но что это будет за жизнь после того, как он побывал в смерти? Я уж не говорю о страшной сказке «Девочка, наступившая на хлеб»; или «Красные башмачки» – о девочке, которая надела в церковный праздник красные башмачки и вынуждена была плясать в них до тех пор, пока в изнеможении не умолила палача отрубить ей ножки. Но всякий раз, как она грешила, ножки в красных башмаках появлялись перед ней и начинали плясать. Это, пожалуй, будет покруче, чем гоголевские руки мертвеца, который грызет сам себя. Я уж не говорю про страшную сказку «Ледяная дева» и уж, конечно, про «Девочку со спичками».

У Андерсена совершенно нет милосердия. Андерсен тычет нас носом в ужасное, понимая, что ребенка иначе не прошибешь. У ребенка огромный запас энергии и жизнелюбия, и для того чтобы ребенка напугать и заставить разрыдаться, ему надо рассказывать такое, от чего взрослый человек отворачивается в ужасе. У Андерсена есть, казалось бы, жизнерадостные сказки, «Цветы маленькой Иды», например, но если перечитать два тома андерсеновских «Сказок и историй» подряд, вы поразитесь, какие это мрачные вещи. Сюжет «Девочки со спичками» так мучил всю мировую литературу, что Горький даже вынужден был написать рассказ «О мальчике и девочке, которые не замерзли», где изобразил двух весьма циничных сорванцов, которые по мелочи еще и грабят ночных прохожих. Написал, чтобы просто как-то избавиться от этого страшного сюжета.

Тем не менее влияние Андерсена на мировую и в особенности на британскую литературу было огромно, и Диккенс подражал ему напрямую. Но когда мы читаем Андерсена, то знаем, что все у его героев будет плохо; мы к этому уже привыкли и заранее готовимся проливать горячие слезы, слезы животного сострадания, ведь Андерсен, если ему надо добиться успеха, сапогом будет давить на наши слезные железы. Когда же это делает Диккенс, здоровый, веселый, полнокровный Диккенс, человек гораздо более тонкий, по природе своей мечтатель, юморист, комик, тогда получаются чудовищные гибриды вроде «Рождественских повестей». Однако, как показывает опыт, именно такие чудовищные гибриды очень нравятся массовому сознанию.

Почему вообще Диккенс взялся за сентиментальные повести к Рождеству? Существуют три версии на этот счет. Согласно одной из них, в начале 1843 года к нему обратился его любимый постоянный иллюстратор с просьбой написать что-нибудь эдакое, что можно было бы хорошо проиллюстрировать. Согласно другой, к нему обратился друг, попросив написать что-нибудь в защиту бедняков; и, наконец, согласно третьей, Диккенс был должен 270 фунтов, и ему представился хороший случай быстро заработать деньги к Рождеству. Мне лично представляется самой убедительной именно третья версия. Но получилось так, что, будучи должен 270 фунтов, на первой повести он заработал всего 240, поэтому, видимо, решил, что святочные рассказы следует сделать ежегодными, с тем чтобы хоть раз как-нибудь выйти если не в прибыль, то в ноль. И следующие издания были действительно гораздо более прибыльными.

Рождественский цикл Диккенса включает пять повестей: «Рождественская песнь в прозе» (1843), «Колокола» (1844), «Сверчок за очагом» (1845), «Битва жизни» (1846) и «Одержимый, или Сделка с призраком» (1848).

«Рождественская песнь в прозе» имеет подзаголовок «Святочный рассказ с привидениями». Все радуются наступающему Рождеству, и только Эбенизер Скрудж, сквалыга и скряга, не радуется, потому что он вообще ничему не радуется. Диккенс не жалеет для него монотонных, хорошо звукооорганизованных аллитерационных эпитетов: «…он был холоден и тверд, как кремень, и еще никому ни разу в жизни не удалось высечь из его каменного сердца хоть искру сострадания. Скрытный, замкнутый, одинокий – он прятался как устрица в свою раковину»[21] (по-английски это еще красивее).

И вот Скрудж, который и своего племянника все время корит за то, что тот такой радостный, пышущий здоровьем, румяный, который и у своего бедного многодетного клерка собирается вычесть полкроны за то, что тот не явится на работу в праздничный день, – этот Скрудж поздним вечером идет домой, стучит в дверь – и вдруг (вот прием, который придумал Диккенс, а потом аккуратно украл Булгаков для своего человека в клетчатом) в дверном молотке проступает лицо Марли, компаньона Скруджа, умершего семь лет назад как раз в сочельник, а на лестнице, такой широкой, что по ней «могло бы пройти целое погребальное шествие» (традиционная диккенсовская гипербола), ему мерещатся похоронные дроги. Потом, сидя в своей угрюмой, мрачной квартире перед еле натопленным камином, Скрудж хлебает свою вечернюю порцию овсяной болтушки и внезапно слышит звон цепей, и перед ним появляется призрак – дух Марли.

Дальше, к сожалению, прием нагнетания страшного Диккенсу изменяет, и вместо страшного начинается откровенно смешное. Одна цепь Марли чего сто́ит:

Длинная цепь опоясывала его и волочилась за ним по полу на манер хвоста. Она была составлена (Скрудж отлично ее рассмотрел) из ключей, висячих замков, копилок, документов, гроссбухов и тяжелых кошельков с железными застежками. Тело призрака было совершенно прозрачно, и Скрудж, разглядывая его спереди, отчетливо видел сквозь жилетку две пуговицы сзади на сюртуке. Скруджу не раз приходилось слышать, что у Марли нет сердца, но до той минуты он никогда этому не верил.

Ребенку было бы страшно, особенно когда призрак разматывает головной платок и у него отваливается челюсть, но взрослому читателю с этого момента только смешно, потому что, лишившись челюсти, Марли продолжает разговаривать, и разговаривать еще более высокопарно. Он начинает рассказывать о том, как жестоко наказан за то, что не делал в своей жизни добра и не помогал людям. Он не хочет, чтобы та же участь постигла Скруджа, поэтому попросил трех духов помочь Скруджу измениться.

И вот к Скруджу являются три духа – Святочный Дух Прошлого, Дух Настоящего и Дух Будущего. Показывают они ему следующие картинки.

Дух Прошлого показывает ему бедного, всеми забытого маленького Скруджа, единственного, кого не забрали из школы на Святки домой, но тут вбегает его младшая прелестная сестра и увозит его домой; и Скрудж вспоминает, что он никогда ничем не помог потом ни ей, ни ее сыну, своему племяннику. При следующей картинке Скрудж вспоминает возлюбленную, которая решила вернуть ему свободу, потому что, как она ему объясняет, «новая всепобеждающая страсть, страсть к наживе, мало-помалу завладела тобой целиком!». Она стала женой другого и была счастлива, а он остался на всю жизнь один.

На второй день к Скруджу приходит второй дух, Дух Нынешних Святок. Он показывает Скруджу, как торжествуют, как ликуют все вокруг под омелой и остролистом – главными символами английского Рождества. Даже в бедной семье его несчастного клерка царят веселье и ликование, хотя его сын, малютка Тим, не по годам умный ребенок, – калека. И Скруджа охватывает сочувствие и раскаяние, «которого он никогда прежде не испытывал».

Наконец появляется Дух Будущих Святок, и в этом будущем Скрудж уже покойник. Никто не прольет над ним слезы, понимает Скрудж, и решает: «Я искуплю свое Прошлое Настоящим и Будущим!» Скрудж совершенно перерождается. Он примиряется с племянником, повышает жалованье своему клерку, малютка Тим не умирает. Скрудж становится самым добрым и щедрым человеком в городе и пользуется всеобщей любовью и уважением.

Если бы это был Андерсен, все окончилось бы погребением Скруджа, и обязательно умер бы малютка Тим со своей золотой головой и своими несчастными костылями. Мало того, что он умер бы от болезни, он, скорее всего, замерз бы под окнами богатого дома, потому что отец его после смерти Скруджа лишился бы единственной работы, которая у него была. И торжествующий Андерсен вбил бы еще несколько прощальных гвоздей в нашу читательскую голову, просто чтобы мы знали, какие мы все сволочи и как много рядом с нами несчастных.

Не знаю, что более благотворно, что сильнее на нас действует – проповедь ли добра, которую мы слышим у Андерсена, или проповедь счастья, которую мы слышим у Диккенса. Это вечный вопрос, который я задавал своим великим собеседникам: действительно ли горе может стать воспитателем? Чингиз Айтматов, помнится, ответил, что горе никогда воспитателем стать не может, но у нас есть литература, чтобы этот опыт пережить теоретически. Литература и существует для того, чтобы опосредованно преподносить нам отчаяние. Вот это поистине по-азиатски умный ответ.

Вечно решает этот вопрос для себя русская литература, которая пытается вроде бы впасть в диккенсовскую сентиментальность, но получается все время Достоевский, получается все время «Бобок» или «Мальчик у Христа на елке». Русская литература всегда воспитывает ударами под дых, достаточно вспомнить сказки Людмилы Петрушевской. Но у меня есть ощущение, что школа Андерсена как-то возвышенней, как-то успешней, потому что, читая Андерсена, ты понимаешь, что он болен, и ты жалеешь не только мир, изображенный им, но и его, живущего в этом аду. Когда же читаешь Диккенса, мало веришь в то, что Скрудж может преобразиться. Скрудж уже патологический скряга, сутяжник, патологический холостяк, не могущий ладить с людьми. Это деградация, а не болезнь, вылечить Скруджа нельзя, но нет Рождества без чуда, и Диккенс исцеляет Скруджа.

В этой святочной истории Диккенса есть по крайней мере две очень серьезные находки. Во-первых, это триада чуда. Прошлое, настоящее и будущее подвергают человека трем в высшей степени христианским испытаниям: это раскаяние, это счастье (в данном случае чужое счастье), это мысль о смерти – три способа воздействия, к которым чаще всего прибегает христианство. И второй момент здесь принципиально важный, момент, который очень точно проясняет всю психологию Рождества. У Диккенса есть одна не слишком известная, но очень важная статья-очерк 1852 года, которая называется «Чем становится для нас Рождество, когда мы взрослеем». Когда мы перестаем праздновать Рождество как чудо, пишет он, когда мы перестаем ждать, что нам под елку положат подарки, мы задумываемся: что же тогда для нас Рождество? И если чудо исчезло, мы сами должны сделать несколько чудес: мы должны одарить бедного, мы должны простить обиженного, мы должны сами хоть на короткое время немножечко стать людьми. Если мы не верим больше в чудеса божественного происхождения, мы должны сами стать чудом. И это очень точная мысль, мысль очень христианская, потому что и Христос отвергает чудеса, он хочет, чтобы верили не в чудеса, а в Него.

Христианство – это не нравственная проповедь, иначе это было бы слишком примитивно. Христианство – это проповедь чуда: сделай чудо. В этом смысле самое, конечно, христианское произведение – «Алые паруса» Александра Грина. Грин – прямой ученик и Диккенса, и Гоголя, и Гофмана, и Андерсена. «Если душа человека жаждет чуда – сделай ему это чудо. Новая душа будет у него и новая – у тебя», – говорит Грин устами своего героя.

Но чудо – вещь жестокая, как сказано в стихотворении Бориса Пастернака «Чудо» о бесплодной смоковнице:

Но чудо есть чудо, и чудо есть Бог.

Когда мы в смятеньи, тогда средь разброда

Оно настигает мгновенно, врасплох.

Чудо – это вещь, которая в категориях морали не интерпретируется. Вспомните слова героя романа Станислава Лема «Солярис»: «Какие свершения, насмешки, муки мне еще предстояли? Я ничего не знал, но по-прежнему верил, что еще не кончилось время жестоких чудес»[22]. Чудо по своему воздействию бывает страшно. Чудо с испепеленной смоковницей – это не то чудо, которого мы ждем от доброго Христа, от уютного Христа, от плюшевого христианства. Но христианство не бывает плюшевым. Христианство – это бросание себя в чужое жерло, бросание своей жизни как главного аргумента в лицо врагу, как перчатку, – вот это очень точно.

Время жестоких чудес – это и есть ощущение жестокого чуда в диккенсовской сказке. Душа Скруджа подвергается жестоким испытаниям – без этого возрождения не получится. Конечно, ко всему этому приделан бантик в виде счастливого конца, в виде волшебного диккенсовского многословия, но мы-то с вами понимаем причину этого: человеку нужны 270 фунтов.

Многословие Диккенса жутко утомляет, но у гения всё в плюс. За счет этого многословия возникает ощущение волшебной недостоверности. Мы начинаем всему верить, потому что все призрачно, все таинственно. Как сказал Честертон, «таинственность потрясает нас, тайна банальна. Внешность событий страшнее, чем их суть».

И вторая мысль Честертона. В повестях Диккенса, в «Рождественской песни» особенно, много дождя, снега, тумана и счастья не только потому, что туманно и холодно английское Рождество, а потому, что в тумане возможны чудеса. Туман опускается как завеса, в которой совершается чудо. Диккенс – поэт тумана: «Природа <…> варит себе пиво к празднику», туман – это гигантская пивоварня. И прав Честертон, когда говорит о Диккенсе: «Наверное, он мечтал о невозможном счастье – отыскать огромный чан и выпить великаньего пива».

Вот у Андерсена совершенно нет этой страсти к деталям. Гусь рождественский у него просто гусь, но рождественский гусь у Диккенса нафарширован луком и шалфеем, а сами луковицы «румяные, смуглолицые толстопузые испанские луковицы, гладкие и блестящие, словно лоснящиеся от жира щеки испанских монахов», и миндаль ослепительно бел, и цукаты рядом лежат, облитые глазурью… Через страницу таких упоительных приключений у читателя начинает такая слюна уже хлестать, что он как-то примиряется с миром, с образом жестокого чуда, так соприродного жестокой легенде Рождества. От этого и сама «Рождественская песнь», которая является синтезом прозы и стиха, которая строфична, ритмична, в которой есть прямые стиховые вставки и которая, в общем, довольно дурновкусное произведение, становится ужасно убедительной.

Довольно часты высказывания, что диккенсовские «Рождественские повести» мало связаны с Библией. Это не так. Тексты повестей нашпигованы, как рождественский гусь, набиты библейскими цитатами, отсылками. Самое известное, конечно, в «Колоколах», когда герой-бунтарь говорит: «Куда ты пойдешь, туда я не пойду; где ты будешь жить, там я не буду жить; народ твой – не мой народ, и твой бог – не мой бог!» Это знаменитая отсылка к «Книге Руфи»: «…и куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом». Но в том-то и дело, что Диккенс, не апеллируя напрямую к реалиям Рождества: к избиению младенца, к бегству в Египет, к Вифлеемской звезде, – сохраняет дух Рождества.

«Колокола. Рассказ о Духах церковных часов» – вторая вещь цикла. Как и “Песнь”, – пишет Честертон, – “Колокола” призывают к жалости и веселью, но сурово и воинственно. Это не рождественская песня, а рождественский боевой гимн». Эта повесть оказала наибольшее влияние на последователей Диккенса, потому что в ней Диккенс разделывается с благотворительностью. Великолепную формулировку английской благотворительности дал тот же Честертон: холодное отталкивающее благородство, холодное отталкивающее добро.

Это холодное милосердие олицетворяет в «Колоколах» олдермен Кьют. Грех не процитировать разговор Кьюта с дочерью рассыльного Тоби Вэка по прозвищу Трухти Вэк, а прозвище свое Тоби получил потому, что всю жизнь бегал трусцой. Дочь Тоби, красавица Мэг, собирается выйти замуж за кузнеца.

– Дочка ваша? – спросил олдермен и фамильярно потрепал ее по щеке. Он всегда был обходителен с рабочими людьми, этот олдермен Кьют! Он знал, чем им угодить. И высокомерия – ни капли!

– Где ее мать? – спросил сей достойный муж.

– Умерла, – сказал Тоби. – Ее мать брала белье в стирку, а как дочка родилась, Господь призвал ее к себе в рай.

– Не для того ли, чтобы брать там белье в стирку? – заметил олдермен с приятной улыбкой.

Трудно сказать, мог ли Тоби представить себе свою жену в раю без ее привычных занятий. Но вот что интересно: если бы в рай отправилась супруга олдермена Кьюта, стал бы он отпускать шутки насчет того, какое положение она там занимает?

– А вы за ней ухаживаете? – повернулся Кьют к молодому кузнецу.

– Да, – быстро ответил Ричард, задетый за живое этим вопросом. – И на Новый год мы поженимся. <…>

Олдермен совсем развеселился. Он прижал указательный палец правой руки к носу <…> и поманил к себе Мэг. <…>

– Ну вот, милая моя, теперь я преподам вам несколько полезных советов, – сказал олдермен, как всегда просто и приветливо. – Давать советы – это, знаете ли, входит в мои обязанности, потому что я – судья. Вам известно, что я судья?

– Да, – несмело ответила Мег.

– Вы говорите, что собираетесь вступить в брак, – продолжал олдермен. – Весьма нескромный и предосудительный шаг для молодой девицы. Но оставим это в стороне. Сразу после свадьбы вы начнете ссориться с мужем, и в конце концов он вас бросит. Вы думаете, этого не будет; но это будет, я-то знаю. Так вот, предупреждаю вас, что я решил упразднить брошенных жен. Поэтому не пробуйте подавать мне жалобу. У вас будут дети, мальчишки. Эти мальчишки будут расти на улице, босые, без всякого надзора, и, конечно, вырастут преступниками. Так имейте в виду, мой юный друг, я их засужу всех до единого, потому что я поставил себе цель упразднить босоногих мальчишек. Возможно (даже весьма вероятно), что ваш муж умрет молодым и оставит вас с младенцем на руках. В таком случае вас сгонят с квартиры, и вы пойдете бродить по улицам. Только не бродите, милая, возле моего дома, потому что я твердо намерен упразднить бродячих матерей; вернее – всех молодых матерей без разбора. Не вздумайте приводить в свое оправдание болезнь; или приводить в свое оправдание младенцев; потому что всех страждущих и малых сих (надеюсь, вы помните церковную службу, хотя боюсь, что нет) я намерен упразднить. А если вы попытаетесь – если вы безрассудно и неблагодарно, нечестиво и коварно попытаетесь утопиться или повеситься, не ждите от меня жалости, потому что я твердо решил упразднить всяческие самоубийства! <…>

– А вы, тупица несчастный, – совсем уже весело и игриво обратился олдермен к молодому кузнецу, – что это вам взбрело жениться? Зачем вам жениться, глупый вы человек! Будь я таким видным, ладным да молодым, я бы постыдился цепляться за женскую юбку, как сопляк какой-нибудь. Да она станет старухой, а вы еще будете мужчиной в полном соку. Вот тогда я на вас посмотрю – как за вами будет всюду таскаться чумичка-жена и орава скулящих детишек!

Да, он умел шутить с простонародьем, этот олдермен Кьют!

– Ну, отправляйтесь восвояси, – сказал олдермен, – и кайтесь в своих грехах. Да не смешите людей, не женитесь на Новый год. Задолго до следующего Нового года вы об этом пожалеете – такой-то бравый молодец, на которого все девушки заглядываются! Ну, отправляйтесь восвояси.

Они отправились восвояси. <…> …она – в слезах, он – угрюмо глядя в землю[23].

«В наилучшем расположении духа» олдермен дает Тоби отнести письмо, и Тоби под звуки колоколов «Упразднить! Упразднить!» отправляется в дом, где его ждет нечто совсем иное, гораздо более веселое. Там живет настоящий друг бедняков, который говорит следующее:

– Я делаю все, что в человеческих силах <…>. Я выполняю свой долг как Друг и Отец бедняков; и я пытаюсь образовать их ум, по всякому случаю внушая им единственное правило нравственности, какое нужно этому классу, а именно – чтобы они целиком полагались на меня. Не их дело заниматься… э-э… самими собой. Пусть даже они, по наущению злых и коварных людей, выказывают нетерпение и недовольство и повинны в непокорном поведении и черной неблагодарности, – а так оно несомненно и есть, – все равно я их Друг и Отец. Это определено свыше. Это в природе вещей.

На обратном пути Тоби слышит, как колокола вызванивают: «Друг и Отец! Друг и Отец!» – и сталкивается с Уиллом Ферном, которого олдермен собирается «упразднить».

Уилл Ферн, один из главных персонажей повести, виноват только в том, что осмеливается бродяжничать, хотя он просто ищет работу. В назидание его предлагают посадить в тюрьму, а в тюрьму он не может, потому что воспитывает дочь своего умершего брата, прелестную девятилетнюю девочку.

Не буду пересказывать сюжет, хотя сцена, когда этот трясущийся, несчастный Трухти несет на руках к себе домой девочку, отогревая ей ножки, относится к числу сильнейших у Диккенса. Но самая сильная в повести не сентиментальная часть. Самое прекрасное, что церковные колокола, духи церковных колоколов вызванивают не мирную проповедь, звонят не к веселью и не к радости – они взывают к гневу, они взывают к протесту. Диккенс, который пародирует, насмешничает, который выводит в повести этих запретителей, уничтожителей, упразднителей всего, благотворительных сострадальцев, впервые по-настоящему после «Приключений Оливера Твиста» (1837–1839) возглашает прямую проповедь непокорности, несмирения.

Мы, англичане, пишет Честертон, многое «взяли напрокат, особенно то, чем больше всего гордимся. Имперскую политику – из-за границы, и милитаризм, и просвещение, и даже либеральность. А вот радикализм у нас был свой, английский, как живая изгородь». Слово англичанина не расходится с делом. Он не может молча смотреть на чужое бедствие; он не будет, как русский человек, глядя на девочку со спичками, бесконечно размышлять о том, как это ужасно, как он себя при этом отвратительно чувствует. Англичанину свойствен пафос активного действия. Для Диккенса это не ниспровержение, не разрушение, не месть – это немедленное благое дело: накорми голодного, утешь обиженного, приведи домой замерзшего. И то, что этот пафос активного действия в «Колоколах» заявлен, делает эту вещь практически классикой. Я думаю, не зря Диккенс ценил ее выше всех, хотя коммерчески она была далеко не так успешна, как первая и третья.

Третья – самая успешная во всех отношениях рождественская повесть Диккенса – «Сверчок за очагом. Сказка о семейном счастье», которая экранизировалась бесчисленное количество раз, которая ставилась на сцене бесчисленное количество раз, которая почти одновременно с публикацией появилась на лондонских сценах, – и это самая слабая его рождественская повесть. Она «так уютна, что мало трогает», – жестко отозвался о ней Честертон. Диккенс «ухитрился нагромоздить в доме столько подушек, что его героям стало трудно двигаться». Это самая плюшевая из его вещей и, может быть, самая слащавая. Перед нами образцовая во всех отношениях семья, где прелестная маленькая супруга, похожая на пышку, с двухмесячным сыном на пухленьких ручках, который уже умеет хватать себя за ножки, и муж ее, возчик, «такой грубый с виду и такой мягкий в душе», не очень молодой («крепкая зрелость» сказано о нем), огромный (чтобы поцеловать жену, ему приходится сгибаться чуть ли не вдвое, но ради такого удовольствия стоило и согнуться, конечно), – и эта идеальная семья начинает нас безумно раздражать уже на первых страницах. Хочется, чтобы либо муж немедленно увлекся маленькой нянькой своего сыночка и получилась бы такая преждевременная «Лолита», либо чтобы вскрылось какое-нибудь роковое обстоятельство, например, они оказались бы отцом и дочерью, не узнавшими друг друга. Ну невозможно смотреть на это.

Раздражает и дикое диккенсовское многословие, особенно потому, что автор никому уже не должен 270 фунтов, уже ему все должны. Вот начало повести в прелестном переводе М. Клягиной-Кондратьевой, но никакой перевод ничего не сделает с этим раздражением.

Начал чайник! И не говорите мне о том, что сказала миссис Пирибингл. Мне лучше знать. Пусть миссис Пирибингл твердит хоть до скончания века, что она не может сказать, кто начал первый, а я скажу, что – чайник. Мне ли не знать! Начал чайник на целых пять минут – по маленьким голландским часам с глянцевитым циферблатом, что стояли в углу, – на целых пять минут раньше, чем застрекотал сверчок.<…>

Я вовсе не упрям. Это всем известно. И не будь я убежден в своей правоте, я ни в коем случае не стал бы спорить с миссис Пирибингл. Ни за что не стал бы. Но надо знать, как было дело. А дело было так: чайник начал не меньше чем за пять, до того, как сверчок подал признаки жизни. И пожалуйста, не спорьте, а то я скажу – за десять!

Чайник и сверчок соревнуются, кто из них поет лучше. Соревнуются они четыре страницы. То, что песнь чайника – это песня призыва и привета, обращенная к кому-то, кто ушел из дому и сейчас возвращался в свой маленький уютный домик к потрескивающему огоньку, в этом нет никакого сомнения:

Нынче ночь темна, пел чайник, на дороге груды прелого листа, и внизу – только грязь и глина, а вверху – туман и темнота; во влажной и унылой мгле одно лишь светлое пятно, но это отблески зари – обманчиво оно; небеса алеют в гневе; это солнце с ветром вместе там клеймо на тучках выжгли на виновницах ненастья; длинной черной пеленою убегают вдаль поля, вехи инеем покрылись, но оттаяла земля…

Ну полная «Песня о Буревестнике»!

Песню подхватывает сверчок, «оба они были взволнованы как на гонках» – еще страница:

Стрек, сгрек, стрек! – Сверчок вырвался на целую милю вперед. Гу, гу, гу-у-у-у! – Отставший чайник гудит вдали, как большой волчок. Стрек, стрек, стрек! – Сверчок завернул за угол. Гу, гу, гу-у-у! – Чайник гонится за ним по пятам, он и не думает сдаваться. Стрек, стрек, стрек! – Сверчок бодр, как никогда. Гу, гу, гу-у-у! – Чайник медлителен, но упорен. Стрек, стрек, стрек! – Сверчок вот-вот обгонит его. Гу, гу, гу-у-у! – Чайника не обгонишь.

В общем, маленькая на протяжении первых пятнадцати страниц ждет своего Джона, а мы ждем хоть какого-то движения. Но ничего подобного. Джон еще долго будет умиляться двум своим маленьким крошкам и только потом, на двадцать пятой странице текста, вспоминает, что подхватил по дороге старика, но забыл о нем; теперь Джон бросается к повозке и ведет старика в дом. Действие опять замирает на вопросах-ответах, пока не появляется новое действующее лицо. Это персонаж по фамилии Калеб Пламмер, он работает на фабрике у жестокого фабриканта игрушек Теклтона – самого отвратительного диккенсовского героя. У Калеба слепая дочерь, которая совершенно не знает обстоятельств, в которых живет с отцом. А живут они «в маленьком деревянном домишке – не домишке, а потрескавшейся скорлупке какой-то». И в этом домике Калеб внушает своей слепой дочери, что они живут в роскошных хоромах, что он носит не холщовое пальто всё в дырах, а прекрасное новое пальто, которое заказано у самого модного портного в городе.

Удивительно при этом, что обычно у Диккенса такие андерсеновские пережимы не раздражают, а в «Сверчке» раздражают. Вот бедная слепая девочка еще и работает на фабрике Теклтона – вставляет куклам глаза. Своих глаз нет, а куклам вставляет. Она уверена, что ее отец молод и красив, а что он представляет из себя по описанию Диккенса – без слез не взглянешь. И всю эту повесть читать невозможно именно из-за обилия чудовищной плюшевости.

Для того чтобы как-то оправдать это произведение, Честертон громоздит целую теорию уюта как английского идеала и дает гениальное определение английского уюта: comfort which is found from discomfort или, как гениально же переводит это Наталья Трауберг, «удобство, основанное на неудобстве». Но этого уюта в «Сверчке» уже такое количество, что поневоле тянет отшвырнуть книгу со всеми ее добродетельными персонажами.

Чтобы придумать хоть какое-то движение, Диккенс сочиняет следующую историю. Выясняется, что у Калеба был сын, пропавший в Южной Америке, и старик, которого возчик подвез, – это и есть Пламмер-младший, который под седыми волосами скрывает роскошную черную шевелюру. Когда он сбрасывает седой парик, возчику начинает казаться, что его молодая жена, крошка миссис Пирибингл, влюбится сейчас в этого красавца. Следует чудовищная ночь ревности, после чего злость покидает сердце возчика, остается только любовь и грусть. Но жена ему в конце концов все объясняет, да еще вдобавок фабрикант Теклтон, который собирался жениться на прелестной молоденькой девушке, узнает, что эта прелестная девушка, оказывается, была помолвлена с молодым сыном Калеба, и Теклтон с радостью отпускает ее и, естественно, духовно преображается. И две счастливые пары празднуют Рождество, а Теклтон идет заниматься благотворительностью. Чудо еще, что не прозревает слепая дочь Калеба.

Единственное, что есть в «Сверчке» ценного, – идея седого парика на черных волосах, блистательно использованная в последнем романе Диккенса. Но, с другой стороны, как не оценить усилия автора по созданию хоть какого-то счастья? Ну захотелось человеку написать действительно добрую вещь, захотелось создать чувство уюта – сколько можно звать к протестам?!

Диккенс создал не просто мифологию Рождества, не просто ритуалы и традиции английского Рождества, они и без него бы возникли. Диккенс подарил нам ощущение Рождества и как грозного чуда, и как активного действия. Диккенс призвал нас поучаствовать в Рождестве, помочь Спасителю, приходящему в мир. И пусть иногда его призывы звучали слишком сиротно, а иногда наоборот – слишком прямолинейно, важно, что он нам напомнил: Рождество – это не просто повод для праздника, не просто сочетание веселья и веры. Рождество – это в первую очередь повод помочь Спасителю, повод вспомнить, что мы люди, повод вспомнить, зачем мы на этой земле. А это задача такая, которая исключает как всякие этические, так и всякие эстетические претензии.

Меньшей популярностью пользовались две последние рождественские повести, которые с точки зрения истории литературы представляют наибольший интерес. «Битва жизни» с подзаголовком «Повесть о любви» написана после годового перерыва. В 1847 году Диккенс не написал рождественской повести, в 1848 году вернулся к своей идее. Он хотел, как мы помним, на каждое Рождество писать по повести, но его хватило только на пять.

Сам по себе сюжет «Битвы жизни» уложился бы в одну страницу. Две сестры, Грейс и Мэрьон, влюблены в Элфреда Хитфилда. Младшая – Мэрьон, чтобы не мешать счастью старшей сестры, сбегает из дому. А тут еще подворачивается легкомысленный, промотавшийся, но обаятельный Майкл Уордн, и все думают, что она сбежала с ним. Изредка сестра получает от нее письма, что она счастлива. Через шесть лет Мэрьон возвращается, и оказывается, что все это время она жила рядом, в непосредственном соседстве, «стараясь помогать людям, ободрять их и делать добро»[24]. Сестры счастливо воссоединились; старшая давно замужем за Элфредом, а младшая выходит за Уордна, хотя он говорит, что недостоин ее, и собирается уехать. Но он не уехал, стерпелось-слюбилось, они полюбили друг друга, и все у них стало хорошо.

Обратите внимание: в это время в английской литературе уже работают сестры Бронте, которые многому научились у Диккенса, но и в «Грозовом перевале», и в «Джейн Эйр» они посильней его, когда пишут о любви. Но «Битва жизни» примечательна в другом отношении – она примечательна концептуально. Начинается она (и тут художественные недостатки повести идут только на пользу общему впечатлению) с трехстраничного, очень длинного, совершенно, казалось бы, ненужного отступления о том, что когда-то на месте, где стоит теперь уютный домик сестер Грейс и Мэрьон, была жестокая, кровопролитная битва, унесшая десятки тысяч жизней. Очень натуралистически описано, как земля заболотилась от пролитой крови, как кровавый отсвет был в лунках от лошадиных копыт, как лежали и разлагались десятки тысяч трупов, как умирали рядом еще живые – все это как-то не по-диккенсовски.

И увенчивается это лирическое отступление огромнейшей фразой:

Если б убитые здесь могли ожить на мгновение – каждый в прежнем своем облике и каждый на том месте, где застигла его безвременная смерть, то сотни страшных изувеченных воинов заглянули бы в окна и двери домов; возникли бы у очага мирных жилищ; наполнили бы, как зерном, амбары и житницы; встали бы между младенцем в колыбели и его няней; поплыли бы по реке, закружились бы вокруг мельничных колес, вторглись бы в плодовый сад, завалили бы весь луг и залегли бы грудами среди стогов сена. Так изменилось поле битвы, где тысячи и тысячи людей пали в великом сражении.

Диккенс умел, конечно, описывать большие исторические сражения, вспомним хоть его роман «Барнеби Радж», но в «Битве жизни» натурализм уж слишком преувеличен. Однако это огромное лирическое отступление и заглавие «Битва жизни», которое вроде бы никак не соответствует сюжету, наводят на некоторые размышления.

Ну действительно: две девушки любят одного и того же – при чем здесь битва жизни? Но братья Стругацкие давно заметили, что чем меньше связей между основной и вспомогательной темой в литературном произведении, тем больше эмоциональный диапазон этого текста, тем больше читательских мыслей. Всегда надо вести, как в музыке, основную тему и побочную. И чем меньше они между собой связаны, тем больше в этот зазор поместится читательских эмоций.

И, конечно, любой читатель современный спросит себя: а что же это за огромное историческое сражение, в котором погибли десятки тысяч человек? Что Диккенс имеет в виду? Что это за гекатомба? И тут же себе ответит: да никакое конкретное сражение не имеется в виду. Это вся история человечества была одной бесконечной битвой. Вся история человечества залита кровью и наполнена стонами, и вот на ней-то растет сегодняшний сад. А в некотором отношении эта битва продолжается и посейчас. Она идет на наших глазах.

Диккенс жил в сравнительно мирной, законсервированной викторианской Англии, но не будем забывать, что это время Дизраэли, с его политикой империализма и расовой иерархии, время дипломатических битв, великих реформ, время великой империи, над которой никогда не заходит солнце, и эта империя утверждает себя в той же Индии, например, весьма жестокими методами. Так вот, удивительная диккенсовская черта заключается в том, что он воспринимает мир как сидящий на пороховой бочке. Для Диккенса христианство – это пространство непрерывной битвы. Не потому ли после мирного, плюшевого «Сверчка» он написал вещь, в которой нет ничего плюшевого, а есть два главных утверждения неуклюжей служанки Клеменси Ньюком, которая вообще-то читать умеет, но читает только два изречения – одно на своем наперстке: «Прощай обиды, не помни зла», а второе – на терке для мускатного ореха: «Поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой».

Вот эти две великие христианские истины порождают тем не менее вечную войну. В ситуации вечной войны живут все. И мы можем только представить себе, какой трагедии для Мэрьон, какого разбитого сердца стоил ей внезапный отъезд, о котором она никого не предупредила, отъезд в никуда, о котором она никому не сказала. Что она делала шесть лет, когда ее не было в родном доме? Она участвовала в битве за каждого бедняка, за каждую истерзанную семью. Все свое время она посвятила непрерывной войне за добро. И вот об этой-то войне и рассказывает нам диккенсовская четвертая рождественская повесть. Она, чего говорить, безумно затянута. В ней нет колоритных героев, кроме, пожалуй, отца девушек («доктор Джедлер был великий философ, сокровенная сущность его философии заключалась в том, что он смотрел на мир как на грандиозную шутку, чудовищную нелепость, не заслуживающую внимания разумного человека»), зато есть два гениальных открытия. В мировоззренческом смысле это открытие жизни как непрерывной битвы, и в мирный рождественский день об этом нам надо бы помнить. А в смысле стилистическом это гениальное открытие, которое я сформулировал бы так: когда тебя мучает какая-то мысль и одновременно у тебя есть сюжет, никак к ней не относящийся, можно их соединить, и получится неплохо. Это как обед бедняка, как пицца, в которую кидается все – от апельсиновой корки до колбасного огрызка, и чем больше диапазон, тем вкуснее пицца.

Вот в жанре пиццы, бедняцкой пиццы, написана «Битва жизни». Может быть, потому, что в 1847 году Диккенс путешествовал по Италии и, как справедливо замечает Честертон, не увидел там ничего, кроме примет Англии, которую он постоянно носил с собой.

Пятая же повесть – «Одержимый, или Сделка с призраком» – сделана так, что с нее началась готическая проза второй половины XIX столетия. Это был первый скачок после «Мельмота Скитальца» (1833) Чарльза Метьюрина.

На легенде о Вечном скитальце, о Вечном жиде, об Агасфере очень долго держалась вся мировая литература, вся мировая готика. Вечный Жид в романе Эжена Сю становится сюжетообразующим мотивом, как и Калиостро в романе Александра Дюма «Жозеф Бальзамо». Постоянный странник, скиталец, которому нет приюта, – это первый мотив готической литературы.

Диккенс придумал второй, и, что самое поразительное, – почти одновременно с ним эту штуку придумали еще два человека, очень близких ему по темпераменту: Достоевский придумал «Двойника» (1845–1846), а несколько раньше, в 1839 году, Эдгар По – «Вильяма Вильсона». В «Вильяме Вильсоне» двойник – положительный герой, а повествователь – отрицательный. У Достоевского Голядкин – робкий, неуклюжий человек, но у него есть победительный двойник, которому все достается. А вот у Диккенса эта история развернута совсем своеобразно.

Редлоу – ученый-химик и профессор, главный герой, одержимый своей наукой; ничем, кроме науки, он не интересуется, но какие-то воспоминания не дают ему покоя и делают угрюмой даже убранную к празднику комнату:

…ярко-зеленый остролист на стене съежился, поблек – и на пол осыпались увядшие, мертвые ветки.

Мрачные тени сгустились позади него, в том углу, где с самого начала было всего темнее. И постепенно они стали напоминать – или из них возникло благодаря какому-то сверхъестественному, нематериальному процессу, которого не мог бы уловить человеческий разум и чувства, – некое пугающее подобие его самого.

Безжизненное и холодное, свинцово-серого цвета руки и в лице ни кровинки – но те же черты, те же блестящие глаза и седина в волосах, и даже мрачный наряд – точная тень одежды Редлоу, – таким возникло оно, без движения и без звука обретя устрашающую видимость бытия. Как Редлоу оперся на подлокотник кресла и задумчиво глядел в огонь, так и Видение, низко наклонясь над ним, оперлось на спинку его кресла, и ужасное подобие живого лица было точно так же обращено к огню с тем же выражением задумчивости.

Так вот оно, то Нечто, что уже прошло однажды по комнате и скрылось! Вот он, страшный спутник одержимого!

Некоторое время Видение, казалось, так же не замечало Редлоу, как и Редлоу его. Откуда-то издалека с улицы доносилась музыка, там пели рождественские гимны, и Редлоу, погруженный в раздумье, казалось, прислушивался. И Видение, кажется, тоже прислушивалось.

Наконец он заговорил – не шевелясь, не поднимая головы.

– Опять ты здесь! – сказал он.

– Опять здесь! – ответило Видение.

– Я вижу тебя в пламени, – сказал одержимый. – Я слышу тебя в звуках музыки, во вздохах ветра, в мертвом безмолвии ночи.

Видение наклонило голову в знак согласия.

– Зачем ты приходишь, зачем преследуешь меня?

– Я прихожу, когда меня зовут, – ответил Призрак.

– Нет! Я не звал тебя! – воскликнул Ученый.

– Пусть не звал, – сказал Дух, – не все ли равно. Я здесь.

<…>

– Взгляни на меня! – сказал Призрак. – Я тот, кто в юности был жалким бедняком, одиноким и всеми забытым, кто боролся и страдал, и вновь боролся и страдал, пока с великим трудом не добыл знание из недр, где оно было сокрыто, и не вытесал из него ступени, по которым могли подняться мои усталые ноги.

– Этот человек – я, – отозвался Ученый.

– Никто не помогал мне, – продолжало Видение. – Я не знал ни беззаветной материнской любви, ни мудрых отцовских советов. Когда я был еще ребенком, чужой занял место моего отца и вытеснил меня из сердца моей матери. Мои родители были из тех, что не слишком утруждают себя заботами и долг свой скоро почитают исполненным; из тех, кто, как птицы – птенцов, рано бросают своих детей на произвол судьбы, и если дети преуспели в жизни, приписывают себе все заслуги, а если нет – требуют сочувствия.

Видение умолкло; казалось, оно намеренно дразнит Редлоу, бросает ему вызов взглядом, и голосом, и улыбкой.

– Я – тот, – продолжало Видение, – кто, пробиваясь вверх, обрел друга. Я нашел его, завоевал его сердце, неразрывными узами привязал его к себе. Мы работали вместе, рука об руку. Всю любовь и доверие, которые в ранней юности мне некому было отдать и которых я прежде не умел выразить, я принес ему в дар.

– Не всю, – хрипло возразил Редлоу.

– Это правда, не всю, – согласилось Видение. – У меня была сестра.

– Была! – повторил одержимый и опустил голову на руки.

Видение с недоброй улыбкой придвинулось ближе, сложило руки на спинке кресла, оперлось на них подбородком и, заглядывая сверху в лицо Редлоу пронзительным взором, словно источавшим пламя, продолжало:

– Если я и знавал в своей жизни мгновенья, согретые теплом домашнего очага, тепло и свет исходили от нее. Какая она была юная и прекрасная, какое это было нежное, любящее сердце! Когда у меня впервые появилась своя жалкая крыша над головой, я взял ее к себе – и мое бедное жилище стало дворцом! Она вошла во мрак моей жизни и озарила ее сиянием. Она и сейчас предо мною!

– Только сейчас я видел ее в пламени камина. Я слышал ее в звуках музыки, во вздохах ветра, в мертвом безмолвии ночи, – отозвался Редлоу[25].

Далее выясняется, что друг предал Редлоу, сестра умерла и эти воспоминания мучают ученого до сих пор. А дальше совсем гениальная штука – Призрак предлагает ученому избавиться от страшного прошлого, от страшной памяти: «Я предлагаю тебе забыть всю скорбь, страдания и обиды, какие ты знал в своей жизни!» После долгих колебаний Редлоу соглашается («Дар принят» – название первой главы повести), и Призрак злорадно говорит: «Прими от меня дар и неси его всем и всюду, куда бы ты ни пошел! Способность, с которой ты пожелал расстаться, не вернется к тебе – и отныне ты будешь убивать ее в каждом, к кому приблизишься».

Есть еще два гениальных британских текста, построенных на этом же принципе, – принципе вытесненного зла, когда все зло достается другому. Это «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» Роберта Льюиса Стивенсона (1886) и «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда (1890–1891).

Повесть Стивенсона – лучшая готическая повесть, написанная в Англии. И замечательна стивенсоновская мысль, что Хайд не похож на Джекила. Джекил – спокойный, красивый шатен высокого роста, а Хайд – маленький блондин, который страшно суетлив, жутко подвижен, безумно энергичен, как всякое зло, и страшно силен физически. Помните, он забил тростью ни в чем не повинного старца, встретившегося ему на улице. Одним своим появлением он уже вызывает ужасную гадливость. И главная особенность пластики Хайда – он всегда словно ползет, словно крадется, он липнет к стене, прячется в тени стен. Кстати говоря, в России была блистательная экранизация этой повести (режиссер Александр Орлов), где Джекила и Хайда в противовес традиции кинематографической играли два разных актера. Хайда играл Александр Феклистов, а Джекила – Иннокентий Смоктуновский. И при всем том между ними было очень сильное сходство, потому что Смоктуновский обладал волшебной пластикой. В момент их взаимного преображения, как только Джекил преображается в Хайда, ему тут же становятся длинны штаны и длинны рукава, он становится страшным чучелом в огромной, не по размеру одежде. Это замечательно глубокое понимание образа.

Но ведь на самом деле это преображение придумал Диккенс. Когда Видение расстается с Редлоу, этот страшный двойник уходит в некоем виде, который самому Редлоу далеко не тождественен, – он уходит в виде ребенка.

Почему ребенка? По двум причинам, очень понятным. Во-первых, потому, что все заложено в детстве, и самое страшное в Редлоу – это его детство, он избавляется от воспоминаний детства. Но есть и вторая причина. Мы от ребенка не ждем зла. А вот сделать ребенка символом и средоточием зла – это хорошая ловушка. Если мы вспомним фильм «Звонок», разве мы ждем от девочки Самары чего-то плохого? А от детей в знаменитом фильме «Знамение»? Ребенок в качестве символа зла – очень модная сегодня вещь, но придумал это Диккенс:

Через минуту, стоя над странным существом, сжавшимся в углу, он (Редлоу. – Д.Б.) лучше разглядел его, но и теперь не мог понять, что же это такое.

Куча лохмотьев, которые все рассыпались бы, если б их не придерживала на груди рука, по величине и форме почти младенческая, но стиснутая с такой судорожной жадностью, словно она принадлежала злому и алчному старику. Круглое, гладкое личико ребенка лет шести-семи, но искаженное, изуродованное следами пережитого. Блестящие глаза, но взгляд совсем не ребяческий. Босые ноги, еще прелестные детской нежностью очертаний, но обезображенные запекшейся на них кровью и грязью. Младенец-дикарь, маленькое чудовище, ребенок, никогда не знавший детства, существо, которое с годами может принять обличье человека, но внутренне до последнего вздоха своего останется только зверем.

Уже привычный к тому, что его гонят и травят, как зверя, мальчик, весь съежившись под взглядом Редлоу, отвечал ему враждебным взглядом и заслонился локтем, ожидая удара.

– Только тронь! – сказал он. – Я тебя укушу.

Всего лишь несколько минут назад сердце Ученого больно сжалось бы от подобного зрелища. Теперь он холодно смотрел на странного гостя; напряженно стараясь что-то припомнить, сам не зная что, он спросил мальчика, зачем он здесь и откуда пришел.

– Где та женщина? – ответил мальчик. – Мне надо ту женщину.

– Какую?

– Ту женщину. Она меня привела и посадила у большого огня. Она очень давно ушла, я пошел ее искать и заблудился. Мне тебя не нужно. Мне нужно ту женщину.

Внезапно он метнулся к выходу, босые ноги глухо застучали по полу; Редлоу едва успел схватить его за лохмотья, когда он был уже у самой завесы.

– Пусти меня! Пусти! – бормотал мальчик сквозь зубы, отбиваясь изо всех сил. – Что я тебе сделал! Пусти меня к той женщине, слышишь! <…>

Колючие глаза, чужие на этом детском лице, оглядели комнату и остановились на столе, с которого еще не были убраны остатки обеда.

– Дай! – жадно сказал мальчик.

– Разве она не накормила тебя?

– Так ведь завтра я опять буду голодный. Я каждый день голодный.

Почувствовав, что его больше не держат, он прыгнул к столу, точно хищный зверек, и крепко прижал к лохмотьям на груди хлеб и кусок мяса.

– Вот! Теперь веди меня к той женщине!

Редлоу указывает мальчику на дверь, «и маленькие босые ноги глухо застучали по полу, торопливо убегая прочь». И от этого глухого стука детских ножек нам становится действительно страшно.

В рассказе Александра Грина «Крысолов» (1920), написанном в совершенно готической традиции, есть поразительный кусок: главный герой видит на улице плачущего мальчика лет семи. И этот мальчик подходит к нему, хватает его за руку и со страшной силой удерживает, не пуская идти дальше. «Что с тобой?» – спрашивает герой. Мальчик все рыдает. «Ты потерялся?» А время – «рассвет с его первой мутью». И вдруг этот мальчик поднимает на героя розовое детское лицо и хихикает. Потом, так же хихикая, отпускает его руку, так что в ней остается ощущение укуса, и, посмеиваясь, быстро уходит. Вот этот момент действует на самого продвинутого читателя. Вот это сделано очень здорово! Но идет это опять-таки от Диккенса.

Во второй главе «Одержимого» под названием «Дар разделен» развивается глубокая, вечная, диккенсовская, а потом общая мысль о том, что человеческая натура неразложима. Утратив воспоминания о собственных страданиях, утратив понятие зла, профессор Редлоу стал творить зло вокруг себя. Некому было его предостеречь, потому что и окружающие утрачивали понятие зла. И Редлоу в раскаянии молит призрака: «Вернись и терзай меня днем и ночью, но только возьми обратно свой дар! А если он должен остаться при мне, лиши меня страшной власти наделять им других. Уничтожь зло, содеянное мною. Пусть я останусь во мраке, но верни свет тем, у кого я его отнял», – и тут Диккенс делает парадоксальный ход: последнюю главу «Дар возвращен» заканчивает словами: «БОЖЕ, СОХРАНИ МНЕ ПАМЯТЬ!» Именно так, прописными буквами. Ведь память нужна нам не для того, чтобы мучиться. Память нужна нам для того, чтобы нас предостерегать. И в этом величие этой пятой, уже не столько рождественской, сколько готической вещи. Потому что тема двойничества, вечная тема человека, который един и нерасторжим, в мировую литературу пришла с этой повестью. Наша попытка избавиться от нашего зла всегда ведет к тому, что оно только увеличится. Будем же учиться терпеть себя такими, какие мы есть.

Тайна Эдвина Друда

Как справедливо заметила литературовед и критик Елена Иваницкая, люди читают про страшное не для того, чтобы погрузиться в страшное, а для того, чтобы отвлечься от страшного. И в самом деле, когда мы читаем триллер, мы получаем особого рода удовольствие – то удовольствие, которого мы никогда не получим от действительно страшной книжки: от дневников Анны Франк, например, или от хроники Второй мировой, или от хроники Освенцима. Это чтение невыносимо, мучительно. А вот триллер отвлекает. И в этом смысле Диккенс – великий благодетель и утешитель человечества. Он подарил нам несколько триллеров, благодаря которым мы можем забыть об окружающем нас триллере, исход которого нам, в общем, известен.

«Тайна Эдвина Друда» – единственный роман Диккенса, вокруг которого продолжают кипеть споры. Остальная часть его наследия оценивается, в общем, привычно. Диккенсу ставят в вину одни и те же вещи: многословие, избыточность, длинноты, идеальных героев, романтических злодеев. И в заслугу Диккенсу ставят тоже одни и те же вещи. Диккенс, по сути, выдумал викторианскую Англию. И Англия, какой мы ее знаем, во многих отношениях детище его воображения. Мы не забудем ни его героев, ни его остроты. Мы так и будем называть диккенсовскими персонажами обаятельных и неуклюжих холостяков, чистых и мужественных юношей, которые часто гибнут, нежных, женственных, болезненных девушек и так далее. И только «Тайна Эдвина Друда» – роман, вызывающий полярные оценки. Одни говорят, что это первая в жизни Диккенса катастрофическая неудача, что роман писался тяжело, мучительно и с отвращением. Другие – что это самая большая его удача, выход на качественно новый этап, и, если бы этот роман был закончен, он, безусловно, сиял бы как самый большой бриллиант в диккенсовской короне.

Я придерживаюсь мнения промежуточного: мне кажется, это великий роман, который стал великим помимо авторской воли. Сам Господь, чувствуя, что у Диккенса не очень ладится книга, вмешался в нее таким образом, что она осталась недосягаемым шедевром.

Написана, как мы знаем, первая ее половина, плюс одна глава, та самая двадцать третья, на которой обрывается действие. Три выпуска из предполагаемых двенадцати Диккенс подготовил к печати при своей жизни – апрельский, майский, июньский. 9 июня 1870 года, ровно через пять лет после роковой железнодорожной катастрофы, переломившей его жизнь в 53-летнем возрасте, он скончался. И после его смерти в бумагах нашли еще три законченных выпуска, одну черновую главу, обнаруженную Джоном Форстером, близким другом Диккенса, его первым биографом, и больше ничего. Ни намека, ни заметки, ни изложения сюжета.

Все дальнейшее диккенсоведение сосредоточилось на попытках понять, что все-таки должно было произойти в финале романа, какова будет судьба Эдвина Друда и что будет с Джеком Джаспером.

У нас этот роман известен благодаря четырехсерийной экранизации, где и роль повествователя, и роль Дика Дэчери сыграл Сергей Юрский. Александр Абрамович Аникст, главный отечественный шекспировед и британист, назвал эту экранизацию бесспорной удачей советского телевидения.

Напомню в общих чертах этот диккенсовский роман, удивительный по своей атмосфере. Диккенс, вообще говоря, колорист довольно мрачный. Он умеет сделать атмосферу текста по-викториански готичной. Уже предпоследний его роман «Наш общий друг», со всеми этими окраинами Лондона, шлюзами на Темзе, мрачной жизнью лодочников, «промышляющих кое-чем на реке», готовит отчасти «Тайну Эдвина Друда», не говоря уж о убийстве, переодеваниях, обязательной роковой тайне, которая преследует героя. Диккенс – рассказчик увлекательных историй, но никогда его история не была так мрачно аранжирована, так мрачно обставлена, как «Тайна Эдвина Друда», где значительная часть действия происходит на кладбище около старого собора, в склепах, на лестницах этого собора и так далее. И все это щедро сдобрено опиумным курением.

Как мы помним, стартовая ситуация романа – это пробуждение Джаспера, главного героя и главного злодея, в лондонской опиумной курильне, где в основном буйствует пьяная матросня. Старуха, хозяйка этой курильни, подает ему очередную трубочку, прислушиваясь к его бессвязному бреду. Джасперу видится длинное шествие султана со свитой, белые слоны, несметные толпы слуг и старинная башня собора, где он служит регентом (музыкальным руководителем хора). Есть мнение, что финал романа закольцовывает сюжет и происходит на той же башне, с которой Джаспер в итоге и упадет.

Джаспер влюблен в Розу Баттон (или Буттон, как иногда переводят), молоденькую, хорошенькую воспитанницу местного пансиона. Но вот беда, Роза Баттон уже помолвлена, и помолвлена с его племянником Эдвином Друдом. Племянник младше его всего шестью-семью годами: Джасперу двадцать шесть, Эдвину где-то двадцать. Это довольно типичный для Диккенса персонаж – молодой, обаятельный, поверхностный хлыщ. Розу он не любит, Роза не любит его. Розе бы понравился кто-нибудь помоложе, поромантичней или, наоборот, постарше, поопытней; Эдвин для нее слишком прозаичен. Джаспер дает ей уроки музыки, но она чувствует болезненную страсть Джаспера и страшно его боится.

Кроме прочего, в романе фигурирует опекун Розы, мистер Грюджиус, который называет самого себя «чрезвычайно Угловатым Человеком», но в разговоре с Розой он мягок и деликатен. У него есть основания за Джаспером внимательно следить и его ненавидеть.

В этот маленький городок Клойстергэм, что недалеко от Лондона, приезжают брат и сестра – Невил и Елена Ландлес. Они откуда-то с Цейлона, без родителей, оба долго жили у жестокого опекуна. И немаловажная деталь: когда они сбегали от опекуна (а сбегали они не однажды), Елена всегда переодевалась в мальчишеское платье. Невил влюбляется в Розу, между ним и Эдвином вспыхивает ссора. Джаспер якобы пытается их примирить, приглашая выпить стаканчик глинтвейна, но у читателя есть основания подозревать, что Джаспер эту ссору даже подогревает, провоцируя обоих. Может быть, подливает какой-то наркотик в пунш, потому что пунш этот готовит только он сам и только с долгими, тщательными предосторожностями, чтобы никто не видел, как он это делает. Видимо, ему нужно устроить так, чтобы в случае, если с Эдвином вдруг что-то случится, виноватым считали Невила. И не кто иной, как Джаспер, распускает слухи о том, что Невил ненавидит Эдвина, хотя на словах пытается их примирить и приглашает Невила на прощальный обед по случаю отъезда Эдвина в Египет.

Дальше происходит одна из лучших сцен в романе; всего лучших сцен там три, но вот происходит первая. По дороге к Джасперу Эдвин встречает на пустыре старуху-нищенку (это хозяйка курильни, понимаем мы). Эдвин, который «всегда ласков с детьми и стариками»[26], видя несчастную и явно больную женщину, подходит к ней и спрашивает, не нужна ли ей помощь. «Приехала сюда искать иголку в стоге сена, ну и не нашла», – отвечает она.

Потом старуха просит у Эдвина денег, он отсчитывает ей несколько шиллингов. Дальше идет такой диалог:

– Вот спасибо, дай тебе бог здоровья! Слушай, красавчик ты мой. Как твое крещеное имя?

– Эдвин.

– Эдвин, Эдвин, Эдвин, – сонно повторяет она, словно убаюканная собственным бормотанием. Потом вдруг спрашивает: – А уменьшительное от него как – Эдди?

– Бывает, что и так говорят, – отвечает он, краснея. <…>

Она уже повернулась, чтобы уйти, пробормотав еще раз напоследок:

– Спасибо, милый, дай тебе бог! – но он останавливает ее.

– Вы же хотели что-то мне сказать. Так скажите!

– Хотела, да, хотела. Ну ладно. Я тебе шепну на ушко. Благодари бога за то, что тебя не зовут Нэдом.

Он пристально смотрит на нее и спрашивает:

– Почему?

– Потому что сейчас это нехорошее имя.

– Чем нехорошее?

– Опасное имя. Тому, кого так зовут, грозит опасность.

– Говорят, кому грозит опасность, те живут долго, – небрежно роняет он.

– Ну так Нэд, кто бы он ни был, наверно, будет жить вечно, такая страшная ему грозит опасность – вот сейчас, в самую эту минуту, пока я с тобой разговариваю, – отвечает женщина.

А Нэдом Эдвина Друда зовет единственный на свете человек – Джаспер. У читателя трясутся поджилки – приятно трясутся, разумеется.

И еще одна сцена, которая будет, пожалуй, и пострашней. Это ночная прогулка Джаспера с пьянчугой Дёрдлсом, «каменотесом по ремеслу, главным образом по части могильных плит, памятников и надгробий», по монастырским подземельям. Дёрдлс в силу своей интересной профессии может по стуку молотка по стене склепа отличить, находится ли в склепе пустота, один там покойник, превратился ли он уже в прах. И во время этой «очень странной экспедиции», как говорит Диккенс, Дёрдлс рассказывает Джасперу о том, как однажды проснулся от страшного вопля и собачьего воя:

– …я всех расспрашивал, и ни одна живая душа во всем околотке не слышала ни этого вопля, ни этого воя. Ну, я и считаю, что это были призраки. Только почему они мне явились, не понимаю.

Джаспер его подпаивает чем-то из своей фляжки, Дёрдлс ненадолго то ли забывается, то ли отключается, и снится ему, что у него падают из рук ключи от подземелья и кто-то подбирает их. Но когда он просыпается – Джаспер будит его, – ключи по-прежнему у него.

В этом фрагменте уже чувствуется, что Диккенс был прав, когда говорил о чем-то принципиально новом в этом романе, о принципиально новом уровне мастерства. Действительно, ночь, странные ритмические повторы, предвещающие уже Оскара Уайльда, будущих символистов, жутковатое путешествие по гробницам – все это говорит уже о каком-то другом Диккенсе. Не о Диккенсе – социальном реалисте, а о Диккенсе-мистике.

Ну и наконец, третья замечательная сцена. Через полгода после того, как Эдвин Друд исчез (а исчез он в бурную ночь после прощального обеда с Джаспером и Невилом), Джаспер опять посещает курильню. Старуха уже догадалась: если давать ему чуть более слабую дозу опиума, можно разобрать, что он бормочет. Она прислушивается, и он начинает говорить о некоем «путешествии», которое он много раз совершал в воображении, лежа в этой самой комнате:

– Я сказал тебе, что проделывал это здесь сто тысяч раз. Нет, миллионы и миллиарды раз! Я делал это так часто и так подолгу, что, когда оно совершилось на самом деле, его словно и делать не стоило, все кончилось так быстро!

– Значит, за то время, пока ты здесь не бывал, ты уже совершил это путешествие? – тихонько спрашивает она.

Сквозь дымок от трубки он устремляет на нее горящий взгляд. Потом глаза его тускнеют.

– Да. Совершил, – говорит он.

<…>

– А что же я тебе говорил? Слишком быстро. Но подожди еще немного. Это было только виденье. Я его просплю. Слишком скоро все это сделалось и слишком легко. Я вызову еще виденья, получше. Это было самое неудачное. Ни борьбы, ни сознанья опасности, ни мольбы о пощаде. И все-таки… Все-таки – вот этого я раньше никогда не видел!..

Он отшатывается, дрожа всем телом.

– Чего не видел, милый?

– Посмотри! Посмотри, какое оно жалкое, гадкое, незначительное!.. А-а! Вот это реально. Значит, это на самом деле. Все кончено.

После этого Джаспер забывается окончательно.

В романе есть ряд деталей, которые наводят нас на мысль, каким же образом было совершено убийство Эдвина Друда. Незадолго до убийства на шее Джаспера появился «длинный черный шарф из крепкого крученого шелка». Или еще одна деталь, которая заставляет нас раздумывать о ложных ходах и волчьих ямах в тексте. В начале своей прогулки с Дёрдлсом Джаспер видит у ворот большую кучу негашеной извести. Наступить на нее нельзя – подметки разъедает, ожоги страшные оставляет. «А ежели поворошить ее малость, так и все ваши косточки съест без остатка», – говорит Дёрдлс.

Одного только она не сжигает – металла. Мы узнаём, что у Эдвина Друда есть две драгоценности – булавка от галстука и отцовские часы с цепочкой. И всё это он носит с собой. Эти драгоценности после исчезновения Эдвина Друда и находит в реке каноник Криспаркл, замечательный спортсмен и пловец. Но у Эдвина есть и третья драгоценность, о которой Джаспер не знает, – это кольцо умершей матери Розы, которое Грюджиус вручает Эдвину по поручению отца Розы. Если свадьба Розы и Эдвина состоится, он должен надеть ей кольцо на палец, если нет – вернуть его Грюджиусу. Но молодые люди решают, что свадьбы не будет, и Эдвин Друд оставляет кольцо в кармане. «“Пусть лежит”. И в ту минуту, когда он принял это, казалось бы, не столь важное решение, – говорит Диккенс, – среди великого множества волшебных цепей, что день и ночь куются в огромных кузницах времени и случайности, выковалась еще одна цепь, впаянная в самое основание земли и неба и обладавшая роковой силой держать и влечь».

Во второй половине романа происходят два принципиально важных и совершенно необъяснимых события.

Событие первое – любовное признание Джаспера. Джаспера прорвало, как бывает с наркоманами, и он произносит монолог, замечательное стихотворение в прозе с рефреном «я любил тебя до безумия» (думаю, не без влияния этого монолога впоследствии писал Куприн любовное письмо своего героя в «Гранатовом браслете»):

– Роза, даже когда мой дорогой мальчик был твоим женихом, я любил тебя до безумия; даже когда я верил, что он вскоре станет твоим счастливым супругом, я любил тебя до безумия; даже когда я сам старался внушить ему более горячее чувство к тебе, я любил тебя до безумия; даже когда он подарил мне этот портрет, набросанный столь небрежно, и я повесил его так, чтобы он всегда был у меня перед глазами, будто бы на память о том, кто его писал, а на самом деле ради горького счастья ежечасно видеть твое лицо и ежечасно терзаться, – даже тогда я любил тебя до безумия; днем, в часы моих скучных занятий, ночью, во время бессонницы, запертый как в тюрьме в постылой действительности, или блуждая среди райских и адских видений, в стране грез, куда я убегал, унося в объятиях твой образ, – всегда, всегда, всегда я любил тебя до безумия!

Дальше начинается шантаж. Джаспер говорит о том, что все считают виновным Невила Ландлеса. Против него нет достаточных улик, его арестовали и освободили, но, если Джаспер захочет, достаточные улики будут. А ведь Невил – друг Розы, его сестра – ее подруга. Если Роза хочет отвести от них тень виселицы, она будет принадлежать Джасперу.

Второе таинственное событие многим кажется главной тайной романа. В Клойстергэме появляется «седовласый мужчина с черными бровями». «Голова у незнакомца была на редкость большая, а белоснежная шевелюра на редкость густая и пышная», он не носит шляпы или, во всяком случае, почти не носит, а когда здоровается со встречными, «машинально поднимал руку к голове, словно думал найти там другую шляпу». «Парик! Парик!» – радостно кричит читатель.

Этот человек, который называет себя Диком Дэчери, собирает сведения о Джаспере. Он тщательно за ним наблюдает, пристально все фиксирует. Все маленькие свои встречи и диалоги он записывает в чрезвычайно оригинальной форме, видимо, не желая, чтобы видели его почерк, – он ставит меловые черточки на дверце буфета – способ, которым ведут счета в старинных трактирах. «Пока еще очень маленький счет. Совсем маленький!» – говорит он. А после разговора в клойстергэмском соборе со старухой-опиумщицей проводит толстую длинную черту через всю дверцу, после чего «с аппетитом принимается за еду». Это последняя фраза романа, вот на этой фразе роман Диккенса обрывается.

Последнюю главу он написал в день смерти и действительно с аппетитом принялся за еду. Вышел пообедать с семьей, во время обеда внезапно произнес несколько бессвязных фраз, что-то о том, что должен немедленно ехать в Лондон, встал, идти не смог, его положили, он сказал: «Наземь, наземь», – и с этим словом умер.

Известно, что Люк Филдс, художник-прерафаэлит (Диккенс прерафаэлитов терпеть не мог, но с этим подружился; подружил их общий приятель, замечательный тоже художник Джон Милле), рисовал иллюстрации к роману под личным руководством Диккенса, и Диккенс Филдсу многое рассказывал. Он потребовал, чтобы художник изобразил три важные сцены, которых в романе нет, но которые должны были быть в другой части.

Центральное место в нижней части обложки занимает сцена, в которой смуглый человек с горящими глазами, явно Джаспер, крадучись входит в темное и тесное помещение, где его ждет человек с белой шевелюрой. Выше – этот же человек с белой шевелюрой преследует кого-то, указывая на него пальцем и поднимаясь по узкой лестнице. И дальше, даже не сцена, а два портрета: китаец, который курит опиум и который так и не успел толком в тексте появиться, и старуха с дымящейся трубкой. Какова была бы дальнейшая роль этого китайца – неизвестно.

Но известны три важные обмолвки Диккенса во время работы над романом. С королевой Викторией главный писатель викторианской эпохи увиделся единственный раз в жизни и во время аудиенции произвел на нее самое лестное впечатление. К письму, которое Диккенс отправил королеве после этой встречи, он приложил первый выпуск «Тайны Эдвина Друда», сообщив, что, если ее величество захочет раньше своих подданных узнать, чем все кончилось, он готов ей рассказать. То ли ее величество была тогда занята более важными делами, то ли ей просто было некогда читать первый выпуск – как бы то ни было, Диккенса она не расспросила, и мы не узнали самого главного. Хотя унести эту тайну с собой в могилу было вполне в характере вредной старухи. С нее бы сталось, безусловно.

Вторая обмолвка Диккенса в одном из писем (письмо не сохранилось, о нем говорит Форстер) заключалась в том, что золотое кольцо изобличит преступника, а значит, Эдвин Друд, по всей вероятности, мертв. И наконец, третья обмолвка – когда старший сын Диккенса, сгорая от любопытства, спросил отца, неужели Эдвин Друд мертв, Диккенс ответил: «What did you suppose?!» («А что ж ты думал?!») После чего кивнул и сказал: «Definitely, definitely» («Да, конечно»).

И есть одна косвенная улика, которая проливает свет на всю историю. «Тайна Эдвина Друда» – это роман-наваждение, в котором много собственных диккенсовских страхов, но самый страшный его страх, считает американский писатель Дэн Симмонс[27], – видения, которые 9 июня 1865 года Диккенс увидел во время той самой железнодорожной катастрофы. Ехал он со своей любовницей Эллен Лоулесс Тернан, с которой, кстати, списана Елена Ландлес, потому что Лоулесс в переводе «беззаконная», а Ландлес – «безземельная»; Эллен тоже была такая же волевая, решительная, смуглая, с низким голосом, прелестная актриса, которая на сорок четыре года Диккенса пережила.

Поезд с размаху наскакивает (там не было предупреждения) на ремонтируемый участок пути. Восемь вагонов падают в реку, вагон самого Диккенса повисает над бездной. Эллен Тернан вспоминала, что он схватил ее в охапку и держал с криком: «Сделать уже ничего нельзя, сиди тихо». Это тоже очень по-диккенсовски: когда сделать ничего нельзя, не надо дергаться лишний раз. Правда, когда проводники, сновавшие вдоль путей, помогли им выйти, Диккенс вдруг закричал: «Нет, я должен вернуться!» – и с безумным риском для жизни полез обратно в купе. Как выяснилось, он забыл там свеженаписанные куски «Нашего общего друга». Этот роман, в отличие от «Эдвина Друда», шел довольно тяжело, и восстановлению рукопись не поддавалась. Диккенс схватил рукопись, Эллен снизу закричала ему с совершенным хладнокровием: «Ну, возьми уж и шляпную картонку», – что он немедленно и исполнил.

Он вернулся с рукописью и тут же побежал оказывать первую помощь пострадавшим. Изувеченных оказалось больше, чем он мог предполагать. Пять-шесть часов шла из Лондона помощь. Диккенс кого-то перевязывал, оттаскивал трупы, приносил в цилиндре воду из реки, что отметила та же Эллен. И здесь у него наступило кратковременное помрачение сознания, случился эпизод, очень любимый авторами биографических и мистических романов о Диккенсе: ему явился сюжет «Тайны Эдвина Друда». Он увидел черного человека, ходившего среди мертвецов и назвавшегося Друдом.

Впоследствии Диккенс так и не преодолел главной фобии – страха перед железной дорогой. В медленных поездах, которые еле тащились, его начинала одолевать хандра, а в поездах, которые шли экспрессом, побыстрее, его охватывал ужас и бросало в холодный пот. Было несколько случаев, когда он возвращался из поездки и добирался старым добрым конным способом. Но при этом Эдвин Друд как наваждение преследовал его в кошмарах. Вот так появился роман «Тайна Эдвина Друда», герой которого то ли жив, то ли мертв, как кот Шрёдингера. А может, жив и мертв одновременно.

Художественный вымысел Симмонса впечатляет, но есть абсолютно достоверные свидетельства, что сюжет «Тайны Эдвина Друда» рождается у Диккенса в конце лета 1869 года, когда он правит повесть Роберта Литтона «Исчезновение Джона Акланда». Однако сразу после окончания публикации диккенсовской «Тайны…», которая прервалась на шестом выпуске, начались самые разные домыслы и версии продолжения романа, пока не появились две основные версии, которые и остались основными до сегодняшнего дня.

Канонической считается версия Дж. Каминга Уолтерса, президента диккенсовского общества в 1910–1911 годах, «Ключи к роману Диккенса “Тайна Эдвина Друда”». Гениальная догадка в его работе, по сути, одна: если Дик Дэчери хорошо знает Клойстергэм, хотя это скрывает, скорее всего, это один из персонажей, которого мы уже видели. Он не может быть Грюджиусом по ряду причин, хотя бы потому, что Грюджиуса уж как-нибудь бы узнали.

Он был до того сух и тощ, что казалось, если его смолоть на мельнице, от него останется только горсточка сухого нюхательного табаку. <…> Нескладный и долговязый, с длинной жилистой шеей на верхнем конце его сухопарой фигуры и длинными ступнями и пятками на нижнем ее конце, неловкий и угловатый, с медлительной речью и неуклюжей поступью, очень близорукий, – отчего, вероятно, и не замечал, что белые носки на добрую четверть выглядывают у него из-под брюк, составляя разительный контраст со строгим черным костюмом, – мистер Грюджиус тем не менее производил в целом приятное впечатление.

Именно Грюджиус сообщает Джасперу, что, оказывается, помолвка Эдвина Друда с Розой расторгнута. Узнав об этом, Джаспер падает в обморок – падает, пожалуй, слишком наглядно для такого мастера, как Диккенс. Но Грюджиус не кидается ему помочь, он смотрит на него с абсолютным спокойствием, даже с ненавистью. Вот эта сцена вроде бы дает основание предполагать, что Грюджиус – это будущий Дэчери. Но нет. Не похож.

Есть другой вариант, что это сам Эдвин Друд. Очень красиво – «Мертвец выслеживает» – называется книга Ричарда Проктора. Эта фабула у Диккенса уже встречалась в «Нашем общем друге». Не похоже, возражает Уолтерс, кто бы не узнал Эдвина Друда?

Ну и наконец, Уолтерс обращает внимание на две важные детали: черные брови при седом парике (как сказал бы Лермонтов, признак породы в человеке) и довольно странная манера делать записи – такая, чтобы не было видно почерка. Почему же Дэчери скрывает свой почерк? А потому, что мужской и женский почерки различаются довольно радикально. Дэчери – женщина. Вот таков странный вывод Уолтерса. А в романе есть только одна женщина, которая хочет отомстить Джасперу. «Имя этой мстительницы – Елена Ландлес», – восклицает Уолтерс, и мы в первый момент, конечно, обалдеваем. А потом вспоминаем: нет, черт побери, ведь, кажется, Диккенс нас к этому исподволь готовил. Вспомним: слушая исповедь Розы о том, что она боится своего учителя музыки, Елена Ландлес с состраданием смотрит на нее черными огненными глазами. «Пусть побережется тот, кого это ближе всех касается!» Кроме того, она переодевалась мальчиком. Кроме того, ей есть за что отомстить Джасперу. Более того, сюжет построен так, что в присутствии Джаспера Елена Ландлес произносит всего несколько коротких фраз, по которым даже человек с музыкальным слухом, как Джаспер, ничего бы не запомнил. Например, когда Эдвин объясняет обморок Розы тем, что она не привыкла петь перед чужими, и чрезмерной строгостью Джаспера как учителя, он спрашивает: «Пожалуй, при таких же обстоятельствах и вы бы его испугались, мисс Елена?» – «Нет. Ни при каких обстоятельствах», – холодно отвечает Елена и больше не произносит ни слова.

Тем не менее, когда мы смотрим на схему, начерченную Уолтерсом, – Эдвин Друд мертв, Джаспера разоблачает Елена – мы замечаем одно страшное, роковое несоответствие. Слабое место Диккенса (и мы об этом говорили) – сюжет, за что его всегда критиковали. И Диккенс, приступая к роману, говорил, что нашел «совершенно новую и очень любопытную идею, которую нелегко будет разгадать… богатую, но трудную для воплощения». И вот на великую идею все изложенное никак не тянет.

Правда, есть одна интересная штука (и это вторая распространенная версия), которая наводит на мысль о том, что Эдвин Друд живёхонек. Во время одного из бесконечно скучных разговоров с Эдвином о Египте, к которому Роза не испытывает никакого интереса, Роза говорит: «А то еще был там Бельцони, или как его звали, – его за ноги вытащили из пирамиды, где он чуть не задохся от пыли и летучих мышей. У нас все девицы говорят, так ему и надо, и пусть бы ему было еще хуже, и жаль, что он совсем там не удушился!» Да, догадываемся мы, авантюрист Бельцони со своей историей не просто так.

Довольно ценный, на мой взгляд, вклад в разгадку этого дела внесла российский самодеятельный филолог Марина Чегодаева, которая в своей статье «Тайна “Тайны Эдвина Друда”» признает один вывод Уолтерса: Елена Ландлес, скорее всего, и есть Дик Дэчери, потому что кого бы мы еще ни перебрали, ни пересмотрели, не получается. А Елена ложится идеально. Это как раз то, в чем мы почерк Диккенса узнаем.

Но Чегодаева идет по гораздо более плодотворному пути, нежели просто изучение текста романа. Она изучает, как сделаны другие тексты Диккенса. Потому что как не можем мы избавиться от рисунка отпечатка пальца, нарастающего изнутри, так ни один писатель не может избавиться от своей генетической, кодовой манеры строить сюжет. Это закодировано в крови.

И вот диккенсовская манера как раз в том, что финальное торжество добра, как правило, осуществляет доживший, несчастный, поверженный персонаж. Очень редко главный герой Диккенса в конечном итоге оказывается трупом. Или убили другого, а выдали за него, как в «Нашем общем друге», или, как в «Приключениях Оливера Твиста», уж какие опасности грозили герою, а он живёхонек и совершенно неуязвим. Любимого героя Диккенс не гробит.

Кроме того, я не стал бы так уж осуждать Эдвина Друда, как делает это Уолтерс. Персонаж бледный, говорит Уолтерс, кому он нужен, вряд ли стал бы Диккенс его воскрешать. Да как раз его-то и стал бы. Потому что Диккенсу дороже всего идея преображения: идея полного морального падения личности Джаспера и параллельно подспудно идущая идея совершенствования личности Эдвина Друда.

В чем же мне, например, рисуется ослепительная новизна идеи? И почему, на мой взгляд, эта новая идея могла осуществиться только при условии, что Эдвин Друд жив? Я солидарен и с Чегодаевой, и с рядом других исследований, с Ричардом Проктором в частности, в том, что главная часть замысла, то есть удушение и перемещение Эдвина Друда в склеп, – это все осуществлено. В склепе, по всей видимости, негашеная известь заставляет его очнуться. И там, оставив одежду и, возможно, кольцо, он сумел каким-то образом выбраться.

А вот дальше происходит гениальное: Эдвин Друд ходит среди героев романа, и никто его не узнает. Общеизвестно, что Диккенс очень часто прибегает к евангельским параллелям. И вот это очень важно. Я думаю, лучший эпизод в Евангелии (да позволено мне будет судить этот текст с литературной точки зрения, оценивать его как художественный), самый мощный эпизод, во всяком случае, мой самый любимый, – это дорога в Эммаус, когда два апостола встречают Христа и не узнают его. С ними рядом идет какой-то путник, и что-то не так с этим спутником. Они чувствуют, что есть между ними какая-то связь, но не могут ее объяснить. И только когда он привычным жестом раздает им хлеб и рыбу, они узнают Христа и не понимают, как могло случиться, что они его сразу не признали. А он после воскресения так чудесно преобразился во плоти. Он остался прежним и стал другим.

Идея чудесного преображения Эдвина Друда кажется мне абсолютно реальной. «А как же его никто не узнавал?» – воскликнут все. Да вот так и не узнавал – ходил он в виде Дэчери рядом со всеми, и Джаспер его видел, и Грюджиус видел, и Невил Ландлес видел, и никто не понимал, что это он, потому что после того, как он побывал в загробном царстве, с ним произошло невероятное: он остался тем же и стал другим. Вот это ход! Вот из этого хода можно выстроить роман.

Потом, конечно, когда он, допустим, крикнет в склепе: «Джаспер, вот ты и пришел!» или «Вот ты и пришел, Джек», – вот тут-то Джаспер и узнает своего Нэда. Но до этого момента никому и в голову и не придет, что это он. К этому ходу прибегнет, например, Леонид Андреев в своем рассказе «Елеазар»: Елеазара (Лазаря), который «вышел из могилы, где три дня и три ночи находился он под загадочною властию смерти», даже собственная родня не узнает. Эдвин Друд побывал на грани и, может быть, даже за гранью смерти, и это сделало его неуязвимым для всех.

Есть, впрочем, и версия, вполне мне близкая и понятная, что Эдвин Друд действительно погиб, и в замечательной главе, которая называется «Когда эти трое снова встретятся?», предсказана смерть всех трех главных героев романа.

Ответ мог быть в предполагаемом финале романа. Джаспер погиб, сорвавшись с крыши собора, очень по-диккенсовски. Эдвина Друда убили. Невил – на нем с самого начала лежит печать обреченности, – наверное, погиб, защищая сестру. И встретились они, когда в их честь Роза Баттон назвала своих детей. А почему же и в честь Джаспера? А потому, что любил ее больше всех. Женщина таких признаний не забывает.

Такой финал, в котором Роза Баттон играет с тремя детьми, названными в честь трех главных героев ее жизни, кажется мне тоже очень диккенсовским. Когда убийца, убитый и нечаянный виновник примирились и играют у ног главной героини. Это по-диккенсовски, это красиво. Это утешительно и вместе с тем жутко. Вполне достойный финал для такого романа.

«Тайна Эдвина Друда» стала символом неоконченного романа именно потому, что, каков бы ни был вариант ее окончания, он разочаровал бы читателя. Поэтому Господь позволил Диккенсу написать его главную, великую книгу, оставив великую тайну неразгаданной. Правда, Чегодаева справедливо предполагает, что и в любом романе Диккенса, если оборвать его на половине, мы никогда не угадаем развязку. Это верно. Мы не угадаем развязку, но так ли уж много мы потеряем?

Конечно, оборванный на половине роман «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим» не сказал бы нам всего о Копперфилде, но качество этого романа осталось бы неизменным. Это был бы гениальный, но диккенсовский роман, не выше и не ниже этой планки. А «Тайна Эдвина Друда» – роман, оборванный самим Господом на кульминационной точке, оборванный так же, как и жизнь Диккенса. Такой же прекрасный, такой же загадочный и такой же в результате продлившийся в бесконечность. Вот и сбылось пророчество старухи-опиумщицы: «Нэд будет жить вечно».

Оскар Уайльд

Уайльд и его душа

Когда говоришь об Уайльде, сталкиваешься с рядом довольно занятных предрассудков. Это заметил еще Владимир Набоков, сказавший, что эстетизм Уайльда со временем совершенно перестал восприниматься, остались только сентиментальность и довольно забавный старомодный морализм, хотя вот уж в чем Уайльда труднее всего заподозрить.

Думаю, главный парадокс Уайльда заключается в том, что его время пришло только сейчас. Ответ на вопрос, почему так вышло, дает его очень недурное эссе «Душа человека при социализме» (1891), совершенно сегодня забытое. В этом эссе есть чрезвычайно важные прозрения. Уайльд понимал социализм весьма своеобразно: как царство изобилия, равных возможностей, экономической независимости, упразднения собственности. Собственность, считал он, это проклятие, потому что ее необходимо постоянно приобретать, о ней заботиться, а человек рожден творить. Он даже вывел такую формулу: «…прошлое есть то, куда не следует возвращаться. Настоящее – то, где оставаться не до́лжно. Будущее – вот обитель художника»[28]. Формула эта довольно близко корреспондируется с известной мыслью Ницше, что человек есть то, что должно быть преодолено.

Чем же будет заниматься человек при социализме? Здесь Уайльд удивительно радикален. Все привыкли, что он не мыслитель, что его парадоксы, как говорил большой его любитель и пропагандист Корней Иванович Чуковский, – это общие места навыворот: «Всё навыворот, всё наоборот в этом перевернутом мире, не только образы или сюжеты, но и мысли». А между тем Горький защищал Уайльда от этого упрека и говорил, что в этих общих местах содержится блистательная жизненная программа.

При социализме, как представляется Уайльду, будет отменен существующий порядок вещей, потому что улучшать этот порядок – значит способствовать укреплению самого отвратительного, что в нем есть. Многие сегодня полагают, говорит Уайльд, что надо помогать бедным. Между тем, помогая бедным, мы лишь сохраняем их в статусе бедных; «такими средствами болезнь не излечить: можно лишь продлить ее течение». Нужно радикально изменить среду, «попытаться преобразовать общество на новой основе, при которой нищета сделалась бы невозможной». Помогая рабам, говорит Уайльд, мы делаем их еще более рабами, и в этом он абсолютно совпадает с Чеховым. «Народ опутан цепью великой, и вы не рубите этой цепи, а лишь прибавляете новые звенья… – говорит герой рассказа «Дом с мезонином» (1896) Лидии, учительствующей в деревенской школе. – <…> Вы приходите к ним на помощь с больницами и школами, но этим не освобождаете их от пут, а напротив, еще больше порабощаете». Неожиданно обнаруживаешь, что Уайльд и Чехов – два странных двойника, причем двойника абсолютно во всем: Чехов тоже терпеть не может социальные проблемы и высоко ценит эстетические, он рассказы свои строит по уайльдовскому принципу – в них нет морали никогда, как свод правил Чехов мораль отрицает. И в биографиях их много параллелей. Правда, в 1895 году Уайльд отправился в Рэдингскую тюрьму не совсем добровольно, а Чехов несколько раньше, в 1890 году, поехал на Сахалин абсолютно добровольно, но то, что двух самых последовательных эстетов влекло в самое неэстетичное место, – безусловно, очень знаковое совпадение.

Уайльд говорит, что забота о бедных всегда лицемерна, «милосердие такого рода растлевает и деморализует человека»; по большей части забота эта нужна нам исключительно для того, чтобы уважать себя, а помощь нищим – это всегда форма откупа (великолепная формула, которая, по сути, ставит крест на любой благотворительности). Когда мы делаем вид, что помогаем ближнему, когда мы заботимся о чьем-то процветании, мы прежде всего избегаем наших главнейших обязанностей по воспитанию собственной души, «ибо в этом, а не в физическом труде призвание человека». И вот здесь поражаешься тому, какой Уайльд, как говорил о нем Чуковский, «уже давно наш русский, родной писатель». Ведь это наша родная толстовская мысль! Помните, Толстой, разбираясь со знаменитым тезисом Золя о том, что труд совершенно необходим, говорит: проповедь труда, работы, которая так популярна сегодня в Европе и которую так активно проводит в своих сочинениях Золя, это не что иное, как проповедь духовного сна, духовного самозабвения. Эти люди трудятся только для того, чтобы забыться, а на самом деле единственная обязанность человека – работа по совершенствованию собственной души. Самое интересное, что при этом оба автора обрушиваются на Золя, Золя им совершенно поперек души. Уайльд, к примеру, в «Упадке лжи» (в «Упадке искусства лжи» в другом переводе, 1889), еще одном своем замечательном эссе, говорит: «Г-н Раскин[29] как-то сказал, что герои романов Джорджа Элиота представляют собой ошметки на полу Пентонвилльского омнибуса; так вот, герои г-на Золя куда хуже. Их добродетели по степени своей тоскливости превосходят их грехи», – и добавляет, мол, если герои Бальзака – это образная реальность, то герои Золя – сама безобразная реальность («Между “Утраченными иллюзиями” Бальзака и “Западней” Золя такая же разница, как между образным реализмом и безобразной реальностью»). Это достаточно жесткие слова. И чем же Толстому и Уайльду не нравится Золя? Да тем, что он имеет дело с грубой жизнью. А дело искусства, дело художника – эту грубую жизнь преодолевать и отходить от нее как можно дальше. И кстати, другой абсолютно русский автор, уж русее некуда, Марина Цветаева через двадцать лет пишет молодому большевику Бессарабову, который был в нее влюблен, то же самое: «…не разменивайтесь на копейки добрых дел недобрым людям, единственное наше дело на земле – Душа».

В эссе «Душа человека при социализме» Уайльд с абсолютной радикальностью отменяет не просто мораль как таковую, а мораль традиционную, ту же необходимость помогать ближнему, ту же проповедь свободы. Рабу свобода не нужна, потому что освобождение рабов, например, в США было делом аболиционистов.

Любопытно при этом отметить, – пишет Уайльд, – что со стороны самих рабов аболиционисты не только не получали особой поддержки, но даже едва ли находили сочувствие; когда же по окончании войны рабы оказались на воле, свободными до такой степени, что были обречены на голод, многие из них горько сожалели о переменах.

Уайльд знает, о чем говорит, потому что он Америку посещал и год разъезжал по ней с лекциями. И это тоже напоминает нам Чехова, его «Вишневый сад». «Перед несчастьем то же было: и сова кричала, и самовар гудел бесперечь», – говорит старый Фирс. «Перед каким несчастьем?» – спрашивает Гаев. «Перед волей».

Мысль о том, что рабу не нужна свобода, что раб не может ее оценить и ею воспользоваться, – великое уайльдовское прозрение. Именно сейчас, когда мы стоим на пороге осознания непобедимости этого рабства, нам очень и очень пригодятся уайльдовские мысли.

И еще одна замечательная мысль высказана в этом эссе. Уайльд говорит, что тираны бывают трех видов. Есть тираны, которые насилуют тело, – это государство. Есть тираны, которые насилуют душу, – это, условно говоря, папа. Есть тираны, которые насилуют и душу, и тело, – это чернь, публика. Это превосходная формула, потому что она позволяет Уайльду перейти к проблеме демократии.

Он говорит, что никакой демократии при социализме не будет, она в принципе невозможна. Демократия есть не что иное, как дубинка, переданная из рук государства в руки черни, толпы. «Демократия – не что иное, как припугивание толпой толпы в интересах толпы». А власть толпы «слепа, глуха, отвратительна, абсурдна, трагична, смешна, опасна и бесстыдна». И ничего на это не возразишь, потому что, сколько бы мы ни думали о демократии, как бы ни защищали демократию, как бы ни повторяли мысль Черчилля, что из всех наихудших видов государственного устройства демократия – наихудший, мы понимаем, что это попытка спасти старое мироустройство. А старое мироустройство уже скомпрометировало себя. Улучшать его бессмысленно. Улучшать его – значит реанимировать злодея, реанимировать смертельно больного.

Человек будущего, говорит Уайльд, окажется, наконец, свободен от любых обязанностей, кроме обязанности перед собственной душой. Но – и это тоже глубокая его мысль – и социализм в принципе может привести к диктатуре идей. Он пишет:

Многие социалистические воззрения, с которыми мне пришлось столкнуться, показались мне носителями идеи диктата, чуть ли не открытого принуждения. Если социализм станет авторитарен, если будущие Правления вооружатся экономической властью, как ныне они вооружены властью политической <…> то будущее человечества страшней, чем настоящее.

Диктатура идей, утверждает Уайльд, всегда экономически провальна и несостоятельна. Какое-то время она может продержаться, однако, если у человека не будет никакого мотива для его работы, если его работа будет принудительна, если к каждому будет приставлен часовой, заставляющий его работать, эта система экономически неэффективна. (Для того чтобы убедиться в этой простейшей мысли, нам в Советском Союзе пришлось потратить семьдесят лет.) Нельзя принудить человека ни к чему, доказывает Уайльд, в конце концов, единственное преимущество человека – это самостоятельно совершить все свои грехи и ошибки. Любое принуждение – к злу или к добру – одинаково губительно. И то, что казалось блестящим парадоксом Уайльда, сегодня кажется абсолютно очевидной истиной. Ни строй, построенный на добре, ни строй, построенный на зле, если этот строй тоталитарен, не может с человеческой душой ничего сделать.

После всех этих рассуждений Уайльд делает вывод, что будущее общество будет обществом одиночек, творящих для себя, живущих для себя, потому что единственная забота человека, единственный долг, который у него есть, – это долг реализовать себя наиболее полно. Все остальные представления о долгах, обязанностях, правах и так далее человеку навязаны и, по сути своей, ему враждебны.

У Уайльда очень радикальный подход к тому, что надо сделать с человечеством. Он считает, что оно должно быть коренным образом пересоздано, и в этом смысле он абсолютно совпадает с двумя мыслителями, которые находились под сильным влиянием Достоевского. Я говорю о Горьком и Ницше. Известно, что Горький и усы свои отпустил для того, чтобы быть похожим, по выражению Хлебникова, на моржовью голову Ницше. И Ницше, и Горький, и Уайльд утверждают: прежний мир к концу XIX века абсолютно закончился. Все естественное, что существует само по себе, – человеческая природа, человеческие инстинкты, желания, – все это животное. Естественное по́шло, убийственно, корыстно, все, что человек совершает по инстинкту, по естественному побуждению, должно быть забыто. Нашим лозунгом должна стать абсолютная искусственность. Мы должны переместиться в мир воображения, говорит Уайльд, потому что в реальном мире нет ни правды, ни красоты, ни благородства. Даже произведение искусства никого ничему не может научить, вспомните его замечательный слоган из предисловия к «Портрету Дориана Грея»: «All art is quite useless» – «Всякое искусство совершенно бесполезно». И Уайльд проводит очень точную, очень неожиданную для XIX века мысль о том, что воспитывать искусство может только силой воображения, только эстетическим шоком, потому что никакая моральная проповедь, никакая проповедь добра ничего сделать не может. Если искусство не является чудом, оно не нужно. Если книгу не стоит перечитывать, ее не стоит и читать, говорит он в «Упадке лжи». А перечитывать ее хочется только тогда, когда в ней есть элемент словесного чуда. В этом смысле, конечно, и Набоков (который вообще-то Уайльда не любил), и другие последовательные эстеты XX века – прямые уайльдовские ученики.

Но здесь мы вступаем в самую опасную и самую важную сферу: а как эти мысли Уайльда соотносятся с христианством? Уайльд называет себя правоверным христианином. «Нигилист, отрицающий любую власть, как раз и есть правоверный христианин», – говорит он, имея в виду, что христианство в конечном счете может спасти мир. И вот тут вечный спор, загадка для меня: кто лучший христианин – Уайльд или Честертон? С одной стороны, широко известна фраза Честертона, что ужаснее мыслей Уайльда только его судьба. С другой – можем ли мы назвать христианином человека, который, возмутившись неэстетичными лохмотьями нищего, решил заказать ему «идеальное нищенское рубище» – картинное и живописное?

Уайльдовский демонстративный морализм – конечно, измывательство над человечностью. Знаменитое его самоосуждение, парадоксы в области мысли стали для меня тем же, чем в области страсти стало извращение. А кутежи с богатенькими аристократами, а хорошенькие мальчики из этой среды, а знаменитые его пьесы, в которых столько подчеркнутого цинизма, правда, очень скромного, невинного цинизма, а культ красоты – разве это не выглядит вызывающе антихристианским и чрезвычайно отталкивающим? На этом фоне комнатное, плюшевое, несколько детское христианство Честертона, его культ демократии, морализаторство, его ненависть к снобам – все это ужасно привлекательно. Но вот парадокс: стоит нам попасть в мало-мальски серьезный кризис и открыть при этом Честертона, и рвотная реакция будет первой, самой адекватной. Честертон с его пивным пузом, Честертон, друг простых и добрых людей, начинает казаться нам таким фальшивым вместе с его солнцем, ветром, добрыми людьми. Мы начинаем ненавидеть честертоновского героя, который под дулом пистолета заставляет пессимиста кричать: «Жизнь прекрасна!» Больше того, нам становится ненавистен этот честертоновский инфантилизм, за которым Борхес совершенно справедливо провидит неврозы и трусость, это честертоновское умиление обывателем. Обыватель с его здравым смыслом, говорит Честертон, стоит на пути у любой революции (терроризма, в терминологии Честертона), обыватель стоит на пути у преступления, он не позволяет провокаторам и террористам изменить мир. Но мы-то прекрасно знаем, что этот обыватель охотнее всего поддерживает террористов. Нет более омерзительной фигуры в XX веке, чем обыватель, потому что он действует по формуле Маяковского: «Мы обыватели – / нас обувайте вы, / и мы / уже / за вашу власть». Обыватель проголосует за любой терроризм, если он гарантирует ему трехразовое питание. Это и есть самое отвратительное в Честертоне – массовый характер убеждений, культ массы.

Христианин – это тот, кто много потерял. Христианин – это тот, кто дорого заплатил. А Уайльд заплатил дорого. Когда перед отправкой в Рэдингскую тюрьму он стоит на вокзале и в него плюют прохожие – это образ распятого художника XX века. Честертона – с его постоянной верностью жене, с его трогательными семейными отношениями, с его доброжелательством, – попав в первую же передрягу в жизни, начинаешь так ненавидеть, как можно ненавидеть только глубоко глухого внутренне человека. А Уайльд – вечный наш утешитель, потому что он травим, он одиночка, он всего лишился. И самое главное, что его понимание христианства – это понимание веселое, свободное, в каком-то смысле гораздо более жизнерадостное. Секрет Иисуса, говорит Уайльд, в том, чтобы быть самим собой, в том, чтобы каждый предельно реализовался, и приводит в доказательство – интересно, что в своей трактовке, – евангельскую притчу о грешнице:

Иисус сказал, что ее грех ей отпущен, – не потому, что она покаялась, но потому, что любовь ее была так сильна и прекрасна. Позже, незадолго до его распятия, когда восседал Он в кругу учеников, вошла та женщина и окропила главу Его дорогими благовониями. <…> И до сих пор люди почитают ту женщину как святую.

В этом замечательном, любимом моем эссе «Душа человека при социализме» Уайльд высказывает абсолютно крамольную, но очень привлекательную мысль: если человек живет в холоде, голоде и нищете, в моральном отношении он ничем не лучше, чем человек, который живет в роскоши. Должен был пройти XX век, чтобы мы это поняли и чтобы другой последовательный эстет Варлам Шаламов, с судьбой более ужасной, чем у Уайльда, но очень близкий ему по духу, такой же ненавистник труда, считавший труд проклятием человечества, сказал: «Пусть мне не “поют” о народе. Не “поют” о крестьянстве. Я знаю, что это такое… Интеллигенция ни перед кем не виновата. Народ, если такое понятие существует, в неоплатном долгу перед своей интеллигенцией»[30].

Новый человек, прошедший через соблазны и искушения демократии, благотворительности, взаимопомощи, тоталитаризма, насилия над духом, через все эти гнусные соблазны XX века, через все попытки реанимировать проект человека, должен стать, как утверждает Уайльд, художником, создателем. Он должен заботиться о себе, и тогда общество станет гармонично. Заботиться о себе, разумеется, не в смысле самообеспечения. Почему Иисус советует богатому юноше оставить всё и идти за ним? Не потому, что оставить всё – хорошо, не потому, что нищета привлекательна, а потому, что забота о собственности отвлекает богатого юношу от главных забот. «Она мешает тебе познать свое совершенство. Она помеха тебе. Твоя обуза. Личности твоей чужда она. Познать, что ты есть на самом деле и что надобно тебе, можно, лишь обратив свой взор внутрь себя, не вне себя», – опять же по-своему передает Уайльд мысль Христа. Уайльд же идет еще дальше, утверждая, что и родственные связи еще не повод заботиться о ближнем, и в доказательство приводит евангельский эпизод, когда один из учеников Иисуса просит отлучиться на похороны отца, а Иисус отвечает: «Оставь мертвым хоронить своих мертвецов». И это корреспондирует странным образом с другой фразой, исполненной великолепной, благородной гордыни. «Однажды в ответ на свои жалобы на жизнь, – вспоминал Евгений Борисович Пастернак о своем отце, гениальном Борисе Пастернаке, – <…> я получил от него письмо, где он писал: “Мне брюхом, утробой, а не только головой ближе всякой крови (т. е. родства. – Д.Б.) Фауст”». Это жестоко сказано, но это сказано правильно.

И наконец, следует поговорить о довольно странном уайльдовском инварианте, о регулярно встречающемся у него сюжете, который викторианская эпоха почему-то очень навязчиво изучает, а именно о сюжете двойничества.

Наиболее наглядно этот сюжет представлен у Стивенсона в «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда», о чем мы уже говорили. У Уайльда свой извод этого сюжета, хотя и его постоянно мучает та же самая идея объективации собственного зла. Она возникает в двух текстах – в сказке «Рыбак и его душа» (1891) и в знаменитом романе «Портрет Дориана Грея» (1890), присутствует и во многих его эссе.

«Портрет Дориана Грея» – это, в общем, роман и про Россию. Россия тоже создала себе этот идеальный, не меняющийся с годами облик, что-то вроде плаката «Родина-мать зовет!», но только на фоне поэтичного среднерусского пейзажа. Это прекрасная, не очень молодая, но с осанкой крестьянской мадонны женщина на фоне желтеющих берез, которая воплощает собой всю культуру и духовность. Правда, то, что видим мы на портрете, давно уже не имеет с Россией ничего общего. Грубо говоря, Россия распалась на свою культуру, которая остается сияющей (недаром Уайльд говорил, что единственный смысл существования России – это присутствие в ней Толстого, Достоевского, Тургенева), которая стала иконой, которая всему миру предъявлена, и реальную Россию, которая рано или поздно, подобно Дориану Грею, воткнет нож в свое изображение, уничтожив свою культуру, и только по перстням на руках – в данном случае по георгиевской ленточке – можно будет узнать мертвеца.

Попытка создать идеальный образ себя и вынести его куда-то вовне – и болезненный, и важный для Уайльда вопрос. Об этом, в сущности, и «Портрет Дориана Грея». Это история о том, как герой умудрился вычленить из своей личности, подобно Джекилу, все свое зло. Но если у Джекила есть Хайд, то у Дориана Грея страшное зеркало его души – портрет, на котором после гибели Сибилы Вейн появляется «складка жестокости у рта», после убийства Бэзила Холлуорда – «отвратительная влага, красная и блестящая, выступила на одной руке портрета, как будто полотно покрылось кровавым потом»[31], а после гибели брата Сибилы Дориан на портрете уже окончательно становится уродом, страшной химерой. А самое ужасное, что при попытке вернуться к цельному образу Дориан Грей погибает чудовищным стариком, а на портрете опять сияет молодой красавец.

Подобная же коллизия встречается у Уайльда в очень странной, самой длинной его сказке «Рыбак и его душа». Молодой рыбак с бронзовыми руками выходит в море, забрасывает сети, и однажды попадается ему маленькая дева морская. Она просит отпустить ее, и он, конечно, отпускает, но при условии (морские твари всегда держат слово): она должна будет по первому его зову выплывать к нему и для него петь, «потому что нравится рыбам пение Обитателей моря, и всегда будут полны мои сети»[32]. И каждый вечер рыбак звал ее, полюбил и попросил стать его женой. Она отвечает: «У тебя человечья душа! Прогони свою душу прочь, и мне можно будет тебя полюбить». «На что мне моя душа? – думает молодой рыбак. – Мне не дано ее видеть. Я не могу прикоснуться к ней». Но как избавиться от души? Священник не дал ему на это благословения и прогнал, и тогда рыбак идет к юной рыжей ведьме, красавице, в надежде, что она ему поможет. Но даже ведьма испугалась его просьбы, а согласилась при одном условии: он спляшет с ней в полнолуние на шабаше. Дальше следует очень избыточная и по-уайльдовски странная сцена: шабаш, неистовая пляска ведьм, рыбак видит даже дьявола с ослепительно красными губами… Но Уайльд – барочный автор, у него нередко встречаются избыточные вещи, типа одиннадцатой главы в «Портрете Дориана Грея», которая вся посвящена убранству его жилища и которую все нормальные читатели спокойно пропускают. Правда, сам Уайльд говорил, что эта книга была бы бессмысленна, если бы в ней не было эссе об украшении жилища.

Но вот прекрасная рыжая ведьма вручает молодому рыбаку хитрый ножик с рукояткой из змеиной кожи и говорит, что если он выйдет на берег в полнолуние, встанет спиной к луне и этим ножом у самых своих ног отрежет свою тень, то душа покинет его. Рыбак все это проделал, и перед ним встает его душа – тут одно из самых сильных и слезных описаний Уайльда, он прекрасно владеет даром вызывать слезы у читателя. Душа рыбака, рыдая, умоляет не прогонять ее, отдать ей сердце, потому что одна душа ничего не может, и если она останется к тому же без сердца, то погибнет. «Мое сердце отдано милой!» – отвечает рыбак. Тогда душа говорит: «Каждый год я буду являться на это самое место и призывать тебя. Кто знает, ведь может случиться, что я понадоблюсь тебе». «На что мне ты? Но будь по-твоему», – отвечает молодой рыбак и с радостью ныряет в синее море, где его поджидает с белоснежными лилейными своими грудями морская царевна. А душа, рыдая, побрела по болотам. Уайльд вообще, как все христианские авторы, большой мастер рефрена, он ценит библейский повтор, и вот эта дивная фраза «а душа, рыдая, побрела по болотам» будет сопровождать все ее скитания. Но раз в год она возвращается к рыбаку и рассказывает ему о своих приключениях, искушая его радостями мира. И каждый раз рыбак не поддается, «так велика была сила его любви» (еще один дивный рефрен).

Мы привыкли, что душа – это олицетворение совести, некий моральный компас. Но душа по Уайльду – это существо, абсолютно свободное от моральных правил. Это чистая персонификация таланта, это то, что не нужно обитателям морского дна. Душа, по Уайльду, – это ипостась творческая. Потому что сердце знает, где добро, где зло, а душа не знает. И вот на третий год душа соблазняет молодого рыбака рассказом о пляске прекрасной танцовщицы, нагие ноги которой «порхали по ковру, как два голубя» (а у девы морской хвост, и она не может танцевать), и рыбак позволяет душе войти в себя, чтобы увидеть чудесную пляску. Но по пути душа искушает его злом, подсказывая ужасные вещи: укради серебряную чашу, ударь ребенка, убей и ограбь приютившего их купца. А когда рыбак кричит: «Зачем ты так поступила со мной?» – душа отвечает: «Ты не дал мне сердца, потому и научилась я этим деяниям и полюбила их». Тогда в отчаянии от всех этих грехов и от этой злой своей души рыбак пытается опять отрезать тень, но отрезать ее во второй раз уже нельзя. Потому что тот, кто позволил своей душе хоть раз вернуться в себя, тот никогда уже от нее не избавится.

Тогда рыбак идет на берег, но сколько ни зовет он свою морскую деву, она не является на его зов. Так проходит год, и душа решает теперь искушать рыбака добром. Она рассказывает ему о «скорбях человеческого мира» и призывает его: «Избавим людей от всех бедствий, чтобы в мире больше не было горя». Но рыбак и от этого отказывается, и еще через год измученная душа говорит: «Злом я искушала тебя, и добром я искушала тебя, но любовь твоя сильнее, чем я. Отныне я не буду тебя искушать, но я умоляю тебя, дозволь мне войти в твое сердце, чтобы я могла слиться с тобою, как и прежде». Но едва рыбак сказал: «Можешь войти», – как раздается вопль, и море выносит мертвое тело морской девы, рыбак умирает. «От полноты любви разорвалось его сердце, и Душа нашла туда вход, и вошла в него, и стала с ним, как и прежде, едина». Хоронят их в одной могиле на погосте отверженных, концовка там не пришей рукав, потому что Уайльд, гениальный импровизатор, говорил, что все свои сказки он рассказывал на ночь своим детям. А когда рассказываешь детям сказки, то импровизация ведет тебя дальше и о художественной логике ты особенно не заботишься. И потому финал этой сказки, в котором священник благословляет всякую морскую тварь, конечно, абсолютно искусственный.

Строго говоря, тут две проблемы. Одна – почему для того, чтобы стать свободным и счастливым, полюбить морскую царевну, надо изгнать из себя душу, что такое эта душа? И вторая – почему с ней нельзя расстаться вторично, почему, раз впустив в себя свою душу обратно, ты не можешь больше избавиться от нее никогда? Что здесь, собственно, имеется в виду, какая бессознательная аллегория может Уайльдом владеть?

И тут как никогда верна мысль Юрия Арабова: можно быть последовательным злодеем и всегда побеждать, но стоит тебе один раз усомниться в себе, один раз проявить милосердие, попытаться перевязать узлы своей жизни – и проигрывает сражение Наполеон, и гибнет Пушкин, который начал каяться, и гибнет Дон Гуан, который впервые полюбил. Пока ты блистательный, без чести, совести и морали гений, все у тебя хорошо. Но стоит тебе один раз впустить в себя обратно свою душу, и ты, можно сказать, погиб. И мы невольно приходим к выводу о странной, преследующей Уайльда фантазии о том, что, если бы удалось располовинить свою личность, выбросить из себя талант, выбросить из себя душу или оставить где-то совесть, можно было бы остаться счастливым. Если бы отделить душу от сердца, все было бы в порядке. Если бы эту злую, любопытную, артистическую, гениальную душу отправить куда-то бродить, можно быть счастливым в личной жизни, можно наслаждаться морской царевной, можно песни петь, и вообще, все у тебя в порядке. Но главное – это избавиться от проклятой дуальности. Потому что, пока эта двойственность тебя ведет, у тебя никогда ничего не получится.

Могу понять, почему Уайльда так преследовал страх собственной грешной природы. Он был благополучный семьянин, любил свою Констанцию, у него были прекрасные дети. Но он открыл в себе неожиданно порочное влечение, и началось страшное раздвоение личности. Поэтому он и мечтает так яростно снова стать прежним Уайльдом. Но, раз изгнав душу, другой раз избавиться от нее невозможно. Видимо, он понял самое страшное, что в XX веке стало одной из главных тем литературы: человек – это существо, которое в силу дуальной своей природы не может построить для себя ни утопию, ни даже нормальную жизнь, человек обречен вечно маяться. Утопия вечного художника, который творит и заботится только о себе, неосуществима прежде всего потому, что у человека есть совесть и сострадание. И поэтому совет, который вслед за Уайльдом дает Брюсов: «Первый прими – никому не сочувствуй. / Сам же себя полюби беспредельно», – невыполним, оказывается, это сделать невозможно. Потому что, когда человек сам себя полюбит беспредельно, у него перестанет получаться искусство, и вообще он никому не будет нужен.

Мысль о том, чтобы как-нибудь выбросить из себя второе «я» – не важно, хорошее или дурное, – эта мысль преследует Уайльда всегда. И может быть, поэтому он свое тюремное заключение, свой провал в бездну приветствовал только потому, что это наконец отрубило у него его вторую составляющую. Исчез светский циник, и остался глубокий христианин. Парадокс заключался в том, что этот глубокий христианин ничего уже в последующие четыре года не мог написать. Уайльд писал, пока его разрывала пополам эта двойственность, а как только одна его ипостась исчезла, как только появился безусловно моральный, прекрасный, необычайно христианский мыслитель, творческая его суть была уничтожена. Это и понятно: от человека, которого охранник оглушил ударом в ухо, и который от последствий этого – менингита – не излечился уже никогда, смешно требовать веры в силу искусства.

Именно в XX веке стала ясна неосуществимость уайльдовской мечты. Леонид Леонов в своем романе «Пирамида» все время повторяет главную мысль: человек несовершенен потому, что в нем нарушен баланс «огня и глины», нарушена гармония, и человек обречен. И поэтому, может быть, прекрасная утопия Уайльда поражает нас именно тем, что даже последний выход – выход в искусство – оказывается для человека неосуществимым, как это ни горько. Если бы можно было в какой-нибудь портрет Дориана Грея вложить или весь свой талант, или всю свою безнравственность, или всю свою нравственность, не важно, – вложить свою половину, – как мы были бы счастливы. Но ничего нельзя сделать, потому что человек остается неразрешимой загадкой. Может ли Господь создать камень, который Он сам не сможет поднять? Да, может, этот камень уже и создан – это мы с вами.

Почему же сегодня, как мне кажется, пришло уайльдовское время, почему он для нас всех сегодня особенно важен?

Благородные, мыслящие художники-одиночки Оскара Уайльда, по всей вероятности, так же обречены, как все остальное человечество. Приходится признать, что проект «Человек» действительно несостоятелен, завершен, и единственный способ как-то самосохраниться – это жить в рамках огромного человейника, в рамках социальной сети. Но будем справедливы: какими бы идеями ни вдохновлялся Уайльд, какие бы заблуждения или прозрения им ни владели, остается в конце концов сила его воображения и волшебство его таланта. Уайльд успел выдумать, успел рассказать нам столько поразительных, чудесных, сверкающих историй, что за одно это мы должны быть ему благодарны. Нет никакой правды, кроме чуда, и никакой морали, кроме волшебства. То художественное волшебство, которое он совершил, остается любимым детским чтением, нашим утешением в тоске и отчаянии. Уайльд осуществил свой заветный план: он всегда говорил (и Мандельштам это повторял), что главная цель художника – подражать Христу. И Уайльд сумел следовать ему в самом главном: он сумел прожить свой крест, прожить свою Голгофу. Он написал «Балладу Рэдингской тюрьмы», оставив нам потрясающее свидетельство о глубинах отчаяния, и это само по себе искупает всё. Поэтому, даже если утопия свободного художника остается неосуществимой, утопия хорошего художника осуществима вполне. Как совершенно справедливо сказал Уайльд, все, что может сделать художник для ближних, – это хорошо для них писать.

Редьярд Киплинг

Гибель богов

Если при жизни Киплинга о нем говорили по большей части как о прекрасном романисте – как-никак четыре романа, два детских и два взрослых, – то уже лет через десять после смерти его помнили преимущественно как поэта. Но прошло время, и даже после того, как Томас Элиот составил замечательную антологию его стихотворений, стало понятно, что и стихи Киплинга, невзирая на всю их орнаментальную яркость, все-таки остались в своем веке. И хотя Киплинг много сделал, например, для русской авторской песни (Булат Окуджава так напрямую и называл его своим учителем), к нынешнему моменту оказалось, что главный подвиг Киплинга – это все-таки «Книга джунглей». Точнее, две «Книги джунглей», которые были написаны совсем еще молодым человеком (Киплингу лет двадцать девять – тридцать) и составили в результате главный корпус киплинговской новеллистики.

Киплинг, вообще, фигура загадочная, прежде всего потому, что к моменту получения Нобелевской премии в 1907 году (тогда было ему сорок два года) он сделал в литературе все, что его обессмертило. Но, читая Киплинга позднего, многие могли бы задаться вопросом: полно, да он ли это писал?

С 1883 года, с восемнадцати лет своих, Киплинг зарабатывал журналистикой, причем очень прилично; первые рассказы напечатал в двадцать, и рассказы эти принесли ему славу сначала во всем англоговорящем мире, а потом постепенно и во всем остальном. Первые сборники его стихотворений, прежде всего «Ballads of barracks», «Баллады бараков» (или «Казарменные баллады», 1892), вышли уже к двадцати восьми годам. Конечно, и «Книги джунглей» (1893–1895), и «Just So Stories» – «Просто сказки» (1902) написаны были для прокорма: банк его обанкротился, и он, едва женившись, обязан был первые четыре-пять лет брака работать с абсолютно каторжным упорством. Вот и первый его роман «Свет погас» (1890) относится к этому же времени.

Но странное дело: как только Киплинг прославился по-настоящему, как только его узнала даже Россия («Просто сказки» были переведены на русский практически мгновенно), как только он стал считаться – и вполне заслуженно – первым британским поэтом и получил все возможные докторские степени и в Греции, и во Франции, и в Канаде, Киплинг как писатель перестал существовать.

Это не совсем верно, конечно. После гибели в Первую мировую войну любимого старшего сына Джона, которому посвящены были «Книги джунглей», безутешный Киплинг написал, наверное, лучший свой рассказ «Садовник» (1925) – историю о том, как мать, скорбящая на могиле сына, не узнала Христа, который подошел ее утешить. Но после «Садовника» – уже ничего. Обработки английских легенд, довольно жидкие (жидкие по сравнению с предыдущими) хрестоматийные стихи из английской истории – в общем, довольно осязаемый творческий тупик. И вот об этом стоит поговорить серьезно. Потому что тупик этот до сих пор никем толком не осознан, не отрефлексирован.

В XX веке были три величайшие утопии. Одна – утопия фашистская. Страшная. Античеловеческая. Антиутопия, на взгляд любого приличного человека. Тем не менее германский народ верил в нее двенадцать лет. Россия над своей коммунистической утопией измывалась, сочиняла частушки, рассказывала анекдоты и верила в нее с очень большой поправкой и очень небольшим процентом искренне верующих людей. В Германии в свою утопию верили процентов девяносто. И если германская утопия была построена целиком на архаике, на культе предков, на культе древности (как пишет Умберто Эко, это непременная черта любой фашистской философии), то российская большевистская утопия была построена на чистом модерне. И это сработало – во всяком случае, срабатывало до какого-то момента. Но потом оказалось, что новый человек не создан, а человек прошлого этой нагрузки не выдерживает. И российская утопия, правда, через сорок лет после Второй мировой войны, все-таки рухнула.

И была третья утопия, утопия Сесила Родса, в которой был некий призвук фашизма и некий признак его. Ведь не кто иной, как Сесил Родс, в честь которого названа Родезия, главный экспансионист, главный идеолог британской экспансии, сказал:

Я поднял глаза к небу и опустил их к земле. И сказал себе: то и другое должно стать британским. И мне открылось… что британцы – лучшая раса, достойная мирового господства.

Сесил Родс был киплинговским другом довольно долго. Киплинг и сам приложил серьезные усилия к тому, чтобы британская утопия если не победила, то на некоторое время стала главным сюжетом мировой истории. Его утопия – это удивительный синтез утопии, с одной стороны просветительской, а с другой – обращения к корням, тоже своего рода культа предков.

Конечно, «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут»[33]. Но, как мы знаем из «Баллады о Западе и Востоке», при определенных условиях, когда «сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает», между ними возможно что-то вроде культурного обмена.

С одной стороны, есть, конечно, «бремя белых»:

Несите бремя белых, —

И лучших сыновей

На тяжкий труд пошлите

За тридевять морей;

На службу к покоренным,

Угрюмым племенам,

На службу к полудетям,

А может быть – чертям![34]

Восток должен покориться, должен принять диктат белого человека, должен научиться его искусствам, должен выучить его закон. Но, с другой стороны, белый человек, придя на Восток, научится утонченности, силе, несколько ползучей, нехристианской, языческой, но колоссальной фабульной изобретательности и хитроумию местного закона. Он научится говорить на архаическом «языке зверей», и какую-то силу, какой-то дух крови и почвы он присвоит. Он каким-то образом умудрится обменять свое просвещение на инфантилизм и здоровье Востока. В результате возникнет та образцовая утопия, которая вдохновила Киплинга писать «Маугли»[35].

Ведь «Маугли», как всякая настоящая детская проза, задумывалась как проза взрослая, и не случайно Киплинг делает отсылку: «Но это уже – рассказ для больших!» Но в принципе, «Маугли» – очень серьезное произведение. Это масштабная метафора – а тексты, в которых нет масштабной метафоры, не становятся любимым детским чтением, не становятся основой мифа. Киплинг в этом смысле преуспел больше, чем Андерсен. Современный ребенок Андерсена читать не будет или будет читать в весьма основательной обработке. Настоящий Андерсен и в оригинале, и в переводе Анны и Петра Ганзенов оттолкнет современного ребенка, во-первых, назидательностью, во-вторых, жестокостью, в-третьих, сентиментальностью, которая с садизмом всегда ходит рука об руку. А вот Киплинг создал героя, который оказался бессмертен. Беда только в том, что это герой без будущего, что про этого героя можно написать один цикл сказок, и всё – дальше его утопия разрушается.

Одно из главных открытий XX века заключалось в том, что Маугли не бывает. Ребенок, воспитанный волками, или как девочки, пойманные в свое время в Индии после того, как они четыре года жили с животными, во-первых, погибают в неволе, во-вторых, если не погибают, если им создают сколько-нибудь джунглеобразные условия жизни, они никогда не могут войти в человеческий социум, никогда уже не могут стать прежними. Полубог Маугли, который оказался одинаково успешен и в волчьей стае, и в человечьей стае, – только плод киплинговского воображения; в этом и причина главного краха киплингианской утопии, главная трагедия.

Надежда Киплинга на то, что Запад придет на Восток и они взаимно обогатятся, оказалась еще более наивна, чем миф о Прометее, который в «Книге джунглей» травестируется. И слава Киплинга оказалась так коротка потому, что пришлась на тот период мировой истории, тот промежуток, о котором Томас Пинчон в романе «Against the Day» – «День упокоения» («На день погребения Моего» в другом переводе) говорит: «Дойдя до развилки, выбирай развилку». Это период примерно с 1894 года по 1914-й, пока не случилась Первая мировая война, которая положила конец личностному мифу, положила конец истории, как мы ее знали, и привела к веку масс, к веку неумолимой последующей деградации.

Все главные великие идеи XX века зародились в этот прекрасный двадцатилетний промежуток. В этот период произошла индустриализация Америки, в этот период зародилась русская идея свободы, в этот же период зародились и разного рода националистические утопии, тоже довольно опасные и довольно притягательные. Никогда еще мир не достигал такого интеллектуального, эмоционального, формального, если угодно, развития, как в этот двадцатилетний короткий трагический промежуток. Трагический прежде всего потому, что в нем чувствовался предел утонченности.

Киплинг – фигура пограничья между XIX и XX веками, между Востоком и Западом. На этом пограничье он и застыл.

Что такое его Маугли? «Маугли» в переводе якобы с одного из индийских наречий – «лягушонок»: есть такая амфибия, способная жить и на земле, и в воде, дышать и легкими, и жабрами, и ночью, и днем, в общем, странный такой, промежуточный, гибридный персонаж, как сказали бы сегодня. Но и Маугли – тоже персонаж переходной эпохи, персонаж, когда Киплингу действительно искренне верится, что, если мальчик пойдет в джунгли (понимай – если англичанин пойдет на Восток), из этого выйдет какая-то живая целостность. То, что у Маугли нет не только будущего, но, по всей видимости, и прошлого, Киплингу стало ясно только под конец. И поэтому финал этой истории, в общем-то, трагичен.

Киплинг и сам по себе сочетает несочетаемое. С одной стороны, это человек железной воли, полностью контролирующий свою эмоциональную сферу, гениальный журналист фантастической плодовитости, чьи путевые заметки расходятся огромными, небывалыми тиражами. Человек, который получает самые высокие гонорары в Британской империи и пользуется самой большой прижизненной славой.

С другой стороны, Киплинг – ребенок-одиночка, очкарик, который из-за близорукости не смог сделать военную карьеру. Киплинг до конца жизни страдает бессонницей и мигренями из-за того, что из родительского дома попал в пансион, где с ним дурно обращались; автобиографический рассказ «Мэ-э, паршивая овца» – одна из самых подробных и самых убийственных хроник школьной травли. Киплинг всю жизнь переживает тяжелейшие личные удары: теряет дочь, умершую от пневмонии, теряет любимого друга-соавтора, теряет сына, на могилу которого не может даже прийти, потому что тело так и не найдено. В одной из «Эпитафий войны» (1919) он с горечью написал от лица солдат, погибших в Первую мировую: «Если кто-то спросит, почему мы погибли, / Ответьте им: потому что наши отцы лгали нам».

Но вопреки всему Киплинг продолжал делать свое дело и оставаться собой. Ему это было очень трудно: пограничная фигура всегда получает с двух сторон. При публикации практически всех его текстов Киплинга встречал как залп дружного восторга, так и точно такой же залп критического неодобрения. «Прошлый раз меня гнали за то, что я человек. На этот раз – за то, что я волк», – мог бы сказать он вместе с Маугли.

Киплингианская утопия, а именно утопия человека, который идет к волкам, до какой-то степени противопоставлена Лермонтову, которого Киплинг, конечно, не знал. Мцыри и Маугли – два мифа, обрамляющие XIX век, два противоположных подхода к колонизации Востока. Я довольно часто об этом говорил, но не вижу греха повторить еще раз. Описаны те же самые инициации: схватка с хищником (в «Маугли» – с Шер-Ханом, в «Мцыри» – с леопардом), женщина, ну и, конечно, инициация через лес.

Лес имеет очень сложные коннотации в литературе, очень сложную систему символов выстраивают обычно вокруг него. У Пастернака лес – образ будущего: «Оно распахнуто, как бор, / Всё вглубь, всё настежь», и Стругацкие воспользовались в «Улитке на склоне» этой метафорой. Лес в снах толкуется Фрейдом как метафора душевной неразберихи, отсутствия ясности, путаницы различных вариантов и так далее. Лес, джунгли – это символ дикого мира, который живет по иррациональным законам и человеческому закону не подчиняется.

Мцыри идет в дикую природу, чтобы научиться у нее, чтобы принять ее уроки и подражать ей елико возможно. Маугли идет в дикую природу, чтобы принести туда человеческий Закон, чтобы принести туда огонь, принести смелость, принципы, правила. В общем, он выступает в джунглях как типичный британский колонизатор. И вот что удивительно: когда волки смотрят на человеческого детеныша, который, едва попав в пещеру, проталкивается к теплому боку волчицы и пристраивается сосать вместе с другими волчатами, это вызывает у Ракши гордость, и она говорит мужу: «Ну когда же волчица могла похвастаться, что среди ее волчат есть человечий детеныш!» Ей невдомек, что такая волчица есть. Это очень важная аллюзия, которая исследователями Киплинга обычно не считывается. Киплинг, который много думал о Риме, писал о Риме, выстраивал свою идеальную Британскую империю по римским образцам, имел, конечно, в виду, что Маугли – это новый Ромул, основатель нового Рима, вскормленный молоком волчицы.

Нужно сразу же заметить, что в киплингианском мире, в отличие от едва-едва, намеками обозначенного мира дикой природы у Лермонтова, структура Востока, структура мира, в который приходит Маугли, проработана очень тщательно.

Во-первых, это мир хищников, не знающих Закона, подлых. Это мир Шер-Хана. При этих хищниках есть обязательно своя мелкая и такая же подлая обслуга, которой, кстати говоря, и прилетает в первую очередь, потому что кто только не пинает этого персонажа, а в новелле «Тигр, тигр!» Серый Брат вообще ломает ему хребет и эвфемистически повествует о его конце: «Теперь он рассказывает все свои хитрости коршунам». Это подлое племя наушников и прислужников, шакалье племя, племя Табаки.

И роль бандер-логов у Киплинга совершенно однозначна. Болтливые бандер-логи – это либералы. Главная черта бандер-логов – отсутствие исторической памяти. Сегодня они забывают все, что было вчера. Эта либеральная часть джунглей все время хохочет, болтает, но никакого дела не делает; да и не выходит у них ни одно дело, вспомним хотя бы, чем закончилось похищение Маугли.

И есть третья составляющая этого мира, для Киплинга самая привлекательная. Это волки. Метафора волков прочитывается неоднозначно, этот образ имеет достаточно сложные коннотации. Отличительная черта волков – их следование Закону. Они законники. (Тут для российского сознания вполне естественна мысль прежде всего о блатном мире, своего рода мире «волков в законе», потому что единственная категория людей, соблюдающих закон в России, – это среда криминальная, где за нарушение закона можно поплатиться жизнью.) На Скале Совета волки формируют мнение большинства, но для них важны и родственные связи. Они ненасытны, но и неутомимы в охоте. В общем, по терминологии самого Киплинга, волки – это «дети Марфы», которым «достался труд и сердце, которому чужд покой»[36].

Дихотомия Марии и Марфы в творчестве Киплинга, пронизанном насквозь христианскими аллюзиями, играет важную роль. Как вы помните, Марфа и Мария – сестры Лазаря, в доме которого остановился Иисус. Марфа сразу начала хлопотать об угощении, Мария же, сев у ног Христа, внимала его наставлениям, и он ей сказал: «Мария, ты избрала лучшую часть». Но Киплингу с его складом характера ближе деятельный тип человека:

И на давно обжитых путях, и там, где еще не ступал человек,

В труде и бденье – и только так Дети Марфы проводят век.

И когда мы смотрим на волков, как они описаны Киплингом: с одной стороны, они хищники, с другой – трудяги, с одной – диктаторы, с другой – законники, мы должны признать, что Киплинг, безусловно, на стороне волков.

Не будем забывать, что и Маугли – один из волков, он лидер стаи. Ему присуще благородство: именно Маугли спасает Акелу, когда Акела промахнулся (а визг «Акела промахнулся!» обязательно раздается в любых джунглях). Волки – это та сила, которая придает джунглям более или менее пристойный вид. Так, в отличие от людской стаи, стая волчья чужда жадности. И, когда Маугли обозревает сокровища Белого Клобука, кобры (иногда переводят как «Белый Капюшон»), он даже не понимает, что значат эти вещи; а Багира (Багир, конечно, он в мужском роде должен переводиться, иначе их отношения с Маугли приобретают нежелательный эротический характер), увидев княжеский анкас (заостренный шест, которым погоняют слонов), богато инкрустированный драгоценными камнями, говорит, что эта вещь принесет большое зло.

Вот этот промежуточный мир, пронизанный верой в сверхчеловека, чрезвычайно характерен для начала века. Ведь в начале века все ждут появления сверхчеловека. Миф о сверхчеловеке – главное ожидание и главное разочарование XX века. Никакого сверхчеловека не будет. Именно потому «Маугли» заканчивается таким страшным тупиком. Как только Маугли вырастает и становится человеком, ему нечего делать в джунглях, и волки отворачиваются от него. И если мы занимаемся действительно структурным анализом разных мифов XX века, то давайте уж называть вещи своими именами: миф о Маугли – это, конечно, миф христологический. Миф о том, как в мир приходит некий новый завет, которого вся культура начала XX века лихорадочно жаждет, страстно ждет этого третьего завета.

По мысли одних, например, Мережковского, это будет Завет культуры. Был Закон, потом Милосердие, третьим будет Завет культуры. Есть миф Горького, согласно которому новый завет будет заветом Богини Матери, потому что Бог Отец слишком жесток. Третьи, подобно Киплингу, ждут сверхчеловека, ждут синтеза Востока и Запада или, если угодно, синтеза цивилизации и первобытности, потому что первобытность вольет новую кровь в дряхлые жилы Запада. Безусловно, в основе этих ожиданий лежат идеи Ницше, любимого писателя Киплинга и Гумилева, – вспомним гумилевских «Веселых братьев», где герой выходит в путь, взяв с собой сотню папирос и томик Ницше, – больше ему, сверхчеловеку, ничего не нужно.

Но главная катастрофа XX века в том, что ницшеанский миф, киплингианский миф, гумилевский миф рухнул, обернувшись своей чудовищной противоположностью. Ницше, хотя сам к фашистам не имел никакого отношения, стал их главным организатором и вдохновителем, и ему уже никогда от этого не отмыться. А сверхчеловек оказался сверхнедочеловеком. Случилось то, чего Киплинг не знал, о чем Киплинг не мог догадываться. Случилось то, в чем прав был Лермонтов: Восток оказался сильней. Человек, пришедший в стаю волков, не научит волков разговаривать, и не даст им закона, и не приведет их к морали. Он станет волком и или умрет, или утратит человеческий разум. Вот в этом заключается главный, самый страшный и трагический урок XX века.

Мы сейчас наблюдаем с вами довольно интересный извод этого киплингианского конфликта. Некоторые утонченные интеллектуалы, желающие влить свежую кровь в дряхлые жилы цивилизации, начинают обожествлять ДНР и ЛНР. Почему-то стремление интеллигента припасть к дикости совершенно бессмертно, почему-то эта мечта никогда не умирает. Вот откуда у Ницше его любовь к простым и грубым радостям, вот откуда у Маугли его любовь к волкам. Маугли же не просто так вернулся в джунгли. Что ему мешало остаться в гостеприимном доме богатой женщины Мессуа? Но, побыв пастухом буйволов, он понял, что ему другой дороги просто нет, как всякому приличному человеку. Вот только утопия в том и заключается, что волка не сделаешь человеком. Человек становится волком, и это необратимо.

На эту тему, кстати говоря, написаны еще два великих произведения, поразительно друг на друга похожих и позволяющих нам вывести центральный инвариант (термин Александра Жолковского) прозы девяностых годов XIX века, которая потом аукнулась в двадцатых годах века двадцатого.

В каких двух текстах поднимается тема хирургического превращения зверя в человека? В «Острове доктора Моро» Герберта Уэллса и в «Человеке-амфибии» Александра Беляева. И связывают их три ключевых слова.

Во-первых, слово «Англия», потому что Англия – главная колониальная держава, которая решает эти проблемы наиболее напряженно. Потом Советский Союз становится главной колониальной державой, и появляется Ихтиандр, «Ихтиандр, сын мой!». Вот второе обстоятельство, которое их роднит. И третье ключевое слово – Закон. Помните, когда в «Острове доктора Моро», самой страшной антиутопии рубежа веков, зверолюди повторяют хором:

Не ходить на четвереньках – это Закон. Разве мы не люди? Не лакать воду языком – это Закон. Разве мы не люди? Не охотиться за другими людьми – это Закон. Разве мы не люди?[37]

Про закон говорят и волки: разница только в том, что Уэллс очень вовремя понял, что звери остались зверями, и потому страшные эксперименты на человеке-пуме закончились тем, что пума убила доктора Моро. А Маугли и его создатель искренне полагали, что никаких непреодолимых барьеров тут нет. Мы придем к Востоку, Восток нас примет, и из этого родится новый синтез, который осияет собою мир.

Почему, кстати говоря, такая, казалось бы, богатая, с такими великолепными приключениями история никак не превращается в масштабный сериал? Потому что всё, что можно написать про Маугли, Киплинг уже написал. Маугли – это роман-воспитание, и не случайна у Киплинга очень характерная отмазка: «…спустя много лет он стал взрослым и женился. Но это уже – рассказ для больших!» Или, как говорили бы Стругацкие, это совсем-совсем другая история.

У Маугли нет будущего. Будущее Маугли – это будущее совсем другого человека, которого зовут Натху, как звали младенца, пропавшего в джунглях. Он вернется к людям уже не пастушком, а повелителем, но он уже не будет свехчеловеком. Он будет просто человеком, и с ним случится то, чего никогда не случается с богами: он женится. Христос не может жениться. Прометей не может жениться. А Маугли – может. И обратите внимание, как страшно, горестно, каким колоколом отзывается финал последней сказки:

– Все долги уплачены теперь сполна. Что же касается остального, то я скажу то же, что и Балу. – Она (Багира. – Д.Б.) лизнула ногу Маугли. – Не забывай, что Багира любила тебя! – крикнула она и скачками понеслась прочь.

У подножия холма она снова крикнула громко и протяжно:

– Доброй охоты на новом пути, Хозяин Джунглей! Не забывай, что Багира любила тебя!

– Ты слышал? – сказал Балу. – Больше ничего не будет. Ступай теперь, но сначала подойди ко мне. О мудрый Маленький Лягушонок, подойди ко мне!

– Нелегко сбрасывать кожу, – сказал Каа. А Маугли в это время рыдал и рыдал, уткнувшись головой в бок слепого медведя и обняв его за шею, а Балу все пытался лизнуть его ноги.

– Звезды редеют, – сказал Серый Брат, нюхая предрассветный ветерок. – Где мы заляжем сегодня? Отныне мы пойдем по новому пути.

И это – последний из рассказов о Маугли.

Это действительно последний из рассказов о Маугли. Потому что это последний рассказ, в котором Маугли – властелин джунглей. Как только Маугли станет человеком, он забудет язык джунглей.

В мировой литературе все очень связано, и все христологические мифы, христологические концепции выстраиваются в удивительно наглядный, меня самого изумляющий ряд. Миф о Прометее, миф о Христе, миф о Маугли, миф о Гарри Поттере… Все великие христологические эпосы, в том числе и эпос о Маугли, – это эпосы о крахе старого мира, и мы не раз говорили об этом, например, в тех же лекциях о Гоголе, об Ильфе и Петрове. Это эпос о том, как отец больше не может управлять миром. И Маугли приходит в мир джунглей, когда расшаталась власть отцов. Балу уже стар и ничего не может. Каа, удав, тоже стар, и ничего, кроме как глотать бандер-логов, он не умеет. Акела промахнулся. Нужны новые фигуры. И не случайно в рассказе «Тигр, тигр!» Маугли, изгнанный из деревни, «ушел и с этого дня охотился с четырьмя детьми Матери Волчицы». Маугли набрал себе апостолов. Но Евангелие может закончиться только распятием и вознесением. Постепенная христианизация возможна, но невозможно превращение людей в полубогов. Невозможно земное осуществление утопии. Точно так же у Маугли ничего не получится ни с людьми, ни со зверями. Либо он живет в джунглях, и тогда ему рано или поздно становится скучно, либо он уходит к людям, и тогда он рано или поздно становится одним из них.

Творческая и человеческая судьба Киплинга – это история страшного, рокового разочарования, которое выразилось в том, что его утопия превращения мира в одну огромную радостную колонию закончилась, по сути дела, империалистической войной. История человечества в 1914 году не переломилась, а кончилась. Началась другая история. Это уже другое человечество. Киплинг – последний гений ушедшего мира, мира бродяг и конкистадоров, покорителей и завоевателей, мира личностей, мира свободы, мира, в котором Обама, условно говоря, весит больше, чем Дональд Трамп. Но XXI век – это век Дональда Трампа, в масштабе человечества Трамп уже победил, потому что составляет безусловное большинство. Отдельные оптимисты вроде меня еще верят в то, что это такое юлиан-отступничество, что человечество вернется на прежний путь. Но шансов на это все-таки исчезающе мало. Настал век масс. Век личностей закончился самоубийством 1914 года.

Киплинг успел заметить, как его идея британского просвещения переросла в идею фашистской диктатуры. Он успел, как и Честертон, увидеть, что британская идея распространения британского владычества, распространения закона, римская идея, закончилась всего лишь римским приветствием, римским жестом «V». Маугли пришли к волкам и стали волками. Поэтому пусть не удивляет вас фашизация Луи-Фердинанда Селина, кончившего как грязный старик, фашизация Кнута Гамсуна, кончившего как маразматик, даже фашизация Мережковского, который взял у Муссолини грант на написание биографии Данте. Пусть не удивляет, что Эдуард Лимонов так стремится к массам и к сильным лидерам и обожествляет их. Признаем, что путь превращения человека в волка для человека, как правило, сладостен. Даже Александр Семенович Кушнер, казалось бы, самый интеллигентный поэт нашей современности, сказал:

Нужна готовность к действию и сила,

Искусство жить и мужественный дух.

Оратор прав: волчица нас вскормила,

Стих тоже должен сдержан быть и сух.

Гори, звезда! Лети, стихотворенье!

Сияй, Париж! Притягивай нас, Нил!

И повелительное наклоненье

Впервые, не стыдясь, употребил.

Большая радость немножечко почувствовать себя римлянином и сделать римский жест, но римский миф в условиях XX века вырождается в Освенцим. После утопии личностей, последним знаменем и последним провозвестником которой был Киплинг, настала эпоха волков, и волки оказались мало чем отличимы от шакалов. Больше того, они отлично уживаются и с шакалами, и с шер-ханами. И то, что Киплинг умер от кровотечения, от прободения язвы, – еще одна символическая деталь в его полной символов жизни. Это кровотечение, от которого умер XX век. Кровотечение, которое не удалось остановить. Нам же остается с любовью перечитывать «Маугли» и думать о том, что всякая утопия хороша в детской, на книжной полке. Не дай бог нам дожить до ее осуществления.

Джордж Бернард Шоу

Простейшая правда Бернарда Шоу

Жизнь Бернарда Шоу на редкость бедна внешними событиями. Как заметил однажды он сам, «со мной ничего не происходило, я сам происшествие». Поэтому мы можем ограничиться только анализом сделанного. А сделал он, слава тебе господи, немало.

На рубеже веков ни скандинавская литература, в которой в какой-то момент одновременно работали Стриндберг, Ибсен и Гамсун, ни французская, в которой одновременно работали Золя, Мопассан, Флобер, Гонкуры, Гюисманс, не дали такой потрясающей плеяды писателей, как плеяда английская. Может быть, именно потому, что масштаб трагедии в Британии был гораздо больше, чем в любой другой европейской стране. Распадалась величайшая империя, семена которой рассеяны были по всему миру. Физически этого распада еще не было, морально он уже ощущался.

Викторианский Лондон, страшный Лондон, неоготический Лондон, в котором бродил стивенсоновский Хайд, город-двойник, город-загадка, город умирающей королевы породил удивительную семерку авторов, которые с полным правом могли бы называть себя сыновьями Диккенса и которые, как всякие настоящие писатели, давно сделались достоянием детской литературы.

Триумф этой семерки больше всего похож на чрезвычайно успешную распродажу наследия, и выглядит это довольно забавно. Уайльд и Честертон, каждый со своей стороны, пытались осмыслить христианство. Стивенсон предпочитал эстетику бегства и надеялся, что на Самоа он избавится от британских навязчивых кошмаров. Уэллс жизнь положил на развенчание социальной утопии. Киплинг, последний бард империи, титаническими усилиями пытался спасти то, что от нее осталось. Моэм, младший из всех, проживший дольше всех, разоблачал одну из главных надежд Диккенса – надежду на то, что человек-художник способен принести в мир нравственность. И, наконец, Бернард Шоу, о котором Михаил Швыдкой сказал однажды (Михаил Ефимович по основной своей профессии англист и историк британского театра): «Все думали, что старик сложен, а он так удивительно прозрачен и так примитивен». Примитивен в лучшем, разумеется, в высшем смысле.

Все семеро были блестящие парадоксалисты, во всяком случае, была у них такая репутация. Про парадоксы Уайльда, как мы помним, Чуковский говорил, что это общие места навыворот. Продолжая эту аналогию, можно сказать, что парадоксы Киплинга – это казарменные общие места, парадоксы Честертона – это общие места с придыханием, а парадоксы Шоу – это просто общие места. Любой современный читатель его прославленных остроумных афоризмов приходит в ужас от их очевидной банальности.

У Шоу всегда была репутация чудака, репутация человека крайне экстравагантного, который позволяет себе говорить в лицо обществу то, чего общество никогда не слышит. На чем основана эта репутация, видит бог, сегодня понять невозможно. Шоу говорит об очевиднейших вещах, облекая их в более или менее рискованную форму. Например, «Рождество – это время года, когда мы должны покупать вещи, которые никому не нужны, и дарить их людям, которые нам не нравятся». Назвать это парадоксом, а тем более афоризмом не поворачивается язык. Ровно тем же образом построены все остальные его замечательные парадоксы, суть которых сводится только к одному: никакого парадокса в них нет. Этот человек всю жизнь говорил людям самую простейшую правду, которая для него была очевидна с младенчества. «Я не могу вспомнить время, – писал он, – когда печатная страница была бы мне непонятна, и могу лишь предположить, что я уже родился грамотным».

Шоу был и самым неудачливым из семерки: литературный успех пришел к нему, когда ему было хорошо за сорок, деньги – когда было хорошо за пятьдесят. Именно поэтому он считал, что старость, может быть, действительно лучшее время, и жалел лишь о том, что молодость всегда достается идиотам. Это, впрочем, тоже общее место. Достаточно цинично и достаточно прямо относился он и к смерти – завещал выбить на своей могиле простую, очевидную и тем не менее очень веселую фразу: «Я знал, что, если проживу достаточно долго, что-то в этом роде должно было случиться».

Одна из трех главных тем, которые Шоу разрабатывал, как ни странно, – тема любви. Шоу, имеющий репутацию сухого интеллектуала, драматурга для умников, драматурга, в чьих пьесах ничего не происходит, а только спорят о Боге, – именно Шоу сказал о любви то, чего не сказал и не понял никто из его великолепной семерки. Моэм вообще перешел в конце концов к простому и надежному гомосексуализму, сказав: «Природа взяла свое». Киплинг гораздо больше интересовался любовью к родине. Честертон был законченным однолюбом, вот почему ни одного описания настоящих любовных, бурных взаимоотношений мы в его прозе не найдем – его сильнее занимала любовь к Богу. Уайльдовская любовь была всегда так трагична и так омрачена позором, что переживание этого позора отвлекло Уайльда от главного – от взаимоотношений в паре. Уэллса любовь занимала на практике, занимала вплоть до семидесяти лет, когда он увел-таки у Горького Муру Закревскую, Марию Игнатьевну Будберг, но занимала так сильно, что на теорию уже не оставалось времени. Так что единственным человеком, который сказал о любви что-то важное, оказался Шоу. И вот то, что он сказал о любви, мне кажется, не понято до сих пор.

Сердце мое обливалось кровью, когда в давнишней постановке «Пигмалиона» в театре «Современник» Елена Яковлева и Валентин Гафт, игравшие Элизу и Хиггинса, выходили в финале на поклоны, – он в свадебном фраке, она в фате. Ничего более противоположного замыслу автора придумать невозможно. Сам Шоу написал к «Пигмалиону» (1912) специальное послесловие, где объяснил, почему Элиза и Хиггинс не могут пожениться ни при каких обстоятельствах. Пигмалион не женится на Галатее. Как можно жениться на том, что ты сотворил?

Хиггинс с его темпераментом, с его интеллектом (а интеллект в любви – первое дело), с его великолепной страстностью во всем, будь то научная полемика или любовь к матери, не может жениться на собственном создании. Это создание ему известно, а он предпочитает неизвестное, и только поэтому занимается фонетикой, самой таинственной областью языкознания. С большей вероятностью можно было бы предположить, что он мог бы жениться на Пикеринге: в Пикеринге ему хоть что-то непонятно.

Когда-то Пастернак с замечательной точностью сказал: «Бедный Пушкин! Ему следовало бы жениться на Щёголеве и позднейшем пушкиноведении, и всё было бы в порядке». Но Пушкин женился на той, которую не понимал. На энигматическом совершенстве. На говорящей кукле. На пустом месте. На красоте, у которой нет секрета.

К счастью, любовь – это все-таки способ познания мира. Как только ты воспитал из лондонской цветочницы леди, главное чувство, которое ты к ней испытываешь, – скука. И это особенно отчетливо видно в диалогах Хиггинса с Элизой в четвертом акте, когда она швыряет туфли ему в лицо. Пожалуй, это его ненадолго заинтересовало. Этого он не ожидал. Все остальное было предсказуемо.

Но и Элиза не лукавит, когда говорит, что никогда не вышла бы за Хиггинса. Она инстинктивно почувствовала, что всегда будет на втором месте.

Высказывание Лэндора в том смысле, что любовь для тех, кто наделен сильнейшей способностью любить, играет второстепенную роль, не расположило бы к нему Элизу. <…> Чутье Элизы с полным основанием предостерегало ее от брака с Пигмалионом[38], —

поясняет Шоу решение героини. Она выйдет замуж за Фредди, и они откроют цветочный магазин.

В общем, это страшная мысль – что мы никогда не сможем жить и быть счастливыми с теми, кого воспитали. Любой из нас на личном трагическом опыте скажет: «Мы всегда ищем сходства». Но в романе «Карьера одного борца» (1886) Шоу устами одного из героев, оставившего дочери предсмертное письмо, предостерегает ее: не поддавайся заблуждению, что мужчина будет любящим мужем, если «он так же глубоко, как и ты, переживает впечатления прекрасного <…>; или что у него одинаковые с тобою вкусы и что он одинаково с тобой понимает слова, мысли и творения любимых тобою авторов»[39]. Мы отыскиваем героя своего романа по общей тяге к прочитанным книгам, услышанным где-то песням, по способности продолжить цитату, что кажется нам паролем духовного родства. И Шоу, единственный из мировых интеллектуалов (а только интеллектуал и может что-то понимать в любви), сказал нам: самая страшная ошибка, самое опасное заблуждение – женитьба по сходству.

Именно этому заблуждению посвящена его прелестная пьеса «Цезарь и Клеопатра» (1898), из которой впоследствии Торнтон Уайлдер, почти не изменив ее идеологическую канву, сделал куда более известный роман – «Мартовские иды». Роман о том, как Цезарь воспитывает Клеопатру и как потом с этим вторым Цезарем, еще более беспринципным, он не может жить.

История Соломона и Суламифи прекрасна именно потому, что Суламифь была тринадцатилетней девочкой из виноградника, которая ничего в жизни не понимала. Вот и с Клеопатрой, шестнадцатилетней египетской царицей, которая панически боится звука римской трубы, боится римлян, потому что «у них у всех длинные носы, костяные бивни, маленькие хвостики и семь рук. А в каждой руке по сотне стрел, и едят они людей»[40], наверное, имело бы смысл иметь дело. Помните, в первом действии Цезарь, показываясь Клеопатре в профиль, с неподражаемой хитростью говорит: «Это римский нос, Клеопатра», – и Клеопатра, вцепившись в шею сфинкса, в ужасе кричит: «Сфинкс, загрызи его до смерти! Загрызи его!» С этой Клеопатрой было весело и интересно. Но с Клеопатрой, которую мы видим в финале последнего действия, с этим Цезарем в юбке, для которой нет уже ничего, кроме государственной необходимости, лжи и фарисейства, Цезарю делать нечего. И поэтому он прощается с ней, говоря, что пришлет к ней кого-нибудь из самых молодых и – добавим мы – глупых римлян.

Создатель не может жениться на своем создании – первое, от чего Шоу нас предостерег. Кстати говоря, это удивительно точное понимание библейского мифа о сотворении человека. Когда Хиггинс фактически выгоняет Элизу, я понимаю, что Бог выгнал Адама из рая вовсе не потому, что Адам попробовал яблоко, – просто Богу неинтересно было со своей копией. Создав Адама по образу и подобию своему, он убедился, что с образом и подобием делать нечего, и указал ему на дверь: живи сам! А с ним выгнал и женщину, созданную по образу и подобию Адама, то есть еще более вторичное существо, оставив их разбираться с собственными проблемами. А сам, вероятно, попытался создать в раю что-то, чего не было в нем самом. Но, к сожалению, это невозможно. И это та самая трагедия, которая живет под комической маской Шоу.

Вторая идея и вторая еще более существенная трагедия, в которой Шоу близок нам особенно, – это бессилие ума, бессилие интеллекта. Шоу всю жизнь мечтал подражать двум гигантам: один из них был Лев Толстой, второй – Шекспир, при том что обоих разносил почем зря, пусть заочно, сдержанно и по-своему деликатно. Он критиковал плохой английский Льва Толстого и противоречия в его поздних сочинениях. Что до Шекспира, то более издевательского произведения о нем, чем «Смуглая леди сонетов», пожалуй, не написал никто, разве что наш Юрий Домбровский. Но тем не менее он, Шоу, страстно мечтал подражать обоим.

Все драматические коллизии, все главные конфликты его сочинений, безусловно, шекспировские. Весь пафос его – морализаторский, безбожный, даже, я сказал бы, атеистический в самом радикальном изводе, и очень нравственный, очень правильный – это пафос, безусловно, толстовский. А Толстой, почувствовав в Шоу главное – нехватку страсти, нехватку веры, ответил Шоу фразой из его же комедии «Человек и сверхчеловек» (1901–1903), которую Шоу отправил Льву Николаевичу: «He has more brains than he needs to be happy» («Больше мозгов, чем ему нужно для счастья»). Шоу на это жутко обиделся. Он полагал, что слишком много мозгов не бывает. Тем не менее весь XX век наглядно продемонстрировал нам страшное бессилие интеллекта. И, может быть, наиболее печальным итогом карьеры Шоу остается то, что самой ставящейся пьесой из его наследия остается «Пигмалион», написанный для бенефиса его любовницы Стеллы Патрик Кэмпбелл, но вовсе не для того, чтобы эта пьеса стала хитом мирового репертуара. Шоу относился к этому «роману-фантазии в пяти действиях», как он его называл, именно как к легкой безделке. Серьезные вещи – это «Майор Барбара» (1906), это «Святая Иоанна» (1923), которых вы сегодня не увидите, увы, ни на одной сцене, во всяком случае, в России; это, если брать ранние вещи, – «Дом вдовца» (начат в 1885-м, закончен в 1892-м), если брать поздние – «Дом, где разбиваются сердца» (1913–1917). Умные, тонкие, точные пьесы Шоу оказались той драматургией, которая не востребована. Пьесы, в которых герои пытаются разобраться в себе и мире, благополучно закончились вместе с XIX веком, как будто долго тянувшиеся рельсы оборвались и путь уперся в глину. А ведь глина – по-своему гораздо более сложная структура, чем прямолинейная, прогрессорская рельсовая прямизна.

Сегодня особенно ясна полная неспособность интеллекта справиться с вызовами XX и XXI века. «Двадцатый век скомпрометировал ответы, но не снял вопросы…» – гениальная фраза Сергея Аверинцева. Попытка ответить на эти вопросы рационально-позитивистским, эволюционистским, прогрессивным умом Шоу обернулась полным крахом. И, может быть, поэтому самой пророческой его пьесой оказался «Дом, где разбиваются сердца» с подзаголовком «Фантазия в русском стиле на английские темы». Идет Первая мировая война, а герои говорят умные фразы, углубляются в свои запутанные отношения, острят, по-русски падают в обморок, по-русски страдают; а потом прилетает бомбардировщик, бомба уничтожает дом приходского священника, попутно убивает двух главных злодеев, зато «какое замечательное ощущение», как говорит одна из героинь, надеясь, что завтра самолеты опять прилетят.

Абсолютная непостижимость мира средствами логики сыграла с Шоу дурную шутку. Он сказал однажды: «Как утверждает Г. Дж. Уэллс, одну книгу может написать каждый – книгу своей жизни», – и книга собственной жизни Шоу как раз и повествует о бесплодности этих попыток. Может быть, именно поэтому самый плодовитый британский драматург и самый печатаемый после Шекспира сегодня оказался наименее востребованным. Да и в Советском Союзе он ставился главным образом потому, что был большим другом советского народа.

С этим связана третья и последняя трагедия Шоу. Трагедия, которая имеет самое непосредственное отношение к нам сегодня и вообще к сегодняшнему дню. Речь идет о его левачестве. Дело не только в том, что он был членом Фабианского общества, ставившего целью установление социализма с помощью мирных средств, – в этом обществе в разное время состояли почти все великие британцы, во всяком случае, пишущие, даже Герберт Уэллс, которого трудно назвать леваком. Однако Бернарду Шоу левые идеи всегда были по-человечески близки и формулировались очень ясно: простой человек из народа, крепкий профессионал, человек, занятый делом, знает и умеет больше аристократа, посредника, продавца, то есть больше бездельника. Вот только в этом и заключается левая идея Шоу. Она не в сочувствии к обездоленным, как любят у нас говорить, она не в том, чтобы патронировать нищих, она не в том, чтобы прощать безделье. Левая идея сводится к одному – к любви к человеку труда.

«Святая Иоанна» – гениальная антиклерикальная пьеса со множеством тонких смыслов – сохранила сегодня один из них: все, кроме простого человека труда, решают только свои частные проблемы. Все одержимы эгоизмом. И лишь у простого человека труда, у человека массы есть надежда решить проблему мировую: спасти Орлеан, короновать дофина, вернуть солдатам веру. Но в страшном эпилоге, когда через двадцать пять лет после казни дух Жанны является во сне королю Карлу, когда с нее уже сняты все обвинения, когда все прославляют ее, она спрашивает: «Хотите ли вы, чтобы я восстала из мертвых и вернулась к вам живая?»[41] – и, видя ужас на их лицах: «Значит, если я вернусь, вы опять пошлете меня на костер?» Воскресшей Жанне нет места среди живых.

То, что в мире не остается места уму и интеллекту, Шоу понял еще в 1914 году, когда разразилась мировая война, никак не объяснимая, рационально не предсказуемая. Но точнее всего он предсказал, что не останется места и труду. В мире, в котором мы живем сегодня и который ради красивого словца называют постиндустриальным, случилось самое страшное: труд перестал быть мерилом человека. Профессия перестала быть сущностной характеристикой. Человек стал определяться тем, где и с кем он живет, что и когда покупает, тем, что он ест, или тем, где лечится, но перестал оцениваться с главной, по Шоу, своей характеристики: с точки зрения того, что он умеет и может.

Человек труда, человек дела, человек страсти к труду перестал что-либо в этом мире значить – это мы прочтем во всех последних сочинениях Шоу, но с особенной ясностью – в «Святой Иоанне», где именно девушка из деревни Домреми сделана носительницей главного знания о мире. Шоу выступал категорически против мистического ореола, против любых попыток придать Жанне мистический смысл. Она обычная девушка из Франции, все остальные толкования совершенно непринципиальны. Главная сущностная характеристика Жанны д’Арк одна: перед нами человек, который верит в дело своих рук и готов пожертвовать жизнью за свои убеждения. И то, и другое стало абсолютным раритетом. В этом смысле Шоу довольно резко противостоит позиции Карла Дрейера в его прославленном фильме «Страсти Жанны д’ Арк» (1928). Пьеса Шоу – это реквием по последней европейской легенде, которая уже не вернется.

Мы можем сколько угодно вспоминать, что Шоу понравился Сталин, что Шоу как-то пару раз одобрительно отозвался о Гитлере, но, слава богу, быстро сориентировался. Все эти его левацкие симпатии имеют очень простую природу. В Советском Союзе Шоу увидел ту самую утопию труда и здравого смысла, которую, что бы мы сегодня ни говорили, там до известного момента осуществляли. Потом русская матрица съела советскую. Потом вступила в действие очередная оргия самоистребления, и все герои труда, что так нравились Шоу, были истреблены в 1937 году во главе с Орджоникидзе, который их организовывал, направлял, вытаскивал из низов. Все они погибли, и Шоу об этом знал. Но когда в 1931 году он приезжал в СССР и, более того, отмечал в Москве свое 75-летие, в этом не было вызова и эпатажа, как часто писали о нем многие. Он приехал туда, где ему было хорошо, где он надеялся увидеть свет. И хотелось бы верить, что, невзирая на все кошмары нашего времени, и мы этот свет еще увидим.

Артур Конан Дойл

Необычайные приключения Холмса и Ватсона в России

Поговорим сначала не столько о приключениях Холмса и Ватсона в России, сколько о таинственных, еще не вполне изученных особенностях творчества Артура Конан Дойла, благодаря которым его Холмс и Ватсон оказались главной детективной парой и главными героями XX века. И начать, как мне представляется, следует с провокативного заявления.

Как Пушкин основал русскую литературу, а дальше она ушла прочь от Пушкина – ушла, как говорил Мережковский, по подлому разночинному пути, ушла от пушкинского высокого эстетизма к презренной пользе, так Конан Дойл основал детективный жанр, который после ушел прочь от него. И до сих пор весь мировой детектив (за ничтожным исключением, например, Александры Марининой) – и цикл французского автора про комиссара с трубкой, и все циклы российских авторов про детективов в погонах, и трилогия шведа Стига Ларссона «Миллениум» – не вернулся на протоптанную Дойлом тропу; больше того, уходит от нее все дальше и дальше.

После того как вышел сборник эссе Кирилла Кобрина о Холмсе и Ватсоне[42] с подробным изучением позднесоветского викторианства, как Кобрин называет брежневский период, очень велик соблазн вывести Холмса из викторианской традиции. Но корни Конан Дойла отнюдь не в пресловутой викторианской эпохе. Попытаемся же проследить, где его настоящие корни, и начнем с двух наиболее красноречивых цитат.

Цитата первая.

«Кому это принадлежит?»

«Тому, кто ушел».

«Кому это будет принадлежать?»

«Тому, кто придет».

«В каком месяце это было?»

«В шестом, начиная с первого».

«Где было солнце?»

«Над дубом».

«Где была тень?»

«Под вязом».

«Сколько надо сделать шагов?»

«На север – десять и десять, на восток – пять и пять, на юг – два и два, на запад – один и один, и потом вниз».

«Что мы отдадим за это?»

«Все, что у нас есть».

«Во имя чего отдадим мы это?»

«Во имя долга»[43].

Это надо читать замогильным голосом, голосом поздней Раневской, голосом, которым разговаривала ее странная мисс Сэвидж в одноименном спектакле Театра имени Моссовета. И конечно, у любого сколько-нибудь начитанного филолога немедленно всплывет совершенно отчетливая ассоциация, и эта ассоциация будет не с прозой и не с детективом, а с Метерлинком – с циклом «Двенадцать песен»:

У первой двери (дитя, мне страшно), у первой двери пламя задрожало.

У второй двери (дитя, мне страшно), у второй двери пламя зарыдало.

У третьей двери (дитя, мне страшно), у третьей двери пламя умерло.

А если он возвратится, что мне ему сказать?

Скажи, что я и до смерти его продолжала ждать.

Эти абсолютно загадочные, не имеющие рационального объяснения строки Метерлинка привязывают Конан Дойла к французскому и вообще к европейскому символизму гораздо глубже, нежели к британской рациональной традиции. И уж если мы говорим о среде и атмосфере рассказов Конан Дойла, приходится вспомнить прежде всего Тютчева, которого Конан Дойл, конечно, не читал:

О чем ты воешь, ветр ночной?

О чем так сетуешь безумно?..

Что значит странный голос твой,

То глухо жалобный, то шумно?

Понятным сердцу языком

Твердишь о непонятной муке —

И роешь, и взрываешь в нем

Порой неистовые звуки!..

О! страшных песен сих не пой

Про древний хаос, про родимый!

Как жадно мир души ночной

Внимает повести любимой!

Из смертной рвется он груди,

Он с беспредельным жаждет слиться!..

О! бурь заснувших не буди —

Под ними хаос шевелится!..[44]

Это очень близко Конан Дойлу из-за двух волшебных строчек: «Понятным сердцу языком / Твердишь о непонятной муке». Дело в том, что Холмс раскрывает каждую тайну только для того, чтобы упереться в тайну нераскрываемую; в этом и заключается, собственно говоря, истина.

Много раз приходилось мне говорить о том, что в хорошем детективе герой ищет не преступника (потому что автор знает, кто преступник), а Бога или другую иррациональную сущность, иногда гораздо более страшную. И в этом поразительное отличие всех текстов про Холмса и Ватсона от прочих детективов, текстов, которые так прижились в России. У нас они более популярны, чем в Британии. Любой российский читатель с ходу скажет вам, сколько было повестей о Холмсе, и перечислит все четыре повести, включая сравнительно малоизвестную «Долину страха», тогда как далеко не каждый английский школьник их вспомнит. Каждый российский школьник знает, что рассказов о Шерлоке Холмсе было 56, что последний сборник вышел в 1927 году и назывался «Архив Холмса», а предпоследний – в 1917-м. И уж конечно, каждый российский школьник скажет вам, сколько у Конан Дойла было любимых рассказов, потому что это число для России сакрально, – их было 12. Мы знаем даже, какой рассказ он ставил на первое место – «Скандал в Богемии», знаем, какой на второе, – «Союз рыжих» и какой на третье – естественно, «Пеструю ленту».

Борис Акунин на нашей последней публичной встрече в Лондоне высказал удивительно точную мысль: Агату Кристи читать неинтересно. У нее и убивают не страшно, не жестоко, а главное, убивают всегда из-за каких-то корыстных мотивов – из-за обязательного завещания старого дядюшки. Кому в наше время нужен старый дядюшка и кого может взволновать его завещание? Все это так прагматично! Эркюль Пуаро никогда не сравнится с Шерлоком Холмсом именно потому, что Эркюль Пуаро имеет дело с абсолютно рациональными вещами, заставляя напрягаться серые клеточки своего мозга. Главная же особенность рассказов Конан Дойла в том, что они не ведут нас к рациональным выводам.

Почему-то принято считать, что викторианская эпоха – это эпоха рациональная. Ничего подобного! Вспомним хотя бы Джека-потрошителя, которого так и не нашли. Кстати, прототип Шерлока Холмса – доктор Джозеф Белл – был одним из консультантов полиции после того, как появился четвертый труп. Именно Белл навел полицию на мысль о том, что работает серийный маньяк, – он нашел основные черты почерка Джека-потрошителя. Белл был непосредственным начальником Конан Дойла, и его отличали все холмсовские черты: непременная трубка, кокаин, любовь к взрывам, любовь ко всяким экспериментам с отравляющими газами и, разумеется, орлиный нос. Правда, Белл не играл на скрипке.

Викторианский век – это век загадок, не имеющих разгадки. Мы никогда не узнаем – и никто не узнает, – с помощью какого вещества стивенсоновский Джекил превращался в Хайда и возможно ли это вообще. Мы никогда не узнаем таинственной разгадки Эдвина Друда, и именно поэтому это лучший роман Диккенса. Викторианский век – это век туманный, это век, где все теряется. В рассказе «Исчезновение леди Фрэнсис Карфэкс» (1911) Ватсон говорит о своих поисках: «Наконец-то контуры начали вырисовываться – так яснее проступают фигуры пешеходов на улице, когда редеет туман»[45]. Но туман этот никогда не рассеивается окончательно.

Рассказы о Холмсе и Ватсоне мы любим за то, что они страшные. А страшные они по двум причинам. Во-первых, очень сильно семантически разнесены мотив преступления и его детали. Если на месте преступления находят пулю – это неинтересно, а если на месте преступления находят плюшевого зайца – это интересно. Это можно назвать законом Дойла, потому что самые иррациональные детали создают ощущение навязчиво-неотступного ужаса. Знаком преступления и черной меткой являются не череп, не кости и даже не полоска бумаги длиной в шпагу, как у Уилки Коллинза (роман «Женщина в белом»), непосредственного предшественника Конан Дойла, а зернышки апельсина (рассказ «Пять зернышек апельсина», 1890). Более того, преступление начинается уже с газетного объявления о вакансии: если человек в достаточной степени рыж, он может за очень хорошие деньги получить чисто номинальную работу («Союз рыжих», 1891)[46]. Я уж не говорю о самом страшном, наверное, рассказе, который Конан Дойл считал блестящей своей удачей, – «Дьяволова нога» (1910), где абсолютно никак не соотносящиеся между собой детали сходятся в прихотливый узор.

Мы привыкли, что в уютном детективе обязательно наступает ясность. Но Холмс все свои расследования предпринимает только для того, чтобы упереться в тайну значительно более глубокую – тайну иррациональной человеческой психики. И гениальность Конан Дойла в том, что он никогда не обременяет читателя слишком большим количеством фактов (и это вторая причина, вызывающая страх у читателя), он никогда не выстраивает слишком сложных цепочек. Когда в романе Агаты Кристи на последних страницах Пуаро раскрывает картину преступления, выясняется, что все преступление уместилось в те тридцать секунд, за которые один отвернулся, а другой наливал чай, но этому предшествовала сложнейшая, абсолютно шахматная многоходовка перемещений, передвижений и ложных ходов. У Конан Дойла разгадка оказывается предельно простой – и иррациональной.

Вот человека отхлестали чем-то ужасным на берегу моря. «Его спина была располосована темно-багровыми рубцами, словно его исхлестали плетью из тонкой проволоки»[47]. Зачем отхлестали, почему? Врагов нет, причин нет… В полном боли крике можно было разобрать только два слова: «львиная грива». Естественно, это оказывается страшная морская тварь – цианея, медуза, которую, как предполагает Холмс, занесло юго-западным шквалом[48]. Это снимает вопрос о мотиве, это снимает рациональность, это, по сути дела, выход в никуда, в мистику.

Точно так же и «Дьяволова нога» – история о том, как наутро после мирной вечерней партии в вист женщина (со следами, естественно, былой красоты) лежала в кресле мертвая с выражением нечеловеческого ужаса на лице, а два ее брата совершенно непонятно почему впали в безумное демоническое веселье. А что на самом деле было причиной их помешательства, к людям и рациональным мотивам не имело никакого отношения. Это был яд, который выделялся из горящего корня несуществующего растения под названием дьяволова нога.

Для нас принципиально важно в Конан Дойле то, что он и сам был оккультистом, спиритом, человеком, по-викториански глубоко верящим в подспудные и непостижимые силы человеческой природы. Понять более-менее корни этого можно по загадочному роману Конан Дойла «Тайна Клумбера» (1889), где вернувшийся с Востока старый генерал настолько опасается чьей-то мести, что ограждает свой дом огромным забором, запасается продовольствием, никуда не выходит. Естественно, читатель немедленно вспомнит сюжет другого писателя, жившего одновременно с Конан Дойлом.

У прибывшего с Востока англичанина-затворника (что важно: кто еще может прибыть с колоний на Востоке, как не английский полковник?) висит на ковре среди оружия очень странный предмет, и часто в порыве злобы англичанин хватает хлыст и хлещет с остервенением этот предмет. Что же это за предмет? Это человеческая рука! Сухая, с высохшими сухожилиями, черная, с длинными ногтями рука, прикованная цепью к ковру. И когда наивный посетитель-француз спрашивает, что это такое, англичанин отвечает с характерным акцентом: «Это был моя лучший враг», – а прикована рука цепями, «чтобы держать. <…> Она всегда хочет уходить»[49]. Через некоторое время англичанина находят задушенным, цепь порвана, руки нет, а на горле у него следы от пяти глубоко впившихся когтей. Это Мопассан, рассказ «Рука».

Мы привыкли, что Мопассан – мастер любовной истории. Но Мопассан – прежде всего мастер триллера, отец европейского триллера. Триллеров у Мопассана немного, но они высочайшего класса. Это в первую очередь «Рука трупа» и «Рука» – две версии на одну и ту же тему, это «Коко, коко, холодный коко!» и это, конечно, «Орля» – главная европейская повесть XIX века, которая лучше сделана, чем «Поворот винта» Генри Джеймса, и даже, пожалуй, лучше, чем тургеневская «Клара Милич». Самая страшная, самая иррациональная новелла Мопассана, в которой все получает объяснение, кроме одного – кроме главного, когда герой понимает, что не безумен, а душой его завладел вселившийся в него таинственный дух.

В «Тайне Клумбера» буддийские жрецы овладевают сознанием генерала, и по их внушению он тонет в болоте. Это возмездие за преступление прошлого: во время войны в Афганистане генерал убил высшего адепта буддизма, и ученики поклялись отомстить убийце учителя. Месть их жестока и по-восточному изощренна: возмездие настигает генерала только через сорок лет, но о неизбежности его каждый день напоминает генералу звон астрального колокольчика.

Для Конан Дойла мопассановские корни важнее диккенсовских – это очень важно. В одном из рассказов Мопассана «Кто знает?» (1890) герой видит, как из его дома вещь за вещью уходит вся мебель, видит кресло, «вразвалку выходившее из дома», рояль, скачущий галопом, «словно взбесившийся конь», а когда герой пытается остановить это бегство, «вещи прошли по моему телу, как кавалерийская часть проносится во время атаки по выбитому из седла солдату»[50]. Это кошмар, классический страшный сон, который не может иметь никакого объяснения. И Конан Дойл придерживается этой же практики. Именно из-за невозможности объяснения Холмс трижды терпит поражение, как упоминает Ватсон в рассказе «Загадка Торского моста» (1922). Одно из таких незаконченных дел – история джентльмена, который вернулся домой за зонтиком, и никто никогда больше не видел ни его, ни зонтика. Именно этот случай замечательно пародирует Джером Клапка Джером в повести «Трое в лодке, не считая собаки», когда один из героев таинственно пропадает с куском пирога: «“Может быть, ангелы унесли его на небо?” – сказал я. “Они вряд ли взяли бы с собой пирог”, – заметил Джордж»[51]. Конечно, англичане немного помешаны на своей страсти к тайнам, но тайны всегда каким-то образом раскрываются, а вот тайна джентльмена и зонтика так и осталась нераскрытой, что и подало повод Максу Фраю сделать целый сборник на эту тему (в общем, довольно занудный)[52].

Сам по себе колорит туманного Лондона и туманных легенд Конан Дойла наводит на мысль о принципиальной непознаваемости человеческой души. Мы можем понять, каким образом вернувшийся из колоний джентльмен изводит двух своих племянниц («Пестрая лента», 1892). Одну из них он успел убить змеей – это великолепное соотношение таинственного свиста, блюдечка с молоком, внезапного удара, пестрой ленты. Вторую, слава богу, Холмс успел спасти. Мы не понимаем другого – почему? Конечно, все упирается в деньги, но так жестоко убить отвратительной змеей двух прелестных девушек!

Обратите, кстати, внимание, как часто у Конан Дойла включаются странные, непостижимые силы природы: страшная медуза, страшное растение, страшная змея, человек с белым лицом, человек с рассеченной губой, уродства, призраки, загадочные существа с Востока, таинственные духовные практики – все, что в принципе никак не может быть обосновано. Более того, для Конан Дойла и математика – тоже явление мистическое. В иезуитском закрытом колледже Стонихерст его преследовала математика, которую Конан Дойл люто ненавидел, – его главными занятиями были сочинение и рассказывание историй и спорт, в котором он преуспел колоссально, – крикет, лыжи, все виды бега. И сильно донимали его братья Мориарти – он отомстил обеим этим страшным силам, сделав своего Мориарти профессором математики.

Иррациональность этой науки срабатывает на идею Конан Дойла о том, что под всем, что мы видим, «хаос шевелится». Какие бы расследования ни предпринимал Шерлок Холмс, он упирается в неизменный тупик, и одним из этих тупиков является вечная несправедливость. Холмс не может восстановить справедливость. По большей части либо гибнут невинные, либо так и не удается развернуть ситуацию, как в «Пляшущих человечках» (1903): Холмс понял загадку шифра, но не успел спасти обратившегося к нему за помощью Хилтона Кьюбита и уже не успеет исправить судьбу несчастной Илси Кьюбит. Точно так же и сам Шерлок Холмс всегда оказывается без награды. На этот парадокс обращает внимание Кирилл Кобрин: «Кокаин – единственная награда после окончания расследования: инспектор Этелни Джонс получает всю славу, Ватсон – жену и чаемый социальный статус, закон – бежавшего каторжника Джонатана Смолла». Шерлок Холмс же в финале повести «Знак четырех» на вопрос Ватсона «Что же остается вам?» отвечает: «А мне – ампула с кокаином». В фильме он оставляет этот вопрос без ответа, только поворачивается в профиль, демонстрируя его чеканность. Холмс всегда утешается кокаином или небольшой суммой денег, потому что, как правило, самые интересные расследования, за которые он берется, – самые бескорыстные и самые не приносящие конкретной выгоды.

И здесь мы упираемся еще в одно принципиальное отклонение Конан Дойла от ставшего потом традиционным детектива. Как правило, сыщик у Конан Дойла – это человек сопричастный злу. Нормальный детектив вроде Мегрэ – добрый семьянин, у него уютные усы. И у Пуаро усы, предмет его гордости. Другой знаменитый сыщик страдает безумным чревоугодием, третий патологически любит музыку, путешествия или комфорт – все они люди со своими маленькими слабостями. И только Холмс, и в этом принципиальная догадка Конан Дойла, – не человек. Странности начинаются с того, что он не знает, что вокруг чего вращается – Солнце вокруг Земли или Земля вокруг Солнца. Почему? А потому, что для его занятий ему это не нужно.

У него нюх, как у ищейки, у него потрясающе зоркие глаза – он, например, сразу же замечает, что у Ватсона забрызганы левое плечо и рукав, следовательно, доктор ехал в кэбе и сидел слева, и сидел не один; а ездил он, разумеется, в турецкие бани, потому что у него шнурки ботинок необычно завязаны, значит, он снимал ботинки; завязать же шнурки мог либо помощник банщика, либо сапожник; а поскольку ботинки новые, остаются бани. Холмс различает на взгляд шрифты любой газеты и пепел от любой сигары. При этом он совершенно лишен тяготения к прекрасному полу, женщины только путают ему карты. «Пауза для воспоминаний и снов закончена», – говорит Холмс в фильме, рассказав Ватсону историю с Ирен Адлер.

Холмс практически не ест и постоянно над этим иронизирует. Он замечательно боксирует, но за счет чего наращивается его мышечная масса, совершенно непонятно. Он пьет довольно много кофе, он нюхает довольно много кокаина, иногда ему случается пить чай, иногда миссис Хадсон подает ему завтрак. Но в принципе, Холмс абсолютно лишен физиологических потребностей и запросов.

Холмс – это совершенство; он обладает математически четкой головой, и его сознание всегда должно быть направлено на решение какой-либо задачи. Если у него нет под рукой преступления, он занимается вопросами языкознания – занимается ностратикой, которая тогда только зарождалась, то есть пытается понять, как все языки произошли из общего праязыка. Это один огромный мозг, и в этом все дело. Для того чтобы расследовать преступления, сыщик сам должен быть немного злом. Именно поэтому, впервые увидев Холмса и пожив с ним под одной крышей, Ватсон приходит к выводу, что перед ним опаснейший преступник. Да и мы не вполне понимаем, не дьявол ли Холмс, потому что с дьяволом его связывают как минимум три вещи: во-первых, он не имеет общечеловеческих потребностей, во-вторых, он знает все и владеет всеми тайнами мира и, наконец, третье – у него фантастическая способность к трансформации. Холмс переодевается кем угодно: он может переодеться стариком, разносчиком, может превратиться в толстяка, в уличного рабочего, в мальчишку. Отсюда классический анекдот: Ватсон уходит утром от проститутки, та ему говорит: «Доктор Ватсон, заходите еще». – «Откуда вы меня знаете? Я же не представился». – «Это элементарно, Ватсон!»

Холмс выныривает отовсюду, он может возникнуть практически из любой щели. Нет для него невозможного; более того, однажды Холмсу удалось то, что в истории удалось только Христу, а именно – он воскрес после падения в Рейхенбахский водопад, и воскрес под давлением, потому что читатели не смогли смириться с его исчезновением. Это его удивительная обоюдность, или амбивалентность, его способность прикидываться то добром, то злом – еще одно гениальное открытие Конан Дойла.

А теперь посмотрим, почему весь мировой детектив пошел по неправильному пути. Ведь детектив – жанр готический, мрачный, в котором победа частного сыщика над злом никогда не означает победы в глобальном смысле. Почему же тогда побеждает частный детектив, а не Скотленд-Ярд? Дело в том, что Скотленд-Ярд – представитель государства, и его победа над злом одерживалась бы в глобальном масштабе; частный же детектив Холмс может решить только частную задачу. Глобальная победа над злом невозможна: Мориарти ускользнул, головку срезали, но сама сеть продолжала распространяться. Невозможно победить преступность в целом, невозможно победить в человеческой природе ее стремление ко злу. И это еще раз доказывает, что Конан Дойл в гораздо большей степени представитель французского неоромантизма или, если угодно, французского готического символизма, нежели британского, диккенсовского здравомысленного детектива. Конан Дойл верит в то, что тяга к нерациональному поведению, ко злу, к смерти в человеке непобедима, и именно поэтому его лучший друг – Стивенсон, который в «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» это показал.

Прямым наследником Конан Дойла считается его младший современник Гилберт Кит Честертон, который значительно продвинул детектив вперед, но сделал на этом пути еще один довольно гибельный и ошибочный шаг. Безусловно, в детективах Честертона еще больше иррационального, они выглядят как страшные сны; в них иногда вообще концы с концами не сходятся. Как показала замечательная переводчица Наталья Трауберг, очень часто открытия патера Брауна – это сновидческие кошмары, потому что они никак логически не обоснованы. Но у Честертона всегда побеждают добро и здравый смысл, потому что главное в человеке – это именно здравый смысл, на который уповает патер Браун, маленький кругленький священник в коричневой сутане, любимый герой Честертона, всегда побеждающий за счет тяготения к добру и норме. Честертон обожествляет обывателя, и, по его мнению, добро всегда должно побеждать. Но по мнению Конан Дойла, это далеко не так – «под ними хаос шевелится!». «Понятным сердцу языком» все твердит о непонятной драме, о том, что в человеке лежит стремление ко злу и мир лежит во зле. Отсюда готичность Конан Дойла: за пределами уютной комнаты в доме 221б на Бейкер-стрит бушует чудовищная клоака. Лондон Конан Дойла – это очень страшное место. Даже Лондон Диккенса в «Тайне Эдвина Друда» не так мрачен, потому что там есть светлый центр, есть уютные рождественские домики, тогда как мир Конан Дойла – это сплошная клокочущая бездна, его же собственная Маракотова бездна, в которой плавают мальчишки-беспризорники, чудовищные маньяки, и на всем этом лежит страшный отблеск Востока.

Доктор Ватсон служил в Индии, в Афганистане, и это лишний раз напоминает нам киплинговскую тему: «Да, недаром поговорка у сверхсрочников была: “Тем, кто слышит зов Востока, мать-отчизна не мила”»[53]. Ватсон не только получил там раны, не только перенес брюшной тиф, но еще и научился хорошо драться. Во всяком случае, когда в рассказе «Исчезновение леди Фрэнсис Карфэкс» огромный силач начинает его душить, Ватсон крайне удивлен, потому что, замечает он, «я не раз одерживал верх в драках»[54]. Но, помимо умения драться, Восток внушил ему, добропорядочному англичанину, что не все на свете понятно. Восток и его темные поверья проникают в английские румяные, краснокирпичные, добропорядочные сны цвета ветчины.

Ужас и мистику Востока в абсолютно готическом рассказе «Песнь торжествующей любви» (1881) успел описать наш Тургенев. А рассказ этот успел перевести Мопассан, и все успели его прочесть. Дело происходит в Ферраре XVI века. Фабий женится на Валерии, а его друг Муций, тоже влюбленный в нее, уезжает на Восток. Через годы он возвращается, привозит с собой таинственный предмет – музыкальный инструмент, похожий на скрипку, и с его помощью по ночам гипнотизирует Валерию какими-то тайными заговорами, призывает ее к себе, бормоча в своем лунатизме:

Месяц стал, как круглый щит —

Как змея, река блестит…

Друг проснулся, недруг спит —

Ястреб курочку когтит!..

Помогай!

Этот страшный Восток, который принес свои подсознательные техники, свой навык управления змеями, гипноза, наведения снов и галлюцинаций – все это присутствует и в мире Конан Дойла. То, что хаос шевелится под ясными, понятными интеллектуальными построениями Холмса, мы чувствуем с самого начала. Мы понимаем, как действуют его преступники, но почему они так действуют – мы не поймем никогда. Ведь готика – это не просто уютные кошмары Анны Радклиф, где в конце концов всегда торжествуют любовь, добро, не уютный мир «Кентервильского привидения» Оскара Уайльда. Готика – это судьба самого Конан Дойла. Готика – это прочная уверенность в том, что в мире никогда не побеждают ясное сознание и чистый дух. Стоит нам выйти за пределы светлого поля нашего сознания, как называл это Марсель Пруст, мы немедленно попадаем в зловонное болото, и боже нас упаси оказаться у этих болот «ночью, когда силы зла царствуют безраздельно!»[55]. И обратите внимание: носителями зла являются силы природы – собака и болото, а человек с крошечным островком его разума так же бессилен перед этой природой, как бессильна, например, человеческая воля перед страшной медузой львиная грива.

Что еще нам чрезвычайно важно подчеркнуть, когда речь идет о Холмсе и Ватсоне? Конан Дойл был убежденным спиритом и, как врач, доказывал, что в слюне спирита, помимо собственных слюнных телец, находятся еще и чуждые слюнные тельца непонятной природы, то есть какой-то дух в медиума все же вселяется. Полагаю, что для Конан Дойла это было моментом исключительно добровольного выбора – верить или не верить в потустороннее. Просто ему не нравилось, что его главный конкурент Герберт Уэллс – сугубый рационалист. Конан Дойлу хотелось от него отличаться, не хотелось быть на него похожим. Поэтому он постоянно говорил, что революция, которой так домогается Уэллс, – это все равно что срубить дерево, чтобы оно лучше плодоносило. Поэтому он доказывал, что борьба за чьи-либо общие права только разрушит старую добрую Англию. По этим же причинам он всю жизнь доказывал, Уэллсу вопреки, что материалистическое миропонимание убого, плоско, что оно не объясняет мира, не дает нам надежды. Отсюда же его фанатичная вера в то, что в мире обитают феи, что фей можно даже сфотографировать, что можно разговаривать с духами. Сам он утверждал, что получал от духов очень важные предсказания.

И обратите внимание: многие люди начала XX века верили в спиритизм. Ну, казалось бы, удивительная чушь – уже Толстой в комедии «Плоды просвещения» (1890) высмеял образованных господ с их спиритическими сеансами. Но почему-то Томас Манн в «Волшебной горе» (1912–1924) заставляет героев устраивать спиритический сеанс, и Ганс Касторп задает вопрос, сколько времени он проживет в санатории, куда приехал навестить больного брата. Ему отвечают: пройди свою комнату по диагонали. Потом Ганс понимает, что ему надо просто суммировать цифры, а у него комната № 34 – и он прожил в санатории семь лет. Значит ли это, что Манн верил в спиритизм? По всей видимости, да. Или ему нравилось в это верить.

Точно так же Конан Дойлу нравится верить, что смысл не исчерпывается рациональностью. Именно поэтому большинство прозрений Холмса иррациональны. Ватсон может заметить все то же самое и сделать те же самые выводы, но щелчка, сдвига в его уме не происходит. Этот демонический сдвиг может быть привнесен только гением – человек до этого додуматься не может. И пока Конан Дойл верит в то, что миром движут нематериальные силы, у него получаются хорошие страшные рассказы. Если бы он попробовал написать рассказ, в котором все становится понятно, то Холмс стоял бы в одном ряду с Пуаро и мисс Марпл, то есть где-то в третьем ряду литературных персонажей. А он стоит в первом – рядом с Одиссеем, со Швейком, с Остапом Бендером. Вечный герой. И сколько бы мы ни прочли про Холмса, нам все мало. Чем глубже мы проникаем в бездну, тем эта бездна неотразимо привлекательнее.

Что касается собственно русских приключений Холмса и Ватсона, то известно, что даже в царской семье вслух читали «Собаку Баскервилей», это было любимым развлечением. Но после того как возникла мода на Холмса и Ватсона, вслед за пинкертоновским циклом появились бесчисленные продолжения и подражания, сыщицкая литература удостоилась желчного разбора Корнея Чуковского[56]. Шерлок Холмс, пишет Чуковский, перерождается и «выныривает» (выражение Чуковского) в массовой литературе в образе Ната Пинкертона, единственное оружие которого – кулак.

Настоящий ренессанс Холмса и Ватсона наступил в 1970–1980-х годах, после телесериала Игоря Масленникова. Но аналогия между викторианским и позднебрежневским (или вегетарианским, как его еще называли) периодом мне кажется совершенно неосновательной. Общее только в одном: как под викторианским порядком шевелился хаос, так и в советском случае этот хаос шевелился, и то же тяготение и увлечение Востоком было, то же процветание оккультизма. Андрей Тарковский увлекался спиритизмом, и, если вы помните, у Юрия Трифонова в «Другой жизни» описан спиритический сеанс, где вызывают дух Герцена, а он отвечает: «Мое пребежище – река». Из-за этой грамматической ошибки, из-за этого «прЕбежища» почему-то особенно страшно. И Рига советских времен, где снимался «Шерлок Холмс и доктор Ватсон», немножечко похожа на Бейкер-стрит в том смысле, что ступи шаг – и попадешь в бездну.

Но по большому счету разница была очень серьезной. Мир Холмса и Ватсона – это мир романтический, который замер на пороге XX века. Это мир, готовый броситься в бездну и найти в ней что-то новое. А позднесоветский брежневский мир – это мир полного разочарования, где романтизма никакого нет, где всем уже всё смешно, и поэтому все выдерживается в жанре пародии. Снимает ли Марк Захаров фильм про Бендера и Воробьянинова – выходит пародия на пародию, пародия на роман Ильфа и Петрова. Снимает ли Масленников замечательную пенталогию про Холмса и Ватсона – все равно получается ирония, насмешка. И хотя Василий Ливанов очень похож на Холмса, это пусть высокая, но пародия на Холмса. Точно так же, как Виталий Соломин – пародия на добропорядочного Ватсона. Можно только вспомнить, с каким наслаждением они оттягивались на съемках, как придумана была Александром Адабашьяном замечательная фраза «Овсянка, сэр!», как придумано было, что Бэрримор терпеть не может Ватсона, поэтому они постоянно пикируются, какой милый, несколько растяпистый, могучий был американец… Все эти игрушки, все эти насмешки – тонкая, очаровательная, но пародия, и именно поэтому нам почти никогда не страшно. Страшно только в одном месте – когда бежит собака с черепом под зловеще звучащую в тот момент музыку. Но и это, в общем-то, пародия. Вот почему советское викторианство не состоялось.

После викторианства наступил XX век с его благотворными для Англии черчиллевскими, строго принципиальными, в каком-то смысле рыцарскими переменами. Англия утратила колонии, но не утратила себя. А Россия себя утратила, потому что наши Холмс и Ватсон – это Холмс и Ватсон периода гниения, это постмодернистская игра. Именно поэтому продолжение советского викторианства было временем распада – того тотального болота, в котором утонули и собака Баскервилей, и ее несчастный дрессировщик, и весь этот мир. Невозможно с иронией подходить к ужасному. Мы любим Конан Дойла за то, что он абсолютно серьезен, показывая нам страшные бездны человеческой природы, где плавает вечный трикстер, трюкач, страшный дьявол Холмс, в котором человеческого столько же, сколько и звериного. К сожалению, это плата за контакт со злом. Если ты долго смотришь в бездну, то бездна начинает смотреть в тебя…

Агата Кристи

Агата Кристи ищет Бога

В первой пятерке самых издаваемых авторов мира – а это Библия, Шекспир, Агата Кристи, Мао Цзэдун, Ленин, – Агата Кристи стоит третьей. Но мы поговорим сегодня не столько об Агате Кристи, сколько о жанре метафизического детектива, который дама Агата Мэри Кларисса, леди Маллоуэн[57] и гранд-дама мирового детектива, воскресила и, по сути, погубила. И вот о причинах упадка этого жанра мне захотелось подумать особо.

Агата Кристи – единственный писатель XX века, отстаивавший безусловную ценность отдельной человеческой жизни. Именно этим объясняется всемирное понижение интереса к ее творчеству, особенно в 1950-е годы, хотя в 1940-х годах она писала не хуже, чем, например, в 1920-х. «Сверкающий цианид» (1944) не хуже, чем «Тайна семи циферблатов» (1929), а «Скрюченный домишко» (1949) – вообще лучший ее роман. Во всяком случае, лучший до 1960 года; потом у нее случилось некое второе дыхание. Но даже этот «Скрюченный домишко» абсолютным большинством читателей не воспринимается всерьез. Почему?

Да потому, что после 1940-х поля Европы, да и Африки были удобрены таким количеством трупов, что частная смерть какого-нибудь престарелого лорда, который не на того переписал свое завещание, – это у Агаты Кристи любимая сюжетная пружина, – не может задевать решительно никого. Неужели Эркюль Пуаро должен напрягать свои знаменитые серые клеточки для того, чтобы найти виновника, а реже – виновницу смерти какого-то старикана, который всех уже замучил при жизни и продолжает терзать после смерти? Тоже мне удовольствие.

Детектив в XX веке отчасти потерял свой главный интерес. Убийство имеет смысл раскапывать, если студент, одержимый идеями, убил старуху-процентщицу. Тогда это единственный детектив, прогремевший на весь мир. Или четверо братьев, один из которых незаконный, ненавидят своего папу-мерзавца, и вдруг оказывается, что папа – это Россия, а они, новые, молодые, будущее России, убивают ее на наших глазах, и кто из них самый большой убийца, неизвестно. Это да, это имеет смысл. Но какой смысл имеет детектив после того, как в природе человека оказывается подозрительно легко разбудить фашиста? И на фоне такой проблемы, как фашизм, что значит вся Агата Кристи со всеми ее хитросплетениями? А к 1970-м годам, когда Агата Кристи еще продолжала раз в год выпускать свои романы, уже совершенно точной была оценка замечательного нашего филолога Майи Тугушевой: единственная цель новых романов Агаты Кристи – помочь молодым иностранцам изучать английский язык. Для чего они, собственно говоря, и использовались. «The Murder on the Links» или «Body in the Library» были для меня надежным стимулом просто дочитать книгу, не бросить ее там, где учитель сказал: «Читай до сих», – потому что интересно же, в конце концов, кто убил. Хотя «Убийство на поле для гольфа» сам по себе роман довольно тривиальный, а уж «Труп в библиотеке» – тем более.

Почему же сейчас, как мне кажется, наблюдается новая волна интереса к Агате Кристи, возвращение ее в активный читательский обиход? Я думаю, по двум причинам.

Первая и самая очевидная: сознание современного человека, как всякого предвоенного или военного поколения, отравлено ужасом. Мы не можем больше читать фронтовые сводки, мы видим, что война, кризис, разорение, тотальная ложь, гигантская расплата за всеобщую безнравственность приближаются к нашим воротам. В Америке это, может быть, чувствуется не так, но в России – так. Мне, как человеку еще сравнительно молодому, знаки грядущего кризиса даже желанны, потому что внушают определенные надежды. Я надеюсь, что успею еще что-то увидеть. У человека же старше шестидесяти таких надежд не то чтобы нет, но кризис его не радует. Он больше думает о страхе голода, о нестабильности, об отсутствии медицины, и для него Агата Кристи играет великую утешительную роль.

С этим связана и вторая причина возвращения Агаты Кристи к читателю: она напоминает нам о простых ценностях здравого смысла, о старомодном гуманизме, о том, что старая Европа, может быть, не кончилась. Поэтому она так любит старомодные отели, в которых ничего не менялось с 1913 года, большие поместья, туповатых, но верных слуг, умных и всегда странноватых иностранцев. Это старая добрая Британия. В мире, где почти не осталось ничего старого и уж вовсе ничего доброго, Агата Кристи напоминает о традиционных ценностях. Хочется жить, когда ее читаешь, и хочется верить, что что-то еще где-то есть. Старая добрая Агата заставляет нас вспомнить о силе слабых, и это очень важно, потому что именно это позволило сделать ей пять великих открытий в области детектива.

Первое и главное великое открытие Агаты Кристи состоит в том, – и это, кстати, отличает весь детектив XX века, – что опасность для преступника приходит с неожиданной стороны.

Вот первая неожиданность – Эркюль Пуаро, который не отличается особой спортивностью, а в последнем романе вообще полупарализован, страдает артритом, передвигается в коляске. Пуаро немолод и, кажется, никогда не был молодым. Как замечательно сказал о нем Питер Устинов, один из самых популярных исполнителей этой роли: конечно, Пуаро был выдающийся интеллектуал, но всего этого интеллекта не хватило на то, чтобы жениться. Он одинок, он не слишком богат. Он физически хрупок, вспомним его малый рост – пять футов четыре дюйма, у него смешные манеры, смешные усы. От этого забавного человечка никто не ждет победы. А он одерживает победу. Более того, каждый раз удивляется его друг Гастингс, абсолютный Ватсон, вряд ли кто-то, кроме Пуаро, распутал бы всю эту дребедень.

А вот мисс Марпл, беспомощная старушка, которая тоже, кажется, никогда не была молодой. В самой безнадежной ситуации, когда все показывают на нее пальцем и считают сумасшедшей, как в знаменитом романе «В 4:50 из Паддингтона» (1957), она все-таки умудряется настоять на своем. Помните, что происходит в романе? Старая дама, подруга мисс Марпл, едет себе в поезде, смотрит в окно и видит, как в купе поезда, идущего по параллельной ветке, мужчина душит женщину. Контролер ей не верит, думает, ей это приснилось, потому что на сиденье рядом с ней лежит журнал с похожей иллюстрацией. И пока помощница мисс Марпл не находит-таки в саркофаге ближайшего поместья женский удушенный труп, все так и считают старушку идиоткой. Впрочем, пересказывать Агату Кристи бессмысленно, там столько хитросплетений, что их забываешь сразу, как только дочитываешь. И это дает Агате Кристи великолепный шанс быть перечитываемой практически бесконечно. Возьмите любой роман, и вы не вспомните, кто кому кузина, чей брат отбыл в колонии и кого предал отец семейства во времена своей беспутной юности, за что ему теперь и отмщение. Может быть, только финал «Скрюченного домишка» запомнится, потому что у всех персонажей были основания убивать, а убивала маленькая душевнобольная девочка. Но в принципе, чем хитросплетеннее сюжет, тем, как правило, он быстрее забывается.

А Томми и Таппенс Бересфорды, трогательные молодые супруги, у которых нет ни гроша, поэтому они открывают агентство «Молодые авантюристы лтд» и при этом то и дело попадают впросак… Вот герои Кристи. В отличие от супермена Холмса – и это принципиально важное ее открытие, – Агата Кристи доказала, что носителями добра и истины в XX веке являются слабые маргиналы. Это очень христианская проза, потому что слабость сильных и сила отверженных – постоянная ее тема. Гастингс, сильный, благородный Гастингс, удачливый в любви, в упор не видит вещи, которые даже я иногда начинаю понимать. Конечно, догадаться о том, о чем догадывается Пуаро, невозможно. Как мы знаем из нашего телесериала «Метод», для того чтобы поймать маньяка, надо быть маньяком. Об этом же говорил и патер Браун у Честертона:

…я видел, как я сам, как мое «я» совершал все эти убийства. Разумеется, я не убивал моих жертв физически <…>. Я думал и думал, как человек доходит до такого состояния, пока не начинал чувствовать, что сам дошел до него, не хватает последнего толчка[58].

Но герои Кристи – это, как правило, трогательные, беспомощные, не слишком счастливые в жизни моралисты. Конечно, у нее есть и другие расследователи – нормальные люди, здравые. Есть даже полицейский, которому несколько раз крупно повезло в установлении убийцы. Но при всем при том главные герои Агаты Кристи ассоциируются прежде всего с людьми с обочины жизни.

Второе ее открытие заключается в том, что сюжет забывается, а деталь, атмосфера в памяти остаются. Это же касается, как заметил Виктор Голышев, переводчик одной из книг про Гарри Поттера, и Джоан Роулинг. Она гениально выстраивает антураж: говорящие книги, разговаривающие замки, волшебные палочки, мантии-невидимки, дары смерти, зельеварение – все это придумано или надергано из европейской алхимической истории талантливо, фабулы же, как правило, очень искусственны. И «Гарри Поттера» хорошо перечитывать потому, что огромное количество персонажей, петель, хитросплетений сюжета просто забываешь. Мы читаем «Гарри Поттера» ради героев, ради Хогвартса, потому что волшебная атмосфера Хогвартса – это место, где хочется жить. И мир Агаты Кристи – мир, в котором хочется жить.

Разумеется, – и это третье ее важнейшее открытие, – этот мир полон зла. Один из ее романов так и называется – «Зло под солнцем» (1941). Но если соблюдать простые нравственные принципы, то все у тебя будет в порядке. В отличие от благородного и доброго спирита Конан Дойла, в отличие от невротичного, но доброжелательного католика Честертона, в отличие от Уэллса, который, правда, детективов не писал, но острый сюжет чтил и умел делать, – в отличие от них Агата Кристи уверена, что каждый может оказаться в известный момент потенциальным преступником. В этом смысле она ученица Достоевского. Достоевский в свое время в «Дневнике писателя», разбирая одно из судебных дел, заметил очень точно: а ведь эта женщина до последнего момента не знала, убьет она или нет, и с равной вероятностью могла ударить бритвой или не ударить. Так и каждый из нас: решение принимается в последний момент под действием не вполне понятных обстоятельств.

Мир Агаты Кристи – это не мир грешников и праведников. Это мир, где в каждом таится зло. И с признанием существования этого зла прожила она всю свою жизнь. Она не верит в человека, в котором не таилась бы подспудно готовность убить. «Убить легко» (1938), как называется один из самых известных ее романов. Больше того, Агата Кристи не верит в нравственный прогресс. Действие ее романа «Смерть приходит в конце» (1944) происходит в Древнем Египте. Известно, что она часто сопровождала своего мужа-археолога в экспедициях на Ближний Восток; все знают и ее знаменитую шутку, что для археолога женщина чем старше, тем ценнее (Кристи была старше своего мужа на пятнадцать лет). Но дело не в антураже романа. Важно другое. Попробуйте в этом романе заменить Египет на Англию, наложницу – на молодую англичанку-бонну, папирус – на завещание, и вы получите ту же самую стандартную «кристианскую» схему: мир не меняется, добро не становится убедительнее, все зависит от личного усилия человека. В мире Агаты Кристи нет добра и зла в чистом виде, а есть волевое решение героя быть хорошим или плохим. Люди не рождаются злыми или добрыми – люди рождаются готовыми или не готовыми выпустить свое зло под солнце, готовыми или не готовыми сопротивляться внутреннему злу. И по Агате Кристи, – вот это очень важно, – главная добродетель человека не гуманность, и даже не сострадательность, и даже не интеллект, а способность сопротивляться соблазну. Герой – герой ровно постольку, поскольку он может противостоять обстоятельствам. Вот это, пожалуй, одно из главных нравственных открытий XX века. Этому нас научил XX век.

В XX веке тоже не было добра и зла в чистом виде. Просто одни люди готовы были внутренне сопротивляться фашизму, а другие с радостью начинали маршировать. Одни были готовы с радостью поверить в корысть, в абсолютный приоритет материального благосостояния, и ради этого были готовы на все. И если бы Агата Кристи писала «Преступление и наказание», главной темой романа было бы, как Раскольников поддается соблазну, а вовсе не убедительность философской теории, которую он развивает. Агата Кристи прекрасно понимает: все теории маскируют очень простые вещи. Можно поддаться этому соблазну, и тогда ты убийца. Можно преодолеть этот соблазн, и тогда ты Порфирий Петрович, хоть Порфирий и называет себя «поконченным человеком».

Принцип, что главное добро – это резистентность, устойчивость, – это у Кристи очень британское. В XX веке ничто не ценилось так дорого, как умение сопротивляться. Сопротивляться массе, пропаганде, соседскому примеру, чужому шантажу – у Кристи все время шантажируют – это, пожалуй, и есть нравственная опора британца. Это то, из-за чего героиня цикла «Эшенден, или Британский агент» (1928) Сомерсета Моэма умирает, сказав: «Англия», – хотя всю жизнь ненавидела свою родину. Оказалось, что ничего более ценного на свете нет.

Четвертый принцип, открытый Агатой Кристи и обширно реализуемый во всей прозе XX века, но впервые прозвучавший именно у нее: «Чем далее семантически разнесены приметы убийства, тем страшней». Строго говоря, догадался об этом Конан Дойл, у которого впервые стали фигурировать такие приметы убийства, как пять зернышек апельсина, о чем мы уже говорили. И у Агаты Кристи есть замечательный дар дать страшную деталь, которая предельно далеко отнесена от главного корпуса фабулы. В «Убийстве на поле для гольфа» (1923) есть одна деталь, которая врезается в память. Ночью в дом к богачу вламываются неизвестные, жену связывают, его уводят. Утром его находят мертвым на поле для гольфа, а в спальне обнаруживают его часы с разбитым стеклом, причем у этих часов странная особенность: они идут на два часа вперед. И вот многие детали забываются, а эта запоминается. Точно так же в «Тайне семи циферблатов» (1929) странно, что в комнате с трупом стоят в ряд на каминной полке семь будильников (кстати, вместо восьми), поставленных на разное время. Это не орудие убийства. Если бы рядом с трупом лежали семь капсул с ядом, это было бы неинтересно, а вот семь будильников на разное время – это страшно, это работает, это здорово. И во всех романах Агаты Кристи мы обязательно находим несколько деталей, которые абсолютно абстрактны, абсурдны, которые очень трудно встроить в ход расследования. В этом и заключается гениальность автора.

Никто из нас не назовет Агату Кристи сильным писателем. Никто не назовет ее великим повествователем. Шутки ее уступают шуткам Джерома, юмор ее – традиционный британский юмор, журнальный, и ничего там особенного нет; разнообразные хитросплетения тоже забываются, и, мне кажется, если бы фабулы ее были проще, каждый роман от этого только выиграл бы. Потому что беспрерывные подмены сестер, племянниц, точно рассчитанное время (вышел в пятьдесят три минуты, а если бы вышел в пятьдесят четыре, его бы увидел почтальон) и прочее – все это избыточно, все это не нужно. А нужно несколько прекрасных абсурдных деталей, которые, как кекс изюмом, пронизывают собой повествование. И это еще одно из открытий Агаты Кристи.

Пятое ее открытие сводится к тому – и в этом, безусловно, Кристи – писатель XX века, и даже в каком-то смысле модернист, это любимый ее прием, – что в основе всякого ее детектива лежит подмена. Убили не того, убийца ошибся, потому что на девушке по имени Ник была красная шаль, а потом она эту шаль дала поносить другой, и эту другую убили. Или убили одну, загримировали под другую, и все поверили, и все купились. Или убили не из того пистолета или не тем орудием. Или думали, что это богатый наследник, а старый лорд в последний момент изменил завещание, поэтому опять убили не того. В общем, всякий раз хочется воскликнуть цитатой из того же моэмовского цикла «Эшенден, или Британский агент», фразой, какой заканчивается «Безволосый мексиканец»: «Чертов болван! Вы не того убили!» В некотором смысле это девиз всей британской детективной литературы XX столетия, но у Агаты Кристи это прослеживается особенно четко. Согласно любимой парольной фразе всего мирового авангарда «Совы не то, чем они кажутся»[59], Агата Кристи жизнь положила, чтобы доказать: люди не то, чем они кажутся. Вспомним, к слову, и название неразысканного романа Александра Введенского «Убийцы, вы дураки». Всякое зло всегда близоруко, всегда убивают не того. И это любимая мысль Агаты Кристи.

Собственно, она положила жизнь для доказательства простой максимы: самое интересное в детективе – это не виновный, а невиновный. Самое интересное в детективе – это не обвиняемые, против которых есть комплекс улик, а те, кого подозревают напрасно. И вот для того, чтобы защитить напрасно подозреваемых, Эркюль Пуаро – как в «Миссис Макгинти с жизнью рассталась» (1952), например, – вступает, чтобы вытащить из петли уже фактически приговоренного. Потому что «убил не тот». Убил не тот, на кого вы подумали. И даже если над трупом с пистолетом в руках или с окровавленным ножом стоит очевидный виновник, у которого есть все основания убить, и его видят трое, мы можем быть абсолютно уверены, что убил совершенно другой человек, а этот стоит с пистолетом просто потому, что машинально поднял. Вот это естественный для Агаты Кристи ход, и это особенно глубоко проникает в сердце русского читателя, который хорошо осведомлен о кошмарах российской юриспруденции, когда человек, хоть бы он находился в ста верстах от места происшествия, может быть осужден как убийца. Потому что «так надо».

Вот откуда у Агаты Кристи гениальная догадка: мир – это еще одна иллюзия, и делать выводы о виновности или невиновности надо очень и очень погодить. Все не очевидно, все не так, как выглядит, и необходимо проникнуть в этот механизм невиновности, доказать, что все происходило глубже, сложнее. Это, кстати говоря, одна из основных интенций XX века.

И вот здесь приходится признать, что Агата Кристи очень знатно вписывается в плеяду великих богоискателей XX века, великих апологетов. Таких как Честертон, который не зря же стал писать детективы. Таких как Кэрролл Льюис с его волшебными сказками. Таких как Толкиен с его фэнтези. Агата Кристи в этом ряду не на последнем месте.

В XX веке главной задачей апологетов было доказательство бытия Божия вопреки тому, что Бога очевидно нет. Эта метафизическая задача сродни тому, чтобы отмазать убийцу, стоящего над трупом. Многим хочется доказать: после смерти ничего нет, высшей справедливости нет, смысла в истории нет. «В бесконечном времени, в бесконечности материи, в бесконечном пространстве выделяется пузырек-организм, и пузырек этот подержится и лопнет, и пузырек этот – я», – с тоской думает у Толстого Константин Левин. Но многие доказывают отсутствие Бога даже с какой-то веселой злобой, вот как британец Ричард Докинз. Агата же Кристи доказывает, что нет ничего более далекого от правды, чем очевидность. Мир не таков, каков он есть. Поскреби мир, и ты увидишь чудо. Поскреби очевидность, и увидишь, что Бог есть и есть справедливость. И вот в этом Агата Кристи по-детски уверена.

Она убеждена в том, что мир движется какими-то разумными началами. И тут возникает вопрос, которого нельзя миновать: как тогда объяснить ее исчезновение после того, как первый муж сообщил ей, что уходит к молоденькой Нэнси Нил? Эта история отражена потом отчасти и в «Смерти на Ниле» (1937), и в одном из ее псевдонимных романов. Есть объяснение, что Агата Кристи подстроила свое исчезновение, чтобы мужа обвинили в ее убийстве. Но есть и гораздо более глубокий ответ: с ней случилась так называемая диссоциативная фуга – нервное расстройство, когда человек не в силах смириться с реальностью и забывает на какое-то время о своем положении. И вот Агата Кристи на одиннадцать дней забыла, кто она, где она, уехала в другой город, вела другую жизнь, и нашли ее по чистой случайности[60].

Когда человек начинает новую жизнь – это его давнее нежелание совмещаться с прежней. Это желание забыть себя прежнего. И Агата Кристи, столкнувшись с абсолютным злом – с изменой любимого мужа, испытала такой шок, что сошла с ума. Ибо мир Агаты Кристи – это мир, стоящий на прочных нравственных основаниях. И если нам кажется в какой-то момент, что Бога нет, то Агата Кристи жизнь отдаст, чтобы доказать, что он есть, вопреки очевидности, что нет ничего более пошлого, чем очевидность, потому как очевидность видят все, а тайную суть мироздания видят немногие. Вот в этом и заключается, собственно, главный вызов ее творчества и одна из причин, по которым она так религиозна, по которой она такой важный религиозный автор.

Вторая глубоко религиозная причина творчества Агаты Кристи заключается в том, что, как говорил Честертон, всем интересно говорить по-настоящему только о Боге, но говорят все почему-то о футболе. Действительно, Бог – это самая интересная тема, и поиски Бога в мире (назовите Бога истиной, отождествите их, если хотите) – самое увлекательное занятие в жизни.

Агата Кристи умудрилась сделать детектив как бы главным занятием человека, потому что показала, что настоящий человек на протяжении всей своей жизни – себя ли он ищет, Бога ли ищет, – но ищет следы присутствия чего-то. Вся наша жизнь – и это, собственно, главный вывод из Кристи – беспрерывный поиск улик. Мы ищем улики для доказательства смысла, правды, своих предвидений. Жизнь – это вообще довольно детективное занятие, и нет ничего интереснее, чем искать в мире следы Бога, чем охотиться за этим, как назвала Светлана Алексиевич, «чудным оленем вечной охоты». Надо постоянно прислушиваться, принюхиваться, ловить улики. Кстати, как вы помните, у Холмса большие проблемы с добром и злом, потому что Холмс – принципиальный атеист, он естественник. Холмс ищет улики примитивные: землю на ботинках, пепел из трубки и так далее. Герои Агаты Кристи ищут улики психологические: кто-то, вместо того чтобы огорчиться, засмеялся, кто-то, вместо того чтобы разрыдаться, насторожился… И это классом выше, это принципиальный момент: Агата Кристи ищет Бога в этих странных психологических девиациях, и то, что после ее чтения самое наше увлекательное занятие – это наблюдение за окружающими, уж это безусловно.

Любой, кто долго и вдумчиво читал Агату Кристи, выходит от нее немного безумцем. Он начинает чуть пристальнее вглядываться в свое окружение и обнаруживает: среди его однокурсников большинство – потенциальные убийцы, вон та уж точно, потому что очень неестественно она смеялась вчера, узнав, что прадедушка ее при смерти. Этот гипноз, этот, я бы сказал, психоз, в какой впадаешь после чтения Кристи, точнее всего описали Успенский и Лазарчук в романе «Посмотри в глаза чудовищ», где Агата Кристи путешествует на одном пароходе с главным героем и очень убедительно ему доказывает, что все члены команды и все пассажиры задействованы в убийстве. Это еще один привет «Убийству в “Восточном экспрессе”» (1934), в котором Агата Кристи совершила нечеловеческую наглость: двенадцать подозреваемых, и все убили. Вот такого еще не было никогда! И убийцами мог бы быть весь «Восточный экспресс», я бы не удивился.

Есть еще третья причина, которая, как понимаю, вызовет негодование, но никто не сделал больше в мировой литературе для защиты женщин, чем сделала Агата Кристи. Примерно в двух третях ее романов виновники убийства – мужчины, а женщина, девушка почти всегда носительница нравственного начала. Если женщина у Агаты Кристи коварна – такое бывает иногда, – то такой ее сделали мужчины. Женское начало в творчестве Агаты Кристи – это начало почти всегда чистое, жертвенное, доброжелательное. Мы привыкли к женскому коварству. Мы привыкли, что британская литература на каждом углу преподносит нам леди Макбет. Но в мире Агаты Кристи женщина – носительница традиционного добра, милосердия, бесконечного сострадания, бесконечного терпения. И если в мужских образах Кристи, как правило, прибегает к довольно клишированным приемам, то женщина у нее живая, и мы запоминаем даже детали ее внешности, ее словечки.

Кристи вернула женщинам невинность, беззащитность, доброту – и это тоже глубоко религиозный подвиг. Всегда приятнее читать, заранее зная, что мать и жена не может быть убийцей, что женщина, само предназначение которой – давать жизнь, как-то не очень приспособлена к ее отнятию. И именно поэтому, когда мисс Марпл героически расследует убийство, мы понимаем, что в образе мисс Марпл к нам отчасти вернулась женщина матриархата, Великая мать миров, которая отвечает за доброту и гармонию в мире. И хотя мисс Марпл внешне так заурядна и так непритязательна в обычных житейских делах, большое счастье знать, что где-то рядом с нами эта старушка существует. Агата Кристи первой, задолго до акунинской Пелагии, сумела сделать женщину-детектива столь убедительной и привлекательной.

Женщина – носитель нравственной истины, и в этом смысле Агата Кристи принесла в мир существенный элемент обновленного христианства. Ведь и в Библии женщина – носительница высших нравственных начал, именно поэтому Христос защищает грешницу; Библия, особенно, конечно, Евангелие, всегда на стороне поруганной женственности. Это то, что увидел в Библии Пастернак, и то, что видит в ней Агата Кристи. Она старается взять под защиту женщину, поэтому, приступая к разгадке очередной ее головоломки, мы должны учитывать, что «убила не баба». Убил, скорее всего, молодой богатый наследник. Потому что богатство – почти всегда – сильно портит героев Агаты Кристи.

Нельзя не вспомнить восемь главных ее сюжетных схем, после которых очень трудно к детективу что-то добавить. Я много раз их перечислял, и постоянные мои читатели их знают, но тема наша такая, не грех и перечислить.

Первая – это стандартная схема каминного детектива: есть узкий круг подозреваемых, кто-то из них убил, дальше с помощью разных улик Эркюль Пуаро, или мисс Марпл, или какой-нибудь инспектор вычисляет наиболее невиновного с нашей точки зрения и наиболее убедительного подозреваемого. Это то, что Агата Кристи делала в первых семи-восьми романах. Иногда добавляется двойник, сестра-близнец, но в основном это схема короткого, небольшого романа, замкнутого пространства и довольно простого выбора.

К слову, моя дочь, тогда пятнадцатилетняя, интервьюировала Иоанну Хмелевскую, тогда живую, которая приехала в Россию. Сидим в номере: два издателя, Хмелевская, я и переводчица, – и Женька предлагает Хмелевской стандартную детективную схему: вот мы сейчас здесь сидим, а в отеле произошло убийство. Какой бы детектив она из этого сделала? Хмелевская сразу сказала: «Убила переводчица!» Почему?! «Она на три минуты выходила в уборную. Этого вполне достаточно, чтобы подняться и убить. Все остальные сидели здесь и были в поле моего зрения».

Вторая схема: убил садовник (условно, конечно). Сидели семеро, играли во что-то; или сидели четверо, играли в бридж, потому что в бридж всемером не играют. Мимо шел садовник, ненароком подбросил стрихнин, стареющий полковник схватился за горло… То есть убил кто-то, кого изначально не учли. Это, кстати, довольно распространенная схема. У Кристи она отработана до блеска.

Третья: подозреваемые все, и убили все. Это схема «Убийства в “Восточном экспрессе”», самого яркого романа благодаря еще и блистательной экранизации Сидни Люмета. «Дейзи Армстронг» – роковые слова, которые до сих пор вспыхивают в уме каждого читателя, хотя подробностей убийства никто уже не помнит. Помним мы только одно: что Эркюль Пуаро отмазал всех убийц и назначил кого-то одного непойманного. Потому что они совершили акт правосудия. Для Агаты Кристи с ее твердым британским рассудком это справедливо. Когда Эркюль Пуаро в последнем романе о великом сыщике «Занавес» (1975) убивает Стивена Нортона, своего личного Мориарти, мы радуемся: правильно сделал, – и понимаем, почему Пуаро сделал это только перед смертью, – потому что после этого наступит самая естественная и самая неизбежная расплата, которой никто из нас не минет. Ну так пусть уж это будет расплата действительно за что-то. Пусть уж мы хоть какую-нибудь гадину убьем, а потом умрем, и ничего страшного.

Четвертая схема – убийства не было. Или, во всяком случае, убитый хитро имитировал самоубийство или убийство. Эта схема есть еще у Толстого в «Живом трупе».

У Кристи этот мотив можно найти в романе «Убийство в Месопотамии» (1936).

Пятая схема – убил покойник. Это «Десять негритят», роман 1939 года, который Агата Кристи считала самой большой своей художественной удачей, – наверное, потому, что уж очень хорошо удался образ судьи карающего и мощный финальный монолог – письмо в бутылке. И не случайно лучшая картина Станислава Говорухина – я убежден в этом – экранизация «Негритят». «Место встречи изменить нельзя» мы любим главным образом за Высоцкого, а вот «Десять негритят» – безусловный художественный шедевр.

Шестая схема, которая тоже достаточно распространена: убил повествователь. Сейчас очень модно, когда убийца ищет сам себя, как у Уильяма Юртсберга в романе «Падший ангел». Но первым это придумал наш Чехов в «Драме на охоте», а у Агаты Кристи эта схема впервые появляется в «Убийстве Роджера Экройда».

Седьмая схема: убил сыщик. У Кристи это Пуаро в «Занавесе», но гораздо более изящно это сделано в ее пьесе «Мышеловка», которая не сходит со сцен лондонских театров уже почти сто лет.

Есть еще восьмая схема, которую Агата Кристи не разработала и которую вообще разработать невозможно: убил читатель. Но есть и такой детектив, когда герой выходит на авансцену и говорит: «Вы все убили. Убийцы все вы», как в замечательной пьесе Пристли «Инспектор Гулл» (или «Он пришел», как она иногда называется) и великолепной экранизации Александра Прошкина 1979 года.

К этому набору сюжетных схем Россия добавила две свои удивительные разработки, в которых пошла дальше Агаты Кристи. Первую придумал Достоевский. Известно, кто убил, кого убил, где убил и зачем убил, это в первой части романа «Преступление и наказание» все рассказано. А дальше задается вопрос «И что?». Вот такого вопроса в детективе еще не было. «И что теперь?»

Тут-то и выясняется, что самое интересное начинается после того, как Раскольников убил старуху. У Достоевского есть один детективный прием, который сто́ит, пожалуй, всех хитросплетений Агаты Кристи. Помните, Порфирий Петрович, допрашивая Раскольникова неформально и убеждая его явиться с повинной, говорит ему: «Нет, думаю, мне бы хоть черточку! хоть бы самую махочку черточку, только одну, но только такую, чтоб уж этак руками можно взять было, чтоб уж вещь была, а не то что одну эту психологию». Что это за махочка черточка? Вот тут гениальная наглость русской литературы: махочка черточка – это Свидригайлов, который слышал признание Раскольникова. Но в следующей главе эта «махочка черточка» стреляется, поэтому Порфирию не на чем Раскольникова поймать. Это уж полное хамство – чтобы единственный свидетель да застрелился. Только Агата Кристи могла пойти на такое в романе «Немой свидетель» (1937), где единственным свидетелем убийства является пес. Вот это, конечно, грандиозно! Ведь это надо умудриться такое написать! Мало того что роман посвящен любимому псу и верному другу, – Питер его звали, – Агата Кристи совершила еще одно великое, библейское, истинно религиозное деяние: она напомнила нам, что животные не просто братья наши меньшие, но и в случае чего могут свидетельствовать против нас, поэтому следует вести себя прилично даже с ними. Если бы Агате Кристи понадобилось написать роман, в котором главным свидетелем оказалась бы гусеница, клянусь, она бы справилась.

А вторая сюжетная схема, вторая фабула, которую добавила русская литература к детективу мировому, главным образом в лице Александры Марининой, состоит в том, что преступление совершилось, но это уже и не преступление. Либо закон поменялся, либо преступление декриминализировалось за это время. И вообще, кто сказал, что это было преступление? Преступление – это когда вы преступаете закон. А поскольку закон в России что дышло, он так быстро перемещается из одного места в другое, что преступить его практически невозможно. Словом, русский детектив отличается от британского тем, что само понятие преступления в нем фактически упразднено. Часто мы говорим: «Убил, и правильно сделал». У Агаты Кристи такое есть только в двух романах: в одном Пуаро покрывает преступников, а в другом убивает сам. В российской же литературе подобное происходит практически повсеместно, и в этом, пожалуй, основное ее отличие от классического английского детектива.

Бенджамин Франклин когда-то сказал: «Пиво – это еще одно доказательство того, что Господь любит нас и хочет, чтобы мы были счастливы». Хорошая мысль, за нее, наверное, он и попал на стодолларовую купюру. Агата Кристи заканчивает свою «Автобиографию» словами: «Спасибо тебе, Господи, за мою хорошую жизнь и за всю ту любовь, которая была мне дарована»[61]. Разумеется, речь идет не только о любви супружеской или читательской. Речь идет о любви в высшем смысле. Агата Кристи – одно из последних в мировой литературе напоминаний о том, что Бог любит нас. Она и сама доказательство божественной любви к нам, доказательство того, что в мире есть божественное начало, что за каждым преступлением кроется конкретная истина, что на каждого убийцу найдется свой маленький, усатый, слабый, колеблемый ветром Эркюль Пуаро или такая же мисс Марпл. А главное, Богу нужна каждая жизнь, и поэтому в механизмах каждого преступления стоит копаться. Агата Кристи – единственное данное нам сегодня напоминание о том, что наше исчезновение не бесследно. Что за каждого отмстится. Что в каждом отдельном случае стоит разбираться, о чем так легко забыть в сегодняшнем непрекращающемся кошмаре.

Джоан Роулинг

«Гарри Поттер»: Евангелие от Роулинг

Я далеко не фанат Гарри Поттера, как множество его приверженцев во всем мире. Есть люди, которые с уверенностью подсказывают Дж. К. Роулинг, как на самом деле происходили основные события, в чем она конкретно не права, где у нее баги и нестыковки. Есть огромное исследование авторов anna_y и cather под названием «Большая игра профессора Дамблдора». Существует множество форумов, на которых освещаются различные сегодняшние аспекты поттерианы. Ну и, наконец, существует огромная культура (даже бо́льшая, чем в случае толкиенистов) ролевых игр по Гарри Поттеру.

Я первую книгу прочел сначала вслух детям; потом, по мере взросления, они следующие части этого семикнижия читали сами. Естественно, удержать в голове 4195 страниц (как подсчитали любители) и всех бесчисленных персонажей крайне сложно для человека моих лет. Думаю, и сама Дж. К. Роулинг, случись ей отвечать на вопросы викторины по ее книге, допустила бы массу ляпов.

Когда презентовали самую трагическую и, на мой взгляд, самую удачную книгу «Гарри Поттер и Орден Феникса», я как раз был командирован родной газетой в Лондон и наблюдал отряд фанатов, которые отвечали на эти вопросы. Среди них была девочка из Петербурга, которая на последние деньги матери вымолила, чтобы ее туда привезли. И эта девочка из Петербурга сумела не только правильно ответить на все вопросы (за что получила метлу), но и первой, за полчаса до официальных полуночных продаж, с черного хода получить экземпляр книги. Поэтому отдельным аппендиксом нашего сегодняшнего разговора будет очень существенная русская тема в «Гарри Поттере». Но поговорить я сегодня хочу главным образом о том, что «Гарри Поттер» – это современное Евангелие, эта такая новая благая весть. Это, конечно, никоим образом не унижает Евангелие – просто в силу своей абсолютной сакральности Евангелие не было объектом реального структуралистского разбора, разбора чисто литературного, который показал бы, как сделана эта великая книга.

Почему Евангелие – главный бестселлер? Потому что общий тираж его превышает тиражи всех изданий. И ролевые игры по мотивам книги начались именно с Евангелия. Крестные ходы, празднование Пасхи с обязательным ежегодным воскресением верховного божества, причастие – всё это классические ролевые игры, это ровно то, чем занимаются сегодняшние поттероманы. Другое дело, что сакральность самого объекта не позволяет им понять тот главный сюжет, который и является в литературе стержневым.

Собственно говоря, на протяжении всей истории человечества мы наблюдаем, как род людской пишет одну книгу. Мы не раз эту тему обсуждали, но без повторения все-таки не обойтись.

Как сказал Хорхе Луис Борхес, в истории литературы существует всего три сюжета: война, странствия и самоубийство бога. Война и странствия лежат в основе каждой культуры – все начинается с «Илиады» и «Одиссеи». А потом появляется персонаж, самоубийство которого или принесение себя в жертву становится основой всемирного универсального культурного мифа.

Этот миф развивался по-разному, и ключевые точки на путях его развития мы знаем. Например, образ отца конкретизируется в «Гамлете» как тень отца и начинает давать довольно опасные советы. Если Христос на кресте кричит: «Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?», – то Гамлет в иные минуты, особенно когда в разговоре с матерью появляется тень отца, вправе был бы крикнуть: «Оставь меня в покое!» Потому что призрак то требует от него мести, то требует пощадить мать, сказать ей слова утешения.

А наша поэтесса Инна Кабыш вообще назвала свою пьесу-поэму «Иисус Христос – безотцовщина», и мы не знаем, каковы в действительности отношения отца и сына. Отец присутствует исключительно в представлениях современников и в представлениях сына соответственно.

В образе Гарри Поттера образ отца еще более конкретизирован. Отец появляется, мы видим его, и видим, кстати, с двух разных сторон – не только как идеального папу, но и как мучителя Северуса Снегга, как довольно сомнительного персонажа, который тем не менее в седьмой книге дает сыну необходимую толику уверенности.

Другая конкретизация сюжета самоубийства бога, которая мне кажется чрезвычайно важной, – что на протяжении развития этого мифа и, в общем, на протяжении человеческой истории мы наблюдаем своего рода кристаллизацию зла.

Во всех четырех книгах Евангелия и во всех Деяниях апостолов зло не имеет конкретного носителя. Зло растворено в мире. Бог Отец есть, Бог Сын есть, а зло – это же не Пилат, даже не Рим в целом, и уж, конечно, не синедрион, не фарисеи и саддукеи, ничтожные орудия зла. Они мелки для этого. Дьявол упоминается только там, где он искушает Христа: голодом («…если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами». Мф. 4:3), гордыней («…если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнёшься о камень ногою Твоею». Мф. 4:6) и верой («Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее; итак, если Ты поклонишься мне, то всё будет Твое». Лк. 4:6,7). Как говорит Достоевский в «Братьях Карамазовых» в главе «Великий инквизитор», если бы собрать «всех мудрецов земных – правителей, первосвященников, ученых, философов, поэтов», то «вся премудрость земли, вместе соединившаяся», не могла бы придумать «хоть что-нибудь подобное по силе и глубине» этим трем искушениям.

Об отрочестве Христа мы не знаем практически ничего. Вот этот отроческий период и заполняют книги о Гарри Поттере, потому что показывают формирование бога, который принесет себя в жертву.

Можно выделить четыре главные черты, которые сопутствуют этому великому сюжету. И первая – такие книги появляются в периоды больших исторических переломов.

Совершенно очевидно, что появление Евангелий – это конец Рима. Это в некотором смысле конец рациональности, конец права, конец империи, конец экспансионистской идеи, которая захватывает мир. Дело Рима – бесконечно расширять свою территорию, но как только он расширяет ее до предела, так сразу же начинает разрушать себя. И в конце Рима, такого вроде бы позитивного, ясного, осмысленного, такого презрительного, такого сверхчеловечного, появляется вот эта идея ослепительной свободы. Как глоток холодного воздуха среди пустыни, как сказал Пастернак. Действительно, как глоток ледяной воды среди римского страшного жара, появляется христианство с его свободой, с его иронией, с его подставлением щеки, с его способностью превысить любое зло презрением к этому злу, с его сверхценностью идеи и абсолютной ничтожностью жизни. С идеей бессмертия.

Потом второй такой рывок и вторая революция духа – на рубеже между Возрождением и Новым временем. Это две величайшие книги, которые многое добавляют к нашему знанию о человеке. Это «Гамлет» и «Дон Кихот», написанные одновременно, то есть буквально одновременно: «Гамлет» написан между двумя частями «Дон Кихота». Они задают новую морфологему, они задают новый образ бога, в вечном общечеловеческом сплаве которого преобладает человеческое. Человеческое, которому не по силу вынести огромное бремя: «Век расшатался – и скверней всего, / Что я рожден восстановить его!»[62] То же самое бремя – восстановление рыцарства, установление добродетельства – и в «Дон Кихоте». Это возрожденческая проблема – еще большее очеловечение Христа, его абсолютная смертность, его гамлетовская беспомощность. И это принципиально новое развитие идеи. Борис Пастернак глубоко прав, говоря, что «Гамлет» – первая по-настоящему христианская драма (а если уточнить, то и христианская трагедия) человеческой истории. Два этих образа – Гамлета и Дон Кихота, – которые так удачно соположил и сравнил Тургенев[63] (в пользу Дон Кихота, разумеется), становятся следующим важным шагом на пути развития этого сюжета.

Но нам важно понять, в чем заключаются принципиальная новизна и слом эпохи, которая породила Гарри Поттера.

Все три – или, скажем так, все четыре – великих текста: Евангелие, «Гамлет» с «Дон Кихотом» и «Гарри Поттер» – заканчиваются обещанием второго пришествия. Совершенно очевидно, что со смертью Христа и героев Шекспира и Сервантеса ничего не закончилось. Мы понимаем, конечно, что Гамлет не воскреснет, но понимаем и то, что гамлетовская проблема не снята. Пришел Фортинбрас, но это вовсе не означает, что функция Гамлета выполнена, что миссия его исчерпана. Точно так же и в случае Дон Кихота: на смертном одре он отрекся от своих подвигов, но Дон Кихот не может умереть, ибо миссия его не выполнена, зло не побеждено. Зло каждый раз возвращается и каждый раз конкретизируется. И «Гарри Поттер» – первая христологическая, первая евангельская сага, в которой зло воплотилось в конкретную сущность. И более того, у этого зла есть абсолютно конкретные убеждения, конкретные взгляды и конкретная идеологическая принадлежность.

XX век по концентрации зла, по его кристаллизации побил абсолютный рекорд. Сейчас, когда он стал уже частью истории, мы с невероятной отчетливостью видим (а мы все его помним, мы все оттуда родом), что нового он в историю привнес. Техническая революция – совершенно отдельный аспект, но в нравственном отношении XX век замечателен только одним: зло обрело лицо, Волан-де-Морт показался. Зло, которое было растворено в евангельском мире, в шекспировском мире, – это зло наконец можно назвать по имени. Не Роулинг, конечно, а некая боговдохновляющая сила позволила ей его назвать. Это зло, которое заключается в чистоте крови и абсолютизации всяких врожденностей, имманентностей, в абсолютизации простых, изначально данных вещей: это род, это уже упомянутая чистота крови, это богатство, это все, что не является заслугой человека, все, что ему дано. Абсолютизация нации, происхождения, родительских предрассудков вместо выстраданных убеждений – вот лицо зла. Зло всегда стремится к абсолютной простоте.

Помните первую реформу Волан-де-Морта, когда ему кажется, что он овладел Хогвартсом («Гарри Поттер и Дары Смерти», 2007)?

– В школе Хогвартс больше не будет распределения, – объявил Волан-де-Морт. – Факультеты отменяются. Эмблема, герб и цвета моего благородного предка, Салазара Слизерина, отныне обязательны для всех…[64]

Почему? Потому что зло стремится прежде всего все упростить. Сложный, дифференцированный, разделенный мир оно стремится привести к монолиту: один кулак, одна нация, один вождь, один Хогвартс. В этом одном Хогвартсе нет больше никаких Гриффиндоров, Когтевранов и Пуффендуев. Есть ОДНО. И вот это ОДНО будет довлеть всему. Это и есть модель не просто авторитарного, но предельно упрощенного мира. И это второй момент, вторая довольно важная закономерность появления таких книг.

Все эпосы рассказывают о торжестве сложности над простотой, причем сложность всегда представлена меньшинством. Более того, рассказывают не об объединениях, а о расколах, подтверждая тем самым гениальное жанровое определение, данное в Евангелии: «Не мир Я вам принес, – говорит Христос, – но меч». Это проза в жанре меча. И не случайно так часто образ гриффиндорского меча возникает во всех книгах семилогии о Гарри Поттере. Все великие тексты, вся евангельская традиция стоят на великих разделениях. И чем более развивается эпоха, тем больше усложняются разделения.

В Евангелии деление еще самое простое, основанное не на имманентных даже, а на приобретенных, на религиозных признаках. Существуют евреи – богоизбранный народ, своего рода библейские маги, и существуют остальные – маглы. И самое интересное, что Христос-то пришел к маглам, потому что маги его не узнали. Евреи отвергли своего мессию, сказав: «Кровь его на нас и на детях наших». Вот в этом заключается главная трагедия: Христос пришел к не искавшим его, открылся не искавшим его, пришел к последним, пришел, как помним мы у Гумилева, «…туда, где разбойник, мытарь / И блудница крикнут: вставай!»[65].

В «Дон Кихоте» мир поделился на злонамеренных дураков, на добрых обывателей и на немногих пассионарных гениев. Разделение в «Гамлете» несколько сложнее, оно не так наглядно, его трудно сформулировать. Мир поделился на три части. Одна часть – ничтожное меньшинство людей, опережающих свое время, те, кого Гамлет хранит «в средине сердца, в самом сердце сердца». Это те, кто не трус и не плут, это новые люди, люди-знания и люди-сложности – это Гамлет и Горацио, отчасти, может быть, Гамлет-старший: «Он человек был, человек во всем», – говорит о нем сын. Вторая часть – это невинные, бессознательно берущие сторону зла, такие как Гертруда и Лаэрт. И третья – злодеи, которые в этом неопределенном мире, мире неопределенных сущностей пытаются каким-то образом урвать свой кусок, – это Клавдий, это Полоний. Да и всё, пожалуй. Некоторые приписывают туда еще Фортинбраса с его тупой воинственной решимостью.

Мир Гарри Поттера бесконечно сложнее, он очень точно портретирует сегодняшний социум.

Генеральное разделение на магов и маглов трещит по всем швам: побеждают все-таки грязнокровки, побеждают полукровки; те, кто верит в имманентность и чистоту крови, терпят катастрофическое поражение. В конце концов, и Иисус Христос полукровка – он рожден от земной женщины и верховного мага. Отсюда его постоянная раздражительность: он досадует то на людей, то, бывает, на Бога, он может говорить вещи, которые абсолютно не вписываются в традицию, – это с апостолов спросится, а он Бог, ему положено. Именно поэтому и Гарри Поттер нередко ведет себя неправильно. Его адепты – правильный Рон, умная Гермиона, мужественный Невилл, а Гарри может и наорать, и сорваться, и сделать глупость, и не просчитать элементарную вещь, когда его, например, коварно заманили в Отдел тайн Министерства магии. Но ему можно, потому что он не деятель, а символ и к нему предъявляются совсем иные требования.

Грязнокровки – это волшебники, родившиеся в магловских семьях. Но есть еще более интересная категория, своего рода дауны волшебного мира. Это сквибы – люди без особых способностей, рождающиеся в волшебных семьях и всю жизнь страдающие от своей неполноценности. Да и другим категориям населения волшебного мира мы можем довольно легко найти аналоги.

Вот у Стругацких в «Граде обреченном» действует Ван – бедный китаец, который видит цель только в работе и постоянно напоминает себе и всем окружающим, что он, переводя на язык Гарри Поттера, хороший домашний эльф. Это категория честных трудяг, которые при малейшем отклонении от заданной поведенческой парадигмы бьют себя в грудь, по голове, по попе, куда угодно, лишь бы нанести себе максимум увечий. И если мы посмотрим вокруг себя, то увидим, что домашних эльфов существует вокруг нас огромное количество. И заметим: домашние эльфы всегда разделяют воззрения хозяина, но стоит им поменять хозяина, и они становятся ужасными демократами. Как только их перестают обрабатывать по телевизору или как только им дают носок, то есть хоть какое-то свое дело, они начинают резко отличаться от домашних эльфов – они становятся свободными людьми. Причем – и это очень точно подчеркивает Роулинг – они, как правило, гибнут, купив себе свободу. Ведь Добби не просто так погиб. Как мы знаем по биографии Эзопа и пьесе Гильерме Фигейредо «Лиса и виноград», если Эзоп обретает свободу – он, как свободный человек, идет на смерть: «Где ваша пропасть для свободных людей?»[66] Глубоководная рыба не рождена плавать в мелких водах, привыкший к угнетению не рожден жить в условиях свободы. Добби гибнет потому, что совершает свой первый главный поступок.

Точно так же домашние эльфы современности, люди, которые думают чужой головой, должны, по крайней мере, сознавать, что путь к свободе для них смертелен. Может быть, именно поэтому они так панически и боятся этой свободы, держась за ремесло домашнего эльфа и повторяя все время: «Я хороший домашний эльф». Это является для них основополагающей истиной, основой их идентификации. И все попытки интеллектуалки Гермионы создать общество Г.А.В.Н.Э. (расшифровывается как «Гражданская Ассоциация Восстановления Независимости Эльфов») ни к чему не приводят. Невозможно освободить домашнего эльфа, если он этого не хочет. Правда, если хозяин относится к домовику слишком пренебрежительно, тот в некоторых обстоятельствах может повести себя неправильно и даже погубить хозяина, как это случилось с Сириусом Блэком и его Кикимером. Значит, слишком презирать домашних эльфов и называть их вечным быдлом тоже неправильно. А какова правильная модель поведения с ними, мы пока не знаем, нам предстоит постичь ее на личном опыте.

Помимо домашних эльфов, существует интересный тип, который до Роулинг никем не описан (или, во всяком случае, не встроен так явно в общую парадигму), – полулюди: великаны, кентавры, оборотни. Великаны, которые представлены Хагридом еще в лучшем своем виде, в лучших своих качествах, равно как и кентавры, – это достаточно амбивалентная группа. Сила у них есть, ума, как правило, не надо. По большей части великаны активно контактируют с живой и неживой природой, они чувственны, сильны, мы знаем полно таких людей. Этим людям совершенно нет места в нашем мире. И хорошо, если они заняты чем-нибудь мирным вроде возделывания огородов или выращивания гиппогрифов. Гораздо хуже, если они воинственны и если им негде реализовать свои великанские потребности.

Разделение мира на великанов и лилипутов почувствовал еще Свифт. Конечно, Роулинг внимательно читала «Путешествия Гулливера», потому что сатирические главы, например, встреча премьер-министра маглов с министром магии, написаны у нее истинно свифтовским пером – она классический английский сатирик.

Мы понимаем, что великану в сегодняшнем мире нет места. Лауреат Нобелевской премии Дорис Лессинг в романе «Пятый ребенок» (1988) очень остро поставила этот вопрос. Но еще раньше, в 1979 году, его поставили братья Стругацкие в романе «Жук в муравейнике», когда «подкидыш», «дитя саркофага» Лев Абалкин попадает в наш мир. Что делать одаренному, необычайно развитому и все-таки великану в условиях, где люди перешли к нормальному цивилизованному размеру? Он наивен, конечно, он силен невероятно, и он особенно уязвим. Ему нечего делать, у него нет достойного дела. И это для великана самая серьезная трагедия.

Роулинг, которая показала мир в его расслоении, безусловно, учла главное: в сегодняшнем мире никакая простота, никакая чистота крови, никакое происхождение, никакая древность уже не являются критерием чего бы то ни было. Любая попытка внести архаические критерии в сегодняшний мир заканчивается мировой войной. Это мы увидели на примере фашизма. И книга Роулинг принадлежит к числу очень немногих серьезных текстов, которые пытаются по-настоящему, без скидок отрефлексировать фашизм. Таких попыток почти не было в Советском Союзе. В Советском Союзе все было просто: они плохие, потому что они фашистские немцы, а мы хорошие, потому что мы советские русские. Естественно, советские и русские добродетели смешиваются в совершенно нерасторжимую кашу.

Серьезных попыток исследования фашизма было сделано мало. Мы можем назвать прежде всего Ханну Арендт с ее главной работой «Истоки тоталитаризма» (закончена в 1949 году, опубликована впервые в 1951-м); наверное, мы можем назвать Джорджа Оруэлла с его романом «1984», написанным почти одновременно – в 1949-м; можем назвать Толкиена с его трилогией «Властелин Колец» (закончен в 1949 году, опубликован лишь в 1954–1955-м).

Вот только, на мой взгляд, Толкиен терпит неудачу. Почему? Как совершенно правильно говорится в блистательном эссе Юрия Аммосова «Смерть Поттера», в эпосе добро и зло, так сказать, онтологичны, изначальны. Нет попытки понять, откуда они берутся и как перемешиваются; герои либо черные, либо белые, всё либо очень хорошо, либо очень плохо, и никаких промежуточных градаций.

Первые четыре книги Роулинг и были классическим эпосом. Но в пятой – «Гарри Поттер и Орден Феникса» (2003) – она идет гораздо дальше. У нее нет ни абсолютного добра, ни абсолютного зла, и, как с полным основанием пишет тот же Аммосов, эпос, где герой борется с внешними обстоятельствами, подменяется трагедией, где он борется с судьбой или с собой, и чаще с собой. Читая о повторяющемся видении Гарри, в котором он бежит по коридору к заветной двери, а за дверью тайна, мы даже не подозреваем, что этой тайной является его собственное Я, а главная драма героя – это неосознанность, непрописанность его тайных способностей.

Таким образом, вторая определяющаяся черта литературы, создающейся на переломе, черта, которая объединяет все перечисленные тексты, – это литература о разделениях, о массовых разделениях, в которых деление на добро и зло становится все более условным. Это литература о том, как чудо входит в мир и резко его делит. Откровеннее всех сформулировали эту мысль Стругацкие устами профессора Бромберга в повести «Волны гасят ветер» (1984):

Человечество будет разделено на две неравные части по неизвестному нам параметру, причем меньшая часть форсированно и навсегда обгонит большую.

Вот это то, среди чего мы живем. Мы обязаны признать, что человечество чем дальше, тем отчетливее разделяется на авангард и арьергард. И вопрос единственно в том, как они будут уживаться дальше. По всей видимости, ужиться они могут только в Хогвартсе, где, как мы помним, всякий желающий получает помощь. В остальном мире, как мы помним тоже, это не очень-то получается. Гарри Поттер все время ждет сообщений о взрывах, катастрофах, таинственных исчезновениях. В начале шестого тома мы узнаем, что и премьер-министр маглов живет в таком же ожидании. Ну не уживаются маги с маглами, ничего не поделаешь.

Третья и, пожалуй, наиболее существенная черта, которая объединяет все эти тексты, – образ верховного божества, который уже начиная с Евангелия абсолютно амбивалентен. Логику Бога мы можем восстанавливать лишь по касательной, лишь гадательно по разным эмпирическим свидетельствам.

Вот здесь, конечно, Роулинг понятия не имела, что́ она написала. И скажи ей кто-нибудь (она вообще-то человек строго к себе относящийся и очень критичный), что она угадала один из главных архетипов мировой литературы, она, как классический филолог-романист, наверное, над этим посмеялась бы. Но обратите внимание на слова Леонида Леонова: «…все достоверно о неизвестном». Бог уже побывал женщиной (например, в замечательном фильме «Догма» Кевина Смита 1999 года); он побывал гермафродитом; Эдуарду Лимонову он вообще представляется огромным, страшным, корявым метеоритом, летящим в космическом одиночестве. Про Дамблдора, выполняющего роль верховного существа в «Гарри Поттере», можно сказать, что он гомосексуалист, и от него не убудет. Это, мне кажется, Роулинг придумала явно для доказательства идеи, что Бога мы можем представить себе каким угодно. И действительно, Дамблдор – тот персонаж, на которого можно свалить ответственность за все. Не зря же в конце каждой книги (этот структурный элемент всегда соблюден) выясняется, что Дамблдор расставляет точки над «i» и с самого начала все знал. Тем не менее Дамблдор позволяет Гарри делать ошибки, позволяет ему учиться на своих ошибках. Почему?

Если мы воспитываем Гарри Поттера, у него должна быть свобода воли. Если мы всё сделаем за него, мы никогда не победим зло, потому что зло побеждается свободным человеком. Поэтому надо создать ему максимум трудностей, а значит, позволить злу действовать, и это совершенно нормально.

Вечный вопрос – оправдание бога, теодицея (или дамблдордицея), которым занимается автор на протяжении всего текста. Мы понимаем, почему Дамблдор всю жизнь терзается мыслью, что убил сестру, хотя неизвестно, от кого вылетело заклятие, поразившее Ариану. Мы понимаем, что Дамблдор иногда делает неправильные вещи, но, во-первых, это входит в божественный план, который не нам судить с нашей человеческой этикой и с нашей позиции, а во-вторых, всегда должен быть абсолютный, но загадочный персонаж, чья логика включается в последний момент, когда автор не может свести концы с концами. Это кажется сюжетной необходимостью, но на самом деле это важнейший структурный элемент человеческого мировоззрения, без этого великая эпопея не пишется.

Между прочим, есть подробные работы о том, что все злоключения в «Гамлете» организовал призрак, внушив больному Гамлету безумную мысль, что его отца убили, да еще так жестоко. У нас нет этому никаких доказательств. Ну ушел король с представления, может, королю неинтересна пьеса или, как сказано в том же «Гамлете», разлитие желчи случилось. Ну, вышла мама замуж, но, может, она и любила-то младшего братца, а Гамлет-старший все время подавлял ее своим величием. Откуда пришел призрак – из ада? Так адское видение и имеет одну только цель – отомстить за свою раннюю смерть и устроить на земле хорошую такую заварушку. На призрака – или на Бога – все можно свалить. Как говорил Вольтер, «если бы Бога не существовало, его следовало бы выдумать».

Любые попытки понять божественную волю, реконструировать ее всегда выходят такими же занудными, как «Большая игра профессора Дамблдора». Точно так же наивны все этиологические попытки утверждать: «Господь хотел то-то и то-то…» Мы не знаем, чего хочет Господь. В том-то и вечная драма, и вечное очарование человеческого присутствия, что мы ощущаем Его присутствие, мы видим эти закаты и рассветы, эти леса и горы, эти моря и реки, мы видим авторский почерк, но что этим почерком написано, мы сказать никогда не можем.

То же можно сказать и о попытках реконструировать поведение Дамблдора. Дамблдор на все вопросы отвечает: «Полагаю, да». Он не имеет права лгать, но и говорить прямо не хочет. И то, что верховное существо говорит намеками, как Христос говорит притчами, – величайшее открытие авторов рассматриваемых нами текстов. Правда, Бог в «Дон Кихоте» напрямую отсутствует, но он как бы растворен в самом воздухе Испании и Дон Кихот мастерски считывает его намеки: «Это – праведный бой, ибо самому Богу угодно, чтобы сие злое семя было стерто с лица земли»[67] – и мчится на ветряные мельницы. Зачем? А так надо, чтоб был у человека пример донкихотского поведения.

И наконец, четвертая системная черта, которая определяет все эти эпопеи и о которой говорить тяжелее всего, – это развитие образа Иуды.

Вот мы говорим с вами об эволюции человечества, и вроде бы по всем параметрам эта эволюция идет в плюс. Мы видим усложнение мира, мы видим победу сложности, мы видим усложнение ролевой игры – и вместе с тем эта ролевая игра становится все менее травматична. Раньше в рамках этой ролевой игры инквизиция жгла ведьм, теперь можно максимум простудиться на выезде в очередную игру поттерианы. Но одна тенденция кажется мне тревожной, даже страшной, потому что говорит о человеке не самые приятные вещи. Это, конечно, тенденция постмодернистская, я говорю об эволюции образа Иуды.

Иуда изначально предатель, но ему дано одно позитивное качество: он совершает расправу над собой, он совершает суд над собой, он вешается: «…и когда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его»[68]. Это значит, что даже самоубийство не даст ему прощения, его грех неискупим.

Но дальше тема Иуды очень интересно развивается в нескольких скандинавских поэмах и повестях конца позапрошлого века, а особенно наглядно – в часто экранизируемой и широко переводимой в мире повести Леонида Андреева «Иуда Искариот» (1907), в которой Иуда-предатель предал в рамках божественного плана. Это, кстати, тоже довольно характерный вопрос для теодицеи: если Христос знал об этом, ведь на Тайной вечере он говорит: «…истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня» (Мк. 14:18), – почему же не остановил Иуду? Ведь Христос знает все: знает, что ученики заснут, пока он молится в Гефсиманском саду, знает, что Петр трижды предаст его (этот евангельский эпизод вспоминает герой рассказа Чехова «Студент»: «Ах, какая то была страшная ночь, бабушка! До чрезвычайности унылая, длинная ночь!»). Эта версия очень популярна, но мы-то понимаем, что попытка оправдать Иуду – это очень гнусная часть человеческой психологии, гнусная и неизбежная, гнусная и неистребимая.

Почему? Я затрудняюсь объяснить. Вероятно потому, что, как правильно сказала Надежда Яковлевна Мандельштам, «спрашивать надо не с тех, кто ломался, а с тех, кто ломал». Потому что слишком многим в страшные времена случилось предать, и предательство, которое у Данте в «Божественной комедии» наказывается помещением в девятый, ледяной, самый страшный круг ада, становится почти добродетелью.

Леонид Андреев задает вопрос: «А если бы не Иуда, состоялась бы миссия Христа?» – и отвечает: нет, Иуда тоже принес свою жертву, Иуда, который любил Христа больше всех, предал его, потому что без этого не возникло бы христианства. И сказать Андрееву простую вещь, что христианство возникло благодаря воскресению, а не благодаря предательству, – на это почему-то никто не отваживается. Ну как же, ведь у предательства такая важная сюжетная функция! И вот Иуда и подобные ему персонажи все чаще выворачиваются в литературе наизнанку и становятся почти добром, почти заложниками ситуаций. Кто бы поверил, что для Северуса Снегга есть оправдание? А оправдание есть: это Дамблдор его попросил, Дамблдору все равно оставалось жить считанные дни.

С самого начала Снегг играет в поттериане роль Иуды. Но потом, когда мы заглядываем вместе с Гарри в Омут памяти с воспоминаниями Снегга, мы видим, как его, бедного, травили в Хогвартсе (и травил, между прочим, папа Гарри), как он был успешен в квиддиче, как он, неуклюжий мальчишка, потом худой длиннорукий подросток, искренне и страстно любит Лили, мать Гарри. Это у Роулинг сильно написано. Помните, Дамблдор его спрашивает: «Неужели до сих пор?» – и Снегг мрачно отвечает: «Всегда». И мы уже готовы простить этого Иуду за то, что он так сильно любил, за то, что его унижали, как в классическом варианте: «Когда повесился Иуда на осине, / Как горько мать заплакала о сыне! <…> Целует ноги синие Иуде: / – Зачем сгубили сына, злые люди?»[69] Мать всегда любит, и Роулинг любит своего героя как мать.

Может, и нам надо научиться немножко окклюменции, не допускать в наш мозг традиционную мораль и согласиться, что Иуда-предатель – это тоже часть общего замысла Дамблдора? Но если мы хоть раз подвергнем серьезному, глубокому анализу поведение Дамблдора, мы поймем, что все мотивировки надутые, что сюжет держится на соплях, что придумано это пусть и тонко и сложно, но по большому счету напыщенно и глупо. Однако пока мы читаем, мы верим в это абсолютно, мы счастливы, для нас в этот момент идея Дамблдора абсолютно правильная, он должен был отдать Снеггу функцию предателя.

Вот поэтому самая страшная тенденция книг, подобных «Гарри Поттеру», – все бо́льшая амбивалентность зла, все бо́льшая его, если угодно, простительность. Непростительно одно – тоталитаризм. Национализм непростителен, чистокровность непростительна, маглорожденные – вот это непростительно.

И вот здесь мы переходим, пожалуй, к самому сложному. Мы понимаем, в чем благая весть Евангелия: Евангелие принесло в мир огромную, небывалую степень свободы, огромный глоток воздуха.

Мне безумно нравится в апокрифических Евангелиях история про то, как Христос увидел пахаря, пашущего в день субботний, подошел к нему и сказал: «Горе тебе, если нарушаешь закон по незнанию, но благо, если ведаешь, что творишь». Вот это прекрасно! Вот это христианство, что, как молния, ослепило мир! И все поняли: да, можно, можно, а не то что раньше: постоянно нельзя! И пришла действительно благодать.

Гамлет тоже принес в мир благую весть о том, что ум, нерешительность, задумчивость, неготовность к злу, к кровопролитию – это добродетель, а не слабость. Гамлет себя корит, бьет себя, как домашний эльф: вот люди идут умирать за полоску земли, «за скорлупку», а «Я, чей отец убит, чья мать в позоре, / Чей разум и чья кровь возмущены, / Стою и сплю…». Хуже, чем Гамлет о себе, никто из шекспировских персонажей не думает, а ведь это лучший из них, чистейший, светлейший.

Оказывается, есть добродетель Гамлета, оказывается, и Дон Кихот приносит нам благую весть, приносит апологию безумия. И безумие его, по большому счету, тоже добродетель. Потому что пока разумный высчитывает, безумный спасает мир и иногда побеждает (не всегда же он на мельницу бросается), иногда соединяет сердца, иногда спасает пленных, и не обязательно это преступники, бывают и пристойные люди. Но от благородного безумия Дон Кихота мир пришел к казарменному, тупому идиотизму Швейка и его соседа Войцека. Предельное развитие Дон Кихота – бравый солдат Швейк: «Особой комиссией я официально признан идиотом. Я – официальный идиот». Вот и прекрасно, вот человек будущего!

Свою благую весть, безусловно, несет и Толкиен, и ее очень точно сформулировал Борис Гребенщиков: отныне великие дела делаются маленькими людьми. Оправдание маленького человека, оправдание обывателя – вот та благая весть, которую несет трилогия Толкиена. Но Толкиен, как я уже сказал, по художественному своему достоинству не дотягивает до взрослой литературы, а вот Роулинг дотягивает.

Какую же благую весть принес Гарри Поттер, что книги о нем стали так безумно популярны и популярность эта не спадает? Я даже к Рэйфу Файнсу, более известному как Волан-де-Морт, во время его последнего приезда в Россию обратился с этим вопросом. И тот ответил с великолепной, истинно актерской интонацией: «Почему бы просто не допустить, что это хороший роман?»

Это можно допустить, безусловно, но хороших романов много, а культовый роман – один в наше время. «Гарри Поттер» выиграл три раза конкурс на лучшую детскую книгу, и Роулинг даже отозвала с конкурса четвертый роман, чтобы дать шанс другим книгам, но получила за него премию Хьюго и стала автором года. «Принц-полукровка» в 2006-м стал книгой года. Ее книги издаются миллионными тиражами, переведены на 65 языков. И действительно, в смысле языка это добротное английское сукно, никаких там кружев Салмана Рушди, вышиваемых на пустом месте.

Так в чем же благая весть Гарри Поттера, которая всех так подкупает?

Действие семикнижия происходит примерно с 1991 по 1998 год – а в реальном нашем мире это время оформления, кристаллизации современного, более примитивного зла: радикального ислама, который начнет XX век взрывом башен-близнецов Всемирного торгового центра, и всякого рода прочих мелких имманентностей, что возникают, как правило, на нефтяной почве или там, где люди ужасно гордятся своим прошлым, или своим настоящим, или своей национальностью, или своими предками. Особенно это стало оформляться в постфашисткой Европе, реваншизм такой.

Так вот, благая весть «Гарри Поттера» заключается в том, что у них ничего не выйдет – сложность побеждает. В этой сложности – а эпопея действительно очень сложна, очень многолинейна, многогеройна, многосюжетна, – заключается первая благая весть. Добро непобедимо до тех пор, пока оно тождественно развитию. Пока есть развитие, все будет хорошо.

Сам Гарри Поттер, и об этом точно написано в «Большой игре профессора Дамблдора», являет собой расширяющуюся спираль. У авторов это почему-то названо чертой постмодерна, что совсем не так, потому что постмодерн – это некий упадок, а эпопея иллюстрирует идею восходящей сложности. Каждая следующая книга сложнее предыдущей и рассчитана на бо́льший возраст. Не случайно у Роулинг ушло три года на пятый том, самый толстый и самый грустный: «Гарри Поттер и Орден Феникса» доказывает, что процесс взросления, процесс усложнения – главные занятия человека на земле. Да, в этом процессе мы теряем всё больше, да, в этом процессе отсекаются моменты промежуточные, половинчатые, потому что надо же будет рано или поздно делать выбор, но то, что мир усложняется и растет и умные всегда будут побеждать, – это, безусловно, так.

Очень велик соблазн поверить, что простота – это хорошо, и в России этот соблазн был велик всегда. Всегда человеку пишущему ставили в вину, что он не человек пашущий. Всегда человеку, окончившему десять классов, ставили в вину, что не восемь или пять. Всегда человек, чему-то научившийся, был виноват перед человеком неумеющим, всегда поклонялся народу, который чем темнее, тем лучше. И вот Гарри Поттер несет нам благую весть, что упрощение не победит никогда по двум причинам. Во-первых, оно всегда примитивно, во-вторых, оно никогда не может договориться. Способности договориться у зла минимальные. Все Пожиратели Смерти (или Упивающиеся Смертью в другом переводе) затевают меж собой беспрерывные склоки. Все они страшно боятся могущественного Волан-де-Морта, и все подставляют друг друга.

Но чем больше могущества, тем больше ограничений – это тоже благая весть, одна из важных догадок обустройства мира. Мы все думаем, что абсолютная власть способна разрешить проблему. Ничего подобного. Мальчик с волшебной палочкой связан гораздо большим числом правил, чем мальчик без волшебной палочки. Поэтому, как в рассказе Василия Аксенова «Победа», на своем поле, на шахматном поле герой выигрывает, а на чужих проигрывает катастрофически, особенно если учесть, что Гарри Поттеру до совершеннолетия запрещено пользоваться палочкой, – он дементоров прогнал, и то какое разбирательство было.

Совершенно очевидно, что рост наших возможностей совпадает с количеством наших компромиссов, с ограничениями нас со всех сторон. Чем больше мы можем, тем меньше мы можем. И это тоже очень важная благая весть, потому что она доказывает, что стремиться надо не к власти – стремиться надо к сложности, знанию, разветвлению, размножению понятий. Власть сама по себе, причем абсолютная власть, фатально ведет к гибели, что мы видим на примере Дамблдора. «Может быть, для власти лучше всего приспособлены те, кто никогда к ней не стремился», – говорит он.

И существует третья благая весть, которая, пожалуй, в этой книге сложнее всего.

Большинство хитросплетений сюжета построено вокруг того, чтобы в конце концов бузинная палочка ударила в правильную сторону, ударила от владельца к невладельцу. Разбирательство, кто истинный хозяин бузинной палочки, кто отобрал бузинную палочку, кому она досталась, по праву или не по праву, в кого попадет заклятие, идет на последних страницах романа, а ведь на это ушли все семь томов. Самому же Гарри Поттеру бузинная палочка понадобилась только для одного: чтобы сказать «репаро» и починить собственную палочку.

Бузинная палочка – пожалуй, самая непроясненная, самая богатая и самая перспективная метафора в этой книге. Гарри Поттер отказывается от нее (это, конечно, позаимствовано у отца нашего, Толкиена, как и медальон Слизерина, как и вся система крестражей, вся система архетипов). Бузинная палочка, символ абсолютного могущества, – это то, от чего со временем откажемся и мы. Мир постепенно будет отказываться от идеи силы, власти, всемогущества не только потому, что эта идея постоянно ведет к увеличению запретов, к ухудшению нравов, но и потому, что пришла пора жить без бузинной палочки. Вот в этом заключается еще одна, не многими пока понятая, но тоже очень важная благая весть этого романа: пора жить самим.

Бузинная палочка – это ведь тоже дар смерти. Все, что исходит не от человека, все, что не преодолено человеком, все данности, вся сила, не принадлежащая человеку, – дары смерти. Поэтому будущее человечества – это будущее без даров смерти, потому что дары смерти – это всегда великий обман.

Но роман «Гарри Поттер и Дары Смерти» несет в себе и одну не очень-то благую весть, одно очень печальное знание о человеке.

Настоящие исследователи книги, серьезно к ней подходящие, серьезно анализирующие образную систему, указывают на особую значимость одного обстоятельства – на крестражи. Вот эти Horcrux, которые удачно переведены как «крестражи», знаменуют собою еще одну ступень сложности, еще одно разделение. И это разделение меня не радует совсем. Проблема в том, что каждый из нас – крестраж зла, что и Гарри Поттер несет в себе частицу Волан-де-Морта – Тома Реддла. С другой стороны, если бы не воздействовал на него так сильно дневник Реддла в свое время, если бы Гарри не находил так много сходства с ним, если бы не понимал змеиного языка, это не был бы Гарри Поттер.

Для Гарри Поттера самым большим потрясением было то, что он крестраж. Гарри ищет крестражи, а находит себя. Вот это самое страшное. Мы все крестражи Волан-де-Морта, и это не гениальное шварцевское прозрение о том, что придется убить дракона в каждом. Штука в том, что этот дракон неубиваем.

Над человеческой природой изначально лежит клеймо – клеймо первородного греха. Человеческая природа готова к фашизму, человеческая природа послушна фашизму, она ловится на его идеи. И у Гарри Поттера бывают моменты, когда он готов понять Волан-де-Морта, когда он входит в его голову, когда он понимает его чувства. И если бы у него при всех его вхождениях шрам не болел так сильно, может, Гарри бы находил в этом своеобразное удовольствие. Потому что, во-первых, взаимопроникновение умов всегда приятно; во-вторых, соблазн величия Волан-де-Морта как-то внятен и Поттеру. Именно об этом говорит Дамблдор, когда отвечает на вопрос Волан-де-Морта: «Ты не собираешься убивать меня, Дамблдор? <…> Считаешь себя выше такой жестокости?» И Дамблдор произносит лучшую фразу в романе: «Твоя неспособность понять, что в мире есть вещи, которые гораздо хуже смерти, всегда была твоей главной слабостью». Замечательная фраза, которая в устах бога звучит более чем убедительно. Действительно, есть вещи хуже смерти. «Мы оба знаем, что есть другие способы погубить человека, – говорит Дамблдор. – Я не получил бы удовлетворения, попросту отняв у тебя жизнь…»

Очень многие делают попытку такой евангельской перцепции Гарри Поттера. Андрей Кураев написал об этом статью «“Гарри Поттер”: попытка не испугаться», Ольга Чигиринская – статью «В защиту Гарри Поттера», в сети один автор анонимный пишет, что Дамблдор своей фразой хочет сказать, что смерти Волана-де-Морта ему недостаточно, он ждет его покаяния. Это глубоко христианский взгляд, но Дамблдор не так глуп, чтобы ждать покаяния от Волан-де-Морта. И кстати говоря, всепрощение – не главная христианская добродетель. Тем, кто считает, что «Гарри Поттер» – антихристианская литература, хочется сказать: посмотрим на тебя, когда твою мать убьют, а на тебе шрам нарисуют, как на твоих глазах людей мучают да накладывают на них разнообразные «империо», и этот «империо», эта имперская идея, превращает 84 процента населения бог знает во что. Посмотрим после этого на твое всепрощение.

В этом-то вся и прелесть, прелесть в хорошем смысле, а не в смысле прельщения, что «Гарри Поттер», как всякая серьезная книга, меняет к худшему наше представление о человеческой природе. Слабость Волан-де-Морта, безусловно, в том, что он не понимает наличия вещей, которые хуже смерти. Да, конечно, любовь, «пресловутая любовь», как говорит Волан-де-Морт, сильнее смерти. Но, может быть, она сильнее смерти только потому, что проходит через ужасное горнило – через горнило нечеловеческих страданий, через постоянную борьбу с Волан-де-Мортом внутри себя, и, убивая этого крестража, мы убиваем себя.

Кстати, это самая сильная часть романа «Гарри Поттер и Дары Смерти». Мы знаем, что Гарри Поттер умрет и воскреснет, потому что смерть и воскресение – это вечный прообраз этих сюжетов, о чем мы говорили. Даже Гамлет воскресает – опустится занавес, актер встанет, пойдет в гримерную и будет размываться. Символ воскресения Гамлета в том, что он персонаж театральный. Но помимо знания о воскресении, самая глубокая сцена в романе – когда Дамблдор в каком-то пространстве, напоминающем вокзал Кингс-Кросс, разговаривает с Гарри Поттером, а за спинами их стонет, умирает маленькое существо, и Гарри Поттер не чувствует к нему ничего, кроме брезгливости. Это душа, это часть души Волан-де-Морта, седьмая и главная, погибает за его спиной. Вот это рыдающее в нас жалкое зло, о котором мы сокрушаемся, но которое мы лелеем, – это тонкая, сложная эмоция, это непобедимо, с этим ничего сделать нельзя, раз уж ты хоркрукс, раз уж ты крестраж. И вот это – то новое знание, которое добавил Поттер, добавила Роулинг к нашему знанию о человеке. Мы знаем, что в человеке есть животное, мы знаем, что в человеке есть бог, что в человеке есть ангел, демон, производительная сила, потребитель еды – разные есть у нас концепции человека. А Роулинг говорит нам о том, что человек есть хоркрукс, который хранит в себе и патронус от родителей, и дементоров, окружающих его на всем протяжении жизни, – хранит в себе зло, и ничего с этим поделать нельзя.

И есть еще одна очень важная мысль, которую Роулинг всячески до нас доносит. Это мысль о том, что смерти нет и что об этом надо помнить постоянно. Смерти нет не потому, что Роулинг еще до YouTube изобрела шевелящиеся картинки и говорящие портреты; дело не в электронном бессмертии, которое остается. Человек бессмертен в книгах Роулинг прежде всего потому, что смерть – это всегда необходимый шаг на дальнейшем пути. Смерть – это один из эпизодов развития. Пока не умрешь, ничего не поймешь.

Понимаю, это не утешает абсолютно. Но это очень утешает в контексте романа. Потому что книга настолько хорошо написана, настолько симфонична, настолько убедительна и победительна, что момент смерти превращается в момент абсолютного праздника. И лучший опять же кусок – на последних страницах. Помните, когда Гарри Поттер, сопровождаемый всеми любимыми – отцом, матерью, Сириусом, Люпином, – идет на встречу с Волан-де-Мортом, идет умирать, как уверен, и спрашивает: «Это больно?» «Умирать? Нет, нисколько, – ответил Сириус. – Быстрее и легче, чем засыпа́ть».

Мысль о том, что никакой смерти нет, как никогда близка русской литературе. Этот действительно ужасный когнитивный диссонанс описан у Владимира Набокова в рассказе «Ultima Thule»; «голос смерти» – «арзамасский ужас» – описал Лев Толстой в «Записках сумасшедшего». Сознание не мирится с мыслью о смерти – она есть, а ее не должно быть. Ну так ее и нет. Либо есть сознание, которое не умирает, либо есть смерть, которую сознание не вмещает. Нельзя представить, чтобы мысль прекратилась, чтобы жизнь духа прекратилась. Так и не надо этого представлять.

Слова Христа «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю» (Лк. 23:43) не то чтобы стерлись от повторений, но слишком уж большой соблазн был представить их как метафору. Однако материалистический век, когда христианство травили кислотой чистого разума, прошел, и нужно восстановить связь времен, надо написать еще одну классическую книгу, просто чтобы сказать: «Ребята, все по-прежнему: Маркс Марксом, Дарвин Дарвином, Гитлер Гитлером, а никакой смерти нет – это продолжение наших с вами приключений». Это глубоко русская мысль.

И напоследок – пара слов про русский сюжет «Гарри Поттера».

Обидно, конечно, что Игорь Каркаров – болгарин. Ясно же, что по всему директор Дурмстранга должен быть русским: мы, разумеется, играем в жизни мира главную роль. Приятно, что Антонин Долохов, соратник Темного лорда, – русский, потому что в романе Толстого «Война и мир» Долохов и наш главный Пожиратель Смерти; приятно и то, что Роулинг читала Толстого. Но особенно приятно, что она это все про нас написала.

Вот Долорес Амбридж, помощник министра магии, – классическая, как заметила Лена Жарова, комсомольская руководительница. Не могу сказать, что Амбридж похожа на Валентину Ивановну Матвиенко, но стиль общения с преподавателями Хогвартса, определенные жесты, улыбка… Особенно улыбка, с которой она отказывается обучать учеников Хогвартса практическим навыкам защиты от темных искусств. Формально – потому что сперва надо изучить теорию, а на самом деле потому, что она рождена пропагандировать темное искусство, она и есть главный агент темных искусств.

У нас уже появились свои те-кого-нельзя-называть, свои дементоры, свои беллатрисы, и прочие, и прочие. Они совершенно четко реализуют свою программу, и все, казалось бы, на их стороне. Но, как показывает нам опыт Гарри Поттера, роковой перелом происходит именно тогда, когда на корабле все на одной стороне, потому что под их тяжестью этот корабль переворачивается.

Как же нам себя в это время вести? А вести себя надо как Гарри Поттер.

Что такое Христос? Это свобода. Что такое Гамлет? Это рефлексия. Что такое Гарри Поттер? Это человеческая слабость, смертная человеческая слабость, которая и есть наша главная сила. Мы медлим, прежде чем убить Питера Петтигрю, и за это Петтигрю медлит, прежде чем убить нас, и гибнет от собственной Серебряной Руки. Мы стараемся не говорить «Авада Кедавра», мы говорим что-нибудь помягче. Мы не очень любим убивать, мы любим родителей, мы любим Джинни Уизли (хотя китаянка Чжоу Чанг гораздо красивее и в экономическом смысле перспективнее, но мы любим то, что любим). И мы очкарики, и очкарики, конечно, всегда всех побеждают.

Сегодня нам надо читать и перечитывать «Гарри Поттера» потому, что, когда дойдет до дела, с нами будет не только Отряд Дамблдора – на нашей стороне будут все горгульи, все великаны, все лестницы. И главное, что надо помнить: «В Хогвартсе тот, кто просит помощи, всегда ее получает».

Ги де Мопассан

Завещание Мопассана

Всякий раз, когда мы говорим о Мопассане, непременно возникает чувство какой-то двусмысленности. Для большинства читателей Мопассан ассоциируется с темой любви, с темой чего-то неприличного, запретного. Мопассана старательно прячут от детей. Мое преимущество было в том, что мне его, наоборот, лет с одиннадцати подкладывали, ореола запретности вокруг него для меня не было. Но вот в чем парадокс. Мопассан далеко не исчерпывается комическими новеллами про адюльтер, трагикомически-издевательскими новеллами про нормандских крестьян, философскими размышлениями о путешествиях – травелогами вроде «На воде» (1888). О чем бы Мопассан ни говорил, за его прозой стоит нечто гораздо большее, гораздо более значительное. Точно так же как когда Чехов рассказывает нам о неловких и по большей части малосимпатичных интеллигентах своего времени, он хочет сказать нам о чем-то большем. Словно какой-то мощный источник света стоит возле этих жалких и смешных людей, какая-то огромная вертикаль размещена рядом. В этом причина и близости писательской манеры Чехова и Мопассана, и некоторого взаимного отталкивания: Мопассан Чехову был бесконечно интересен и при этом активно неприятен по большей части.

Сходство их и родство заключается еще и в том, что истинная тема их творчества от нас всегда полускрыта, больше того, никогда не обозначена. Чехов – певец конца русского мира, за которым должно настать что-то прекрасное, певец ожидания утопии: вот когда-нибудь настанет прекрасная жизнь, которая отменит жалкие страдания чеховских героев. А вот какова главная мопассановская тема, которая не дает ему остаться в нашем сознании только певцом любовных смешных неприятностей?

Мопассан начал писать довольно поздно. Вернее, писать он начал рано, но писал очень плохо примерно до тридцати лет. Пока в тридцать один год он не напечатал в альманахе «Меданские вечера» повесть «Пышка», никто его всерьез не принимал. Потом сборник новелл-очерков «Воскресные прогулки парижского буржуа» того же 1880 года заставил о нем заговорить. Но из раннего Мопассана до нас почти ничего не дошло, кроме отдельных упоминаний в письмах, трех десятков стихов, довольно посредственных, и повести «Доктор Ираклий Глосс», многословной, неостроумной и несколько хамской. Посвящена она проблеме переселения душ, которая с самого начала Мопассана очень интересовала, так что, пожалуй, религиозная тема у Мопассана есть. Но мне еще не удавалось найти писателя, который бы искренне не принимал Бога, который бы дурно относился к Христу. Даже Ницше про него хорошо сказал. И Пастернак думал, что борется с Христом, а всего лишь подходил к нему с другой стороны и не дошел совсем чуть-чуть.

И темы греховности любви я у Мопассана не вижу; наоборот, любовь у него – грех простительный, уж если на то пошло. У Мопассана, как у Алексея Балабанова: один роман для публики, один для себя. Для публики написан «Милый друг» (1885), для себя – «Пьер и Жан» (1888). Для себя написана «Сильна как смерть» (1889), а для публики – «Наше сердце» (1890). Если в романе «Сильна как смерть» доказывается, что любовь есть одна из приятных разновидностей смерти, то в «Нашем сердце» доказывается всего лишь, что любить надо двух женщин: когда у одной плохое настроение, с другой можно утешиться. Я же думаю, Мопассан понимал любовь как единственный способ приблизиться как-то к Богу. Василий Васильевич Розанов говорил, что человек во время любви или животное, или Бог. Так вот, мнение, что Мопассана в жизни больше всего интересовал секс, – это заблуждение очень распространенное и очень от истины далекое.

С темой безумия тоже сложно. Само безумие Мопассана началось в 1891 году, до этого у него были произведения, только навеянные страхом безумия, как, например, рассказ «Рука» (1883), или «Волосы» (1884), или «Ночь» (1887), когда герой бродит по Парижу и понимает, что город вымер, или рассказ «Кто знает?» (1890). Но это, скорее, из области обычных кошмаров впечатлительного человека.

Рискну сказать, что главная тема Мопассана – это конец истории, конец человека и второе пришествие Христа. В новелле «Орля» (1887) Мопассан говорит нам, что человек вообще не главное существо на Земле. В первой редакции новеллы после рассказа своего пациента врач заключает: «Не знаю, безумец ли этот человек, или безумцы мы оба… или… или и впрямь явился на землю наш преемник»[70]. Человек – промежуточный этап эволюции, на смену ему пришло неведомое существо – и это сквозная и наиболее мучительная тема Мопассана. Мыслью о несовершенстве проекта человека, эсхатологическими настроениями человечества проникнуто все творчество Мопассана.

В основе мопассановского мировоззрения лежит катастрофа 1870–1871 годов – поражение Франции во Франко-прусской войне. Мы склонны обычно недооценивать масштаб этой катастрофы: подумаешь, проиграли бошам; зато была Парижская коммуна, потом построили церковь Сакре-Кёр (Святого Сердца, то есть Сердца Христова) во искупление своих грехов; зато Франция конца XIX – начала XX века – это родина потрясающего культурного взрыва, родина декаданса, родина импрессионизма и так далее. Очень немногие догадываются о непреодолимом характере этой катастрофы. Недаром роман Эмиля Золя о 1871 годе называется «Разгром», а самый эсхатологический поэт Франции, поэт, который острее всего почувствовал этот конец мира, Артюр Рембо, после 1873 года замолчал. И молчание Рембо гораздо красноречивее, чем мог бы он написать. Гораздо красноречивее, чем все, что написали Верлен, Малларме, Тристан Корбьер и другие.

Для Мопассана, ушедшего на Франко-прусскую войну добровольцем (он участвовал даже в боях), это было концом французской истории. И все, что написал Мопассан в очень короткий период своего творчества, – за десять лет он выпустил тридцать книг и сжег себя этой безумной работой, – это хроника упадка и распада, это хроника конца человечества.

Согласно библейскому учению, концу света предшествует второе пришествие Христа. В ожидании его и заключается причина безумия многих интеллектуалов. «Распятый» – подписывал последние свои письма Ницше и обрел адекватный отклик только в другом безумце: ему всерьез отвечал Август Стриндберг, тоже сумасшедший. Вот удивительное понимание безумцев, которые уважают безумие друг друга. Третий завет, или второе пришествие Христа, и есть главная тема литературы конца XIX века, то, о чем всю жизнь пытался написать Мопассан.

К началу XX века только очень оптимистичные либо очень душевно глухие люди полагали, что наступает век социального прогресса, наступает век техники и новых социальных форм жизни. Так полагали многие мыслители России, потому что нация русских достаточно молодая и для нее думать о смерти противоестественно. А вот старая Европа думает именно о том, что подступают испытания библейского характера и библейского масштаба. Человечество не может больше справляться с демонами, которых разбудило. Человечество не в состоянии больше управлять собой.

Эсхатологическая тема, тема конца человека как проекта, громче всех звучит в Англии. Конечно, это Герберт Уэллс, масштаб дарования которого сегодня недооценен. Уэллс прочно ушел в детскую литературу, хотя «Машина времени» (1895) – роман о том, что человечество непоправимо разделилось на элиту и массу – на элоев и морлоков и взаимоотношения между ними практически невозможны. Фактически буквальной экранизацией этого стал впоследствии «Метрополис» Фрица Ланга (1927), где в подземельях живут рабочие, а наверху – элита, которая стремительно вырождается. Да и Гриффин, герой уэллсовского «Человека-невидимки» (1897), тоже такой фашист-романтик. Невидимость – не более чем метафора, не более чем сюжетный ход. Гриффин знаменует собою вырождение человечества. Гриффин с его бесконечным презрением к человеку реализовался в XX веке в качестве фюрера, в качестве водителя масс. И хотя у Оскара Уайльда, самого французского из английских писателей, эсхатологическая тема не звучит, но христологическая тема, тема христианская звучит совершенно явственно. Он и самого себя рассматривает как состоявшегося Христа, как жертву. Даже литературу свою Уайльд ценил гораздо меньше, чем свою человеческую жертву. Не случайно, как мы помним, когда друзья уговаривали его уехать во Францию, он не уехал и был осужден. Вот это абсолютно христологическое поведение.

Вторым пришествием пронизаны в это время все эсхатологические ожидания. Отсюда безумие Врубеля, который воображал себя то Дионисом, то Христом. Отсюда безумие Адриана Леверкюна, как оно описано Томасом Манном в романе «Доктор Фаустус», отсюда безумие Ницше. Это не сифилис – это мучительное перенапряжение человека, угадавшего конец времен. Поэтому не мудрено, что в 1890 году Мопассан приступает к написанию своего главного романа «Анжелюс», герой которого – заново пришедший и неузнанный Христос. Многое в этом романе – страшная, кровавая пародия в духе Мопассана: Андре тоже родится в яслях, родится в морозную ночь, под Рождество. Он родится калекой, это тоже принципиально. Он родился при звуках Анжелюса[71] утреннего и умирает при звуках Анжелюса вечернего. Он пришел в мир как искупитель, но пришел в рушащийся мир французской империи, в трагически страшное время национального вырождения, наступившего после Наполеона, в эру массового безумия.

Действие романа происходит в Нормандии. В разгаре Франко-прусская война, пруссаки уже в Руане. Декабрь 1870 года. Молодая графиня де Бремонталь, мать одного ребенка – Анри, вот-вот родится второй, Андре, ожидает известий от мужа, который ушел воевать, несмотря на все ее увещевания. К ней приезжает на обед отец вместе с сельским кюре и доктором (сын этого доктора впоследствии будет пользовать крошку Андре, калеку). Вскоре после отъезда ее отца, оптимистичного, туповатого, абсолютно глупого, глухого ко всему духовному фабриканта, в замок входят немцы. Беременную графиню они нагло и бесцеремонно вызывают к себе, а когда она говорит, что они ведут себя неучтиво, пруссаки отвечают, что она уже здесь не хозяйка, и приказывают покинуть дом. Первая глава романа, единственная написанная до конца, заканчивается словами: «Ее гонят. Тем лучше!..»

Однако близким друзьям Мопассан рассказывал подробный план романа и даже читал некоторые отрывки. Из их воспоминаний можно представить, как дальше развивалось действие.

Оскальзываясь, по ночной ледяной дороге графиня добирается до хлева и в этом хлеву после падения (она упала животом на порог) рожает Андре. Он растет удивительно чистым, восприимчивым, одаренным ребенком, но у него парализованы ноги, и никакие попытки его вылечить, которые предпринимает терпеливый и искусный парижский врач, не приводят к прогрессу. Зато развивается ум мальчика: он внимательно слушает диалоги врача и священника и из споров их начинает формировать собственную теологию. Священник занят теодицеей, оправданием Бога; врач, напротив, обвиняет Бога, для него Бог – это неутомимый убийца, создающий прекрасное только для того, чтобы это прекрасное уничтожить. Кстати говоря, советские исследователи всегда хватались за этот тезис, потому что видели в Мопассане атеиста. Но это только кажется атеизмом; на самом деле это отчаянное, мучительное боготворчество, кризис веры.

Эти интонации особенно наглядны в новелле Мопассана «Бесполезная красота» (1890), которую он ставил выше всех своих новелл. Сам он говорил, что название ее не более чем символ, но история аристократки, которую муж приговорил к беспрерывному и бессмысленному деторождению, – действительно метафора гибнущей красоты, которая для Мопассана разлита в окружающем мире. По Мопассану, единственный человек, который может не замечать трагизма жизни, это слепоглухонемой от рождения. И, пожалуй, самый откровенный его в этом смысле рассказ – «Старик» (1884).

Умирает старый крестьянин, кюре сказал, что до утра не дотянет. А у старика дочка и муж этой дочки, зять старика. Такие уже сорокалетние, приплюснутые жизнью крестьяне, и у них разгар полевых работ. Им надо, чтобы старик умер побыстрее, и похоронить его надо побыстрее. Он пока еще жив, а они уже пекут пышки с яблоками, до которых он был при жизни большой охотник, собирают всех на поминки в надежде, что старик помрет. А он все еще хрипит. Но не пропадать же пышкам, и в результате пышки с яблоками съедаются еще при живом будущем покойнике, причем все присутствующие на поминках довольно весело шутят, говоря: «Ну, теперь уж он больше не попробует пышек. Каждому свой черед»[72]. Но не успели они доесть эти пышки, как старик помер. «Вот уж нашел время, нечего сказать!» Перед дочерью стоит тяжелый моральный выбор: печь ли пышки еще раз, устраивать ли вторые поминки. И муж, «покорный судьбе», говорит ей: «Ну что ж, ведь это не каждый день». После этого совершенно понятно, как на самом деле относится Мопассан к пресловутой народной нравственности. Что Льву Толстому казалось высокой нравственностью – забвение личности, спокойствие при упоминании смерти, то философ Лев Шестов очень точно назвал туповатой кроткой животностью. Вот эта животность, которую многие принимают за моральность, и есть существенная мопассановская тема. Не ощущать постоянно жгучего трагизма бытия способен тот, у кого все чувства отшиблены напрочь. Разумеется, такой мир не заслужил ничего кроме того, чтобы быстро и эффективно с ним расправиться. И чем дальше, тем больше охватывают мир человеческая глупость, глухота, греховность или интеллектуальное и культурное вырождение, которое в образе главного героя романа «Сильна как смерть» показано с полной, избыточной уверенностью.

Андре де Бремонталь приходит, чтобы искупить собой грехи человечества, это и есть главная тема последнего романа. Но самое удивительное, что этого нового Христа никто не узнает и что этот новый Христос – калека. Вот здесь, пожалуй, Мопассан совпадает не с Чеховым, а с Леонидом Андреевым. Тема врожденного безумия, уродства, покалеченности особенно ярко заметна в повести Андреева «Жизнь Василия Фивейского» – о священнике, у которого один сын утонул, и попадья спилась с горя, второй родился идиотом. Помните фразу из поэмы «Владимир Маяковский» «как будто женщина ждала ребенка, / а бог ей кинул кривого идиотика»? Эта же тема возникает у Горького в рассказе про мать урода («Сказки об Италии»), где отображена такая травестированная богоматерь, что дало повод Льву Толстому сказать о Горьком: «Злой, злой. Ходит, высматривает и все докладывает своему неведомому Богу. А Бог у него урод».

Ощущение, что Христос придет на землю второй раз калекой, архетипически роднит всех наиболее нервных, наиболее чутких писателей конца века. Наверное, это единственное оправдание того, что этот новый Христос никого не спасет. Он приходит как окончательная проба, как проверка человечества: сможет оно выдержать такого Бога, сможет проявить сострадание к такому Богу или не узнает его. Это и предупреждение Мопассана: человечество искалечено и другого Христа не заслуживает.

Андре вызывает у людей чувство странное – прежде всего чувство вины, и за это все ненавидят его особенно. Он мешает молодому и здоровому старшему брату Анри, мешает его веселой компании. Калека всем в тягость. И это ощущение собственной излишности угнетает и Андре. Но однажды во время разговора, который заводят красивые, молодые, спортивные друзья (они все теннисом безумно увлечены), он демонстрирует и красоту своей души, и познания. Ведь он слушал глубокомысленные разговоры доктора и священника, он много читал, он много думал. Он становится таким маленьким домашним проповедником в этом кругу. Его проповедь почти так же шокирует, как проповедь Христа, но производит впечатление. Девушка, в которую он влюблен, боясь обидеть больного, не отнимает у него руки, а он уже чувствует себя любимым, просыпается счастливым, он почти здоров. Но тут выясняется, что девушка эта помолвлена с его старшим братом. И как только Андре об этом узнает, для него сразу заканчиваются все надежды, и он умирает очень скоро. Новый Христос приходит неузнанным, во-первых, приходит калекой, во-вторых, и, в-третьих, остается неуслышанным. Животная любовь оказывается сильнее любви божественной.

Гениальность инвалидности – метафора – для Мопассана нечто принципиально новое. Он потому так настаивает на обреченности главного героя, что Андре действительно не может восприниматься другими как нормальный, как равный. Его уродство заключается в его эмпатии, в его поразительной чуткости, в высочайшей самоотверженности. Он святой, и поэтому калека. Если человечество в очередной раз не узнало Христа, так пусть оно и гибнет.

«Анжелюс» принципиально не мог быть закончен, потому что вслед за этим романом, написанным как прелюдия к катастрофе, должна была разразиться катастрофа, погубившая человечество. В некотором смысле так и получилось: настала сначала прогрессирующая болезнь, потом гибель Ги де Мопассана. Он попытался покончить с собой в декабре 1891 года, понимая, что не напишет книгу; он нанес себе глубокую рану в горло, почти истек кровью, его чудом спасли. Он умер два года спустя, при этом его одолевали невыносимые кошмары. Он представлял себя то Христом, то инопланетянином, придумал страшного двойника Подофилла, который преследовал его… Хроника его болезни, сохраненная его врачом и его слугой Франсуа Тассаром, – это что-то совершенно невероятное. «Месье Мопассан превратился в животное», – говорил доктор Бланш. Перед смертью Мопассан пришел ненадолго в себя и умер со словами «Тьма! О, тьма!», словно увидел страшную тьму XX века.

Об этой тьме, что может начаться, – новелла Мопассана «Орля». Удивительное дело: эта вещь, которая явилась предвестником его моральной катастрофы, вещь, по силе, утонченности, изобразительной мощи, пожалуй, не имеющая себе равных в Европе, не так популярна, как могла бы быть. «Пышку» читали все. Как же, интересно: проститутка, еда хорошо описана, героиня симпатичная. А вот «Орля» почему-то читается, и любится, и вспоминается немногими. Это текст для немногочисленных талантливых подростков, которые понимают толк в кошмарах. Там описан, если медицински говорить, синдром навязчивых ритуалов, где главному герою в какой-то момент вдруг начинает казаться, что он подчинен чужой воле. Вот он садится поработать за стол, но ему кажется, что он должен немедленно спуститься на первый этаж своего дома, взять там книгу и эту книгу переставить. А вот ему кажется, что он должен пойти и выпить молока, хотя никакого молока ему совершенно не хочется. Он начинает думать, что он подчинен какому-то бесконечно более сильному невидимому существу. У него начинается галлюцинаторный бред, который довольно часто является спутником таких вот обсессивных состояний. Сначала он видит, как в его саду какая-то невидимая рука срывает розу перед самым его носом. Потом замечает, что ночью опустошен графин с водой, который он ставил рядом со своей кроватью. Прежде всего у него возникает подозрение, что он лунатизмом страдает, что он ночью встал и выпил всю воду. Тогда он с хитростью истинного сумасшедшего производит эксперимент. Он ставит графины с водой и молоком, закутывает их в белую ткань, натирает рот, бороду и ладони графитовым порошком, а когда просыпается утром, на белой ткани нет ни следа графита, зато молоко выпито и вода выпита.

Спасаясь от этих кошмаров, герой едет в Париж и присутствует на сеансе гипноза. Это очень важно, это нервный центр повествования, нерв всей повести, как совершенно справедливо заметил в комментариях Юрий Данилин. Гипнотизер совершенно поработил сознание пациента, сознание женщины, и герой делает вывод, что порабощение воли в принципе возможно и кто-то загипнотизировал и его. Когда он возвращается домой, он принимает страшное решение: существо, которое в нем живет и которому он почему-то дал имя Орля, должно быть уничтожено любой ценой. Ведь это существо, думает герой, прибыло из Бразилии. Дело в том, что мимо его дома по Сене проплывал бразильский трехмачтовик и, скорее всего, это таинственное существо переметнулось оттуда. Потому что в Бразилии, читает герой в газете, замечено несколько случаев массового помешательства. Простые крестьяне убеждены, что кто-то овладел их волей, кто-то вселился в их тело. И тогда герой с той же великолепной хитростью сумасшедшего запирает все двери в своем доме, сам вылезает в окно, закрывает его снаружи. Он чувствует дикую панику этого существа, мечущегося внутри дома и умоляющего открыть дверь, и поджигает свой дом.

И вдруг страшная мысль приходит ему в голову: а если это невидимое и грозное существо живо? Ведь это не человек, его плоть неощутима, оно, скорее, сродни духам. И второй вариант «Орля» заканчивается словами: «Ну да… ну да… это ясно… он жив… И значит… значит… мне остается одно – убить себя!..»[73]

Метафора оказалась абсолютно точной в XX веке: Европа свой дом сожгла. С 1914 по 1945 год она только этим и занималась. Национальное самоубийство, которое свершилось, – одно из самых страшных пророчеств Мопассана.

Кто же этот преемник, который явился на землю, эта тайная сущность, которая в конце концов погубит мир? На эту тему можно довольно долго говорить, но главная интенция Мопассана, главная его догадка заключается в том, что человек здесь не главный. Есть существа более могущественные, которые обладают более сильной волей, которые в огне не горят и в воде не тонут. Что на самом деле мы – лишь промежуточный этап и все мы в сущности калеки, как Андре Бремонталь. После нас придет нечто пока непостижимое и бесконечно более сильное. Что это будет, ответить трудно. Я склонен думать, что это будет империя социальных сетей, где вместо одной человеческой личности будет так называемый человейник. Другие думают, что это следующий этап человеческой эволюции, сверхчеловек. Так думал Ницше, одержимый теми же идеями. Третьи полагают, что на смену человеку придет что-то предельно простое и глупое, лишенное сложного мыслительного аппарата. Блок, например, так думал. Он говорил, что мы результат вырождения, потому что мозг – это уродливый, разросшийся орган вроде зоба. Такой большой мозг не нужен, а нужны люди действия, нужны скифы, которые придут и заменят интеллигентов.

Прогнозы есть самые разные. И каков будет этот новый человек, неясно. Ясно одно: мир, который мы знали, подходит к концу, и общее вырождение мира приводит к тому, что Христоса-калеку человечество благополучно просмотрело.

Под занавес хотелось бы мне сказать о поэтике неоконченного романа. Это моя больная и любимая тема, потому что мне кажется, что великая книга и не должна быть закончена. Великая книга должна быть как мандельштамовская «Египетская марка» – заметки на полях недописанного романа. Мы говорили об этом много раз, у нас был цикл лекций о романах незаконченных. Так вот, незаконченность, в некоторой степени ненаписанность романа Мопассана очень неслучайна. Мопассан не стал заканчивать «Анжелюс» вовсе не потому, что не мог больше писать. Писать он мог, голова его работала. Первые эскизы из сохранившегося романа выдают эволюцию в плюс, а не в минус, не деградацию, а колоссальный прогресс. Когда он не писал, его одолевали страшного вида всякие фантазии, такая помесь невежества с ипохондрией. В письмах его к врачу постоянно звучит рефрен: моя башка мелет вздор, прощайте, вы не увидите меня больше. Но что бы он ни говорил своему верному Тассару, что бы ни слышали от него его друзья, Мопассан, когда брался за перо, был здоров. Почерк, которым написан последний отрывок «Анжелюса», – это почерк здорового, почти уверенного в себе Мопассана. И рисунки на полях этой рукописи тоже не изобличают ничего ужасного. Это человек, полностью владеющий своими силами. Он не заканчивает роман в силу тайного страха, тайного ужаса: ему кажется, если эта книга будет написана, то гибель мира станет неотвратима. Поэтому, написав пятьдесят страниц из задуманных ста пятидесяти, он прекращает работать. Хотя Франсуа Тассар говорит, что Мопассан упорно писал «Анжелюса», но он писал и сжигал, писал и рвал. Он уничтожал роман в тайной надежде, что пророчество не осуществится. Вот, пожалуй, самый редкий случай неоконченного романа: автор придает ненаписанной книге такое значение, что уравнивает ее завершение с концом мира. Вспомним роман Маркеса «Сто лет одиночества»: когда Аурелиано Вавилонья заканчивает расшифровывать пергаменты Мелькиадеса, город Макондо стирается с лица Земли. Именно поэтому «Анжелюс» остался не только незаконченным, но и ненаписанным. Однако, как мы знаем, это никого не спасло.

Очень может быть, что второе пришествие свершилось. Очень может быть, что мы его не заметили. Вот почему большинство великих мыслителей конца XIX века, таких как Уайльд, таких как Мопассан, таких как Ницше, приписывая себе христологические черты, думают, что они-то и есть новая реинкарнация бога, бога неузнанного и опять распятого. Мы живем с ощущением, что второе пришествие еще впереди. Но самое страшное, если оно уже позади и мир, в котором мы сегодня живем, и есть тот самый конец света, в посмертном существовании которого ничего интересного произойти не может.

Наши времена дали нам три концепции того, что может произойти во время второго пришествия: концепция Филипа Пулмана, которая говорит, что Христос не принес ничего, кроме зла[74]; концепция Герберта Уэллса, что на смену Homo sapiens придет Homo Тьюлер, расчетливый и сухой человек, делец[75]; и концепция британской комик-группы «Монти Пайтон», что Христос-то, может, и пришел, но мы его перепутали с простым еврейским мальчиком Брайаном Коэном[76].

Что все-таки будет, что реально, на мой взгляд?

На мой взгляд, реально пророчество, которое дает Ларс фон Триер в своем фильме «Нимфоманка» (2013), говоря, что мораль перестанет существовать, а будут существовать числа Фибоначчи. То есть новые люди будут руководствоваться даже не логикой, а таким своего рода новым язычеством, поклонением цифре. Эта же идея воплощена в романе «Числа» Виктора Пелевина[77]. И боюсь, что два главных циника нашего века, Пелевин и фон Триер, дали самый надежный прогноз.

Ярослав Гашек

Швейк: последний герой Австро-Венгрии

Должен сразу сказать, что я этот роман не люблю, во-первых, и добавить, что он плохой, во-вторых. То есть не люблю заслуженно. Дело в том, что модернистский роман – а «Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны», безусловно, модернистский роман, – пишется совершенно не для того, чтобы его читали.

Существует своего рода contemporary art (актуальное искусство) в прозе и литературная школа, где концепция романа, его последователи, версии, пародии, перепевы, культ романа важнее, чем сам текст, и до известной степени отменяют этот текст. Это может произойти с великолепным романом, таким, например, как «Улисс» Джойса – романом в некоторых отношениях эталонным, из которого все тем не менее помнят только, что Бык Маллиган был жирен и сановит, а Блум любил жареные почки. Так может произойти с неровным и не очень читабельным романом, как, например, «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста, из которого все помнят, что главный герой ел размоченное в липовом чае печенье и это вызывало у него в памяти всю жизнь. Это может касаться неровного, но гениального романа, как, например, «Волшебная гора» Томаса Манна; может касаться и творчества Франца Кафки, из которого прочитывают в основном притчу «Превращение», – найти человека, который бы с начала до как бы отсутствующего конца читал «Замок», среди сегодняшних читателей и даже писателей очень трудно. Наконец, это касается «Швейка» – романа, который принято хвалить, имя героя которого стало нарицательным, но при всем том вряд ли найдется сегодня человек, который бы читал «Швейка» для удовольствия. Чтение «Швейка» – занятие не для слабонервных, разве что советский военнослужащий мог его прочесть, просто чтобы убедиться, что абсурдна не только советская армия. Но в целом литературные достоинства «Швейка» стремятся к нулю. Иными словами, главное достоинство книги – это полное отсутствие достоинств.

Иными словами, «Швейк» абсолютно конгениален и даже, я бы сказал, имманентен той действительности, которую он описывает. Он так же скучен, грязен, не смешон, как армейский анекдот, как армейская служба, как солдатский сон, как солдатское одеяло, и выстроен он из того же материала, из которого построен солдатский быт, – то есть из перловой каши и дерьма. Дерьма там страшное количество, и нет страницы в этом романе, буквально нет, на которой бы так или иначе не фигурировала бы задница. Слово и само по себе смешное, а кроме того, задница как бы являет собой идеальное сочетание некоторой женственности, которая всегда есть в армейской службе (туповатая покорность, высокий голос солиста армейского ансамбля, дамственность, свойственная денщикам, гомосексуализм, присущий армейскому быту), – и одновременно мужественности, потому что у задницы ровно столько ума, чтобы быть абсолютно непрошибаемым патриотом. Герои «Швейка» постоянно играют в «мясо», то есть щелкают друг друга по мясистым частям, все время обещают надрать, начистить задницу, и, конечно, с героями то и дело случаются затруднения вроде запора и поноса на фоне несвежей пищи. Все помнят несчастного капрала Матейку, который в дороге обожрался, пришлось «положить ему поперек живота доску и прыгать на ней, как это делают, когда уминают капусту», и тут, с торжеством замечает рассказчик, «из него поперло и сверху, и снизу»[78]. Это представляется особенным счастьем. Все анекдоты на тему задницы, которые можно рассказать, в «Швейке» присутствуют.

Кроме того, «Швейк» абсолютно точно воспроизводит – не описывает, что ценно, а именно воспроизводит – ту бесконечную унылость армейского быта, которую не спасешь никаким абсурдом. Конечно, абсурдна ситуация, когда штаб в полном составе попадает в плен и армия остается без начальства, когда Швейка постоянно арестовывают по подозрению в шпионаже, когда абсолютно штатских людей в результате тотальной мобилизации призывают в армию, а они ни сном ни духом, не знают даже, как стрелять и зачем стрелять. То есть абсурд, безусловно, присутствует, но этот абсурд так же тягомотен, зануден и не смешон, как и бесконечные байки Швейка. Если брать театральные аналоги, то наиболее точным аналогом этого армейского быта был, наверное, спектакль режиссера Льва Додина «Gaudeamus» по мотивам повести Сергея Каледина «Стройбат», когда на протяжении трех минут повторялось выражение «рвотные и каловые массы». Первые три раза было смешно, потом скучно, а последние три раза смешно уже гомерически, уже до такой степени, что удержаться невозможно, – просто потому, что некоторое количество абсурда переходит в качество и заставляет человека оценить стилистику армейского устава в целом. Это псевдонаучность, это тарабарщина, это абсолютное пустозвонство, и если действительно говорят, что уставы пишутся кровью, то ничто лучше не иллюстрирует бессмысленность любого кровопролития.

Конечно, в основе своей «Швейк» – роман антивоенный. Но если вдуматься, то все, что происходит в нем, лишь метафора жизни как таковой. Умирающая империя, в которой, как в любой умирающей империи, постоянно идут разговоры о величии, о внешнем враге, полный непрофессионализм на всех уровнях, включая писательский, с его чудовищным многословием и затянутостью. Петр Воротынцев в своей книге «Чешский смех» совершенно точно сформулировал – об этом писал и переводчик романа Петр Григорьевич Богатырев, – что роман о Швейке не имеет фабулы, это произведение, в котором действует язык, а сюжет – лишь огромный, чудовищно растянутый фельетон. Считается большим достоинством Гашека, что он никогда не имел черновиков. Признаться, для того чтобы написать такую ерунду, черновик не нужен в принципе, раз есть установка на одноразовость текста. Гашек никогда не перечитывал написанное, не корректировал даже тогда, когда диктовал своему секретарю Штепанеку. При этом сам-то Гашек – человек остроумный, это легко заметить по его опубликованным фельетонам, по замечательным рассказам, по некоторым остротам в безразмерном теле Швейка. Но по большому счету это примерно то же, что и задница, которая очень велика, но совершенно лишена интеллекта.

Сама фельетонность этого романа делает его незаконченность иллюзорной. Заканчивать «Швейка» было не нужно. Роман предполагался в шести частях, написано четыре, причем четвертая не закончена. Чешский журналист, друг Гашека Карел Ванек дописал эти две части («Приключения бравого солдата Швейка в русском плену»), и считается, что хуже, а по-моему – лучше. Текст стал несколько остроумнее, правда, количество дерьма еще увеличилось, возьмем хоть эпизод, где Швейк и его товарищи по плену работают у бородатого русского мужика Трофима Ивановича на расчистке его бесконечного хлева, обихаживают огромных свиней. Количество русской грязи, которое дополняет собой количество австро-венгерского дерьма, делает роман окончательно антивоенным. В финале роман венчается возвращением Швейка в пивную в шесть часов вечера после войны. Фраза эта перекочевала в пафосный советский фильм по сценарию Виктора Гусева, но отсылает нас к швейковской мечте. Ведь всякий солдат мечтает именно о том, что он в шесть часов вечера после войны придет в любимую пивную и сочтет все происшедшее яко не бывшим. Бывшим якобы не с ним.

Примерно так же заканчивается и другой невыносимо скучный, невыносимо культовый и невыносимо монотонный роман-эпопея, когда Сэм говорит: «Вот я и дома», – а именно «Властелин Колец», который являет собой не что иное, как бесконечно пафосного «Швейка». Такая же бессмысленная война, и, если бы в этой войне орки еще постоянно теряли бы штаб, а эльфы постоянно напивались, получился бы законченный «Швейк», потому что любая война с неотвратимостью порождает такого героя.

Говоря о модернистском романе, надо иметь в виду три вещи, которые отличают его от романа традиционного.

Первое отличие – это роман не рассказывающий, а показывающий. Он не описывает, он вводит читателя в то состояние, в котором он написан, которое он каким-то образом артикулирует. Известен ответ Толкиена Клайву Льюису, когда автор «Хроник Нарнии» спросил, почему Фродо и Сэм так долго взбираются на Огненную гору: а чтобы читатель почувствовал, как трудно маленькому человеку, неся на себе Кольцо Всевластия, восходить к источнику всякого зла, надо вымотать читателя.

Прием этот придумал не Гашек и, конечно, не Толкиен. Прием этот придумал Иван Александрович Гончаров, который впервые этот прием и реализовал. В его романе герой первые почти двести страниц лежит на диване, не двигаясь с места, и точно так же не двигается с места фабула. Беспрерывные кольцевые повторы, описания того, как к Обломову заходят ненужные люди, пустые, вялые разговоры – и сквозняком продувает читателя мысль о прокрастинации, о том, что надо бы закрыть, а в идеале захлопнуть и швырнуть эту книгу в стену и начать жить нормальной жизнью, – но гипнотизирующие повторения продолжают вводить его в состояние Обломова. Собственно, ответом на вопрос Добролюбова «Что такое “обломовщина”?» является весь роман. Социальные условия здесь совершенно ни при чем.

Ровно таким же способом Томас Манн описывает состояние, которое среди туберкулезников испытывает совершенно поначалу здоровый Ганс Касторп. Холод снегов, жар солнца Томас Манн чередует в правильной пропорции, лихорадочно убыстряет речь персонажей, которые говорят о всякой ерунде, находясь на грани смерти, – все это вместе создает у читателя почти физическое ощущение лихорадки. И чтение «Волшебной горы» – не самое приятное занятие. Точно так же, как и чтение современной пародии на «Волшебную гору» – замечательного романа Тома Корагессана Бойла «Дорога на Вэлвилл», в котором изображены те же самые вещи, только вместо туберкулезного санатория взят желудочно-кишечный. Не случайно лучшая рецензия, написанная на этот роман, рецензия Андрея Шемякина, называется «Волшебная дыра», что сближает текст уже скорее со «Швейком».

Это первое достоинство модернистского романа – переход от рассказа к показу – наиболее наглядно в «Улиссе» Джойса, где каждая глава выдержана в своей темпоритмике, со своей особой лексикой. Такое же ощущение создает и «Швейк», написанный бесконечно суконным языком, точнее, смесью языков. В тексте очень много немецких заимствований, грубые ругательства в основном мадьярские, а чешских языков даже два: язык пивных и язык официозных документов. Туда щедро включаются приказы, множество раз цитируются военные реляции, речи проповедников, и все это происходит на фоне беспрерывного алкоголизма, трусости, зверства, насилия, так что мы получаем очень точную не только языковую, но и физиологическую картину солдатского быта, сосредоточенного на жратве, естественных отправлениях, постоянном страхе, что вот куда-то повезут. А когда наконец привезли, обнаруживается, что оружие везут в другом эшелоне, и солдаты оказываются совершенно безоружны и беспомощны перед лицом противника; вдобавок и противник оказался вовсе не противником, а своей же артиллерией, которая пристреливается по своим.

Этот беспрерывно нарастающий абсурд войны заставляет спросить: а где же, собственно, героизм? Героизма не было никакого. Просто в одном случае абсурд приводил к такому стечению обстоятельств, что мы оказывались на коне; в другом – везло противнику, и в этом смысле «Швейк» – произведение, опасное для советской власти, которая зиждилась на эпических былинных описаниях подвигов. В «Швейке» нет ни одного подвига, а есть беспрерывная торжественная порка (третья часть так и называется – «Торжественная порка», четвертая – «Продолжение торжественной порки»). Но вот что удивительно: роман этот в Советском Союзе был исключительно популярен, издавался, переиздавался, экранизировался, видимо, под тем соусом, что это происходит в буржуазной армии, а в нашей армии не может быть ничего подобного. И по этой же причине «Бравый солдат Швейк» старательно изымался из военных библиотек, должно быть, чтобы мы не догадались, что у нас все то же самое.

Вторая особенность модернистского романа состоит в довольно существенной эволюции героя. И вот это важно.

Каждая национальная культура – и об этом мы не раз говорили – создается тремя эпосами: о войне, о странствии и о самоубийстве Бога. Синтезом всех трех сюжетов является, безусловно, роман Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», который сополагают со «Швейком» особенно часто, потому что тема еды и фекалий занимает ренессансного и модернистского авторов примерно в равной степени; в какой-то степени это «Гамлет» и, конечно, «Дон Кихот». И вот Швейк – и это нужно подчеркнуть – безумный идальго и здравомыслящий простодушный Санчо в одном лице.

Отсюда вечный вопрос, который постоянно задают: следует ли считать Швейка идиотом? Ответ прост: Швейк – безусловный идиот, причем не в древнегреческом значении[79]. В оригинале романа это слово можно перевести как просто «дурак», «шлимазл», «неудачник», «растяпа», если хотите. Но при всем том Швейк, конечно, идиот. Все попытки увидеть в Швейке человека, ненавидящего войну, даже в каком-то смысле идейного противника Австро-Венгерской монархии, а впоследствии союзника большевиков… Нет, это принципиально невозможно, да и не нужно!

Швейк – идиот, но тем не менее он и есть герой нашего времени, герой массы. Главный спор между Честертоном и Киплингом шел о том, следует ли обывателя считать героем, и Честертон держит сторону обывателя с его здравым смыслом. Впоследствии выяснилось, что обыватель-то как раз и есть фундамент фашизма. И вот Швейк – это человек, который встраивается во всякую структуру, Швейк, если угодно, тот же солженицынский Иван Денисович, только Швейк способен довести до абсурда любое начинание: «Осмелюсь доложить, – откликнулся Швейк, – я сам за собой иногда замечаю, что я слабоумный, особенно к вечеру…» Но между тем Швейк – еще и фундамент этого режима, Швейк олицетворяет собою переход человека массы из фона в героя. Пожалуй, Гашек и сам не очень хорошо понимал, с чем столкнулся, потому что в романе Швейк отчасти является его альтер эго и проходит через те же мытарства, через которые прошел Гашек, при этом является не только его своеобразным протагонистом, но и антагонистом.

Представьте себе жизнь рядом со Швейком. Я служил со множеством швейков в Петербурге в 1987–1989 годах. Они были забавные, эти швейки, но поговорить с ними по душам, развеять с ними бесконечную казарменную тоску, даже просто поговорить о доме было совершенно немыслимо. У них на все случаи жизни была идиотская байка про то, как кто-то где-то обделался. Это единственное, чем они могут проявить эмпатию.

Швейк – герой толпы, и в этом качестве он ни малейшей симпатии не вызывает. Если Швейка убьют, бессмертная душа его в рай не понесется. Потому что у Швейка нет бессмертной души, у него только и есть что невинные голубые глаза, плоские, как фаянсовая тарелка. Когда мы смотрим на портрет Гашека, а есть два его портрета, наиболее тиражируемых и амбивалентных: один – уже незадолго перед концом, с бородкой и трубкой, в котором просматривается даже какая-то духовность, другой – Гашек в молодости, и вот там у него лицо типичного Плохиша, который попросит сейчас бочку варенья и корзину печенья. Это Плохиш, который глубоко презирает все высокие ценности, которому плевать на Родину, который может остроумно пошутить, например, придумать партию умеренного прогресса в рамках законности (наверное, лучшая шутка Гашека и наиболее популярная), но в остальном он смотрит на тебя, как на полицейского, с выражением хитрой невинности, и совершенно очевидно, что свои заметки пишет левой ногой и только для того, чтобы посидеть в известном пивнике. Потому что там он заливает пивом тоску, и ужас, и страшную пустоту в душе, и эта пустота для человека модерна естественна.

Что такое человек модерна? Бог умер, и человек модерна верит в очень небольшое количество очень жестоких вещей. Человек модерна вообще жесток, он живет в холодном мире, разум для него заменяет всё. Он не верит во всякие сакральности типа любви к Родине. Человек модерна всегда космополит, как, кстати говоря, и Гашек, который одинаково свободно говорил на восьми языках и на трех из них писал, включая русский. Человек модерна абсолютно холоден к собственной родне – Гашек однажды, отправившись в свой любимый круиз по пивным, в первой же из них забыл сына. Если бы за ребенком не прибежала жена, с которой Гашек вскоре после этого развелся, то мальчик, вероятно, так и остался бы там потешать пьяниц. У человека модерна всегда трудные отношения с родителями, как у Кафки, например. Эта холодность искупается большой храбростью в прозрениях, большим цинизмом во мнениях, большой откровенностью в писаниях, но при всем при этом мир человека модерна довольно мрачен. Из страха жить в новом мире рассудка, где имманентность ничего не значит, человечество и разожгло две топки: сначала Первую, а потом Вторую мировую войну, в которых модерн и сгорел, лишь каким-то чудом сохранившись в России.

Вообще-то говоря, человек модерна войну ненавидит, потому что война – самое антимодернистское мероприятие. В ней сошлось все, что на дух не принимают модернисты, – главным образом это пустой пафос на ложном месте и героизация идиотизма. Может быть, идиотизм Швейка – в каком-то смысле единственное, что может противостоять этой патетике, этому нарастающему идиотизму барабанной дроби. Появилось новое поколение людей, для которых старые знамена ничего не значат, и на этом фоне Первая мировая война выглядит последней попыткой старого мира, Вторая была лишь ее продолжением – и попыткой отчаянной спастись.

Разумеется, Швейк сам по себе не является борцом за мир, не является борцом с войной. Просто о Швейка, в чем главное его достоинство, разбивается абсурд военной пропаганды. Точно так же о здравый смысл Чонкина разбивается сталинизм[80]. Но у Чонкина есть утешение – его любит прекрасная толстая девушка Нюра, из-за которой заворачивается весь сюжет. Что же касается Швейка, то рядом с ним женщину представить невозможно. И в этом смысле Швейк продолжает классическую линию плутовского романа, потому что он вечный странник, а женщины все-таки более склоняют к оседлости.

И третья черта модернистского романа, которая делает его столь трудно читаемым, – это ризома[81]. В мире модерна прежние жесткие структуры не работают. Это мир грибницы, кажущейся бесструктурности, он расползается, там центр везде, как у морской волны. Мир Швейка – это тоже абсолютно бесструктурный мир. Роман Гашека можно оборвать на любой точке, в нем нет ни кульминации, ни развития действия, а экспозиции и подавно никакой. Мы сразу попадаем в комнату, где страдающий ревматизмом Швейк растирает колени оподельдоком. И дальше ни герой не меняется, ни его манеры, ни по большому счету его среда, потому что в пивных и в окопах сидят одни и те же люди и говорят об одном и том же: о жратве и бабах.

Мир модерна иерархичен, но ровно в той степени, в какой иерархично любое искусство: этот роман хороший, а этот – плохой. Скажем иначе: этот роман значительный, а этот – незначительный. «Швейк», безусловно, роман значительный, что не делает его хорошим, но эта значительность не предполагает ни развития, ни динамики. В «Швейке» могло быть двадцать томов, как, кстати говоря, «В поисках утраченного времени» Пруста их могло быть не десять, а двадцать. В принципе, Пруст мог бы ограничиться «По направлению к Свану», или «Под сенью девушек в цвету», или «У Германтов», где на одной странице есть все, что потом размазано на три тысячи двести страниц.

Есть вполне обоснованное мнение, что, если бы Гашек закончил роман, его бы, скорее всего, не перевели в России. Потому что бравый солдат должен был попасть в русский плен, потом принять участие или в восстании белочехов, или в установлении советской власти где-нибудь в Бугульме, где бывал и женился сам Гашек, и там увидеть тот же бесструктурный абсурд, ту же тоску по жратве, ту же беспрерывную задницу на всех уровнях. Правда, на этот раз ярко-красную, патриотичную и при этом марксистскую. Но никаких формальных изменений в книгу это бы не привнесло. Напротив, идиотизм армии продолжился бы идиотизмом большевистской диктатуры. Гашек был по своей природе так устроен, что везде видел пафосный абсурд, и я не думаю, что Чапаев, который мог бы стать героем его романа, – они воевали более-менее в одних и тех же местах, – чем-нибудь отличался бы от поручика Лукаша или фельдкурата Каца. Чапаев Гашека точно так же говорил бы всякую ерунду, не знал бы, за кого он: за большевиков или за коммунистов, – и точно так же питался бы горохом и издавал соответствующие звуки. То есть встроился бы в тот же абсурд.

Можно сказать, что Швейк – народный герой, но это какое-то уж совсем печальное мнение о народе. Кстати, модернист должен придерживаться именно такого мнения, потому что он умнее этого народа, он не поклоняется всяким фетишам вроде массы. Швейк же, как человек массы, никакими особенно добрыми качествами не отличается. Его единственное преимущество в том, что его нельзя зажечь энтузиазмом. Вот разных подонков, которых сейчас вокруг нас огромное количество, энтузиазмом зажечь очень легко. Они с энтузиазмом готовы истреблять жидов, или, поскольку жидов осталось мало, истреблять либералов, или, поскольку либералов уже не осталось, истреблять толстых, или кудрявых, или очкастых, – им совершенно не важно кого, они просто хотят истреблять, их томит героический зуд – то, что Алесь Адамович очень точно назвал «радость ножа». Швейка этим зажечь совершенно невозможно, и, может быть, поэтому в определенном смысле мы воспринимаем его радостно. С другой стороны, это совершенно не должно и утешать, потому что Швейк одинаково неспособен как к зверству, так и к героизму. Швейк – это герой нового времени, в котором все великие абстракции одинаково скомпрометированы. Ни за добро, ни за зло он воевать не будет. И вместо того чтобы спасать девицу от изнасилования, он расскажет про Ружену Гаудрсову, которая «в позапрошлом году служила в одном пражском винном погребке на Платнержской улице и подала в суд сразу на восемнадцать человек, требуя с них алименты, так как родила двойню. У одного из близнецов один глаз был голубой, другой карий, а у второго – один глаз серый, другой черный, поэтому она предполагала, что тут замешаны четыре господина с такими же глазами. Эти господа ходили в тот винный погребок и кое-что имели с ней. Кроме того, у первого из двойняшек одна ножка была кривая, как у советника из городской управы, он тоже захаживал туда, а у второго на одной ноге было шесть пальцев, как у одного депутата, тамошнего завсегдатая». При этом Швейк спокойно будет попыхивать трубкой, потому что девица, безусловно, сама виновата, а главное правило модерна – самому не попадать в безвыходные положения.

Чем значима эта книга сегодня? Опять-таки тремя вещами.

Во-первых, это бесценный литературный памятник. Ничего не поделаешь, со временем актуальная проза становится литературным памятником. На наших глазах литпамятником стал Юрий Трифонов, хотя остался не менее филигранным и не менее утонченным мастером. На наших глазах примерно такая же вещь происходит с Василием Аксеновым: с одной стороны, канонизация, с другой – уход из активного читательского обихода. Такая же вещь произошла с Кафкой, который был страшно моден во времена тоталитаризма, в России еще и позже, потому что его мало издавали. Но сейчас выяснилось, что Кафка – писатель не для всех. Более того, Михаилу Успенскому принадлежит замечательная мысль, что Гашек как писатель, может быть, и повыше Кафки, потому что Кафке нипочем бы не написать «Бравого солдата Швейка», а Гашек свободно мог бы написать что-нибудь вроде: «В нашем районе, – начал Швейк, затягиваясь, – был один парень-торговец, коммивояжер, который однажды превратился в огромного таракана, и что б вы думали, когда с ним это случилось, вся его семья продолжала его кормить, а потом он им надоел, и они бросили в него яблоко». Это будет выносить мозг, но это будет и потрясающе точная стилизация – в Австро-Венгрии бывали и не такие штуки. «А у нас в районе, – начал Швейк, – один парень слепил глиняную фигуру, нарисовал у нее на доске каббалистический знак, и после этого эта фигура, что бы вы думали, ходила по ночам и страшно много срала!» Вот вам «Голем» Густава Майринка, описанный слогом Гашека. Слогом Гашека можно изложить все что угодно, и все будет одинаково смешно – это еще одна замечательная черта модернизма.

Великое значение этого романа состоит в том, что он обозначил новый тип литературы, в том, что он воюет против всякого пафоса, и в том, что он создал одного из самых значимых героев. Действительно, одиссея XX века – это одиссея идиота. Кстати, переписать языком Гашека гомеровскую «Одиссею» не составляет большого труда. И больше того, нечто подобное с вергилиевой «Энеидой» уже проделал в 1798 году Иван Петрович Котляревский, чья «Енеида, на малороссийский язык перелицованная» – классический пересказ величайшей героической поэмы языком человека, который больше всего озабочен жраньем и обратным процессом. Собственно, ничего другого там герои не делают. Ну еще дерутся довольно изобретательно, хватая друг друга за свои древнеримские чубы.

Остался один вопрос, который, думаю, решает Валерий Фокин в своей постановке «Швейк. Возвращение».

Итак, роман Гашека констатирует главную вещь: время героев кончилось. Настала эпоха человека массы, который одинаково не способен противиться добру и злу и одинаково не загорается ни от чего. Его нельзя утопить, но нельзя и поджечь. Грубо говоря, это стихия победившего дерьма, которое само по себе не является отравляющим веществом – оно отравляет исключительно атмосферу. Но вместе с тем притерпеваешься, как сказано, принюхиваешься. И вот вопрос: этот обыватель, этот Швейк, которого нельзя поднять ни на благое, ни на злое дело, который одинаково сопротивляется войне, строительству социализма, добру, восстанию, религии, потому что отношение к религии у Гашека и Швейка такое же, как к войне, – ужас и отвращение, – вот такой человек – хорошо это или плохо? Швейк, который пришел как новый Александр Македонский, о чем пишет Гашек в предисловии к первой части, – он лучше героев былого, романтических персонажей? Ведь Швейк всей душой антиромантик, и Гашек – антиромантический автор. В свое время Новелла Матвеева мне говорила: «Бойтесь романтизма, главным романтиком XX века был Гитлер». А Лидия Яковлевна Гинзбург, когда я, служа в армии, в увольнение к ней ходил, мне говаривала: «Романтизм надо уничтожить». И действительно, где романтизм – там война, там разнообразные фетиши, принципы, правила, убийства, но где Швейк – там ризома, там пространство не пойми чего, там перловая каша, плавно переходящая в дерьмо. Так что вопрос остается без ответа.

Многие сегодня говорят, что швейки составляет подавляющее большинство современного российского населения. Невозможно поднять этих людей на восстание, но невозможно сделать из них и фашистов. В этой зловонной среде бродят какие-то духи хтонического зверства, требующие либо восстановить Новороссию, либо истребить половину населения, либо устроить войну с Западом из-за недопуска наших на Олимпиаду, но стихия фекалий и мочи топит в себе любой их героический порыв. С другой стороны, этих людей нельзя поднять и на великое строительство, нельзя мотивировать их ничем прекрасным. В сущности, Гашек первым предсказал то безвременье, в котором мы будем жить, – мир даже не победившего Швейка, Швейк не может победить, – а мир выжившего Швейка. Впрочем, в войнах XX века победитель – уже фигура весьма условная. Был победитель в схватке с фашизмом, потому что фашизм был безусловным злом, но в войне 1914 года победителя не было, она была страшна именно своей беспричинностью и абсолютным абсурдом:

– Убили, значит, Фердинанда-то нашего. <…>

– Какого Фердинанда, пани Мюллерова? – спросил Швейк, не переставая массировать колени. – Я знаю двух Фердинандов. Один служит у фармацевта Пруши. Как-то раз по ошибке он выпил у него бутылку жидкости для ращения волос; а еще есть Фердинанд Кокошка, тот, что собирает собачье дерьмо. Обоих ничуточки не жалко.

Всех ничуточки не жалко. Вот в том-то и ужас, что мир выжившего Швейка – это, с одной стороны, довольно безопасный, а с другой стороны – довольно страшный мир. И мир гашековского романа – это мир той литературы, которая сама по себе прекрасно противостоит всем великим утопиям XX века, всем великим идеям строительства, торжества, победы и прочего. Но, с третьей стороны, это ведь и мир победившей антиутопии. Антиутопия, в которой все стали швейками, гораздо страшнее, чем любая антиутопия Евгения Замятина или Алексея Толстого. Какие там «Мы»! «Мы» Замятина – это торжество интеллекта, разума, а тут торжество пивной, торжество желудка, беспрерывной игры в марьяж. И, собственно говоря, именно это мы и наблюдаем. Может быть, те подростковые убийства и самоубийства, все эти драки и чудовищные нападения – это и есть какой-то стихийный детский протест против мира победивших обывателей. Этот протест ужасен, никто не спорит. Но и обыватель, этот убиватель всего сколько-нибудь живого, тоже ужасен. Я не желал бы иметь Швейка ни другом, ни соседом. Иметь его палачом, может быть, и приятно, потому что он никогда не доведет осужденного до эшафота – он пойдет с ним в пивную, слава богу. Однако если большинство населения швейки, то боже упаси. Хотя если наш выбор выглядит как выбор между Гитлером и Швейком, это, безусловно, выбор в пользу Швейка. Правда, после этого выбора остается только удавиться, теша себя мыслью, что это добровольное решение.

«Похождения бравого солдата Швейка» начали печататься в 1921 году. Это время, когда Европа еще не пришла в себя. Всего два года прошло с Версаля, Германия наказана и унижена, Франция торжествует победу и ведет себя совершенно неприлично; что делается в России, не надо и напоминать. Кошмар еще кровоточит, еще зияет. Никто еще не дал ответа на вопросы: «А что же теперь будет с миром?» и «Что это все, собственно, было?»

Освальд Шпенглер пишет в это время двухтомный «Закат Европы», а Гашек отвечает ему своим двухтомным романом о финале героического. Поэтому он вполне в струе, он отражает собою крушение величия и в этом смысле чудовищно актуален. Ведь Гашек был не единственным писателем, который писал о Первой мировой. Был Ремарк, который восславил фронтовое товарищество, превращение сосунка в человека («На Западном фронте без перемен», 1929), был Арнольд Цвейг с «Воспитанием под Верденом» (1935). Многим, в частности Алексею Толстому и Томасу Манну, Первая мировая представлялась инструментом выковывания нации. Гашек прошел через эти искушения. На этом фоне он выступал самым грязным и самым убедительным циником, наголову разбив фетиш патриотизма. Другое дело, что альтернатива, предложенная им, ничем не лучше. И как тут не повторить слова Сергея Аверинцева: «Двадцатый век скомпрометировал ответы, но не снял вопросы…»

Эрих Мария Ремарк

Возвращение Ремарка

В России любая книга, которая порождала скандал, моду, которая становилась центром всеобщего внимания, со временем всегда почему-то отходит в область детской литературы. По-настоящему долго в литературе взрослой живут книги, какие или читаются с трудом, или представляются читателю чем-то невероятно сложным. И вот, скажем, такая инфантильная, смешная, по-моему, проза, как проза Марселя Пруста, или абсолютно детская проза Франца Кафки до сих пор остается в ряду литературы взрослой, серьезной. Прекрасный алкоголический трип Джойса под названием «Улисс» вообще воспринимается как вершина интеллектуальной прозы, хотя это гениальная пародия на всю английскую литературу, вместе взятую, и дети нашли бы там много для себя интересного. Меня спасло то, что я прочел «Улисса» в семнадцать лет и до сих пор помню. Что касается серьезнейших книг Диккенса, или Ремарка, или Хемингуэя, или «Убить пересмешника» Харпер Ли, или «Над пропастью во ржи» Сэлинджера, то они считаются у нас детской литературой. Почему? Читаются хорошо, потому детям и достались.

Ремарк, писатель, который перевернул сознание Европы, воспринимается в России как более или менее успешный поставщик фильмовых сюжетов, и он даже свыкся с этой ролью. Но замечательна его переписка с Марлен Дитрих[82], более трогательной переписки я в жизни своей не читал. «Не смогла бы ты сыграть все-таки Пат, никого больше нет…» – телеграфирует он Дитрих перед съемками «Трех товарищей», а ведь той под сорок. «Начинаю новую книгу для тебя одной…» – это о «Триумфальной арке». И вот уже роман давно закончился, уже давно они не любовники, и давно забыта депрессия после разлуки, а он пишет ей:

Ангел, <…> если у тебя есть желание когда-нибудь сделать фильм в Германии, <…> особенно если мы над чем-то поработаем сообща, <…> я мог бы отсюда проконтролировать ход событий. Написать сценарий для меня особого труда не составит.

Он понимает, что это единственное, чем можно заинтересовать актрису, тем более актрису за пятьдесят. А еще через десять лет:

Волшебная, твое письмо затронуло меня <…>. Я здесь один, несколько недель уже, работаю над книгой, которая, надеюсь, тебе понравится, с большой и захватывающей (по моим понятиям) женской ролью.

Ремарк стал для нас приятным напоминанием о нашем подростковом увлечении «Тремя товарищами», воспоминанием о наших подростковых, несколько нескромных фантазиях, о том, как и мы были влюблены в прекрасную, но безнадежно больную девушку, потому что чахоточная дева – вечная подростковая мечта. Но мы забываем о том, что Ремарк – писатель очень серьезный, писатель, который в 1931 году был самым продаваемым автором Европы, а роман «На Западном фронте без перемен», едва увидев свет, стал самой продаваемой книгой Германии за всю историю, и до сих пор это один из трех-четырех самых крупных тиражей во всей немецкой литературе. Но парадокс заключается в том, что на фоне того же Диккенса или того же гениального Кафки и даже на фоне своего ровесника Хемингуэя Ремарк писатель слабый. И при всем при том, будучи писателем слабым, он тем не менее писатель великий. Потому что именно слабый писатель, который не слишком озабочен фиксацией собственного эго, у которого даже довольно большие проблемы с этим собственным эго, порой умудряется передать дух времени гораздо лучше, чем любой его талантливый ровесник. Почему? Да потому, что сквозь пустоту дух времени виднее.

Ремарк – гений банальности. Как сказала Чулпан Хаматова на нашей встрече в лектории «Прямая речь», в цикле «Литература про меня»: «К несчастью своему, я знаю немецкий язык. И, готовясь играть Пат Хольман, я еще на беду свою прочла “Трех товарищей” по-немецки. Ребята, вы не представляете, как это плохо на самом деле». Это действительно очень плохо. Но гениальность писателя заключается не в том, что он что-то хорошо придумывает, хотя и в этом тоже, а в том, что он гениально отражает, гениально пропускает это что-то через себя. И вот Ремарк по простоте своей великолепно выразил время. Для нас он, конечно, прежде всего автор «Триумфальной арки» (1945), автор «Жизни взаймы» (1959), автор «Ночи в Лиссабоне» (1962), выдающегося, на мой взгляд, романа, но в первую очередь это автор книги «На Западе без перемен», как она называлась в первом переводе. Кстати, это название гораздо совершеннее, и очень жаль, что роман пришлось переименовать в «На Западном фронте без перемен» по причинам довольно трагическим.

«На Западе без перемен» в России был наглухо запрещен с 1937 года. Советские издатели никогда не надеялись, что пролетарский читатель сам правильно все поймет, поэтому все зарубежные книги снабжались подробными предисловиями, отчего судьба их во многом оказалась роковой. Предисловие к роману «На Западе без перемен» писал Карл Радек[83]. После исчезновения Радека роман тоже исчез. Он не выдавался в библиотеках, он считался как бы не бывшим. Только двадцать лет спустя роман появился под новым названием «На Западном фронте без перемен». До этого Ремарк был у нас практически неизвестен, он стал один из первых знамений хрущевской оттепели.

Это третий роман Ремарка после двух неудачных попыток. До того Ремарк писал очень сентиментально, растянуто, наивно, диалог не давался ему, и тут вдруг решил вспомнить свой всего-то полуторамесячный фронтовой опыт. И вот что интересно: лучшие книги о войне написаны людьми, которые почти не воевали, и феномен этот объясняется просто. В свое время Викентий Викентьевич Вересаев, фронтовой врач в Русско-японскую войну, прочитав рассказ «Красный смех» Леонида Андреева, отметил: сразу видно, что «на войне он никогда не был. <…> Для бывших на войне такого заблуждения быть не может. Мы читали “Красный смех” под Мукденом, под гром орудий и взрывы снарядов, и – смеялись. Настолько неверен основной тон рассказа: упущена из виду самая страшная и самая спасительная особенность человека – способность ко всему привыкать. “Красный смех” – произведение большого художника-неврастеника, больно и страстно переживавшего войну через газетные корреспонденции о ней». Но именно потому, что война не стала для Андреева обыденностью, он смог с такой страшной силой сказать о «красном смехе» земли, сошедшей с ума и похожей на голову, «с которой содрали кожу», с мозгом, «как кровавая каша».

Вот Константину Симонову, например, война не далась вовсе. Он с фронта не вылезал, а в результате его трилогия «Живые и мертвые» – просто памятник его бесплодной попытке. Судя по трилогии Симонова, как сказал Виктор Астафьев, воевали исключительно журналисты и генералы, прочие категории населения не участвовали в войне вообще. Сумели написать о войне рядового, пожалуй, только Виктор Петрович Астафьев и Василь Быков. Хорошо помню, как великий мой однофамилец сказал мне:

– Вот я сорок лет потратил на то, чтобы все это забыть, а теперь мне Петрович все это напомнил. Я тоже ведь видел, как крысы копошатся в подводе с тяжелоранеными и подъедают мертвую плоть. Я это видел, но я сделал все для того, чтобы это забыть. А вот он помнил и написал «Прокляты и убиты», книгу, которую в руки взять страшно.

Но тех, кто прошли всю войну и смогли об этом написать, единицы. Обычно о войне лучше всего пишет тот, кто воевал недолго, потому что у него острота восприятия осталась непритупленной. Окуджава был на передовой два месяца и написал об этом гениальную повесть «Будь здоров, школяр». Остальное время он провел на переформированиях батальона, в тылу и, наконец, в 1944-м был комиссован, потому что его тетка Сильвия сумела дать взятку коньяком военному комиссару. Но этих двух месяцев и достаточно серьезного ранения в ногу с большой кровопотерей ему хватило, чтобы написать замечательную военную прозу.

Ремарк провоевал с июня 1914 года до 31 июля, когда его тяжело ранило, остальное время провел в госпиталях или в тылу. Полтора месяца – весь срок, из которого сделана книга «На Западном фронте без перемен», но она обеспечила Ремарку вхождение и в литературную, и, будем откровенны, в финансовую элиту.

Чем эта книга взяла? Почему произвела такое ошеломляющее впечатление? Тому было две причины. Первая довольно проста: в этой книге Ремарк, писатель пока еще неумелый, но иногда неумелым быть хорошо, заложил все каноны дневниковой фронтовой прозы, такого дневника постфактум.

Вся дневниковая проза пишет о прошлом в настоящем времени, чтобы усилить иллюзию происходящего сейчас, усилить эффект репортажности и присутствия. Вся эта проза полна не осознаваемого автором толстовского приема остранения, все увидено как впервые: газовая атака, прямое попадание снаряда в бедро или в грудь, вопли раненых или крики раненых лошадей, в которых «слышатся все муки живой плоти, жгучая, ужасающая боль»[84], – и увидено это глазами подростка, а не опытного солдата. В дневниковой этой прозе огромно внимание автора к бытовым реалиям и абсолютно минимализировано представление о том, что происходит на большой войне, на карте, висящей перед генералом, и отсюда страшное ощущение бессмысленности всего происходящего: мы непонятно зачем тут стоим; мы непонятно зачем две недели ждем боя; и совершенно непонятно, почему этот бой вдруг начинается и почему мы, две недели здесь простоявшие, так к нему и не готовы. В дневниковой прозе всегда присутствуют одни и те же описания фронтовой инициации, инициации новобранца на войне: первое ранение товарища, первое собственное ранение, первое письмо от матери. Но у Ремарка они особенно поражают еще и потому, что это наивный взгляд вчерашнего мальчишки. Паулю Боймеру восемнадцать. Как всякий юнец, он все время пытается философствовать: мы преждевременно состарились, мы не верим больше ни в добро, ни в красоту, мы верим только в войну… Эти разглагольствования новичка совершенно естественны и особенно сильно срабатывают, когда перемежаются бытовыми деталями: как хорошо, например, иногда посидеть в уютном сортире, как хорошо иногда съесть добавочную порцию бобов со свининой, потому что из роты осталось тридцать человек, а было сто пятьдесят, или получить двойную порцию хлеба с колбасой. Этот жестокий быт в сочетании с абсолютно детской высокопарностью рассуждений производит сильнейшее впечатление. Ремарк, сам того не желая, задал канон очень примитивный, но очень действенно работающий.

Почему я верю, что Михаил Шолохов написал «Тихий Дон»? Потому что книга построена на лобовом, но сильно действующем приеме. Вот есть красные и белые, вот есть семья и любовница, между которыми мечется герой, – и эта поразительно простая схема поразительно работает. И главное, никто не виноват: ни Аксинья, ни Наталья, ни красные, ни белые. Потому что и с одной плохо, и с другой плохо. И красные жестокие, и белые плохи. А хорошему, талантливому человеку, казаку, воину и хлебопашцу, некуда деться.

Никто не сомневается, что посредственная журналистка Маргарет Митчелл написала «Унесенных ветром», а вот что Шолохов написал «Тихий Дон», почему-то не верят. Хотя это абсолютно одинаковые книги о том, как консервативная цивилизация гибнет в столкновении с модернистской. И это лишний раз иллюстрирует нехитрую мысль, что чем писатель наивней, тем лучше у него получается. Писатель, который знает литературную технику, который научился писать, никогда в жизни не сможет повторить свой первый успех.

Ремарк был стабильным автором бестселлеров, но такого тиража и такой славы, как у «Западного фронта…», не было больше ни у одной его книги. Сам он простодушно объяснял это тем, что роман написан на основе личных воспоминаний; сюжеты остальных своих произведений он придумывал, а жизнь – лучший автор. В самом деле, чем Ремарк изощреннее, тем текст его литературнее, а чем он наивнее, тем его текст сильнее бьет в душу. Поэтому в «Западном фронте…» так врезается в память, что одному герою оторвало подбородок, а другой, умирающий от заражения крови, потому что у него ногу отняли, предлагает отдать другу свои ботинки, ботинки теперь ему не нужны. Мы навсегда запоминаем страшный крик, от которого «хочется встать и бежать без оглядки, все равно куда, лишь бы не слышать больше этого крика. А ведь это только лошади, это не люди», «люди не могут так страшно кричать». Это, думает Пауль, «стонет сам многострадальный мир», это кричит мир, который ранен. Эти впечатления новичка мы воспринимаем очень остро, и это первая причина, по которой книга удалась.

Есть и вторая, которая very complicated, то есть чрезвычайно сложна, многослойна, запутанна, и мне трудно будет ее изложить. Кстати, вот история, какой хочется утешить всех литературных начинающих и особенно неудачников. Когда Ремарк принес свой роман издателю Самуэлю Фишеру, тот отказал ему, сказав, что в 1928 году роман о Первой мировой войне никто читать не захочет. В другом издательстве роман приняли, но в контракте указали: если книга провалится, автор должен отработать затраты на публикацию в качестве журналиста. И Ремарк, автор потенциального бестселлера, скрипя зубами от уязвленного самолюбия, подписал контракт. Уже через год он покупал оригиналы Ван Гога, его коллекция живописи вообще была безупречна, здесь у него вкус был гораздо лучше, чем в литературе.

До Ремарка военная проза была четырех типов, и победа его была в том, что он придумал пятый.

Эти четыре типа суть следующие: первый – это проза пацифистская, в которой доказывается, что всякая война есть зло и каждый, кто воевал, тот уже непременно духовный калека. И все войны отвратительны, не бывает войн справедливых-несправедливых. В романе «На Западном фронте…» тоже есть эпизод, когда в воронку, где при обстреле сидит Пауль, падает француз, и Пауль совершенно бессознательно вонзает в него нож. Опомнившись, он перевязывает француза, дает ему напиться, но француз умирает на его глазах, и Пауль глубоко это переживает: «Я многое бы отдал за то, чтобы он выжил. Так тяжко лежать здесь и смотреть, как он умирает». У авторов пацифистской прозы совершенно отсутствует какой-либо смысл войны – ни духовный, ни воспитательный, ни освободительный, кроме одного: война – это расчеловечение, войны не должно быть.

Военная литература второго рода – это литература воспитания. Это, например, роман Арнольда Цвейга, который так и называется – «Воспитание под Верденом» (1935), где речь идет о том, что война формирует из мальчика мужчину. Об этом же фильм Федора Бондарчука «9 рота»: война – отвратительная вещь, но если бы не она, мы не стали бы мужчинами. Причем всегда с таким длинным напористым «щ»: мущщщины, мы мущщщины. Бывают, конечно, счастливые исключения. Именно в этом жанре написан роман Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», и именно за это, а не за что-либо другое Виктор Платонович получил Сталинскую премию, хотя и второй степени. Да, нам было очень трудно в этой войне, но благодаря этим трудностям мы стали железными профессионалами, прекрасным народом, спасшим себя. Спасибо тебе, товарищ Сталин, за то, что ты наделал ошибок, без них мы не стали бы такими супергероями.

Третий тип литературы военной, тоже достаточно интересный, – это литература цинизма. Литература, которая показывает полное нравственное перерождение человека, побывавшего на войне, идиотизм войны, брутальность войны и пошлость войны. Это, как правило, литература сатирическая. В XX веке было три знаменитых романа, которые составляют, наверное, лучшие художественные результаты во всей военной литературе. Самый известный – это, конечно, «Похождения бравого солдата Швейка», в котором вся религия, вся красота мира, весь смысл мира воплощаются в одной сцене. Помните, когда арестантов гарнизонной тюрьмы ведут в часовню и Швейк смотрит на церковную фреску? «На Швейка с изумлением взирал какой-то великомученик. В зад ему кто-то вонзил зубья пилы, и какие-то неизвестные римские солдаты усердно распиливали его. На лице мученика не отражалось ни страдания, ни удовольствия, ни сияния мученичества. Его лицо выражало только удивление, как будто он хотел сказать: “Как это я, собственно, дошел до жизни такой и что вы, господа, со мною делаете?”» Или взять песню «Он пушку заряжал, / И песню распевал. / Снаряд вдруг пронесло, / Башку оторвало, / А он всё заряжал / И песню распевал» – вот гениальная метафора войны по Гашеку. Второй роман – «Путешествие на край ночи» Луи-Фердинанда Селина (1932), где военные воспоминания присутствуют как сплошное беспрерывное копание в дерьме. Роман циничен именно потому, что представители потерянного поколения ненавидели всех, а злоба – хороший толчок для прозы. И третий роман – «Уловка 22» Джозефа Хеллера (1961), который весь построен на жесточайших цинических шутках. Речи полковника Карджилла – это абсолютное продолжение речей гашековских фельдкуратов, хотя бы обер-фельдкурата Ибла с его полевой обедней:

День начнет клониться к вечеру, солнце со своими золотыми лучами скроется за горы, а на поле брани будут слышны последние вздохи умирающих, ржание упавших коней, стоны раненых героев, плач и причитания жителей, у которых над головами загорятся крыши.

А это полковник Карджилл Хеллер, один в один:

– Господа! – начал он, обращаясь к офицерам и старательно выдерживая паузы между словами. – Вы – американские офицеры. Ни в одной другой армии мира офицеры не могут сказать о себе ничего подобного. <…> Эти люди – ваши гости! – вдруг закричал он. – Они проехали более трех тысяч миль для того, чтобы развлечь вас. Каково же им, если никто не желает идти на их концерт? <…> А как бы вам понравилось, если бы ваша мама проехала больше трех тысяч миль, чтобы поиграть на аккордеоне каким-то военным, а те даже взглянуть на нее не пожелали?[85]

Есть четвертый вид произведений о войне, где война рассматривается как экстремальная ситуация, как арена для экзистенциального выбора, и Василь Владимирович Быков – наиболее, пожалуй, авторитетный из таких авторов. В каком-то смысле можно здесь назвать и Хемингуэя, но у Хемингуэя упоение мужчинством иногда бывает сильнее, хотя, как доказал Максим Чертанов, Хемингуэй был ранен менее тяжело, воевал менее долго и на личном опыте знал о войне гораздо меньше, чем, пыжась, доказывал в своих книгах[86]. Но тем не менее Хэм – это Хэм, это экзистенциальная ситуация на войне. Активнее всего эту тему разрабатывает, конечно, Быков, отчасти Норман Мейлер в «Нагих и мертвых» (1948), конечно, Ирвин Шоу в «Молодых львах» (1948). Из великой мировой литературы, действительно великой, можно назвать рассказ Сэлинджера «Посвящается Эсме – с любовью и мерзостью» («Дорогой Эсме – с любовью и всякой мерзостью» в переводе С. Митиной, 1950), рассказ, в котором и войны, собственно, никакой нет, а есть обнаженная войной душа. Невероятной силы рассказ, выше всяких там «Ловцов во ржи»[87].

И вот после этих четырех видов военной прозы Ремарк написал пятую, благодаря чему и вошел в историю как величайший военный писатель. Ремарк показывает войну как перелом от старого мира к новому, как ситуацию, в которой человек больше не нужен. Это Европа, которая осознала, что век личности кончился и начался век масс.

В статье про Ремарка, заказанной мне журналом «Дилетант» к столетию Первой мировой войны, я проводил странную, на первый взгляд, мысль, но чем дальше, тем больше убеждаюсь, что она верна. Ремарка, Селина, Хемингуэя и других – всю молодежь, побывавшую на Первой мировой, – называли потерянным поколением, хотя с какой стати, не очень понятно. Больше того, они из своего военного опыта соорудили себе пьедестал и извинения на все случаи жизни. А чего он пьет? – Он пережил войну. А чего он бьет жену? – Он пережил войну. Почему он не хочет работать? – Потому что ему после войны все представляется бессмысленным. И так далее. Но помимо этого стартового капитала, война дала им очень странное понимание себя. Они потерянные в том смысле, в каком Пастернак говорил: «Я человека потерял / С тех пор, как всеми он потерян»[88]. Они поколение потерянных личностей, потому что личность больше не нужна. Это самое страшное. Как поется в гениальной песенке Жоржа Брассанса «Война 1914–1918 годов» в гениальном же переводе Марка Фрейдкина:

От войн таких в душе светлее,

их не пошлешь так просто на…

Но лично мне всего милее

та незабвенная война!

А почему? Да потому, что эта война, единственная из всех сколько-нибудь значимых войн в истории человечества, обозначила конец одной его истории и начало другой. Кончилась история просвещения, потому что просвещение никого не остановило. Кончилась история атеизма, потому что атеизм никого не спас. Кончилась история религии, потому что и Бог никого не спас. Кончилась история личности и началась история масс. Вот это самое страшное.

Название романа «На Западном фронте без перемен» – название издевательское, потому что это история о том, как на Западе все поменялось. Как Запад стал другим. Как из человеческой единицы, главной единицы общества, личность стала отбросом, пылью, пылью и осталась. Она была потом лагерной пылью. Она была потом фронтовой пылью. Она осталась пылью и до сих пор. Человеческая личность закончилась в 1914 году. Закончились ее драмы, ее проблемы, ее завоевания, ее моральные выборы, которые вообще снялись. «Я освобождаю вас от химеры, именуемой совестью» – было сказано впоследствии. И мы всё еще не можем осознать, что трагедия XX века, начавшись в июле – августе 1914 года, трагедия случайная, трагедия, ничем, казалось бы, не предопределенная, – это трагедия окончательная. Потому что из 1914-го вытекает 1941-й, а драма 1941 года до сих пор не преодолена. Человечество до сих пор пытается жить так, как будто существуют какие-то права личности, тогда как этих прав личности больше не существует.

Ремарк уловил процесс. Уловил момент, когда исчезает герой. Пауль Боймер погиб в финале книги, погиб в один из дней, когда сводка сообщила, что на Западном фронте без перемен. Он погиб, а ничего не изменилось. Гибель перестала быть фактом, а стала статистикой.

Александр Семенович Кушнер, известный своим даже несколько избыточным, на мой взгляд, оптимизмом, во время одной из недавних встреч мне сказал: «Все чаще я боюсь, что человечество не выдержало испытания XX веком, и Бог отвернулся от несостоявшегося проекта. Я сорок лет думал, что можно жить после Второй мировой войны, но чем больше я читаю свидетельств, тем больше я понимаю: нет, после этого жить нельзя».

У каждого порог свой. Кто-то отказывается от человека, прочитав «У нас в Аушвице» и «Прощание с Марией» Тадеуша Боровского (для меня когда-то это было, как обжечься на всю жизнь), кто-то – прочитав Варлама Шаламова, а для кого-то это книга Павла Поляна[89] «Свитки из пепла» – уцелевшие записки евреев, состоявших в «зондеркомандах». После этого мировой литературы просто нет. Для кого-то человек кончается на документальной книге Янки Брыля, Алеся Адамовича и Владимира Колесника «Я из огненной деревни…», для кого-то – на фильме Элема Климова «Иди и смотри». Для Кушнера, по его признанию, это кончилось тогда, когда он прочитал воспоминания о том, как в 1942 году немцы заживо замуровали в заброшенной штольне под Артемовском (это Донбасс) более трех тысяч евреев. «Поэтому я не понимаю, – говорит Кушнер, – как после этого можно жить в Артемовске».

Так вот, началось это с Ремарка. Ремарк очень просто сказал, что человеческая история кончилась, началась история чего-то другого. А вот что это другое? На это он дает ответ в следующих своих сочинениях, но именно с «Западного фронта…» у Ремарка красной нитью проходит единственная любимая его мысль: так дальше жить нельзя. И основной конфликт его не между добром и злом, не между прошлым и будущим даже – конфликт между теми, кто это уже понял, и теми, кто этого еще не осознал. Об этом весь «Черный обелиск» (1956), который не случайно весь роман-могила, роман-кладбище, роман – похороны старой Европы. Но об этом уже было в «На Западном фронте…», об этом же «Возвращение» (1931), которое его продолжает и развивает. Об этом же, собственно, и «Три товарища» (1936): когда человек это понял, он жить не может, его притягивает смерть, и если он в кого-то и может влюбиться, то только в умирающую. Роберт Локамп и Готфрид Ленц во главе с Отто Кёстером потому и механики, что с машиной еще можно иметь дело, а с человеком – уже нельзя, человек уже ничего не может. Символ человека – это Кики, который не может жить с женой, поэтому становится педерастом, выбирая свой единственный способ сексуального взаимодействия с людьми. Если внимательно вчитаться в роман Ремарка «На Западном фронте…», там уже есть мысль о том, что мы больше не люди, что человеческие правила для нас уже не работают. Но страшнее всего об этом сказано в романе «Искра жизни» (1952), который написан, и Ремарк принципиально подчеркивает это, не на личном опыте. После казни сестры в нацистской Германии он считал своим долгом написать роман о концлагерях. Не случайно главный герой имеет уже не имя, а номер – 509, а роман кончается диалогом, который я назвал бы главным диалогом в мировой литературе XX века. Главный диалог в философии XX века – это полемика между Иваном Ильиным и Николаем Бердяевым по вопросу о противлении злу. А главный диалог в литературе XX века – это разговор двух выживших в финале романа «Искра жизни», когда их освободили из концлагеря: «Словно мы последние люди на земле. – Почему последние? Первые»[90].

И вот вторая точка зрения гораздо страшнее, потому что говорит о новой эволюционной ступени человека. Мы первые нео-люди, ново-люди на земле. Мы первые люди, которые через ад прошли и которые пытаются после этого жить. Которые живут после этого – вот что самое страшное. Потому что после того, как на твоих глазах все это творилось, твой ответ этому безумному миру один – отказ. И Тадеуш Боровский, прошедший Освенцим и Дахау и написавший об этом, покончил с собой в двадцать восемь лет. Говорят, из-за разочарования в коммунизме. Нет. Просто у Боровского была очень императивная позиция: если я выжил, значит, я виноват.

И у Ремарка такой же императив: после всего этого жить нельзя, мы новые люди, а у новых людей своя форма существования. Они стая, стадо, они не существуют поодиночке. И в своей жизненной практике он это доказал. При его концепции человека, который прошел через горнило войны и у которого нет теперь нравственных границ, очень трудно поддерживать отношения с любым партнером. Потому что не веришь ему ни в чем. Потому что все время готовишься к худшему. Это явственно слышится и в переписке Ремарка с Марлен Дитрих. С его стороны это романтические штампы в прозе. У Марлен Дитрих их меньше, в ее письмах преобладает человеческая забота: «Милый, это рецепты на витамины», «Любовь моя, вот говядина без единой жиринки в собственном соку: мясо можешь съесть или выбросить. Главное – соус». Но и у нее тоже есть такая жалкая искренность актрисы, которая снабжается массами цитат из фильмов, потому что она иначе не умеет объясняться в любви. И очень здорово местами, когда через эту великолепную пошлость пробивается человеческое. Например, у него в одном из последних писем: «Орион стоял над горами, и как же молоды мы были! Почти как сейчас». Или у нее замечательное письмо:

Я пишу тебе, потому что у меня вдруг острый приступ тоски… <…> я выбила для себя свободу и теперь сижу с этой свободой наедине, одна, брошенная в чужом городе… И тут я нахожу твои письма! Я пишу тебе безо всякого повода, не сердись на меня. Я тоскую по Альфреду (одно из имен Ремарка в их переписке. – Д.Б.), который написал: «Я думал, что любовь – это чудо и что двум людям вместе намного легче, чем одному – как аэроплану». Я тоже так думала.

Вся эта переписка – ужасная попытка быть человеком в расчеловеченном мире. И как же по́шло выглядит эта попытка! Ровно так же, как невыносимы совершенно любовные письма или последние любовные стихи Маяковского.

В поцелуе рук ли,

губ ли,

в дрожи тела

близких мне

красный

цвет

моих республик

тоже

должен

пламенеть[91].

Ремарк не пошел дальше по пути описания этого расчеловечения, да и не знаю, кто пошел дальше по этому пути. Может быть, Андрей Платонов, но для этого надо быть не только гением, но и человеком, больным по-настоящему. А война есть то, что описать нельзя, если ты хочешь остаться человеком.

А теперь перейдем к куда более приятной составляющей ремарковского успеха.

Сформулировал закон успеха Лев Толстой со своей старческой, несколько цинической добротой. Прочитавши нежно любимого им Куприна, первые страницы его повести «Яма», Толстой с той усмешкой, с какой старик отец бранит сынка за слишком бурное винопитие, пишет Александру Борисовичу Гольденвейзеру: «Я знаю, что он как будто обличает. Но сам-то он, описывая это, наслаждается. И этого от человека с художественным чутьем скрыть нельзя».

Так вот почему Ремарк так читается: Ремарк наслаждается тем, о чем пишет. В этом же, кстати, секрет привлекательности и Фицджеральда, очень близкого ему писателя, который откровенно сказал: «Очень богатые люди не похожи на нас с вами» (рассказ «Молодой богач»). И поэтому, когда Фицджеральд описывает дом Гэтсби, мы это описание, довольно занудное, откровенно говоря, читаем просто с восторгом. Когда я читал фицджеральдовскую «Ночь нежна», где роскошные отели и роскошные автомобили, лежа на артековском нищем пляже в 1990-е годы и будучи обладателем «жигулей», как же было приятно воображать себя на шикарном пляже Ривьеры, куда сейчас придет красавица американка, сумасшедшая, хотя и очень богатая, и, конечно, достанется мне, и все ее миллионы немедленно будут мои. Это чувство знакомо читателям Чехова: людям, страдающим ангедонией, то есть невозможностью радоваться, отсутствием аппетита, просто прописывают чтение его рассказа «Сирена». Описание еды у Чехова возбуждает сильнее любого секса. Видно, что человеку, как и героям его рассказа, очень хотелось есть и что он понимал в этом толк. Куприн в очерке «Памяти Чехова» вспоминал, как Чехов говорил гостям: «Послушайте, выпейте водки. Я, когда был молодой и здоровый, любил. Собираешь целое утро грибы, устанешь, едва домой дойдешь, а перед обедом выпьешь рюмки две или три. Чудесно!..» После этого невозможно было не выпить.

Так и Ремарк наслаждается тем, что он описывает. Конечно, «Три товарища» – это абсолютно суконная проза, без всякого психологизма. В ней есть хорошие и страшные куски, как про того же Кики. В ней есть прекрасные запоминающиеся детали, вроде любимой реплики Альфонса, владельца пивной, «крепко, крепко» или его патологической любви к хоровой музыке. Есть трогательная попытка Патриции Хольман купить любимому хороший ром и покупка такой дряни, которую он с трудом проглатывает. Это очень здорово, но самое лучшее в романе, конечно, – это гонки на автомобилях, это возня с машиной, на которую ставишь гоночный мотор, и жалкая твоя развалюха обгоняет любую роскошную. Это серебристое платье героини, которое врезается в память, ее смуглое лицо, ее почти мужской низкий голос – следствие болезни, – все это действует невероятно, потому что герой описывает подростковую мечту. И надо сказать, что после «Западного фронта…» Ремарк всю жизнь описывает мечты, описывает то, что не состоялось, но чего мы очень хотели.

Но лучшая его книга, считаю, – это «Ночь в Лиссабоне», потому что в ней взят и препарирован один из самых важных комплексов, самых значительных, то, что чаще всего снится во сне, – возвращение в прошлое. Конкретно – возвращение эмигранта в те места, которые он любил.

Литература XX века в огромной степени литература эмигрантская, а русские в этом смысле чемпионы, они впереди планеты всей. Обязательно в каждом санатории есть русский князь, страдающий либо туберкулезом, либо, как у Корагессана Бойла в «Дороге на Вэлвилл», метеоризмом. Обязательно есть русская красавица княгиня, которая приехала либо лечиться от туберкулеза, либо потому, что у нее отняли имение. Обязательно есть русский шофер-таксист, как в «Лолите». Обязательно есть русский официант, бывший белый офицер, или, как у того же Набокова в рассказе «Бритва», куафер, который чуть не прирезал пришедшего бриться советского чинушу, – тот в Гражданскую допрашивал его в Харькове. В общем, эмигрант, в особенности эмигрант русский, потому что от нас уезжали почему-то с особенной охотой, хотя именно у нас было построено самое счастливое общество, – главный персонаж XX века. И самый распространенный мотив эмигрантской прозы – это, конечно, мечта о возвращении. Это и набоковский «Подвиг», это набоковская вечная надежда, что он сядет «в поезд дачный / в таком пальто, в таких очках / (и, в сущности, совсем прозрачный, / с романом Сирина в руках)»[92], и поезд этот повезет его в Выру. Это мечта Бунина вернуться любой ценой, хоть тенью, хоть призраком. Это и укоренившаяся мечта Ремарка вернуться в Германию, как у Шварца в «Ночи в Лиссабоне».

В этом романе Ремарк тоже использует прием остранения. Автор, немецкий эмигрант, выслушивает историю жизни другого эмигранта, Йозефа Шварца (фамилия, конечно, ненастоящая). После бегства из Германии в 1938 году и пяти лет скитаний по Европе Шварц возвращается в родной город, где он оставил жену, которую безумно любит. Любит физиологически, всем телом, всей кожей, испытывает постоянный дискомфорт от ее отсутствия. Об этом прямо не говорится, это показывается через приметы. Он возвращается, чтобы хотя бы увидеть ее. В мюнхенской пивной он читает газеты, которые были в его время уважаемыми изданиями, – теперь изменился даже их стиль:

Передовые газеты были ужасны – лживые, кровожадные, заносчивые. Весь мир за пределами Германии изображался дегенеративным, глупым, коварным. Выходило, что миру ничего другого не остается, как быть завоеванным Германией[93].

И главное, что поразило его, – рядом сидит человек, пьет пиво и читает эту газету абсолютно серьезно, с выражением глубокомысленным и одобряющим. В родном городе Шварц буквально осязает страшный, опустившийся на всех ужас. А потом он видит перед собой настоящего арийца, и, думаю, эта сцена повлияла на Станислава Лема, который в «Гласе Божьем» описал такого же безупречно прекрасного немца, безупречно красивое животное, в которое еврею так хочется перевоплотиться, на которое он смотрит не с ненавистью даже, а с восхищением: как же возможен такой законченный экземпляр?! Ровно с тем же чувством описан у Ремарка красавец немец, благоухающий парфюмом и описывающий Шварцу, какие разнообразные пытки его ожидают, например, раскаленная проволока, продетая через нос и через ухо, и другие подобные эксперименты.

Несомненно, в «Ночи в Лиссабоне» Ремарка вдохновлял миф об Орфее, который спустился в ад за возлюбленной, только в романе Ремарка Орфей спасается, а Эвридика погибает, потому что нельзя безнаказанно выйти из ада. Потому Шварц и не может уехать на спасительном пароходе в Америку и отдает два билета – свой и жены – на этот пароход незнакомцу только за то, чтобы тот его выслушал. Потому что в XX веке чтобы тебя просто выслушали – самая, может быть, спасительная вещь.

У зрелого Ремарка идея, что нельзя безнаказанно победить смерть, что смерть все равно тебя догонит, любопытным образом трансформируется. Главный сюжет и парадокс в романе «Жизнь взаймы» (потом Ремарк переменил название на «Небеса не знают любимчиков») в том, что обречена-то смертельно больная Лилиан, а гибнет Клерфэ, гонщик, который решил устроить ей прощальный праздник. Это история о том, что к чужой жизни и чужой смерти нельзя прикасаться безнаказанно, поэтому Клерфэ, нарушивший этот закон, – тот же Орфей, которого разорвали эринии. Для Ремарка миф об Орфее – вообще, может быть, главный миф XX века. Можно, конечно, спуститься в ад и вывести оттуда любимую, но либо сам погибнешь, либо она. Потому что на этом пути победителей не бывает.

Но что происходит дальше, на пике его таланта, и что сделало Ремарка в России писателем второго ряда?

Ремарк, вернувшись к нам бурно в 1956–1958 годах, стал одним из самых читаемых писателей своей генерации. И вдруг его решительно отодвинул старина Хэм. Хэм повис во всех московских квартирах в знаменитом свитере грубой вязки, Хэм стал источником цитат, из хемингуэевской «Кошки под дождем» девушки стали конструировать себе имидж таинственной незнакомки, как вспоминает Василий Аксенов. Хемингуэй, с его гораздо большим талантом, с его гораздо худшим вкусом, решительно оттеснил Ремарка на второе место, а там и на двадцать пятое. Почему так получилось? Прежде всего потому, что Хемингуэй несколько лучше писал. Как справедливо заметил Михаил Веллер, лучше – почти всегда значит короче. Действительно, Хемингуэй гораздо лаконичнее, у него больше страстей, больше ума, все-таки герои Хемингуэя немножко рефлексируют. Наконец, что самое главное, Хемингуэй очень сильно льстит читателю. Есть такое понятие «подтекст», и вот читатель, конструируя этот подтекст, угадывая за оборванными финалами некие бездны ума, обнаруживает и в себе что-то эдакое. Кстати, Александр Семенович Кушнер вспоминает, как его в 1962 году познакомили с Окуджавой, и он спросил: «Булат, а какая ваша любимая проза?» – и думает, что тот скажет или Хемингуэй, или, что было бы лучше всего, Пруст. И когда Окуджава наивно сказал, что нравится ему Ремарк, Кушнер испытал глубочайшее разочарование. Ведь это было так нестильно! Хемингуэй действительно дает читателю шанс почувствовать себя ужасно продвинутым. Читаешь и думаешь: «О, какие бездны в этих умолчаниях». Когда героиня спрашивает героя, какая погода, а он отвечает: «Ветрено», – да еще они раза три повторяют этот диалог, чтобы мы уж окончательно поняли, какое отчаяние их в это время переполняет, мы вчитываем в их разговор что-то свое и думаем: «Да, Хэм наш».

Ремарк никаких подтекстов не предполагает, он простой и честный сценарист, за что Марлен Дитрих его и полюбила. Он действительно гениальный конструктор хороших сюжетов, иногда плутовских, иногда любовных, и он думать не думает о том, чтобы внушить читателю представление о собственной умности или о читательской умности. Он на совесть отрабатывает достаточно простые трюки. Не случайно у него герои довольно часто работают в парках для аттракционов. Хемингуэй не то. Хемингуэй – это ралли, это коррида, тут все всерьез. Более того, такой роман, как «По ком звонит колокол», по счастливому определению Набокова, something about bells, balls and bulls (о колоколах, мячах и яйцах), поднимает действительно серьезные проблемы, рассказывает об истинной природе испанской войны, чего мы у Ремарка, кстати, ни в одном тексте не найдем. Но у Хемингуэя была одна принципиальная особенность, которая резко отличала его от всех героев Набокова нашего, от Ремарка, от всех поэтов эмиграции: Хемингуэй никогда не был эмигрантом. За ним стоит мощное, непрошибаемое американское гражданство, и это делает его при любых обстоятельствах персоной грата. Стоит показать американский паспорт даже в разбомбленном французском или испанском отеле, и ты уже кто-то. Хемингуэй, как мы знаем, был военным корреспондентом и обладал таким нечеловеческим влиянием, что умудрился оказаться в Париже, прежде чем туда вошли регулярные части, о чем написал великолепный репортаж. Во главе небольшой команды партизан он занял отель «Риц», заказал любимое перно и взял таким образом Париж задолго до того, как о его официальном взятии было объявлено. За нарушение Женевской конвенции, запрещавшей военным корреспондентам принимать участие в боях, на него даже дело завели, но обошлось.

У Ремарка подобной возможности не было. Ремарк не был военным корреспондентом, он с великим трудом получил американское гражданство уже во время Второй мировой войны и сидел в Америке безвылазно. Всю вторую половину 1930-х годов он провел на лезвии ножа, как, собственно, и Набоков, который бежал сначала из Берлина в Париж, потом из Парижа чудом в Штаты. Этот ужас бесправия, этот ужас долгого вымаливания гражданства и сделал их великими летописцами эмиграции.

Хемингуэй, может быть, последний писатель XX века, у которого под ногами была твердая почва. Этой твердой почвой был его самурайский кодекс, его мужчинское мужчинство, его до поры лелеемый образ всемогущего Хэма, который может с утра уйти за рыбой и гоняться за этой рыбой по всему побережью, потом вернуться, выдержать боксерский поединок, после этого пойти и надраться, после этого героически заняться любовью и заснуть с тяжелым сознанием, что победитель не получает ничего, – «Winner Take Nothing», так и называется его сборник рассказов 1933 года. Хемингуэй – поэт сверхчеловечности. В Ремарке абсолютно не было мачизма, в нем никогда не было позыва изображать из себя супермена. Самоирония развита у него слишком сильно для того, чтобы изображать из себя Хэма. Ему не нужно было ловить марлина, чтобы почувствовать себя мужчиной. Для него быть мужчиной значило очень сильно любить одну-единственную женщину и никогда не мочь с нею быть. И тотальная, всеобщая победительность Хэма бледнеет перед скромным ремарковским желанием любой ценой прорваться к той единственной, которую никто никогда не заметит. Ремарк вообще старомоден. И вот эта его старомодная человечность – так любил мать, что после ее смерти взял себе ее имя, был Эрих Пауль, стал Эрих Мария; так любил Марлен Дитрих, что после разрыва с ней ушел в двухлетнюю депрессию; был женат всего единожды и был идеальным мужем, – эта человечность чрезвычайно подкупает.

Главная ремарковская тема – это, конечно, тема бездомья, тема абсолютной неприкаянности эмигранта. И проблема эмигранта не в том, что за ним не стоит никакая истина, не в том, что за ним есть какой-то, как сказал Лев Шестов, апофеоз беспочвенности. Ему делать нечего, потому что, чтобы работать, нужен вид на жительство, а чтобы был вид на жительство, нужно где-нибудь работать. Ему тратить нечего, потому что то, что у него было, он давно продал. У него, правда, есть довольно сильные инструменты взаимопомощи, потому что эмигранты поддерживают друг друга, обязательно есть кафе, где они собираются, и в этом кафе обязательно кто-нибудь из русских торгует паспортами. Это тоже проходит у Ремарка красной нитью в трех главных его романах тридцатых – сороковых: «Ночь в Лиссабоне», «Триумфальная арка» и «Возлюби ближнего своего» (1939). Это три вещи об одном и том же, сделанные по одной кальке. В них все насквозь повторяется. Повторяется мысль о том, что русские – самые опытные эмигранты, потому что у них все началось пятнадцать лет назад: «А пятнадцать лет несчастья – это кое-что значит. Можно набраться опыта», – говорит герой «Ночи в Лиссабоне». Россия всегда первой успевает, как фигура на бушприте корабля. Во-вторых, повторяется одна и та же ситуация: как во сне, возвращение к любимой жене, которая живет где-то там, и, хотя знаешь, что тебя там схватят, все равно туда возвращаешься. Ну и всегда повторяется ситуация эмигрантских скитаний, высылки из страны, потому что, как точно говорит герой романа «Возлюби ближнего своего» Людвиг Керн, «ведь границы и есть наше отечество»[94]. Даже сцена перехода границы всегда по какому-то болоту, или по озеру, или по реке во всех этих трех текстах присутствует.

И особенности эмигрантского существования, Ремарком описанные, для всех эмигрантов одинаковы. Тут уже совершенно не важно, внутренний ты эмигрант или внешний, приехал ты во Францию гостить, или приехал ты в Америку преподавать, или спасаешься в Париже от антисемитизма. И всегда этих особенностей пять.

Первая: у тебя очень много свободного времени, тебе совершенно нечем его занять. Ты читаешь, куришь, бытовые мелочи для тебя приобретают огромную роль, и герои Ремарка успевают заметить очень многое и очень человеческое. Они замечают, например, что в наручниках кажется, что у тебя и ноги связаны, очень неудобно идти (кстати, эта мысль есть еще у Лео Перуца в романе 1918 года «Прыжок в неизвестное», поскольку Перуц, в сущности, тоже хронический эмигрант). Они замечают, что в темноте у сигареты другой вкус. Это не каждый может заметить, а только человек, для которого сигарета – это действительно важный акт, акт его свободной воли. Даже Петрок, герой Василя Быкова в «Знаке беды», который «только знает одно – молча дымить вонючей своей махоркой», находит в себе силы сопротивляться.

Вторая особенность эмигранта: невзирая на страшное количество свободного времени, его не покидает постоянное чувство опасности, страха, неопределенности. Он каждую минуту ждет, что за ним придут, что его схватят, что вот-вот разразится катастрофа, и жить в состоянии этой неопределенности настолько тяжело, что, когда наступает определенность, он до известной степени счастлив. Когда его арестовывают, он оказывается в тюрьме как на родине. Когда его задерживают на таможне, он радуется, увидев прежних офицеров, которых уже встречал полгода назад. Этот стокгольмский синдром, ощущение какого-то родства со своими тюремщиками, со своими заложниками, связывает героев в мрачном, довольно трагическом конце романа, во всяком случае, в линии героя «Возлюби ближнего своего» Йозефа Штайнера, бежавшего из концлагеря, куда отправил его гестаповец Штайнбреннер. «Имена наши так подходят друг к другу – Штайнер и Штайнбреннер, – говорит гестаповец. – Посмотрим, что у нас из них получится…» А получилось то, что Штайнер выбрасывается из окна, увлекая за собой своего палача.

Третье, что для состояния эмигранта очень важно, – это его повышенное внимание к физиологическим процессам. Он иначе не может, потому что физиология – последнее, что ему остается. Все абстракции закончились, веры в Бога больше нет, нет ни идей, ни принципов; всплывает где-то далеко, в последних каких-то воспоминаниях оставшаяся родина, уже наполовину погубленная, совершенно уже другая, но и образ родины постепенно размывается. Остается физиология. Поэтому эмигрант Ремарка одержим почти сатанинской похотью, он кидается на любую, она кидается на любого, как герои, скажем, «Жизни взаймы» – гонщик и туберкулезница. Они в любой момент могут погибнуть, поэтому оргазм достигает невероятной силы, и эта страшная предсмертная физиологическая жадность отличает всех ремарковских героев.

Четвертая особенность эмигранта, и это опять-таки принципиально важно: эмигрант, как правило, эмоционально очень лабилен. Он с поразительной легкостью прыгает из восторга в ужас, из отчаяния в смех, и именно поэтому Ремарку так удаются трагифарсовые сцены. В трагедию прорывается жанр плутовского романа, когда герои лихорадочно изыскивают какие-то возможности выжить в тотально чуждом мире. В том же самом «Возлюби ближнего…» двое, старший и младший, перебирают способы заработать, не имея лицензии на торговую деятельность. Один из них торгует туалетной водой фабрики собственного отца, который разорился, другой устраивается в парк развлечений.

Вы пытаетесь продавать пылесосы и граммофоны. Оставьте, это напрасная трата времени, – советует своему университетскому профессору Керн. – <…> Вот мой совет. Купите связку шнурков для ботинок. Или несколько баночек мази для сапог. Или несколько пакетиков английских булавок.

Эмигрант, который был раньше трагической фигурой, у Ремарка превращается в фигуру трагикомическую. Потому что нельзя все время находиться в отчаянии, есть же какие-то формы самоспасения. Вот Людмила Петрушевская вспоминает, как у больного, умирающего Арбузова собрался его семинар, и кто-то из участников этого семинара стал читать вслух свою пьесу по Гоголю. Когда в шестой раз прозвучала ремарка «Снова вносят гроб», все, включая умирающего Арбузова, расхохотались. И точно так же невозможно не расхохотаться, когда читаешь у Ремарка, как Штайнер вытянул шестьдесят франков у нацистского агента. Потому что постоянно отчаиваться нельзя, и эмоциональная лабильность эмигранта приводит его к удивительной легкости смены состояний.

Наконец, пятая особенность эмигранта – это человек без прошлого и без будущего. Мы к такому герою совершенно не готовы. Он и о прошлом не проговаривается, и о будущем не думает. Всё вокруг напоминает ему о двух вещах: первое – могло быть хуже, второе – завтра будет хуже обязательно. Он как Серая Шейка, вокруг которой смерзается полынья. Он бежит в Париж – туда приходит Германия, он бежит в оккупационную зону Америки – туда приходит Сталин и забирает своих. Как в замечательном стихотворении Тадеуша Боровского «Лагерная прогулка», написанном в 1945 году в американском лагере для перемещенных лиц: «Вижу бункер, то есть карцер, / вижу флаг американский, / наш надсмотрщик ходит хмурый, / я гадаю: “Сталин, Трумэн?”»[95] А как выберешь между Сталиным и Трумэном? Там – маккартизм, здесь – поздний сталинизм.

XX век человеку выбора не оставляет. Эмигрант – это человек без шанса. И какой же восторг, какое ликование он испытывает в этой своей невероятной легкости бытия! Никаких нравственных скреп у него нет, все, что он хочет, то и может сделать, как в страшном и прекрасном сне. Для него моральный запрет весьма относителен, и все, что у него есть, это робкая память о детстве.

Могут сказать: а как же родители? Своих-то Ремарк очень любил и всегда помнил, но в романах его родители детям не опора. «Как будто нельзя быть сиротой, имея в живых и отца и мать», – думает Керн после встречи с отцом, которого даже не сразу узнал. «Это был не его веселый жизнерадостный отец из Дрездена, это был жалкий, беспомощный, одряхлевший старик, который приходился ему родственником и который не мог больше справиться с жизнью». А другому эмигранту мать присылает песочный торт и в письме сокрушается, что по дороге он высохнет. Хотя, утешает она, песочный пирог и должен быть немножечко пересушенным. А правда, что можно написать в последнем, может быть, письме любимому сыну, потому что ей шестьдесят и у нее больное сердце? Не писать же: «Я люблю, я скучаю, как вокруг все ужасно». Нет, тотальный песочный пирог. И это, может быть, единственное, что в какой-то степени защищает от ужасов окружающего.

Жизнь эмигранта описана Ремарком с поразительной точностью. И в этом залог его возвращения. Возвращения в том смысле, что мы сегодня читаем его как родного. Потому что он говорит о человечности среди бесчеловечных времен, он не требует от нас ничего чрезвычайного, мы для него такие, какие есть, он не зовет нас к хемингуэевской сверхчеловечности. Хемингуэевское мужчинство сегодня утратило свое обаяние, потому что сделалось смешно. А смешно оно сделалось именно потому, что любая претензия на роль сверхчеловека кончается одним и тем же – смертью. Тебя всегда настигает если не смерть, то Гитлер, пришедший в твою страну, если не Гитлер, то Сталин. И вот состояние эмигранта, у которого нет будущего, нет прошлого и которому надо все успеть сегодня, это состояние передано Ремарком безупречно.

Из двух романов, которые Ремарк, поставив дело на поток, писал одновременно, – «Триумфальная арка» и «Возлюби ближнего своего», – «Возлюби ближнего…» и по объему побольше, и по тону поинтереснее. И в нем, небывалое дело, Ремарк использует один литературный прием. Вообще-то Ремарк нас литературными приемами не балует, он пишет очень просто, как мы уже знаем, но в «Ближнем…» прием заключается в том, что в романе две части, и вторая повторяет первую. Вот эта цикличность, этот повтор показывает неизбежность событий в истории. Помните, когда Керн в первой части попадает за отсутствие паспорта в кутузку (это еще не тюрьма, а арест на две недели, что все время подчеркивается), один арестант, лысый, вспоминает, что у него в чемодане осталась жареная курочка, он два года копил на эту курочку, а пока их выпустят, она, чего доброго, протухнет и он все время об этом с горькой печалью говорит. А другой персонаж, поляк, наоборот, говорит, что он курицу не любит, на дух не переносит ни в жареном, ни в вареном, ни в фаршированном виде, и остальные сокамерники, от голода скрежеща зубами, готовы уже удавить обоих. Эта же курочка появляется во второй части, где Керн оказывается в тюрьме и слышит от новоприбывшего арестанта: «О боже! А у меня в чемодане курочка! Жареная курочка! Она же протухнет, пока я выйду!»

Прием – это уже достаточно много. Но при всем при этом в «Триумфальной арке» есть нечто, чего в других романах Ремарка не найти. Я согласен с потенциальным критиком, что это скучная книга. Скучная в том смысле, что она ужасно дурновкусна, и положительный герой Равик – первая, может быть, попытка Ремарка написать такого хемингуэевского сверхчеловека, который в конце все равно признается, что он еврейский эмигрант, и слетает с него эта шелуха сверхчеловечности. Но что есть в этой книге, так это трезвые, еще не испорченные временем воспоминания о романе с Марлен. В Жоан Маду мы узнаем ее, мы узнаем все безвкусие актрисы, узнаем всю ее лживость, узнаем, что она должна постоянно умирать, и, когда она умирает наконец, у нее это получается тоже очень артистично, как у Вертинского в песне «Рафинированная женщина»: «Восемнадцатый раз я спокойно присутствую / При одной из обычных для Вас “смертей”». Но это идеальная женщина для эмигранта. Потому что она позволяет ему в ничтожно малую единицу времени испытать весь эмоциональный спектр – начиная с полного отчаяния до полного восторга обладания и кончая ужасом, и это всегда встреча-разлука, как в стихах Веры Павловой: «Муза вдохновляет, когда приходит. / Жена вдохновляет, когда уходит. / Любовница вдохновляет, когда не приходит. / Хочешь, я проделаю все это одновременно?» Вот это счастье эмигранта, потому что у него нет другого дня и, проведя с такой женщиной одну ночь, он успевает испытать больше, чем с любой за десятилетия. И актриса эта, Жоан Маду, прекрасна тем, что играет каждую секунду и не скрывает этого.

У Ремарка есть стандартный тип девушки: девушка преданная, любящая, как Пат Хольман или Рут Голланд, у них даже имена похожи, Ремарк читателя разнообразием не балует. Они добрые, они верные, они всегда любят только своего единственного. Но так всегда получается, что любим-то мы не верных и преданных, а идеал наш – женщина недосягаемая, лживая и порочная. И Жоан Маду ровно такая. Она и не притворяется хорошей. В отличие от героинь Хемингуэя она не пытается доказать, что герой плохой, а она нравственная. Нет, она абсолютно честно соответствует строчке из «Осени» Пастернака: «Мы будем гибнуть откровенно». И Жоан Маду, которая гибнет откровенно, и есть тот идеал, о котором Ремарк всю жизнь мечтал. Правда, жить с такой женщиной оказалось невозможно. Но ведь, строго говоря, жить в эмиграции тоже невозможно, однако все кое-как справляются. Потому что, как говорит Керн, «ничего нет хуже, чем быть мертвым».

Ремарк действительно пишет как бы сценарии. У него практически нет пейзажей, практически нет портретов, чтение романов Ремарка – это как пойти в кинематограф. Он может начать «Триумфальную арку» со слов: «Женщина шла наискосок через мост прямо на Равика»[96], и мы уже не оторвемся: исполняется наша мечта, женщина идет прямо на нас, вместо того чтобы мы тщетно бежали за ней, надеясь схватить за рукав. Ремарк вообще большой исполнитель наших мечтаний. Обратите внимание: в «Возлюби ближнего…» он не дает портрета Керна, он сразу начинает с того, что Керн проснулся от грохота собственного сердца, потом оказалось, что это грохот полицейских сапог на лестнице, арестовывать пришли незаконного эмигранта. Мы не знаем, как выглядит Керн, знаем только, что он еврей по отцу и что ему двадцать один год, и мы домысливаем его по собственному желанию, как придумываем всех ремарковских героев. Ремарк никогда не станет описывать пейзаж, проносящийся за окном поезда, который несет Керна к границе, зато скажет, что Керн был счастлив, впивая в себя настой летней ночи. А настой летней ночи мы можем представить себе сами по личному опыту.

Ремарк абсолютно телеграфен, потому что он понимает: его книгу читает человек XX века, а человеку XX века некогда. Ему надо бежать, спасать свою жизнь. Рут, если вы помните, говорит Керну:

– Я продала книги, послушалась твоего совета, который ты мне дал в Праге. Нельзя брать прошлое с собой. И нельзя оглядываться, это утомляет и ведет к гибели. Книги принесли нам несчастье. Я их продала. Кроме того, их тяжело тащить.

И вот книги Ремарка как-то так устроены, что они очень легко забываются, и вы можете перечитать их потом хоть двадцать раз. Это книги для эмигрантов: прочел и оставил у домохозяйки, домохозяйка прочитала – пришли за ней, она их еще кому-то оставила. Это книги для читателя, за которым рано или поздно придут, и Ремарк это очень хорошо понимает. Потому и не жалко эту книгу оставлять. Вот «Швейка» оставлять жалко – как ни странно, мы успеваем с ним сродниться. С героями Ремарка мы сродниться не успеваем. О той же Жоан Маду из «Триумфальной арки» мы помним только, что у нее были высокие скулы. Штайнер с опасностью для жизни рвется к жене, Шварц с опасностью для жизни рвется к жене, а пытаются вспомнить ее внешность – и почти ничего не помнят. Оттого и нам как-то очень легко прощаться с ремарковскими героями, как вообще легко прощаться с героями XX века в жизни. Человеку XX века не до описаний.

Кстати, и описаний любовного акта у Ремарка тоже чаще всего нет. В письмах к Марлен Дитрих, скажем, они иногда случаются, даже с прекрасными деталями:

…свет был выключен, и ты бросилась из темноты в мои объятия, и распалась комната, и ночь распалась, и мир распался, и твои губы были самыми мягкими на земле, и твои колени коснулись меня, и твои плечи, и я услышал твой нежный голос – «входи, входи еще…».

Но вот в его прозе мы этого не найдем. Мы домысливаем эти эротические впечатления именно потому, что некогда на этом останавливаться, герою надо опять бежать, опять спасать свою шкуру. А все эротические моменты герой почувствовал, когда целомудренно коснулся губ героини, вдруг ставших мягкими и покорными. Это мы видим и в «На Западном фронте…», когда герою достается худенькая смуглая проститутка; это мы видим и в замечательном эпизоде в «Возлюби ближнего…», когда рыжая проститутка приводит Штайнера к себе. Пришли – тут же затемнение кадра, все как в хорошем Голливуде времен большого стиля. Вот это тоже очень ремарковское: частный человек перестал кого-либо интересовать настолько, что его приметы стерлись.

И еще очень важный момент писательской техники Ремарка. Это касается прежде всего диалога, вещи чрезвычайно специфической в литературе XX века. Не случайно Набоков говорил, что, прежде чем пролистывать новинку, присланную очередным издательством, он смотрит, много ли там тире. Если диалогов мало, тогда он, может быть, на ночь две-три страницы прочитает. Диалоги Хемингуэя, как мы уже упоминали, всегда полны натужности, надрывности, подтекста: герои думают об одном, говорят о другом, делают, как правило, третье. Может быть, поэтому Хемингуэя так любили в Советском Союзе. Диалоги большинства авторов интеллектуальной прозы, таких как Камю, например, тем более таких как Сартр, – это долгие философские трактаты, которыми герои обмениваются, их совершенно невозможно читать. Я уж не говорю об интеллектуальной прозе второй половины XX века, когда герои только тем и занимаются, что пересказывают содержание очередного учебника по философии. Диалоги современной российской прозы, наоборот, поражают полной бессодержательностью – только для того, чтобы заболтать отчаяние, ужас пустоты. Ремарк в этом смысле опять-таки самый сценарный писатель.

Когда-то Валерий Фрид очень точно сформулировал, благодаря чему американские сценарии, большой стиль Голливуда задали новую стилистическую матрицу, – это репризность диалогов. Вот эти уколы шпаги, эти мгновенные туше, эти афоризмы, которыми герои бросаются легко, уходят потом в нашу собственную речь. Ремарк этим владел в совершенстве. Это умение очень короткую, быструю мысль вложить в уста героев, чтобы она запомнилась, чтоб читатель мог ею пользоваться, – ну кто в нашем поколении не ругался «эй ты, бродячее кладбище бифштексов», – это умение редкое. И то, что герои Ремарка не брезгуют афоризмами, у другого писателя показалось бы безвкусицей. Когда сэр Генри в «Портрете Дориана Грея» Уайльда так и сыплет парадоксами, сразу ясно, что сэр Генри человек недалекий и кончит, скорее всего, плохо. Или те же персонажи знаменитой уайльдовской пьесы «The Importance of Being Earnest» (в нашем переводе «Как важно быть серьезным»), которые ни слова не говорят в простоте, и видно, как их всех друг от друга тошнит. Почему же это не раздражает у Ремарка? А вот по той же самой причине: нужно очень быстро в единицу времени сказать все, что ты знаешь и помнишь. Сфокусировать свою жизнь в один афоризм, по которому тебя будут помнить. Потому что завтра тебя уведут или ты убежишь, и неизвестно, когда мы увидимся. Вот это летучее, бездомное существование, эти пушинки одуванчика обязаны держаться за слово. Слово – та единственная реальность, которую никто не отнимет. И в этом, в общем, наше величайшее утешение.

Марк Твен

Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна

«Приключения Тома Сойера» (1876) и «Приключения Гекльберри Финна» (1884) – дилогия, которую Твен написал сравнительно поздно: ему был сорок один год, когда появился «Том Сойер», и сорок девять, когда он закончил «Гека». Именно с этих двух произведений и начинается американская реалистическая литература. Уильям Фолкнер говорил: «Марк Твен был первым подлинно американским писателем, и все мы – его наследники, продолжатели его дела», а Эрнест Хемингуэй – что «вся современная американская литература вышла из одной книги Марка Твена». И, в общем, все главные локации и ситуации американской прозы, включая Стивена Кинга и литературу ужасов, включая «Убить пересмешника» Харпер Ли (1960) и «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте (1966), – всё вышло так или иначе из этих двух сочинений.

Попытаемся представить себе Америку 1840-х годов, когда происходит действие марк-твеновской дилогии. Во всяком случае, когда появляются «Приключения Тома Сойера», Твен в письме 1885 года комментирует, что это было сорок – пятьдесят лет назад. Значит, это примерно Америка 1840-х годов, и она характеризуется тремя вещами.

Начнем с того, что в Америке в это время узаконено рабство на Юге, частично на Западе, и никто не воспринимает это как патологию. Северяне уже относятся к рабству как к пережитку. Но действие, что очень важно, происходит в штате Миссури, это примерно на границе Севера и Юга. На Севере уже есть свободные штаты, и если негр умудряется сбежать в северный штат, он может получить свободу и даже выкупить семью. Об этом мечтает негр Джим, который пытается добраться до города Каир в штате Иллинойс, свободном штате. Обратите внимание, что большинство американских городов названы в честь мировых столиц, и даже крошечный городишко, в котором происходит действие, называется Сент-Питерсберг, то есть Санкт-Петербург, и это нашему уху особенно приятно.

К неграм на Юге очень странное, смешанное отношение: то ли как к умным домашним животным, то ли как к людям второго сорта. Гек Финн в этом смысле не исключение. Помните, они с Джимом потерялись в тумане, и Гек наутро разыгрывает Джима: говорит, что это произошло во сне. А когда Джим обиделся, Гек долго думает, можно ли просить прощения у негра, не роняет ли он себя тем самым? Но, говорит Гек, «я переломил себя и пошел унижаться перед негром; однако я пошел и даже ничуть об этом не жалею и никогда не жалел. Больше я его не разыгрывал, да и на этот раз не стал бы морочить ему голову, если бы знал, что он так обидится»[97]. А когда Том обещает Геку помочь украсть Джима, Гек поражен: «Ну, меня так и подкосило на месте! Такую поразительную штуку я в первый раз в жизни слышал; и должен вам сказать: Том Сойер много потерял в моих глазах – я его стал меньше уважать после этого». Кстати, в американских школах сегодня изучение «Приключений Гекльберри Финна» происходит по специальным изданиям, в которых слово «негр» убрано как неполиткорректное. Теперь назвать черного негром считается оскорблением, теперь говорят slave – «раб».

Вторая особенность Америки той поры: население в основном не коренное. Значительная часть из Испании, подавляющее большинство из Англии, почему, скажем, весь восток и называется Новая Англия. Это переселенцы, и это очень принципиально, потому что переселялись в Америку люди особого толка – во-первых, предприимчивые и самостоятельные, во-вторых, те, что едут осваивать незнакомый континент. При этом у них очень твердое представление о том, что они – Новый Свет. А раз они Новый Свет, новая земля, основанная новыми людьми, они пытаются построить ее на сугубо библейских основаниях. Поэтому в Америке все читают Библию. Поэтому посещение воскресной школы становится совершенно обязательным. Поэтому это страна людей глубоко религиозных, и религия там существует не для обуздания человеческой греховной натуры, а для того, чтобы все институты этого общества были построены по библейским чертежам. Например, в Ветхом Завете ключевую роль играет суд. И поэтому в Америке сутяжничество, судебные тяжбы, можно сказать, национальный спорт, а самый авторитетный человек в городе – судья, как судья Тэтчер из «Приключений Тома Сойера».

Но это страна не просто религиозная, это еще и страна крайне суеверная, причем суеверия эти носят характер какой-то народный и детский. Помните, Гек сидит у окна и слушает, как кричит сова? Это значит, кто-то умер. Потом собака жалобно завыла. Это значит, кто-то скоро умрет. Потом паук на него спустился. Гек его отщелкнул, паук попал на свечку и скукожился. «Я и сам знал, что это не к добру, – говорит Гек, – хуже не бывает приметы, и здорово перепугался, просто душа в пятки ушла». Гек вообще окружен колоссальным количеством примет, малейшие проявления мира внешнего влияют на его состояние, Гек – абсолютное суеверное, трогательное дитя природы. В этом смысле и Джим, хотя ему за тридцать и у него семья, которую он любит, тоже подросток. Все они суеверные, храбрые, авантюрные подростки. А самый храбрый из них, конечно, Том Сойер, который отличается двумя главными качествами: он самый сообразительный («Ну и голова была у Тома Сойера, хоть бы и взрослому!» – говорит Гек) и самый лучший драчун. Помните, когда товарищи Тома и Джо Гарпера спорят, кто последним видел их в живых?

…один бедняга, который не мог похвастаться ничем другим, сказал, явно гордясь таким воспоминанием: «А меня Том Сойер здорово поколотил один раз!» Но эта претензия прославиться не имела никакого успеха. Почти каждый из мальчиков мог сказать про себя то же самое.

Но между Томом и Геком есть довольно принципиальная разница. И чтобы понять, как построен роман, понять его сюжетную структуру, схему, надо вспомнить, как бывают построены в большинстве своем эпосы, в частности, эпос о странствующих шутниках, о странствующих плутах. В Греции это «Илиада» и «Одиссея», в Испании – «Дон Кихот», во Франции – «Гаргантюа и Пантагрюэль», в России – «Мертвые души» Гоголя. В Америке эпос военный начался с романа Стивена Крейна «Алый знак доблести» (1894–1895), с романа о Гражданской войне, хотя по-настоящему гражданская война была главной темой Фолкнера, главной темой XX века. А вот одиссея, путешествие – это приключения Тома и Гека. Конечно, хитрец здесь Том, а Гек – его простодушный спутник. Но потом Том отходит на второй план, и в «Приключениях Гекльберри Финна» Гек уже главный персонаж, Том играет роль совершенно служебную. И я даже могу объяснить почему.

Том – мальчик книжный. Он начитался кучи всякой белиберды, белиберда эта в основном приключенческая, и пытается эти приключения воплотить в жизнь. Помните его попытку освободить Джима? Он выдумал, что Джим – узник и его надо любой ценой спасти, устроив подкоп. При этом Джима уже отпустили на свободу, он уже может уйти, и Том это знает. Но поскольку Джима пока еще не идентифицировали, он сидит в хлипком сарайчике, его даже кормят прилично: мясом, хлебом, арбузом. Том недовольно ворчит:

– Даже сторожа нет, некого поить дурманом, – а ведь сторож обязательно должен быть! Даже собаки нет, чтобы дать ей сонного зелья. Цепь у Джима длиной в десять футов, только на одной ноге, и надета на ножку кровати; всего и дела, что приподнять эту ножку да снять цепь. <…> Самому приходится выдумывать всякие трудности.

И вот Том с Геком кухонными ножами копают целую ночь (хотя есть кирки и мотыги), передают Джиму рубашку для дневника узника (при том что Джим писать не умеет), приволакивают жернов, чтобы узник оставил скорбную надпись, причем жернов в подкоп не входит и Джим сам расширяет дыру и сам вкатывает этот жернов в свою каморку. Том с Геком и каморку эту обустроили под подземелье, наловив ужей, пауков и крыс. Вот это отличительная черта Тома – Том выдумывает приключения.

Гек – ребенок некнижный, все, что происходит с ним, ближе к жизни, натуральней, естественней. И для того чтобы описать тогдашнюю Америку, нужен не Том, а Гек, самый наглядный ее представитель. Он сирота, матери у него нет, отец алкаш, и кроме того, отец, как мы знаем, погиб (вот тот самый голый труп, застреленный сзади, который они с Джимом увидели в доме, плывущем по реке, это и есть папаша Гека). Гек – одиночка, self made man, типичный американский персонаж. Он бродяга, как большинство странников, героев плутовского романа, он классический Одиссей Америки, этой девственной земли, где происходят классические сюжеты европейского романа, вообще европейской литературы. Например, в Кентукки Гек встречает на своем пути враждующие семьи Грэнджерфордов и Шепердсонов. Это «Ромео и Джульетта», конечно. И хотя это маленький эпизод повествования, но он очень важен. По большому счету Гек путешествует через всю европейскую литературу, через те же самые бесчисленные истории с кладоискателями. Они нашли клад индейца Джо, они все время натыкаются либо на брошенные дома, либо на чужие сокровища, либо подслушивают разговоры убийц. Они путешествуют, таким образом, через весь авантюрный роман XVII–XVIII веков и под конец подбираются уже к литературе века девятнадцатого, к теме борьбы за освобождение негров – вспомним «Хижину дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу (1852). В общем, это квинтэссенция всего, что написано о тогдашней Европе и Америке.

Но что самое интересное, Марк Твен сумел описать как минимум три чисто американские локации, чисто американские декорации, которые развиваются потом во многих американских романах. Главное – река, старуха Миссисипи, «необъятной ширины, такая громадина – местами шириной мили в полторы», которая несет и несет героев на своей широкой спине, – вот главное действующее лицо «Приключений Гекльберри Финна». И «так хорошо было плыть по широкой тихой реке и, лежа на спине, глядеть на звезды!».

Путешествие на реке имеет важные особенности. Во-первых, на плоту все должно быть мирно, все должны хорошо друг к другу относиться и получать удовольствие. Почему? Маленький коллектив. С плота никуда не денешься. На плоту приходится притираться. И в общем, мир Твена – это чрезвычайно дружелюбный мир.

А вторая локация, которую он открывает, это американское поместье и плантация – старомодная, по-южному консервативная, раздираемая местными страстями. И главный конфликт на этой плантации – это конфликт нового и старого. Тридцать лет Грэнджерфордов и Шепердсонов разделяет старая семейная вражда, но молодое поколение не желает ее поддерживать. Архаическая южная Америка потом становится главным местом действия литературы XX века. На Юге всегда бушуют страсти, Север гораздо расчетливее и гораздо понятнее. Помните «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» (1889), наверное, самый известный роман Твена после дилогии о Томе и Геке? В старый мир, в мир суеверий, пещерных страстей, невероятных совершенно бурь, драк, рыцарства попадает янки из Коннектикута – прагматик, человек практических решений, который вообще не понимает, из-за чего все эти склоки, и побеждает всех, в частности колдуна Мерлина, знанием элементарных технических законов. Марк Твен дружил с Николой Теслой, обожал опыты с электричеством, потому его янки и производит такое впечатление в Средневековье.

Но есть и третья локация, третья декорация, в которой действие происходит очень часто, – кладбище. Именно на кладбище случилась история с убийством доктора, которого зарезал индеец Джо, а приписали убийство Мефу Поттеру. На кладбищах сводят бородавки, на кладбищах прячут клады, на кладбищах врач похищает тело, чтобы на нем экспериментировать, на кладбище прячется индеец Джо. Вот это очень важно. В американских ужастиках, у того же Стивена Кинга, кладбища играют огромную роль. С чем это связано?

Америка – молодая нация, и, как всякое детство, она любит сказки про покойников. Помните «Бежин луг» Ивана Сергеевича Тургенева, где герои тоже рассказывают ужастики? Это общая черта всех детей, дети любят страшное. Во-первых, потому, что не принимают смерть всерьез, для них покойник пока еще только абстракция. А во-вторых, может быть, потому, что, как правильно писал Сергей Гандлевский, «молодость ходит со смертью в обнимку», молодости близок риск. И поэтому к кладбищам ребенок относится без особого почтения. Это для него не священное место, а просто место страшное. Именно поэтому Гек, нимало не смутясь, прячет в гробу украденное королем наследство сестер Уилкс. В дилогии вообще довольно много покойников. И Том имитирует свою смерть, в то время как «пираты» сидят на острове Джексона, и Гек притворяется убитым. Смерть и воскресение героя всегда присутствует в плутовском романе, а плутовские романы восходят к Евангелию, к роману о странствующем учителе. В общем, «Приключения Гека Финна» и есть американское Евангелие в какой-то степени, где утверждаются, как и положено, главные американские добродетели. Вот только эти добродетели в «Геке Финне» не всегда очевидны. Тем более что роман этот очень по-твеновски открывается предисловием:

Лица, которые попытаются найти в этом повествовании мотив, будут отданы под суд; лица, которые попытаются найти в нем мораль, будут сосланы; лица, которые попытаются найти в нем сюжет, будут расстреляны.

Конечно, расстреляны мы не будем, но подумать о какой-то морали в этой книжке, наверное, следует, потому что в ней много вещей, которые действительно заложили мораль американской нации, главные ее принципы.

Во-первых, Марк Твен от всей души ненавидит послушание. Через сто двадцать лет его сюжетная конструкция с Томом и Сидом легла в основу «Гарри Поттера» (1997–2016), где в функции Тома выступает, понятное дело, Гарри, а в функции Сида – Дадли, толстый сын Дурслей. Он послушный, правильный мальчик. А не надо быть правильным. Надо быть авантюрным, изобретательным, драчливым. Из послушных детей вырастают плохие люди. Вот эта странная мысль, которая (я послушный был, в общем) меня у Твена несколько коробила. Меня восхищала замечательная его дилогия: «Рассказ о дурном мальчике» (1865) и «Рассказ о хорошем мальчике» (1870). Кстати, «Рассказ о дурном мальчике» очень многим напоминает «Приключения Тома Сойера», особенно когда дурной мальчик украл у матери банку варенья и половину съел, а чтобы она не заметила, долил дегтем. Но вместо того чтобы в слезах раскаиваться, как бывает в книгах, он радостно приплясывал на месте и повторял: «Старуха взбесится и взвоет». А как кончил хороший мальчик? Хороший мальчик как раз собирался увещевать ватагу дурных мальчишек, которые, «связав вместе длинной вереницей четырнадцать или пятнадцать собак, привязывали к их хвостам, в виде украшения, пустые жестянки из-под нитроглицерина». И тут появляется разъяренный олдермен (дурные мальчишки, разумеется, разбежались) и, не слушая объяснительной речи хорошего мальчика, которая начиналась словами «О, сэр!»:

…схватил его за ухо, повернул спиной к себе и дал ему хорошего шлепка…

И вдруг этот добродетельный мальчик пулей пролетел через крышу и взмыл к небу вместе с останками пятнадцати собак, которые тянулись за ним, как хвост за бумажным змеем. <…> Большая часть его, правда, застряла на верхушке дерева в соседнем округе, но все остальное рассеялось по четырем приходам, так что пришлось произвести пять следствий, чтобы установить, мертв он или нет и как все это случилось. Никогда еще свет не видел мальчика, который бы до такой степени разбрасывался!

Всякий раз, когда очередной хороший мальчик, как бывает часто в книжках, гибнет, произнося мораль, Твен радостно потирает руки, тогда как дурной мальчик всегда получает от жизни все бонусы. И вот очень важный вывод в «Томе» и «Геке»: послушание – дурная вещь, послушание – основа рабства. А твеновский герой – тот, кто мыслит самостоятельно и ищет приключений, хотя и на свою попу.

Вторая безусловная мораль: все люди свободны. Рабство – тягчайший пережиток, страшный грех. И именно свобода – это то, что героям Твена необходимо. «Плыть одним посредине широкой реки – так, чтоб никто нас не мог достать! – говорит Гек. – Везде, кажется, душно и тесно, а на плоту – нет». Гек в платье, в какое обрядила его вдова Дуглас, все время чувствует себя стесненным, все время потеет. А хорошо ему в лохмотьях и на плоту. Потому что в лохмотьях он свободен, а «на плоту чувствуешь себя и свободно, и легко, и удобно».

Третья вещь, которая тоже служит самым верным выводом отсюда: человек должен уметь сделать из своей жизни литературу, тогда жизнь переносима. Если просто существовать без каких-то литературных намеков, без литературных параллелей, если не выдумывать себе приключений, ты обречен, твоя жизнь скучна. Главные отличия Тома и Гека от окружающих в том, что они постоянно создают себе эту реальность, они ее выдумывают, хотя и попадают постоянно в тяжелые ситуации. Когда Том и Бекки заблудились в пещере, это вообще чудовищная история; помните, Бекки уже слабеет, почти никакого нет шанса спастись, но Том нашел, конечно, выход – и как же? С помощью бечевки от воздушного змея.

Почему Бекки полюбила Тома? Уж конечно не потому, что он взял на себя вину за порванную ею книгу. С ним интересно. Он всегда найдет какой-то вход, сказал бы я, даже если выход проблематичен. А почему все любят Гека, этого юного парию, этого бродягу, почему все дети города ему завидуют? Да тому, что он может спать в лесу, тому, что ему никто не судья и никто не начальник, тому, что у него есть бесценные для ребенка предметы вроде дохлой кошки. Любой нормальный человек пришел бы ужас от жизни, которой живет Гек. Но Геку она нравится. Потому что Америка – страна людей, которые сами себе хозяева, и во многих отношениях именно с этого Америка началась – вот с этого маленького бродяги, осваивающего мир.

В «Геке Финне» есть два очень забавных героя-мошенника. Один выдает себя за дофина, пропавшего сына Людовика XVII, другой – за пропавшего сына герцога Бриджуотера. Вот они иллюстрируют главную особенность героя-плута: он странствует потому, что в следующий раз за повторение трюка его могут побить. Если вы помните, представление «Королевский жираф, или Царственное совершенство» нельзя дважды показывать в одном месте, потому что на следующее представление публика приходит с тухлыми яйцами и помидорами. Кстати, надо сказать, что «Королевский жираф» – это, может быть, преддверие, начало будущего авангардного театра. Сколько длится это представление – минут пять? И в чем оно заключается? Везде по городу развешаны афиши: «ТОЛЬКО В ЗАЛЕ СУДА! ТОЛЬКО ТРИ СПЕКТАКЛЯ! ВСЕМИРНО ИЗВЕСТНЫЕ ТРАГИКИ ДЭВИД ГАРРИК МЛАДШИЙ И ЭДМУНД КИН СТАРШИЙ! (Америка – наивная страна, она не знает, что Кин и Гаррик давно умерли. – Д.Б.) Из лондонских и европейских театров в захватывающей трагедии “Королевский жираф, или Царственное совершенство”!!!» А ниже для завлекательности добавлено крупными буквами: «Женщины и дети не допускаются!» Герцогу лет тридцать, дофину – семьдесят, и семидесятилетний этот дофин выбегает на сцену совершенно голый, сверкающий как радуга, раскрашенный во все краски, и на четвереньках по сцене скачет, на чем все завершается. Это, конечно, грандиозное надувательство, но вместе с тем это очень обаятельное надувательство. Ведь мы сочувствуем Остапу Бендеру, который дурит идиотов? И Гек Финн, когда видит, как этих проходимцев, поймав и обваляв в смоле и в перьях, тащат верхом на шесте, им сострадает. Они, конечно, люди без чести и совести, но тем не менее Гек их жалеет, даже думает: «Никогда больше их злом поминать не буду. Прямо смотреть страшно было. Люди бывают очень жестоки друг к другу».

Почему эти два абсолютно циничных бродяги ему симпатичны? Почему, когда они дурят туповатых фермеров, мы фермерам не сочувствуем? Потому что, как точно сказал Илья Ильф, один из авторов бендеровской дилогии, это «край непуганых идиотов». И по Марку Твену надувательство их – это своего рода искусство, фантазерство, сочинительство, изобретение, разбой, это тоже художественная практика такая. И образ американца – изобретательного, хамоватого, свободного, иногда преступного – создал, бесспорно, Твен. Американский герой отличается от героя европейского тем, что он ни в каком отношении не рыцарь, а в гораздо большей степени авантюрист и иногда просто подонок, но подонок очень милый.

Но одного создания этого образа в общем конструировании американской морали было бы недостаточно, чтобы говорить о Марке Твене как об основателе американской литературы. Марк Твен создал американский пейзаж. Америка в его текстах предстает как необычайно просторная, свободная, огромная страна, в которой постоянно происходят могучие стихийные бедствия. «Наводнение на Миссисипи – если не считать пожара – самое разрушительное и ужасное бедствие», – пишет Марк Твен в «Жизни на Миссисипи». В «Приключениях Гекльберри Финна» Гек с Джимом уютно пересиживают наводнение в пещере, а река дней десять или двенадцать все поднимается и поднимается, выходит из берегов, так что почти весь их островок затопило. Это страна огромных рек, невероятных, необъятных, неосвоенных степей, страна лесов, в которых можно потеряться, пещер, где можно заблудиться, – огромное, прекрасное, дикое пространство, в котором сама природа вступает в тайный сговор с человеком. Когда Геку нужно спрятаться, он прячется в пещере или в лесу – человеческий мир жесток, а мир природы спасителен. И старуха Миссисипи – это гигантский путь к свободе. Все эти пароходы, которые ночью проплывают с огнями, все эти туманные пустынные берега – все это создает одновременно страшный и поэтичный мир, в который хочется попасть. Америка стала страной, в которой хочется жить. И это ночное путешествие к свободе, ночное бегство по Миссисипи становится, наверное, самой убедительной, самой красивой картиной во всей американской прозе. Это как в стихотворении Новеллы Матвеевой «Река», которое кажется мне лучшим из всех написанных на эту тему:

Когда одна я, совсем одна,

И вечер свеж после жарких дней,

И так высоко светит луна,

Что земля темна и при ней,

И холодный ветер пахнет травой,

И веки смыкаются в полусне, —

Тогда является мне на стене

Река

И челн теневой.

А в том челне старина Гек Финн

Стоит вполуоборот;

И садится он,

И ложится в челнок,

И плывет, закурив, плывет…

В лучах пароходов и городов,

Один-одинешенек-одинок,

Становится точкой его челнок,

Но не так, чтоб исчезнуть совсем,

Но не так, чтоб исчезнуть совсем.

И всё ему на реке слышны

Остроты встречных плотовщиков…

Спросите: а чем они так смешны?

И смысл у них каков?

А просто – смех на реке живет,

А просто – весело ночью плыть

Вдоль глухих берегов,

По реке рабов,

Но в свободный штат, может быть!

Вот это замечательное путешествие в свободный штат и стало главным символом всей американской прозы. Поэтому Том и Гек, памятник которым стоит в городе Ганнибале, штат Миссури, на родине Марка Твена, – два главных, два самых симпатичных героя американской литературы. Твен пытался написать про них продолжение – «Том Сойер за границей» и «Том Сойер – сыщик», но они получились довольно бледными. А незадолго до смерти Твен мечтал написать роман о том, как старые Том и Гек встречаются на берегах Миссисипи, вспоминают свою жизнь и понимают, что ничего из них не получилось, а самое лучшее, самое яркое, что в их жизни было, – это путешествие по реке. Слава богу, что Твен эту книгу не написал. Потому что, как бы ни кончалась любая жизнь, важно не то, чем она кончается, а то, сколько удовольствия она приносит.

Стивен Кинг

Король не сдается

Почему-то Стивен Кинг стал в России писателем, не скажу более популярным, чем в Штатах, но более культовым. Только в России есть такое понятие, как культовый. Да и сам по себе феномен культовости возможен только в России и нуждается в дополнительном объяснении.

Культовый – это слишком хороший, чтобы быть массовым в самом прямом значении слова. Столь важный, что мы прощаем ему большинство недостатков, поскольку большинство культовых фигур в России – это непрофессионалы ни в чем. И, наконец, культовый – это парольный. Это фигура, благодаря которой читатель, зритель, слушатель опознает духовно близких людей.

Скажу больше: культовый в российском понимании, где вообще среда – ключевая вещь (Россия плохо производит товары, но гениально формирует среды), – это тот, который дарит потребителю положительную самоидентификацию. То есть фильмы Тарковского мы смотрим чаще всего не для удовольствия, а для того, чтобы понять, как мы умны. В этом смысле, скажем, культовым режиссером в России был Микеланджело Антониони, гораздо более культовым, чем в Италии, тем более что у нас посмотреть его было сложнее, а в Италии он был более-менее общедоступен.

Культовый – это Стивен Кинг, разумеется. И вот о причинах культовости Кинга в России следовало бы поговорить. Когда в 1985 году после выхода у нас «Мертвой зоны» в научном сборнике Института США и Канады появилась сорокастраничная статья Андрея Шемякина, тогда еще не киноведа, а американиста, и Кингу отослали ксерокс этой статьи, Кинг, который привык, что его сравнивают чаще всего с писателями третьего ряда, в крайнем случае с Говардом Лавкрафтом, пришел в такой восторг, что прислал Шемякину книгу с автографом «To my best reader». Что вполне объяснимо, потому что Шемякин поставил его в серьезнейший контекст. Это потом уже Фрэнк Дарабонт, режиссер, который известен именно кинговскими экранизациями, сказал: «Ну, Стивен у нас наш Диккенс». А тогда Кинг писал: «Для меня эталонный писатель – это Драйзер». Я думаю, он бы сильно изумился, если бы узнал, что в России Драйзер проходит по скучному разряду социального реализма, а вот он считается по-настоящему крупным писателем. И Кинг как раз в статье Шемякина представал носителем традиционных гуманистических начал. Может быть, единственным представителем гуманистической литературы.

Само по себе творчество Степки нашего Королева, как мы его всегда ласково называли, – те, кто за его счет жил, кормился, переводил, кто, приезжая в Америку, первым делом в первом же киоске покупал новый бестселлер Кинга, – не дает простора для таких оригинальных интерпретаций; в текстах Кинга довольно быстро ложка начинает скрести по дну. При всех его бесспорных достоинствах это писатель не слишком сложный. Может быть, именно поэтому он столь культов. Кстати, в Штатах мое пристрастие к Кингу разделяли в основном дети моих американских друзей – стоило мне прийти в гости и сказать, что в 1994 году я жал руку живому Кингу в издательстве Viking Press, я для этих детей тоже становился абсолютно культовым персонажем. Родители не понимали, в чем дело. Для них это был однозначный и бесспорный треш, мусор, который продается в аэропорту, и для детей он хорош только тем, что дает понять, что надо вести себя по-человечески и мыть руки перед едой. Точно такое же отношение, как мы помним, было к Агате Кристи, которая в СССР была абсолютно культовой фигурой, а в Англии о ней писали, что по ее романам хорошо изучать английский язык, не более того.

Так вот, причины культовости Кинга лучше всего объяснены в единственной русской книге о нем, которую написал мой ближайший друг Вадим Эрлихман[98]; более того, я и подбил его эту книгу написать, потому что именно через Эрлихмана Кинг начал приходить в Россию. В своей книге Эрлихман рассказывает об издательстве «Кэдмэн», которое начало Кинга пиратски переводить, и безработный выпускник историко-архивного института, вдобавок воронежского происхождения, переводил для них Кинга, и переводил с книг, которые были либо отксерены, либо привезены туристами и половины страниц у них недоставало, так что иногда Эрлихману приходилось вписывать за Кинга; до сих пор эти переводы в таком виде и переиздаются, и как-то даже швов не видно. Больше того, Эрлихману самому приходилось реализовывать эти книги и ходить по электричкам с криком «Кинга знают все вокруг – Стивен наш ужасный друг!» – и это всегда срабатывало. Больше того, ему приходилось регулярно бывать на складе кэдмэновских книг, где ему их выдавали для реализации, и самое страшное было пройти в сортир через огромный, темный, сочащийся капающей откуда-то водой абсолютно кинговский зал, и около сортира его обязательно кусало что-то пищащее и страшно похожее на томминокера. Представить, что это крыса, Эрлихман, разумеется, не мог.

Вот именно благодаря этим нежнейшим и трогательнейшим мемуарам его книга о Кинге становится таким прелестным сочинением. Книга действительно мистической судьбы: в 2006 году, когда Эрлихман сдал ее в издательство «Амфора», книга вышла, причем двумя изданиями, а получил он за нее деньги, которые были эквивалентны ровно двум его поездкам в Петербург для подписания договора. Книга после этого успешно продавалась, но Эрлихману не приносила ни гроша. И только будучи переиздана в серии ВИП («Великие исторические персоны») издательства «Вече», она заслуженно стала бестселлером.

Почему писатель кинговского класса, задается вопросом Эрлихман, оказался вдруг абсолютным лидером по продажам? Его опережают из англоязычных авторов только Шекспир и Агата Кристи (имею в виду тиражи), а из неанглоязычных авторов только председатель Мао. Суммарный тираж книг Кинга составляет на сегодняшний день 350 млн, то есть больше чем вдвое превышает население России, больше чем вдвое превышает и суммарный тираж всего, что написано о Гарри Поттере, если брать только поттериану, а не дополнительные к ней сочинения, – в общем, это очень сильный показатель.

Эрлихман предположил, довольно здраво, что книги Кинга популярны потому, что возвращают читателя в детство. И в самом деле, бояться того, что живет под кроватью, в темноте, или думать о том, кто жил до тебя в гостиничном номере, способен только ребенок – и по двум причинам: во-первых, это детская острота восприятия, которую Кинг, слава богу, не утратил и в зрелые годы, ему 21 сентября 2019 года исполнилось семьдесят два. А вторая – аналогия с детством, детские представления о морали, детские представления о норме. Не случайно Кинг в своей самой, наверное, откровенной книге «Bare bones» (у нас не переведенной; точнее всего было бы перевести как «Подноготная», «Голая кость») говорит, что писатель ужасов – это агент нормы. Очень точная формула. Агент нормы именно потому, что при отсутствии нормы ужасы не пугают никого. Может быть, именно поэтому в России нет по-настоящему культуры триллера. Нет и никогда не будет. Потому что отклонение от нормы и есть российская норма. Достаточно посмотреть, например, фильм Роба Шмидта «Поворот не туда» и увидеть, как студенты приезжают на заброшенную бензоколонку, на которой вдобавок нет бензина, все кругом заржавело и нет никого, – это становится для студентов началом пути к ужасу. Но в Костромской области вряд ли кто-нибудь удивится чему-то подобному. Точно так же, думаю, ни один постоянный русский читатель Кинга, который воспитан на чудовищном рассказе «Крауч-Энд», не испугается такого Крауч-Энда в России, потому что этот Крауч-Энд за каждым поворотом. В России это повод для анекдота: пьяный командировочный просыпается и видит в газете абсолютно кинговский лозунг «Ленин – кыш, Ленин – мыш, Ленин – тохтамыш!». Для Кинга это было бы ужасом, а наш человек понимает, что он просто попал в Таджикистан, ничего в этом страшного нет.

Кинговский кошмар для российского читателя – приятное отвлечение от реальности. И в этом смысле верна мысль Елены Иваницкой, прекрасного критика, с которой мы опознали друг друга именно по любви к Кингу. Я когда-то делал с ней диалог для любимого «Собеседника» о том, почему читатель любит читать ужасы. На что Иваницкая со всей своей ростовской казачьей прямотой заявила: «Ужасы – это дневник Анны Франк, и их читатель читать не любит. Ужасы – это Шаламов, и пойдите заставьте кого-нибудь прочитать Шаламова. А Кинг – это не ужасы, это джакузи». Пожалуй, я согласен и с этой трактовкой: действительно, ужасами Кинга читатель заслоняется от действительности.

Но на это есть вполне резонное возражение: у Кинга далеко не все ужасы столь комфортны. Возьмите знаменитое «Кладбище домашних животных», которое Кинг три раза начинал и три раза бросал просто из суеверия, потому что вся семья Луиса Крида в романе гибнет, Луис Крид очень похож на Кинга, а жена его Рейчел – на жену Кинга Табиту Спрус, не говоря уже о том, что он в этом романе напрямую сводит счеты с тестем и тещей, которые срисованы просто один в один. (Это те самые тесть и теща, у которых он никогда не попросил денег, хотя уж они-то могли бы помочь, когда семья Кинга жила на его зарплату в прачечной и редкие гонорары. «Табита, убей меня, но у твоих родителей я не возьму ни цента!» И действительно, никогда не взял.) И этот его собственный суеверный страх передается и читателю. «Кладбище домашних животных» – это тот ужас, ужас смерти, реальной смерти, и ужас посмертного существования, от которого хочется спрятаться.

Почему же тогда мы так Кинга любим? Я долго думал и придумал свой ответ, совершенно в своем духе, ответ сугубо эстетский: любовь к литературе ужасов означает любовь к качественному продукту.

Бездарный писатель может написать хорошую семейную сагу, чему доказательством, например, бесчисленные советские романы из жизни сибирских крестьян и коммунистов: «Вечный зёв», как называли роман «Вечный зов» Анатолия Иванова, или роман Георгия Маркова, главного советского писателя, руководителя Союза писателей, «Строговы», или «Горькие травы» Петра Проскурина, на которые стояли очереди во всех санаторных библиотеках, потому что это хорошая снотворная литература.

Бездарный писатель, в принципе, может написать неплохой исторический роман, чему свидетельством, например, почти вся американская серьезная историческая проза и даже «Унесенные ветром», книга, в которой работает не столько талант, сколько обида за южную цивилизацию. Не случайно Пегги, как называли Маргарет Митчелл друзья, воскликнула, когда увидела массовку на съемках картины режиссера Виктора Флеминга: «Ну, знаете, будь у нас столько народу, мы бы не проиграли!»

Иногда мотором литературы может быть жажда денег (Кинг, конечно, работает не за бабки, он уже обеспечил и правнуков), может быть обида, может быть просто графоманское желание, а может быть замещение неудовлетворенного чисто сексуального желания – и вот вам, пожалуйста, «Пятьдесят оттенков серого», серо-буро-малинового и всех прочих оттенков, голубого, например, что мы вскоре, я уверен, прочтем. Это может написать бездарь. А вот написать страшную книгу бездарь не может.

Больше скажу: для того чтобы написать комическую книгу, тоже не надо быть семи пядей во лбу. Получалось же смешно у Пелама Вудхауза, хотя, на мой взгляд, мало того что это натужно, многословно, но еще и лишено всякого интеллектуального и морального начала. Точно так же можно написать смешное произведение, будучи обычным сетевым графоманом и рассказывая в тысячный раз, как замполит утопил в очке свой партбилет.

Но написать страшное может лишь талантливый писатель. Потому что из всех родов литературы триллер – единственная вещь, которая отсеивает на подступах любую бездарь, и в этом смысле Стивен Кинг, безусловно, очень талантливый рассказчик.

Дар рассказчика, кстати, почти всегда передается. Когда-то, опаздывая на самолет из-за того, что зачитался новым романом Олега Радзинского, я честно ему написал: «Ну и семейка!» Потому что, о чем бы ни говорил знаменитый наш Эдвард Станиславович Радзинский, какую бы глупость великолепную ни рассказывал его сынок, мы все равно не можем оторваться ни от романа Радзинского-сына «Суринам», ни от романа Радзинского-отца «Князь. Записки стукача». Откройте роман Олега Радзинского «Агафонкин и время», и вы не бросите книгу, не дочитав.

Точно так же обстоит дело и с Кингом, все дети которого, числом три, пошли в литературу довольно успешно. Наоми пишет стишки, оба сына пишут хорошую прозу, и даже Табита опубликовала девять романов (с кем поведешься, от того и наберешься), не говоря уже о том, что дар рассказчика самому Кингу не изменяет никогда, даже если это какая-нибудь «Роза Марена» («Капля крови» в другом переводе), или «История Лизи», или даже – страшно сказать – «Темная башня», которую я никогда не мог дочитать до конца. И вот этот-то дар рассказчика и есть самое главное, на что реагирует наше эстетическое чувство.

Эстетическое чувство есть даже у глупого читателя, а интеллектуальный уровень литературы является последним делом при ее оценке. Есть две вещи, которые действуют на читателя и которые вычленил Николай Алексеевич Богомолов: изобразительная сила и темп повествования – вот то, что позволяет читать всё что угодно.

Кинг, конечно, не владеет той изобразительной силой, поистине зверской, которая есть, например, у Фолкнера, и Фолкнера он не любит, потому что у Фолкнера все густо слишком. Но у Кинга есть другой секрет, а именно секрет темпа. В этом смысле он больше похож, если говорить о режиссуре, на Федерико Феллини. Потому что фильмы Феллини каким-то образом совпадают с нашим сердечным ритмом. В них вроде бы ничего особенного не происходит, но то ли с помощью монтажа, то ли с помощью очень точной идентификации, то ли с помощью чередования крупных и общих планов он делает наши глаза своими или, если угодно, свои глаза нашими, подменяет наш ритм существования, входит в наш ритм жизни. Никто, кроме Феллини, этим секретом не владел. Мы смотрим фильмы Феллини, и нам никогда не скучно, нам всегда радостно, потому что мы узнаем себя. Узнаем, даже если в нашем детстве не было Сарагины, если мы никогда в жизни не были режиссерами, не были журналистами, живущими светской жизнью, – все равно, когда красавица шведка танцует в фонтане Треви, мы чувствуем, что мы такими же глазами смотрели бы на нее и именно в такой последовательности переводили бы взгляд с ее ног на грудь.

Кинг сам абсолютно честно признал:

Я владею только одним секретом: я никогда не подхожу к читателю с криком, с оскаленными зубами, с выпученными глазами, с когтями… я никогда не говорю ему о страшном, я беру его за руку и говорю тихонько: «Пойдем со мной, милый!» После чего я аккуратно, очень медленно, отвожу его в темный угол и держу там, пока он не начинает пищать[99].

Вот это – да, это, пожалуй, самое точное описание его метода. Кинг умеет так расставить крючки, что оторваться от этого невозможно. Роберт Шекли, который сам очень хорошо умел это делать, когда-то сказал мне в интервью: «Я прекрасно понимаю, как работает Стивен. Но я никогда не прочитывал быстрее ни одного фрагмента, чем тот кусок в “Сиянии”, который отделяет сцену, когда Дэнни вошел в ванну, до сцены, когда он увидел зеленые ногти». Ведь там, помните, идет тридцать страниц перебивки, и эти тридцать страниц мы проглатываем, боясь пролистать: а вдруг там сообщается что-то важное?

Кинг очень точно переводит свой внутренний окуляр, свою внутреннюю камеру и чередует разные нити всегда многожильного повествования. Не слишком высоко ценя роман «Доктор Сон», который, в сущности, есть продолжение замечательного «Сияния» (1977), я тем не менее прочел эту книгу безотрывно, сразу же купив ее при очередном приезде в Штаты и не дожидаясь, пока книга выйдет в мягкой обложке и будет стоить десять долларов вместо двадцати. Просто потому, что, если уж мы знаем, что Дик Холлоран вернулся, и сейчас нам расскажут всю правду, мы не можем от этого оторваться, нам нужно знать, что произошло с Дэнни Торрансом, потому что он – наша родня.

Кроме того, в романе масса точных вещей, которые цепляют читателя не просто за интерес, но за самоидентификацию. И здесь Кинг гениально чувствует самые древние архетипы. Это не только страх перед букой, которая живет в шкафу или под кроватью, это не только страх перед бешеной собакой, это не только постоянно преследующий нас во сне кошмар о встрече с сумасшедшим. Помните, с чего начинается «Бессонница» (1994)? Главный герой отправляется погулять за город, его обгоняет на машине сосед с налитыми кровью глазами, перед шлагбаумом вопит: «Ты мерзавец! Ты ублюдок! Ну давай же! Давай поторапливайся!..»[100] – врезается в чью-то машину и орет ни в чем не повинному водителю: «Скольких ты уже убил?» Это работает, разумеется, но держит Кинг не только этим. Не только архетипами из наших детских кошмаров, не только нашими снами – он держит нас за базовые наши чувства, за базовые опасения: напрасно прожитая жизнь, одинокая старость, неожиданно изменивший нам и предавший нас друг. Более того, Кинг очень точно чувствует именно норму. Он не просто так называет себя агентом нормы. Ведь страшно у Кинга не тогда, когда вылезает какая-нибудь физиологически ужасная тварь, – страшно, когда в сортире у вас на работе из-под дверей одной кабинки вы видите кроссовки, и эти кроссовки стоят там, когда бы вы ни вошли. В кроссовках нет ничего страшного – страшно, что они там всегда. И только потом вы узнаете, что это призрак наркодилера, там убитого. Но и призрак – не страшно, а страшно, что кроссовки стоят изо дня в день и на них лежат мертвые мухи.

Точно так же и в «Сиянии» ничего поначалу страшного не происходит; больше того, все эти гниющие женщины с гниющими грудями и с зелеными ногтями, которые в ванной сидят, – это не страшно. А вот страшно, когда ночью в пустом отеле «Оверлук» начинает ездить лифт.

Кинг, конечно, ученик, в чем он никогда не признается, Кафки, Акутагавы, потому что все его сочинения – это довольно простые притчи, основанные на базовых понятиях, на базовых представлениях о норме.

Когда-то, рецензируя роман «Нужные вещи» (1991), Борис Кузьминский в газете «Сегодня» писал, что сквозная тема Кинга – метафора одержимости: когда человек слишком сильно интересуется чем-то, когда он слишком сильно чем-то поглощен, он забывает о базовых нормах морали. Например, он слишком сильно интересуется историей родного края, и поэтому рано или поздно становится жертвой призраков, населяющих отель «Оверлук». Ведь что такое «Оверлук»? Это же не просто взгляд сверху, это и обзор всей американской истории, которая спрессована в этом отеле, своего рода прообразе «Темной башни», на которую нанизаны остальные миры.

Точно так же и «Бессонница» – совершенно конкретная метафора мира, который перепутал день с ночью, и «Нужные вещи», самый простой, я бы даже сказал, примитивный роман, потому что это первый роман Кинга, написанный после разрыва с алкоголем: если вы слишком страстно чего-то хотите, если вам что-то очень сильно нужно, вас легко можно поймать на этот крючок, и где тогда ваши понятия о добре и зле?

Метафоры Кинга просты и наглядны, но тем не менее работают. К тому же точно сдержанный темп повествования, узнаваемые яркие герои, базовая мораль – все это и делает тексты Кинга такими привлекательными. Но чтобы мы полюбили Кинга за его страшилки, и этого было бы мало.

Кинга по-настоящему у нас стали знать с «Мертвой зоны» (1979) – лучшего романа, переведенного лучшими переводчиками – Олегом Васильевым и Сергеем Таском. В «Мертвой зоне» есть та же базовая метафора: мы ведь всегда знаем, что в нашем сознании есть «мертвая зона». Всегда в сознании любого человека – вот здесь Кинг очень точно проник в психологию читателя – есть темное ядро, которого мы не касаемся. Мы не знаем, что это: детская травма, или страх перед будущим, или какое-то воспоминание, которое мы вытеснили, но «мертвая зона» есть у каждого. Мы потому и полюбили Джонни Смита, что легко прикидываем его на себя: он – неудачник, как почти всегда у Кинга, он – аутсайдер, как почти всегда у Кинга, он – незаслуженный аутсайдер, как все мы (никто не доволен своим состоянием, и всякий доволен своим умом – и Кинг очень точно набрасывает на этот колышек свои кольца), но при всем при том Джонни Смит наш, потому что эта «мертвая зона» является и главной психологической проблемой Джонни, которую он осознает.

И здесь возникает странная аналогия. Примерно в это же время Василий Павлович Аксенов пишет «Ожог» (1975), роман о том же самом: у нас всегда есть ожог, которого мы боимся коснуться. И может быть, наша память о страшном – память о репрессиях, память о прошлом, о детских переживаниях и т. д. – совпадает с американской проблемой, потому что и там очень многое замалчивается, очень о многом нельзя говорить. 1979 год – это уже начинающаяся политкорректность, это уже формальная цензура, это все попадает в «мертвую зону». Но Кинг был первым, кто осознал «мертвую зону» не только как психологическую проблему, но и как некий способ становиться сверхчеловеком. Именно преодоление этой «мертвой зоны», именно попытки проникновения в собственные страшные догадки и делают Джонни Смита экстрасенсом.

Тут Стивен Кинг попал на хорошо удобренную почву. Экстрасенсы были самой модной темой 1970–1980-х годов. Легко понять, с чем это было связано, – с вынужденными заменами, с вынужденными паллиативами в безрелигиозном обществе. Но штука-то в том, что и американское общество, в общем, безрелигиозно. Безрелигиозно потому, что нет господствующей религии, но есть множество сект, есть страх перед этими сектами, особенно после Джонстауна[101], есть ощущение определенного риска, который всегда приносит вера, и понимание, что вера почти всегда тоталитарна. У Кинга мало того, что верующие часто становятся отрицательными героями, сектанты – воплощенное зло, как в повести «Туман» (1980), но в «Круге оборотня» (или «Цикл оборотня», 1983) оборотнем оказывается даже пастор.

В обществе Кинга вместо надежной веры, надежных представлений о добре и зле – зыбкое болото. И в это зыбкое болото очень легко провалиться советскому человеку и постсоветскому человеку, у которого в голове совершенно свободно уживаются языческие, магические, ритуальные представления о вере. Он может веровать в Бога сколько угодно, но и гадание не считает грехом. Для кинговского сознания это тоже естественно. Общество Кинга – это общество, у которого на месте твердых духовных оснований такое же зыбкое болото. Вся память о морали – это вот «надо чистить зубы» и отгораживаться этой чисткой зубов от наползающего на нас хаоса. В этом смысле «Мертвая зона» была, конечно, нашим романом, потому что «мертвая зона» – это и наше представление о Боге, наша мысль о мироустройстве.

У Джонни Смита эта опухоль образовалась от удара о черный лед. А у советского человека – от удара о 1917 год. Эта опухоль разъедала его мозг и продолжает разъедать до сих пор. Вот почему Джонни Смит был наш человек, а оккультисты, экстрасенсы, маги и все прочее были нашей темой. Вот почему на «Мертвую зону», напечатанную в «Иностранной литературе», выстраивались не просто очереди в библиотеках – роман ксерили, раздавали, доставали правдами и неправдами. «Мертвая зона» оказалась романом, который обозначил переход советской власти из области марксизма в область оккультизма. Как всегда, минуя православие. Православие осталось для очень немногих истинно верующих.

Второй роман Кинга, который пришелся нам ко двору и который печатался ни много ни мало в ленинградской «Звезде», – сильно сокращенная для журнального объема «Воспламеняющая взглядом» (точнее, «Несущая огонь», «Firestarter», 1980), роман, в котором абсолютным злом были уже спецслужбы. Для 1986 года трудно представить себе что-то более актуальное. Спецслужбы – страх для большинства людей гораздо более сильный, нежели любой оборотень, живущий под кроватью. Точнее, это одна и та же сущность. Потому что дальше у Кинга мировое зло стало выступать уже без псевдонимов. Иногда это спецслужбы, иногда это паук, как в романе «Оно» (1986), но все это агенты гениального, какого-то планетарного зла. Роман «Воспламеняющая взглядом» персонифицировал для советского человека еще один его наиболее навязчивый ужас.

Так Кинг постепенно стал нашим, а его Америка во многом сделалась нам родной. Думаю, для сближения России и Америки Кинг сделал даже больше, чем Чарли Чаплин, потому что он показал общность страхов, а страхи, как сказал другой замечательный мастер ужасов Гор Вербински, режиссер гениального американского «Звонка», еще интимнее, чем отпечатки пальцев, чем запах изо рта.

Твердый моральный кристалл, вот эта кристаллическая решетка этики сегодня во многом утрачивается, размывается – и безрелигиозностью, и коррупцией, и спецслужбами. И Кинг пришел напомнить о классическом добре и зле. О добре и зле из детской сказки, из детских представлений. Может быть, за это мы так его и полюбили.

Но после нескольких произведений, в частности, после «Мизери», Кинг утратил значительную часть своей привлекательности. Он просто стал писать плохо. Это связано с большим количеством привходящих обстоятельств, с разрывом с алкоголем отчасти. Алкоголь, конечно, давал ему бешеный драйв. «Короткую дорогу миссис Тодд» (1984) трезвый человек не написал бы. Помните, как героиня несется через лунный лес и какие-то страшные иглозубые чудовища налипают на радиатор ее машины, – это именно драйв и темп человека, который утрачивает привычную связь событий. Когда мне однажды ночью случилось ехать через лунный штат Арканзас и водитель грузовика вез меня по каким-то лесным дорогам, подвозя из далекого Маунтин-Вью к Литл-Року, я боялся хоть слово проронить, и чем чаще я прикладывался к бутылке, которая как-то возвращала мне здравый смысл, тем лучше я понимал «Короткую дорогу миссис Тодд».

Но причина была не только в алкогольном драйве. Причина была в том, что Кинг стал заложником своей репутации. Самый плодовитый, самый богатый американский писатель, который к 1986 году, году «Мизери», является абсолютным королем жанра, который вернул интерес к готике, права на экранизацию которого продаются еще на стадии работы над первой главой очередного романа, оказался в ситуации, когда нужно все время напоминать о себе, все время заново что-то доказывать.

У него не было способности, что есть, например, у Томаса Пинчона: исчезнуть, не мелькать, не появляться в прессе, чтобы каждого его нового романа ожидали с еще большим нетерпением. Правда, в последнее время Пинчон увлекся и выпустил три романа подряд и даже озвучил себя в «Симпсонах» – и тут же мы стали наблюдать падение культового статуса, тем более что и романы-то все после «На день погребения Моего» (2006)[102] пошли один другого хуже.

Кинг не играет в загадочного персонажа, не создает вокруг себя легенду. Его жизнь абсолютно открыта. Он много встречается с читателями, больше того, обрел прекрасную привычку к большинству своих новых текстов писать предисловие и послесловие, в которых подробно объясняет, откуда, из какого ужаса взялся тот или иной сюжет: а вот я представил, что из раковины вылезает палец, потом подумал, что из унитаза было бы еще интереснее («Палец»); а вот представил себе, что я вышел из «бьюика», и отошел помочиться, и соскользнул с обрыва, а «бьюик» остался, – что было бы с этим «бьюиком», вдруг он принадлежал бы инопланетянам («Почти как “бьюик”»)? Он, ничего не скрывая, пускает читателя в свою творческую лабораторию. И это сослужило ему довольно дурную службу. Стали говорить о том, что Стивен Кинг устарел, пишет всё жиже (действительно, из поздних его романов можно отжать до трети без всякого сожаления). Весь гениальный талант рассказчика, весь гуманизм, все дружелюбие к читателю – все это стало постепенно считаться каким-то дурным тоном. И сколько бы Кинг ни доказывал, что он серьезный писатель, но, когда в 2003 году ему присудили Национальную книжную премию – National Book Award, нашлись те, кто стал говорить, что это свидетельство полной деградации американской культуры. Добрый Кинг, который всю жизнь на это обижается, но преодолевает обиду, на церемонии вручения ему медали «За выдающийся вклад в американскую литературу» ответил этим критикам просто:

– Многие не упускают случая гордо заявить, что не читали ни строчки Джона Гришема или Тома Клэнси. Вы что, думаете, вам начисляют очки за то, что вы добровольно отказываетесь от связи с собственной культурой?

И прекрасно, считает Кинг, что наконец стираются границы между трэшем и интеллектуальной литературой. Вот такие идеалистические совершенно взгляды. Не случайно после столь ледяного приема Кинг попал очень скоро в больницу с пневмонией. Все-таки для него это был некоторый шок, что люди, присудившие ему награду, относились к нему с определенным скепсисом.

На Кинге сбылся еще один из великих законов культуры: великим писателем, большим писателем, по крайней мере, считается не тот, кто написал много хорошего, а тот, кто написал мало плохого. Почему Булат Окуджава остается бесспорным лидером в авторской песне? Потому что у него плохих песен нет. У Александра Галича, скажем, есть песни, которые лучше окуджавовских, но есть гораздо хуже, особенно когда он начинает историко-культурное что-нибудь писать типа «Литераторских мостков». Пафос заглушает все, и гениальный автор становится заложником этого пафоса. Та же история с Виктором Пелевиным. Тебя могут воспринимать как гениального писателя, если ты написал пять прекрасных романов, но если после этого ты написал семь плохих, то твои пять прекрасных отходят куда-то на безнадежно задний план.

Конечно, Кинг – крупнейший американский прозаик, но, прочитав двухтомный «Мешок с костями», да еще последовавшую за ним «Историю Лизи», или «Розу Марену», или последние три тома «Темной башни», начиная с «Песни Сюзанны», мы начинаем думать: «А может, ничего особенного у Кинга и не было? Может, это все коммерческий трюк? Ну придумал в своей жизни два-три удачных ужаса…» И после этого надо очень долго перечитывать «хорошего» Кинга, тот же «Крауч-Энд», чтобы понять: «Да, это крупный писатель. Да, он умеет». Вспомним первые признаки того, что героиня попала в иное измерение: надпись мелом на черной доске «ПОДЗЕМНЫЙ УЖАС ПОГЛОТИЛ ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК», страшный кот, у которого один глаз и половина морды, какой-то болезненно-красный закат и вывески какие-то не те, и дети – девочка с косичками, похожими на крысиные хвосты, и мальчик с изуродованной, как клешня, рукой. И всё вокруг что-то очень сильно не так… Потом муж героини подходит к зеленой живой изгороди, проваливается в какую-то дыру, и что-то чавкает там… Они в ужасе бегут не зная куда, и им все время попадаются этот страшный кот с развороченной мордой, эти зловещие мальчик и девочка. А потом муж исчезает в подземном переходе, а мальчик и девочка начинают говорить что-то очень странное: «Это американка. Она заблудилась. Потеряла мужа. Потеряла надежду. Попала к Слепому дудочнику…» – и в это момент улица зашевелилась, лопаются трамвайные рельсы.

Хорошо сделано, ничего не поделаешь. Слепой дудочник, страшный Крысолов… Героиня чудом попадает в полицейский участок, слава богу, нормальный, обычный, пропахший потом и табаком участок. Полицейские – последнее, что остается нормой в мире.

У Кинга было искусство напугать. Он владел талантом готики. Абсолютным. Как в рассказе «Человек, который никому не подавал руки», как в гениальном рассказе «Последняя ступенька», как в знаменитом «Плоте», где черное страшное пятно жрет студентов одного за другим и так гипнотизирует их, что, пока пожирает одного, другой даже не пытается доплыть до берега. Это здорово сделано. И тем не менее после Кинга позднего надо долго себя убеждать, что он еще что-то умеет. А он все не может остановиться. Раньше (почему ему и приходилось прибегать к псевдонимам – Ричард Бахман, например) издатели старались не брать больше одного его романа в год. Теперь этот лимит благополучно упразднен. Теперь он может вытворять все что угодно. А поскольку ни одного занятия, кроме писания, он не признает, ну разве что иногда написать обзор бейсбольной игры для местной газеты, ему приходится постоянно удовлетворять эту свою графоманскую страсть.

Так, в 2014 году вышел неплохой – именно что неплохой – детективный роман «Мистер Мерседес», который обещает начать трилогию, и следом был назначен выход романа «Возрождение», причем все уже знали, что это роман о мальчике, искренне полюбившем католического священника, который совершил преступление и исчез, а через многие годы мальчик встречает его и узнает, что возрождение порой бывает страшнее, чем исчезновение. И тут с неизбежностью вспоминаются «Круг оборотня» и «Кладбище домашних животных». Кинг верен себе и вертится в одном и том же круге тем. Вот эта неизбежность повторений, эта разжиженность, порой отсутствие сюжетных мотивировок и, больше того, эта некоторая поверхностность, которая так заметна уже в «Докторе Сне», – это все превращает Кинга даже для нас, его фанатов, в несостоявшегося гения. Но именно эта несостоятельность, незавершенность судьбы делает Кинга еще более нам родным. Потому что удавшейся жизни нет – все умирают. Может быть, прав Эрлихман, на которого я все время ссылаюсь, говоря, что «Темная башня» самой неудачностью своей работает на замысел. Так бывает у гениев, когда минусы оборачиваются в плюсы. Конечно, нас разочаровывает, когда стрелок Роланд Дискейн в конце книги оказывается у первой ее строки. Но вы могли бы другой конец придумать? И между прочим, еще до выхода седьмой книги все догадались, чем все кончится: стрелок вернется к началу. Потому что это Кинг. Потому что ничего другого мы от него не ждем.

Конечно, «Темная башня» – неудачное произведение, неудачное как почти любые космогонии среднего американца. Кинг все-таки не Дэвид Фостер Уоллес. Кинг просто писатель без особого интеллектуального бэкграунда, ему не надо ничего особенного выдумывать, он описывает свои сны, потому мы это и читаем. И сама космогоническая наивность, сама незавершенность «Темной башни» делают ее для нас такой же обаятельной, как наша собственная жизнь. Ведь всякая жизнь – это, в общем, бесплодная попытка. Всегда, как говорит писатель в киносценарии Стругацких «Сталкер»:

Поиски истины. Она прячется, а вы ее повсюду ищете. <…> Я эту самую истину выкапываю, а в это время с нею что-то такое делается… Выкапывал я истину, а выкопал кучу дерьма.

И в этом смысле некоторая неудачливость, некоторая самоповторность, некоторая поверхностность позднего Кинга утешают нас. Ведь, согласитесь, всегда как-то обидно, когда кто-то выдает шедевр за шедевром, всегда хочется, чтобы он оступился. И Кинг и в этом плане остался нашим культовым писателем. Он оступается. И точно так же, как всякая очередная попытка России реформироваться либо контрреформироваться заканчивается неудачей, точно так же и гениальная карьера Стивена Кинга заканчивается превращением в детского писателя. И за это мы любим его еще больше и прощаем ему все.

Для довершения чуда следовало бы, пожалуй, поговорить о том, куда пошла литература ужасов вне Кинга. Ни для кого не секрет, что поздний Кинг – это уже, в общем, не ужас. И все его попытки писать страшно в том же «Докторе Сне» или в «Дьюма-Ки» (2008) – это тоже не ужас, чего и сам Кинг, по-моему, не отрицает. Очень точный всегда в самоанализе, он признал, что скатывается в сторону психологической прозы, иногда даже семейной. Потому что сколько можно заниматься злом, которое вне человека, тогда как самое страшное зло – внутри. Это банальность, но это путь всякой плоти.

Литература ужасов и кино ужасов и пошли в эту сторону. Если брать самую страшную книгу, которую я читал после «Сияния» и после «Мертвой зоны», то это, наверное, «Дом листьев» Марка Данилевского (2000), в котором совершенно не эксплуатируются кинговские техники. У Данилевского не происходит сперва ничего особенного, просто кинооператор покупает дом, вечный архетип американского жителя, и в нем начинается страшное – этот пригородный домик вдруг начинает этого оператора, Нэвидсона, пугать очень сильно.

Сначала обнаруживается, что в доме есть некие неучтенные пространства, там появляются новые и новые странные коридоры, пустые, совершенно не нужные предбанники между дверями, а уж когда хозяин спускается в погреб, там оказываются огромные залы, в которых герой просто теряется. И все это изложено с такими документальными подробностями, с таким количеством ссылок, что мы почти убеждаемся в реальности всего происходящего.

Литература ужасов вообще ушла в сторону документа. Обратите внимание: когда вы читаете «Перевал Дятлова» Анны Матвеевой, вам почему-то страшнее всего читать реальный перечень вещей, которые нашли после пропавших студентов: ватные штаны, обрезки свинины, сделанную ими в последний вечер стенгазету «Вечерний Отортен». Страшно не то, что гора называется горой Девяти мертвецов, страшно не то, что есть версии про каких-то ужасных гномов, которые всю группу туристов истребили. Не это страшно – страшен быт. И это тоже один из путей, по которому пошла литература ужасов.

Один из самых страшных романов в мировой литературе – документальное расследование Трумена Капоте «Хладнокровное убийство» (1965). Кинг ничего подобного не написал бы. Где у него та плотность, которая в романе Капоте позволила читателю получать такой объем повседневной жуткой информации? Кинг этой техникой просто не владеет. Он – сказочник. А сказка не страшна – повседневное страшно.

Или возьмем фильм «Звонок», который был сделан сначала Хидэо Накатой в 1998-м, а потом гениальный ремейк Гора Вербински 2002 года, где, пожалуй, самые страшные, самые пугающие, самые архетипические вещи – взбесившийся конь и вообще система лейтмотивов, которыми Кинг тоже не владеет.

Как организовано повествование у Вербински? Железная схема, железные лейтмотивы. Веревки, колодцы, которые преследуют его еще с «Мышиной охоты», кони, маяки, вздувшиеся трупы, шевелящиеся черви, пляшущая лестница или стул – все это гениально объединено отточенной системой лейтмотивов. Вербински вообще-то музыкант, а Кинг, как ни старался, рок-гитаристом так и не стал, говорил: «Ну, может быть, я играю чуть лучше, чем если бы кто-нибудь из рок-музыкантов написал бы роман». Это верно. Но при всем при том он не владеет этой техникой профессионально, а современный триллер – это точно простроенная система лейтмотивов.

Хотя кинговские навыки и сохраняются, его изобразительные средства находятся в довольно узком диапазоне. Он не умеет ни так имитировать документальность, как Капоте, ни так выстроить визуальный ряд, как Вербински. Кинг берет другим. Он берет сентиментальностью, душевным надрывом, он, скорее, такой Диккенс или Андерсен. И хотя Уилки Коллинз писал про страшное гораздо убедительнее Диккенса, все равно мы сердечнее любим Диккенса.

Литература ужасов и кино ужасов без Кинга стали совершеннее, техничнее, но любим мы его. Любим, наверное, потому, что он в известном смысле самое точное отражение русского характера. Нам тоже всегда милее душа в ущерб технике. Может быть, поэтому мы так привязаны к своей старой технике, к старым автомобилям, которые ездят отвратительно, но стали нам как родные. И в этом смысле Кинг, с его наивной техникой 1970-х годов, не претерпевшей никаких изменений, тоже наш, родной. Мы не требуем от него логики и смысла. Мы любим его за горячую душу, которая ужасается смерти, скукоживается от страданий и верна прежним, упорным, демократическим, левацким началам. Вадим Эрлихман приводит в своей книге слова Кинга: «В нашей стране живут пять процентов мирового населения, которые потребляют 75 % мировых ресурсов». Ну прямо как наш Александр Проханов. И я закончу о Кинге словами: хорошо, что среди американской культуры самым культовым и самым тиражным является самый «русский» писатель.

Джанни Родари

Чиполлино и русское освободительное движение

XX век подарил нам принципиально новый жанр социальной сказки для маленьких, условно говоря – для возраста от шести до двенадцати, потому что в возрасте более серьезном «Приключения Чиполлино» обычно уже перечитывают только специалисты по творчеству Джанни Родари, человека весьма неоднозначной биографии, убежденного левака, одного из немногих талантливых коммунистов в послевоенной культуре, который внес действительно серьезный вклад в наше понимание процессов, идущих в обществе. Но именно с социологической, более того, с морфологической и структуралистской точек зрения «Приключения Чиполлино» просто не прочитаны. Между тем если сейчас в России и есть еще что запретить, так эта книга – кандидат номер один, потому что, вдумчиво читая ее, можно начертить для русской оппозиции ближайший и перспективнейший план захвата власти; это классическая схема, в которой учтены два важных фактора для России: первое – противники власти находятся в абсолютном и вдобавок беспомощном меньшинстве; второе – это даже хорошо, потому что власть всё сделает сама. И по какому сценарию она всё сделает сама, подробно описано в «Приключениях Чиполлино».

Но сначала поговорим о самом жанре социальной сказки. В мировой культуре – послевоенной, отчасти довоенной, в 1920–1930-е годы – тема борьбы угнетенных с угнетателями вышла на первый план, и надо бы нового Владимира Яковлевича Проппа, который написал бы морфологию социальной сказки. Этих социальных сказок можно перечислить довольно много. Беда в том, что значительная их часть, и притом лучшая их часть, в силу разных причин не увидела вовремя свет. Роман-сказка Веры Пановой «Который час?», придуманный в оккупации (Панова его дочке рассказывала) и написанный в 1942 году, дожидался публикации сорок лет, свет увидел в 1981 году, уже после смерти Пановой. Она готовила его для собрания сочинений, роман прошел все инстанции – и в последний момент его сняли. Хотя в этом романе, безусловно, лучшем произведении Пановой, в замечательном сказочном романе дотошной реалистки ничего антисоветского нет, разве что когда сумасшедший Гун, захвативший власть в городе, кричит с трибуны «Эники-беники!», а вся толпа на площади ревет в ответ: «Е-е-е-е-ели! Варе-е-е-е-еники! Е-е-е-е-ели! Варе-е-е-е-еники! Е-е-е-е-ели! Варе-е-е-е-еники! Е-е-е-е-ели! Варе-е-е-е-еники! Е-е-е-е-ели! Варе-е-е-е-еники!!» – тут можно было увидеть некоторый намек на тотальность советской пропаганды.

Другая такая сказка – «Три толстяка», вероятно, самая популярная в XX веке, причем во всем мире, и уж конечно, Джанни Родари ее знает, и уж конечно, обширно ее цитирует (книга Родари вообще очень культурологична, в ней есть отсылки практически ко всем мировым шедеврам на тему борьбы с угнетателями). Что Джанни Родари читал «Трех толстяков» Юрия Олеши (1924), совершенно очевидно. «Три толстяка» показывают лишний раз, что в стандартной схеме – город восстает против угнетателей – каждый работает, как умеет, и каждый добавляет к ней собственное умение. Олеша добавил собственную барочность, исхищенную им из южной школы, из одесской юго-западной литературной традиции. Все очень избыточно, очень культурно, очень готично; скажем, страшные заключенные в тюрьме, обросшие шерстью и похожие на животных, надолго запоминаются всякому ребенку, особенно тому, кто смотрел авангардный диафильм «Три толстяка» 1966 года (художник Климент Михайлович Сапегин), который долгое время был основой моих детских кошмаров.

Не менее знаменитой была советская пьеса-сказка «Город мастеров, или Сказка о двух горбунах» (1943), великолепная работа Тамары Габбе, в которой тоже есть готические заимствования: есть обязательный веселый горбун – метельщик Караколь, есть страшный горбун – герцог де Маликорн, есть приветы практически всей литературе в диапазоне от Шарля де Костера до Виктора Гюго. И есть главный мотив – мотив трудового народа, который свергает ненавистного тирана.

Есть еще одна сказка, знаменитая сейчас во всем мире, а особенно в Европе, поставленная там бесчисленное количество раз. И она тоже поздно увидела свет. Но когда Джанни Родари писал про Чиполлино, он понятия не имел об этой сказке, поскольку «Чиполлино» написан в 1951 году, а «Дракон» Евгения Шварца существовал в ничтожном количестве гектографированных экземпляров 1943 года, спектакль же Николая Павловича Акимова прошел ровно один раз. «Дракон» был легендарной пьесой, но до 1958 года, года смерти Шварца, оставался под спудом.

Жанр детской сказки о борьбе с угнетателями, или, скажем так, социальной сказки, марксистской сказки, имеет несколько важных особенностей.

Культурологическая особенность заключается в том, что такая сказка опирается на огромный европейский бэкграунд, и прежде всего на два его главных культовых текста – «Гаргантюа и Пантагрюэль» Франсуа Рабле и «Легенду об Уленшпигеле» Шарля де Костера. В «Уленшпигеле» есть всё. Все координаты европейского модерна заданы уже там. Не «Улисс» Джойса, а именно «Уленшпигель» задал все нарративные техники, включая поток сознания. Но удивительное самое, что «Уленшпигель» ведь по большому счету – это книга средневековая, книга, которую де Костер каким-то невероятным чудом сумел написать три века спустя после того, как закончилось ее время, книга, которая сочетает в себе все главные приметы барочной литературы и все главные мотивы Средневековья. Это как бы средневековая история, изложенная в барочные времена. И эти особенности учитывает Родари.

Во-первых, герой никогда не жалуется. Герой страдает единственный раз в жизни, и страдает он, когда у него отнимают отца. Правда, поскольку это сказка детская, тема жареного лука не появилась, Чиполло всего лишь посадили в подземную темницу, что для лука даже естественно. Но тема расставания с отцом, тема отца в тюрьме чрезвычайно важна в «Уленшпигеле». Уленшпигель, как мы помним, единственный раз заплакал, когда увидел пепел Клааса, и точно так же Чиполлино единственный раз заплакал, когда увидел отца в тюрьме.

Во-вторых, Чиполлино, как и Уленшпигель, – это герой, который сочетает в себе и борца, и балагура, – две очень важные функции в любом закрытом сообществе. Уленшпигель в самые критические минуты, когда, казалось бы, положено ему выкрикивать испанцам что-нибудь вроде «No pasaran!» («Они не пройдут!»), ведет себя с вызывающим, абсолютно шутовским, по Бахтину, – с карнавальным вызовом. И не случайно, когда император Карл предлагает ему в качестве последнего желания придумать просьбу, какую он, император, не сможет выполнить, Уленшпигель выдумывает просьбу блистательную: «Прошу ваше величество, прежде чем я буду повешен, приблизиться ко мне и поцеловать в те уста, которыми я не говорю по-фламандски»[103]. Разумеется, казнь отменяется, потому что для императора было бы равносильно самонизвержению проделать что-то подобное с арестованным.

Еще одна важная особенность «Уленшпигеля» – «Уленшпигель» сочетает и «Илиаду», и «Одиссею», то есть и образ действий, и картину того мира, в котором герой живет. После де Костера представить Фландрию другой уже при всем желании невозможно. Любой человек, который приезжает в Голландию сегодня, видит ее приметы, как их записал де Костер. Голландия может легализовать марихуану, однополые браки, американка Мэри Додж может написать о ней «Серебряные коньки», но она все равно будет такой, какой ее увидел де Костер, – с этой избыточной кухней, с этим потрясающим народным долготерпением и народным же юмором, с этими толстыми трактирными девками, которые смеются сальным шуткам едоков. Два символа Голландии во всем мире – это не марихуана и не каналы, а черная колбаса и белая колбаса.

Точно так же все главные топосы Италии знакомы нам прежде всего по «Приключениям Чиполлино». Вся Италия представляется нам, и не без оснований, как огромный огород, окруженный горами и морями. Это плодородная земля, и ее плодородие есть очень важный символ: это вечное, неиссякающее плодородие европейской традиции, плодородие народа, который не дает загнать себя в конуру.

Что же касается морфологических особенностей «Чиполлино» или морфологических особенностей волшебной сказки вообще, одна вещь мне представляется принципиальной и даже как-то особенно дорогой для меня.

Людей оскорбляет любое отклонение от эталона. Европейское сознание не всегда было политкорректно. Оно было достаточно критично и к содомии, и даже к афро-американцам. Но вот к толстым оно всегда было снисходительно – благодаря, конечно, «Гаргантюа и Пантагрюэлю». Основа пантагрюэлизма, этой жизненной философии Рабле, – обилие и телесное, и духовное, это избыточность во всем. Четверо слуг один за другим непрерывно кидают полными лопатами горчицу в рот Гаргантюа – и у Родари двое слуг совершенно по-пантагрюэлевски запихивают в рот барону Апельсину все, что привозилось на обозах из его многочисленных владений, а когда они устают, их сменяют двое других. Но обратите внимание, что из всей сволочи, которая засела наверху во фруктово-овощной саге Родари, барон Апельсин – единственный приличный человек. Он, во-первых, все-таки добрее, как все толстяки, во-вторых, он способен к эволюции. Какова судьба барона Апельсина в страшной для богатых, финальной овощной драме, которой заканчивается «Чиполлино»? Он перевоспитался. Он стал грузчиком и в качестве грузчика очень похудел.

Для барона Апельсина не все потеряно, не то что для толстяков Олеши. Его «Три толстяка» – это символ побеждающего потребления, всеобщей жирности, чудовищной бездуховности, это страшный образ, который правит миром. Олеша, конечно, научился этому у всеобщего нашего отца Маяковского, который так ненавидел толстых людей, что это у него главная примета всего отрицательного. Помните «Сказку о Пете, толстом ребенке, и о Симе, который тонкий»? «Петя, / выйдя на балкончик, / жадно лопал сладкий пончик: / словно дождик по трубе, / льет варенье по губе». Хотя сам Маяковский был известен тем, что мог выпить шесть порций компота и просил еще. Вот и «Три толстяка» удивительным образом сумели сыграть на вечной русской ненависти к толстым. Как пояснил мне когда-то Алексей Иванов, мы не любим толстых потому, что у нас всего мало. Но для Джанни Родари, с его европейским сознанием, толстый – это хороший, а подозрительны как раз утонченные персонажи вроде вполне себе овального принца Лимона и графинь Вишен.

Каковы же архетипические особенности мира, в котором действует социальная волшебная сказка, неисследованная, не описанная толком, темная для большинства исследователей социальная волшебная сказка?

Во-первых, сказка такого рода всегда базируется на одной из форм угнетения, которые вообще имманентны любому сообществу, и мечтает о том, что рано или поздно от этой страшной зависимости освободятся все. Волшебная сказка – это сказка не о социальном угнетении, а об угнетении в более широком смысле. Безумный Хлебников мечтал: «Я вижу конские свободы / И равноправие коров»[104]. Об этом же под влиянием Хлебникова мечтает и Николай Заболоцкий в поэме «Торжество земледелия» (1929–1930). Я уж не говорю о других формах угнетения, таких, например, как угнетение школьников, которых мучили орфографией, и немало ученых были сторонниками упразднения орфографии. Если советская власть декретирует отсутствие царя, вещь невозможную, почему она не может декретировать вечную весну и всегда солнечную погоду? То есть сказка XX века всегда опирается на те имманентные, те неизбежные данности, на то неизбежное угнетение, которое отменить невозможно.

Главная доминанта, на которую опирается Джанни Родари, – это предназначенность продуктов питания к употреблению в пищу. Все помнят, разумеется, итальянскую народную сказку «Синьора Сосиска»: мама-сосиска все время говорит сосисенышу, чтобы он опасался приближаться к котлу с кипятком, потому что может оттуда не вернуться. И после прочтения этой сказки те немногие, кому была доступна сосиска в советское время, не могли ее есть.

Все герои Родари – рабы, потому что их едят. В мире Родари нет людей. Это мир антропоморфных существ, в котором совершенно исключен хоть какой-то человеческий мем. Почему? Да потому что в логике овощей нет места человеку. Это мир, человеком отринутый, отверженный. Это мир существ, которых человек не принимает всерьез. Точно так же как огромное большинство людей XIX века не принимали всерьез прислугу, извозчиков, крепостных крестьян. Они не существовали, они были предназначены для того, как писал Александр Николаевич Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву», чтобы услаждать «прихотливость мою плодами пота несчастных <…> невольников». Удивительно, что в 1950–1960-е годы, когда прокатилась по миру новая волна левачества, многие стали всерьез сочувствовать овощам. Еда вообще сделалась предметом довольно напряженного размышления. Появляются веганы. Появляются люди, которые не просто отказываются от любой животной пищи в надежде отказаться от этого вида угнетения, от этого вида, как им кажется, людоедства, но люди, которые отказываются даже от яиц, которые отказываются от животного масла в любом его виде, потому что считают это чем-то вроде эксплуатации. Если начало XX века отмечено мечтой о раскрепощении бесправных, то вторая его половина – мечтой о свободных овощах: давайте сделаем генно-модифицированные продукты, не будем есть настоящие. Потому что, как утверждают веганы, помидору тоже больно. И больше того, когда срывают яблоко, оно якобы пытается отстраниться, и можно это увидеть. То есть мечта Джанни Родари опирается на одну из самых жестоких имманентностей. Человек живет за счет того, что он жует. Он жует остальных. И идея восстания овощей – замечательная метафора восстания бессловесных.

Сказки XX века опираются не на социальную, а, если угодно, на физиологическую проблематику. Восстание рабов, восстание еды, иногда восстание букв, в некоторых случаях восстание предметов. Джанни Родари написал историю о восстании игрушек – «Путешествие Голубой Стрелы» (1964): игрушки против того, чтобы их дарили богатым детям, а хотят доставаться на Рождество несчастному бедному мальчику. Семья этого мальчика и так уже задолжала фее за два других подарка, и поэтому он останется без подарка, а ему так хочется игрушечный поезд. Иными словами, социальное распространяется ниже, распространяется на физиологическое.

Вторая важная морфологическая особенность, которая подчеркнута именно историей XX века. В классической волшебной сказке есть угнетатели и есть народ. В сказке же XX века есть свое расслоение среди угнетателей и свое расслоение среди народа. Угнетенные продукты питания делятся у Родари на овощи и фрукты. В мире Родари овощ – хорошо, фрукт – плохо, ягода – туда-сюда. Почему Чиполлино – мальчик-луковка? Потому что лук сочетает три главные приметы пролетария. Во-первых, он живет в земле. Во-вторых, он восстает – из этого лука, сидящего глубоко в почве, выстреливает длинная зеленая стрелка. Ну и в-третьих, лук – это растение-мститель. Любой, кто дернет Чиполлино за волосы, начинает плакать, синьор Помидор испытал это несколько раз. Синьор Помидор – это коллаборационист среди овощей, и это принципиальное открытие Родари. Кавалер Помидор – то ли овощ, то ли фрукт, а вообще-то ягода. Именно поэтому его и подвергают аресту. Принц Лимон арестовывает Помидора, потому что тот ему классово чужд. Помидор не смог распутать заговор овощей, за что попал в тюрьму, там притворился хорошим, так что ему поверил Горошек и рассказал, где спрятан дом кума Тыквы. Адвокат Горошек, подручный Помидора, и сам, конечно, не лучше. Он всегда к услугам Помидора, всегда подбирает для него нужную статью Закона. Он окончил университет в Саламанке, папский университет, то есть адвокат Горошек – представитель «проклятого папизма». Стоя на эшафоте, он не может понять, как это он, такой маленький, такой толстенький, с вымытой головой и подстриженными ногтями, будет сейчас повешен и исчезнет навсегда, – и проклинает бывших покровителей. Горошка с помощью Крота спасает Чиполлино, но адвокат предает и их.

Второе принципиальное открытие Родари в этом же пункте морфологии заключается в том, что если раньше народ был худо-бедно монолитен, то сегодня он радикально поделился на две страты. Условно говоря, одну страту составляет кум Тыква, а другую – Редиска, то есть страдальцы и борцы. Но проблема в том, что одна часть народа где-то подспудно хочет, чтобы его угнетали. И больше того, у Родари есть замечательная метафора эскапизма. Самый мною любимый персонаж в «Приключениях Чиполлино» – это кум Тыква, потому что он как-то мою стратегию в жизни воспроизводит: сначала копить кирпичи, потом копить вздохи. Конечно, это копирует метафору того же Маяковского, которого Джанни Родари очень любил. Человек с двумя поцелуями, человек, который собирает чужие слезы в чемодан в трагедии «Владимир Маяковский», – это автор. А кум Тыква копит вздохи. Так что у Джанни Родари вот такие еще корни.

Борцы и страдальцы разделяются прежде всего по одному главному признаку. Чиполлино не принимает замкнутого пространства (сама эта метафора – лук, который выстреливает зеленым побегом из земли, этот побег из тюрьмы – великолепна). А есть те, которые, как человек в футляре, стремятся забраться в уголок и даже в тюрьме чувствуют себя уютно. Это кум Тыква в своем сидячем домике. Он добрый малый, кум Тыква, он всю жизнь работал, он отказывал себе даже в рождественской курице и вместо одного кирпича стал покупать два, а то и три, и четыре. И наконец, через тридцать лет кум Тыква построил себе домик, но прожил в нем недолго – появляется синьор Помидор в карете, запряженной лошадьми-огурцами (тоже очень символично: огурцы – фактически родственники кума Тыквы, принадлежащие к тому же семейству тыквенных), трясет этот несчастный домик, летит аккуратно уложенная черепица, а кум Тыква сидит внутри и представляет себе, что плывет он в лодочке по синему морю и его мягко укачивают волны. Вот классическая схема трусливого – не коллаборационизма, конечно, но конформизма, который немногим лучше. И сегодня среди нас огромное большинство составляет кум Тыква, персонаж, для которого восстать немыслимо.

Другим таким же персонажем, очень, кстати, характерным, является маленький кум Черника. Живет он, если помните, в каштановой скорлупке, и все богатство у него – одна половинка ножниц, старая бритва, иголка с ниткой и корочка сыра. Когда Чиполлино с друзьями решили спрятать домик кума Тыквы и назначили Чернику хранителем домика, тот страшно встревожился и повесил над дверью колокольчик и записку:

Покорнейшая просьба к синьорам ворам позвонить в этот колокольчик. Их сейчас же впустят, и они своими глазами убедятся, что здесь красть нечего[105].

И каждую ночь воры хотят в этом убедиться, и всякий раз уходят без добычи, но довольные, что подружились с добрым человеком. Одним он дает свою старую бритву, и они с горем пополам умудряются побриться, другим, у кого на куртке не было пуговиц, подарил иголку с ниткой и посоветовал искать пуговицы на дороге – это чисто ритуальный жест обмена культурными ценностями. Кум Черника – еще один человек в футляре, не просто добрый, но по-своему очень обаятельный. И по-своему даже философ, мыслитель. Он – ягода, промежуточная структура, он не фрукт. Он не принимает сторону подлых элитарных лимонов, лимончиков и лимонишек.

Вот принц Лимон, этот цитрус, – безусловное олицетворение жестокости. Он любит присутствовать при самых жестоких истязаниях, он Лука Порея подвергает пытке – выдиранию усов. При этом принц Лимон еще и идиот, он все время забывает, чего хочет: он только что наградил Лука Порея орденом Серебряного уса и тут же приказывает его пытать.

Что народ не монолитен, не однороден, что в его мире есть свое расслоение, гораздо более жестко подчеркнуто в «Драконе» Шварца. Борцы – это те, кто наделен профессией, у кого в руках ремесло. У кого есть ремесло, у того есть совесть. Это мастера кожевенных дел и латных дел. Это кузнецы, которые приносят для Ланцелота меч и латы. Это ткач уникальный, который сумел соткать ковер-самолет. Это музыкант, который создал музыкальный инструмент. Правда, к борьбе они не очень способны: единственное, что может сделать музыкант, это в тюрьме слепить скрипку из черного хлеба и сделать ей струны из паутины. «Невесело играет моя скрипка и тихо», – говорит он, но по крайней мере не теряет совести. Остальные горожане вообще ни на что не годны. Бороться, протестовать, что интересно, умеет только самый амбивалентный персонаж. Это кот. Потому что кот гуляет сам по себе. Кот у Шварца, пожалуй, единственный настоящий борец кроме Ланцелота. В этом глубочайшая мысль Шварца: противостоять тирании может только сноб. Снобу противостоять удается, а человеку, лишенному какого-либо достоинства, не удается никогда, он конформист. И в сказке Джанни Родари по-настоящему бороться могут только гордые, горькие одиночки. И горькая Редиска, которая хотя и обладает удивительно свежим вкусом, но порой можно скривиться и от нее. И, конечно, Чиполлино, мальчик, от которого рыдает любой, включая самых близких его друзей. Потому что Чиполлино – это нонконформист, он не тот, с кем удобно рядом находиться.

Любопытно, что в рамках той же морфологической особенности определенным образом расколоты и элиты. Маленький граф Вишенка – опора восставшего народа. И абсолютно точно поняли два автора – Олеша и Джанни Родари, – что без своего Вишенки у нас ничего не получится. Нам нужен в элитах замученный ими человек. Вишенка – это их человек, который страшно среди них одинок, который страдает от постоянного унижения, который хочет быть с нами, а ему ничего нельзя. Нельзя выйти за ворота, нельзя разговаривать с деревенскими мальчишками. Нельзя мять траву, иначе ему придется написать две тысячи раз: «Я – неблаговоспитанный мальчик». Нельзя трогать цветы – «Нарушитель будет оставлен без сладкого». Хочет погулять – «Сейчас же убирайся учить уроки!» – «Да ведь я их уже выучил…» – «Учи завтрашние!» А если его заставали с книжкой – «Сейчас же положи книгу на место, озорник! Ты ее порвешь». Чем книжки читать, лучше бы он подумал о том, как он мешает взрослым и отравляет им жизнь.

Совершенно очевидно, что морфологически в элите непременно должен быть слой коллаборационистов, которые тяготеют к угнетенным. Кстати, здесь же возникает обязательная метафора ключа. Чисто структуралистски ключ – это важный структурный элемент. Суок, которая умела свистеть ключиком, похитила ключ от зверинца у наследника Тутти, а граф Вишенка похищает ключи от подземелья у синьора Помидора. Помидор спит после шоколадного торта с двойной порцией сонного порошка, позаимствованного Земляничкой у графинь Вишен, спит и видит страшный сон, в котором он ест шоколадный торт, а торт оказывается картонным. И в это время Земляничка вместе с Вишенкой, два маленьких красных существа, – красных, что очень символично, – похищают у него ключ и выпускают узников. Ключ – вообще, важный медиатор между миром арестованных и миром угнетателей.

Третья существенная морфологическая особенность такой сказки в том, что победа приходит не в результате борьбы угнетенных, потому что от борьбы угнетенных нет ровно никакого толка, а в результате гиперактивности угнетателей. Действительно, что мешало в какой-то момент Трем Толстякам установить окончательную и безусловную победу? Три Толстяка и так уже и доктора Гаспара держат под контролем, и гимнаста Тибула, и оружейника Просперо. Но поскольку им всего мало, им надо устраивать торжества, им надо не просто побеждать, а дотаптывать противника. И победа народа наступает в результате того, что Три Толстяка – полные дураки, а на стороне народа – разум.

И вот здесь еще одна очень важная четвертая морфологическая особенность сказок такого рода. Помимо борющихся сил, а эти силы в данном случае – условные угнетатели и условный народ, есть фигура промежуточная, которая является носителем знания. И носитель знания делает свой выбор в последний момент. В «Трех толстяках» это доктор Гаспар Арнери, ученый, который знает все: «Как из камня сделать пар, знает доктор наш Гаспар». Сначала он служит режиму. Конечно, он не таков, как учитель танцев Раздватрис, который однозначно предатель, но поначалу определенная лояльность к властям у доктора есть. Когда он получает приказ починить куклу наследника Тутти, а кукла сломалась безнадежно (здесь у Олеши сложным образом преломляется история дома Романовых), он гордится оказанной честью. Конечно, он понимает, что, если не починит куклу, ему отрубят голову, но понимает и то, что это признание определенного статуса. И только потом доктор Гаспар переходит на сторону восставшего народа.

В большинстве текстов русской литературы, которые как-то пытались отрефлексировать революцию, проблема перехода интеллектуалов на сторону восставшего класса одна из главных. Об этом говорил и Ленин, перефразируя знаменитую фразу Архимеда «Дайте мне точку опоры, и я сдвину Землю». Это от Ленина Горький услышал очень четкий, очень издевательский афоризм: «Вот так, одного за другим, мы перетянем всех русских и европейских Архимедов, тогда мир, хочет не хочет, а – перевернется!» Этот архетип – перетягивание Архимеда – инвариантная тема для всех сказок XX века, и не только в литературе. Эта тема отражена в советском кино и советской драматургии. В пьесе «Кремлевские куранты» (1939) из трилогии Николая Погодина о Ленине (в наше время ее называют не иначе как «Кремлевские обскуранты») перевербовывают инженера Забелина, демонстративно торгующего спичками у самого Кремля, в фильме «Депутат Балтики» Александра Зархи и Иосифа Хейфица (1936) – профессора Полежаева, преданного друзьями и коллегами; только звонок Ленина развеивает последние сомнения профессора. И обратите внимание: в фильме происходит буквально исцеление. Когда больному профессору приносят записку Ленина с пожеланием здоровья, профессор говорит: «Мне Ленин пожелал здоровья, значит, я буду здоров», – и немедленно приступает к научной работе. Интеллектуал становится крючком таким спусковым, триггером, потому что запускает главную часть действия. Как только интеллектуал переходит на сторону восставших, как доктор Арнери, например, сразу же начинается новый поворот истории (и сразу же интеллектуалы начинают делать одну глупость за другой).

И пятый непременный элемент этой конструкции – любовная тема. Когда-то у меня была долгая дискуссия с Гейдаром Джемалем, идеологом ислама в России, является ли революционным признаком аскеза или, наоборот, свободная любовь. Никогда еще не побеждала революция с темой аскезы, разве что революция иранская, и то не убежден. Революция всегда выступает с темой сексуального раскрепощения. И один инвариант, который присутствует в любовной теме, всегда тот, что главный изменник своему классу, в данном случае Вишенка, влюбляется в девушку из народа, в данном случае – в Редиску.

Редиска не должна достаться Чиполлино. Чиполлино такой же, как она. Чиполлино может полюбить что-нибудь фруктовое, большое, значительное. Он может полюбить то, что не похоже на него, а Редиска – его друг. А вот Вишенка полюбить Редиску может. Полюбить девочку Суок может наследник Тутти, и для него это главная мотивация перехода на сторону восставшего народа. В волшебной сказке всегда присутствует любовь, во всяком случае, в XX веке это вещь необходимая, и любовь эта всегда разворачивается между представителями двух разных классов, как в повести «Сорок первый» Бориса Лавренёва, которая ведь тоже, в сущности, абсолютная сказка, абсолютная идиллия. Говоруха-Отрок влюбляется в Марютку именно потому, что она такая простая, а она любит его за то, что он такой утонченный. Это обязательная деталь в революционном повествовании. Даже остров, на котором Говоруха-Отрок и Марютка устраивают свою робинзонаду, – черта волшебной сказки. И необходимость этого любовного хода делает «Приключения Чиполлино» очень важной для XX века сказкой: она лишний раз доказывает, что наследник рода обязательно будет наш, будет с нами.

Еще одна важная особенность всех русских волшебных сказок, которая роднит и «Приключения Буратино», и «Приключения Чиполлино», и «Город мастеров», и «Трех толстяков», – и я бы не назвал это даже морфологической чертой, это, скорее, общеидеологическая установка, – касается финала.

Вспомните «Золотой ключик, или Приключения Буратино». Нина Петровская, одна из замечательных женщин Серебряного века, но посредственная переводчица, перевела сказку Карло Коллоди «Приключения Пиноккио. История деревянной куклы», а редактировать текст – в эмиграции в 1923 году – выпало Алексею Николаевичу Толстому, который до этого про Коллоди слыхом не слыхивал. Но он сделал из этой сказки, очень бледно и плоско переведенной, замечательный текст. Вот так появился первый «Золотой ключик». А сказка «Золотой ключик, или Приключения Буратино» 1935 года появилась потому, что после инфаркта врачи запретили Алексею Николаевичу писать серьезную прозу. А он как раз находился в процессе работы над «Хмурым утром». «Ну а если я полную ерунду буду писать – это можно?» Врач сказал: можно. И Толстой очень быстро навалял «Ключик». Действительно, полная ерунда, но ерунда гениальная. Толстой оторвался по полной программе. Вся арлекинада русского Серебряного века замечательно в его сказке воплощена, получилась такая ностальгическая сказка о русском Серебряном веке.

Но вот к чему я клоню: все социальные сказки заканчиваются не просто победой добра, а победой интеллекта. В театре «Молния» дают представления для детей. Замок графинь Вишен стал Двором детей, где есть «и комната для рисования, и театр кукол с Буратино, и кино, и пинг-понг, и множество всяких игр. Разумеется, там есть и самая лучшая, самая интересная и полезная для ребят игра – школа». В «Трех толстяках» власть берут артисты, художники, это такая «сбыча мечт» по Маяковскому. Революция увенчалась тем, что искусство пошло в массы. Утопия во всех этих текстах заканчивается тем, что побеждают искусство и знания. Но социальная справедливость не устанавливается, да ее и не может быть. Не может быть мира, в котором бы овощи ели людей. Но это будут просвещенные овощи. В каком-то смысле, в каком мы говорим иногда «Ну ты и фрукт», овощи станут фруктами. И вот это наша культурная программа. Говорят, что у оппозиции нет позитивной программы. Культурная программа оппозиции – это и есть ответ. Мы не можем построить справедливое общество. Но мы можем построить культурное общество, в котором просветитель и интеллектуал будет занимать преимущественные позиции. И именно он сделает это общество более культурным и справедливым. Разумеется, никуда не денется угнетение. Но в результате культурного роста появится шанс это угнетение преодолеть, как это проделывает Чиполлино или Редиска. Чему-то научиться и куда-то прыгнуть. Выпустить вот эту зеленую стрелку. И главными героями этого общества станут дети.

А для русской оппозиции сказка Родари – своего рода инструкция, что ей теперь делать. Во-первых, искать своего Вишенку – без своего человека во власти мы ничего не сделаем. Во-вторых, Вишенка должен нас полюбить. Лучше бы по-мужски, но если нет, то хотя бы по-человечески, нам нужен в первую очередь человеческий, а не социальный контакт. Третье, что нам обязательно нужно помнить: мы не должны, как и Чиполлино не пытается, стремиться ниспровергнуть власть. Мы должны стараться освобождать наших узников, как Чиполлино освобождает отца. Мы должны пытаться сделать более приемлемой жизнь наших стариков, как герои Родари защищают кума Тыкву, пряча его домик. И мы, кроме того, должны способствовать всем глупостям, которые делают власти. Вот это важный вклад Родари в марксизм: власть падает не благодаря действиям оппозиции и не благодаря действиям борцов. Власть роняет себя сама, и так будет всегда. Она падает от страха перед революцией, когда начинает производить так называемый over action, делать больше, чем надо, когда начинает сажать на ровном месте, прессовать невиновных, возобновлять ни к чему не ведущие дела, ронять собственную экономику, лезть во внешнюю агрессию. Не надо ей мешать. Ни к чему, кроме новой крови, это не приведет.

И последнее, что надо помнить: все начинается с ерунды. Начинается с маленького человека, у которого пытаются отнять его домик. Революция происходит не тогда, когда власть танками всех давит. Революция происходит тогда, когда у самого чмошного отнимают самое последнее, самое жалкое. Когда кум Тыква, чье единственное богатство – коллекция вздохов, становится жертвой абсолютно бессмысленной репрессии, потому что его домик, сложенный всего-то из ста восемнадцати кирпичей, не представляет никакой ценности. Это крошечный домик. Но именно когда пытаются отнять крошечное, тогда-то все и происходит. И с кумом Тыквой на знамени, с этим символом угнетения и аморализма, мы побеждаем всех. Вот в ожидании кума Тыквы я и заканчиваю этот скромный анализ.

Астрид Линдгрен

Карлсон и Демон

XX век большинство проблем классической мировой литературы низвел до литературы детской, сделав эти сочинения и более популярными, и в каком-то смысле более смешными. И хотя тема Карлсона и Демона – веселая, казалось бы, тема, я хотел бы предостеречь от слишком легкомысленного к ней отношения.

Конечно, представить себе картину «Карлсон поверженный» в виде, например, двух толстых ножек в полосатых носках, которые торчат из груды хлама, или «Карлсон летящий» во врубелевском духе – забавно, что и говорить. Хотя соположение трагического, рокового Демона и комического, вечно жрущего Карлсона само по себе занимательно. Но проблема-то ведь в другом. Проблема в том, что почему-то XX век большинство высоких символов предшествующих веков – и Средневековья, и Нового времени – транспонировал в нечто комическое. Наверное, так происходит потому, что в XX веке смешно верить в демонов, домовых, карликов и прочих существ, да и в Бога верить довольно забавно для многих. И потому лучший из когда-либо существовавших шутов, великолепный демон, тоненький мальчик-паж предстал в образе кота Бегемота. И, пожалуй, Булгаков был пророчески прав, когда вывел свиту Воланда в образе двух советских обывателей и одного кота. Как совершенно правильно когда-то сказала Новелла Матвеева (и я считаю, что это самая точная оценка художественных особенностей романа), в чем гениальность Булгакова? Казалось бы, нечистая сила может все, а кот говорит: «Отдай по́ртфель, гад!» Вот в этом и заключается принципиальная вочеловеченность этой нечистой силы. Она действительно сильно уменьшилась в масштабе, спрыгнула со своего пьедестала. И немудрено, что демон является в образе толстого летающего человечка.

И тут нам не обойтись без некоторого юнгианского экскурса, без юнгианского архетипа. Юнг относит ангелов и демонов к тем неизбежным, обязательным архетипам коллективного бессознательного, которые возникают помимо воли субъекта, присутствуют в его сознании имманентно, изначально. Мы всегда верим в то, что рядом с нами существует daimon. Впервые это начал формулировать Платон, во всяком случае, внятную теорию даймонов впервые построил он. Даймоны, они же вестники, либо охраняют человека, либо диктуют ему художественные произведения, либо предсказывают ему будущее, потому что они носители абсолютной информации. Впоследствии идея демона подробно разрабатывается, появляется огромная прикладная демонология, появляется детально прописанная несколькими духовидцами иерархия демонов, о которой демоны сами рассказали во время экзорцизма на чистейшем латинском языке. В результате в одной иерархии их 69, в другой – 72 (а есть и такие, где их более трехсот). Вот по этой второй иерархии Карлсон больше всего соответствует принцу Сиире – демону, который отвечает за музыкальное творчество (вспомним игру Карлсона на губной гармошке) и помогает найти спрятанные предметы. А кроме того, он всегда появляется в виде очень красивого мужчины в расцвете сил.

Чем долее продолжалось Просвещение, тем смешнее становилась сама идея демона. Поэтому XX век представил нам большинство древних мифических сущностей в смешном, гротескном, утрированном виде. Джинн, могучий покровитель стихий, предстал безобидным Хоттабычем, который болеет на футболе, Сатана превратился в такого Валентина Гафта, потому что Воланд, страдающий ревматизмом, мелко обидчивый, склонный к дешевым эффектам, не тянет ни на полновластного Сатану, ни даже на фаустовского Мефистофеля («Из духов отрицанья ты всех мене / Бывал мне в тягость, плут и весельчак»). Даже страшный Мефистофель из сна Ивана Карамазова, который хоть и в клетчатых брюках, но обладает и огромным тайнознанием, и огромным влиянием, предстал сифилитическим бредом в романе Томаса Манна «Доктор Фаустус».

XX век сделал смешными большинство духов, несомненно существующих, видимо, потому, что только в таком виде человек XX века может их воспринять. И потому вполне естественно, что «Карлсон», как всякий удачный литературный проект, породил великое множество толкований. Есть квазиисторическое толкование, которое утверждает, что в образе Карлсона запечатлен Герман Геринг. Появилась даже бредовая совершенно, провокационная статья, что якобы Астрид Линдгрен в 1930-е годы входила в крайне правую партию национал-социалистов. Никогда она ни в какую национал-социалистическую партию не входила, она была ветераном социал-демократической партии, той самой, которая всю жизнь честно боролась за снижение налогов (последняя сказка-памфлет Линдгрен посвящена именно этой теме). Хотя сама эта конспирологическая версия о Геринге как прототипе Карлсона построена изящно.

Еще изящнее версия, что Карлсон является плодом коллективного бреда, наведенной галлюцинацией, и в этом смысле сама трилогия Линдгрен является замечательным описанием массового безумия. Сначала Карлсон является Малышу, одинокому ребенку, который создает себе воображаемого друга (такая же ситуация с Микки Микеранно и Джимми Джиммирино описана в «Лапе-растяпе» у Сэлинджера; да и кто из нас, из одиноких детей, – а все дети одиноки – не выдумывал себе фантастического друга?). Потом Малыш убедил Кристера и Гуниллу в его существовании, потом одинокая, в климактерическом периоде, очень склонная к галлюцинациям фрёкен Бок купилась на его выдумку, а потом уже под ее влиянием и родители. Тем более что впервые родители видят Карлсона на дне рождения Малыша. Естественно, они немного приняли, и вполне легко им представить, что между Кристером, допустим, и Гуниллой сидит, перемазавшись взбитыми сливками, какое-то мифическое существо с пропеллером. Ну а уж про дядю Юлиуса нечего и говорить: это психотик, невротик, да еще у него онемение тела по утрам – ему в определенной стадии нервного возбуждения может привидеться не только Карлсон.

Есть фрейдистская версия, согласно которой Карлсон – это уродливое воплощение детской мечты. Малыш мечтает о рыжей собаке, поэтому Карлсон тоже рыжий. Карлсон имеет некоторые черты отца. Семья небогатая, Малышу все достается после старшего брата. Помните, Малышу является страшный сон о том, что, если умрет Боссе, ему придется жениться на его жене. Он постоянно мечтает о сладостях, о варенье, о тефтелях, похищает это, а валит, естественно, на Карлсона – классическое фрейдистское замещение.

Наконец, есть довольно интересная демонологически-конспирологическая теория, согласно которой никакого Карлсона нет, но Малыш искренне пытается его вызвать. Он даже сооружает для него своеобразный алтарь из кубиков и кладет на верхушку этого алтаря тефтельку, чтобы Карлсон прилетел. Он таким образом как бы вызывает духа. С демонологической точки зрения совершенно понятно, что Малыш не просто так вызвал Карлсона. Малыш стоит у окна и предается одинокой медитации на тему собаки, говорит, как страшно он одинок, и в этот момент в открытое окно и влетает вот эта странная магическая сущность.

Что роднит Демона и Карлсона? Довольно подробно уже доказано, подробно обосновано, что Карлсон летать не мог бы ни при каких обстоятельствах. Мы еще готовы смириться с тем, что летает шмель, хотя, как утверждает Михаил Веллер, по законам современной аэродинамики шмель летать не должен, но он летает, насекомое неграмотное. А вот Карлсон летать не может уже по той причине, что вращающий момент утягивал бы его вверх, и он не мог бы никогда передвигаться головой вперед, а только попой. Более того, он сам вращался бы, компенсируя вращаемый момент, то есть пропеллер в одну сторону, Карлсон – в другую. На эту тему есть даже гениальный – не побоюсь этого слова – рассказ в сети, который называется «Последний полет Карлсона». Словом, Карлсон летать не может ни по физическим, ни по морально-этическим законам. Он, безусловно, вымысел одинокого ребенка.

И вот то, что одиноким детям в мечтах является всемогущее летающее существо, осталось совершенно неизменным с лермонтовских времен. Ведь о чем, собственно, лермонтовская поэма «Демон», наиболее известное и наиболее значительное произведение о демонах в XIX веке? Десять лет работает Лермонтов над этой поэмой, с 1829 по 1839 год. Фактически с четырнадцатилетнего возраста он мечтает об этой легенде. Сначала в поэме есть испанские черты, потом действие происходит вне времени и пространства, потом Лермонтов уже конкретно в четвертом-пятом варианте привязывает сюжет к Кавказу.

Многие интерпретаторы поэмы считают, что в образе Демона автор запечатлел себя. Я думаю, напрасно. Демоническая природа этого ужасного существа для Лермонтова очевидна: это природа злая или, во всяком случае, имморальная, находящаяся вне добра и зла. А применительно к Лермонтову это совершенно не так. Герой-протагонист Лермонтова в поэме – Тамара. Именно в этом женском образе и осуществляется главный автопортрет.

Это не первый случай у Лермонтова, когда мы видим его автопортрет в женском облике. В «Герое нашего времени», в главе «Тамань», – это девушка, которая поет песенку про кораблики-белопарусники. Собственно говоря, «Тамань» – тройной автопортрет. Там есть Печорин, там есть контрабандистка, из-за которой Печорин чуть не тонет, а он не умеет плавать, что символично. И есть третий автопортрет – слепой мальчик. Несчастный слепой – это самая сентиментальная ипостась Лермонтова: «Дубовый листок оторвался от ветки родимой…»

Не так ли и Демон оторвался от родных небес и влечется, как Печорин, к прекрасной контрабандистке, к Тамаре? Потому что он видит в ней такую же идеальную красоту, такую же идеальную цельность, как та, что он утратил в раю. Он всегда тоскует по этому раю, поэтому и искушает Тамару. Он вечно лжет ей, даже когда искренне клянется – клянется чем угодно, перефразируя, кстати, пушкинские «Подражания Корану».

У Пушкина:

Клянусь четой и нечетой,

Клянусь мечом и правой битвой,

Клянуся утренней звездой,

Клянусь вечернею молитвой…

Демон:

Клянусь я первым днем творенья,

Клянусь его последним днем…

Все эти восточные витиеватые клятвы он повторяет, но ни одну из них он не может сдержать – не потому, что лжет сознательно, а потому, что его поцелуй смертелен для живого существа. Он прекрасно понимает, что Тамара умрет и он получит ее только мертвой, и, может быть, поэтому его грандиозные посулы в какой-то степени искренни. Он надеется, что она разделит с ним его бессмертие, его страшное бессмертие и страшное одиночество – одиночество всякого бездушного совершенства. И здесь – Лермонтов автобиографически глубоко прав – берет верх Ангел. Он отступает при жизни, но торжествует после смерти, и Тамара достается Ангелу. Отсюда и этот тоже глубоко автобиографический образ:

По небу полуночи ангел летел,

И тихую песню он пел. <…>

Он душу младую в объятиях нес

Для мира печали и слез. <…>

И долго на свете томилась она,

Желанием чудным полна;

И звуков небес заменить не могли

Ей скучные песни земли.

Идеальный одинокий «книжный» ребенок, ангелом занесенный в мир, где все ему чуждо, где он все время обречен помнить звуки небес и краски небес, золотые облака, «хоры стройные светил», – вот образ идеальной лермонтовской души. Демон ее, конечно, искушает, Демон обещает ей всемогущество. Но в том-то и проблема, что это всемогущество смерти. Все богатства, которые может посулить Демон, – это богатства мертвые. И Ангел, который предлагает Тамаре возвращение к Богу, возвращение к райским звукам, в результате берет верх.

Конечно, Астрид Линдгрен не читала «Демона», конечно, она не читала демонологии, но архетип в ее повестях о Карлсоне присутствует. Карлсон тоже все время предлагает Малышу несуществующие богатства. Демон обещает Тамаре в надзвездных краях чертоги из бирюзы и янтаря, волшебников-слуг, весь мир, а Карлсон: у меня там, на крыше, несколько тысяч паровых машин, у меня на крыше то, у меня на крыше сё…

И рисует Карлсон исключительно в направлении Демона лермонтовского. Он создает картины бесконечного одиночества и катастрофы. У него ведь две основные темы в картинах. Первая – это «Очень одинокий петух». Петух, который, как печальный Демон, «летал над грешною землей». Одинокая душа, помещенная в маленькую красную точку, а вокруг огромное пространство белого листа. И вторая картина с подписью «Портрет моего кролика», на которой изображена лиса. «Так где ж он, этот кролик?» – спрашивает Малыш. «Она его съела», – отвечает Карлсон.

И в мире Демона, в трагическом мире демонических страстей, правят смерть и одиночество. Все, что он видит под собой, пролетая «над вершинами Кавказа», вызывает у него бесконечное презрение: «И на челе его высоком / Не отразилось ничего». Говорить, что Лермонтов Демону сопереживает, любит, сочувствует, – немыслимо. Лермонтов томится этим бременем, томится соблазнами, которые насылает на него этот демон вечной печали, вечного одиночества и вечной безнравственности, но не стремится испытать эти соблазны. Он помнит небесные звуки, но это звуки не демонические.

В XX веке и мораль трансформировалась довольно сильно. Поэтому соблазны, которые приходят через Карлсона, несколько иной природы. И надо с тоской задуматься о том, почему все-таки Карлсон – с его цинизмом, с его эгоизмом предельным, с его обжорством – оказался самым привлекательным героем детской литературы. Гораздо более привлекательным, чем все хоббиты, вместе взятые.

Конечно, хоббиты взяли частичный реванш в СССР после 1980-х годов, когда трилогия Толкиена «Властелин Колец» (плюс «Хоббит, или Туда и обратно») была полностью издана. Но даже теперь, когда в Толкиена играют все, а в Карлсона – никто, потому что невозможно написать ролевую игру по книге Линдгрен, тем не менее Карлсон, во всяком случае среди младших школьников, а то и среди средних, торжествует безоговорочно. В переводе Лилианны Лунгиной, неотразимо обаятельном, изумительном, Карлсон гораздо привлекательнее, чем все герои хоббитовской эпопеи с труднопроизносимыми именами.

Карлсон прекрасен не просто своим цинизмом. Карлсон прекрасен удивительно трезвым для сказочного персонажа отношением к действительности. И может быть, детский изначальный цинизм можно прошибить только цинизмом Карлсона. Когда кроткий и добрый Малыш говорит: «А вдруг ты меня уронишь?» – Карлсон ничуть не смутился: «Велика беда! – воскликнул он. – Ведь на свете столько детей. Одним мальчиком больше, одним меньше – пустяки, дело житейское!» Вот на это ребенок может повестись. А если бы Карлсон сказал: «Не бойся, дорогой, я тебя удержу своими пухлыми ручками», – Малыш, наверное, трижды бы подумал. А тут это знамение некоторой силы, некоторой уверенности. Карлсон вообще всегда разговаривает с позиции силы, и в этом для нас немало интересного.

Особенно интересно, что Карлсон, который, по сути дела, обладает массой неприятных черт, в рамках XX века оказывается существом хотя и, безусловно, демоническим, но спасительным, необходимым. Это легко пояснить, просто проследив, откуда он взялся. Сначала, когда его еще звали Лильян Кваст (это придумала дочка Астрид Линдгрен, болея), мистер Швабра, господин Швабра, он был еще не летающим или, во всяком случае, еще без пропеллера существом, которое приходило навещать больного мальчика. Мальчик был прикован к постели, господин Швабра уводил больного ребенка в волшебную страну. От всего лексикона Карлсона у него была только одна фраза: «Спокойствие, только спокойствие. Ничто не имеет значения в мире между светом и тьмой».

Астрид Линдгрен очень мало могла рассказать о том, как она пишет, о том, как приходят к ней мысли. Более того, она, как истинный Малыш, всегда старалась все свалить на других. Она говорила: «Да ну, это не я придумала Карлсона. И больше того, не я придумала Пеппи. Просто Карен болела». «А как вообще Карлсон появился?» – бесконечно спрашивали ее. «Ну как появился… Сижу как-то у окна, мечтаю. Вдруг слышу жужжание. Влетает маленький толстый человечек и спрашивает, не здесь ли живет Малыш. Я подробно ему указала, где живет Малыш, и больше он меня не беспокоил». Кстати говоря, когда Карлсон возник как легенда, дети в Стокгольме стали интенсивно лазить по крышам в поисках его домика. В общем, Линдгрен, как истинная социалистка, всегда верила в силу литературы, и тут она в ней убедилась наглядно. Пришлось ей сказать, что домик Карлсона имеет вполне конкретный адрес (улица Вулканусгатан, 12, где когда-то проходил ее медовый месяц, первая счастливая пора брачной жизни), но увидеть его может не каждый, и вообще, лазить туда не надо. Вот когда Карлсон сам за вами прилетит, тогда он вас туда и отведет.

Когда в 1983 году я приехал в Международный лагерь мира в Швеции, мы все, тогдашние советские начитанные дети, естественно, потребовали отвести нас на эту улицу. Нам честно рассказали, что эпидемия «крышелазания» и «карлсоноискания» никуда не делась и дети весенними вечерами продолжают устремляться в Васастан, чтобы увидеть крышу, на которой стоит маленький домик. Понятно, что домика никакого нет, он давно в музее Астрид Линдгрен, но каждый ребенок считает своим долгом говорить, что Карлсон ночами к нему прилетает «на шелко́вые ресницы / Сны золотые навевать…».

Для меня в генезисе этого образа особенно принципиально то, что Карлсон – это потомок героя, живущего «между светом и тьмой». Ведь и Демон лермонтовский пребывает не в аду. Он, как и все демоны, бывший ангел. Он изгнан из рая, но не сослан в ад. Он, в отличие от демонов, описанных европейскими духовидцами, не князь адских легионов, он – летающий без смысла и цели, отринутый, отверженный, несчастный, одинокий, прекрасный и грустный литературный персонаж. Он именно находится между, и эта межеумочность для него мучительна. Главное, что томит Демона, – он не может ни любить, ни ненавидеть, а когда единственный раз полюбил, тут же сам свой объект любви и убил, потому что иначе не может.

Пожалуй, XX век внес в мировую демонологию очень принципиальный момент: все лучшее размещается между светом и тьмой, потому что и свет, и тьма одинаково мучительны и одинаково губительны. Волшебный мир – это не мир добра (вот что особенно принципиально), а это мир вне добра и зла, между добром и злом. Поэтому все самые интересные события в «Дозорах» Сергея Лукьяненко, скажем, разворачиваются в Сумраке. «Всем выйти из сумрака!» И первым из сумрака вылетает Карлсон, естественно. Карлсон – персонаж вне добра и зла.

Монастырь Тамары – это тоже автобиографическая деталь. Ведь Лермонтов большую часть жизни провел все равно что в монастыре – в юнкерском училище, в армии. Это монастырская община, монастырские строгие правила, как бы он ни стремился их нарушить. Все мольбы об отставке разбиваются. Тамара сама просит ее отвезти в монастырь, потому что после гибели жениха не хочет ни за кого замуж. Из этой монастырской среды Демон обещает вывести ее на свободу. Но, по понятиям Лермонтова, эта свобода гибельна, это свобода бездушия. А вот XX век, как это ни странно, как ни парадоксально (и в этом, может быть, главный моральный сдвиг XX века), поместил все чудесное вне добра и зла, наверное, потому, что и добро, и зло в этом веке были одинаково омерзительны. Все сталкивавшиеся в XX веке силы, все этики одинаково убийственны. Нет хорошего хода, нет нравственного поступка. Сдать Францию, пойти на коллаборационистский сговор – отвратительно. Отдать Францию под истребление – еще отвратительнее. Нет моральной правоты, нет моральной санкции ни на один шаг.

Карлсон уводит из скучной этики, из добра и зла в область чудесного – и в этом может быть спасение. Потому что Малыш – это живое и бесконечно трогательное существо, страшно уставшее от правильной жизни («…лучше умереть, чем есть цветную капусту!»), от домомучительницы. Ведь, в сущности, домомучительница не злая, она ничего не делает дурного, но все добро, которое исходит от фрёкен Бок, заранее отравлено. Отравлено ее скучностью, ее мстительностью, отравлено ее неумением понять Малыша. Добро, исходящее от фрёкен Бок, и трезвый разум, исходящий от дяди Юлиуса, – лучше, конечно, сбежать на любую крышу!

Карлсон занимается абсолютно дзенскими методами воспитания, потому что «низведение» и «курощение» – это чистый дзен. Может быть, мода на дзен, которая во второй половине XX века охватила всю западную культуру, – это как раз проявление той усталости, о которой еще Ницше говорил в конце XIX века, усталости от христианской морали. Дзен тоже меняет представление о добре и зле – о скучном добре и скучном зле. Нет добра и зла, а есть великий парадокс: «“Что такое Будда?” – “Палочка для подтирания зада”. “Что такое Будда?” – “Му”. “А как звучит хлопок одной ладони?” – Он долго думал и, наконец, постиг», а что постиг – нам неизвестно. Всегда вопрос, не имеющий ответа, – парадоксальная провокация.

«Низведение» и «курощение» – это абсолютно дзенские методы воспитания, потому что Карлсон не может не эпатировать. И когда Карлсон пишет на стене: «Ну и плюшки! Деньги дерешь, а корицу жалеешь. Берегись!» – он осуществляет самую радикальную программу перевоспитания фрёкен Бок, потому что иначе она не поймет. Нам уже на открытой ладони преподносится связь Карлсона с миром гномов и духов. Не случайно мумия так занимает его воображение: «Моя мамочка – мумия, а отец – гном». Ведь именно в Древнем Египте находим мы корни демонологии. При этом шутки Карлсона, издевательства Карлсона подчеркнуто серьезны, акцентируют мысль, что человек не может охватить разумом своим Вселенную.

Карлсон – ярый противник идей просвещения, потому что самоуверенность просвещения, самоуверенность дяди Юлиуса, который думает, что если у него есть вставные зубы, то и весь мир ему открыт и понятен, – это то, с чем надо проститься. Карлсон любит переодеваться в привидение, и во время своих привиденческих полетов он играет на губной гармонике бесконечно печальную музыку. Так и ждешь, что он, летая вокруг люстры, запоет:

На воздушном океане,

Без руля и без ветрил,

Тихо плавают в тумане

Хоры стройные светил. <…>

Им в грядущем нет желанья,

И прошедшего не жаль…

Глядя на летающего над Васастаном Карлсона, Малыш думает: «Маленькое белое привидение, темное звездное небо, печальная музыка – до чего все это красиво и интересно!» Карлсон сродни дохристианскому миру чудесного. Именно дохристианскому, потому что поведение Карлсона глубоко безнравственно и глубоко чудесно.

Я, кстати, не думаю, что поведение Карлсона так уж безвредно, потому что, в конце концов, он взорвал паровую машину, бог весть чем это могло бы кончиться. Он таскает Малыша по крышам, а Малыш может запросто оттуда сверзиться. Он пожирает все, что видит, и представить себе не может, что можно с кем-то искренне поделиться. Но Карлсон незаменим, когда надо сбить с кого-то спесь. Одна из реплик, один из коанов Карлсона (назовем это так) – просто классический дискуссионный прием, которому нечего противопоставить: «“Дядя Юлиус, – проговорил, наконец, Карлсон, – скажи, тебе когда-нибудь кто-нибудь говорил, что ты красивый умный и в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил?” Дядя Юлиус никак не ожидал услышать такой комплимент. Он очень обрадовался – это было ясно, хотя и попытался виду не подавать. Он только скромно улыбнулся и сказал: “Нет, этого мне никто еще не говорил”. – “Не говорил, значит? – задумчиво переспросил Карлсон. – Тогда почему тебе в голову пришла такая нелепая мысль?”» Это безупречный прием. Я не говорю уже о том, что знаменитый вопрос для фрёкен Бок «Ты перестала пить коньяк по утрам, отвечай – да или нет?» тоже придумал Карлсон. Вопрос, на который нельзя дать правильный ответ. Сказать «да» – значит, все это время коньяк хлестала, сказать «нет» – значит, все время его хлестала и продолжаешь. Карлсон – мастер вопросов, на которые нет прямого ответа.

И, конечно, триумф демонизма, триумф Карлсона в XX веке – это реакция на то, во что превратил планету век девятнадцатый, с его антагонизмами, с его просвещением, с его противостоянием дурного зла и дурного добра. Карлсон-демон – это попытка выйти в мир каких-то новых сущностей, в мир счастливого свободного, хулиганского воображения. И Карлсону, как и всем демонам, присуща по крайней мере одна высоконравственная черта: Карлсон не сдает своих. Он произвольно, без всяких критериев выбирает этих «своих», правда, прилетает только к тем, в ком видит некоторую простоватость, лоховатость. Потому что Малыш – идеальный объект для эксплуатации. Помните диалог про два засахаренных ореха? «Кто берет первым, всегда должен брать то, что поменьше», – предупреждает Карлсон и тут же хватает большой. Малыш мрачно говорит: «Можешь не сомневаться, я бы взял меньший». А Карлсон: «Так что же ты волнуешься? Ведь он тебе и достался!» Это тоже коан своего рода.

Карлсон, разумеется, эгоист, эгоист жестокий. Надо просто помнить, что общение с эгоистами – лучшая школа альтруизма, как это ни печально; но что Карлсон своим эгоизмом воспитывает добрых и заботливых детей – это безусловно. Ведь чтобы воспитать заботливого ребенка, нужно все время жаловаться, все время говорить о том, как глубоко ты болен, как должен тебя спасти «приторный порошок» системы «Карлсон», но быть при этом таким обаяхой, которого хочется спасать. Убежден, что, если бы Карлсон был сущим ангелом в своих манерах, Малыш, как все дети, очень быстро, как газ, занял бы весь предоставленный ему объем и стал бы эксплуатировать Карлсона. С этой точки зрения Карлсон ведет себя абсолютно безупречно.

Мне кажется очень важным проследить и следующую эволюцию этого типа: посмотреть, во что Демон и Карлсон превращаются впоследствии. Здесь, пожалуй, самая печальная картина. Если XIX век был веком романтизма, последним веком истинной веры в какие-то платоновские сущности, если XX век был веком дзенского ухода от радикальных оппозиций, от бинарности, от добра и зла, выходом в какое-то магическое пространство, то XXI век обещает стать веком глобальных упрощений, веком «детской» культуры. XIX век был очень взрослым, требовал постоянно отвечать за свои слова, драться на дуэлях, воевать, вступать в кружки; это время сложного действия, серьезного отношения к жизни. В XX веке наметился некий выход в инфантилизм, и вот почему главные герои XX века – это Винни-Пух, Мэри Поппинс, Карлсон, а не Ниловна и, уж конечно, не персонажи американские – герои Хемингуэя или Фолкнера, например. XX век главными героями впервые сделал героев хоть и детской, но сложной культуры. А вот XXI век – это век плохой детской культуры. И Карлсон, как совершенно справедливо изображено на одном из интернетных плакатов-демотиваторов, вернулся в виде Супермена. Супермен тоже летает, правда, с огромной скоростью. Он может мир вокруг себя так закрутить, что время останавливается. Но Супермен имеет вполне конкретное инопланетное происхождение, а Карлсон неизвестно откуда взялся. Карлсон был всегда, Карлсон – это вечный дух.

Печальный Карлсон, дух изгнанья,

Летал над грешною землей…

Это вечный дух, который воплотился в толстого человека с моторчиком, просто чтобы его понял Малыш. Если бы дело происходило в XIX веке, он явился бы в виде врубелевского красавца с крыльями, в XX же веке его проще всего понять с моторчиком, а в XXI веке – как вкладыш в жвачку. Он вернулся Суперменом. Это все та же летающая сущность, но на этот раз уже тупая, абсолютно лишенная всего волшебного, всего загадочного, очень сильная, практически всемогущая и наделенная простейшим, идиотским набором представлений о добре и зле – набором из американского комикса.

Не думайте, что я пытаюсь говорить о бездуховности американцев. Без меня достаточно тех, кто распространяется на эти темы. Проблема американцев в том, что эта их духовность часто подается в оболочке масскульта. Так она, как им кажется, легче доходит, и вот это-то ее и губит. Сложный дзенский Карлсон в XXI веке превратился в летающий набор штампов. Каков будет дальнейший путь этого таинственного образа, представить сложно. Но я глубоко убежден, что эволюция Карлсона не закончена, и очень может быть, что Россия осталась последним полем для этой эволюции.

Туве Янссон

Муми-тролли в ожидании катастрофы

Сейчас, когда Туве Янссон исполнилось бы сто пять лет, мне трудно даже поверить, что когда-то я ее видел, получал ее автограф, с ней разговаривал, задавал ей вопросы, был в ее мастерской на улице Улланлиннанкату в Хельсинки. Встречу эту устроил замечательный финский журналист Петер Иискола. Мы знали прекрасно, что Туве Янссон мало кого принимает, и вовсе не от того, что она заносчива, а от того, что лично отвечает на все детские письма, которые ей приходят. То есть дефицит общения вызван его избытком, и поэтому у нее практически нет времени заниматься ни собственно прозой, ни встречами с кем-то еще. Но поскольку первая книга, которую я прочел в своей жизни самостоятельно, в пятилетнем возрасте, была «Муми-тролль и комета», Петер довел этот факт до ее сведения, и она, так и быть, согласилась нас впустить.

Она была похожа на подростка. В ней совершенно не было ничего от прославленной женщины, от прославленной сказочницы, от доброй сказочницы тем более. Но в ней не было и ничего детского, как нет ничего детского в хорошем умном книжном подростке. Как сказал мне однажды в интервью Эдуард Успенский, дети не могут позволить себе инфантилизма, у них все слишком серьезно. Вот и в Туве Янссон не было никакого инфантилизма. По манере говорить, по манере отвечать, по манере непрерывно курить и пить очень большое количество черного кофе она была больше всего похожа на Беллу Ахмадулину. Но внешность у нее была при этом именно подростковая – короткая такая седая стрижка, довольно неаккуратная, довольно встрепанная, и перед каждым ответом она надолго серьезно задумывалась и говорила тихо, печально и музыкально. И мне необычайно приятно было от нее узнать, что Муми-тролль первоначально был похож на того предка муми-тролля, чей портрет висит в доме, на это страшное, лохматое, длинноносое, худое существо, и только потом, как она сказала (говорила она по-английски очень хорошо), он приобрел tummy. Вот от нее я и узнал слово «tummy», которое означает «пузцо». Муми-тролль обзавелся пузцом как символом доброты, потому что предок всех муми-троллей, которого Туве рисовала как героя своих газетных карикатур, был крайне зол. Но, обзаведшись пузцом, он примирился с миром и сделался добрым.

Генезис сказок о Муми-тролле был довольно сложен, конкретный же генезис муми-троллей был таков: Туве Янссон встретила в лесу молодую мать, которая вела куда-то маленького мальчика, и Туве показалось, что нет ничего грустнее, чем маленький мальчик, который с абсолютным доверием идет за мамой в лес, а маме и самой страшно.

Как выйти из этой невыносимой ситуации? Надо что-то придумать. Наверное, они ушли в лес не просто так. Наверное, они ищут папу – что еще можно искать в лесу?! А почему папа от них ушел? Не может же быть, что он их бросил. Нет, он их не бросил, конечно. Он ушел путешествовать, потому что всякий папа рано или поздно понимает, что сидеть дома нельзя (как справедливо замечает Муми-мама, от долгого сидения у муми-троллей затекают лапы). И папа уходит странствовать, а в процессе странствий он, конечно, попадает в катастрофу, вот тут-то и приходит мама и его спасает.

Как помнят те немногие, которые читали «Маленьких троллей и большое наводнение» (1938), самую первую сказку про муми-троллей, у нашего конкретного Муми-папы есть одна привычка, которая его отличает от любых других троллей и снорков: он прячет хвост в карман. Это делает его немного смешным, но по этой примете Муми-мама с Муми-сыном и отыскали папу. Дело в том, что хвост для муми-тролля – очень серьезная вещь. Какие-то эротические коннотации здесь абсолютно исключены. Хвост – это символ достоинства, как вы понимаете. «Клянусь моим хвостом!» – самая страшная клятва муми-троллей. И для нас, для понимающих людей, один из смешных эпизодов в «Муми-тролле и комете» – когда профессор обсерватории говорит: «…клянусь своим хвостом! Эта комета – самое интересное, что я видел в своей жизни!..» – хотя у профессора нет хвоста. А у муми-тролля есть, и он очень его бережет. И у Сниффа тоже есть чувствительная деталь – уши. Если Снифф касается чего-либо ушами, он всегда начинает пищать: «Это приключение может быть опасно для такого маленького зверька, как я».

Как получилось, что дочь скульптора (так называется и автобиографическая повесть Туве Янссон), девушка из прелестной, доброй семьи, успешная карикатуристка-газетчица, замечательная художница, чьи фрески украшают многие общественные здания Финляндии, вошла в мировую литературу как автор восьми гениальных сказочных повестей? При этом Туве Янссон всегда страдала из-за того, что ее воспринимали только как создательницу «Муми-троллей». Она ведь написала еще и очень неплохой роман «Город солнца», несколько очень недурных книг-сказок, не имеющих отношения к «Муми-троллям», и несколько фантастических рассказов и притч. Некоторые ее рассказы, такие как, например, «Серый шелк», могли бы украсить любую антологию европейского черного готического рассказа, но муми-тролли съели всё. Муми-троллями расписаны финэйровские самолеты, Муми-долина – самый посещаемый музей в Финляндии, Муми-тролль – самый продаваемый сувенир в Хельсинки; причем не только детских сувениров вроде бесконечного количества муми-мам, муми-пап, но и вполне взрослых, которые принято дарить на свадьбу, например, двухэтажная кровать, наверху сидит фрёкен Снорк, а к ней по лестнице лезет трепещущий Муми-тролль. Эта взрослая жизнь муми-троллей – такая же естественная вещь, как и детские их приключения в «Шляпе волшебника». Муми-троллями пронизан абсолютно весь финский быт, и, когда вы входите в любой финский магазин, первое, что бросается в глаза, – невероятное количество вот этих меховых мумий, которые запечатлены во всех абсолютно ситуациях. Там и снусмумрики, там и хемули (правильно Хему́ль и, конечно, Хему-у-у́ль – это соответствует самой длине носа), и мюмлы, и, разумеется, муми-папы всегда в цилиндре, и муми-мамы в переднике с сумкой. У фрёкен Снорк, естественно, браслет на лапе, подаренный Муми-троллем.

Конечно, генезис муми-сказок значительно сложнее, чем мы можем подумать, и сами муми-сказки гораздо тоньше, гораздо необычнее, чем основной корпус сказочных текстов XX века. Когда передо мной возникает вопрос, есть ли у человечества будущее и преобладает ли вообще в человеке добро или все-таки зло и тупость, для меня очень существенный аргумент – муми-сказки Туве Янссон. То, что Туве Янссон с ее невероятно прихотливой фантазией, с ее горькими, трезвыми, сложными, грустными сказками, написанными для книжных детей, прежде времени повзрослевших; то, что она стала кумиром всех детей мира, а любят ее даже немножечко больше, чем Астрид Линдгрен, потому что уж за очень болезненные струнки, за очень тонкие она умудряется нас ущипнуть; то, что этот писатель стал абсолютным героем XX века, наводит меня на мысль, что этот век не проигран. Появись она сегодня, и то прославилась бы, хотя по сегодняшним меркам муми-тролли – абсолютные маргиналы. Все, что они любят в жизни: уют, добро, здравый смысл, поэзию, – все это совершенно не в тренде. И тем не менее, едва мы открываем первую страницу любой сказки Туве Янссон, мамы муми-троллей, как ее называют, мы немедленно погружаемся в этот мир и хотим в нем остаться как можно дольше.

Сама Туве Янссон на идиотские вопросы о причинах своей популярности и на мой идиотский две тысячи первый вопрос на эту тему всегда отвечала просто: «Муми-дол – это дом, в котором все хотели бы жить. Это просто дом, в котором мы жили в детстве. И поэтому нам так ужасно возвращаться в пустые дома нашего детства». Но, конечно, причина не только в этом. Причина в сочетании уюта Муми-долины и грозного мира, расстилающегося вокруг. Причина вот в этом страшном контрапункте. Потому что мир муми-сказок – это грозный, печальный, страшный мир. Мир после мировой войны или перед мировой войной, но это в любом случае мир-катастрофа. А Муми-долина – это зерно, ядро мира, которое невозможно разрушить. Вероятно, этот контрапункт всего точнее описал другой вечный подросток, другая вечная девушка, на которую очень похожа была Туве Янссон внешне, по крайней мере, по голосу и по интонациям. У Новеллы Матвеевой есть песня, слишком даже знаменитая, но никто даже не задумывается, о чем она, потому что музыка очень красивая. Это песня «Ветер» («Какой большой ветер…»). А это песня о том, что налетел на остров ветер, описанный с замечательной гиперболической избыточностью, такой сильный, что зажечь спичку – «как на лету взглядом остановить птичку», гвоздь под этим ветром сам входит в стену, корешок редьки вылез и врос в другую грядку. Такой ветер, что кажется, конец мира настал. Но чем разрешается песня?

Какой большой ветер!

Ах, какой вихрь!

А ты сидишь тихо,

А ты глядишь нежно.

И никакой силой

Тебя нельзя стронуть.

Скорей Нептун слезет

Со своего трона.

То есть сущность мира – это все-таки не ветер. Сущность мира – это уютное ядро муми-дома, о чем есть уже и в Ветхом Завете:

…большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра, и там Господь[106].

Вот в муми-доме Господь, а вокруг бушует страшная черная вселенная.

Основа мировоззрения Туве Янссон – это мировоззрение ребенка, который родился в год самой страшной войны, в год Первой мировой войны, и первую свою сказку выпустил в 1945 году. Строго говоря, написала Туве Янссон первую сказку в 1938-м и сама придумала иллюстрации, но по-настоящему мир Туве Янссон – это мир 1940 года. Это начало для Финляндии самых катастрофических событий.

Многие сейчас с некоторым даже недоверием воспринимают весть о том, что когда-то скандинавская литература была впереди планеты всей. Когда-то главным спектаклем МХТ, Московского художественного театра, была постановка «Пер Гюнт» Генрика Ибсена со знаменитым Леонидом Леонидовым в главной роли. Я уж не говорю об ибсеновской «Норе» и вообще об ибсеновской драматургии, которая и в камерных психологических драмах, и в мистических поэмах вроде «Бранда» и «Пер Гюнта» была самым мощным фактором влияния на русскую литературу. Кнут Гамсун, с его «Голодом», с «Паном», с «Викторией», с «Мистериями», впоследствии с «Плодами земли», был самым читаемым европейским писателем в России. Это потом, когда Гамсун поддержал нацистов, его перестали помнить. И, конечно, Август Стриндберг, самый знаменитый, самый любимый Александром Блоком, самый ненавидимый Василием Розановым, Стриндберг-безумец, с его «Красной комнатой», «Фрёкен Жюли», «Сонатой призраков», был символом семейного разлада и женоненавистничества Серебряного века. Сельму Лагерлёф, первую женщину, получившую Нобелевскую премию по литературе, знали во всем мире далеко не только как автора «Чудесного путешествия Нильса с дикими гусями». (Кстати, «Путешествие Нильса…», как и «Путешествия Гулливера» Свифта, обработано у нас до тоненькой книжечки, а вообще это огромная книга, задуманная вполне прагматически, как путеводитель по Скандинавии, по ее истории, по ее географии.) Белинский восторженно рецензировал романы Андерсена, еще не зная его сказок. И датская литература, и шведская, и норвежская, и знаменитая финская «Калевала», которая была источником вдохновения для множества русских поэтов и, что еще значительнее, для художников, – все это создало феномен так называемого северного модерна, который через Петербург нам особенно доступен.

Что входит в понятие северного модерна и чем северный модерн отличается, например, от французского, вообще от западноевропейского? В первую голову, конечно, это его теснейшая связь с фольклором. Северный модерн весь растет из сумрачного фольклора лесистых гор Скандинавии. Тролль, персонаж норвежского фольклора, пришел к нам через «Пер Гюнта». Ибсен напрасно полагал, что «Пер Гюнт» смогут читать и по-настоящему понимать одни только норвежцы. Конечно, тут сыграла роль и музыка Эдварда Грига, но прежде всего – изумительный миф о туповатом таком, веселом, неуклюжем страннике, который возвращается на родину глубоким старцем, а его ждет вечная женственность, вечная Сольвейг. Более трогательного ничего нельзя придумать. И если мы будем искать генезис сказок Туве Янссон, то он, конечно, здесь. Потому что Муми-тролль всегда возвращается в родной дом, и Муми-мама его ждет и узнает его любым, и фрёкен Снорк его ждет, если только она с ним не пошла. Куда бы ни пошел Муми-тролль, этот Пер Гюнт финских сказок, написанных по-шведски, куда бы он ни делся, его всегда ждет Муми-долина, ворчливый папа, добрая мама, плаксивый Снифф и так далее. И куда бы ни ушел Снусмумрик, ему всегда есть куда вернуться.

Помимо тесной связи с фольклором, отличительная черта северного модерна – его мрачный колорит. Но детская сказка и не должна быть веселой. Ганс Христиан Андерсен, который создал архетип северной сказки, а может быть, и архетип вообще всех сказок XX века, совершил маленькую революцию в этом жанре – может быть, потому, что сам был немного фрик. Он был, например, абсолютно уверен, что его интеллект помещается в зубах и, когда у него выпадут все зубы, надо перестать писать сказки. И действительно, с последним зубом кончилась его работа сказочника. Как все настоящие сказочники, он верил в собственные придумки. Но при всем том этот фриковатый персонаж совершил главную революцию в сказке. По Андерсену, детская сказка должна быть: а) страшной, б) грустной, и в) хеппи-энд в ней не обязателен. Андерсен понимает очень важную вещь: во-первых, у ребенка такой запас жизненной силы, такой запас оптимизма, такой мальковый желточный мешок какого-то изначального счастья, что для того, чтобы пробить эту оболочку, надо бить с утроенной силой. И второе, что обязательно должно присутствовать в детской сказке, что подчеркнул Андерсен, – это жесточайшая сентиментальность. Пробить ребенка можно только очень сильными средствами. И Туве Янссон, конечно, – прямая наследница страшного, мрачного, сентиментального скандинавского фольклора.

Есть еще одна очень важная особенность этого фольклора, сопряженная с местной природой, именно поэтому нам в России северный фольклор так понятен, именно поэтому скандинавов нигде так не любили, как в России. Константин Петрович Победоносцев, когда Дмитрий Сергеевич Мережковский попросил у него разрешения устраивать религиозные философские собрания, как известно, сказал: «Да знаете ли вы, что такое Россия? Ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек». Но по сравнению с Россией Скандинавия еще более ледяная пустыня. Страшное море, которое ее окружает, голые скалы, глубокие узкие фьорды – именно поэтому в Скандинавии так обостренно, так страстно чувствуют уют. Маленький теплый домик, который стоит посреди ледяного мира, – это вообще-то скандинавский образ, и в этом домике так остро чувствуются утлость, хрупкость человеческого бытия и лютость, бесчеловечность стихии.

Потому и маленький домик Карлсона так жарко натоплен, потому и создает Карлсон в нем такой уютный беспорядок: никогда не выметает косточки от вишен, никогда не выметает шелуху, потому что все это тоже укрепляет ощущение тепла. Такое теплецо гниловатое. Все мы знаем, как уютна неубранная квартира и как неуютно становится, стоит поставить вещи на свои места. Какой-то появляется офисный холод. Но при этом, что очень важно, уют всегда должен быть подчеркнут внешней непогодой. Помните, как у Германа Мелвилла в «Моби Дике»:

…высшая степень наслаждения – не иметь между собою и своим теплом, с одной стороны, и холодом внешнего мира – с другой, ничего, кроме шерстяного одеяла. Вы тогда лежите, точно единственная теплая искорка в сердце арктического кристалла[107].

Одиночество и хрупкость человека в крошечном зерне тепла ледяного мира – это и есть та тема, из которой выросла вся скандинавская сказка, и сказки Туве Янссон, конечно, потому что нет более уютных сказок, чем сказки о Муми-доле. Эта эволюция скандинавской культуры свершилась раньше, чем где бы то ни было в мире.

XX век – век реабилитации сказки, век реабилитации фэнтези, фантастики, век великого кризиса реализма. Потому что реальность XX века была такая, что от нее было впору только бежать. Это век эскапизма. И в начале XX века, еще в 1930-е годы, первой по этому пути начала эволюционировать Скандинавия. На смену Ибсену, Гамсуну, Стриндбергу и десятку прежних авторов помельче приходят Ян Экхольм, Турбьёрн Эгнер, Хопп Синкен, Туве Янссон, Астрид Линдгрен – великие сказочники, великие создатели сказочных миров.

В Англии самый популярный писатель 1950-х годов никак не Голсуорси, потому что средствами «Саги о Форсайтах» невозможно отобразить реальность XX века. С «Властелина Колец» английская литература постепенно уходит в фэнтези, в фантастику, в сказку, в притчу, в то, с чего, между прочим, начинал Сомерсет Моэм. И если бы он продолжил, он мог бы идти по этому пути вместе с Клайвом Льюисом, вместе со сказочником и фантастом Честертоном, который за всю свою жизнь не написал ни одного реалистического романа, потому что нет никакого реализма, утверждал он, а есть мир снов, который правдивее любого бытописания.

Во Франции самым популярным, самым, может быть, нежным и трогательным писателем своего века становится Борис Виан. Борис Виан успел дожить до того времени, когда его никем не признанная при первом появлении «Пена дней» стала бестселлером, а «Осень в Пекине», «Красная трава», «Сердцедёр» – культовыми произведениями. А потом появляется Анри Мишо, детская поэзия Робера Десноса, великого сюрреалиста, становится едва ли не популярней взрослой, и вся лучшая литература Франции помещается практически целиком в гениальный роман Раймона Кено «Зази в метро», в сказки Жака Превера, в стихи того же Мишо. Почему? Потому что реализм, на французской-то территории уж точно, скукожился, появляется так называемый «новый роман», или «антироман», связанный не только с именем Натали Саррот, но и со множеством других великолепных имен, и это далеко не реализм, это всегда бред какого-то или больного, или детского сознания. Только в России надолго задержался производственный роман, больше похожий на сказку, потому что ничего похожего в реальности не было. Не было людей, одержимых производством чугуна, которые, как какие-то ужасные гномы, как страшные карлы-черноморы, беспрерывно что-то куют, куют… Советский производственный роман и был такой странной разновидностью сказки, но очень мрачной сказки.

Туве Янссон – первая представительница того блестящего поколения, которое осознало, что рассказывать, как было – как Иван Иванович пошел на работу, вернулся и умер, – уже хватит. Пора описывать новую реальность новыми фантастическими средствами. И ее гениальная фантастическая сага о муми-троллях из восьми повестей, сборника рассказов и четырех комиксов являет собой такое метаописание главных кошмаров XX века.

Мировая история XX века наиболее наглядно преломилась в трех больших сказочных циклах. «Властелин Колец», сколько бы сам Толкиен ни говорил, что придумал все в 1937 году, – отражение Второй мировой войны. Вот сидишь ты у себя дома, в любимой хоббичьей норе, которая, конечно, не Муми-дол, потому что Муми-дол открытый, солнечный, цветистый, но тоже уютной, с запасами сыра, и ветчины, и эля, и прекрасно себя чувствуешь, а тут вдруг приходят какие-то гномы и говорят, что ты должен куда-то идти. Значит, wake up and fight (проснись и борись), как поется в известной песне: «You’re in the army now» («Теперь ты в армии»). Зачем? С какой радости тебе с драконом встречаться? И вообще, что это все такое? – А это История пришла за тобой, милок.

Второй такой цикл – это, конечно, эпопея про Незнайку и таких советских хоббитов, которые строят свой Солнечный город, потом устанавливают коммунизм на Луне. Это, безусловно, тоже отражение XX века. Все персонажи этого советского мифа: писатели и поэты типа Цветика, механики типа Винтика и Шпунтика и даже нонконформист Незнайка, местный диссидент, не говоря уже про тихих обывателей Пончика и Сиропчика, – радостные маленькие жители страны, в которой действуют огромные большие законы. Это буквальная метафора маленького человека. И если бы у Носова хватило творческой смелости, его коротышка в результате очень долгого труда и очень тщательной убежденности становился бы, вероятно, большим, становился бы чем-то серьезным. Но, к счастью, до этого фантазия Носова не доработала.

Наконец, третий миф, который подробно описывает XX век, и описывает его наиболее поэтическим образом, – это миф Туве Янссон. И в этом смысле «Муми-тролль и комета» в переводе Владимира Смирнова – самая точная книга о Второй мировой войне. Это первая книга, которую я прочел своими глазами за три дня и с тех пор не могу читать никакие другие переводы. Людмила Брауде и Нина Белякова – хорошие переводчицы, но мы запомнили эту книгу в первом ее издании, запомнили в гениальном переводе Смирнова:

– Я устал, – хныкал Снифф. – Не хочу больше тащить на себе эту тухлую палатку. Несите ее сами!

– Но ведь мы несем остальной багаж, – урезонивал его Муми-тролль.

Снифф разревелся.

– Конечно, это никакая не тухлая, а чудесная желтая шелковая палатка, – сказал Снусмумрик. – Но не надо слишком привязываться к собственности[108].

Это же чудо – «…не надо слишком привязываться к собственности»! Фраза, которую я всегда говорю. Это и есть самая прямая скандинавская мораль. Почему скандинавские писатели все символисты? Потому что вещная сторона мира слишком уязвима. Ничтожность вещи перед лицом катастрофы – вот глубокая мысль Туве Янссон. Помните лавку, к которой всю компанию Муми-тролля привел путевой указатель «Танцплощадка – сюда! Лавка». И в этой лавке у старушки Снифф хотел купить себе лимонаду, Снорк – тетрадь, Снусмумрик – новые штаны, которые не должны выглядеть слишком новыми, Муми-тролль – диадему для фрёкен Снорк, а фрёкен Снорк – медаль для Муми-тролля. Но у них не оказалось денег. Двадцать марок стоят штаны и двадцать марок семьдесят пять пенни все остальное. Но когда Снусмумрик отказывается от штанов, потому что они «не в его стиле», по расчетам Снорка, получается, что старушка должна им двадцать крон. И тогда они покупают себе и звезду большую вместо медали, и зеркальце вместо диадемы, и лимонад, да еще на семьдесят пять пенни леденцов. Как сказала старушка: «Одно покрывается другим, так что, в сущности, вы мне ничего не должны». Почему старушка так с ними щедра, ведь она прекрасно понимает, что это она фактически владелица штанов, а не Снусмумрик? Потому что перед лицом кометы считать марки совершенно бессмысленно, грядущая катастрофа переключает всё на другие ценности. И ребенок, который вовремя прочел Туве Янссон, уже никогда не будет цепляться за кастрюли, а выбросит их, как Снифф, вместе с палаткой.

Туве Янссон гораздо радикальней, чем Астрид Линдгрен. Максимум того, что могут себе позволить дети у Астрид, например, в «Пеппи Длинныйчулок» – это хватать руками оладьи со сковороды. «Можно есть руками?» – удивляется Анника. «Как хочешь, – ответила Пеппи, – я лично предпочитаю есть ртом»[109]. А выкинуть кастрюли и отказаться от тухлой желтой шелковой палатки – это радикальность Туве Янссон, для которой мир в любой момент может рухнуть и останется цел ровно потому, что мы умеем от очень многого отказываться.

Кроме муми-семейства, которое основа мира, как бы божественная такая семья: Бог-отец, Бог-мать, Бог-сын, – остальные типажи у Туве Янссон – это разные модели одиночества, разные модели богооставленности. Вот Мюмла – абсолютно довольное существо, существо, которое из всего делает счастье. И надо бы это одобрить, если бы это счастье не было замешано на таком самодовольстве, на такой тупости, на таком богатстве каких-то примитивных физических ощущений, что сразу ясно: Мюмла она и есть Мюмла. Это одиночество, которое не понимает себя. Вот Хемуль, существо, которое всех учит жить, потому что само оно жить абсолютно не умеет. В повести «В конце ноября» темным осенним утром Хемуль просыпается у себя в кровати, с тоской приближается к краю кровати, где простыня чуть похолоднее, прижимается к ней всем животом и ждет, когда к нему придет приятный сон. Сон все не приходит. Тогда Хемуль решил почувствовать себя добрым и сильным Хемулем, которого любят все. У него ничего не получилось. Тогда он представил себя бесконечно маленьким Хемулем, которого никто не любит, и у него тоже ничего не получилось, «…он по-прежнему оставался хемулем, который, как ни старался, ничего хорошего толком сделать не мог»[110]. Тогда он встает и идет руководить и отдавать никому не нужные распоряжения.

Другой вариант богооставленности – Ондатр (в новейших вариантах его почему-то переводят как Выхухоль), тот самый Ондатр, который уселся на торт. Помните?

Фрёкен Снорк критически оглядела Ондатра.

– А вы не встанете на минутку, дяденька? – сказала она.

– Зачем? Я сижу себе и сижу, – сказал Ондатр.

– Вы сидите на нашем торте! – сказала фрёкен Снорк[111].

Ондатр появляется в Муми-доле как предвестник страшных событий («Муми-тролль и комета»), Ондатр читает только одну книгу «О тщете всего сущего», но волшебник, прилетая, перепутав, дарит ему подарок – книгу о пользе всего сущего, чем Ондатр страшно разочарован («Шляпа волшебника»).

Еще один вариант – Филифьонка, существо, которое больше всего на свете ценит две вещи: во-первых, личное пространство, как всегда бывает у людей болезненно чувствительных, она хочет, чтобы все оставили ее в покое, и второе – стабильность. В этом смысле жизненная позиция Филифьонки – это модель путинской России, которая хочет, во-первых, абсолютной изоляции, а во-вторых, чтобы это никогда не кончалось. А рецепт от этой болезни для всех нас – «Филифьонка в ожидании катастрофы»: выйти буре навстречу, потому что тогда можно больше ничего не бояться. Это терапия, которая излечивает.

Мораль Туве Янссон одна, и мораль очень простая: если тебя что-то пугает, пойди этому чему-то навстречу, – и ради этого Янссон идет даже на некоторые уступки. К примеру, в «Папе и море» всякий нормальный читатель понимает, что в сюжете есть натяжка. Когда Муми-тролль выходит к страшной Морре, которая замораживает все вокруг, и устанавливает с ней доброжелательные отношения, это, конечно, неправильно. Так быть не должно. Во всякой сказке должен быть центр зла. Но когда мы узнаем, что Морра просто очень одинока (помните страшный вой Морры в мемуарах Муми-папы?), потому ее и тянет к свету, к теплу, мы понимаем Муми-тролля. Когда Муми-тролль представил себе эту Морру, которая никогда не согреется, которую никто не любит, он пожалел ее. Сначала он приносит ей свет – каждую ночь идет на берег со штормовым фонарем и ждет, пока она не наглядится. Потом, когда у муми-троллей кончился керосин, он приходит уже без фонаря, а Морра этого даже не заметила, она радуется самому Муми-троллю.

И вдруг Морра запела. Она затянула свою веселую песню, раскачиваясь взад-вперед. Юбки ее развевались, она кружилась, топая по песку, изо всех сил стараясь показать, что она рада его приходу. Муми-тролль шагнул вперед. Он был ужасно удивлен. Сомневаться не приходилось – Морра была рада видеть его. Ей было наплевать на штормовой фонарь. Она радовалась, что Муми-тролль пришел встретиться с ней. Она танцевала, а он стоял как вкопанный. Потом она побрела прочь вдоль берега. Когда она исчезла, он опустился на песок и потрогал его. Песок был такой же, как всегда, не заледенел и не съежился[112].

Конечно, это сильная натяжка, но в этом вся Туве Янссон. Если перед тобой ужас – шагни этому ужасу навстречу, и он для тебя споет и спляшет. Это абсолютно скандинавская мужественная модель отношения к миру, но Туве Янссон пишет так, что оценить это может только ребенок. Взрослый пройдет мимо этого стилистического чуда, а мы, вечные дети, благодаря ей до сих пор этому радуемся.

И еще одна здравая догадка Туве Янссон. «В конце ноября» ее Филифьонка решает вымыть окно на чердаке. Она вылезла на крышу – это после дождя-то! – поскользнулась и упала бы, если бы лапами не уперлась кое-как в желоб водостока.

Она опустила глаза и увидела землю далеко внизу, от ужаса и удивления у нее свело челюсти, и она не могла кричать. Да и звать было некого.

Дело в том, что Филифьонка благополучно избавилась от многочисленных родственников и докучливых друзей, поэтому теперь она могла сколько душе угодно падать с крыши. Это глубоко русская ситуация. Филифьонке только чудом даровано спасение, и, когда она юркает в распахнутое ветром окно, в ее мире наступает преображение. Она все видит как бы заново. Она видит, что абажур у нее был не скучно-коричневый, а ярко-красный. Она видит, как прекрасна посуда в ее доме и, кстати, как эта посуда избыточна. Филифьонка открывает шкаф, чтобы сварить себе кофе, и думает: «…слишком много посуды. Ужасно много кофейных чашек, слишком много кастрюль и сковородок, горы тарелок, сотни других кухонных предметов – и все это лишь для одной Филифьонки!» И в ее душе происходит некая спасительная подвижка. «“Я стану совсем другой, вовсе не филифьонкой…” – думала Филифьонка в безнадежной мольбе». Почему в безнадежной? А потому, пишет Туве Янссон, «что филифьонка может быть только филифьонкой и никем другим». И действительно, сколько бы мы ни перевоспитывали тех или иных наших, условно говоря, друзей или нашу родину, она всегда будет тем, чем она может быть, нас изменить невозможно. Хотя, может быть, и можно? Все-таки мы не до конца филифьонки. Все-таки остается надежда, потому что в конце повести все герои немножечко преображаются.

В начале шестидесятых Туве Янссон решила больше не писать про муми-мир, и только ее подруга-партнерша Тууликки Пиетиля, тоже художница, та, которая выведена в образе Туу-тикки, заставила ее написать «Папу и море» и «В конце ноября» – две лучшие, наверное, сказки цикла. Но уже и в ранних вещах поражает одно исключительное умение Туве Янссон – она умеет и любит нагнетать страшное, нагнетать ужасное. Когда в «Муми-тролле и комете» появляется Ондатр и говорит: «Это неестественный дождь», – нам уже здорово страшно, а уж после, когда происходит чудо с грушами для маминого варенья, которые сами разложились в виде звезды с хвостом, всякому ребенку становится понятно: э, ребята, в Муми-доле что-то не так. А потом в небе появляется и рдеет маленькая красная точка. Бесконечно далеко в черном космосе появляется предвестие ужасной катастрофы – это комета несется к земле стремительно и неотвратимо. «Согласно моим расчетам, – говорит профессор, – комета должна коснуться Земли вечером седьмого октября, в восемь часов сорок две минуты или, возможно, на четыре секунды позднее».

Туве Янссон мастерски нагнетает ощущение ужаса. «Муми-тролль и комета» полна таких деталей, которые даже не всякий ребенок выдержит. Помните ядовитый куст опасной разновидности Angostura? Теперь-то мы знаем, что «Ангостура» – это всего лишь горькая настойка, которую Хемингуэй любил добавлять к джину, но впервые об этой ангостуре мы услышали, когда прочитали «Муми-тролля и комету» и увидели страшный рисунок Янссон, где куст с желто-зелеными цветами-глазами хватает маленькую фрёкен Снорк своими извилистыми ветками-руками. А как страшно, как жутко нарисована у нее красная выжженная земля, ждущая комету! Комета эта занимает уже полнеба, и высохли все реки и моря, и фрёкен Снорк концом своей ходули сбрасывает рыб в еще не высохшие лужицы, чтобы они хоть как-то пережили чудовищную эту засуху. Невозможно представить ничего более жуткого, чем этих крошечных существ на ходулях, которые бредут среди красного, абсолютно марсианского пейзажа по высохшему морю и не могут даже спеть любимую песенку «Эй, зверятки, завяжите бантиком хвосты», потому что горячим ветром кометы выдуло все ноты из губной гармошки Снусмумрика. Но вот эти маленькие, пузатые, носатые существа с коротенькими ножками – такой замечательный символ беспомощности, неуклюжести и при этом абсолютного бессмертия! Беспомощное существо, которое тем не менее успешно противостоит страшному миру, – разве это не лучшая метафора нашей собственной жизни?

Проза Туве Янссон очень четко делится на три периода. Первый – это период ошеломляющих ранних успехов. Повесть «Маленькие тролли и большое наводнение» (1945) не представляет из себя ничего особенного, в ней еще слишком много алогичных чудес, чудес, которые еще не вошли как бы в норму. Но основы муми-тролльской космогонии уже заложены. Почему муми-тролли вообще пустились в плавание, в странствие и почему они вообще решили искать себе долину? Дело в том, что они были домовыми троллями, добрыми троллями, охраняющими дом, и когда-то жили за печкой. «Кое-кто из нас еще и сейчас живет там, – говорит Муми-мама. – Разумеется, там, где еще есть печки. Но там, где паровое отопление, мы не уживаемся»[113]. Поэтому они вынуждены искать себе новый дом. Потом они стали пушистыми, подобными каким-то зверькам, и гораздо больше ростом: вначале муми-тролль вообще с ладонь величиной, а Муми-тролль в «Шляпе волшебника» (1948) уже примерно со стул. Собственно говоря, в расчете на это и выстроен пятиэтажный макет Муми-дома высотой с человеческий рост в музее Муми-троллей, который находится в Тампере и в постройке которого принимала участие сама Туве Янссон. Муми-тролль перестал быть духом, перестал быть троллем, он стал полновесным животным, мыслящим, а может, даже немножко человечком.

Две лучшие вещи ранние – это, конечно, «Муми-тролль и комета» и «Шляпа волшебника». Именно в «Шляпе волшебника» начинаются гениальные игры Туве Янссон с читателем, ее прямые обращения к нему: «Если хочешь знать, во что превратились вставные зубы Ондатра, спроси у мамы. Она знает». И сколько мам вынуждены были объяснять, во что превратились вставные зубы Ондатра! «Шляпа волшебника» – это притча, абсолютно скандинавская, абсолютно символическая притча о природе творчества – волшебном преображении, когда никогда не знаешь, что получится. Иногда получается прекрасный рубин, а иногда из муравьиного льва – самый маленький на свете, бесконечно печальный ежик, который уходит куда-то в непонятную даль. Муми-папа, надев однажды шляпу, отделался только легкой головной болью, но в нем проснулся писательский зуд (кстати, следующая книга Янссон – «Мемуары Муми-папы», 1950). Причем обратно расколдовать шляпа волшебника никого не может. Обратно расколдовать, как всегда, может всесильная Муми-мама, богиня-мать, которая, увидев жуткое существо с глазами-тарелками, в которое превратился Муми-тролль, говорит:

– Да, это Муми-тролль.

И не успела она это промолвить, как Муми-тролль начал преображаться. Его глаза, уши и хвост уменьшились, а нос и живот увеличились. И вот уже перед ними стоит Муми-тролль во всем своем великолепии, такой, каким был.

– Иди же, я обниму тебя, – сказала Муми-мама. – Уж моего-то маленького Муми-сына я узнаю всегда, что бы ни случилось.

Думаю, Туве Янссон меньше всего могла предполагать, что из ее воспоминаний об идеальном детстве в скульпторской семье, о братьях, сестрах, о маме получится вот такая сага. Она мне честно рассказала, что вся повесть «Папа и море» (1965) получилась из очень простой истории. Ее дядя боролся с контрабандистами, и однажды контрабандистов, которые пытались в Финляндию ввезти некоторое количество спиртного, невзирая на сухой закон, выбросило на маленький остров. Из всей жидкости у них был один только спирт, и они вынуждены были пить его вместо воды. И их, очень пьяных и очень несчастных, как объяснила Туве Янссон, в конце концов сняли с этого острова, и отвезли на берег, и напоили уже водой по-человечески. Вот из этой истории родился эпизод с ящиком виски, которые море выбрасывает Муми-папе на берег, и вся история с островом, который одержим ужасом перед Моррой.

Потом наступает период самых веселых, самых беззаботных и несколько бесконфликтных, несколько простоватых сказок. Это «Опасное лето» (1954) – о том, как проснулась огнедышащая гора и море обрушилось на Муми-дол. Но, конечно, самая поэтичная, самая веселая повесть – «Волшебная зима» (1957), в которой Муми-тролль говорит, наверное, самые точные слова, определяя жанровую природу этой сказки. Помните, луч луны ударил Муми-троллю прямо в лицо, и:

…случилось нечто неслыханное, не случавшееся никогда с тех самых пор, как первый муми-тролль погрузился в зимнюю спячку. Маленький Муми-тролль проснулся и заснуть уже больше не мог[114].

Все спят, на зов сына даже мама не просыпается. «Я не принадлежу больше к тем, кто спит, – подумал Муми-тролль. – А к тем, кто не спит, – тоже». Вот именно то, что автор этих сказок не принадлежит ни к числу спящих, ни к числу бодрствующих, ни к числу сказочников, ни к числу реалистов, и делает их столь универсальными и, может быть, столь печальными.

Есть еще одна великолепная метафора, одно великолепное существо, лучше которого Туве Янссон ничего не придумала, – это хатифнатты. Хатифнатты – лейтмотив, сквозной образ, который появляется во всех сказках и нигде не находит разрешения. Хатифнатты притягивают грозу, они носители небесного электричества, именно книгу о них читает хомса Тофт, чье имя означает «банка», в повести «В конце ноября». Но самое удивительное в хатифнаттах то, что они никогда не испытывают человеческих чувств. Они похожи на шампиньоны, но с короткими ручками и ножками, правда. Хатифнатты, эти белые, длинные, путешествующие на своих плотах в поисках электрических бурь и поклоняющиеся барометру, – истинно скандинавский образ бесконечного странствия. И, как мне думается, скандинавская мифология являет собой суровый северный вариант мифологии греческой, одним из главных персонажей которой является Таласса – море. Море дает нам пищу, море дает нам странствия, море – наш контакт с миром, мы окружены морем, море – наш мир. Просто греческая мифология вся в мажоре, а скандинавская – в миноре. Хатифнатты, которые бродят по свету, нигде не останавливаясь, – это такой скандинавский вариант одиссеи, вечное странствие непонятно куда. Странствие как самоцель. Если грек перемещается между мифологически богатыми, каждый со своими легендами, прекрасными островами Эгейского моря, то хатифнатты и Муми-папа в «Мемуарах» и в «Папе и море» перемещаются по огромному морю с маленькими неприветливыми островами. И если уж в Греции образ дома – вечная мечта Одиссея, великолепный символ гармонии, то можно представить, сколь велика тоска странника скандинавского по своему уютному гнезду, в котором только камином все и озаряется.

После этих двух веселых сказок и относительно веселых «Мемуаров Муми-папы» Туве Янссон не знает, о чем писать в муми-саге дальше. Тогда-то Тууликки и намекает ей, что дом муми-троллей взрослеет, и наступает пора, которую Лев Толстой назвал пустыней отрочества, пора страшная, когда ты один, когда никакое муми-семейство ничего тебе не подскажет. И появляются последние две повести, которые, по сути дела, дилогия, когда муми-семейство в поисках мира и гармонии отправляется на далекий остров с потухшим давно маяком. Потому что Муми-папа чувствует себя потерянным: ему кажется, что он сделал все, что мог, а семья чего-то ждет от него, его никто не уважает. Муми-тролль же растет, испытывая муки переходного возраста. Остров посреди моря как раз и есть страшная такая пустыня непонимания, пустыня одиночества. Но и в этой пустыне Муми-мама пытается разбить сад. Нет ничего более трогательного, ничего более печального, чем эта маленькая Муми-мама, которая среди огромного неуютного мира начинает возводить свои жалкие укрепления, пытается посадить на скалах привезенные из дому розовые кусты, а розы не приживаются. Вой страшной Морры пугает всех. Здесь все чужое: озеро Черное Око, сотворенное морем во время бурь, маяк, который невозможно зажечь, папа ничего не может с ним сделать. И ни он, ни мама не знают, чем занят их сын, который ночами ходит на берег любоваться морскими лошадками и радовать Морру светом штормового фонаря.

В это же самое время в повести «В конце ноября» другие сущности начинают обживать Муми-дом, потому что все вспоминают, как там было хорошо. Туда бежит чуть не упавшая с крыши Филифьонка. Столетний Онкельскрут, домовой, который беседует со своим предком, глядя на себя в зеркало, то есть вступает в медиумическое общение сам с собою; Хемуль в осенней меланхолии; хомса Тофт, который мечтает о маме и вспоминает про Муми-дом, засыпая; юная Мумла, Снусмумрик – все они сходятся в Муми-доме. И дальше начинается страшная картина. Что делать несчастным людям в счастливом доме? Незваные гости в основном только ссорятся. Они, в общем, даже пытаются поддержать дом в человеческом состоянии: варят кофе, сгребают опавшие листья, но дом все равно кажется нежилым без хозяев. Этот мир оставлен Богом, а мы пытаемся кое-как в него заселиться, – страшная на самом деле метафора. Сошлись никому не нужные эгоистические существа, которые не могут поладить друг с другом, которые не могут наладить свою жизнь. Им врозь плохо и вместе плохо, поэтому даже после маленького праздника они возвращаются к своему образу жизни. Поэтому мы с таким наслаждением и воспринимаем финал, когда муми-семейство возвращается, и хомса Тофт, один из всех оставшийся ждать, бежит к лодочной пристани и ловит швартовый канат.

Муми-семейство возвращается в Муми-дол после того, как им удалось-таки зажечь маяк. Но никакое странствие во внешний мир не заменит дома. И для нас чрезвычайно утешительно думать, что Бог вот так же пространствовал где-то весь XX век, предоставив людей самим себе, но, может быть, вернется, и под его взглядом мы опять почувствуем прежний уют. Мы почувствуем, что дом все так же пахнет кофе, что Муми-мама все так же носится по дому и готовит печенье, или пирожки, или оладьи, что Муми-тролль все так же влюблен во фрёкен Снорк и опять ладит для нее качели. Мы поймем, что мир снова населен Богом, населен Божественным светом. Вот этой надеждой Туве Янссон одарила нас под конец, и будем надеяться, что с этим мы и останемся.

Примечания

1

Здесь и далее цит. по: http://www.vehi.net/avgustin/ispoved.

2

См.: Кураев Андрей, протодиакон. Икона и иноки. URL: https://www.mgarsky-monastery.org/kolokol.php?id=2793.

3

Цит. по: Аникст А. А. Творчество Шекспира. М.: Художественная литература, 1963. С. 27.

4

Честеровский сборник – сборник поэтических произведений разных авторов, выпущенный в 1601 году поэтом Робертом Честером под началом печатника Эдуарда Блаунта в Лондоне. К концу XX века сохранились лишь четыре экземпляра первого издания.

5

Перевод М. Лозинского.

6

Перевод П. Мелковой.

7

Впервые гипотеза об авторстве Эдуарда де Вера, 17-го графа Оксфорда и лорда великого камергера Англии (1550–1604), была предложена английским школьным учителем Дж. Томасом Луни в 1920 году.

8

«Люди лунного света» – трактат Василия Розанова, посвященный исследованию сексуальности и ее отрицания в христианстве (опубликован в 1911 г.).

9

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

10

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

11

Перевод Т. Гнедич.

12

Пушкин А. С. Евгений Онегин. Гл. I.

13

Цит. по: Аникст А. А. Шекспир. М.: Молодая гвардия, 1964. С. 508. (ЖЗЛ).

14

Цит. по: Пушкин А. С. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 6. С. 274.

15

Из лекции о. Александра Меня «Пасха», прочитанной 2 мая 1989 года в клубе «Красная Пресня».

16

Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, текст трагедии «Гамлет, принц датский» дан в переводе М. Лозинского.

17

Перевод Б. Пастернака.

18

См.: Тынянов Ю. Н. Сюжет «Горя от ума» // Литературное наследство. А. С. Грибоедов. Т. 47–48. М.: Издательство АН СССР, 1946. С. 147–188.

19

См.: Честертон Г. К. Диккенс / Пер. А. Зельдович. Л.: Прибой, 1929.

20

См. его статью 1918 года «Как сделана “Шинель” Гоголя».

21

Перевод Т. Озерской.

22

Перевод Г. Гудимова, В. Перельман.

23

Перевод М. Лорие.

24

Перевод М. Клягиной-Кондратьевой.

25

Перевод Н. Галь.

26

Здесь и далее перевод О. Холмской.

27

См. его роман 2009 года «Друд, или Человек в черном».

28

Перевод О. Кириченко.

29

Джон Рёскин (также Раскин; 1819–1900) – английский писатель.

30

См. его книгу «Четвертая Вологда».

31

Перевод М. Абкиной.

32

Перевод К. Чуковского.

33

Перевод Е. Полонской.

34

«Бремя белого человека» (1899).

35

Русский читатель знаком с дилогией «Книга джунглей» и «Вторая книга джунглей» по классическому переводу Нины Дарузес «Маугли», в который вошли только рассказы о Маугли.

36

См. стихотворение Киплинга «Дети Марфы» в переводе Д. Закса.

37

Перевод К. Морозовой.

38

Перевод Н. Рахманова.

39

Перевод В. Малахиевой-Мирович.

40

Перевод Е. Голышевой.

41

Перевод О. Холмской.

42

См.: Кобрин К. Шерлок Холмс и рождение современности: Эссе. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2015.

43

Перевод Д. Лившиц.

44

«О чем ты воешь, ветр ночной?..» (1836).

45

Перевод Ю. Жуковой.

46

Кстати, подобным приемом воспользовался Александр Грин, у которого в рассказе «Зеленая лампа» (1930) миллионер решает сделать себе игрушку из живого человека: каждый вечер, точно от пяти до двенадцати ночи, «может быть, год, может быть, – всю жизнь» он должен сидеть у окна, а на подоконнике – гореть зеленая лампа. Сначала от скуки, потом увлекшись, человек начал читать, учиться, и из него получился прекрасный врач, который спас потом этого разорившегося филантропа. Вот замечательная трансформация легенды на русской почве!

47

Перевод М. Баранович.

48

Вообще-то яд цианеи для человека не смертелен.

49

Перевод Н. Костовской.

50

Перевод А. Ромма.

51

Перевод М. Салье.

52

См. его книгу «Куда исчез Филимор? Тридцать восемь ответов на загадку сэра Артура Конан Дойла».

53

Перевод И. Грингольца.

54

Перевод Ю. Жуковой.

55

Перевод Н. Волжиной.

56

См. его статью 1908 года «Нат Пинкертон и современная литература».

57

В 1971 году за достижения в области литературы Агата Кристи была удостоена звания «Дама-командор», ордена Британской империи и дворянского почетного титула «дама».

58

«Тайна отца Брауна» в переводе В. Стенича.

59

См. сериал Дэвида Линча «Твин Пикс».

60

Кстати, подобная история произошла и с одним из выдающихся американских новеллистов Шервудом Андерсоном. В 1912 году (ему было тридцать шесть лет) он пришел в свою контору, оглядел кабинет, ушел и больше никогда туда не возвращался. Четыре дня он где-то блуждал, вернулся – и начал новую писательскую жизнь.

61

Перевод В. Чемберджи, И. Дорониной.

62

Перевод М. Лозинского.

63

См.: Тургенев И. С. Гамлет и Дон-Кихот // Современник. 1860. № 1. С. 239–258.

64

Перевод С. Ильина, М. Лахути, М. Сокольской.

65

См. стихотворение Николая Гумилева «Я и Вы» («Да, я знаю, я вам не пара…», 1917).

66

Перевод П. и С. Лиминик, А. Морова.

67

Перевод Б. Энгельгардта.

68

Деяния апостолов, 1:18.

69

См. стихотворение Евгения Винокурова «Миф об Иуде» (1970).

70

Перевод М. Столярова.

71

Angelus — колокол, призывающий к чтению молитвы к Пресвятой Богородице.

72

Перевод Н. Дарузес.

73

Перевод Э. Линецкой.

74

См. его трилогию «Темные начала» и фильм «Золотой компас» (2007), снятый по первой книге.

75

См. его роман «Необходима осторожность».

76

См. их кинокомедию «Житие Брайана по Монти Пайтону» (1979).

77

См. его сборник «ДПП (NN)» 2003 года.

78

Перевод П. Богатырева.

79

В Древней Греции идиот – гражданин полиса, живущий в отрыве от общественной жизни, не участвующий в общем собрании граждан полиса и иных формах демократического управления.

80

См. роман-анекдот Владимира Войновича «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина».

81

Ризома – в философии постмодерна принципиально нелинейный способ организации целостности текста.

82

См.: Ремарк Э. М. Письма к Марлен Дитрих: «Скажи мне, что ты меня любишь…» в переводе Е. Факторовича.

83

В 1936 году Карл Радек был одним из главных обвиняемых открытого процесса по делу антисоветского троцкистского центра.

84

Перевод Ю. Афонькина.

85

Перевод М. Виленского и В. Титова.

86

См. самую полную на сегодняшний день биографию писателя: Чертанов М. Хемингуэй. М.: Молодая гвардия, 2010. (ЖЗЛ).

87

«Над пропастью во ржи» в переводе Риты Райт-Ковалевой.

88

См. стихотворение Бориса Пастернака «Перемена» (1956).

89

Павел Маркович Полян известен читателю как литературовед, исследователь творчества Мандельштама; его многочисленные литературоведческие труды опубликованы под псевдонимом Павел Нерлер.

90

Перевод М. Рудницкого.

91

Из стихотворения «Письмо Татьяне Яковлевой».

92

Из стихотворения Владимира Набокова «К кн. С. М. Качурину» (1947).

93

Перевод Ю. Плашевского.

94

Перевод Е. Николаева.

95

Перевод В. Британишского.

96

Перевод И. Шрайбера, Б. Кремнева.

97

Перевод Н. Дарузес.

98

См.: Эрлихман В. Король темной стороны: Стивен Кинг в Америке и России. М.: Амфора, 2006.

99

См. его книгу «Как писать книги: мемуары о ремесле».

100

Перевод Ф. Сарнова.

101

Массовое самоубийство членов общины религиозной организации «Храм народов» в поселке Джонстаун (Гайана), когда погибло 913 человек.

102

«Врожденный порок» (2009), «Край навылет» (2013).

103

Перевод А. Горнфельда.

104

См. поэму Велимира Хлебникова «Ладомир» (1922).

105

Перевод З. Потаповой.

106

3 Цар. 19:11, 12.

107

Перевод И. Бернштейн.

108

Мир тесен. Смирнов был однокурсником в Литинституте в переводческой группе Ивана Киуру, мужа Новеллы Матвеевой, от него-то я и узнал, что Смирнов и сам был похож на Муми-тролля. Он рано прочел эту книгу, он одержим был ее переводом, он страстно любил Туве Янссон. В его переводе у нас есть «Шляпа волшебника», действительно гениальная, есть «Мемуары Муми-папы» и «Опасный канун».

109

Перевод Л. Лунгиной.

110

Перевод Н. Беляковой.

111

Перевод В. Смирнова.

112

Перевод Л. Брауде, Н. Беляковой.

113

Перевод Л. Брауде.

114

Перевод Л. Брауде.

Content

Дмитрий Быков
Иностранная литература: тайны и демоны

Аврелий Августин Блаженный

Уильям Шекспир

Чарльз Диккенс

Оскар Уайльд

Редьярд Киплинг

Джордж Бернард Шоу

Артур Конан Дойл

Агата Кристи

Джоан Роулинг

Ги де Мопассан

Ярослав Гашек

Эрих Мария Ремарк

Марк Твен

Стивен Кинг

Джанни Родари

Астрид Линдгрен

Туве Янссон

Примечания