Рикошет

РИКОШЕТ

Повесть

1.

Разбираю папки с бумагами. Месяц назад сбросала их в сейф, и теперь на полках хаос. А тогда… Тогда мне нужно было сделать кучу дел:

1. Забежать к Маринке за шикарными итальянскими солнцезащитными очками;

2. Заскочить к Люське. В прошлом году она привезла из Москвы потрясный купальник. Два часа в ГУМе за ним давилась. Думала похудеть — взяла на два размера меньше, а получилось наоборот. Вот и пожертвовала мне;

3. Попасть в парикмахерскую;

4. Решить, какие тряпки могут понадобиться;

5. Выслушать последние мамины наставления о том, как следует вести себя в незнакомом обществе молодой незамужней девице, с кем дружить, как загорать, что есть, чтобы поправиться и стать похожей на человека, что пить и в каких количествах;

6. Позвонить Толику. Утешить, что замуж не выйду, и он со своими восьмиклассниками может спокойно готовить школу к новому учебному году и ждать моего возвращения…

Разложив все по полочкам, закрываю сейф. С тоской смотрю на стол. Мария Васильевна могла бы и вытереть его перед моим появлением из отпуска. Нахожу засохшую, твердую как камень тряпку и, плеснув на стол воды из позеленевшего графина, отмачиваю ее в лужице. Отжав над урной, начинаю ровными кругами протирать столешницу. Добиваюсь идеальной чистоты, опускаюсь на стул и поднимаю трубку телефона.

Раздается голос шефа:

— Прокурор Ковров.

Вежливо здороваюсь и слышу, как он усмехается:

— Лариса Михайловна, кажется, мы сегодня виделись… — Он делает паузу. Должно быть, смотрит на часы. Потом добавляет: — Сорок минут назад.

— Сорок пять, — уточняю я и жалуюсь, что не знаю, куда приложить восстановленные за время очередного отпуска силы; обижаюсь, что обо мне забыли; плачусь, что и заняться-то нечем — ни одного дела в производстве.

— Дело для тебя уже готово, — успокаивает Павел Петрович. — Зайди… через четверть часа.

Кабинет шефа небольшой, сумрачный. Солнечный свет с трудом пробивается сквозь пропыленную листву старых, по-городскому корявых тополей. Поэтому под высоким потолком постоянно горит раскидистая пятирожковая люстра. Форточка открыта, но запах табака не выветривается, впитался в стены.

Павел Петрович делает приглашающий жест. Как благовоспитанная девица, придерживаю воображаемую юбку и сажусь. Шеф неодобрительно косится на мои джинсы.

Он у нас только с виду суровый, а в сущности — хороший и добрый. Когда я пришла в прокуратуру после окончания института, ужасно его боялась. Прямо тряслась от страха, если вызывал. Павел Петрович заметил это и стал подолгу беседовать со мной. Расспрашивал о жизни, о родителях, о друзьях. Пригласил домой на чай. Жена у шефа оказалась прекрасной женщиной. Очень любит своего Пашечку. Когда она так назвала шефа, я смутилась, а шеф еще больше. После этого визита мое отношение к прокурору изменилось.

Павел Петрович кладет ладонь на картонные корочки уголовного дела. Пытаюсь разобрать, что там написано, но читать вверх ногами неразборчивую надпись весьма непросто. Кашлянув, Павел Петрович говорит:

— Если откровенно… Не хотел сразу наваливать на тебя такое дело…

Нечего сказать, начало многообещающее. Я заинтригована. Однако внешне — само спокойствие.

— Но больше некому, — продолжает он. — Селиванов совсем зашился с взяточниками из треста «Огнеупор». Валентина, сама знаешь, снова в декрет ушла…

Прежде чем успеваю сообразить, что я не на крымском песочке, а в кабинете прокурора, у меня вырывается:

— Да, Кирилл разохотился. Сына ему подавай!

Шеф смотрит укоризненно. Словно хочет сказать: «Тебе двадцать восемь, а все как девчонка!» Виновато опускаю глаза.

Ну и что, что двадцать восемь?! Выгляжу-то моложе! В автобусе часто слышу: «Девочка, передай на компостер». Ошибиться немудрено. Такая уж у меня фигура. И рост, как у современных девочек — сто семьдесят. К тому же, короткая стрижка. А что касается нескольких морщинок в уголках глаз, так о них знаю только я.

— Не торопись с выводами. Дело неординарное. Перепроверь все, как следует. Расследовала Валентина, но закончить не успела. Мнение у нее сложилось, но мне не хотелось бы, чтобы оно над тобой довлело…

Понимающе киваю и, чувствуя, что Павел Петрович к продолжению беседы не расположен, тихонько ретируюсь.

2.

Труп Анны Иосифовны Стуковой обнаружили соседи по лестничной площадке. Обычно они помогали престарелой женщине в домашних делах, а тут их насторожило, что Анна Иосифовна второй день не показывается из квартиры.

Старушка была прелюбопытная. В возрасте семидесяти шести лет неплохо выглядела, носила парик, любила побаловаться рюмочкой коньяка и, вообще, не умела себе в чем-нибудь отказывать, хотя, проработав всю жизнь пишбарышней в различных учреждениях, получала не очень большую пенсию.

Дело в том, что Анна Иосифовна была дочерью известного томского ювелира Иосифа Яковлевича Стукова, и от нежного родителя унаследовала кое-какие безделушки. Среди них и перстенек с бриллиантом, стоимостью в сорок две тысячи.

Родных у старушки, кроме двух племянниц, не было.

3.

Вчитываюсь в протоколы осмотра трупа и места происшествия. Просматриваю показания свидетелей. Последние документы Валентина даже не подшила. Это постановления о привлечении в качестве обвиняемых и о применении меры пресечения в виде содержания под стражей.

Валентина считает, что со старушкой расправились муж и жена Малецкие. Соседи, обнаружившие труп. Вывод поспешный и не очень вразумительный. Правда, при обыске в квартире Малецких обнаружили корешок почтового перевода на имя Стуковой. Сумма солидная — тысяча двести рублей. Но…

Вот и шеф не разделяет точку зрения Валентины. Читаю вложенный в дело листочек с его замечаниями и не нахожу ничего нового. У Павла Петровича вызвали сомнения те же моменты, на которые и я обратила внимание.

Сделав необходимые выписки, звоню шефу. Несколько длинных гудков — и голос уставшего человека:

— Прокурор Ковров.

Предлагаю подвезти его до дома. Хотя времени уже восемь часов, шеф интересуется, изучила ли я дело. Бодренько отвечаю:

— Естественно.

— Понравилось?

— Не очень… Так едем?

После минутного колебания шеф соглашается. Быстро складываю бумаги в сейф, с трудом поворачиваю ключ. Задерживаю взгляд на приклепанной к сейфу на уровне моих глаз стальной пластине с витиеватой надписью: «Новониколаевск. Артель «Ударник». По-дружески подмигиваю полуобнаженному кузнецу. Раскрыв рот в беззвучном крике, кузнец прощально машет мне огромным молотом.

Подхватываю сумочку и выскакиваю из кабинета.

Дождь. Моя красавица стоит под деревом. Прозрачные капли струятся по ее красным сверкающим бокам, соскальзывают по лобовому стеклу.

Вприпрыжку добегаю до машины, поспешно открываю дверцу, падаю на сиденье. Включаю зажигание, и мотор начинает урчать, как сытый кот. «Дворники», тикая, словно ходики, весело разгоняют воду. В зеркало заднего вида замечаю, что шеф нерешительно ежится в дверях в предвкушении порции дождя. Дав задний ход, въезжаю на тротуар. Подгоняю «Ниву» к подъезду так, чтобы дверца оказалась прямо перед Павлом Петровичем. Он втягивает голову и живо ныряет в машину. Сурово бросает:

— Хулиганка.

Смеюсь. Шеф еще что-то ворчит себе под нос, но «Нива» уже спрыгивает с тротуара.

Ехать по городу одно мученье. Хотя первая очередь метро сдана, центральные магистрали по-прежнему перекрыты. Приходится делать такие круги!.. И светофоры на каждом шагу! А сколько бензина уходит…

— С чего собираешься начать? — спрашивает шеф.

Сообщаю. Павел Петрович слушает немного рассеянно, согласно кивает.

— Обратила внимание на сроки?

Обиженно надуваю губы. Как будто могла не обратить?!

Но обида проходит быстро. Промчавшееся такси заливает «Ниву» мутной водой. Становится темно. Щетки стеклоочистителей с усилием вычерчивают чистые полукружья, через которые вижу уносящуюся в ореоле брызг «Волгу». Вот нахал! Прибавляю скорость, начинаю настигать его. Дождь распугал пешеходов, и улица пустынна. «Волга» замирает перед светофором. Моя «Нива» медленно накатывается на перекресток. Кладу руку на рычаг переключения скоростей и, уловив момент, когда загорается желтый, одновременно со взвыванием двигателя включаю «вторую». Приглядев приличную лужу, проскакиваю рядом с «Волгой». Выплеснувшаяся из-под колес вода веером накрывает ее.

С удовлетворением замечаю, что таксист свирепо шевелит губами. Мило улыбаюсь. Будет знать!

Павел Петрович сидит напряженно, упершись ногами в пол. Он всегда так сидит, когда едет со мной.

— Как это отец разрешает тебе садиться за руль?! — риторически восклицает шеф, немного переведя дух.

Молчу. Не стану же доказывать, что вожу машину классно. Одно то, что отец дал мне доверенность на управление, говорит о многом. Сам он ездит редко и без особого желания. Ему надоедает штурвал «баклажана». Так отец называет аэробус, на котором летает. Когда я беру ключи от гаража, мама глядит вслед такими глазами, будто провожает в последний путь. Они не понимают, как здорово иметь под руками машину. «Нива» помогает мне соблюдать сроки расследования уголовных дел. На ней я успеваю побывать за день в стольких местах, сколько на автобусе не объездишь и за неделю. Например, сегодня еще смогу заехать к Толику, а то мама говорила, он совсем исстрадался. Перед моим приездом чуть телефон не оборвал. Все узнавал, нет ли телеграммы. А я взяла да прилетела.

Останавливаю машину возле дома, где живет шеф. Павел Петрович приоткрывает дверцу, спрашивает:

— Может, зайдешь? Люся будет рада.

Вспоминаю несчастного Толика и отказываюсь.

Шеф выпрыгивает под дождь и, смешно скрючившись, шлепает по лужам. Выезжаю из двора.

Льет и льет. Включаю «противотуманки». Спиной чувствую, как промозгло на улице. Вот тебе и конец августа.

4.

От вчерашнего дождя остались только лужи на асфальте, в которых игриво преломляются утренние лучи солнца. Оказывается, и в конце августа бывают безоблачные деньки.

Свернув под арку, сбрасываю скорость. Машина медленно ползет по двору. Вот и вывеска, которую ищу. На черном фоне горделиво сверкают золотом большие буквы: «ЖИЛИЩНО-ЭКСПЛУАТАЦИОННЫЙ УЧАСТОК». Глушу двигатель, поворачиваю к себе зеркало заднего вида.

Полный порядок! Легким движением поправляю челку. Теперь совсем хорошо.

Сбегаю по ведущей в подвал лестнице. Полумрак, прохлада, тишина. Лишь где-то в конце коридора-лабиринта щелкают счеты. Нахожу кабинет начальника.

— Приема нет, — не отрываясь от газеты, произносит молодой, но успевший освободиться от тяжести волос человек.

Однако я уже сижу напротив и выходить не тороплюсь. Он поднимает безразлично-тусклые глаза. Едва двигая тонкими губами, повторяет:

— Приема нет.

— Извините, но я по делу…

— Какие могут быть дела у столь молодой особы? — растягивает губы начальник ЖЭУ.

Наверное, он так улыбается. Едва успеваю об этом подумать, лицо мужчины начинает жухнуть. Похоже, пик эмоций уже позади.

Вынимаю из сумочки удостоверение. Непонимающий взгляд собеседника становится приторно-подобострастным. В нем читается желание угодить. Не помочь, а именно угодить. Откуда это в людях?! Ведь не воспитывали же его в страхе перед прокуратурой!

— Я хотела осмотреть квартиру номер девятнадцать во втором доме. Нужен ваш представитель, ключи и двое понятых.

— С огромным удовольствием, — отвечает начальник и нажимает кнопку.

За стеной верещит звонок. По коридору раздаются тяжелые шаги. В дверь просовывается увенчанная мелкой «химкой» голова. Круглое лицо женщины выражает недовольство.

— Аркадий Федорович, у меня же отчет! — вскинув выщипанные брови, говорит она.

— Конкордия Петровна, — хмурится начальник, — товарищ из прокуратуры желает осмотреть квартиру.

Женщина оглядывает кабинет в поисках «товарища» и с недоумением останавливает взгляд на мне. Ниточки бровей изгибаются с неподдельным интересом:

— Это где старуху убили?.. Говорят, ее соседи пристукнули, на богатство позарились. Правда?

— Ведется следствие.

— А-а… — мнется Конкордия Петровна. — Мне с вами в квартиру идти?

— Желательно.

Она всплескивает крупными руками:

— Ой, страх-то какой!.. Сейчас за ключами сбегаю.

Когда женщина выходит, благодарю Аркадия Федоровича за помощь и, пытаясь пробудить в нем положительные эмоции, улыбаюсь. Он проводит рукой по голове, словно приглаживая непокорные вихры, вяло кивает.

5.

Дом старый, в два этажа. Мне такие нравятся. В них всегда пахнет пылью, немножко котами, из-за дверей струятся ароматы приготовляемой пищи. Кажется, вот-вот скрипнет темно-коричневая филенчатая дверь, и по широким ступеням, придерживаясь за толстые перила, чинно сойдет дама с зонтиком и собачонкой под мышкой. Такая, как у Маршака. «Дама сдавала в багаж диван, чемодан, саквояж…»

Квартира № 19 на втором этаже. Дама не появляется, но, вероятно, чтобы не рассеять мое представление о старых домах, по лестнице спускается старичок из далеких тридцатых. В розовой кепочке и чесучовом пиджачке.

— Здравствуйте, Эдуард Феофанович, — приветствует его Конкордия.

Старичок приподнимает кепочку:

— Мое почтение.

Нашу процессию, состоящую из меня, Конкордии, дворничихи Зинаиды Ивановны и двух понятых — электрика и лифтерши из ЖЭУ, Эдуард Феофанович провожает любопытным взглядом.

На лестнице Конкордия трусит и приотстает. Однако, когда подходим к квартире, оказывается тут как тут. Ее чувства понятны. Боязно заходить туда, где был убит человек. Боязно, но интересно.

На двери белеет бумажка со знакомым оттиском. Печать Валентины. У меня такая же — маленькая, металлическая, с номером в центре. Только у Валентины — четырнадцать, а у меня — тринадцать.

Конкордия нервничает. Ключ никак не попадает в замочную скважину. Наконец дверь открыта.

Пахнет затхлостью и лекарствами. Почему-то в квартирах мертвецов всегда царит этот дух. Нащупываю выключатель и зажигаю свет в коридоре. Пол затоптан до невозможности. Сколько же народу здесь побывало?! Спрашиваю об этом у Конкордии Петровны.

— «Скорая», — загибает она внушительный палец. — Милиция, — она загибает второй. — Следовательша ваша, — она загибает еще один. — Потом мы опись делали.

Округляю глаза.

Конкордия понимает это по-своему и торопливо начинает заверять меня, что все делалось по правилам, комиссионно, с участием старшей по дому.

— А как же печать следователя? — прерываю ее.

— Бумажка же легко отклеивается! Не хотели вашего товарища беспокоить. Зачем, думаем, беременного товарища сюда в который раз тащить? Сами управимся.

Слов у меня нет. Протяжно вздыхаю.

— Кто же вас надоумил с описью?

— Аркадий Федорович дал указание, — обиженно отвечает Конкордия.

Она подчеркнуто официально говорит «дал указание», а не «надоумил», как вырвалось у меня. Помолчав, воинственно встряхивает «химкой»:

— Вдруг пропадет что-нибудь? А ЖЭУ потом ответ держать!

Не скатываюсь до нотаций, а принимаюсь разъяснять понятым их права и обязанности. Электрик рассеянно кивает. Лифтерша слушает, склонив голову. Дворничиха тоже прислушивается, но на ее лице выражение школяра, заранее знающего, о чем будет говорить учитель. Когда я заканчиваю, она небрежно сообщает:

— В прошлый раз понятым то же самое толковали.

Делаю удивленное лицо. Тем же тоном Зинаида Ивановна роняет:

— Дворников завсегда приглашают.

— Значит, присутствовали при осмотре?..

— Присутствовала… Ох, и кровищи тут было! Надо же, беременную женщину заставили на покойника да на кровищу глядеть.

Задумчиво закусываю губу. Действительно, крови должно было быть много. Судебно-медицинский эксперт указал, что череп Стуковой был проломлен в области виска. Смерть наступила мгновенно. Орудием убийства, по его мнению, послужил тупой твердый предмет. Вот такое веселенькое заключение…

Оглядев комнату, спрашиваю у дворничихи:

— Обстановка нарушена во время осмотра? Или все перерыли, когда опись делали?

Брошенный в адрес ЖЭУ камешек не остается незамеченным. Конкордия недовольно сводит брови. Зинаида Ивановна зорко осматривается:

— Нет… Когда следовательша пришла, уже был беспорядок. В шкатулке кто-то рылся, в шифоньере…

Вспоминаю, что с платяного шкафа и шкатулки взяты отпечатки пальцев. Одни принадлежат хозяйке, другие, к сожалению, не пригодны для идентификации. «Пальчики» Малецкого тоже найдены, но совсем на других предметах.

Прошу понятых и представителей ЖЭУ быть внимательными и приступаю к осмотру. Делая пометки в блокноте, медленно продвигаюсь вдоль стен. Останавливаюсь у зеркала. Стекло слегка помутнело от времени, но, наверное, прослужит еще лет сто. Вот только эта царапинка у края. Маленькая, чуть больше сантиметра. Чтобы поцарапать стекло, тем более такое и так глубоко, нужно… Нужен алмаз! Алмаз… Или бриллиант. Кто же проверял подлинность камня? Кстати, от кого узнали, что похищен перстень, другие ювелирные изделия и сберегательная книжка на предъявителя? Интересуюсь у Зинаиды Ивановны.

Она без промедления отвечает:

— Малецкие сказали только про перстень. Что еще украли, они не знали. Это подруга Анны Иосифовны все обсказала.

— Какая подруга? — переспрашиваю я.

— Августа Дмитриевна. Она все к покойнице ходила. Фамилию не скажу… Следовательша осмотр делала, а она как раз пришла. Расстроилась сильно, но все обсказала: что было и где хранилось. Потом ей совсем плохо стало. На «скорой» и увезли…

Продолжаю осмотр. У ножки комода замечаю маленький белый прямоугольничек. Поднимаю его. Это билет на электричку до станции Новосибирск-главный, датированный восьмым августа.

Поворачиваюсь к Конкордии Петровне:

— Когда вы производили опись?

Настороженно глянув на билет, она тихо отвечает:

— Седьмого.

Мне это совсем не нравится. Интуитивно чувствую, что приобретенный восьмого августа билет не мог быть обронен ни седьмого, ни даже третьего, когда, как утверждает судебный медик, была убита Стукова. Что же это такое?! То отклеивают, то приклеивают бумажку с Валиной печатью!

А вот это совсем никуда не годится! Зачем же трогать чужие вещи?! Невооруженным глазом видно, что стоящий на комоде портрет интересной молодой женщины кто-то брал в руки. На бронзовой рамке в виде переплетенных листьев слой пыли тоньше, чем на других предметах.

— Это Анна Иосифовна в молодости, — заметив, как пристально я рассматриваю фотографию, подсказывает дворничиха.

Осторожно поворачиваю рамку. Толстый картон с золотым тиснением: «Томск. Фотография Пейсахова» надорван. Края разрыва пропылиться не успели. Когда портрет осматривала Валентина, картон был цел. Придется отправить его на экспертизу.

— Товарищи понятые, обратите внимание, — бережно опуская портрет в полиэтиленовый пакетик, говорю я — Этот предмет изымается.

Замечание излишнее. Понятые с интересом следят за моими действиями.

Перехожу к столу. Пепельница из синего стекла полна окурков. В основном папиросы «Беломорканал», но есть и три, едва начатых, сигареты «Опал» с характерным прикусом фильтра.

Негромко интересуюсь:

— Стукова курила?

— Дымила покойница.

Этот возглас раздается из прихожей. Оглядываюсь. В дверях переминается с ноги на ногу старичок по имени Эдуард Феофанович.

— Прошу прощения, но было открыто… — виновато улыбается он, встретившись со мной взглядом. — А Стукова на самом деле покуривала, «Беломорчик» предпочитала, фабрики имени товарища Урицкого. Мы с ней иногда на лавочке сиживали.

Делаю короткую запись в блокноте, вынимаю еще один полиэтиленовый пакетик и высыпаю в него содержимое пепельницы. Потом перехожу к обозначенному мелом силуэту. Слышится вздох Зинаиды Ивановны:

— Вот здесь она и лежала… Прямо как к смерти приготовилась. Выходное платье на ней… Лица-то не видно было, одеялом кто-то прикрыл. Вон тем…

Скомканное одеяло лежит на кровати, у самой стены. На бежевом фоне отчетливо видны засохшие бурые пятна. Убираю его в сторону и настораживаюсь. Между стеной и кроватью поблескивает какой-то предмет. С трудом дотягиваюсь до него; соблюдая все меры предосторожности, извлекаю маленький, но увесистый утюг. У меня дома такой же. Только на этом пятнышки, похожие на кровь. И прилипший седой волос.

Зинаида Ивановна что-то шепчет и крестится. Конкордия и лифтерша бледнеют. Электрик кисло морщится. Лишь Эдуард Феофанович, проявляя философское отношение к жизни и смерти, раздумчиво покачивает головой.

Покончив с составлением протокола осмотра, знакомлю с ним понятых и представителей ЖЭУ. Они расписываются и с облегчением выходят из квартиры.

Достаю из сумочки комочек пластилина, разминаю его и, придав форму шарика, опечатываю дверь. Шарик превращается в аккуратную лепешечку с цифрой тринадцать посередине.

6.

Пожилой боец ВОХР, нацепив на нос очки, изучает удостоверение. Потом поднимает глаза и сравнивает фото с оригиналом. Чтобы сходство было абсолютным, стараюсь выглядеть как можно более сердитой. Именно такой я получилась на фотографии. И теперь чуть ли не ежедневно вынуждена изображать мину, которую запечатлел фотоаппарат.

«Вохровец», кажется, так и не найдя идентичности, со вздохом возвращает документ и, поправив кобуру, интересуется целью моего визита. Прошу пригласить Малецкую. Он снова вздыхает, снимает трубку и просит начальника отдела сообщить Малецкой, что ее ожидают. Вахтер совсем уже готов объяснить — кто, но я предостерегающе прикладываю палец к губам. Трубка возвращается на место. Спрашиваю, где можно побеседовать. После недолгого раздумья боец сообщает, что это можно сделать в «красном уголке».

На лестнице раздается торопливый перестук каблучков.

Снизу вверх, да еще и против света, вижу только силуэт. Стройная женщина.

Она подходит к вахте, смотрит на «вохровца», потом на меня.

— Это вы вызывали?

Голос тихий, приятный. А вот глаза беспокойные.

Почему?.. Боится разоблачения? Или это результат косых взглядов и закулисных разговоров соседей? А может, Валентина сказала, что подозревает их с мужем в убийстве Стуковой?

— Элеонора Борисовна, у меня несколько вопросов…

Идем в «красный уголок». Малецкая чуть впереди, я за ней.

Когда прикрываю дверь, она оборачивается. Молча стоим друг против друга. Малецкая повыше меня. Пышная прическа, гладкое, без единой морщинки лицо. Чувствуется, следит за собой тщательно. Хотелось бы мне так выглядеть через десять лет.

Представляюсь.

Ресницы Малецкой вздрагивают. В углах рта появляются горестные складки. Нервная рука теребит прядь волос. На пальце узенькое обручальное колечко. Наконец она тихо произносит:

— Я же давала показания…

— Я их читала… — говорю я и спрашиваю: — Как вы обнаружили труп Стуковой?

На этот вопрос Малецкая уже отвечала, но слишком коротко. Валентина пошла простым путем: убийца — Малецкий, его жена — причастна к убийству. Когда версия одна, поневоле не обращаешь внимания на подробности. И моя коллега работала только в одном направлении. У меня еще во время чтения материалов дела возникли версии, но я не пытаюсь отсечь спорные и выкристаллизовать единственную. Раньше я пробовала не строить их, пока не соберу все, какие только возможно, доказательства. Но это трудно. Мысль не ждет, когда копилка фактов у следователя наполнится. Так говорили нам в институте. Уже работая, я поняла, сказано это было не для красного словца. Невозможно запретить себе мыслить, если ощущаешь информационный голод. Только воображение и логика могут компенсировать недостаток доказательств. Валентина уперлась в одну версию. Почему это произошло? Либо ей не хватило воображения, либо оно перехлестывало через край, создавая, вопреки логике, такую яркую картину преступления, что другие версии тускнели, отходили на второй план и забывались.

— Вас интересуют подробности? — спрашивает Малецкая.

Смотрю ей в глаза. Подробности меня интересуют. Они мне необходимы. Я хочу их услышать. Я их просто жажду Не знаю, поняла ли это Элеонора Борисовна, но она начинает рассказывать:

— Мы живем на одной площадке со Стуковой. Я видела ее в субботу, вечером… По-моему, было второе августа. Мы на лестнице встретились. Поздоровались. Я еще спросила, как она себя чувствует… Анна Иосифовна погрозила пальцем и рассмеялась: «Элочка, со своими заботами вы напоминаете мне о возрасте!»… В воскресенье мы долго спали. Проснулись, когда свекровь уже ушла гулять с Викой и Костиком. После обеда позвонила моя подруга и пригласила нас с Романом на день рождения…

Малецкая вопросительно смотрит на меня, словно спрашивая, стоит ли обо всем этом говорить. Ободряюще киваю.

— Вернулись в двенадцатом часу, — продолжает она. — В понедельник муж рано ушел на работу. Он преподает в Речном училище. Я собралась по магазинам, у меня как раз отгул был. Дома оставалась Евгения Константиновна с детьми. Когда вернулась, мы пообедали, и я стала мыть посуду, а свекровь пошла укладывать детей. Дети заснули. Свекровь вышла на кухню и спросила, не видела ли я Анну Иосифовну. Я сказала, что нет Тогда она посетовала, что Стукова второй день не заходит…

— Почему это встревожило вашу свекровь?

Малецкая смотрит непонимающе:

— Почему вы решили, что встревожило?.. Просто Анна Иосифовна часто заходила к нам, они пили чай, разговаривали, курили.

— У них были общие интересы?

— Н-не думаю… Но они примерно одного возраста… Это всегда сближает.

Немного подумав, спрашиваю, когда же Малецкие встревожились. Элеонора Борисовна медлит, потом нерешительно отвечает:

— Пришел муж и сказал, что из почтового ящика Стуковой торчат газеты. Вот свекровь и предположила, что Анна Иосифовна заболела или умерла.

— Почему у нее возникла такая мысль?

В глазах Малецкой удивление. Ей кажется, что я не понимаю самых простых вещей.

— Возраст преклонный… Под восемьдесят…

— Продолжайте, — прошу я.

— Муж вышел на площадку и позвонил в квартиру Стуковой. Но никто не открыл. Я сбегала на улицу, спросила у старушек, не видели ли они Анну Иосифовну. Они сказали, что в воскресенье вечером та выходила на улицу, а сегодня не появлялась.

Вспоминаю заключение судебно-медицинской экспертизы. Получается, что Стукова выходила незадолго до смерти.

— Мы еще посидели дома, и муж снова пошел звонить к Стуковой. Это было уже около… — Малецкая замолкает и после паузы говорит: — Около шести вечера. Опять никто не открыл. Муж постучал к соседу, Киршину, объяснил ситуацию. Они посовещались и решили взломать дверь. Мы все почему-то подумали, что Анна Иосифовна умерла.

— Почему же?

Малецкая пожимает плечами:

— Я же говорю, старая она была.

— Кто взламывал дверь?

— Киршин… Взял топор и открыл. Аккуратно, старался не повредить…

На это я обратила внимание, когда опечатывала квартиру Стуковой. Только след отжима и остался. Завидная бережливость.

— Почему не пригласили представителей ЖЭУ?

— Если бы мы знали, — горько усмехается Малецкая, — как все полагается делать…

— А какие драгоценности были у Стуковой и где она их хранила, вы знали? — негромко спрашиваю я.

Малецкая бледнеет и, кажется, готова заплакать.

— Вы тоже считаете, что это мы? — с трудом произносит она.

Пытаюсь успокоить ее:

— Одно могу обещать — скоропалительных выводов делать не собираюсь.

— И на том спасибо, — невесело улыбается она.

— Не за что… Так знали вы, где Стукова хранила драгоценности?

— Знала, — подавленно отвечает Малецкая. — Она мне показывала. И перстень видела, и другие…

— Какие другие?

Словно сбрасывая оцепенение, она встряхивает волосами:

— Не помню… Были какие-то…

Свежо предание… Женщин, так говорящих о драгоценностях, я встречала не очень часто. Прячу язвительную улыбку и интересуюсь, кто сообщил, что именно было похищено.

— Кто? — переспрашивает Малецкая. — Я и Августа Дмитриевна, давнишняя приятельница Стуковой.

— А родственники у Стуковой были?

— Да… Конечно, были. Две племянницы. Римма и Людмила. Римма где-то в пригороде живет, а Люда в городе… Еще старичок какой-то ходил. Только он, по-моему, не родственник. Правда, месяца два как не вижу его. И на похоронах не был…

— Племянницы часто навещали Стукову?

— Н-не очень…

— Почему так?.. Ведь тетка, да еще состоятельная.

Малецкая мнется, и я укоризненно улыбаюсь. Она отвечает:

— Мне кажется, Анна Иосифовна спекулировала своим положением богатой тетушки… Она часто меняла отношение к племянницам. То с ее уст не сходила Римма, и та начинала бывать чаще. Потом вдруг резкое охлаждение, и место Риммы занимала Людмила. И делалось это Анной Иосифовной как-то… Напоказ, что ли… А от этого девочки ссорились…

— Какого возраста племянницы?

Малецкая оценивающе оглядывает меня, говорит:

— Примерно вашего…

Улыбаюсь:

— Не возражаете, если я запишу ваши показания?

Она не возражает. Усаживаюсь за стол, вынимаю из сумочки бланк протокола допроса, разглаживаю его и записываю услышанное. Малецкая терпеливо отвечает на уточняющие вопросы. Однако последний из них заставляет ее измениться в лице. Она стискивает руки:

— Перевод?.. Я увидела его только во время обыска. Потом муж объяснил, что взял его у почтальона, чтобы передать Анне Иосифовне, но закрутился и забыл…

Наверное, Малецкий очень сильно закрутился, если положил перевод в словарь иностранных слов, стоящий во втором ряду книг на пропыленной полке.

Но вслух я этого не говорю. Улыбаюсь и протягиваю протокол:

— Ознакомьтесь.

Малецкая бегло просматривает запись своих показаний, расписывается.

7.

Въезжаю во двор Речного училища. У дверей толпятся курсанты. Черная форма сидит мешковато, но они уже считают себя речными волками. Фуражки лихо сдвинуты на затылок, в зубах сигареты. Увидев меня, новоиспеченные речники расправляют плечи, выпячивают грудь и втягивают животы. Прохожу через частокол глаз.

В преподавательской от седеющей полной женщины узнаю, что Малецкий у заведующего отделением и освободится не раньше, чем через час. Позволить себе тратить столько времени на ожидание не могу и, решив пока допросить другого соседа Стуковой, сбегаю по лестнице. Через десять минут вхожу в здание строительного управления. Открыв дверь с табличкой: «Отдел материально-технического снабжения», спрашиваю у мужчины, сильно похожего на героя Рабле, где найти начальника отдела, товарища Киршина. Мужчина поворачивает ко мне все свои три, наложенные друг на друга подбородка и тоненьким голосом сообщает, что он и есть тот самый товарищ.

Меня это радует. Снабженцы подобны перелетным птицам, и застать их в кабинете — огромная удача. Прохожу и усаживаюсь за свободный стол.

Проследив за мной сонным взглядом, Киршин интересуется:

— Вы откуда?

Удовлетворяю вполне естественное любопытство. Слышу, как он бормочет себе под нос, что-то вроде: «В прокуратуре и работать уже некому». Понимаю, что он имеет в виду. Сначала Валентина в интересном положении, теперь девица в короткой юбке. На языке вертится ответная колкость, но Киршин поднимает маленькие глазки, уголки рта ползут вверх, щеки раздвигаются в стороны:

— Шучу, шучу…

По-своему оценив шутку, спрашиваю официальным тоном:

— Почему вы решили вскрыть квартиру Стуковой?

Странно, но вопрос ему явно не нравится. Киршин обиженно хмыкает, и от этого огорченно колышется большой живот.

— Я не решал… решал Малецкий.

Наигранно удивляюсь:

— Да-а?.. Мне казалось, дверь ломали вы.

— Я ломал, но… — хмурится Киршин. — Малецкий пришел… Суетился. Говорит, умерла, наверное, старуха. Надо дверь взломать. Я взял топор и… Так что, я простой исполнитель. Идея-то Малецкого… Сильно тревожился он… Роман и при жизни старухи вокруг нее суетился… А тут совсем серый стал…

— Не вижу в этом ничего предосудительного, — замечаю я и жду реакции собеседника.

Ждать долго не приходится. В лице Киршина появляется угодливость, почтение, какая-то восторженность. Это изменение настолько застает врасплох, что я непонимающе таращусь на него.

Лицо Киршина вновь принимает сонное выражение, он вяло шевелит губами:

— Так Малецкий смотрел на старуху… Заботливый… Что ему было от нее нужно?.. Крутился вокруг. А она, этакая дама… Все свысока…

— Вы ничего не трогали в квартире?

— Увольте, — слабо морщится Киршин. — Там такой запах был… Мы и в комнату-то не заходили. Увидели из прихожей разгром да тело, прикрытое одеялом, сразу пошли звонить в милицию…

— Все вместе? — уточняю я.

— Элеонора побежала. Мы стояли, ждали…

— Малецкий ничего не брал из квартиры?

Киршин медленно качает головой:

— В тот раз нет. Наоборот… Какую-то бумажку в прихожей хотел оставить. Но, видно, меня испугался, забрал тут же…

— Что за бумажка? — подаюсь к нему.

— Уведомление на денежный перевод.

Опять этот перевод! Как он оказался у Малецкого? Почему, увидев убитую Стукову, Малецкий решил избавиться от него? Почему передумал? Зачем хранил? Не мог же он получить деньги по чужому переводу?.. А вдруг мог?!

Понимаю, что Киршин на эти вопросы вряд ли ответит, поэтому задаю вопрос полегче:

— Как вы можете охарактеризовать погибшую?

Киршин вяло приподнимает покатые плечи, секунду молчит, потом говорит:

— Я не особенно-то общался со Стуковой. Так, на лестнице столкнемся — поздороваемся… Простите но у меня такое ощущение, что Стуковой зря не интересовались работники ОБХСС… Еще та старушка была…

— Что вы хотите этим сказать? — настораживаюсь я.

Рука Киршина описывает в воздухе неопределенный полукруг:

— Ощущения…

Поскольку любые ощущения нуждаются в проверке, уточняю:

— А конкретнее? Какие ощущения? О чем идет речь?

— Нетрудовые доходы, — не очень охотно и столь же неуверенно буркает Киршин.

На чем основываются ощущения Гаргантюа из стройуправления, выяснить не удается, и, закончив составление протокола, я с ним прощаюсь.

8.

Снова заглядываю в ту же преподавательскую. Взлохмаченный рыжеволосый мужчина поглощен телефонным разговором:

— Так, так… Что она еще спрашивала?.. Да нет же, Элочка, я ведь тебе говорил…

— Извините, — прерываю его.

— Я же всем объявил, — зажав трубку ладонью, раздраженно бросает он. — Зачет будет в триста седьмой аудитории!

Принимая меня за одну из своих студенток-заочниц, Малецкий заблуждается. Спешу прояснить ситуацию:

— Передайте Элеоноре Борисовне привет… От следователя Приваловой. И напомните ей, что разглашать тайну следствия очень некрасиво.

Опешив, Малецкий забывает о моей просьбе и, бросив в трубку: «Перезвоню!», торопливо кладет ее ив рычаг. После этого пытается улыбнуться. Однако полные губы складываются лишь в неопределенную гримасу:

— А где же Валентина Васильевна?

Смотрю на него в упор и мило улыбаюсь:

— В декретном отпуске.

— А-а-а… — потирает подбородок Малецкий.

Выглядит он импозантно: высок, широк в плечах, белокож. Прямо викинг. Сыроват, правда, немного. Да и брюшко свешивается на ремень. Похоже, Элеонора Борисовна следит не только за собой. На ее муже свежая рубашка, отутюженный костюм; модный, со вкусом подобранный галстук. Впечатление портит испуганный взгляд…

— Значит, теперь вы ведете следствие?

Подтверждаю его догадку. Он долго и испытующе смотрит. Прямо-таки сверлит взглядом, наконец решается на вопрос:

— Вы тоже меня подозреваете?

— А вас, Роман Григорьевич, совесть терзает?

— Совесть меня не терзает! — вздрогнув, выкрикивает он. — Чистая у меня совесть! Стукову я не убивал!.. Я к ней, как к родной матери! Помогал все время! Кому только могло прийти в голову! Я всегда…

Малецкий кричит, но не так громко, чтобы можно было услышать за стенами преподавательской. Останавливаю:

— Когда вы видели Стукову в последний раз?

— Второго августа в двадцать часов тридцать минут, — выпаливает он.

— Похвальная точность.

— Что вы имеете в виду?! — негодует Малецкий. — Я запомнил время, так как смотрел на часы.

— Вот и говорю, похвальная точность, — мирно произношу я.

— Что вам от меня надо?! — не может остановиться он. — Сколько можно дергать, изводить?! Допрашивали же уже? Допрашивали!!

— Всего один раз, — уточняю я.

— Ну и что?! Все равно травма! И соседей незачем было настраивать! Знаете, что они теперь говорят?!

— Знаю, — кивнув, отвечаю я и добавляю: — Но вед дыма без огня не бывает…

Руки Малецкого взмывают кверху в артистическом жесте отчаяния:

— Какой дым?!. Какой огонь?!. Не сбивайте меня с толку!

— Успокойтесь, пожалуйста, — прошу я. — И объясните откуда у вас эти запонки?

Руки Малецкого не успевают опуститься. Он с ошарашенным видом начинает разглядывать свои запонки. Кроме непонимания, в глазах ничего нет.

Запонки я вижу впервые, но слишком уж они необычные. Горный хрусталь в ажурном переплетении золотых нитей. Старинная работа. Чуть колеблясь, произношу:

— Запонки принадлежали Стуковой.

Теперь в глазах Малецкого появляется ужас. Кровь приливает к лицу, бледный лоб покрывается испариной. Расширившимися зрачками он смотрит мимо меня.

— Объясните, Роман Григорьевич, — настаиваю я.

— Да-а, — выдыхает он. — Это подарок… Подарок Анны Иосифовны…

Прищуриваюсь. Плохая привычка — прищуриваться. Но когда волнуюсь, ничего не могу поделать. Двумя пальцами придерживаю манжет рубашки Малецкого, рассматриваю запонку:

— Почему же вы испугались, если это подарок?

— Я совсем забыл! — восклицает Малецкий. — Забыл! Поверьте!

В эту минуту он искренен. Разжимаю пальцы, и его рука безвольно падает вдоль тела. Спрашиваю:

— Сколько этот подарок стоит?

— Четыреста, — невольно произносит Малецкий. — Поверьте, это подарок!

— Допустим, — уступчиво соглашаюсь я. — Но за какие услуги?

Малецкий медленно вбирает в себя воздух, разворачивает плечи и, кажется, даже привстает на цыпочках. Потом взрывается:

— Не издевайтесь!!

Отступаю на полшага. В течение следующих пяти минут выслушиваю пространную тираду, основной смысл которой можно передать в двух словах: следователь Привалова — бездушна и пристрастна.

Не прерываю Романа Григорьевича. Гнев его очень правдоподобен. Но глаза!.. В них — настороженность и расчет. А самое главное — он так и не говорит, за что получил столь скромный подарок.

Выждав, когда Малецкий иссякнет, снова интересуюсь очень ровным голосом, за какие все же услуги Стукова подарила ему запонки.

— Я не могу объяснить… Я отказывался, но она настояла… Я не смог отказаться, — пожимает плечами Малецкий.

Звучит вполне приемлемо. Любопытно, как он объяснит историю с почтовым переводом.

— Не подумал, что все так обернется, — отвечает Роман Григорьевич. — Закрутился и забыл о нем… Просто забыл, поверьте.

О почтальоне я уже слышала, лучше бы рассказал, как перевод попал в словарь иностранных слов. Спрашиваю об этом.

— Сам не могу понять, — разводит руками Малецкий. — Может дети его туда засунули?

Он словно спрашивает это у меня. Пожимаю плечами. И тут возразить нечего. Дети есть дети… Вижу, что Роман Григорьевич пришел в себя, поэтому не спрашиваю, почему оказавшись в квартире Стуковой, он пытался избавиться от перевода. Успеется.

Сажусь за стол и записываю показания. В отличие от супруги, Малецкий придирчиво изучает протокол, по нескольку раз перечитывает предложения, а закончив, делает вид, что не знает, где ставить подпись. Помогаю ему и прощаюсь:

— До скорой встречи, Роман Григорьевич.

9.

Захлопнув дверцу машины, раскланиваюсь с сидящим на лавочке Эдуардом Феофановичем. Он тут же изъявляет желание помочь мне. Объясняю, что сейчас никакой помощи не требуется, но при случае обязательно воспользуюсь его любезностью. После этого поднимаюсь по знакомой лестнице. Мельком оглядываю пластилиновую пломбу со счастливым оттиском и, убедившись, что все в порядке, стучу в дверь Малецких. Хочется побеседовать с Евгенией Константиновной до того, как вернется ее сын.

Из-за двери слышится душераздирающие крики, шум падающих предметов, топот. Наконец раздается хриплый мужской голос:

— Кто там?

Отвечаю. Все тот же похожий на голос Луи Армстронга хриплый бас настороженно переспрашивает:

— Кто, кто?

Повторяю, но уже громче, и дверь распахивается.

Передо мной невысокая худенькая женщина лет семидесяти с папиросой в углу рта. Назвать ее старушкой не поворачивается язык: брючный костюм, крашеные волосы, маникюр. Спрашиваю:

— Евгения Константиновна?

Женщина не успевает ответить. Пришпоривая игогокающую сестренку, из комнаты выскакивает «вождь краснокожих», не глядя палит из кольта и уносится в даль коридора.

— Милые дети, — замечаю с улыбкой.

— Сорванцы, — басит Малецкая и приглашает: — Проходите.

Усадив меня на кухне, она извиняется и, прикрыв дверь, выходит. Через несколько минут в квартире воцаряется тишина. Евгения Константиновна возвращается, прикуривает потухшую папиросу. Устроившись напротив, интересуется:

— Валентина Васильевна еще не родила?

— Нет… Но она уже в предродовом отпуске. Дело передали мне.

— М-да… Стукова не верила, что умрет, — задумчиво выпускает клуб дыма Малецкая. — Ирония судьбы… Представляете, за день до смерти говорила, что прекрасно себя чувствует.

— Какой день вы имеете в виду!

— Субботу. Я встретила Анну Иосифовну в скверике. Она прохаживалась с интересным молодым человеком в морской форме.

— Вы считаете, что Стукова убита в воскресенье?

— Разве вы не так считаете? — испытующе смотрит Малецкая. — Или спрашиваете об этом, допуская абсурдную мысль, что преступление совершено кем-то из нашей семьи?

Эта мысль не казалась абсурдной Валентине. Мне она тоже представляется не лишенной оснований. Однако я пришла сюда не для того, чтобы делиться своими соображениями. Поэтому скромно улыбаюсь и прошу описать человека в морской форме.

Евгения Константиновна обиженно поджимает губы:

— Я вышла из того возраста, когда обращают внимание на молодых людей… Но если вы настаиваете, попытаюсь… Высок, подтянут, лицо интеллигентное. По-моему, был чем-то удручен… Впрочем, могу ошибаться.

Моя подруга, Маринка, без ума от молодых людей в морской форме. Мне же больше нравятся молодые люди в очках и с задумчивым взглядом, как мой Толик. Однако этот моряк меня интересует:

— В каком он звании?

Малецкая вдавливает докуренную до гильзы папиросу в пепельницу, рассудительно произносит:

— До́лжно быть, вы неправильно поняли. А может, я неправильно выразилась… Он, кажется, и не моряк. Во всяком случае, не офицер. Скорее даже, речник. У моего сына такая же форма.

— Может, он и не был удручен?

— Был, — чуть подумав, уверенно отвечает Малецкая. — Мне показалось, Анна Иосифовна сказала ему что-то неприятное. Она вообще была тяжелым человеком… Хотя о покойниках плохо не говорят, я должна быть объективной.

Объективность — это как раз то, что мне нужно от свидетелей. Прошу Евгению Константиновну поподробнее рассказать о Стуковой.

— Это сложно… Я даже не могу сказать, что хорошо узнала Анну Иосифовну за многие годы общения. Замкнутым она была человеком, мало о себе говорила. Мелькнуло как-то у нее сожаление о прошедшем нэпе. Представляете, сколько лет прошло, а она помнит, как ей тогда хорошо жилось… Но сильно она со мной не делилась. Нужно у Гути спросить.

— У Гути?

— Да, у Пуховой Августы Дмитриевны. Это близкая подруга Стуковой. Они еще с тех времен знакомы.

Малецкая вынимает из пачки папиросу, прикуривает. Тут же спрашиваю:

— Стукова тоже курила папиросы?

— Исключительно… Мы с ней иногда друг друга выручали.

— А ваш сын, наверное, предпочитает сигареты?

Малецкая задерживает на мне взгляд, не без гордости отвечает:

— Он не признает этой дурной привычки. И спиртным не увлекался. Даже на поминках Стуковой лишь пригубил рюмку.

— На похоронах было много людей?

— У стариков на похоронах много народа не бывает… Родственники были, соседи. Организовали все племянницы.

— А какие еще родственники? — удивленно спрашиваю я.

— Георгий приходил, племянник Анны Иосифовны.

— Что-то не слышала о нем, — озадаченно говорю я.

Малецкая поясняет:

— Я и сама видела-то его раза два-три. Он в киоске «Союзпечати» работает, напротив Федоровских бань.

— Так он уже в возрасте?

— В том-то и дело, что молодой. Лет сорока.

— На похоронах не высказывались предположения, кто мог убить Стукову?

— Родственникам не до того было, — хмыкает Малецкая. — У них одни заботы — наследство… Каждый считает себя обделенным…

Основания считать себя обделенными у племянниц есть. Ведь после смерти Стуковой они наверняка должны были кое-что получить, а тут вместе с тетушкой ушли и драгоценности. Обидно.

— Мне кажется, Римма и Людмила думают не о том, что пропало, а о том, что не пропало, — продолжает Малецкая и, видя мое огорошенное таким построением фразы лицо, поясняет: — Дело в том, что Анна Иосифовна имела обыкновение давать племянницам поносить свои драгоценности. Но не сразу обеим, а только одной. Теперь каждая подозревает, что у другой что-нибудь из ценностей осталось… На поминках они только об этом и спорили. И Георгию от них попало.

Показываю Малецкой составленный Валентиной список исчезнувших драгоценностей. Пробежав его глазами, она качает головой:

— У Анны Иосифовны были еще и золотые монеты. Она как-то мне предлагала для коронок, но я отказалась. Зачем переплачивать, если в поликлинике можно поставить по госцене? Отказалась…

Будем искать монеты. Хотя они и из тяжелого металла, но обязательно где-нибудь всплывут. Такое уж у золота странное свойство.

Записываю показания Малецкой.

Слышится звук отпираемого замка, возгласы детей. Евгения Константиновна извиняется и выходит из кухни. До меня доносится ее взволнованный голос: «Роман, что с тобой? Ты болен?» Ответа Малецкого не разбираю.

При моем появлении в коридоре Малецкому не становится лучше. Выглядит он действительно нездоровым. Быстро прощаюсь и выскальзываю из квартиры.

Сбегая по ступенькам, ругаю себя. Кажется, немного переборщила, допрашивая Малецкого. Надо быть помягче. Иначе недалеко и до профессиональной деформации. И так мама начинает замечать, что я бываю резка с людьми.

Еду по улице, а в голове… В каком-то научно-популярном фильме видела забавные кадры — броуновское движение молекул. Сейчас от обилия информации в моей голове творится нечто подобное. Мысли мечутся, сталкиваются, отскакивают друг от друга.

Задумавшись, проскакиваю на желтый свет. Слава богу, на перекрестке нет милиционера.

10.

Толика дома не застаю.

— Твой любимый даже обедать не приходил, — язвительно сообщает его младший брат Сережка.

— Там на скамейке тебя девочка ждет, — равнодушным голосом сообщаю я.

Сережка подбегает к окну, убеждается, что девочка — плод моей фантазии, и хохочет. Рассказываю этому тощему, головастому, с просвечивающими на солнце большими ушами десятикласснику пару ужасных историй, до которых он, в отличие от старшего брата, большой охотник, после чего спускаюсь к машине.

Толика нахожу в школе.

Скептически оглядываю его измазанную краской физиономию. Толик сконфуженно поправляет очки, разводит руками:

— Скоро первое сентября…

— Когда освободишься?

— Часа через два.

— Через час жду тебя дома. Мои на даче.

Склонив голову набок, он смотрит поверх очков:

— На предмет?

— На предмет совместного ужина, — улыбаюсь я.

По дороге домой заскакиваю в магазин, покупаю десяток котлет. Забежав в квартиру, звоню Люське. Длинные гудки приводят меня в отчаяние. Похоже, не удастся поразить Толика своими кулинарными способностями. Сомневаюсь, что Маринка знает, как жарить эти штуки, но положение безвыходное. Набираю ее номер. Узнав, в чем дело, подруга хмыкает и начинает поучать:

— Возьми сковородку, положи туда масла. Когда зашипит, клади котлеты.

Смотрю на торчащий из сумочки полиэтиленовый пакет с кривым котлетным колобком и с горечью роняю:

— Они же слиплись!

— Ну, старая, тогда не знаю! У нас же бабушка все готовит, а она в магазин пошла… Жди Толика, может, он что-нибудь сообразит.

Кладу трубку, достаю «Книгу о вкусной и здоровой пище» и, перелистывая страницы, бреду на кухню. Лезу в холодильник за маслом. На полке стоит кастрюлька с голубцами, Молодец, мамочка!

11.

Ну и погодка! Опять дождь.

Завожу Толика в школу и спешу в прокуратуру.

Смотрю на ажурные стрелки больших старинных напольных часов. Раньше они стояли в приемной, но привезли новую мебель, и им не повезло — выставили в коридор. На часах без пяти девять.

Кузнец из артели «Ударник», не реагируя на мое появление, продолжает яростно лупить по наковальне. Щелкаю его по носу. Он так увлечен своим делом, что прощает эту фамильярность.

Усаживаюсь за стол и начинаю перечитывать протоколы допросов. Не сразу реагирую на дребезжание телефона Когда снимаю трубку, слышу взволнованный голос Маринки. Она торопливо сообщает, что Люська познакомила ее с каким-то капитаном, и сегодня мы все вместе идем в безалкогольный ресторан при вновь открывшейся высотной гостинице.

— Толик такой домосед, — вздыхаю я.

— Мне он не откажет! — самоуверенно заявляет Маринка.

Закончив переговоры, иду к шефу.

— Как дела? — спрашивает он.

Рассказываю. Павел Петрович внимательно слушает. Не перебивает, не лезет с вопросами. А когда я замолкаю, говорит:

— Ясно… Надо подругу Стуковой разыскать. Побеседовать с ней. Окружение, знакомства… Сама понимаешь.

Получаю еще несколько ценных указаний прокурора и иду их исполнять.

12.

Не люблю больниц с их специфическим запахом лекарств и человеческого горя, но часто приходится в них бывать, а что еще хуже — моргах. Правда, на этот раз проезжаю мимо приюта усопших. Мне чуть дальше — в пятый корпус. Там, в тринадцатой палате, лежит Августа Дмитриевна Пухова. Об этом я узнала от ее соседей.

Молоденькая медсестра строгим голосом интересуется, куда это я так тороплюсь, и решительно преграждает дорогу. Оказывается, часы приема еще не наступили. Предъявляю удостоверение. Она соглашается пригласить врача.

Жду долго и уже начинаю нервничать. Но вот появляется невысокий плотный мужчина в белом халате.

— Игорь Владимирович Шабалин, — представляется он.

Спрашиваю, можно ли побеседовать с больной Пуховой. Доктор с сомнением качает головой:

— Боюсь, вам это не удастся…

— В смысле?

Шабалин берет меня за локоть, и мы начинаем кружить то пустому приемному покою.

— Понимаете, Лариса Михайловна, геморрагический инсульт… В таком возрасте это пренеприятнейшая вещь. А здесь мы еще встречаемся с редчайшей клинической картиной: кровоизлиянием во внутреннюю капсулу, и очаг его распространился в белое вещество правой доли головного мозга. Вследствие этого появился отек мозга, повысилось внутричерепное давление…

Минут десять вежливо киваю, потом не выдерживаю:

— Так она может говорить?

Шабалин округляет глаза:

— Лариса Михайловна!.. При такой клинической картине!..

Сокрушенно вздыхаю. Игорь Владимирович принимается меня успокаивать:

— Не волнуйтесь. Как только больной станет лучше, сразу позвоню. Вы только телефончик оставьте.

Оставляю телефончик и совсем было собираюсь уходить, как доктор ошарашивает меня:

— Лариса Михайловна, как вы относитесь к джазу?

— К джазу?.. Нормально отношусь…

— Сегодня в большом зале консерватории камерный хор под руководством Певзнера будет исполнять джазовые композиции… Билетов, конечно, не достать, но у меня лечился директор хора… Мне удалось выпросить два билета… А я одинок…

Сочувственно улыбаюсь:

— Извините, Игорь Владимирович, но вечером я обычно занята. Днем тоже…

— Никак?..

Развожу руками:

— Никак!

— Очень жаль. Такие концерты большая редкость.

Прощаемся.

13.

Пока беседовала с врачом, тучи исчезли. Небо стало бесцветным, как подсиненная простыня. В такое небо можно смотреть бесконечно, но у меня никогда не хватает на это времени. Некогда даже задержать взгляд на начинающих покрываться налетом осени деревьях.

Не вовремя заболела Пухова. Она может знать многое. Наши подруги зачастую более информированы о нас, чем мы сами о себе.

Сосредотачиваю внимание на дорожной обстановке. Если все время думать о деле, его придется заканчивать другому следователю. Но мысли, словно назойливая мошкара. Кружат и кружат. Надоедливы, как светофоры, которые пучатся на меня своими налитыми кровью глазами. Останавливаюсь у очередного, перед поворотом на площадь Кондратюка.

От нечего делать смотрю на Федоровские бани. Бывает же так. Федоров, подвизавшийся на ниве помыва новониколаевцев, давно умер. От прежних бань остались одни стены, а бани по-прежнему именуют Федоровскими.

Нетерпеливый сигнал заставляет меня резко переключить скорость. Машина дергается, и двигатель глохнет. Из проезжающих мимо автомобилей ехидно косятся представители сильного пола. Дескать, неженское это дело. Как асфальт укладывать, шпалы таскать, стены штукатурить — так женское?! Если перечислять все неженские дела, которыми мы занимаемся… Расследование уголовных дел, по мнению Толика, тоже дело неженское. Однако я справляюсь.

Жду, пока снова загорится зеленый.

Уже поворачивая, замечаю киоск «Союзпечати». Именно здесь, по словам Малецкой-старшей, работает племянник Стуковой. Поток машин увлекает меня дальше, и лишь сделав по площади круг, подъезжаю к киоску.

Сквозь увешанные журналами стеклянные стены вижу, что новости со всего света, зубные пасты и щетки, совершенно немыслимые сигареты, которые ни один уважающий себя курильщик не купит, абонементные талоны на все виды транспорта и другие предметы первой необходимости в настоящий момент распространяет не Георгий, а сухонькая женщина со сморщенным, как печеное яблоко, личиком. Ей можно с полным основанием дать и шестьдесят, и все восемьдесят лет.

Склоняюсь к окошечку:

— Извините, у вас нет литературы по вязанию?

— Нет.

— А Георгий… когда работает?

— Зачем он тебе? — подозрительно спрашивает женщина.

Под пристальным взглядом невольно смущаюсь. Она понимает это по-своему:

— Ладно, не красней. Заходи, поговорим.

Принимаю предложение и, войдя в киоск, усаживаюсь на низенькой табуреточке. Не успеваю ничего сказать, как киоскерша печально вздыхает:

— С прохвостом ты, девка, связалась. Не ты первая Гошку разыскиваешь. Пыль в глаза он умеет пускать. Еще бы, деньги-то есть. Разжирел на калымах. А я тут сижу, как каторжная. И за себя, и за того парня. За Гошку то есть.

Сдерживаюсь, чтобы не сказать резкость. Но женщина замечает выражение моего лица и снова понимает по-своему:

— Нет… Не задаром… Все равно обидно.

Узнаю, что Георгий будет завтра, и сухо прощаюсь.

14.

В городском агентстве «Союзпечати» быстро отыскиваю кабинет инспектора по кадрам и, постучав, слышу высокий женский голос, приглашающий войти. С порога объясняю белокурой «кадровичке» цель своего визита.

Цепко оглядев удостоверение личности, она открывает шкаф; нарушая стройные, сплоченные ряды папок, вынимает одну и подает мне. На обложке ученическим почерком выведено: «Архипов Георгий Глебович».

Усаживаюсь за маленький столик, раскрываю папку.

С фотографии, приклеенной к личному листку по учету кадров, смотрит большеголовый, с суперменским подбородком, мужчина. Над насмешливо прищуренными глазами нависают щетинистые брови. Нос с широкими крыльями, крупные, резко очерченные губы.

Возможно, кое-кому такие мужчины и нравятся, но только не мне. Слишком много в глазах Архипова нахальства.

Выписываю анкетные данные. Возвращаю папку инспектору. Она восстанавливает на полке порядок и любопытствует, чем меня заинтересовал Архипов. Отвечаю уклончиво:

— Он является свидетелем.

После посещения агентства спешу на вокзал.

Оставляю машину в тени переходного моста и легко взбегаю по серпантину лестницы к пригородным кассам.

У автоматов суетятся люди преклонного возраста с ведрами, корзинами, рюкзаками. Они, с беспокойством поглядывая на табло, бросают монеты в щели кассовых аппаратов. Аппараты удовлетворенно гудят и высовывают зеленые язычки билетов. Заполучив желанные прямоугольнички, пассажиры несутся по мосту, напоминая слаломистов.

Не рискуя вклиниваться в толпу дачников, издалека рассматриваю огромную схему зон пригородного сообщения. Зоны обозначены жирными полосами основных цветов радуги. Соответствующие кружочки — станции. Картинка не очень веселая: слишком много синего цвета. Это все третья зона! Здесь и Первомайка, и станция Мочище, и Пашино, и Обь, и Речпорт…

Одна из племянниц Стуковой проживает на улице Красный факел. Это — Первомайка. Другая племянница — на станции Мочище. Получается, любая из них могла обронить тот билет стоимостью двадцать копеек.

15.

Магазин «Топаз» расположен в доме, выстроенном в стиле «барокко» пятидесятых годов нашего столетия.

Сидящий у входа курносый сержант милиции расплывается в радушной улыбке.

— Здравствуйте, Лариса Михайловна!

Пытаясь вспомнить, где видела его, скованно улыбаюсь.

— Здравствуйте…

— Дежурю вот. Начальник говорит, посиди мол, Борис Окуньков, пока в этом магазине.

Благодаря этой неуклюжей подсказке вспоминаю, при каких обстоятельствах познакомилась с Окуньковым. Правда, тогда он лежал на больничной койке и из-под бинтов были видны лишь веселые глаза, вздернутый нос и несколько веснушек. Борис задержал особо опасного рецидивиста, и это стоило ему двух месяцев госпиталя и многочисленных бесед со мной. Допрашивала его в качестве потерпевшего.

— Здравствуйте, Борис, — говорю я, невольно заражаясь оптимизмом сержанта.

Намереваюсь немного поболтать, но замечаю у прилавка знакомую фигуру, близоруко склонившуюся над разложенным по черному бархату столовым серебром. Подобно гранитному монолиту, над стеклом нависает не кто иной, как Гаргантюа из строительного управления.

Всегда настороженно отношусь к неожиданным встречам. Вообще, случайности раздражают меня. Однако проходить мимо человека, с которым еще вчера состоялась дружеская беседа, просто невежливо.

Пристраиваюсь рядом с Киршиным. Он поглощен лицезрением ложечек, вилочек, ножей и прямо-таки поедает глазами витой подстаканник с замысловатым вензелем и двумя полуобнаженными нимфами. Подстаканник хорош, но цена…

Дотрагиваюсь до круглого локтя Киршина:

— Чудная вещичка…

— Изумительная, — выдыхает он, не отрываясь от созерцания.

— И вот эта соусная ложка, — продолжаю я.

Киршин переводит взгляд с полюбившегося подстаканника на матово поблескивающую ложку, потом оторопело смотрит на меня. Белесые бровки вопросительно изгибаются. Во взоре появляется огонек узнавания. Уголки губ растягиваются, раздвигая свисающие щеки.

— Товарищ следователь?! — пищит Киршин. — Вот не ожидал… Тоже серебром интересуетесь?

— И серебром тоже…

— Стуковские побрякушки ищете?

— А вы?

— Люблю серебряную посуду, — мечтательно закатывает глазки Киршин, но тут же лукаво подмигивает: — Смотреть…

Машинально отвечаю ему тем же. Это сбивает Гаргантюа с толку. Выпятив живот, он медленно произносит:

— И покупаю… Иногда… Вот и сегодня зашел. У жены скоро день рождения, — он снова становится насмешлив:

— Чтобы и ей приятно, и в доме польза…

Извинившись, Киршин плывет к выходу. Когда дверь за ним захлопывается, сержант окликает меня:

— Лариса Михайловна, это ваш знакомый?

— Нет, свидетель.

Окуньков кивает с видом человека, чьи самые худшие подозрения начинают оправдываться:

— Так и думал… Часто он тут бывает. Поварешки берет серебряные, ложки какие-то чудные… Зачем?.. Ведь та же поварешка в хозяйственном рубля три стоит.

— С серебра кушать полезно, — доброжелательно улыбаюсь я и, надеясь на наблюдательность Окунькова, спрашиваю: — Речники в магазине бывают?.. В скупку не приходил человек в форме речника?

Борис смешно морщит нос, отрицательно крутит головой:

— Не видел. Спрошу у напарника. Если появится, задержать?

— Не надо. Узнай у товароведа, что за человек и позвони мне. Кстати, товароведа как зовут?

— Вероника. По отчеству не знаю, — разводит руками Борис.

Для меня всякое имя имеет свой образ. Вероника — всегда ассоциируется с чем-то воздушным, утонченным. Когда вхожу в кабинетик товароведа-оценщика, этим ассоциациям приходит конец.

У шкафа перелистывает каталог «Ювелирторга» рослая красавица, чьи формы могли бы привести в восторг самого Рубенса. Со стены задумчиво улыбается пышная блондинка с гладко причесанными волосами, рекламирующая драгоценности. Двух красавиц на столь небольшое помещение явно многовато.

— Что у вас? — с профессиональной вежливостью в голосе спрашивает Вероника.

У меня есть удостоверение, и я показываю его. Вероника тем же тоном предлагает сесть и интересуется, чем может быть полезна.

— Вам направляли список драгоценностей…

— Да, мы получали, — соглашается товаровед.

— Из того, что указано в списке, что-нибудь поступало?

Это я спрашиваю на всякий случай, так как в сопроводительном письме Валентины была просьба немедленно сообщить, если кто-нибудь принесет ценности, похищенные из квартиры Стуковой.

Вероника неопределенно пожимает плечами и начинает перекладывать на столе бумаги. Затем, виновато улыбнувшись, выдвигает ящик.

Удерживаюсь от реплик. Хотя очень хочется высказать свое мнение по поводу отношения некоторых граждан к письмам правоохранительных органов. Особенно к таким. Оно должно лежать на самом видном месте. Под стеклом.

Гляжу на перетряхивающую содержимое ящиков Веронику и убеждаюсь, что не зря заглянула в «Топаз».

— Вот оно! — победно восклицает Вероника, вытягивая на поверхность лист бумаги со знакомым угловым штампом нашей прокуратуры. — Я же говорила, мы получали!

Хмыкаю с изрядной долей сарказма, и щеки Вероники покрываются румянцем, пробивающимся сквозь плотный слой тон-крема.

— Извините, столько документов. За всем невозможно уследить. А я еще болела полторы недели.

Предлагаю вместе проверить, не сдавались ли в августе драгоценности Стуковой. Вероника облегченно вздыхает и подает большую книгу:

— У вас изделия с камнями, у меня — без…

Работаем в полной тишине. Идиллия.

Натыкаюсь на браслет с гранатами, который сдал в магазин некий Карпов В. Е. Сдал четвертого августа.

— Стоп! — вырывается у меня.

Вероника привстает и заглядывает в книгу:

— Это я принимала…

Смотрю на ее растерянное лицо. Прошу отыскать квитанцию. Вскоре квитанция у меня в руках.

Карпов Виктор Егорович, проживающий по улице Буксирной. Это остановочная площадка «Речпорт»! Опять третья зона! Неужели тот самый капитан?!

— Как он выглядел?

Вероника очень хочет помочь. Она закусывает губу, стискивает пальцы, на лице — сосредоточенность.

— Не помню… — жалобно говорит она. — Обыкновенно выглядел. Невысокий.

Будь у меня рост, как у Вероники, мне бы и мой Толик казался маленьким, несмотря на его сто восемьдесят один сантиметр. Вот и принимай свидетельские показания за чистую монету. На все приходится делать поправки: на образование, возраст, жизненный опыт, профессию и даже на рост.

— А приметы? — уже теряя надежду, спрашиваю я.

Результат тот же — никакого результата. Слишком много людей проходит перед глазами товароведа-оценщика ювелирного магазина.

— Браслет не продан?

Вероника оживляется:

— Нет. Принести?

— Желательно.

Вернувшись, она кладет передо мной небольшую коробочку. Коробочка древняя, вероятно, еще из запасов родителя покойной. Серая тисненая кожа истерлась от прикосновений множества рук, уголки оголились до дерева, медный замочек позеленел и при нажатии издает тоненький писк.

Браслет красив. Так и хочется примерить. Он словно сделан для моей руки. Его золотое тело усыпано множеством больших и малых гранатов. Едва открываю коробочку, камни брызжут в глаза темно-красными лучами. Цвет гранатового сока и цвет густеющей крови.

16.

Вырываюсь из плена светофоров на Бердское шоссе. Тени тополей падают поперек трассы, делая ее, полосатой, как шлагбаум. Слева, на насыпи, показывается хвост электрички. Появляется желание обогнать. Прибавляю скорость и очень радуюсь, когда удается выскочить на открытое пространство у реки Иня вровень с головным вагоном.

Бедная Инюшка! Совсем пересохла. Ничего не поделаешь — конец лета. За зиму наберешься сил и весной снова прильнешь к ивам, горестно склонившимся от разлуки с тобой.

Бросаю взгляд на электричку, застрявшую на остановочной площадке, и мчусь дальше.

А, собственно, куда я мчусь?

Непроизвольно притормаживаю.

К Карпову? Конечно. Он же сдал браслет. Значит, не исключена причастность к смерти Стуковой… А вдруг он и есть убийца? Тогда я должна задержать его. Но одной, без опергруппы, делать это, по крайней мере, глупо… Зачем же я еду? Надо поразмыслить, какие у меня доказательства причастности Карпова к убийству. То, что «Речпорт» находится в третьей зоне пригородного сообщения, мало. То, что какой-то речник беседовал со Стуковой накануне ее смерти, тоже не многое говорит: во-первых, речников пруд пруди; во-вторых, почему я решила, что Карпов — речник? По названию поселка? Но это мне только раньше казалось, что там должны вытягивать свои длинные шеи могучие портовые краны, тесниться баржи и дымить толстые буксиры, потом я с огорчением узнала, что романтическое название — всего лишь дань жителям поселка, речникам, для которых он и был когда-то построен. Сейчас в поселке много и других граждан, самых разных профессий… Зачем я себя успокаиваю? Ведь не исключено, что именно Карпов убил Стукову. Ну и что? Я же не собираюсь лезть напролом. Побеседую с соседями. Выясню, что за человек этот Карпов. В любом случае пригодится… Почему же браслет сдан в магазин через день после убийства? Возможны варианты: Карпов — наглый, уверенный в безнаказанности преступник; Карпов — глупый преступник; Карпов — не убийца, а браслет попал к нему каким-то другим путем; Карпов не сдавал браслет, это сделал кто-то другой, воспользовавшись его документами…

В поселок ведет раскисшая от дождей грунтовка. Сворачиваю на нее. Поглядывая на номера домов, продвигаюсь по Буксирной. Крутой спуск — и я у подъезда двухэтажного здания из потемневшего от времени бруса. Белая эмалированная табличка с номером «22» заставляет меня затормозить и выключить двигатель. Выпрыгиваю из «Нивы» и тотчас ощущаю на себе пристальный взгляд.

В тени дома, на лавочке, сидит старушка во всем черном. Сидит и, поджав синеватые ниточки губ, с неприязнью смотрит на мир. Попав в поле ее зрения, ежусь. Впечатление, подобное тому, что испытываешь на пляже. Знаешь, что купальник в полном порядке, что рядом лежит масса не менее загорелых девушек, но в момент, когда скидываешь сарафан и приобретаешь обычный пляжный вид, обязательно пялится какой-нибудь толстяк с глазами-маслинами.

Доброжелательно улыбаюсь и подхожу к старушке в черном. Здороваюсь. Она почти не раздвигает полосочки губ:

— Доброго здоровьица.

— Вы давно тут живете?

— Давно.

Пытаюсь найти общий язык:

— Хорошо у вас… Чистый воздух, река…

— Воздуху много, сырости тож хватает.

— Должно быть, вы здесь всех знаете? — захожу издалека.

— Знаю… кое-кого.

— А семью Карповых?

Не скрывая скептицизма, старушка в черном проводит взглядом от свободно распахнутого воротника моего комбинезона до щиколоток, потом произносит:

— Была семья. Сейчас нету. Разводятся они.

— А Виктор Егорович живет здесь? — осторожно спрашиваю я.

— В плаваньях. Али сбежал к какой…

Говоря это, старушка в черном подозрительно щурится, но, стрельнув в сторону глазами, вдруг привстает, елейно улыбается и сообщает кому-то за моей спиной:

— Вашим, Тамара Андреевна, супругом гражданочка интересуется.

Оборачиваюсь. Жена Карпова стоит, уперев руки в то место, где, по моим предположениям, должна находиться талия. Сбоку угрожающе покачивается увесистая сетка с продуктами.

Положение становятся серьезным. Надо выкручиваться. Натянуто улыбаюсь:

— Я… из Баскомфлота.

Как-то мне приходилось слышать, что именно так называется профсоюзный орган речников, и теперь это пригодилось. Вижу недоверие в больших глазах женщины и добавляю:

— По поводу вашего мужа.

Руки Тамары Андреевны устало опускаются, глаза становятся печальными:

— Пойдемте…

Поднимаясь следом за ней по округленным множеством ног ступеням, размышляю, почему соврала. Прихожу к выводу, что виновата интуиция. Лучше, если я поговорю с Карповой о ее муже не как следователь, а как представитель Баскомфлота. Появление следователя может насторожить ее, обострить и без того, видимо, непростые отношения в семье.

Расположившись на диване рядом с Тамарой Андреевной, жду, когда она перестанет нервно сжимать и разжимать руки. Она справляется с собой, спрашивает:

— Вы читали мое заявление?

Смущенно киваю. Карпова торопится поделиться своим несчастьем:

— Только бы квартиру дождаться. Дня с ним жить не буду. Дом наш попадает под снос, вот и мучаюсь с ним в одной берлоге…

Незаметно оглядываю «берлогу». Светлая, довольно уютная квартира. Правда, многовато мебели, ковров, хрусталя. Скорее всего, это призвано свидетельствовать о благополучии семьи. Но, к сожалению, говорит лишь о достатке. Пыль на мебели, плохо протертый пол, мятые шторы — все кричит о разладе, о том, что семейный очаг стал ничьей территорией.

— Он уже и на развод подал, — продолжает Карпова. — Нашел, поди, кого-нибудь помоложе… Зарплату утаивает. Я в бухгалтерию ходила, справлялась. Он несколько месяцев по полсотни рублей и больше домой не доносил. Да и когда он дома бывает?! Ни по хозяйству, ни с детьми… Нет, точно он кого-то нашел… Я тут проверила у него пиджак… Хотела посмотреть, не прохудились ли карманы… Браслет нашла! Золотой с красными камнями! Кому?! Точно — любовнице!

— Нельзя ли на этот браслет взглянуть? — спрашиваю я и тут же вспоминаю, что я не следователь, а представитель Баскомфлота.

Карпову мой вопрос не настораживает. Она принимает его за простое женское любопытство. Всхлипывает, и ее плечи начинают безутешно вздрагивать:

— Да где же я его возьму?!. Да подарил он уже, наверное, любовнице своей…

— Когда вы нашли у него браслет?

— В конце июля, — сквозь слезы отвечает Карпова.

Выясняю, когда должен вернуться из плавания ее муж, и, заверив женщину, что мы с ним разберемся, прошу:

— Мне кажется, лучше, если Виктор Егорович не будет знать о нашем разговоре.

— Не скажу, — выдавливает Карпова.

Сбегая по ступенькам, с ужасом думаю, неужели и я когда-нибудь стану такой?! Но женщину мне жалко…

Каким образом браслетик оказался в кармане Карпова еще до смерти Стуковой?!

Эта мысль не дает мне покоя до самого дома.

17.

В просторном зале ресторана гремит музыка. Отыскиваю взглядом своих друзей. Они поглощены холодными закусками и беседой. За моим продвижением, хмурясь, следит лишь Толик. Поскольку я опоздала, виновато улыбаюсь.

— Ларка пришла! — обрадованно восклицает Люська. — Наконец-то, я уже вся испереживалась.

Ее супруг, Василий, пододвигает мне тарелку, наливает «Золотистого». Маринка ерзает на стуле, так не терпится представить своего капитана — красивого брюнета с чуточку капризным изгибом рта.

— Лариса, моя старая и лучшая подруга, — говорит Маринка. — А это Слава…

Брюнет встает, одергивает и без того хорошо сидящий серый костюм-тройку, по-гусарски склоняет голову:

— Ростислав Владимирович Марков.

Он настолько галантен, что выходит из-за стола, приближается ко мне, и не остается ничего другого, как протянуть ему руку для поцелуя. Перед моим лицом мелькает пышная шевелюра с наметившейся лысинкой на самой макушке. С чувством исполненного долга Марков возвращается на место. Маринка тут же щебечет:

— Слава, ты знаешь, Лариса у нас работает…

— Юристом, — с улыбкой заканчиваю я.

Маринка тушуется. Видимо, вспоминает, что я неоднократно просила не представлять меня при знакомствах следователем. Не люблю. Чувствуя себя неловко под изучающими и любопытными взглядами новых знакомых. Да и их моя профессия как-то невольно сковывает.

Я приступаю к салатам. Но вскоре звучит наигранно бодрый голос диск-жокея: «А сейчас, дорогие друзья, мы с вами посетим берега лазурного моря, побываем на популярном фестивале эстрадной песни! Этого певца вы узнаете сразу!»

По залу растекается приятный, чуть хрипловатый голос, и я многозначительно смотрю на своего любимого. Поднимаюсь и увлекаю на свободный пятачок зала. Наши уже здесь. Маринка сияет; Ростислав производит впечатление. И не подумаешь, что ему далеко за тридцать. Танцует элегантно и современно. Василий же тратит много энергии, но все равно напоминает весело марширующего пехотинца и резвящегося медведя одновременно. Толик размахивает расслабленными, словно плети, руками и почти не двигается. Но вот музыка, а вместе с ней и мучения моего любимого заканчиваются. Не успеваем возвратиться к столу, как диск-жокей томно шепчет в микрофон: «А теперь старое доброе танго…»

Неожиданно Марков оставляет Маринку и, мягко взяв меня за локоть, приглашает на танец.

Маринка ловко подхватывает упирающегося Толика. Знаю подругу, понимаю — усилия моего любимого бесполезны. Ему остается лишь кисло морщиться.

Танцуем мы почти в классическом стиле. Прикрыв глаза, представляю себя в нежно-розовом воздушном платье, партнера — в строгом черном фраке, похожим на гордого стрижа. Мне даже начинает казаться, что его рука лежит на моей талии чуть выше и не так настойчиво прижимает к себе.

Открываю глаза и вижу краешек уха склонившегося ко мне Ростислава. Ухо зеленое. Но музыка меняет тональность и оно становится бордовым от всполохов, сопровождающих мелодию прожекторов. Громко спрашиваю, как Маркову нравится моя подруга. Он слегка отстраняется:

— Прелестная девушка…

Проявляю настойчивость:

— Надеюсь, у вас серьезные намерения?

Ростислав негромко роняет:

— Мои намерения всегда серьезны.

Ответ слишком общ, а я как истинная женщина, люблю определенность. Мой партнер обескураженно переспрашивает:

— Как далеко они заходят?.. Да-а… Настоящий вопрос юриста…

— Вопрос подруги, — лукаво уточняю я, продолжая смотреть в глаза Маркова.

— Вы так обеспокоены судьбой Марины? — хорошо поставленным баритоном говорит он.

— Очень. Хотелось бы знать, какие чувства вы к ней испытываете.

— Сложный вопрос, — после длительного раздумья произносит Ростислав и, как бы извиняясь, добавляет: — Марина — девушка симпатичная, но узнать человека за столь короткий промежуток времени…

Перечисляю достоинства подруги:

— Умна, эффектна, коммуникабельна, разбирается в литературе, искусстве, прекрасная хозяйка… Или вы женаты?

— Что вы? Бог миловал… — сбивается с такта Марков.

— Вы против создания семейного очага?

— Ни в коем случае!

— У вас нет условий?

— Почему же?!. У меня двухкомнатная кооперативная в центре.

— Значит, большие расходы, — сочувствую я.

— Моей зарплаты хватает и на квартиру, и на машину, и на дачу.

— У вас даже дача есть?! — имитирую восторг.

— Да… В Матвеевке. Прекрасное место.

— Это третья зона пригородного сообщения? — вырывается у меня.

Марков смотрит непонимающе, поводит плечом:

— Я на электричке редко езжу… Но, кажется, третья…

Теперь уже я сбиваюсь с такта.

В памяти всплывает хриплый бас Малецкой-старшей: «…прогуливалась с интересным молодым человеком в морской форме… высок, подтянут, лицо интеллигентное… скорее даже речник…»

Марков явно смущен моим настойчивым взглядом. Он начинает коситься, проверяя, в порядке ли костюм. Торопливо роняю:

— Вы так похожи на одного человека…

Он успокоенно вздыхает:

— Просто у меня лицо ординарное.

— Не сказала бы… Внешность у вас запоминающаяся.

— Когда такое говорят женщины, я начинаю бояться, — игриво отвечает Марков.

Танго кончилось, и мы возвращаемся к столу.

Василий расправляет плечи, окидывает взором нашу компанию, отмахивается от пытающейся помешать ему Люськи, встает. Люська делает трагическое лицо и сообщает громким шепотом:

— Стихи читать будет.

Василий не реагирует на реплику. Притронувшись к кончику мясистого носа, произносит заунывным басом:

— Из цикла «В объятиях Морфея»…

Все заинтригованы. Он прокашливается и начинает:

— Угас последний луч заката,

ночь наклонилась надо мной

и обняла меня, лаская,

своей прохладною рукой.

И я уснул, и все забылось,

все было словно не со мной,

как будто жизнь мне только снилась

или промчалась стороной…

Толик подпирает щеку ладонью, задумчиво произносит:

— Хорошие стихи…

Василий порывается познакомить нас с еще одним стихотворением из того же цикла, но Люська дергает его за рукав:

— Садись ты, Морфей, люди смотрят.

Через несколько минут она придвигается ко мне и жалуется:

— Никакого сладу. Ночью проснусь, Васьки нет. Гляну, из кухни через щелочку свет пробивается. Сидит в одних трусах и строчит. Ни дать, ни взять — роденовский «Мыслитель».

Улыбаюсь, представив Люськиного супруга, занимающегося сочинительством в просторных сатиновых трусах. Удивительное дело! Такой пышущий здоровьем и жизнерадостный мужчина, имеющий жену, детей, работу, а пишет стихи. Причем, грустные. Стихи, которые никто не жаждет печатать. Вместо гонораров получает упреки жены и все равно испытывает радость творчества.

— Горячее несут! — звонко сообщает Люська.

После горячего звучит блюз.

Танцую с Василием и рассматриваю рисунок его галстука.

— Что новенького в преступном мире? — хмыкает он.

Чтобы видеть лицо партнера, запрокидываю голову:

— Старушек убивают.

— Да ты что?! Где это?

Называю адрес, где проживала покойная. Василий удивленно тянет:

— Да это ж Аркашкин ЖЭУ!.. Соседа нашего по даче. Да и Люська в этом ЖЭУ раньше работала.

Как тесен мир! Пользуясь случаем почерпнуть информацию, равнодушным голосом произношу:

— И как вы с ним уживаетесь?

— А че? Нормальный мужик…

Я уже не слышу ни музыки, ни голоса Василия. Мысли сосредотачиваются на наборе фактов: ключ от квартиры убитой был у Аркадия Федоровича, указание произвести опись имущества дал он же, дача у него рядом с Нефедьевыми, то есть на остановочной площадке «Юбилейная». Все та же третья зона!

— Жену на участке не увидишь, она с детьми возится, — доносится бас Василия. — У них трое пацанов. Вот Аркаша и упирается. Короче, мужик что надо.

После танца подсаживаюсь к Люське. Она подозрительно смотрит:

— Чего это тебя мой бывший начальник заинтересовал?

Укоризненно поджимаю губы. Люська немного обиженно отвечает:

— Вечно у тебя секреты… Занудный он. Скряга. Когда я в ЖЭУ работала, почти год всем коллективом из него деньги на новую мебель выжимали. Страдал, будто свои выкладывал. И дома такой же. Дачу бы его видела — халупа! Жена мне его рассказывала: привезла из командировки электрокофемолку, так он ее чуть из дома не выгнал, заставил продать, дескать, зачем мне эта хреновина, чаю зеленого попьешь.

Закидываю удочку:

— Наверное, и с жильцами такой?

— Не говори! Месяцами за какой-нибудь ерундой ходят. Правда, если старик или старуха, сразу весь дефицит выкладывает. Дескать, старость уважать надо, откуда у пенсионеров деньги, чтобы сантехнику в магазине приобретать, — Люська возмущенно фыркает. — Нет у них денег! Одной старухе чуть не каждый месяц что-нибудь меняли, все за бесплатно. А у нее, говорят, перстень чуть не за сто тысяч!

Над столами появляются струйки дыма, но официанты делают вид, что не замечают курящих. Марков тоже осторожно курит. В блюдечке, приспособленном им под пепельницу, уже лежит докуренная только до половины сигарета. Разглядывая ее, убеждаюсь, что это «Опал».

Вижу, что Толик совсем приуныл, и приглашаю его на вальс. Он вздыхает послушно выбирается на открытое пространство.

После вальса — кофе.

Гурьбой покидаем ресторан. На улице Люська тоненько выкрикивает:

— Хорошо-то как! Теперь только в безалкогольные и будем ходить! Спокойно: ни хулиганов тебе, ни пьяни всякой. Поели, повеселились и домой!

Василий искоса смотрит, но ничего не говорит. Марков поддакивает Люське:

— И на следующий день себя прекрасно чувствуешь.

— М-да, — одними губами соглашается Толик.

На остановке прощаемся.

У своего подъезда задираю голову. На кухне горит свет. Наверное, мама ждет появления своей непослушной дочери. Чмокаю Толика в щеку и спешу домой.

18.

Шеф уже на месте и беседует с кем-то по телефону. Забавно видеть его через оконное стекло: брови серьезно сдвинуты, губы шевелятся, а звук выключен.

Павел Петрович замечает, что на него глазеют. Демонстративно смотрит на часы. Понимаю намек и взбегаю на крыльцо.

Дверь в кабинет моего коллеги Селиванова распахнута настежь. В коридоре стоит тяжелый запах табачного дыма. Заглядываю к нему, невольно вздыхаю:

— Что с тобой, Евгений Борисович?!

Селиванов отрывает от бумаг взгляд великомученика, проводит ладонью по щеке, покрытой пегой щетиной, отрешенно сообщает:

— «Огнеупор» добиваю.

— И дома не был?

— Когда?! — вопрошает Селиванов.

— И не завтракал?! — ахаю я.

— Когда?!

Бедный Селиванов! «Огнеупор» окончательно доконает его. Писклявым голоском круглой отличницы и любимицы преподавательского состава школы говорю:

— Милая бабушка, моя мамочка испекла пирожки…

Выкладываю из сумочки пакет с пирожками, которые действительно испекла мама и чуть ли не силком вложила мне в руки. Лицо Евгения Борисовича светлеет. Он слегка конфузится, но голод не тетка. Предлагаю сварить кофе. Селиванов энергично трясет головой, и по нечленораздельному мычанию становится ясно — он не против.

Пока закипает вода, Евгений Борисович расправляется с пирожками. Покончив с едой, сыто откидывается на спинку стула, назидательно поднимает вверх палец:

— Кофе с пирожками — это плебейство!

— Пирожки с луком тоже, — парирую я.

Прихлебывая горячий кофе, Селиванов щурится от удовольствия и лезущего в глаза дыма папиросы.

— Спасибо, Лара, — проникновенно говорит он.

Потом внезапно отставляет бокал и судорожно начинает перебирать раскинувшееся на столе море бумаг. Выудив какой-то протокол, вкладывает в один из томов «огнеупорного» дела.

— Евгений Борисович, — укоряю я. — Кофе остынет.

Он кивает, делает несколько глотков, но тут же принимается рыскать по столу глазами. Виновато поясняет:

— Понимаешь, в голове что-нибудь всплывет…

— Заканчиваешь дело?

Селиванов отчаянно стучит по дереву козонками пальцев:

— Не сглазь!.. О-ох, как мне этот «Огнеупор» надоел! Как увижу кирпич — вздрагиваю. Неделя осталась, а мне еще нужно кучу обвиняемых с делом ознакомить. Их много, а Селиванов один.

Взяв большущий конверт, мой коллега принимается укладывать в него сберегательные книжки взяточников из треста «Огнеупор».

Боже мой! А где сберкнижка Стуковой?!

Встаю и иду к выходу. Селиванов ошарашенно косится, но снова погружается в работу.

В моем кабинете разрывается от трезвона телефонный аппарат. Поднимаю трубку и слышу захлебывающийся голос Маринки:

— Привет, старуха! Ну, как тебе Слава?

Пожимаю плечами, будто подруга может видеть меня. Прошу перезвонить позже. Маринка рассерженно фыркает:

— Вечно ты занята!

Нажимаю на рычаг. Быстро набираю номер Центральной сберегательной кассы. Как и предполагала, нужен запрос с «большой гербовой».

Павел Петрович с удовлетворением окидывает взглядом мой строгий костюм: темная юбка, такой же жакет, белая блузка, узенький галстук. Старательно подышав на печать, он аккуратно прикладывает к запросу.

— Ты хоть, Лариса Михайловна, появляйся иногда… А то и не знаю, где у меня следователи.

С улыбкой парирую:

— Селиванов из кабинета не вылазит, бородой оброс.

— Иди, — устало машет рукой Павел Петрович.

Пробегая мимо открытой двери Селиванова, слышу:

— Лариса Михайловна!

Захожу в кабинет. Селиванов долго смотрит на меня. И словно лишь сейчас вспомнив, что я вернулась из отпуска, мечтательно интересуется:

— А в Крыму сейчас хорошо?

— Хорошо, — искренне вздыхаю я. — Песок горячий. Вода соленая. Кукурузу вареную продают.

Глаза Селиванова затуманиваются:

— Сдам «Огнеупор» и в отпуск… куда-нибудь…

19.

Миную вестибюль и, с трудом открыв массивную дверь, попадаю в сумрачное и по-осеннему прохладное помещение сберегательной кассы.

Всегда восторгаюсь до предела серьезными девушками, сидящими за многочисленными окошечками и пересчитывающими целый день напролет чужие деньги. Как у них только терпения хватает?! Снятся ли им эти купюры по ночам?! Со мной часто бывает, что просыпаюсь с ощущением, будто упустила при расследовании какую-то важную деталь А если бы приснилось, что вместо десяти рублей я выдала десять тысяч?!.

Стучусь в дверь заведующей сберкассой. Немолодая полная женщина называет столь длительный срок ответа на запрос и так спокойно прячет его среди прочих бумаг, что я ойкаю и даже, кажется, бледнею. Она смотрит на меня глазами моей мамы и начинает убеждать:

— Не переживайте. Это же большая работа — проверить все сберегательные кассы области.

Уныло говорю:

— Понимаю… Но у меня горит срок расследования…

Женщина качает головой. Однако я продолжаю сидеть.

— В порядке исключения попробуем побыстрее, — сжалившись, говорит она.

Радостно вскакиваю.

В том, что на свете много хороших и отзывчивых людей, лишний раз убеждаюсь, побывав после сберкассы в отделении связи. Здесь мне без всяких проволочек сообщают, что перевод на тысячу двести рублей сделал некий Глеб Пантелеевич Архипов, как ни странно, проживающий в нашем же городе. Еще более любопытно то, что племянник Стуковой, по-видимому, приходится этому Архипову сыном.

Выруливаю на проспект. Замечаю отчаянно голосующего проносящимся мимо машинам плотного мужчину с обширной лысиной. Притормаживаю. Когда он, плюхнувшись на сиденье, просит довезти до горисполкома, любопытствую:

— Как камерный хор, Игорь Владимирович?

Пассажир ошеломленно поворачивается. Секундное замешательство, и доктор Шабалин узнает меня:

— Лариса Михайловна!.. Вот не ожидал. В горздрав на совещание опаздываю. Полчаса уехать не могу!.. А камерный хор выше всяческих похвал…

— Как себя чувствует наша больная?

— Пухова?.. К сожалению, ничем не могу вас порадовать. Состояние все еще крайне тяжелое.

Останавливаю «Ниву» у ступеней горисполкома. Шабалин суетливо открывает дверцу, машинально сует мне мятую рублевку.

— Набавьте полтинничек, — усмехаюсь я.

Шабалин испуганно округляет глаза, лезет в карман, но сообразив, в чем дело, досадливо хлопает себя по лбу:

— Простите, ради бога! Закрутился совсем! Завотделением в отпуске, обязанности на меня возложили. Столько всего навалилось!

Улыбкой прощаю его неловкость и напоминаю о моей просьбе. Шабалин вскидывает руки:

— Обязательно позвоню, как только Пуховой станет лучше!

20.

Подъезжая к киоску, вижу, что сегодня информационный голод населения утоляет мужчина. Тот самый, чью суперменскую физиономию мне показывали в отделе кадров «Союзпечати». Правда, в жизни Георгий Глебович Архипов смотрится гораздо симпатичнее, чем на фотографии, вероятно, за счет улыбки, которая не сходит с его лица.

Очередь граждан, жаждущих новостей, постепенно рассасывается. Остается лишь мужчина в коротком болоньевом плаще, со старым потертым портфелем. Он воровато оглядывается и, согнув пополам прямую, как черенок лопаты, спину, склоняется к окошечку.

Хотя солнце и не слепит глаза, я следую примеру известных женщин-авантюристок — нацепляю очки с темными стеклами, которые так и не успела отдать Маринке. Глянув в зеркальце, убеждаюсь, что приобрела достаточно экстравагантный вид.

«Разночинец» в болоньевом плаще все еще у киоска и все в той же позе. Когда я приближаюсь, он торопливо прячет в портфель несколько номеров «Искателя», свежий «Уральский следопыт» и «Наш дом». Чувствует, что кто-то стоит за спиной, и недовольно оглядывается. Продолжаю настырно торчать рядом. Быстро щелкнув замками, «разночинец» удаляется, высоко вскидывая ноги в тяжелых туристских ботинках.

Архипов встречает меня любезной улыбкой. Отвечаю тем же. Преклоняюсь перед магическим окошком, говорю таинственным голосом:

— Привет… «Искатель» не надо… «Следопыт» и «Уроду».

— Привет, — озадаченно тянет киоскер, но тем не менее ныряет под прилавок.

Передо мной возникает неестественно пухлая «Экономическая газета» недельной давности. Следом выныривает голова Архипова. Он, в надежде разглядеть мои глаза, пытливо таращится. Но вот щетинистые брови радостно взлетают:

— Ниночка! Извините, сразу не узнал… Есть сонеты Петрарки.

— Годится, — отзываюсь я и, сняв очки, закусываю кончик дужки. — Вообще-то, меня больше интересует не Лаура, а Римма и Людмила Путятовы и ваш с ними конфликт на похоронах тетушки… Я следователь прокуратуры…

Георгий держится прекрасно. Мгновенно погасив растерянную улыбку, ставит на окно картонку с лаконичной надписью «учет».

Устраиваюсь на знакомой табуреточке. От моего посещения Архипов особого удовольствия не испытывает, но, как настоящий джентльмен, старается этого не показать. Напротив, широко улыбается, демонстрируя крепкие зубы, и заверяет, что всю жизнь мечтал познакомиться с таким очаровательным следователем. Исчерпав запас затасканных любезностей, он осторожно интересуется:

— Извините, о каком конфликте вы говорили?.. Стукова никогда не была моей тетушкой, и поэтому претендовать на богатое наследство у меня нет никаких оснований.

— Тогда что же вы делали на ее похоронах?

Архипов делает вид, что смущается:

— Уважаю старинный русский обычай — поминать усопших… К тому же, Стукову я хорошо знал. Она много лет дружила с моим папашей… Мягко говоря, они периодически сожительствовали. Удивляюсь своему родителю. Как у него только хватало терпения? Старушка не отличалась ангельским характером.

Не люблю циничных людей. Поэтому, сдерживая злость, наивно распахиваю глаза:

— За это ее и убили?

— Не исключено, — спокойно отвечает Архипов. — Она у многих вызывала неприязнь.

— И у вас?

— Представьте, — вздыхает Георгий. — Когда я был маленький и папа приводил меня в гости к своей… пассии, она всегда закрывала от меня конфеты в шкафу. Однажды я случайно разбил копеечную вазочку из-под варенья… Она мне чуть не открутила ухо. Но при па-апе… При папе сюсюкала: «Гошенька, деточка… Гошенька, деточка… Как ты быстро растешь!..»

— Да. Трудное у вас было детство! — сочувствую я.

Архипов бросает хмурый взгляд исподлобья. Не реагируя, возвращаюсь к занимающей меня теме:

— Что же все-таки не поделили с племянницами, Георгий Глебович?.. Надеюсь, они вам уши в детстве не крутили?

— Нечего мне с ними делить, — отрезает Архипов. — Слишком они похожи на свою тетку.

— Чем?

Киоскер брезгливо морщится:

— От всех, кто общался с Анной Иосифовной, пахнет нафталином, отсыревшими керенками и испариной, появляющейся при виде золота и камешков.

— От вас тоже?

Он задумчиво потирает тяжелый подбородок, потом самокритично признается:

— Попахивает…

Признание звучит неожиданно. Уже мягче спрашиваю:

— Кто, кроме племянниц, бывал у Стуковой?

— Убийцу ищете? — иронически улыбается Архипов.

— Именно в этом и заключается моя работа, — говорю ровным голосом и жду ответа на вопрос.

— Гостей она не любила, — произносит Георгий. — Кое-кто захаживал… Родитель мой навещал. Сосед какой-то рыжий. Гутя все время терлась, приживалка ее. Бог знает, с каких времен при Стуковой. То тут приберет, то там постирает… Пожалуй, больше никто и не ходил.

Записываю показания Архипова. Задаю последний вопрос:

— Вы не знаете, почему ваш отец отправил Стуковой перевод на одну тысячу двести рублей?

Лицо Архипова вытягивается:

— На сколько?!

Повторяю цифру.

— Ну, папа! — с досадой вздыхает Георгий и ядовито улыбается: — Понятия не имею!

— Ну что ж, тогда до встречи… Кстати, Георгий Глебович, не забудьте выставить в открытую продажу дефицитные журналы.

Уже из машины бросаю прощальный взгляд на киоск.

Архипов с кислым лицом пристраивает «Уральский следопыт», «Искатель» и «Уроду» к стеклу, в котором отражаются проносящиеся мимо автомобили и кусочек голубого неба.

21.

Останавливаюсь перед светофором и понимаю, что еду к дому, где жила Анна Иосифовна Стукова, хотя собиралась навестить Архипова-старшего.

Пробую разобраться, почему так получилось, восстанавливаю ход своих рассуждений, честно говоря, довольно сумбурных, поскольку, как это ни прискорбно, у меня до сих пор нет ни одной порядочной версии о том, кто из общавшихся с дочерью известного томского ювелира убил ее.

В том, что убийца хорошо знал Стукову и был вхож в дом, у меня сомнений нет. Об этом говорит обстановка на месте происшествия, отсутствие взлома, да и труп лежал возле кровати, а не в прихожей.

Это мог быть Архипов-старший. Мало ли во что могли трансформироваться их многолетние, но так и не узаконенные отношения? О странности связи прямо-таки вопит денежный перевод, о котором не знал даже сын, если верить ему и не принимать во внимание ядовитую ухмылку. Более чем любопытно и то, что Архипов-младший, отнюдь не испытывающий любви и нежных чувств к покойной, проводил ее в последний путь, а его папа после стольких лет тесной дружбы забыл или не захотел этого сделать. Существует такая традиция: сердечные друзья, не проживающие вместе, обмениваются в знак доверия и преданности ключами от квартир, а когда отношения дают трещину, с излишней эксцентричностью выкладывают их друг другу. Интересно, как относились к этой традиции Архипов-старший и Стукова!

Стоп! Почему Анна Иосифовна сменила замок? С чего я взяла, что сменила?.. Потому что замок новенький! А новый ли?

Теперь понятно, зачем я свернула к дому Стуковой — проверить правильность моей догадки и еще раз взглянуть на замок, врезанный в дверь квартиры убитой.

Привычки старых людей столь же неизменны как восход и заход небесного светила. Эдуард Феофанович, старичок из далеких тридцатых, сидит у подъезда на той же лавочке и что-то рассказывает почтительно внимающим его словам ровесницам. Завидев «Ниву», он приподнимается и, придерживая розовую кепочку, делает полупоклон, а когда я выхожу из машины, вежливо осведомляется, не требуется ли его помощь. Отвечаю, что пока не требуется, и скрываюсь в подъезде.

Я не ошиблась. Замок новый.

Стучусь в дверь Малецких. Открывает Евгения Константиновна.

— Проходите, — предлагает она.

Отказываюсь и спрашиваю, давно ли Стукова сменила замок. Малецкая задумчиво жует потухшую папиросу.

— Месяца за полтора до смерти…

— Чем это было вызвано?

— Кажется, старый сломался… Анна Иосифовна долго ходила к начальнику ЖЭУ, просила прислать плотника…

— Вы видели, кто ставил замок?

— Нет… — отвечает она.

Благодарю и поворачиваюсь, чтобы уйти. Малецкая останавливает меня:

— Скажите… Убийца еще не найден?

— Пока нет.

Обнаруживаю Эдуарда Феофановича в гордом одиночестве. Старушки, должно быть, разбрелись готовить обеды. Лишившись благодарных слушательниц, он тихо дремлет на солнышке. Однако, уловив стук каблучков, мгновенно выходит из забытья.

Радую Эдуарда Феофановича тем, что наконец-то нуждаюсь в его помощи.

— Да, да!.. Очень хорошо помню, как покойница мучалась с замком, — оживляется он. — Теперь простой «английский» и не найдешь. Все с секретом продают, дорогие. От такого ключ потеряешь — и все. Стукова очень переживала, старый-то замок надежный был… Но… Мы стареем, и вещи наши тоже стареют. Ключ стал проворачиваться. Пришлось Анне Иосифовне «секретный» ставить.

— Кто ставил замок?

— Парень какой-то. Я как раз сидел на лавочке, слышу, в подъезде стучат. Мало ли, думаю… Пошел проверить. А там покойница и этот парень. Она все на него ворчала, что дорогой замок купил, а ключа всего три. Парень дело делает и свое бубнит, дескать, замки только в такую цену и ключей больше не дают. Поговорили мы с покойницей немного, по папироске выкурили, я и пошел.

— Эдуард Феофанович, случайно не знаете, где Стукова отыскала этого парня?

— Даже не скажу. Может, плотник из ЖЭУ, они за пятерку все сделают. Может, по частному найму. Одно видно было: работать толком не умеет. Да и где сейчас хорошего плотника возьмешь? Вот в нашем ЖЭУ, к примеру, они не держатся.

— Отчего же?

— Работать не любят. А наш начальник, Аркадий Федорович, порядок во всем требует. Серьезный руководитель…

После моего вопроса, как выглядел плотник, старичок надолго задумывается. Потом его лицо расплывается в довольной улыбке:

— Вспомнил!.. В газетах про таких писали. На Западе «хиппи» называются. Волосы длинные, до плеч. Сосульками свисают, будто с рождения не мылся и не стригся. Росточка не большого, худенький… Вертлявый какой-то, как на шарнирах.

— А лицо?

Старик огорченно разводит руками:

— Лица, признаюсь, не запомнил. Да и не видел толком. Он же над замком пыхтел.

Визит к Архипову-старшему снова откладывается.

22.

На лестнице, ведущей в резиденцию начальника ЖЭУ, нос к носу сталкиваюсь с красным, как рак, Малецким. Такое впечатление, что достаточно неосторожного порыва ветра и его рыжая шевелюра вспыхнет.

Уступая дорогу, Роман Григорьевич вжимается в стену. От неожиданности даже забывает поздороваться.

— Добрый день, — улыбаюсь я, вспоминаю, что у меня есть к нему несколько вопросов, и прошу: — Если вы не сильно торопитесь, дождитесь моего возвращения. Я быстро.

— Никуда я не спешу! Куда мне спешить?! — отрывисто бросает Малецкий.

Начальник ЖЭУ встречает меня любезной улыбкой. Спрашиваю о длинноволосом плотнике, и на лице Аркадия Федоровича появляется искреннее недоумение, которое выражается в едва уловимом движении бровей.

— Такого еще не было… У меня в основном старые и лысые…

— Значит, не было… Кстати, по вашему указанию делали опись имущества в квартире Стуковой?

— По моему, — протяжно отзывается Аркадий Федорович.

Укоряю:

— Неужели вам не известно, что опечатанную следователем квартиру никому не позволено вскрывать?

Аркадий Федорович упирается руками в столешницу, медленно, с видом оскорбленного человека встает:

— Позво-ольте!.. Звонит ваш заместитель прокурора, требует немедленно произвести опись, чтобы имущество не растратилось, принять на ответственное хранение, а теперь…

Ошарашенно смотрю на него. Прекрасно понимаю, что никто из нашей прокуратуры сказать такую глупость не мог, но все равно с моих губ срывается:

— Вам звонила Алла Дмитриевна?..

Начальника ЖЭУ словно увесистым мешком по голове стукнули. Он расслабленно опускается на стул, осоловело повторяет:

— Алла Дмитриевна?.. Не-ет… Звонил мужчина…

— Представился?

— Да-а… Представился заместителем прокурора и назвал фамилию, но очень невнятно… Переспросить я не решился…

— Ясно, — заключаю я, хотя ясно только одно — звонил, скорее всего, тот, кто потерял в квартире Стуковой билет на электропоезд.

Понимая, что допустил непоправимую ошибку, Аркадий Федорович испуганно хлопает глазами. Не заостряя внимания на его оплошности, спрашиваю:

— Сколько ключей вы получили от нашего следователя?

— Кажется, три… Но точно не знаю. Надо спросить у техника, Конкордии Петровны…

— Хорошо, спрошу.

Конкордия Петровна вышагивает по просторной комнате и, возмущенно потрясая «химкой», громко бурчит:

— Какой нахал, какой нахал!

Увидев меня, кидается навстречу:

— Когда вы его арестуете?!

— Кого?

— Как кого?! Малецкого! Представляете, приходит и требует заменить унитаз, дескать, трещина появилась! Я вчера своими глазами смотрела, им еще сто лет пользоваться можно за милую душу!

— За унитаз арестовать? — с наивной улыбкой спрашиваю я. Конкордия обиженно поджимает губы.

— При чем здесь унитаз?! Он же старуху убил!

Вздыхаю. Мне бы ее убежденность. Малецкий и мне не очень импонирует, но… Сухо обрываю разбушевавшуюся женщину:

— Не надо распространять слухи. Лучше дайте мне ключи от квартиры Стуковой.

Конкордия сердито громыхает ящиками стола. Находит три небольших ключика, связанные коричневым шнурком. Со стуком выкладывает передо мной:

— Пожалуйста.

— Спасибо. Они у вас все время так хранились?

— Сейфов не имеем.

— Дверь здесь закрывается, или сюда можно попасть свободно?

— Закрывается. Ключ в приемной хранится, на доске.

— Понятно, — констатирую я.

Выхожу на улицу. Малецкий уже немного отошел после сражения с Конкордией Петровной, но не до конца. Об этом свидетельствуют красные пятна на щеках и взъерошенные волосы. Он кругами ходит вокруг «Нивы».

— Роман Григорьевич, покойная Стукова никакой доверенности вам не давала? — подойдя к нему, спрашиваю я.

— Что?!. Это вы к чему?

Развожу руками:

— К тому, что никак не могу понять, зачем вам понадобился перевод на ее имя?

Малецкий сокрушается очень натурально:

— Дети же засунули!

— Стоит ли наговаривать на детей?..

Он запускает указательный палец за воротник рубашки, резким движением ослабляет галстук.

— Роман Григорьевич, вы все время не договариваете…

Плечо Малецкого дергается. Он продолжает молчать.

— Карпов бывал в гостях у Стуковой? — ровным голосом интересуюсь я и пристально слежу за реакцией, пытаясь определить, знаком ли Малецкий с речником, сдавшим в скупку гранатовый браслет.

— К-какой Карпов? — переспрашивает он таким тоном, что я понимаю — ему прекрасно известно, о ком идет речь.

Выдерживаю многозначительную паузу. Не отдавая себе отчета, Малецкий снова переспрашивает:

— Какой Карпов?!

Теперь окончательно ясно, что они знакомы. Начиная опасаться, не повредит ли моя поспешность расследованию, понижаю голос и доверительно советую:

— Роман Григорьевич, ради бога, не усложняйте себе жизнь. Не стоит встречаться с Карповым в ближайшие дни. Это может вам повредить…

— Не знаю я никакого Карпова! — взвивается Малецкий, но тут же осекается под моим взглядом: — Извините…

Сидя в машине, смотрю на удаляющуюся фигуру Малецкого. Он доходит до угла дома, на мгновение замирает, нерешительно оглядывается.

23.

Страшно люблю ходить по магазинам, даже если кошелек пуст. Но в хозяйственном последний раз была лет десять назад.

В магазине с восточным названием «Тысяча мелочей» народу ничуть не меньше, чем персонажей в сказках Шахерезады.

К прилавку, на котором для всеобщего обозрения выставлены различные замки и замочки, задвижки и шпингалеты, пробиться невозможно, столько здесь мужчин, жаждущих оснастить двери ультрасовременными запирающими устройствами и вселить тем самым спокойствие в души близких родственников. Они увлеченно обсуждают конструктивные достоинства и недостатки хитроумных приспособлений, призванных преградить путь в их святая святых.

Мужчины упорно не обращают внимания на хрупкую девушку в строгом костюме, пытающуюся заглянуть через могучие спины и крепкие загривки. Перехожу к решительным действиям. После отчаянных шагов по начищенным и неначищенным ботинкам протискиваюсь к прилавку.

Продавщица меланхолично накалывает чеки на длинную иглу, изредка роняет два коротких слова, полных глубоко философского смысла — «да», «нет». Прошу показать замок, аналогичный тому, который вставлен в двери квартиры Стуковой. Девушка молча выкладывает на прилавок увесистую коробочку.

В коробочке — четыре ключа. На небольшой бумажке нахожу графу «комплектность» и уясняю, что лишнего ключа к замку не приложили. Однако вынуждена проявить настойчивость:

— Девушка, скажите, пожалуйста, к таким замкам всегда прилагается четыре ключа?

Продавщица окидывает меня невидящим взглядом:

— Да.

— А мне говорили, бывает и три?

— Нет.

— Вы не ошибаетесь?

— Нет.

Значит, все-таки четыре! А таинственный длинноволосый плотник уверял Стукову, что три.

Характер разговора между Стуковой и длинноволосым позволяет предположить, что парень для нее не был посторонним. Имеет ли он отношение к убийству?.. Или только к посещению опечатанной квартиры?

Что же все-таки было спрятано под толстым картоном с золотым тиснением на оборотной стороне фотографии юной Анны Иосифовны?

Выстаиваю длиннющую очередь к телефону-автомату и набираю номер криминалистической лаборатории. Слышу суровый голос Эдварда:

— Лаборатория.

— Здравствуйте, Эдвард Сергеевич, — как можно любезнее воркую я. — Привалова беспокоит… Я насчет своих экспертиз… Там заключения не готовы?

Эдвард отзывается ворчливо:

— Ох, Лариса Михайловна, вечно торопитесь…

— Очень надо…

— Всем очень надо, а нас раз-два и обчелся.

— Ну, Эдвард Сергеевич… Вы же такой добрый…

Сжалившись, эксперт обрушивает на меня такое обилие научных терминов, что я невольно зажмуриваюсь. Однако к тому времени, когда в кабинку начинает стучать монеткой краснолицый мужчина, до меня доходит основной смысл тирады Эдварда Сергеевича.

На внутренней стороне картона с золотым тиснением обнаружены волокна бумаги, используемой для изготовления обложек сберегательных книжек, которые в городе Томске во времена фотографа Пейсахова хождения не имели.

Сигареты «Опал» из пепельницы Стуковой курил человек, имеющий четвертую группу крови.

Волосок, прилипший к утюгу, принадлежал Анне Иосифовне. Отпечатки пальцев на ручке тоже могли принадлежать ей, но они изрядно смазаны.

— Все! — сердито бросает Эдвард. — Заключение отпечатают дня через три.

С чувством благодарю эксперта и освобождаю телефонную будку для вконец истомившегося мужчины.

24

Когда имеешь дело с богатой покойницей, визит в нотариальную контору неизбежен.

Граждане, корпящие над копиями дипломов, свидетельств о браке и его расторжении, не успевают возмутиться, как дверь в кабинет нотариуса закрывается за моей спиной.

Сидящая за широким полированным столом смуглая блондинка, не поднимая головы, роняет сакраментальную фразу:

— Подождите в коридоре.

Ее низкий приятный голос мне очень знаком. Начинаю перебирать в памяти всех блондинок, с которыми приходилось сталкиваться. Нотариус поднимает глаза, и понимаю, что зря старалась. Тонька Поплавская во времена нашего совместного обучения в институте была брюнеткой.

— Ларка?! — выдыхает она столь удивленно и восторженно, будто и я сменила цвет волос.

Ничего не остается делать, как так же радостно выдохнуть:

— Тонька?!. Откуда ты взялась? Ведь тебя же распределили в Свердловск?!

— Замуж вышла, — победно улыбается Тонька и, глянув на мою правую руку, добавляет: — А ты все выбираешь?

Она меня с кем-то путает. Свой выбор я сделала давно, правда, пока без последствий. Однако доставляю ей маленькую радость, давая возможность ощутить чувство легкого превосходства и в то же время боясь сглазить намечающийся сдвиг в наших с Толиком многолетних отношениях.

— Выбираю.

— А мне, Ларка, честно говоря, повезло. Муж такой! — Антонина восхищенно закатывает глаза. — Во всем помогает. И пол моет, и белье стирает, и в магазин ходит, и с детьми…

— С какими детьми? — вырывается у меня.

— С нашими! Я же двоих родила! — смеется Тонька.

— Ну, ты гигант! — совершенно искренне восторгаюсь я.

В течение последующих пятнадцати минут выслушиваю сведения о муже и детях бывшей Поплавской, а ныне Бянкиной. Тонька рассказывает взахлеб, но наконец, спохватывается:

— Сейчас всех отпущу и поболтаем.

Устраиваюсь в кресле перед журнальным столикам и, перелистывая «Советскую Юстицию», вполслуха слежу за беседой нотариуса с посетителями. Когда последний из них ретируется, спрашиваю:

— Устаешь?

— На работе устаю, а дома отдыхаю, — оптимистично отвечает Антонина и выглядывает в коридор: — Слава богу, никого.

Вернувшись за стол, округляет глаза:

— Ларка! Ты, наверное, по делу?!

Объясняю ситуацию. Потом интересуюсь, не обращалась ли Стукова в нотариальную контору.

— Так это Стукову убили?! — ахает Тонька.

— Ты ее знала?

— Да-а… Она была у нас частой гостьей.

— Доверенности оформляла?

Тонька смотрит непонимающе:

— Почему доверенности?.. Такая разве кому доверит? Завещание два раза в год меняла… Не нравилась она мне. Смотрит цепко, словно оценивает за сколько тебя купить можно…

— Два раза в год?

— Вот и я тоже удивлялась, — усмехается Антонина. — Спросила ее как-то об этом. Она важно так заявляет: «У меня две племянницы. У одной именины в марте, у другой — в сентябре. Завещание — это мой подарок. Если умру, все имениннице достанется». Представляешь, подарочек?! Бр-р-р… Она и приходила сюда с племянницами, первого марта — с Людмилой, первого сентября — с Риммой.

— Значит, на данный момент смерть старухи выгодна Людмиле, — раздумчиво роняю я.

Но Тонька не слышит. Она запальчиво продолжает:

— Устроила из своей жизни лотерею! Пользовалась завещанием, как крючком. То одну племянницу зацепит, то другую.

«Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог, он уважать себя заставил…» Где-то я читала, что в пушкинские времена фраза «он уважать себя заставил» означал примерно то же самое, что в наши дни выражение «протянуть ноги». Пока провожу эти невеселые аналогии, Антонина рассказывает о племянницах Анны Иосифовны:

— Римма — маленькая, сероватая, сильно накрашена, глаза неспокойные, будто постоянно ожидает подвоха. Перед теткой юлила. Кислая она какая-то. Расцветала, только когда тетка завещание а ее пользу подписывала… Людмила совсем непохожа на сестру…

Тонька не успевает сообщить, что из себя представляет вторая племянница Стуковой. Ее прерывает появление юного, но уже чуточку располневшего создания с румянцем во всю щеку, высокой шеей с едва заметными складками и безмятежными кудряшками, спускающимися с висков причудливыми колечками. Создание морщит вздернутый носик и ойкает:

— Вы заняты?

Антонина бросает на меня красноречивый взгляд и приглашает девушку в кабинет. Я ничего не понимаю, но делает умное лицо.

— Проходите, проходите, — снова многозначительный взгляд в мою сторону. — Проходите, гражданка Путятова.

Теперь до меня доходит смысл Тонькиной сигнализации. С откровенным любопытством разглядываю девицу. На не такое платье, которое я никогда бы не решилась надеть, будь у меня фигура даже в половину менее пышная, чем у нее. Небесно-голубой шифон беззастенчиво просвечивает, обнажая расплывчатые формы, узенькие плавочки и символический бюстгальтер.

Девица бойко проходит к столу и, вихрем взметнув шифон, роняет не стул свое крепкое тело.

— Слушаю вас, Людмила Сергеевна, — с официальной физиономией произносит Тонька.

— Тетя умерла, — без тени горечи, но для порядка немного помявшись, сообщает племянница Стуковой.

Антонина сочувственно кивает. Девица, выполняя необходимый в подобных случаях ритуал, прикладывает к носу платочек. Потом проникновенно информирует:

— Убили ее… Я по поводу наследства. В юридической консультации сказали, что нужно подать какое-то заявление…

— Выходит, тетушкин подарок достался вам, — произносит Антонина, подавая наследнице остатков достояния томского ювелира бланк заявления.

— Какой там подарок?! — вздыхает Людмила. — Ведь все похитили…

Откладываю в сторону журнал и негромко бросаю:

— Тем не менее, вам повезло больше, чем сестре. Еще чуть-чуть, и тетушка изменила бы свою последнюю волю.

Путятова поворачивает голову, бесцеремонно изучает меня. Вношу ясность:

— Валентина Васильевна в предродовом отпуске. Дело по убийству вашей тети в моем производстве.

— Хорошо, — вяло отвечает Людмила.

Смотрю ей в глаза, пытаясь понять, к чему относится эта реплика: к тому, что я буду расследовать дело, или, что убили тетку. С одинаковым успехом я могла бы вглядываться в рюшечки на ее платье. Они такие же безмятежно-голубые, и так же ничего не выражают. Затем говорю:

— Вас уже допрашивали, но хотелось бы кое-что уточнить…

Людмила пожимает круглым плечом:

— Что именно?

— Кого вы подозреваете?

Юное создание мило улыбается, демонстрируя очаровательные ямочки на щеках:

— Я работаю в столовой, и мое дело — стоять на раздаче, а не подозревать людей.

Ответив не менее любезной улыбкой, настаиваю:

— И все же?..

— Мало ли. На чужое добро всегда найдутся охотники, — хмыкает Людмила.

С укоризной произношу:

— Вы слишком мрачно смотрите на мир.

— Мрачно? — снисходительно окидывает меня голубым взором создание. — Все тащут, если есть возможность.

Не очень деликатно любопытствую:

— А у вас есть?

По гримаске Людмилы вижу, что вопрос ей не нравится. Она обиженно заявляет:

— Я не о себе говорю.

— Не надо оплевывать всех и вся! — негромко, но с металлом в голосе, советую я.

Она пропускает металл мимо ушей, запальчиво возражает:

— Оплевывать?!. Тогда объясните, почему вокруг тети все кружились? Этот рыжий сосед? Гоша со своим папой? Сестрица моя с дружком? Что им от нее надо было? Думаете, все они ее очень любили?!

Тихим вопросом прерываю обвинительную речь:

— А вы?

— Что я?

— Вы любили тетю?

Секундное замешательство, и юное создание, решительно встряхивает кудряшками, выпаливает:

— Я?.. Я не любила. Ее никто не любил. Даже Гутя, которая всю жизнь значилась ее приятельницей. Тетушка делала все, чтобы ее не любили. Она испытывала наслаждение, вызывая в своих близких чувство неприязни. Развлекалась, наблюдая, как люди, которых она унижает на каждом шагу, продолжают виться вокруг. Гутя, например, всю жизнь в тетушкиных обносках ходила, выслушивала каждый раз насмешки о том, какая она страхолюдина, но тетку не покидала. Надеялась, что и ей после смерти тети что-нибудь перепадет. Не из любви же шастала.

— Вы зря приписываете Пуховой свои чувства. В отличие от вас, она сильно переживает смерть Анны Иосифовны. Неудачный пример.

Людмила пожимает плечами:

— Может быть. Тогда возьмем ее пропыленного ухажера — Архипова. Думаете, он случайно всю жизнь добивался теткиной руки?

— Такого понятия, как любовь, вы не допускаете?

— Любовь? — насмешливо переспрашивает она, немного раздумывает, звонко хохочет: — У этого замшелого деда любовь?!. Обалдеть можно! Да он только ради богатства за ней таскался! И сыночек его еще тот субчик. На тетку такими глазами смотрел, будто вот-вот в горло вцепится. А все равно навещал.

— Вы из-за этого с ним на похоронах повздорили?

Моя осведомленность не доставляет удовольствия Людмиле. Она кисло отвечает:

— И из-за этого тоже.

— А еще из-за чего?

— Он мне должен приличную сумму и не отдает.

Притворно вздыхаю:

— Какой нахал!

Но когда речь касается денег, юное создание проявляет агрессивность:

— Что вы подсмеиваетесь?! Посмотрела бы я на вас, если бы вам не отдавали почти полторы тысячи!

— «Почти» — это сколько?

— Это одна тысяча двести рублей! — с вызовом бросает Путятова.

Сумма очень знакома. Спрашиваю:

— Людмила, какой у вас заработок?

Она прищуривается:

— Это имеет значение для раскрытия убийства?

— Не самое решающее, — улыбаюсь я. — Гораздо более любопытен тот факт, что Стукова убита совсем незадолго до того, как изменить завещание и… совсем не в вашу пользу.

Людмила звонко, можно сказать, даже неестественно звонко, смеется:

— Я убила тетю?!. Ой, уморили!!

Перевожу взгляд на Антонину. Она непонимающе следит за разворачивающейся на ее глазах трагикомедией. Когда приступ веселья, овладевший Путятовой, иссякает, говорю:

— Вы так и не ответили, какая у вас зарплата.

— Зарплата тут ни при чем, — отрезает Людмила. — Гошка занимал деньги у тетки!

Догадываюсь:

— И вы, как наследница, потребовали их?

— Да. Потребовала.

— А он?

Юное создание морщится от злости, накручивает на указательный пальчик свои милые кудряшки, буркает:

— Послал.

— А вы бы ему расписку, — советую я.

— Где ее взять?!

С сомнением качаю головой:

— Неужели Анна Иосифовна без расписки дала?

— В том-то и дело, что была расписка, — сокрушается Людмила, как человек, у которого отняли самое дорогое. — Своими глазами видела.

Помолчав, интересуюсь:

— Не знаете, кто вставлял замок в квартире Стуковой?

Людмила саркастически хмыкает:

— Римка позаботилась. Хахаля своего пристроила подработать на бутылку… Подлиза!

— Это такой… длинноволосый? — стараясь не выказать настороженности, уточняю я.

— Ага. Витька Трушников. Он сейчас у Римки живет. Они вместе тетку обхаживали. Что только не делали, лишь бы перетянуть ее на свою сторону.

Подливаю масла в огонь:

— Может, они были искренни?

— Как же! Станет кто-то без задней мысли терпеть все теткины маразматические причуды?!

— Вами тоже руководили корыстные побуждения?

— Ваши юридические словечки мне не нравятся, — фыркает юное создание.

— Скажем проще: почему вы терпели эти причуды?

Звучит злой, но откровенный ответ:

— Жить хорошо хочу!

— Вам плохо живется?

— Нет. Но хочется лучше.

— Работайте, учитесь в техникуме или в институте. Придет опыт, а с ним должности и достаток.

Путятова смотрит на меня с видом умудренного жизнью человека, язвительно хмыкает:

— Знаю я ваши институты. Проучилась год на вечернем, чуть не офонарела! Лекции, семинары, зачеты, отчеты. А жить когда?! Молодость-то уходит! Вот вы свою молодость загубили на высшее образование, а толку?!

Говоря словами юного создания, офонареваю и обалдеваю! Оказывается, молодость уже загублена, и я глубоко заблуждалась, считая, что в общественном транспорте меня принимают за девочку не только благодаря стройной фигуре!

Людмила продолжает философствовать:

— Работайте?! Хоть загнись на работе, в бриллиантах ходить не будешь!

— А без бриллиантов — никак? — наигранно изумляюсь я.

Наследница осколков состояния томского ювелира смотрит на меня с неподдельным сожалением:

— Ничего вы не понимаете… Вам же не приходилось носить на пальце сорок тысяч…

Она поднимает руку, мечтательно оглядывает пухлый пальчик, словно наслаждаясь игрой драгоценного камня. Мы с Тонькой озадаченно переглядываемся.

— Идешь, а вокруг такие ничтожества… Чувствуешь себя… Королевой!.. Даже походка становится иной. Человек без денег, как алмаз без огранки.

Начинает казаться, что я слышу хриплый голос старого ювелира Иосифа Стукова и вижу его самого: в полосатом жилете, выглядывающем из-под дорогого халата; сгорбленного, с крючковатым носом и колючими глазками. Будто не Людмила учит меня жить, а Стуков наставляет свою дочь на путь истинный: «Человек без денег, как алмаз без огранки!»

После минутного замешательства спрашиваю:

— Это слова вашей тети?

— И ее тоже! — резко отвечает Людмила, с опозданием понимая, что разоткровенничалась совсем не к месту.

Достаю из сумочки бланк протокола допроса свидетеля, предупреждаю Путятову об ответственности за дачу ложных показаний и за отказ от дачи показаний, после чего тщательно фиксирую содержание нашей беседы.

По-детски шевеля пухлыми губами, Людмила долго читает протокол, обиженно усмехается:

— Даже про то, что жить хорошо хочу, написали…

Сухо поясняю:

— Если что-то отражено неправильно, можете собственноручно уточнить.

Она поводит плечами:

— Просто, мне кажется, это лишнее…

— Вы так не говорили?

Людмила косится на нотариуса, молча подписывает протокол.

25.

Толик ждет меня к семи часам вечера, поэтому приходится спешить. Бежать вверх по лестнице в узкой юбке ужасно неудобно, тем не менее скачу по ступенькам и даже умудряюсь обогнать элегантного старичка в светло-сером костюме.

Торопливо стучу в дверь. Никого. За спиной раздается чуть прерывающийся от одышки голос:

— Добрый вечер, барышня.

Оглядываюсь. На площадку, размеренно ступая, поднимается элегантный старичок. Одолев последние ступени, вынимает из кармана ключи, открывает дверь, в которую я так настойчиво тарабанила.

— Давненько порог моей обители не переступала ножка барышни, да еще такой милой.

Один и тот же объект наблюдения может выглядеть совершенно по-разному. Все зависит от ракурса. В нашем случае — от временного. Для Людмилы Путятовой моя молодость давно и бестолково загублена. Старичок, похоже, считает иначе. И я с ним согласна.

— Вы Глеб Пантелеевич Архипов?

Он подтверждает мое предположение и приглашает войти.

Единственная достопримечательность однокомнатной квартиры Архипова-старшего — огромный, до самого потолка, потемневший от времени сервант с растительным орнаментом на многочисленных дверцах. Пока разглядываю этот колосс, на столе появляются тонкие фарфоровые пиалы, большущий заварной чайник и вазочка с овсяным печеньем. Разлив по пиалам зеленый чай, Архипов усаживается напротив, бросает зоркий взгляд:

— Итак, чем обязан столь приятному визиту?

— Я следователь прокуратуры.

С лица Архипова-старшего сползает улыбка. Рассеянно, с нотками тревоги в голосе, он произносит:

— Никогда бы не подумал…

Пожимаю плечами. Он делает несколько глотков терпкого чая, спрашивает, не скрывая озабоченности:

— Что-нибудь с Георгием?

Отрицательно качаю головой:

— Расследую дело по убийству Стуковой.

Уже на середине фразы начинаю понимать, какую глупость сморозила, но машинально договариваю до конца и закусываю губу.

Старик явно не знал, о смерти Анны Иосифовны.

Он замедленно ставит пиалу на стол и, даже не замечая, как она опрокидывается, смотрит мимо меня. Иззелена-желтый ручеек расползается по скатерти темным пятном. Лицо Архипова покрывается пепельной серостью, губы приобретают бледно-фиолетовый оттенок. Рука вяло приподнимается, но тут же падает на стол.

Догадываюсь, куда он хотел показать, и кидаюсь к серванту. Порывисто распахиваю одну дверцу за другой. Наконец улавливаю стойкий запах лекарств от сердечных болей и радикулита. Вопросительно гляжу на старика. По движению век понимаю, что действую правильно, нахожу пробирочку с нитроглицерином и буквально вкладываю ему в рот крошечную таблетку.

Когда он начинает дышать чуть свободнее, спрашиваю

— «Скорую» вызвать?

Архипов-старший едва заметно поводит головой. Помогаю ему добрести до дивана, ставлю рядом стул и усаживаюсь как заправская сиделка.

— Беда с этими старыми кавалерами, — грустно пытается шутить Архипов.

Прошу его не разговаривать. Он согласно кивает, но вскоре, несмотря на мои увещевания, произносит слабым голосом:

— К сожалению, мы многого не умеем прощать друг другу. Не понимаем, что потом можем и не успеть… Почему, почему я не сделал шага к примирению? Всю жизнь я носил ее в сердце… И даже теперь, когда оно устало перегонять остывающую кровь, Анна — в нем…

Анна Иосифовна — любимая женщина?! Если бы мне это сказали еще полчаса назад, ни за что бы не поверила! Слишком уж не втискивается в это определение сложившийся у меня образ Стуковой.

Архипов спрашивает, едва шевеля губами:

— Как это произошло?

— Она убита дома. Мотивы преступления, скорее всего, корыстные… Личность преступника пока не установлена.

Старик печально прикрывает глаза, шепчет:

— Корысть…

Он долго молчит. Потом рассказывает.

Со Стуковой Глеб Пантелеевич познакомился шестьдесят лет назад, когда приехал в Томск после ранения, полученного при ликвидации банды басмачей. Она в то время была дочерью преуспевающего нэпмана. Он полюбил ее, и она отвечала ему взаимностью. Потом они надолго расстались. Он поехал на строительство Турксиба, она осталась в Томске. Встретились в Новосибирске в 1949 году. У Архипова уже было двое сыновей, которых он воспитывал после смерти жены. Стукова дважды была замужем, но неудачно. Первый муж, работавший в потребкооперации, проворовался перед войной, а законы тогда были суровые. Второй — погиб в сорок четвертом. Детьми она так и не обзавелась. Жила с Гутей, которая помогала ей по хозяйству. Архипов предложил Анне Иосифовне руку и сердце. Она отказала. Настаивать он не стал. Однако лет через десять, когда сыновья подросли, снова отважился, и снова получил отказ.

— Последнее предложение сделал восемь лет назад, — горько усмехается Архипов. — Смешно?

Пожимаю плечами. Старик печально вздыхает:

— А она сказала: «Не смеши меня…»

По слабому румянцу, появившемуся на щеках, по восстановившемуся дыханию вижу, что Архипову стало значительно лучше. Поэтому решаюсь на вопрос:

— У Анны Иосифовны была сестра?

— Сестра?.. Нет. Анна — единственная дочь старого Стукова. А почему вы спрашиваете?

— Потому что есть племянницы, — улыбаюсь я.

— Римма и Людмила?.. Они не племянницы. Даже не знаю, как и назвать их. Была у Анны когда-то родственница. То ли троюродная сестра, то ли пятиюродная внучка. В общем, седьмая вода на киселе. Но очень навязчивая особа. Уж на что Анна была властным человеком, но так и не смогла поставить Путятову на место. Та за несколько лет прямо в душу влезла.

— А потом?

— Конец у нас у всех один. — вздыхает Архипов. — Умерла. А дочки продолжали навещать Анну. Тетушкой ее называли. В маму девочки пошли — настойчивые… Сколько раз Анне говорил, чтоб не дразнила их завещанием: то одной перепишет, то другой… Она только усмехалась… Пусть, говорит, знают, как богатство достается. Да и мне жить интереснее. В кино-то не хожу. А нервы пощекотать в нашем возрасте полезно… Вот и пощекотала…

Настораживаюсь:

— Вы считаете?..

— Что тут считать? Сами же сказали… Мотив корыстный.

Обдумываю, как бы поделикатней задать следующий вопрос. Архипов замечает заминку, слабо улыбается:

— Вы спрашивайте, спрашивайте… Не убивать же вам еще один вечер на старика.

— Глеб Пантелеевич, в связи с чем вы перевели Стуковой такую крупную сумму?

Архипов морщится:

— Это очень неприятная история… Я последние полгода болел. С Анной не виделся. Месяца два назад она пришла. Я, понятно, очень обрадовался, но оказалось, что преждевременно. Не успела она переступить порог, как посыпались упреки. Обвинила меня в том, что всю жизнь я охотился за ее приданым! Будто и Георгия своего пристроил охотиться за стуковским добром. Меня это так возмутило!.. Вот и разругались.

Высказываю вслух свои подозрения:

— Стукова не занималась продажей своих драгоценностей?

— Было… Она всю жизнь прожила за счет этого добра. А тут на нее и вовсе нашло. Решила перевести ценности в деньги. Даже меня просила найти покупателя на золотые монеты. Я, естественно, отказался. Как другие — не знаю…

— Имеете в виду Малецкого?

— Думаю, они сблизились на этой почве… Простите, я не ответил насчет перевода. Потом я выяснил, что Георгий занял у Анны тысячу рублей, а возвращать не хотел. Анна раскипятилась, махала перед моим носом распиской, угрожала заявить в милицию… Я тоже наговорил резкостей… Глупо все вышло, да теперь не поправишь…

— Простите, но перевод был на тысячу двести рублей?

Старик тушуется, нехотя отвечает:

— Двести рублей — это проценты… Георгия это и задело. Я с ним разговаривал, убеждал. Он ни в какую. У нее, сказал, денег, как у дурака махорки, обойдется, на тот свет бесплатно пускают. Поссорились мы с сыном крепко. Решил сам ей вернуть… Встречаться не хотелось, поэтому и отправил почтой.

Архипов замолкает, отрешенно смотрит в потолок.

— Почему же мне никто не сообщил?.. Я бы все равно пришел…

26.

Сережка, брат Толика, завидев мою «Ниву», оставляет шумную компанию сверстников, гогочущих, словно их не ожидает незаметно подкравшийся новый учебный год. Размахивая длинными руками и приплясывая, как празднующий победу дикарь, несется навстречу. Просунув ушастую голову в машину, он радостно сообщает:

— Лариска! Твой любимый рвет на себе волосы! Решил, что ты от него сбежала! На меня набросился, воспитывать стал. Кое-как удалось слинять!

Тихим, доверительным голосом интересуюсь:

— С какой из девочек ты дружишь?

Сережка смотрит через лобовое стекло на стайку длинноногих акселераток, расположившихся в беседке, таинственно сообщает:

— Со всеми… Выбор так труден.

— Ты так же непостоянен, как твой брат.

Сережка хохочет.

Толик мрачен, как Понтий Пилат перед казнью Христа.

Удивленно распахиваю глаза:

— Ты уже дома?!

Он косится на часы, недовольно бурчит…

— Уже…

Подставляю для поцелуя щеку. Толик сердито сопит, но деваться ему некуда. Через минуту он, хотя все еще ворчливым, но уже подобревшим голосом, спрашивает:

— Есть хочешь?

Вспоминаю, что забыла пообедать, и во мне просыпается чувство первобытного голода.

— Хочу!!

Пока Толик громыхает на кухне посудой, высовываюсь в форточку:

— Сере-ежа! Иди ужинать!

На скамейке происходит радостное оживление, и мой вероятный родственник большими скачками несется к подъезду. Вбежав в квартиру, он плюхается за стол и выжидательно смотрит на брата.

— А руки мыть кто будет?

Сережка морщится, но, понимая, что спорить бесполезно, понуро бредет в ванную комнату.

С ужасом соображаю, в какое неловкое положение могу попасть, если Толик вспомнит и про мои руки. Выскальзываю следом. Сережка уже вытирает свои лапы о полотенце. Увидев меня, подмигивает:

— Тоже отправил?

Очень непедагогично вздыхаю:

— Трудный он человек…

— Такая у нас планида, — соглашается Сережка.

Когда мы рассаживаемся, мой любимый не без гордости извлекает из духовки мясо по-французски, от которого идет такой запах, что у нас с Сережкой начинается активное слюновыделение. Но Толик не спешит. Все его движения торжественны и полны глубокого смысла, как у великого Дюма-отца, почитавшего поварское искусство превыше всех других видов творческой деятельности.

Чтобы доставить Толику удовольствие, ем не торопясь и не забываю нахваливать блюдо, памятуя при этом о мамином совете поощрять в будущем супруге хозяйственные наклонности. Сережке подобные тонкости ни к чему. Он мигом заглатывает мясо и косится на духовку.

— Остался один гарнир, — огорчает его старший брат.

— Годится!

Умяв остатки гарнира, он сыто откидывается на стуле. Наступает время светской беседы.

— Лариска, расскажи чего-нибудь страшненькое, — просит он.

Толик укоризненно кривится:

— Сергей, что за обращение? И вообще, откуда у тебя интерес к криминальным историям?

— На юридический собираюсь, — тут же находится младший брат, хотя, как мне помнится, в начале лета собирался учиться на скорняка.

— С твоими-то знаниями — в юридический институт?! — с патетической горечью восклицает Толик. — Не смешно!!

Сережка машет на него рукой, поворачивается ко мне:

— Лариска, у тебя есть знакомые в юридическом?

— Сергей! — одергивает Толик. — Как тебе не стыдно?! На что ты надеешься?!

— На связи, — очень просто отвечает Сережка, подмигивает мне и закидывает ногу на ногу.

— Уйди с глаз! — сквозь зубы шипит мой любимый.

Сережка примирительно бросает:

— Ладно, если тебя юридический не устраивает, запишусь в старатели. Один хмырь рассказывал, в артелях хорошие деньги зашибают.

Толик устало вздыхает и принимается мыть посуду.

27.

Только что снятый со сковородки блинчик выглядит сухим и безжизненным, как испещренная кратерами поверхность Луны. Но вот на него попадает кусочек масла, и он оживает. Масло растекается по лунным морям, заливает кратеры, аппетитно щекочет ноздри. Потягиваю крепкий чай из бокала, окунаю блинчики в клубничное варенье и задумчиво смотрю в окно.

— У тебя по утрам такой вид, — жалобно говорит мама, усаживаясь рядом.

Подскакиваю и бегу к зеркалу.

Вид как вид. Лишь глаза немного припухли со сна.

Возвращаюсь на кухню, бодренько бросаю:

— Отличный вид. Не кирпичи же таскаю.

Мама грустно вздыхает и подкладывает очередной блинчик. С трудом осиливаю последнюю порцию, доползаю до своей комнаты и падаю в постель.

Могу я позволить себе в выходной день поваляться?!

Решаю, что вполне, и раскрываю книгу.

Трещит телефон. Если это Маринка — удавлю при встрече! Пока раздумываю, что бы еще такое сделать с подругой, мама поднимает трубку.

— Ларочка, тебя!

— Маринка?!!

— Нет… Люся.

Придется удавить Люську. Догадалась же звонить в субботу в этакую рань! Ведь порядочные люди в одиннадцать еще спят!

— Да! — рявкаю в трубку.

На другом конце провода Люська удивленно округляет глаза:

— Ты что, не выспалась?

Вопрос архисложный, и я молчу. Но Люське мой ответ и не нужен. Она сообщает, что Василий уже уехал на дачу, она увезла детей к свекрови, накупила продуктов и теперь ждет нас с Толиком.

Пытаюсь сопротивляться:

— У него же сегодня первое сентября.

Люська не слушает возражений.

Вскоре я закидываю на заднее сиденье «Нивы» собранную мамой сумку.

Весь город усеян школьниками и школьницами. Впечатление, словно все лето они где-то скрывались, а сегодня стараниями родителей выловлены, вымыты, выглажены и выпровожены в классы на радость и горе учителям.

Детвора вьется и у киоска «Союзпечати», разглядывая значки, марки и всякую всячину. Внезапно они рассыпаются вспугнутыми воробьями, и я имею возможность лицезреть впечатляющий полет длинноволосого молодого человека, покинувшего обитель средств массовой информации с помощью ноги в линялых джинсах. Поскольку сменщица Архипова-младшего не должна бы ходить в такой одежде, делаю вывод, что нога принадлежит Георгию Глебовичу, и не ошибаюсь, так как из двери высовывается его голова.

— Иди, иди! Здесь по субботам не подают! — насмешливо, но с долей угрозы провожает он поднимающегося с земли парня.

Сценка у киоска заставляет меня притормозить, а постыдное бегство длинноволосого с поля сражения — переключить скорость и нажать на педаль акселератора. Одна догнать длинноволосого не успеваю. Он вскакивает в отходящий троллейбус.

Делаю круг по площади и выхожу из машины.

— Лариса Михайловна! — радушно улыбается победитель, на лице которого совершенно не отразилась скоротечная схватка. Лишь воинственно выдвинутый суперменский подбородок свидетельствует о легком возбуждении.

Улыбаюсь в ответ:

— С кем это вы так мило беседовали?

— Когда? — вздергивает брови Архипов.

— Минуты две назад… Из вашего киоска стремительно вышел молодой человек и, кажется, споткнулся…

Архипов-младший так старательно морщит лоб, будто вспоминает подробности битвы на Калке. Потом разводит руками:

— Не припомню.

— У вас склероз?

— Не замечал, хотя, черт его знает?.. Годы! — смеется он.

— Да вы проходите, что ж это мы через окошко беседуем?

— Спасибо, я тороплюсь.

— Как вам будет угодно… Так что вы говорили о болезни века?

Участливо отвечаю:

— Меня беспокоит состояние вашей памяти.

— Зря вы переживаете. С памятью у меня все в порядке, — тем же тоном отзывается Архипов.

— Нет, нет, уверена, что вам непременно следует обратиться к врачу! Вчера вы не помнили происшедшего несколько месяцев назад. Сегодня не можете восстановить в памяти то, что случилось только что. У вас прогрессирующий склероз! Это очень опасно!

Георгий хмурится, натужно улыбается:

— Вы прямо пугаете меня, ставите в тупик.

— Вы сами загоняете себя в угол, — возражаю я.

— Не понимаю ваших намеков! — начинает раздражаться Архипов.

Выхожу на финишную прямую:

— Вы брали у Стуковой деньги?

Архипов безмятежно хлопает себя по лбу:

— Действительно — занимал! Точно, склероз! Сейчас же закрываю киоск и иду к врачу!

— Почему не вернули?

— Не успел, — коротко разводит руками Георгий.

Такая наглая непосредственность начинает меня бесить. Задумчиво произношу:

— Ваши действия мне очень напоминают один состав преступления…

— Какой же? — удивляется он.

Поясняю:

— Мошенничество. То есть хищение личного имущества граждан путем злоупотребления доверием… Вы же не собирались отдавать Стуковой долг.

— Как — не собирался?! — почти возмущается Архипов. — Вы считаете меня непорядочным человеком?!

Вздыхаю:

— Если бы только непорядочным… Вы — мошенник.

— Насколько мне известно, долги — дело гражданского судопроизводства, — ерепенится Георгий.

— Эрудиция делает вам честь, но, к сожалению, она однобока. Как и у всякого преступника. Получение денег взаймы без намерения отдать долг — самое обыкновенное мошенничество. Надеюсь, прокурор согласится с моей правовой позицией.

Архипов пытается улыбнуться:

— Лариса Михайловна, ваша логическая посылка неверна. Я же сказал, что хотел отдать деньги Стуковой, но не успел.

— Опять лжете и снова забываете. Разве не вы говорили, что у Стуковой денег, как у дурака махорки, а поскольку на тот свет пускают бесплатно, то она обойдется?

— Ну, папа…

Вглядываюсь в затвердевшее лицо киоскера:

— Вспомнили!.. А про длинноволосого юношу?!

— Пока нет, — цедит Архипов-младший.

— Буду надеяться на полное просветление вашей памяти, — многозначительно говорю я и прощаюсь.

Подъехав к зданию школы, нажимаю на сигнал. В окне учительской показывается физиономия Толика. В соседнем — благодушные, еще не несущие на себе отпечатка учебного года, лица пожилых преподавательниц. Женщины замечают мою «Ниву» и деликатно отходят в глубь комнаты. Голик приветливо машет рукой.

Когда он выходит, сообщаю, что Люська пригласила нас на пикник и ждет в два часа.

— Так уже два, а мне еще переодеться надо, — растерянно смотрит на часы мой любимый.

Быстренько заезжаем к нему, затем едем к Люське.

На трассе прибавляю скорость. Люська боязливо поглядывает на спидометр:

— Кончай, Ларка! Угробишь!

Однако ее опасения напрасны.

До дачи добираемся без приключений.

28.

Василий гордо расхаживает по участку. Останавливается возле Маринки, скрючившейся у кустов малины. Скептически замечает:

— Глубоко копаешь. Не порань корни… Да вилы-то возьми поудобнее, горе ты мое!

Маринка оборачивается и обреченно вздыхает:

— Замучил совсем. Плантатор!

— А как же ты думала урожай достается? — насмешливо басит Василий и, увидев нас, довольно потирает ладони: — Вот и еще помощники подоспели!

— Это ты так гостей встречаешь?! — накидывается на него Люська. — Как тебе не стыдно?! Люди отдохнуть приехали, а ты и обрадовался!

— Об их же здоровье пекусь.

Маринка втыкает в землю вилы, спешит к своей спасительнице:

— Не надо мне такого здоровья! Совсем заездил!

Люська по-хозяйски окидывает взглядом участок. Упирает руки в бока:

— Ты куда Славу дел?!

— В погреб, — простодушно отвечает Василий. — Ты же сама велела закром для картошки сделать. Он и вызвался.

Удивленно смотрю на Люську. Мне совсем не нравится, что придется проводить время в одной компании с Марковым. Но, чтобы не обидеть Маринку, молчу.

Вызволенный из подземелья Марков так радостно приветствует нас, словно мы знакомы по меньшей мере лет десять. Отвечаю прохладной улыбкой. Немного оживленной суеты, и мы устраиваемся за столом, укрытым от посторонних глаз кустами сирени, а от дождя — брезентовым навесом.

— И что это я так проголодалась?! — восклицает Маринка.

Василий хохочет.

— От работы на свежем воздухе всегда аппетит разыгрывается!

— Ты и дома его отсутствием не страдаешь, — подначивает Люська.

Трапеза уже в полном разгаре, когда Василий спохватывается:

— Черт, Аркашку позвать забыл!

Люська негромко фыркает:

— Зачем он тебе нужен?

Василий растерянно смотрит на нее:

— Сосед же… Тем более, сегодня без половины вкалывает. Верняком, еще не обедал.

Он поднимается и, перешагивая через грядки, идет к неказистому домишке. Возвращается с Аркадием Федоровичем. Начальник ЖЭУ виновато отряхивает вытянувшиеся на коленях спортивные брюки, застенчиво улыбается:

— Привет честной компании. Прямо с гряды меня Василий сорвал. Вот успел только прихватить, — он вытаскивает из-за спины пропыленную бутыль с бордовой жидкостью, замечает меня и тушуется еще сильнее: — Винцо, так сказать, самодельное… Алкоголя почти нет.

Люська накладывает ему полную тарелку всякой всячины, а Василий громогласно спохватывается:

— Пора шашлыки жарить!

— Шашлык — дело настоящих мужчин! — соглашается Марков и тоже встает.

Толик бредет за ними в дальний конец участка.

— Может, наливочки отведаете? — оглядывает нас Аркадий Федорович.

Категорически отказываюсь:

— Я за рулем.

Для приличия пригубив из рюмок, Люська с Маринкой начинают расхваливать его изделие. Аркадий Федорович расплывается в довольной улыбке.

Смотрю на него и дивлюсь. Он совсем не похож на того чиновника, с которым я беседовала в ЖЭУ. Добродушное выражение лица, мягкие жесты, безмятежное спокойствие в глазах.

Он склоняется ко мне:

— Извините… То, что мы делали опись в квартире Стуковой, вам сильно повредило?

Молчу. Аркадий Федорович мнется, но решается еще на один вопрос:

— Скажите… Выяснилось что-нибудь с тем звонком?

Внезапно мне на ум приходит занимательная мысль: вдруг никакого звонка и не было? Не очень к месту интересуюсь:

— Сколько стоит билет на электричку до вашей дачи?

Аркадий Федорович недоуменно морщит лоб, потирает лысину:

— Двадцать копеек.

— Дороговато.

— И не говорите. Туда и обратно съездил, вот тебе и все сорок. Но я приловчился: проездным пользуюсь. Большая экономия получается.

— Значит, билеты каждый раз не приходится покупать?

— Зачем? — непонимающе смотрит начальник ЖЭУ.

Неожиданно вспоминаю Крым, раскаленное шоссе, витками уходящее к небу, натужно взбирающийся автобус с одуревшими от гор и зноя туристами, прохладную зелень сосен, крошащиеся о камни струи водопада, ледяные брызги, толстого армянина, колдующего над мангалом, и волшебный, сводящий с ума, запах.

— Шашлык готов! — вырывает меня из забытья бас Василия.

Окружаем его и расхватываем шампуры.

Когда небо начинает сереть, Толик негромко говорит:

— Лара, нам пора.

Но Люська чутко улавливает его шепот, и они вместе с Василием принимаются уговаривать нас остаться. Но Толик непреклонен:

— Нет. Я не могу, брат один дома.

Все так активно начинают увещевать моего любимого, что минут через пятнадцать ломают сопротивление этого стального человека.

— Хорошо, — соглашается он, — только обязательно нужно предупредить Сережку и позвонить Лариной маме.

Обрадованный таким поворотом событий, Василий провожает нас до калитки.

— Вы в Мочище езжайте. Там есть телефон-автомат.

29.

Телефонная трубка издает длинные пронзительные гудки. Но Толик не теряет надежды и лишь плотнее прижимает ее к уху.

— Может, спит? — пытаюсь успокоить его.

Он указательным пальцем вжимает очки в переносицу, смотрит на меня. Молчит.

Так же молча идем к машине. Поднимаю глаза и упираюсь взглядом в написанное на побитой ржавчиной полоске жести название улицы. Немного выше — жирная восьмерка. И номер дома, и название улицы страшно знакомы. Толик, не замечал, что я отстала, продолжает движение. Окликаю его:

— Не зайти ли нам в гости?

— Домой надо ехать. Опять где-то болтается этот проходимец.

— Ненадолго… Потом перезвоним. Может, Сережка и объявится.

— Что-то не слышал, чтобы у тебя здесь были знакомые!

— Да не знакомые. Свидетельница здесь живет. Повестку ей посылала, не является.

— Нельзя же все время о работе думать, — укоряет Толик.

Напрасно он это делает. Наши близкие почему-то всегда судят о наших деловых качествах ошибочно. Воспринимают нас через призму бытовых отношений и толком не знают, что мы из себя представляем, как винтики государственного механизма. Если бы Римма Путятова была моей приятельницей, я вряд ли проявила бы такую настойчивость.

В конце концов Толик сдает позиции.

За дверью хрипло надрывается магнитофон: «Жизнь тракториста искалечена!» Длительный проигрыш тоскливо-разухабистой тальянки, и снова крик души: «Жизнь тракториста искалечена!».

Ситуация явно не располагает к встрече со свидетельницей. Начинаю всерьез подумывать об отступлении, но в этот момент дверь распахивается.

На пороге невзрачная молодая особа в джинсовом костюме. Сразу догадываюсь, что передо мной сестрица юного создания, хотя в этой серенькой Дюймовочке нет ничего общего с пышнотелой Людмилой.

— Здравствуйте, Римма. Я из прокуратуры…

Должность называть не приходится, так как Путятова ошалело раскрывает глаза:

— Следователь?..

— Да. Вы что, не получали повестку?

— Повестку?.. Получали. Только сегодня пришла…

Перехватив испуганный взгляд Дюймовочки, вперившейся в моего любимого, сухо поясняю:

— Товарищ со мной.

В эту минуту Толик так напоминает отца русской демократии Кису Воробьянинова и так бормочет что-то нечленораздельное, но очень смахивающее на бессмертное «да, уж…», что я затрачиваю немало усилий, подавляя предательский смешок.

— У меня гости, проходите на кухню, — лепечет Римма.

Хочу отказаться, но Толик неожиданно шагает в квартиру. Иду за ним с единственной целью — выписать новую повестку. Вынимаю из сумочки бланк. Римма поспешно сдвигает загромождающие стол грязные тарелки, долго возит тряпкой.

Не могу перебороть следовательский азарт. Слишком много у меня к Римме вопросов. Спрашиваю:

— Кем вам приходится Виктор Трушников?

— Мужем, — нерешительно отвечает она.

— И брак зарегистрировали?

Римма комкает в руках тряпку, тихо роняет:

— Пока нет…

Отрываю ее от глубокомысленного созерцания хлебных крошек и целлофановых шкурок колбасных изделий:

— Как вы относились к тете?

— К тете Ане?

Похоже, она относится к категории людей, которые, о чем бы их ни спросили, обязательно переспросят, хотя вопрос ими расслышан и абсолютно понятен.

— Хорошо относилась, — отвечает Римма, видя, что я не намерена повторять.

— А она к вам?

— Она?.. Тоже…

Откладываю в сторону заполненную повестку, поднимаю глаза:

— И давала поносить перстень?

— Перстень?

— Тот самый, — подсказываю я.

Римма тянет с ответом:

— С бриллиантом?

— Да.

— Иногда давала… Ненадолго…

— Когда это было последний раз?

— Когда?.. Точно не помню…

Сговорчиво улыбаюсь:

— Меня устроит и приблизительная дата.

Римма отводит взгляд от полюбившейся точки в полу, принимается рассматривать пропыленные туфли Толика. Он смущенно делает ноги крестиком.

— Месяца три назад, — заканчивает вычисления Римма. — Потом тетя отдала перстень Людке… Людмиле, сестре моей.

— Значит, перстень у Людмилы?

— Она говорит, что вернула тетке… Тете Ане…

Намеренно высказываю сомнение:

— Может, перстень был фальшивый?

— Стала бы тетя Аня держать фальшивый! — обижается Римма. — Она нам с Людкой как-то доказывала, что настоящий. Чиркнула по зеркалу, там сразу царапина, как от стеклореза.

Сама того не зная, серая дюймовочка сняла один из многочисленных камней с моей души. Теперь не буду мучаться и ломать голову над версиями, объясняющими возникновение бриллиантовой отметины на помутневшей поверхности стуковского зеркала.

Внезапно глаза невзрачного создания становятся колючими.

— Может, и врет, — почти утвердительно произносит она.

Настала и моя очередь переспрашивать:

— Кто врет?

— Людка. Точно, у нее перстень! Ведь тетка же незадолго до смерти меня доводила, мол, на Людочкиной полненькой ручке перстенек очень хорошо смотрится, — ядовито выпаливает Римма. — Как я раньше не сообразила?! Вот корова! И перстень ей, и все остальное по завещанию ей, а мне шиш с маслом!

На кухню врывается узкогрудый длинноволосый юноша. Тот самый, который не далее, как сегодня утром, очень быстро и весьма своеобразным способом покинул киоск Архипова-младшего. Симпатии его прыщавая физиономия не вызывает. К тому же, он, в отличие от Риммы, в нетрезвом состоянии. Остекленевшим взглядом он обводит кухню. Придерживаясь за стену, делает шаг в мою сторону:

— Ты кто?

Римма поспешно одергивает его:

— Иди, Витька, отсюда. Следователь это.

— Следователь?! — с угрозой произносит Трушников.

Ругаю себя последними словами за этот дурацкий визит. В животе становится холодно, будто стою на самом краешке плоской крыши девятиэтажки и смотрю вниз. Делаю попытку непринужденно улыбнуться.

— Чего ты здесь вынюхиваешь?! Чего тебе здесь надо?! — надвигается Трушников.

Сдерживая нервную дрожь, твердым голосом отчеканиваю:

— Сберегательную книжку Стуковой!

Глаза длинноволосого на секунду обретают осмысленное выражение, губы кривятся:

— Ишь ты ка-кая! Да я тебе!

Он заносит растопыренную пятерню.

Никогда прежде не могла даже представить, что у моего любимого может быть такое свирепое выражение лица.

В мгновение ока Толик обхватывает Трушникова, приподнимает его, яростно сдавливая бока. Но тот умудряется оттолкнуться ногой от стены, и они с грохотом валятся в угол.

Римма прижимается к подоконнику, коротко взвизгивает.

Когда спохватываюсь, Толик уже придавил противника к полу.

— Позовите кого-нибудь, в конце концов! — кричу на Римму.

Она всхлипывает:

— Да нет никого! Вдвоем мы…

Трушников, видимо, догадался, что допустил глупость. Он сдавленно и виновато сипит:

— Отпусти, не буду больше.

Разгоряченный схваткой, Толик неохотно отпускает его, встает. Поправив очки, он снова превращается в учителя истории с передовыми педагогическими взглядами. На лице читается желание провести воспитательную и душеспасительную беседу.

Сердито смотрю на Римму:

— В понедельник жду вас обоих к десяти часам. Надеюсь, адрес прокуратуры вам известен. Возьмите повестки.

Римма медлит, и я всовываю повестки в руку поднявшегося с пола Трушникова.

30.

Просто умираю от хохота. Смотрю на Толика и хохочу. Пытаюсь сдержать смех, но добиваюсь совсем обратного результата: из глаз бегут слезы. Толик хмурится и этим доканывает меня. В изнеможении падаю на руль.

— Успокоилась?

Вытираю платочком глаза, виновато говорю:

— У тебя будет синяк.

Это известие пугает моего отважного рыцаря. Он сдергивает очки и, подслеповато щурясь, вытягивает шею к зеркальцу заднего вида. Принимается горестно созерцать багровую припухлость под глазом.

— О табуретку, наверное, шарахнулся, — расстроенно бормочет он. — Как же я теперь на уроках покажусь?

Чтобы снова не расхохотаться, стараюсь не рисовать в воображении сцену появления учителя истории перед классом. Говорю с самым серьезным видом:

— Скажешь, что на тренировке по джиу-джитсу заработал.

Толик недоверчиво склоняет голову:

— Думаешь, поверят?

Прозвучавшая в его голосе неподдельная надежда вызывает во мне материнскую нежность. Глажу Толика по щеке и приговариваю:

— Конечно, поверят…

После продолжительной паузы он водружает очки на переносицу, бурчит:

— Все равно завтра же расскажу твоей маме, чем ты занимаешься на работе.

— Еще не хватало! Она и так считает, что у меня сплошные рукопашные схватки.

— И правильно считает. Не женское это дело — преступников ловить.

С укором отстраняюсь:

— Опять за свое!.. Может, и ты, как Лев Толстой, думаешь, что основная функция женщины — воспроизведение человеческого рода и воспитание потомства?! Не заблуждайся! В нашей семье будет иначе. Рожать, разумеется, придется мне, тут уж я никуда не денусь. Но вот воспитывать детей будешь ты… У меня же нет педагогического образования.

Толик миролюбиво улыбается:

— Пойду еще раз Сергею позвоню.

Сережки дома нет. Это я понимаю, когда Толик выходит не крыльцо почты и огорченно разводит руками.

Решаем возвращаться в город.

Включаю дальний свет, и пустынное шоссе оживает.

В воздухе носятся мириады частичек вселенной. Мошкара стремительно набегает на лобовое стекло и растекается маленькими зеленовато-желтыми пятнышками, навевая безрадостные мысли о скоротечности жизни.

Как только въезжаем во двор, мой любимый встревоженно вглядывается в окна четвертого этажа. Те, что слева от угла дома, — темны.

Лампочка в подъезде перегорела, но света оказывается достаточно, чтобы разглядеть стоящих в обнимку молодых людей. Они так поглощены друг другом, что не сразу замечают внезапное вторжение.

Но дверная пружина холодна, бессердечна и скрипуче-зла.

Хлопок двери разрывает объятия влюбленных. Толик остолбеневает и уже готов открыть рот, однако я нежно и крепко беру его под руку и волоку вверх по лестнице.

В квартире Толик проходит на кухню. Слышно, как из крана бежит вода, как гремит крышка чайника, как чиркает спичка. Устраиваюсь в стареньком продавленном кресле, перелистываю внушительный альбом с цветными фотографиями образцов различных полезных ископаемых, поисками которых сейчас где-то на Байкале заняты родители Толика и Сережки.

Появляется Толик. Он печален, как статуя Командора, заставшая свою супругу в объятиях Дона Гуана.

— Совсем развинтился Сережка, — хмуро бросает он, слышит звонок и идет к двери.

Вбежав в комнату, Сережка падает в кресло:

— Пожрать что-нибудь есть?

— Сейчас будем пить чай, — сухо сообщает Толик.

— Годится, если с колбасой.

Минут пять Толик меряет комнату шагами, потом замирает над братом:

— С кем ты был?

Сережка задирает голову:

— Сильно интересно?

— В принципе нет… Но, надеюсь, старший брат имеет право знать, с кем ты дружишь?

— Она не из нашей школы, — отмахивается Сережка.

— Где ты с ней познакомился?

— На дискотеке в Доме культуры…

Этот простодушный ответ повергает Толика в отчаяние:

— Сергей!

— Че ты панику поднимаешь?! Нормальная девчонка. Сам, что ли, не целовался в десятом классе?!

— Я?! — опешивает старший брат. — Ты о чем говоришь?!

Сережка хмыкает, но я верю Толику и даже догадываюсь, какая фраза сейчас последует. Действительно, он назидательно воздевает указательный палец к потолку:

— Я учился!

— А я тоже целовалась в десятом классе, — совершенно непедагогично замечаю я.

— Ну вот, видишь! — обрадованный поддержкой, восклицает Сергей. — Не все же такие ненормальные, как ты.

Толик разворачивается на каблуках, демонстративно уходит на кухню. В его глазах читаю: «И ты, Брут…»

— Слушай, Ларка, а че это у него под глазом? — шепотом спрашивает Сережка.

— Резко затормозила, — говорю я и, выполняя функции старшего брата, наставительно укоряю: — Сережа, нельзя же так. Вы договорились, что ты в десять часов будешь дома. Мы звоним, никто не отвечает. Конечно, Толик забеспокоился.

Сережка вздыхает и идет за братом. С кухни раздается его занудный голос:

— Толь, ну че ты… Прости, а?.. Ну?..

31.

Понедельник начинаю на автозаправочной станции. Досыта напаиваю бензином свою красавицу, прыгаю на сиденье и въезжаю в утреннюю толчею улиц.

Заведующая сберегательной кассой смотрит на меня, как мать на нетерпеливое дитя. С легким недовольством произносит:

— Что-то вы рановато пришли.

Смущенно улыбаюсь, но не ухожу, а продолжаю с мягкой настырностью занимать стул напротив заведующей.

— Ну что с вами поделаешь? — вздыхает она и нажимает клавишу селектора: — Мария Леонтьевна, я передавала вам запрос прокуратуры…

— Еще не все сберкассы проверили, — раздается оттуда.

— Что-нибудь есть? — спрашивает заведующая.

Затаив дыхание, жду ответа. Из селектора слышится шелест бумаги и невнятное бормотание. Потом прорезается голос неведомой мне Марии Леонтьевны:

— Есть. В Центральной сберкассе Новосибирского района. Вклад на предъявителя. Правда, сейчас счет закрыт.

— Когда сняты деньги? — шепчу я.

Заведующая кивает, повторяет мой вопрос в селектор.

— Девятого августа. Двенадцать тысяч рублей сорок две копейки.

— Кто? — едва сдерживая волнение, снова шепчу я.

Заведующая говорит в селектор:

— Спасибо, Мария Леонтьевна. Когда ответ на запрос будет готов полностью, занесите ко мне.

Она нажимает клавишу, смотрит на меня:

— Кто снял деньги, мы сказать не можем. Впрочем, в самой сберкассе эти сведения есть.

Вскакиваю и, уже выбежав в коридор, спохватываюсь. Заглядываю в кабинет, с чувством произношу:

— Большое спасибо!

Женщина отвечает доброй улыбкой.

Такой же улыбкой встречает меня контролер сберегательной кассы, голубоглазая рыжеволосая толстушка со смешливым лицом.

Посетителей в уютном зальчике нет. Поэтому сразу перехожу к делу.

— У вас хранила деньги Анна Иосифовна Стукова…

— Это такая культурная старая дама? — оживляется девушка. — Я хорошо знаю ее. У нас не так много вкладов на предъявителя… Вы представляете, старушка два года деньги откладывала, а потом пришла какая-то девица и все разом забрала.

Широко распахиваю глаза. Контролер приближает веснушчатое лицо к окошечку, таинственно шепчет:

— Честное слово. Такая она мне подозрительная показалась… А что я могла сделать? Книжка у нее на руках, талон тоже. Не знаю, зачем старушке понадобился вклад на предъявителя?

— Не могли бы описать получателя денег?

— Не только описать. Я даже знаю ее фамилию и паспортные данные. Они у меня записаны.

С благодарностью смотрю на контролера. Она выдвигает ящик стола, смотрит на какую-то бумажку:

— Путятова Римма Сергеевна, прописана на станции Мочище…

Уже не слышу, как она называет улицу, номер дома и квартиры. Передо мной отчетливо предстает перепуганное серенькое личико, за которым маячит пьяная физиономия длинноволосого Витьки Трушникова.

— Вам нужны эти данные? — откуда-то издалека доносится голос контролера.

— Они мне известны… Разрешите взглянуть на лицевой счет Стуковой?

— Пожалуйста…

Так и есть! Анна Иосифовна увеличивала свой вклад отнюдь не за счет пенсии. Деньги вносились неравномерно, но каждый раз достаточно крупными суммами: тысяча двести, шестьсот, семьсот, тысяча пятьсот, двести… В среднем около пятисот рублей в месяц. Должно быть, это выручка от проданных драгоценностей.

До назначенной встречи с получательницей весьма солидного вклада и ее воинственным ухажером остается сорок минут.

Еду в больницу.

— Лариса Михайловна! — расцветает доктор Шабалин — Рад вас видеть!

Интересуюсь состоянием здоровья Пуховой. Шабалин разводит руками.

— К сожалению… Я уж и родственникам сказал, чтобы приготовились к худшему.

Впервые слышу, что у Пуховой есть родственники. Поэтому удивленно спрашиваю:

— И много их приходило?

— Со мной беседовал один. Вальяжный, рыжеволосый.

Озадаченно прищуриваюсь. Неужели Малецкий?! Вот это номер! Остается только гадать, что бы это значило.

— Он представился?

Шабалин пожимает плечами:

— У нес это не принято. Родственник, да и родственник. Не будешь же документы спрашивать. К тому же, он так беспокоился, нервничал, возмущался, что не приняли передачу. А какая передача при таком состоянии?!

— Когда он приходил?

— Вчера.

— Кроме него, никто не интересовался здоровьем Пуховой?

Доктор задумчиво выпячивает губу:

— Звонил какой-то мужчина. Может, это он и был. Во всяком случае, голос очень похож.

Задаю уточняющий вопрос:

— Какие приметы, кроме рыжих волос, вы запомнили:

— Особых, вроде, и не было… Высокий, белокожий, с животиком.

После паузы смотрю на доктора и просительно говорю:

— Мне нужно побеседовать с Пуховой!

Не лице Шабалина сочувствие и готовность помочь, но он тверд:

— Понимаю… Однако в нестоящий момент это невозможно.

32.

Напольные часы в вестибюле показывают десять часов шесть минут. Стоящие у дверей моего кабинета стулья удручающе пусты.

Заглядываю к Селиванову.

— Обвинительное заключение по «Огнеупору» заканчиваю, — не без гордости сообщает он, отрываясь от пишущей машинки.

Поздравляю его с победой и спрашиваю, не разыскивали ли меня. Селиванов хмыкает:

— Кроме шефа, никто.

Секретарь прокуратуры Танечка Сероокая панически выдыхает:

— Ой, Лариса Михайловна! Павел Петрович с ног сбился, вас искал!

Танечка — удивительный человек. Любое событие она воспринимает не иначе, как трагедию, как взрыв сверхновой, как цунами. Даже простой вопрос шефа, нет ли почты, способен вызвать на ее хорошеньком личике безысходное отчаяние и полный горечи возглас: «Ну, никто не пишет!». Все прекрасно знают это свойство Танечкиного характера, но ее эмоциональная сверхискренность сбивает с толку. Прямо гипноз какой-то!

Как и следовало ожидать, шеф совершенно спокоен и вовсе не встревожен моим отсутствием. Не переступая порога, робко спрашиваю:

— Вы меня искали?

— Я?.. Не очень. Просто интересовался, показывалась ты или нет.

Смело шагаю в кабинет. Усевшись, коротко сообщаю, чем занималась с утра.

— Ну-ну… Это уже кое-что, — с удовлетворением говорит Павел Петрович, потом добавляет: — Только не торопись с выводами. Не всегда это приносит пользу…

Возразить нечего, и я покидаю кабинет.

Один из стульев в коридоре занят Путятовой. Но не Риммой, а Людмилой. По-моему, я не вызывала ее? Спрашиваю об этом юное создание. Она слегка краснеет, поводит пышной шеей и смущенно объясняет, что пришла по собственной инициативе.

— Перстень принесли? — бросаю через плечо, не отрываясь от процесса отпирания замка.

Оглядываться мне нет необходимости. Уверена, что угадала.

Приглашаю племянницу Стуковой пройти в кабинет, и когда усаживаемся, протягиваю ладонь:

— Давайте.

Безмятежно-голубые глаза Людмилы не выдают волнения, но руки подрагивают. Она долго не может открыть сумочку. Наконец «молния» поддается.

Никогда прежде не доводилось видеть бриллиант стоимостью в сорок две тысячи. Ничего особенного! Даже обидно за тех, кто из-за вещицы готов угодить за решетку на долгие годы. Меня лично этот камушек в экстаз не приводит. С сожалением смотрю на осунувшееся от ощущения невозвратимой потери лицо Людмилы.

Открываю сейф, незаметно для посетительницы подмигиваю мускулистому молотобойцу из артели «Ударник», достаю бланк протокола добровольной выдачи, заполняю его и протягиваю Путятовой:

— Распишитесь…

— Вы его… совсем?.. — помертвевшими губами говорит она.

— Все зависит от обстоятельства дела и от вашей искренности…

Юное создание ставит свою незамысловатую подпись, обреченно роняет руки на колени.

Вынимаю еще один бланк. На этот раз — протокола допроса.

Жестко спрашиваю:

— Почему вы солгали мне в нотариальной конторе?

— Не знала, как поступить…

— Не знали, как выгоднее для вас?

Людмила поводит плечами:

— Если хотите, да…

— Теперь знаете?

— Посоветовалась… Говорят, раз я наследница, перстень все равно перейдет ко мне.

Смотрю на нее и раздумываю. Если она причастна к убийству, хватило бы у нее наглости и смелости на столь рискованный шаг? Вряд ли. Положим, наглости бы хватило, но чтобы придумать подобную комбинацию, нужен изощренный ум, а не головка, усеянная легкомысленными кудряшками. К тому же, Путятова не из тех, кто способен поставить на карту такую дорогую вещицу, как перстень. Она наверняка осведомлена о том, что наследник, причастный к смерти наследодателя, лишается права на наследство.

— В том случае, если не вы убили тетушку, — довольно резко замечаю я.

— Значит, вы вернете перстень? — радостно привстает юное создание. — Ведь я уже говорила, что не убивала.

Игнорирую этот вопрос Путятовой. Смотрю в ее небесные глазки:

— Как он у вас оказался?

— Тетя дала поносить. А тут с ней такое приключилось…

Определенно у Людмилы очень устойчивая психика. Тетушку убивают, а она удобно называет это: «такое приключилось».

— Я так и не поняла, в связи с чем вы дважды давали ложные показания? Мне и Валентине Васильевне.

— Испугалась, что арестуют. Перстень-то у меня. Вот и сказала, что его украли.

— Сейчас уже не боитесь?

— Чего бояться, — проясняется лицо Людмилы. — Я не убивала.

— Ответственности бояться. Хотя бы за дачу заведомо ложных показаний, — сухо говорю я.

— Я узнавала, — отвечает она жизнерадостно улыбаясь. — Характеристики хорошие, молодая, не судимая, работаю. Много не дадут. Выплыву!

— Такие, как вы, не тонут.

Юное создание вздергивает наметившийся второй подбородок:

— Что вы имеете в виду?

— То, что сказала… Распишитесь, пожалуйста, в протоколе допроса.

Оставшись одна, подхожу к окну. После такой беседы самое время поразмыслить о вопросах нравственности и о том, как пагубно действует на молодой организм «стуковщина».

33.

Бодро звонит телефон. От неожиданности вздрагиваю. Хватаю трубку, но она выскальзывает и падает на рычаг. Через несколько секунд снова звонок. Осторожно снимаю трубку:

— Слушаю.

— Это Вероника, из ювелирного. Как мы и договаривались, звоню вам. Только что был Карпов.

— Где он сейчас? — быстро спрашиваю я.

— Не волнуйтесь, мы все сделали, как вы говорили. Он придет через полчаса за деньгами.

Бросаю в трубку:

— Сейчас буду!

Через пятнадцать минут я в магазине «Топаз».

Предупреждаю дежурного милиционера, что может потребоваться его помощь. Курносое лицо Окунькова становится серьезным:

— Понятно.

Вероника возбуждена. Даже странно видеть эту большую, пышущую здоровьем и красотой женщину перепуганной до такой степени.

— Не по себе как-то… Никогда живого преступника не видела.

Успокаивающе улыбаюсь:

— Вдвоем справимся. Если не получится, Борис поможет.

Вероника закусывает губу:

— А вдруг он на нас кинется?

— Будем сражаться, — бодренько отвечаю я.

Вероника тоже пытается улыбнуться, но тут же ростки уверенности, появившиеся в ее душе, вянут. Осевшим голосом она роняет:

— Идет…

Мимо окна проходит невысокий человек в видавшем виды коричневом двубортном костюме. Заметив панику в глазах товароведа, командую:

— Я сажусь на ваше место, вы — к двери! Если что, зовите милиционера!

Меняемся местами.

— Где браслет?! — спохватываюсь я.

— В ящике стола! — трагическим шепотом кричит Вероника, а сама косится на дверь.

Услышав несмелый стук, деловым тоном бросаю:

— Войдите.

Застиранная, с каким-то нелепым рисунком, цветастая рубашка, воротничок которой туго стягивает шею, потемневшую от постоянного пребывания на открытых речных просторах. Волнистые русые волосы. Скуластое лицо с глубокой морщиной между бровями. Незагорелая полоска лба, выдающая человека, привыкшего постоянно носить форменную фуражку. Даже Чезаре Ломброзо не углядел бы в открытом взгляде и всем облике Карпова «врожденного преступного типа». Удивляюсь, почему Карпов произвел столь удручающее впечатление на Веронику. Она и сейчас сидит ни жива ни мертва, делая вид, будто тщательно штудирует каталог.

Карпов с недоумением смотрит на меня, потом на нее:

— Я за деньгами… Вы сказали зайти позже.

Вероника не отрывается от каталога. Я непринужденно улыбаюсь:

— Виктор Егорович, садитесь, пожалуйста.

Карпов проходит к столу и, продолжая коситься на товароведа, нерешительно опускается на стул. Протягивает мне квитанцию. Аккуратно разглаживаю ее.

— Вы сдали браслет на комиссию четвертого августа.

— Даже и не помню, — неловко улыбается он. — Если там написано.

— Написано, написано, — подтверждаю я и спрашиваю:

— Кем приходилась вам Стукова?

— Кто, вы сказали? — вытягивает шею Карпов.

— Стукова Анна Иосифовна, — раздельно произношу я. — Убитая в своей квартире третьего августа.

На лице Карпова недоумение и желание понять, о чем с ним говорят. Поясняю:

— Стуковой принадлежал и вот этот браслет с гранатами.

Он ошарашенно следит за появлением на столе маленькой коробочки с позеленевшим от времени медным замочком. Потом упирается взглядом в сердитую физиономию следователя Приваловой, смотрящую на него из распахнутой книжечки служебного удостоверения.

— Следователь?.. — вслух читает он. — Прокуратуры?.. Ничего не понимаю… И про браслет мне сказали, что уже реализован.

Карпов поворачивается, долго смотрит на Веронику. Та изучает каталог.

— Виктор Егорович, каким образом браслет оказался у вас? — вырываю его из оцепенения.

Взгляд Карпова возвращается к коробочке, по которой постукивает мой палец.

— Купил.

— В каком же магазине?

— С рук.

— Если не секрет, с чьих?

— У Малецкого.

Мои предположения начинают потихоньку сбываться. Изображаю догадку:

— Он преподает в речном училище?

— Да. Вы его знаете?!

На лице Карпова радость человека, находящегося в совершенно чужой компании и внезапно обнаружившего, что сосед по столу хорошо знаком с его старым приятелем.

— Приходилось встречаться…

— Вот Роман мне и продал. В порту случайно увиделись, он и предложил. А мне как раз подарок нужен был.

— Кому же предназначалась столь ценная вещь? — не очень деликатно интересуюсь я.

Карпов вздыхает:

— Жене.

Заглядываю в квитанцию. Оценочная стоимость браслета девятьсот восемьдесят три рубля сорок копеек.

— Сколько вы заплатили Малецкому?

— Тысячу сто пятьдесят рублей. Он сказал, что в скупке назвали такую цену, — пожимает плечами Карпов.

— Обманул, значит?

— Не думаю. Мы с ним давно знакомы. Вместе работали: я — механиком, он — старшим помощником. Да и последние два года, как Роман перевелся в училище, частенько встречаемся. То он курсантов приведет в порт, то так просто в затон забежит… Не думаю, чтобы обманул. Наверное, в другом магазине оценивал.

Хотела бы разделить убежденность Карпова в порядочности Малецкого, но не могу. Поэтому спрашиваю:

— Он вам больше ничего не предлагал?

— Предлагал. Я отказался, зачем мне золотые монеты?

— Что за монеты? — настораживаюсь я.

— Я не рассматривал. Царские какие-то… Вы у Маркони спросите, он при мне штуки три-четыре купил, сказал, на зубы.

В этой итальянской фамилии слышу что-то очень хорошо знакомое. Пытаюсь сообразить. Карпов приходит на помощь:

— Ой, извините. Это одного нашего капитана ребята так прозвали. Марков его фамилия.

— Ростислав?!

Карпов расплывается в довольной улыбке:

— Вы и его знаете?!

— Это новый знакомый моей подруги, — думая о своем, машинально отвечаю я.

Бедная Маринка! Ей решительно не везет! Грустнею. Мысль о нашей тяжелой женской доле толкает на вопрос:

— Как же это так, Виктор Егорович?.. Говорите, покупали браслет для жены, а сами прятали его… потом и вовсе сдал в скупку.

— Так получилось… Поверьте, я для жены покупал. Хотел приятное к дню рождения сделать, поэтому и прятал… Деньги с получки откладывал, на разгрузке барж подрабатывал. А все так нескладно вышло… У Тамары есть нехорошая привычка — карманы проверять. Сколько раз упрекал. Так нет же — все ей письма от любовниц мерещатся. Ну и нашла браслет. Скандал закатила, вспоминать не хочется… В бухгалтерию побежала, к начальнику. Даже в Баскомфлот жалобу накатала. Оттуда уже приходили. Представляю, что она им наплела!..

Вспомнив рассказ Карповой, сдерживаю улыбку. Но собеседник все-таки улавливает мимолетное движение моих губ, грустно и иронично усмехается:

— Перед людьми стыдно. Каждому ведь не объяснишь. Начальство коситься стало. Мужики подходят, мол, чего у тебя стряслось. Ты уж с этим завязывай…

Карпов выразительно щелкает по кадыку. Повторяю его жест:

— Может, и правда, не стоит увлекаться?

В глазах Карпова появляется безнадежность, которую можно сравнить только с отчаянием уходящего под воду. Он кричит «помогите!», а на берегу — никого! Смягчаю остроту вопроса виноватой улыбкой:

— Я ошибаюсь?

Он уныло усмехается:

— Сам скоро поверю, что пьяницей стал.

— Но развод насколько мне известно, ваша инициатива?

— Припугнуть хотел, — кривится Карпов. — Заявление ей показал, а подавать в суд и не собирался. Оно и сейчас у меня в кармане… Хотел посмотреть, какая у Тамары на это реакция будет.

— Ну и какая?

Собеседник прячет глаза:

— Теперь весь поселок знает, что я ирод и разрушаю семью, а она, горемычная, мучается со мной в одной берлоге, ждет, когда снесут дом и предоставят новую квартиру… После этого и решил: не видать тебе, дорогая женушка, браслета. Пошел и сдал! Приду, думаю, выложу деньги на стол — получай вместо подарка.

Пока Карпов рассказывал, мне все время казалось, что в кабинетике произошли какие-то изменения. Так и есть. Вероника забыла про каталог и с неподдельной жалостью взирает на несчастного механика речного флота.

Ловлю себя на мысли, что и я несколько отклонилась в сторону проблем, раздирающих семью Карповых. Спрашиваю:

— Малецкий не пояснял, откуда у него браслет и почему он не сдал его в комиссионный магазин?

— Пояснял. Сказал, будто какая-то старуха померла, то ли бабка его, то ли тетка, вот и досталось кое-что в наследство. А в скупку, говорил, резона нет сдавать, налог большой.

— Когда вы видели его последний раз?

— Месяца полтора назад. В тот день и купил браслет.

— После этого он к вам домой не приходил?

— Не знаю. Я же только сегодня утром вернулся, сам еще дома не был. Вы Тамаре на работу позвоните, она скажет.

— Не могли бы вы это сделать сами? — прошу я.

По лицу Карпова вижу, как ему нелегко решиться перейти Рубикон семейных дрязг, однако ненавязчиво придвигаю к нему телефонный аппарат. Карпов вздыхает и набирает номер.

— Тамару с четвертого склада пригласите, пожалуйста, — говорит он, несколько минут сидит сжавшись в комок, потом вдруг светлеет и виновато-заискивающе лепечет:

— Здравствуй, Тома… Да, это я…

Отворачиваюсь к окну. Вероника тактично углубляется в каталог.

Вскоре Карпов кладет трубку и сообщает то, о чем я уже догадалась по обрывкам фраз:

— Три раза приезжал Малецкий: в пятницу, в субботу и в воскресенье… Что это я ему так срочно понадобился? Надо забежать в училище.

— Не надо, — негромко, но твердо говорю я.

Он вытягивает шею. Похоже, лишь сейчас начинает понимать, что не единого браслета ради с ним беседует следователь прокуратуры.

— Это так серьезно?

— Для вас не очень. Хорошо, что вы не купили золотые монеты. И впредь советую, — я делаю жест в сторону плаката с изображением дебелой красавицы, увешанной драгоценностями, — пользуйтесь услугами «Ювелирторга»!

Карпов печально кивает, бросает взгляд на потертую коробочку с позеленевшим замочком. Понимаю его беспокойство и поясняю:

— Судьбу вещественного доказательства решит суд. Если браслет достался Малецкому законным путем, его вернут вам. Если нет — предъявите иск своему приятелю.

34.

При моем появлении в торговом зале сержант Окуньков вскакивает. Успокаиваю его тем, что помощь милиции не потребуется. Окуньков разочарованно опускается на стул, от которого он, похоже, устал так, что готов выполнить любое самое опасное поручение. К счастью, таких поручений немного.

В дверях магазина сталкиваюсь с соседом Стуковой, снабженцем из строительного управления. Киршин галантно, насколько позволяет телосложение, делает шажок в сторону, пропуская меня, и только после этого узнает. Его губы расплываются в улыбке:

— Лариса Михайловна!.. Все в делах, все в заботах? Стуковские драгоценности ищите?

Подтверждаю догадку, в свою очередь интересуюсь:

— Что-то и вы частенько сюда заглядываете… в рабочее время?

Киршин снова улыбается, и маленькие глазки совсем исчезают:

— Я же снабженец.

— Ваше управление испытывает острую нужду в серебряных подстаканниках?

Гаргантюа-Киршин слегка тушуется, разводит руками:

— Я же мимоходом… Был в РСУ, ну и решил заглянуть…

Неожиданно для себя спрашиваю:

— Чем вы занимались вечером третьего августа?

Он вжимает в грудь подбородок, демонстрируя множест-ю жировых, складок, насмешливо щурится:

— Алиби проверяете?

— Приходится…

Киршин сочувственно качает головой и принимается неторопливо пояснять:

— Посмотрел программу «Время»… Пошел на балкон поливать цветочки. Сушь в те дни стояла, а растения, они живые, воду любят…

Он задумывается, и его лицо становится таким хитрым, будто он наконец раскусил меня. С заметной ехидцей спрашивает:

— Почему же вы не интересуетесь, что я видел с балкона?

— Что-нибудь занимательное?

— Как сказать? — хмыкает Киршин. — Солнце катилось к закату. Старушки разбрелись по домам, даже Эдуард Феофанович покинул скамейку. Дворничиха Зинаида мела тротуар. Дети играли в мяч… Смотрю, Малецкий бежит… Только скрылся в подъезде, оттуда выходит какой-то речничок… Продолжать?

Не очень ласково роняю:

— Хотелось бы.

Киршин выпучивается:

— Почти все уж и сказал… Минут через десять-пятнадцать вышла из подъезда приятельница Анны Иосифовны, Гутя. Оглянулась и засеменила к остановке. Еще через пять-шесть минут выбежал Малецкий. Тоже поозирался и ходу.

Злюсь на себя. Или я допрашивать не умею, или свидетель сейчас такой пошел? Ну чтобы этому Киршину рассказать о своих наблюдениях при нашей первой встрече?! Не сдерживаюсь и упрекаю его.

— Так я только после той беседы и начал кое-что сопоставлять, — оправдывается он.

Прошу его пройти со мной в машину и, заметив обеспокоенный взгляд, поясняю, что нужно записать показания.

35.

Допросив Киршина, вместе с ним выхожу в коридор. Прощаюсь и лишь после этого спрашиваю у робко сидящих напротив кабинета Риммы Путятовой и ее приятеля:

— Почему не пришли к десяти?

Римма испуганно выпрямляется на стуле, бросает взгляд на Трушникова. Тот еще ниже опускает голову и буркает:

— Проспали.

Ехидно замечаю:

— Конечно, когда совесть чиста, можно спать спокойно.

Трушников, пытаясь определить, насколько серьезно мое заявление, бросает испытующий взгляд. Решаю первым допрашивать его.

— Прошу…

Римма подскакивает, намереваясь проникнуть в кабинет вместе с сожителем, но я останавливаю:

— Ждите в коридоре, приглашу…

Усевшись, Трушников с тоской глядит на зарешеченное окно.

— Знакомая картина? — мгновенно реагирую я.

Он кивает:

— Приходилось наблюдать.

— Не припомните, в связи с чем?

— Квартирная кража.

— Снова туда захотелось?

Трушников смотрит исподлобья:

— С чего вы взяли?

Не отвечая на этот риторический вопрос, тихо спрашиваю:

— Где деньги?

На лице Трушникова появляется глупое выражение:

— Какие?

— Двенадцать тысяч рублей сорок две копейки, — говорю я, вижу, что он намеревается отделаться молчанием, и добавляю: — Хотите узнать, как будет звучать обвинительное заключение по вашему делу?

В глазах Трушникова смесь испуга с неподдельным любопытством. Удовлетворяю любопытство:

— Трушников, будучи судим за хищение личного имущества граждан, на путь исправления не встал и вновь совершил преступление. Так, третьего августа сего года, используя заранее принесенный ключ от квартиры номер девятнадцать, где проживала гражданка Стукова, проник в названную квартиру и из корыстных побуждений совершил умышленное убийство Стуковой…

— Не убивал я старуху! — визгливо перебивает Трушников.

Сговорчиво соглашаюсь:

— Тогда так… Трушников, будучи судим за хищение личного имущества граждан, на путь исправления не встал и вновь совершил кражу. Восьмого августа сего года заранее приготовленным ключом открыл квартиру номер девятнадцать, опечатанную прокуратурой, проник туда и похитил сберегательную книжку на предъявителя, унаследованную после смерти гражданки Стуковой ее племянницей Путятовой Людмилой. На следующий день совместно с гражданкой Путятовой Риммой, находившейся с ним в сговоре, получил по этой сберегательной книжке деньги в сумме двенадцать тысяч рублей сорок две копейки… Устраивает?

В глазах Трушникова уже нет ни любопытства, ни испуга. Лишь безысходность и желание поскорее покончить с процедурой допроса.

— Это больше похоже на правду, — уныло говорит он.

Не сбрасывая скорости, продолжаю:

— Откуда вам стало известно, что сберкнижка хранилась под фотографией?

— Римка сказала.

— Ключ тоже она передала? — проверяю искренность Трушникова.

Он мотает головой:

— Сам взял… Когда вставлял замок.

— Уже тогда решили обворовать квартиру?

— Нет… Сам не знаю, зачем брал…

— Чья идея воспользоваться сберкнижкой?

— Римкина.

Записываю показания и, выглянув в коридор, приглашаю Путятову. Она серой тенью шмыгает через порог, успевая кольнуть взглядом своего сожителя. Не давая ей опомниться, спрашиваю:

— Как вам пришла в голову столь занимательная мысль — завладеть деньгами сестры?

Густо подведенные глаза смотрят непонимающе:

— Деньгами сестры?

— Да. Я имею в виду сберкнижку.

— Сберкнижку? — Римма косится на Трушникова и не очень уверенно произносит: — Так… это ж тетя мне ее подарила…

— Являлась к вам после смерти?

— После смерти?.. Не понимаю…

— Что тут непонятного? На момент осмотра места происшествия, который производился в вашем присутствии, сберкнижка была под фотографическим портретом Стуковой, а восьмого числа ее не стало. Девятого вы получили по ней вклад. Значит, если верить, что книжку вам подарила тетя, получается забавная вещь — она сделала это, явившись из загробного мира… Я бы могла поверить в появление тени Анны Иосифовны, но показания вашего «мужа»…

— Показания мужа?..

Понимаю, что в этом преступном тандеме за рулем сидит невзрачная дюймовочка, а Трушников, уткнувшись лицом в ее спину, усердно крутит педали. Под взглядом Риммы он ежится и отворачивается к окну. Римма едва слышно шипит:

— Предатель, доносчик!

Не надо бы ей так. Трушников подскакивает, словно внезапно почувствовал под собой горящую сигарету.

— Сама ты . . .! — выкрикивает он, непечатным словом характеризуя свою подругу, как женщину легкого поведения.

Слежу за развитием событий.

— Я . . .? — эхом вторит Римма и задыхается: — Ты… Ты…

— Не я, а ты! Ты меня втянула в это дело! «Это несправедливо, что все Людке, — явно передразнивая Римму, ядовито скалит зубы Трушников. — Мы тоже люди! Тетя говорила, не обидит после смерти!» Тебе-то много не дадут, а мне по второй ходке на полную катушку влепят! Будем переписываться… Ты мне с общего режима: «Милый Витя, сижу хорошо, шью рукавички». А я тебе со строгого: «Дорогая Римма, у нас тоже все хо-кей. Рукавички твои пригодились, в сорокаградусный мороз в них очень удобно валить лес». Сейчас приедет воронок, и вместе покатим в СИЗО!

Римма закрывает лицо ладонями, жалобно всхлипывает.

Вообще-то Трушников прав. При таких обстоятельствах совершения преступления нужно избирать меру пресечения в виде содержания под стражей, но мне этого делать не хочется. Решаю посоветоваться с шефом. Поднимаю трубку и звоню Селиванову. После долгих уговоров он соглашается оторваться от обвинительного заключения по «Огнеупору» и пять минут посидеть в моем кабинете, присматривая за «супругами».

Павел Петрович, выслушав меня, сердито бросает:

— Бери их под стражу.

Поправляю челку и виновато смотрю на него. Чувствуя что-то неладное, он уже мягче спрашивает:

— Ну что еще у тебя?

Вздыхаю. Потом рассказываю о субботнем происшествии в квартире Путятовой.

— М-да, — осуждающе тянет шеф. — Все у тебя не слава богу.

— Откуда я знала, что так выйдет?

— Должна была почувствовать, — отвечает Павел Петрович, надолго задумывается, сурово произносит: — Арестовывай их.

Его неуступчивость распаляет меня:

— Трушников так и скажет всем, что следователь Привалова взяла его под стражу только за то, что он хотел смазать ей по физиономии.

— Меня твои эмоции не интересуют. Бери под стражу.

Понимая, что напором тут не возьмешь, просяще говорю:

— Ну, Павел Петрович, как я буду выглядеть?

— А я как, если придется твоего Трушникова объявлять в розыск? — сердится шеф, но по голосу чувствуется, он скоро сдастся.

Продолжаю атаку и минут через пять добиваюсь своего. Шеф сухо произносит:

— Ладно, избирай подписку о невыезде.

Пока беседовала с прокурором, Селиванов потрудился вовсю — в кабинете висят плотные слои дыма. Увидев меня, он откладывает газету:

— Хотел узнать, что творится в стране и за рубежом.

Оставшись наедине с «супругами», открываю форточку и заполняю два небольших бланка, на которых красноречиво написано: «Подписка о невыезде».

Трушников, взяв ручку, удивленно таращится. Поясняю:

— С арестом повременим. Лучше скажите, что вам понадобилось в киоске «Союзпечати»?

— Хотел с Архипова долг получить.

— Значит, и расписка у вас, — резюмирую я. — Ну и как, отдал?

— Нет, — насупившись, роняет Трушников.

— Да, неласково Архипов с вами обошелся, — сочувствую я и поворачиваюсь к Римме: — Почему вы решили, что Архипов должен вернуть деньги вам? Наследница-то Людмила.

Невзрачная Дюймовочка обиженно кривится:

— Опять все этой корове…

Уже в дверях Трушников оборачивается:

— Хотел спросить… Как вы на меня вышли?

— Преступник обязательно оставляет следы. Кто отпечатки пальцев, кто билет на электропоезд… Да и перемудрили вы со звонком в ЖЭУ, представившись заместителем прокурора.

Лицо Трушникова вытягивается, но тут же расплывается в догадливой улыбке:

— Понятно…

— А мне не понятно, куда вы заторопились?! — довольно резко останавливаю его и поднимающуюся со стула Римму. — Деньги возвращать думаете?

Трушников оторопело смотрит на меня, затем на Путятову. Та скучнеет:

— Деньги?..

— Двенадцать тысяч рублей сорок две копейки.

— Двенадцать тысяч рублей сорок две копейки? — как сомнамбула повторяет Римма и медленно лезет в сумочку. — Думаем.

Трушников удивлен еще больше моего. Римма тихонько подходит к столу и выкладывает три пачки купюр в банковской упаковке: одну — со сторублевыми, две других — с десятками. Внимательно гляжу на нее. Она трясущимися пальцами добавляет сорок две копейки. Пришедший в себя Трушников хмыкает:

— Ну, Римка! На смягчающие бьешь?!

Упаковка очень хорошая, но я вынуждена разорвать аккуратные бумажные полоски. Пересчитываю деньги. Путятова тупо следит за моими руками.

— Тютелька в тютельку, — констатирую я.

Оформив протокол добровольной выдачи, прячу деньги в сейф и напутствую «супругов»:

— Не рекомендую нарушать подписку и опаздывать по повесткам.

36.

Путятовский клубок, кажется, распутан. С Архиповым-младшим тоже все более или менее ясно.

А вот что делать с Малецким?

Я пребываю в полной уверенности, что он в то время, когда убили Стукову, отмечал день рождения подруги жены, а оказывается, Роман Григорьевич на какое-то время оставлял компанию и дал возможность лицезреть себя соседу, поливавшему цветочки.

Останавливаю «Ниву» у подъезда, который скоро станет мне родным. Эдуард Феофанович бдит на своей скамеечке. Здороваемся, как старые друзья.

— Опять к нам? — радостно осведомляется он. — Не беспокойтесь, ваша печать цела, я заглядывал. Помощь моя не понадобится?

Благодарю и интересуюсь, не видел ли он Малецкую-старшую.

— Видел. Она только что в хлебный пошла. Сейчас вернется, — с готовностью отзывается Эдуард Феофанович и предлагает: — Присаживайтесь.

В ожидании Малецкой обсуждаем темпы строительства второй очереди метрополитена и связанные с этим трудности.

— Вот и Евгения Константиновна, — сообщает старичок и окликает ее: — Товарищ Малецкая, к вам из прокуратуры!

Лицо Малецкой не вспыхивает от радости. С еще меньшей приветливостью она встречает вопрос о сыне. Хрипло отчеканивает слова:

— Третьего августа Роман вместе со снохой были в гостях. Вернулись поздно.

— А чуть раньше он не заходил домой?

— Вы вынуждаете меня повторяться.

Эдуард Феофанович улавливает возникшую напряженность, вежливо укоряет:

— Евгения Константиновна, не надо сердиться. Товарищ на работе, ведет расследование. Тут каждая мелочь важна.

Не обращая внимания на его реплику, Малецкая спрашивает:

— Извините, я вам еще нужна, а то дети у меня одни в квартире?

— Больше вопросов нет.

Малецкая уходит, а я вижу в конце двора дворничиху Зинаиду Ивановну, развешивающую белье на протянутой между двумя кленами веревке. Поднимаюсь со скамейки.

Широко расставив крепкие ноги, Зинаида Ивановна вытаскивает из таза огромный пододеяльник, высоко поднимает красные от стирки руки, звучно встряхивает. Прищепив углы, замечает меня:

— Здрасьте… Как здоровьице?

Отвечаю, что не жалуюсь. Дворничиха удовлетворенно качает головой:

— Это хорошо… Злодея не поймали еще?

— Как раз по этому делу хотела с вами поговорить.

Она вытирает руки о фартук и замирает, давая понять, что готова к беседе. Спрашиваю:

— Вы присутствовали при первом осмотре квартиры Стуковой. Накануне вечером никого подозрительного во дворе не встретили?

Зинаида Ивановна отвечает без запинки:

— Подозрительного не встретила.

— А речника?

— Так какой же он подозрительный? Очень даже обстоятельный мужчина, при форме опять же.

— Как он выглядел?

Зинаида Ивановна закатывает глаза:

— Высокий, шевелюристый, статный, в форме.

Начинаю потихоньку злиться. По таким приметам никакой уголовный розыск не найдет. Как всегда в подобных ситуациях, мозг начинает работать энергичнее, и в памяти всплывает лицо Маркова, которое я видела очень близко во время танго.

— Вы случайно не заметили у этого речника седого пятнышка на брови?

— А мне показалось, это плешинка. Надо же, думаю, такой мужик видный, а с плешинкой на брови, — пытаясь сориентироваться, на какой, дворничиха делает полоборота корпусом, потом довольно сообщает: — На правой!

Все-таки Марков! Жалко Маринку.

Зинаида Ивановна поглощена своими мыслями. Внезапно она прикрывает рот ладонью.

— Постойте, постойте… Так речник же вышел из подъезда Стуковой! Потом Пухова, бледная такая. Прошла мимо, даже не поздоровалась. Потом Малецкий Роман Григорьевич, красный, будто из бани. Я еще подумала, неужели такой приличный человек с супругой поругался. Господи! Неужели кто из них?!.

Сама того не подозревая, она задает тот вопрос, который мучает меня.

37.

На этот раз бдительный боец ВОХРа ограничивается мимолетным осмотром моего удостоверения, и вскоре все в том же «красном уголке» мы беседуем с Элеонорой Борисовной. Хотя беседой это можно назвать с большой натяжкой.

Горестные складки у губ Малецкой обозначились еще резче, чем при нашей первой встрече. Опущенные ресницы вздрагивают, руки нервно теребят тоненький блестящий поясок, которым перехвачена ее талия. Она долго не отвечает на вопрос.

— Так отлучался ваш муж с дня рождения? — настаиваю я.

— Да, — едва слышно роняет Элеонора Борисовна. — Ненадолго.

— Почему вы сразу об этом не сказали?

— Вы не спрашивали.

— И вы не догадывались, что это может интересовать следствие?

— Я не допускала и не могу допустить…

Понимаю, о чем она говорит, но тем не менее уточняю:

— Чего вы не допускали?

— Что это мог сделать Роман, — почти шепотом произносит она.

Блажен, кто верует! Вслух я этого не говорю, слишком несчастной выглядит Малецкая. Что это? Свойственная женскому сердцу способность предвидеть надвигающуюся беду? Или просто страх перед неизвестностью?

Немного помолчав, спрашиваю:

— Куда же уходил Роман Григорьевич?

— За водкой… Мужчины подвыпили и заспорили, можно ли достать ее в это время. Роман сказал, что запросто купит у таксистов, и побежал.

— Принес?

— Н-нет… Переругался с водителями. В ресторан забегал, но и там не продали. Только нанервничался, да еще и друзья на смех подняли. Весь вечер потом злился, пил больше обычного.

— До этого ваш муж никуда не собирался?

— Н-нет… Я же говорю, все получилось стихийно.

— Кто затеял спор?

— Муж именинницы. Его хлебом не корми, дай кого-нибудь подзавести. Роман не раз на его удочку попадался. В прошлый день рождения они поспорили, кто больше пельменей съест. Тому хоть бы хны, а Роман мучался, у него ведь печень больная. Муж всякий раз держится, держится, а потом и попадется. Вспыльчивый он…

— В тот день тоже держался?

Малецкая поднимает на меня глаза, словно спрашивая, зачем понадобились следователю подробности глупого мужского спора. Отвечает:

— Да. Но потом, как с цепи сорвался. Мы с подругой уже было усадили его, а хозяин снова подзуживать взялся, мол, слабо тебе, Рома. Он и кинулся…

Такое ощущение, будто тянусь за чем-то очень нужным, а оно не дается в руки. Кто-то невидимый отодвигает его. Хоть на миллиметр, но дальше. Если Малецкого буквально вытолкали из-за стола спорщики, значит, о сговоре между ним и Марковым не может быть и речи. Если бы он продумал убийство заранее, обязательно вернулся бы с водкой. Но факт остается фактом: Малецкого видели входящим в подъезд, а дома он не был.

38.

Моя красавица одиноко стоит под раскидистым тополем. Дружески похлопываю ее по спине, гладкой и теплой. Она гостеприимно распахивает дверцу.

Оленевод тихо покачивается на брелке. Спрашиваю его:

— К Маркову или к Малецкому?

Он молчит и только хитро щурит свои мудрые глазки, предоставляя самой решать этот простой и одновременно невообразимо сложный вопрос.

Решение приходит чуть позже, когда, проскакивая перекресток, замечаю свободную будку телефона-автомата.

На работе Маринки нет.

Автомат заглатывает еще одну «двушку» и вознаграждает меня Маринкиным «алло», произнесенным с французским прононсом.

— Ты что, подруга, простыла?

— Не говори, старая, — горестно отвечает Маринка. — Черт бы побрал этот свежий воздух. Теперь с насморком мучаюсь. Больше на удочку Нефедьевых не попадусь, пусть без меня закаляются.

— Где найти твоего Славу?

Маринка озадаченно замолкает. Потом осторожно спрашивает:

— Зачем он тебе?

— Нужен.

— Темнишь, старая, — раздражается Маринка. — Компру, что ли, имеешь?.. Он женат? Или алиментщик?

— И женат, и алиментщик. — умышленно вру подруге.

Не говорить же, что подозреваю Маркова в нарушении правил о валютных операциях и еще кое в чем похуже.

Маринка шмыгает носом:

— Должен подъехать… минут через двадцать…

Швыряю трубку на рычаг, прыгаю в машину и жму на всю железку. Не снижая скорости, влетаю во двор Маринкиного дома.

Успеваю вовремя.

Около ее подъезда останавливается бирюзовый «Москвич», из которого показывается Марков. На этот раз он в речной форме, и выглядит еще более стройным.

— Ростислав! — открыв дверцу, кричу я. Он не слышит, я кричу громче: — Маркони!

Капитан быстро оборачивается. В секундном замешательстве смотрит в мою сторону, расплывается в приветливой улыбке.

Когда он подходит, здороваюсь.

— Вы тоже к Марине? — немного удивляется он.

— Нет, я к вам.

— О-о-о! — с мужской кокетливостью тянет Марков. — Признаться, я даже смущен…

Указываю на сиденье рядом с собой:

— Не надо быть таким робким. Садитесь.

Марков осторожно косится на окна дома. Улыбаюсь:

— Не волнуйтесь. Окна Марины выходят на магистраль.

Мой тон явно сбивает Маркова с толку. Вижу, что он отчаянно пытается сообразить, чем вызван мой интерес к его персоне, но объяснять не спешу. Повторяю свое приглашение. Усаживаясь рядом, он вынимает пачку сигарет:

— Вы не будете против?

— Курите… Все тот же «Опал»?

Он щелкает зажигалкой, выдыхает дым:

— Я однолюб.

— У вас своеобразная манера закусывать фильтр, — констатирую я.

Марков озадаченно рассматривает свою сигарету:

— Правда… Никогда не обращал внимания.

— Должно быть, нервничая, вы не докуриваете сигарету?

— Точно… Ну и наблюдательность у вас, Ларочка.

— Лариса Михайловна, — поправляю я и добавляю: — Наблюдательность профессиональная.

— Пороки образования, — хмыкает он, принимая замечание за шутку.

— Кроме того, я еще и ужасно любознательная. Например, мне страшно хочется знать, какая у вас группа крови.

Марков хохочет:

— Боитесь, что у нас резус разный?!

— Очень.

— Четвертая, — снова смеется он.

Как бы про себя произношу:

— Как на тех трех недокуренных сигаретах «Опал» с характерным прикусом…

Маркову все еще весело:

— На каких?!

— Из квартиры Стуковой.

Улыбка замирает на его лице. Окончательно порчу ему настроение:

— Я следователь прокуратуры.

— Вы шутите? — продолжает надеяться он.

— Отнюдь… Где золотые монеты?

Марков прикидывается дураком:

— Какие?

— Те самые.

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — судорожно пытается сопротивляться Марков.

— Неужели вы думаете, что я стала бы морочить вам голову, не имея доказательств?

— Вы меня пугаете… Термины-то какие?! Доказательства!

— Не хотите о монетах, поговорим о Стуковой…

Он притворно удивляется:

— Кто такая?

— Ростислав, вы избрали не тот метод защиты, — укоряю я. — Очевидные факты просто нелепо не признавать.

— А я в этих методах полный профан.

— Оно и видно… Ваши встречи со Стуковой не остались незамеченными.

— Даже если и так, какой в этом криминал?

— Ну и термины у вас!..

Марков почти радостно восклицает:

— Так с кем общаюсь!

— Со следователем, которому прекрасно известно, что вы встречались со Стуковой в сквере, а потом были у нее в гостях… Что вас связывало?

— Ничего… Гулял в скверике, совершенно случайно познакомился с милой старушкой, она пожаловалась на одиночество, посетовала, что даже лампочку ввернуть некому. Вот и зашел на следующий день. Поговорили о том, о сем…

— Конкретнее.

Марков разводит руками:

— Не помню. Да вы у нее спросите. У одиноких старушек всякие никчемные разговоры глубже врезаются в память.

По его губам змеится такая язвительная улыбка, что мне становится не по себе. Тихо произношу:

— Ценный совет, но…

Мгновенно уловив недосказанность, он обрадованно восклицает:

— Померла, что ли?!

Изображаю крайнюю степень недоумения:

— Почему вы так решили?

— Так лет-то ей сколько было! Запросто могла.

— В логике вам не откажешь… Лампочку у Стуковой вворачивали вместе с Малецким?

— С кем?!

— Вы его хорошо знаете.

Марков продолжает гнуть свою линию:

— Не припомню.

Снова прихожу на помощь:

— Вы покупали у него золотые монеты.

— Я? Монеты?

— Карпов еще стоял рядом… Вспомнили?

— Не-а, — качает головой Марков и насмешливо щурится.

Смотрю на часики, спохватываюсь:

— Вас же Марина ждет!.. Да и мне пора.

Марков не очень весело улыбается и покидает «Ниву».

Выезжаю со двора и, пристроив машину за грузовиком, водитель которого только что выскочил из кабины и побежал в столовую, жду.

Через минуту на улицу, скрипнув на повороте тормозами, выворачивает бирюзовый «Москвич».

Без спешки выруливаю следом.

Марков останавливает машину напротив Речного училища, захлопывает дверцу и, в три прыжка преодолев трамвайные пути, вбегает в парадный подъезд.

Бегу к телефону-автомату. Набрав номер дежурной части райотдела милиции, прошу направить наряд к Речному училищу.

Спешу к крыльцу, и в дверях сталкиваюсь с Марковым, спешащим ничуть не меньше моего.

— Извините, — не глядя, бросает он.

— Ничего, Ростислав, бывает… когда сильно торопишься.

Лишь теперь он меня узнает:

— Ой!

— Ничего, ничего… Малецкий у себя?

— Следите? — хмуро цедит Марков.

— Приходится… Так как насчет Малецкого?

— У себя.

— Вот и прекрасно… Вы уж подождите нас. Вместе поедем в прокуратуру.

Он натянуто улыбается:

— Не боитесь, что сбегу?

— Боюсь. Но не связывать же вас.

Марков понуро бредет к «Москвичу».

39.

В вестибюле прохладно от гранитных ступеней и бетонных плит пола. Зябко повожу плечами.

— Энто ты куда подалась? — останавливает меня восседающая за высоким барьером дородная старуха.

Предъявляю удостоверение.

— Скажите, кто дежурил третьего августа? Вечером.

Старуха раскрывает замусоленную ученическую тетрадку, находит нужную страницу, хмыкает:

— Я дежурила… А чего хотела-то?

— Малецкий в тот вечер приходил?

— Было дело. Я еще подивилась. Чего энто он в воскресенье? Бежал, аж на лестнице споткнулся. В самый чай прибег. Я завсегда, как десять пропикает, чай сажусь пить…

Внезапно вахтерша замолкает с самым таинственным видом.

Оборачиваюсь.

На лестничной площадке вижу Малецкого. Он тоже видит меня и застывает на верхней ступеньке. Его глаза затравленно мечутся. Он делает шаг назад.

— Роман Григорьевич! — негромко окликаю я.

Сама слышу, как настороженно и гулко звучит мой голос в высоком пустом помещении.

В руках Малецкого полуметровая модель самоходной баржи. Он не знает, куда ее деть. Не спуская с меня бегающих глаз, ставит на подоконник.

— Корабль возьмите, — прошу я.

Он слепым движением берет модель. Медленно, на негнущихся ногах одолевает несколько ступеней. Идет так, словно лестница готова рухнуть под ним. Бледность расползается по его лицу. Кажется, даже огненная шевелюра и та потускнела.

— Вы ко мне? — бесцветным голосом роняет Малецкий.

— За вами.

Он вяло кивает, пересекает вестибюль и протягивает модель вахтерше:

— Передайте курсантам, пусть отнесут в мой класс…

Вид у него жалкий, и мне становится неприятно. Сухо говорю:

— Возьмите модель с собой.

Гримаса отчаяния искажает лицо Малецкого. В глазах появляется беспомощная злоба. Однако он безропотно зажимает под мышкой уменьшенную копию самоходной баржи.

В дверях пропускаю его вперед.

Бирюзовый «Москвич» на месте. Вдалеке показывается милицейский «УАЗ» с включенным проблесковым маячком.

Облегченно вздыхаю.

Громыхая на стыках рельс и зыбко покачиваясь, приближается желто-красный трамвай. Замечаю его, но слишком поздно.

Малецкий, судорожно крутнув шеей, неуклюже бросается наперерез.

Пронзительный звон рвет перепонки, и я не слышу собственного крика.

Истошный визг металла, глухой удар. Необычная для города тупая тишина. Тут же она взрывается людским гомоном.

Водитель трамвая, белая от потрясения круглолицая девчушка, словно оправдываясь перед всем миром за то, в чем нет ни капли ее вины, бормочет, как заведенная:

— Я сигналила, а он выскочил… Я сигналила, он выскочил… Я сигналила, он выскочил…

Но все это доносится до меня, будто с другого конца нескончаемого и темного коридора. Внезапно появляется лицо Маркова. Оно стянуто неподдельным ужасом. Глаза широко раскрыты и пусты.

Пассажиры прильнули к окнам. Плющат искривленные лица о пропыленные стекла.

Милиционеры что-то говорят, но вижу только шевелящиеся губы.

Ноет сирена «скорой помощи».

Между шпал сиротливо лежит никому не нужная модель самоходной баржи с исковерканным капитанским мостиком и сломанными мачтами. Из пробоины в трюме выкатился золотой червонец дореволюционного чекана.

40.

Какой идиотский рисуночек у этих обоев! Как только пришло в голову купить их?

Закрываю глаза. Пытаюсь представить бесконечную голубизну моря, но вновь мелькает огонь волос и две ярко-белые полоски между коричневыми носками и черными брюками.

Надо собраться и разлепить отяжелевшие от непрорвавшихся слез веки. Надо, но во мне вдребезги раскололся сосуд с волей, упорством, настырностью. Осколки разлетелись далеко — не соберешь, не склеишь.

Переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. Он бел, пуст, и ни о чем не напоминает.

Легче не становится.

Мама уже не заглядывает в комнату. Осознала бесполезность попыток накормить и разговорить меня, а теперь названивает по телефону всем подряд: Люське, моей троюродной тетке, Маринке, каким-то своим сослуживцам. Через закрытую дверь слышны ее вздохи.

Нервный звонок в дверь. Еще один.

Зачем он так?! Это очень похоже на тот, трамвайный.

Мягко ступая в великоватых ему папиных тапочках, Толик проходит в комнату и бесшумно опускается на стул. Хочу погасить тревогу в его глазах улыбкой, но лишь кривлю непослушные губы. Он осторожным движением откидывает с моего лба разметавшуюся челку. Отстраняюсь. Может быть, излишне резко. Толик смотрит испуганно. Молчу.

— Я все знаю, — тихо и предельно спокойно говорит он.

Не могу справиться с раздражением, почти кричу:

— Что ты можешь знать?!

Кажется, это моя первая фраза после случившегося.

— Я разговаривал с Павлом Петровичем. Он не видит в твоих действиях нарушений процессуальных и этических норм. Считает, что расследование велось верно.

— Расследование?! Да нас, баб, за сто километров нельзя подпускать к прокуратуре! Истерички все! Ничего толком сделать не можем. Одна рожает, другая носится со своими сомнениями, как дура с миноискателем.

Толик негромко, но решительно возражает:

— Ты не права.

— Не права?! — с непонятно откуда взявшейся злостью шиплю я. — Да не будь такой дуры, как следователь Привалова, Малецкий был бы жив!

Толик с сомнением качает головой:

— Это еще как сказать…

— Другой бы не стал раздумывать, затолкал бы Малецкого под стражу и ничего бы не случилось!

Толик насупленно молчит, потом неожиданно взрывается:

— И кому бы от этого стало легче?! Тебе?! Обществу?! Или, может, матери убийцы?! Его детям?! Жене?!. В порядочной семье сын, муж, отец попадает в тюрьму и ему грозит высшая мера. Каково?!. Может, последний шаг Малецкого и был самым мудрым в его жизни? Павел Петрович говорит, что дело будет прекращено в связи со смертью виновного. Не лучший ли это исход для всех, и прежде всего для самого Малецкого?

— Не лучший! Самоубийство еще никогда не решало никаких проблем!

Толик решительно вдавливает очки в переносицу:

— Если человек честный и порядочный! А если преступник — для него это прыжок от всех и от самого себя.

— Все равно я обязана была предотвратить случившееся!

Некоторое время Толик сопит.

— А Селиванов вообще считает происшедшее несчастным случаем, — въедливо сообщает он. — Просто-напросто Малецкий решил сбежать. Видела же в кино: прыгает человек перед самым носом трамвая, а преследователь не успевает.

— В кино! — сардонически хмыкаю я. — Малецкий был не такой, чтобы сбегать. Он был слабый.

Толик возмущенно восклицает:

— Слабый?! Старуху убил и целый месяц ни гугу. Нашла слабого!

— Я себе этого никогда не прощу. Валентина заготовила санкцию на арест и правильно сделала.

Толик настырно возражает:

— А Павел Петрович считает выводы Валентины Васильевны скоропалительными.

— Может, и скоропалительные, но зато правильные!

Толик не уступает:

— Она же и жену Малецкого хотела упрятать.

— Ничего бы с ней не сделалось! А вот потеря мужа!..

— Она его давно потеряла! Человек, скрывающий от жены свои махинации и боящийся разоблачения, не может быть ни хорошим мужем, ни отцом. Не забывай — он убийца! Его же преступление по нему же и ударило.

— Стукова сама толкнула его на это! Она во всех разжигала корысть!

— М-да… Рикошет…

41.

Вскакиваю, и до меня доходит, что звонит не зыбко покачивающийся на рельсах трамвай, а будильник. Сердитым движением заставляю его замолчать. Во рту вкус железа, во всем теле неприятная вялость.

Бреду в ванную комнату. Открываю кран. Жду, когда наберется горячая вода, и погружаюсь в нее. Лежу ровно пять минут, после чего встаю под колючий холодный душ.

Отец встречает меня на кухне наигранно бодрым возгласом:

— Давай скорее, завтрак стынет!

— Приветик! — пытаюсь ответить тем же тоном.

Отец оборачивается к маме:

— Ну вот, а ты говорила…

— Ничего я не говорила, — боязливо косится на меня мама.

Стараюсь побыстрее расправиться с завтраком. Не хочется своим видом нагонять на родителей тоску. Когда поднимаюсь из-за стола, отец виновато почесывает затылок:

— Лара, ты извини… Мне сегодня машина нужна…

Сомневаюсь, что отец, прилетев поздно ночью, наутро сядет за руль «Нивы», однако не спорю.

Иду на работу пешком.

Хотя кузнец из артели «Ударник» и размахивает своим пудовым молотом, вид у него тоже не очень веселый. Вынимаю из сейфа бумаги и раскладываю на столе. Мне тоже надо работать.

В кабинет заглядывает Танечка Сероокая. У нее такие огромные глаза и в них столько бабьей жалости, будто это я вчера попала под трамвай.

— Лариса Михайловна, вас Павел Петрович просил зайти.

Шеф внимательно вглядывается в мое лицо:

— Все в порядке?

Его уверенный голос придает мне силы. Киваю:

— Все в порядке.

Замечаю на подоконнике модель самоходной баржи. Павел Петрович перехватывает взгляд, нарочито сухим тоном поясняет:

— Сотрудники милиции доставили. Мы с Селивановым ценности переписали. Подключили товароведа-оценщика из ювелирного магазина. На семнадцать тысяч с лишним было спрятано.

Печально смотрю на пробитый корпус модели:

— Неужели две человеческие жизни — Стуковой и Малецкого стоили всего лишь семнадцать тысяч рублей?..

— Хватит об этом. Готовь постановление о прекращении уголовного преследования в связи со смертью Малецкого.

Неуверенно возражаю:

— У меня еще один свидетель не допрошен, подруга погибшей. Она в больнице.

— Если это необходимо, значит, допроси, — соглашается шеф. — Только сейчас не уходи. Должен подойти Марков, с объяснением.

— С каким?

— По поводу приобретения золотых монет у Малецкого.

— Он же не признавал этого? — хмуро удивляюсь я.

Павел Петрович пожимает плечами:

— Не знаю… Он вчера вскоре после работников милиции появился. Стал рассказывать, но я велел наложить все письменном виде и явиться к тебе.

Едва слышно роняю:

— Я не могу вести дело в отношении Маркова.

— Это еще почему?

— Он близкий знакомый моей подруги.

Шеф поджимает губы, задумывается. Потом говорит:

— Селиванову передадим. Он как раз «Огнеупор» закончил. Сегодня направляю дело в суд.

— Я пошла?..

— Иди. Если понадобится съездить в больницу, возьмешь мою машину.

Возвращаюсь к своим бумагам.

Протоколы осмотров, заключения экспертиз, запросы, ответы на них, справки, протоколы допросов… Допросы, допросы, допросы… Киршин, Аркадий Федорович, Архипов-старший, Архипов-младший, Эдуард Феофанович, Карпов, сестры Путятовы, Трушников, дворничиха Зинаида Ивановна, Малецкие… Хорошие люди и не очень, и совсем плохие.

Осторожный стук в дверь. Не поднимая головы, отзываюсь:

— Войдите.

Марков в том же сером костюме-тройке, что и в первый вечер нашего знакомства. В нем убавилось внешнего лоска, появилась спокойная уверенность.

— Заявление принес.

Беру из его рук исписанный красивым мужским почерком лист бумаги. Углубляюсь в чтение.

Однажды Малецкий предложил Маркову приобрести несколько золотых монет. Тот давно хотел сделать перстень-печатку, и поэтому, не раздумывая, купил четыре штуки. Но мастера найти не смог и при случае перепродал незнакомому цыгану у ЦУМа. Через несколько месяцев Малецкий предложил еще три монеты, которые Марков купил в присутствии Карпова. Справившись о стоимости червонцев в Госбанке, понял, что Малецкий берет значительно дороже. Это заинтриговало. Марков стал потихоньку расспрашивать знакомых. Оказалось, что Малецкий развел довольно бурную деятельность по продаже монет и драгоценностей. Обиняками выяснил — торгует он ценностями своей соседки Стуковой. Деньги Маркову были не очень нужны: зарабатывал он прилично, жил один. Однако возможность обскакать Малецкого показалась забавной. Впрочем, было и другое желание — вынуть как-нибудь из кармана дорогую безделушку и произвести тем самым впечатление на знакомых. Старуха оказалась крепким орешком. Марков подошел к ней в сквере и предложил свои услуги, но она только посмеялась. Это еще больше раззадорило его. Третьего августа он заявился к Стуковой. Разговора опять не получилось, мешала какая-то старушка, которая все время гремела посудой на кухне. В подъезде Марков столкнулся с Малецким. Тот, дохнув спиртным, спросил, что Марков здесь делает. Малецкий был возбужден, смотрел подозрительно, и Марков смехом сказал, будто договорился со Стуковой, и теперь драгоценности будет сбывать он, Малецкий побледнел, бросился вверх по лестнице. Марков, наблюдая, как тот тарабанит в дверь Стуковой, немного постоял в подъезде и пошел.

— Не очень хорошо пошутили, — говорю я, откладывая объяснение.

Марков опускает голову:

— Всю сегодняшнюю ночь об этом думал. Дернул же черт за язык!..

— А ведь могли и вы запутаться в этом клубке драгоценностей…

— Мог, — отрешенно роняет он.

— Марина знает?

— Рассказал, — вздыхает Марков. — Но что толку от моей искренности, все равно сидеть.

— Ваше дело будет расследовать мой коллега. Я не имею права.

Вместе с Марковым заходим в кабинет Селиванова.

Если бы шеф и не сказал, что Евгений Борисович закончил разбираться с «Огнеупором», все равно бы догадалась. Селиванов выбрит, подстрижен и благоухает ароматами одеколона «Красная Москва».

— Валютчик, значит? — выслушав меня, оглядывает Маркова Евгений Борисович, хмыкает, придвигает пишущую машинку и, забросив в рот папиросу, оживляется.

Марков стоит насупившись. Ободряюще улыбаюсь ему и выхожу.

Возвращаюсь к себе. Меньше всего мне сейчас хочется разговаривать с Маринкой, но звонит именно она.

— Слава у тебя был?!

— Да.

— Что же теперь будет?! — чуть не плача, спрашивает Маринка.

— Хуже, чем было, не будет. Ты же знаешь, он совершил преступление…

— Его арестуют?!

— Это не я решаю. Дело ведет другой следователь.

— Ты не крути, отвечай! — взвинченно кричит Маринка.

Не люблю выдавать авансы, но, прикинув все «за» и «против», говорю:

— Думаю, сейчас его не возьмут под стражу.

Маринка долго хлюпает носом, потом прочувствованно, словно я ей чем-то помогла, выдыхает:

— Спасибо… Даже если его посадят, буду ждать.

Маринка — непредсказуемый человек. За это я ее и люблю.

42.

В аллеях городской больницы тихо, и совсем не верится, что она расположена почти в самом центре промышленного района. Только угрюмо шумят сосны, покачиваясь от порывов ветра.

Прокурорская «Волга» тормозит у приемного покоя. Водитель откидывается на сиденье:

— Я подожду вас, Лариса Михайловна.

— Спасибо, Виктор.

Доктор Шабалин выбегает в приемный покой. Видит меня, и жизнерадостное выражение сползает с его лица:

— Что с вами? Вы плохо себя чувствуете?

Слабо улыбаюсь:

— Может женщина хоть иногда позволить себе плохо выглядеть?

Шабалин смущается, бормочет, что ничего подобного он не имел в виду, потом довольным голосом сообщает:

— Пуховой стало лучше! Можете с ней побеседовать… Но недолго. Состояние не столь стабильно, как хотелось бы…

Пухова лежит вытянувшись и не мигая смотрит вверх. Одеяло натянуто до подбородка, голова повязана белым платочком. Желтое лицо покрыто мелкими морщинами, рот слегка перекошен.

Шабалин склоняется над кроватью:

— Августа Дмитриевна… С вами хочет поговорить следователь. Вы не против?

Губы Пуховой вздрагивают:

— Не против.

Доктор придвигается ко мне:

— Спрашивайте.

Достаю из сумочки бланк протокола допроса свидетеля. Смотрю в мутные глаза больной:

— Малецкий при вас убил Анну Иосифовну?

Уголок рта Пуховой приподнимается:

— Я была на кухне.

— Между ними произошел скандал?

— Да… Он кричал, что она отстраняет его… что он стал не нужен.

— А Стукова?

— Она дразнила… Смеялась, что он плохой купец… Велела вернуть монеты, которые недавно давала, и цепочку.

— Что было дальше?

— Сказала, что будет ложиться спать… велела ему уходить.

— Он ушел?

— Я услышала вскрик, вбежала в комнату… Она лежала у кровати… Он над ней… с утюгом… Я гладила белье и оставила утюг на столе. Он вытряс шкатулку и увидел меня… Так посмотрел… Я подошла и закрыла Анну Иосифовну одеялом… Жутко стало.

— Почему сразу не сообщили?

— Боялась… Он сказал, что убьет, если скажу… Старая, а жить хочется… У него было такое лицо… Я и побежала… Пришла домой… И страшно, и будто куль с плеч сняли… Она ведь и меня всю жизнь дразнила… Смеялась…

— Как вы оказались в квартире Стуковой на следующий день?

— Не по себе было… Столько лет при ней состояла…

— Вы же разговаривали со следователем. Почему же и тогда умолчали?

— Не успела… Она про драгоценности спрашивала… Я все обсказала… Тут Малецкого увидела, мне и стало плохо… Не помню, как и попала сюда.

Пухова одними зрачками обводит палату и закрывает глаза. Шабалин смотрит на нее с тревогой, аккуратно берет меня зе локоть:

— Все, Лариса Михайловна, все… Больной необходим отдых.

Едва я появляюсь на крыльце, водитель прокурорской «Волги» откладывает в сторону книгу, предупредительно распахивает дверцу.

— Закончили? — улыбается он.

— Закончила.

43.

В жизни бывают разные сюрпризы: приятные и неприятные.

Этот относится к числу приятных. Впервые за многие годы нашего знакомства мой любимый входит ко мне в кабинет. От неожиданности даже забываю обрадоваться.

— Лара, я билеты в кино взял, на «Трех мушкетеров». Давай скорее. Еще надо домой забежать, поужинать.

С удивлением смотрю на него. Толик никогда не был приверженцем приключенческого жанра.

— Пойдем, пойдем, — торопит он. — Уже восьмой час.

Сгребаю бумаги, заталкиваю их в сейф, и мы выскакиваем из прокуратуры.

Ветер стих. На улицах полно прохожих. Вливаемся в этот стремительный поток, и вскоре он выносит нас на остановку, Если тротуар можно сравнить с рекой, то остановка — ее дельта. Здесь так много людей, что решаем идти пешком.

Сережка встречает нас ворчливым возгласом:

— Сколько ждать?! Я тут пашу, как вол, ужин им готовлю… Остывает же!

Быстро скидываем обувь, моем руки и спешим на кухню, где посреди стола возвышается глубокая сковородка с холмиком крупно порезанного зеленого лука. Лишь какой-то очень знакомый запах говорит: под луком что-то есть.

— Яичница! — гордо сообщает Сережка. — Пятнадцать штук вбухал!

Склонив голову, Толик подозрительно смотрит на сковороду поверх очков, но от высказываний воздерживается из педагогических соображений. Нельзя душить благие намерения подростка.

Сережка с таким азартом набрасывается на собственное изобретение, что начинаю верить — все будет съедено. Толик вилкой разгребает лук и осторожно подцепляет желто-красную массу.

— Это я помидоры добавил, — с полным ртом поясняет младший брат. — Еще тут соленый огурец, зеленый горошек, какая-то старая колбаса и хмели-сунели.

— Вкусно! — восторгаюсь я, почти не кривя душой.

Сережка поднимает на меня глаза:

— Лариска, всех преступников поймала?

Вижу, как Толик пихает его под столом ногой. Сережка обиженно зыркает:

— Че пинаешься?!

— Ларисе эта тема на работе надоела, — хмурится Толик.

Задумчиво повторяю:

— Надоела?.. Нет. Это моя профессия.

1984—86

ЗАЙТИ К БАБКЕ МАТРЕНЕ

Рассказ

Кромов отходит от окна, укрывает одеялом раскидавшегося во сне сына. Долго стоит над ним, потом, охваченный невесть откуда накатившейся тоской, целует теплую щеку и быстро затворяет за собой дверь.

Из кухни выглядывает жена:

— Не опоздаешь?

Кромов слышит в ее голосе беспокойство, видит термос в руках, благодарно улыбается:

— Чай?

— Кофе. Ты же в Омск утром приедешь.

Уложив термос в портфель рядом с папкой для служебных бумаг и полиэтиленовым пакетом со сменным бельем, Кромов привычно прикладывает руку к нагрудному карману, проверяя, на месте ли удостоверение личности, натягивает куртку.

— Пока… Скучайте тут без меня.

— Будем, — слабо улыбается жена и, взяв его за запястье, смотрит на часы: — Еще же сорок минут до поезда?

— Пойду… — вздыхает Кромов. — Ночь уже, тебе отдыхать надо… Прогуляюсь, на вокзале посижу…

Жена тихо прижимается к нему, он слышит запах ее волос, осторожно прикасается губами к ее губам.

Хлопья сырого снега мокро липнут к лицу. Кромов незаметно для себя ускоряет шаг.

Вокзал встречает его ночным приглушенным шумом, нездоровыми от голубовато-белёсого света лицами пассажиров. Пока глаза Кромова осматривают зал ожидания, слух начинает различать основные составные этого гула: перебранку носильщиков, раскатистый храп старухи, запрокинувшей голову, писк младенцев, смех увешанных неподъемными баулами спортсменов, громыхание стаканов у буфетной стойки.

Кромов идет вдоль нескончаемых рядов фанерных диванов, на которых томятся пассажиры еще не пришедших поездов, останавливается возле закрытого киоска «Союзпечати». Немного постояв, возвращается к скамейке, мимо которой только что прошел.

На ней, скрючившись и пряча в воротник небритый подбородок, сидит старик со впалыми щеками. Еще не понимая, зачем это делает, Кромов опускается рядом.

Старик выпрастывает узкий скошенный подбородок из воротника обвислого демисезонного пальто, косится на нового соседа, снова принимает прежнюю позу.

Кромов пытается вспомнить, где, когда и при каких обстоятельствах сталкивался с ним, но ничего не получается. Даже его профессиональная память пасует. Воспаленные веки соседа прикрыты, но настороженно подрагивают, и Кромов чувствует, что тот-то узнал его. К неясной тоске, затаившейся в душе оперуполномоченного, прибавляется мелкое досадливое раздражение.

Через некоторое время старик открывает глаза, елозит по скамье, устраиваясь поудобнее, чтобы легче было наблюдать за Кромовым.

Кромов смотрит перед собой, однако боковым зрением фиксирует и пегие казенные ботинки; и серые, ношенные, видно, не одним человеком, брюки; и сползшие заскорузлые носки, открывающие постороннему взору тощие, такие же синюшные, как и изможденное лицо, лодыжки; и неопрятные, с расплывшимися от времени татуировками, руки.

Медленно, по-хозяйски оглядывая зал, движется милиционер с красной повязкой дежурного на рукаве. Возле старика он чуть приостанавливается, раздумывает, но все-таки продолжает свое движение.

Старик едва заметно вздыхает, расслабляет инстинктивно напрягшееся тело. Наконец-то Кромову удается перехватить его взгляд. На мгновение зрачки старика сужаются, но тут же глаза заволакиваются безразличием. Оперуполномоченный знает это безразличие. Это безразличие человека, прошедшего через изоляторы временного содержания, через следственные изоляторы, через исправительно-трудовые колонии общего или усиленного, потом строгого, а возможно, и особого режимов, через спецприемники для бродяг и попрошаек.

Старик отворачивается, поднимается с дивана. Словно в нерешительности замерев, дергает головой и, не оглядываясь, направляется в сторону буфета, возле которого сонно толкутся оголодавшие пассажиры.

Глядя на тщедушную спину, на глубоко запущенные в карманы руки, на загребающую походку, Кромов вспоминает, кто это. Прикидывает, сколько же лет не видел его, и смущается. Семь лет прошло с тех пор, как он последний раз по-настоящему гостил в родной деревне. Нет, Кромов не раз навещал родителей за эти годы, но было это впопыхах, скоротечно — день-два, и домой. К семье, к службе, к городу…

А тогда… Тогда он прожил у своих почти три месяца, отходил после госпиталя. Отец шутил: «Раны зализывает…».

Кромов сидел под навесом и читал журнал «Вокруг света» за тысяча девятьсот сорок девятый год. Подшивки за разные годы в отцовском доме присутствовали повсюду. Сам отец, ни разу за всю жизнь не бывавший дальше Новосибирска, где когда-то стажировался, объяснял свою страсть очень просто: «Мне интересно», — говорил он. Кромов настолько увлекся чтением, что, когда скрипнула калитка, невольно вздрогнул.

— Привет доблестным работникам уголовного розыска! — бодро улыбнулся отец, снимая фуражку и вытирая вспотевший лоб. — Жарконько сегодня…

— Участковому инспектору — обоюдно! — отсалютовал Кромов, откладывая журнал, поддакнул: — Совсем не сибирское лето.

Отец неожиданно обиделся:

— Много ты понимаешь! Не сибирское! Самое что ни есть сибирское! Так оно и должно, чтоб солнце в июле жвабрило как угорелое!

— К самолету ездил? — спросил Кромов, разглядывая пропыленные сапоги отца и ощущая исходящий от него легкий запах бензина.

Отец присел рядом, аккуратно пристроил фуражку, пригорюнился:

— Ездил-отъездил… Драндулетка моя сломалась вовсе! Оставил у Марьи-кривой, обратно пешедралом добирался…

— Вот черт! — посочувствовал Кромов.

Отцу, казалось, этого и нужно было. Он досадливо стукнул кулаком по колену, обтянутому мышиного цвета милицейским сукном:

— Просил же начальство! Не один раз просил! Смените мотоцикл, старый он, разваливается… Перед колхозным крестьянством совестно. По полчаса на виду у всех ногой дрыгаю, как жеребчик, пока заведу… А трещит-то как?! Преступные элементы за версту участкового слышат, где уж тут их словишь…

— Не убедил вышестоящих начальников?

Отец слабо взмахнул ладонью:

— Где там!.. На копейках экономят, рублями бросаются… Художникам из города, которые райотдел отделывали, знаешь, сколь заплатили?! Тысячи! Красиво, говорят… Красиво-то красиво, а вот толк от этого какой? Раскрываемость, что ли, улучшилась? Или процент умышленных преступлений снизился? Ничуть! И наши мужики, как сидели в крохотных кабинетиках, так и сидят… Зато коридор, что царские палаты — полированные плиты, резьба по гипсу, финтифлюшки всякие… Доска почета так вообще…

Воспользовавшись тем, что отец замолчал, подбирая наиболее подходящее определение для шедевра оформительско-дизайнерского искусства, Кромов заметил:

— Твой портрет среди вычеканенных дубовых листьев смотрится неплохо…

— Ага! Как на могильной плите! — не успокаивался отец. — Я уже свои мысли генералу изложил в письменном виде.

— Мать говорила, — усмехнулся Кромов.

— Че хихикаешь-то? — нахмурился отец. — Непорядок это! А непорядки искоренять надо… Главное наше дело — преступления раскрывать, честных людей от этих самых преступников защищать и преступников сажать! Чтоб народ знал — сколько веревочке ни виться… А уж по каким помещениям да коридорам тех преступников водить, то дело пятое! Им все одно не до красот…

Кромов исподволь приглядывался к отцу и понял, что тот чем-то расстроен, но спрашивать не стал. Знал, что не любит этого отец. И в себе оперуполномоченный тоже замечал фамильную кромовскую черту — не сильно выворачивать душу, даже перед близкими.

Отец молчал, потом покосился на сына:

— Петьку Агафонова помнишь?

— Который перед моим поступлением в школу милиции сельмаг взял?

— Ну… — отец кивнул, хмуро пощипал кустистую бровь. — Он тогда в бегах был… Добавили за все про все чего-то… Снова сидел…

— Его, что ли, встретил? — догадался Кромов.

Отец снова кивнул:

— Ну… Справка об освобождении при нем… К матери приехал.

— На свободу с чистой совестью, — хмыкнул Кромов.

Ответом был неодобрительный взгляд. Кромов смутился, уткнулся в журнал. Отец забрал «Вокруг света» из его рук, проговорил:

— С плеча рубить, каждый может… Тут дело сложное, размышлений требующее. Сам знаешь, от нас, милицейских, часто зависит, как судьба человека сложится. Ох, как часто… Ответственность это, сынок… Пусть он самый-разсамый преступник, а тоже человек. Ты еще только-только начинаешь работать, так понять пытайся, душу нащупать, человек он, хоть и преступивший…

— И чего же ты в Агафонове нащупал? — буркнул Кромов.

Отец пропустил мимо ушей тон вопроса, раздумчиво проговорил, глядя на пробившуюся сквозь сосновые плахи, уложенные прямо на землю, бледноватую траву:

— В Петьке-то?.. Невезучий он… Стержня в нем нету…

— Какого стержня? — понимая, о чем хочет сказать отец, все же спросил Кромов.

— Стержня да и стержня, — пожал плечами отец. — Он в каждом человеке присутствует… У кого прямой — тот жизнь проживет, никто о нем плохого не скажет… У кого кривой, изгибистый — этот под себя тащит, себе жизнь распрекрасную устраивает, о людях не думает… А который без стержня — тот вообще ни о чем не думает, ни о чем не беспокоится. Легкий человек и невезучий… Из таких Петька-то Агафонов… Ты тогда у нас только народился…

Отец обхватил лицо ладонью, смял пальцами кожу на всегда пробритых щеках, замолчал. Не сразу Кромов решился спросить:

— Когда тогда?

— Че?! — вздернулся задумавшийся отец. — А-а… Когда я Петьку впервой в тюрьму наладил… Сколько же это годков-то прошло?

Кромов улыбнулся. В этом вопросе был весь отец. Как на ладони. С полной углубленностью в работу сельского участкового инспектора, с полной атрофией каких-либо других интересов. Правда, хозяйством он занимался, но лишь благодаря настырности матери, которой приходилось неделями канючить, прежде чем отец прибивал какую-нибудь доску или латал протекающую крышу сарая.

— Если я только народился, — улыбнулся Кромов, — значит, двадцать пять…

— Да-а, — протянул отец так, будто мысленно подсчитывал прошедшие годы. — Да-а… На пенсию уже могу идти… Слушай, может, действительно податься? А?.. Митрич вон пасеку продает, мне подешевле отдаст. Буду пчел разводить, медком приторговывать… Как смотришь, сын?

— Положительно, — с самой серьезной миной ответил Кромов.

— С матерью спелся, — хмыкнул отец. — Не дождетесь… Пока еще в старики записываться не собираюсь…

— И слава богу, — сказал Кромов.

Отец положил ладони на колени, проговорил:

— Старший-то Агафонов — хороший мужик был, незлобивый. Израненный с фронта пришел. Матрена за ним, как за дитем ухаживала-выхаживала… Только на ее стараниях и протянул десяток лет… Петьке пятнадцатый год шел. Засуха тут случилась, давно этакой не было… Хозяйство-то все на Матрене, Петька и в то время худосочным был… Без мужика, сам знаешь, в селе-деревне швах… А тут еще засуха… Коровенка у Матрены на пожухлой траве отощала, доилась еле-еле. Конечно, если бы откормить, выправилась бы, да где сена взять?.. — отец вздохнул, продолжил: — Вот и обмолвилась баба, что резать корову придется…

— Ну?

— Ну-ну! — недовольно передразнил отец. — Пожалел Петька ту коровенку, лошадь у соседа взял да по первому снежку и привез домой сено… Колхозный стожок-то был… Обнаружил я виноватого быстро, молодой, ретивый, служил рьяно, под ножи-дробовики лез… Навроде тебя…

Кромов невольно повел плечом. На нож он полез не из желания прослыть героем. Получилось так, что другого выхода просто не было.

— Ладно, не дергайся, — успокоил отец. — Не упрекаю тебя, действовал, как подобает… Ну и вкатили Петьке Агафонову на полную катушку, как, значит, расхитителю народного добра, по Указу от сорок седьмого года, он тогда еще действовал… Мать его, Матрена, слезами уливалась, меня упрашивала, чтоб пожалел.

Отец замолчал. Кромов чувствовал, что тяжело даются отцу эти воспоминания, растравляет он ими душу, пожелал даже мысленно, чтоб выглянула из сеней мать, позвала обедать.

Но ничего не произошло.

Отец оторвал взгляд от пыльного носка сапога, взглянул на Кромова так испытующе, словно надеялся прочитать в глазах сына ответ на важный и неотступный вопрос.

— Надо было пожалеть, а?.. — глухо произнес он. — Сено-то изъяли, даже коровенка разговеться не успела… А жизнь Петькина по-иному могла сложиться… Мда-а… Глянул сегодня в его справку, а там… Кроме судимости за сельмаг, когда он то ли семь, то ли восемь бутылок «Московской» унес, одна мелочь-шелуха… Кражонки, хищения мелкие, хулиганка… Из зоны мужик и не вылазил… Лет-то ему еще не сильно, а выглядит на все шестьдесят.

Кромов не знал, что и как ответить отцу. А тот и не ждал слов, сам давно принял решение. Он поднялся, пошел в дом, На крыльце обернулся:

— Квасу принести?

Спиной ощущая взгляд Кромова, Агафонов неторопливо приближается к буфету. Сына участкового из родного села он признал сразу, хоть и видел давненько, перед последней еще отсидкой. Вылитый отец. Тот тоже вечно насупленный, словно обделили чем. И взгляд такой же, аж в спине жжение.

Ноги Агафонова стали сами собой отворачивать от цели. Он одернул себя. Чему быть, того не миновать! Пусть при сынке участкового, пусть смотрит… Хоть отпишет отцу, что так, мол, и так, видел, дескать, Петьку Агафона, опять он по-дешевому залетел… А как не залететь? Надоело все хуже горькой редьки! Откинулся, на летнем сыпучем песочке прогрелся, после зоны проветрился, погулял маленько, попил… Нынче-то шибко не разгуляешься, вволюшку водочки не попьешь — народишко не тот пошел, да и очереди опять же… И менты другие стали. Прилипчивые, прямо насквозь своими буркалами сверлят… Холодно уже, мозгло, как в штрафном изоляторе. Да еще простата клятая покою не дает. В больничку надо, Петруха, в больничку… Там и с одним подгнившим легким дышится, было бы два — совсем лафа: тепло, светло, мухи и те не кусучие, ласковые, ленивые мухи… Окружающие к тебе с почтением, какой-никакой Агафон, а особо опасным признан. Судьиха молоденькая постаралась, вместе со сроком и рецидивистом особо опасным признала. Еще перед последней отсидкой было дело, в городе он тогда набедокурил, кураж взял. Впрочем, Агафонов зла на ту судьиху не держал, поднабралось кражонок. Не она, другой бы кто ублажил. Так-то оно и лучше, когда особо опасный. С полосатиками, на особом режиме, спокойнее. Людишки все со стажем, жизнь повидали, понюхали, между пальцами растерли, кое-что из старого помнят, кое-какие законы воровские блюдут. Хоть не подличают, как вся эта нынешняя шелупонь.

В двух шагах от буфета Агафонов оглядывается. Нет, надо же, как похож на отца! Сколько же лет они с Родионычем не сталкивались? Да-а… чуток больше семи…

Петр толкался в аэропорту. Вылет самолета откладывали уже в третий раз и, похоже, назревал четвертый.

Пассажиры нервничали, бегали за пирожками, осаждали справочное. Суетясь, спотыкались о чемоданы, на чем свет стоит костерили аэрофлотовское начальство. Матери пытались унять голосивших, одуревших от толчеи и мелькания ребятишек.

Петр пил пиво в буфете и думал о том, как хорошо будет пожить месячишко у матери, отлежаться, отоспаться, попить молочка, никуда не ввязываться… А потом… Что будет потом, он не думал. Чувствовал — все пойдет по-старому…

По дороге в аэропорт водитель такси включил приемник, и в мозгах Агафонова прочно засел навязчивый мотив раз десять пропетой Львом Лещенко песни: «Родительский дом, начало начал, ты в жизни моей, надежный причал…» Петр старался забыть его, но когда часа через три самолет все же запрыгал по неровному летному полю родного села, песня навалилась с новой силой, и совсем уж ни к чему повлажнели глаза.

Спасибо, спас участковый инспектор Кромов.

— Здорово! — услышал Петр, когда, пряча в ладонях огонек, прикуривал у трапа самолета.

Оглянувшись, увидел старого знакомца — старшего лейтенанта, давно-давно, лет двадцать с большим гаком назад, впервые определившего его в места не столь отдаленные. Петр даже помнил за что… Такое не забывается. За стог сена… Потом он же задержал его с водкой из сельмага…

— Здорово, крестный! — осклабился Агафонов. — Уже нарисовался?.. Дружеская встреча в аэропорту Шереметьево… А ты, Родионыч, постарел, поседел. Так и телепаешься в участковых?

— Так и телепаюсь, — Кромов оглядел сутулую, тощую фигуру Петра. — Из тебя-то, гляжу, жизнь тоже соки-то по-высосала…

— Чай, там не медом кормят, — ответил Агафонов, обозначая это «там» неопределенным движением головы куда-то себе за спину.

Участковый насупил кустистые брови, произнес с поджатыми губами:

— Ты как хотел-то? Сельмаги бомбить, да мед пить?

— Складно базаришь! — ухмыльнулся Петр. — Хотел-не хотел, все одно сел… О! Тоже стих забабахал!.. Запомнить надо…

— Справка есть? — посуровевшим голосом спросил участковый.

Петр окатил его насмешливым взглядом:

— С этого бы и начинал, начальник… А то за жизнь…

Участковый взял розовую бумажку с фотографией стриженого Агафонова, просмотрел, неодобрительно покачал головой:

— Совсем недавно на свободе…

— Тебе-то че? — лениво огрызнулся Петр. — Откинулся же…

Оба замолчали и долго месили грязь по дороге к селу. Говорить было не о чем. Каждый думал о своем. Только раз, смотря себе под ноги, Агафонов удивился:

— Дожди, что ли, шли?

— Поливальные установки колхозные, — разъяснил участковый.

— Понятно…

Около почты Петр приостановился, проговорил в сторону:

— Ты, Родионыч, дальше один топай. Не привык я с начальством рядышком прогуливаться…

— Ладно, — сказал участковый. — Только я тебе вот что сказать хочу… Не задерживайся ты у нас… Без тебя забот-работ хватает… Не дай бог…

— Да уж, у тебя не залежится, — ехидно ухмыльнулся Агафонов, — Не боись, начальничек, отдохну чуток и… только меня и видели — в город подамся.

— Оно и лучше, — рассудительно заметил участковый. — Здесь-то тебя, как облупленного, знают… В городе, глядишь, год-другой и продержишься…

Петр невесело смотрел на удалявшуюся фигуру участкового. Потом пересилил себя, задорно крикнул:

— Благодарствую за предупреждение, начальничек!

Кромову не совсем понятны маневры Агафонова, который, игнорируя очередь, топчется возле прилавка, заглядывает за весы. Чтобы лучше видеть происходящее, оперуполномоченный привстает с дивана.

Пожилая буфетчица с лицом, испещренным крохотными червячками склеротических прожилок, продолжая обслуживать толстую тетку в лопнувшем под мышками плаще, подозрительно косит глазом на Агафонова, но ничего не говорит, так усиленно тот делает вид, будто рассматривает ценник, пришлепнутый к тусклому боку зажаренной в муке минтай-рыбы.

Однако стоило буфетчице отвернуться за одним из тесно уложенных на алюминиевом подносе заварных пирожных и на секунду утратить бдительность, как мгновенно выпростанная из кармана рука Агафонова хватает с витрины банку консервов, а сам Агафонов петляво бежит по залу.

Бежит медленно, не так, как убегают от тюрьмы.

Истошно, по-бабьи, словно отняли последнюю полушку, взвизгивает буфетчица.

Толстуха оставляет уже оплаченную снедь и, расшвыривая зазевавшихся пассажиров чугунными бедрами, неожиданно резво устремляется в погоню.

Только теперь Кромов понимает, что произошло. Он шагает наперерез беглецу, но его опережают выросшие словно из-под земли рослые молодые дружинники — инженерного вида ребята, вероятно, зарабатывающие по вечерам три дополнительных дня к очередному отпуску. Они крепко держат Агафонова. Впрочем, тот и не пытается вырываться. На его лице застыла успокоенная гримаса.

Подоспевшая тетка наседает на дружинников, требуя связать злодея.

Агафонов встречается взглядом с Кромовым, и его синеватые губы кривятся в потерянной и одновременно вызывающей улыбке.

— Еще лыбится, гад! — разъяренно удивляется запыхавшаяся буфетчица. — Ах, ты!..

Она намеревается въехать Агафонову по физиономии, но Кромов перехватывает ее красную, холодную до липкости руку.

Буфетчица остолбеневает, вытаращенные глаза замутняются гневом и даже не видят, что перед ней вполне приличный человек.

— Подельник!!! — со злорадством вопит она.

Появившийся сержант милиции, больше для того, чтобы успокоить волнующийся народ, коротко козыряет и обращается к Кромову:

— Ваши документы, гражданин!

Кромов предъявляет удостоверение личности.

Сержант извиняется, укоризненно смотрит на буфетчицу. Та хочет затесаться за спины пассажиров, по чьим лицам видно, что происшествие пришлось как нельзя кстати, скрасило вокзальную скуку. Однако сержант останавливает ее:

— Пройдите, пожалуйста, в дежурную комнату милиции.

Буфетчица с ненавистью зыркает на прямо-таки повисшего на руках дружинников Агафонова, продолжающего сжимать в своих серых пальцах банку «Завтрака туриста», потом умоляюще смотрит на сержанта:

— Товар у меня беспризорный! С выручки я работаю!

На ее раскрасневшемся лице явно читается — сто раз она пожалела, что злодея удалось отловить. Но сержант неумолим. Да и как еще он может себя вести при таком скоплении народа.

— Закройте буфет и приходите. Вы — свидетель по делу.

— Я тоже! — высовывается из толпы толстуха. — Только мне пирожные забрать надо, на прилавке остались.

Агафонова ведут по залу. Не отдавая себе отчета, Кромов идет следом, неотрывно глядя на сутулую спину односельчанина.

Петр шел сутулясь, привычно заложив руки за спину, и теплые лучи сентябрьского солнца брызгали ему в лицо, грели сквозь ватник продрогшее за ночь тело. Под ногами чавкала, пыталась стащить новенькие лаковые туфли жирная глубокая грязь.

Молодой краснолицый милиционер, стараясь сохранить в неприкосновенности начищенные сапоги, прыгал впереди, как большая долговязая птица.

— Куда летишь, Сенька? — окликнул Агафонов. — Дай подышать вольным воздухом.

— Пошевеливайся!.. Судья там ждет, а ты ползешь, как… — не докончив фразы, конвоир оттолкнулся и, удачно приземлившись на пятачке сухой травы, придержал фуражку, готовую свалиться с чубатой головы.

Останавливаясь, чтобы перевести дыхание, Петр поинтересовался:

— Сенька, отец-то как поживает?

— Как и все… работает.

— Ага, — кивнул Петр. — А мать?.. Мы ведь с твоим батей на пару за ней ухлестывали… Ежели бы не сел я, глядишь, ты бы не его, а мой сын был… Чудно…

— Бренчишь, как балалайка! — сурово глянул милиционер. — Шагай, давай!

Агафонов вырвал клок пожухлой травы, аккуратно обтер туфли. Распрямив спину, усмехнулся:

— Резону нет поторапливаться… А ты беги, не держу…

— Хорош стоять, говорю! — покраснев еще больше прикрикнул милиционер.

— Уговорил, — хмыкнул Агафонов, зашагал по улице.

Увидев отца и сына Кромовых, которые только что вывернули из проулка и теперь шагали по другой стороне, тоже, по всей видимости, направляясь в суд, Петр развязно поклонился:

— Наше вам с кисточкой! Привет, как говорится, трудовой династии!

Участковый инспектор покачал головой:

— Отошел маленько… Хорохоришься…

Его сын молча кольнул Агафонова взглядом серых, глубоко посаженных глаз. Тот задиристо прокомментировал:

— Прям наскрозь прожигает!

Конвоир от растерянности напыжился, гаркнул:

— Арестованный, вперед!

Петр постоял, словно раздумывая, идти или нет, потом вздохнул:

— Ладно, Сенька… Вперед, так вперед.

Агафонов безучастно следит, как дежурный лейтенант корпит над протоколом изъятия, торжественно именуя «Завтрак туриста» — рыбо-крупяным фаршем и вещественным доказательством, а двух смущенных девчушек-пассажирок — товарищами понятыми.

Повинуясь воткнутому в протокол пальцу лейтенанта, Агафонов корявыми буквами выводит свою фамилию, с неприязнью смотрит на прислонившегося плечом к крашенной светлой эмалью стене Кромова, словно желая сказать: чего пялишься, кати отсюда, не томи душу.

Стараясь не глядеть на задержанного, девушки торопливо подписывают протокол, отпущенные лейтенантом поспешно покидают дежурную комнату милиции. Не успевает дверь захлопнуться, как в дежурку, прижимая к плоской, но объемистой груди разваливающийся сверток с пирожными и шаньгами, шумно вваливается толстуха:

— Где тут показания дают?!

— Этажом тетка ошиблась, — хмыкает Агафонов. — Здесь только печенье в клеточку дают.

— Чего? — озадаченно тянет толстуха, замирая посредине комнаты.

Лейтенант внезапно рассвирепевшим взглядом впивается в Агафонова:

— Прикрой помойку!

Агафонов уныло кривится. Лейтенант, заметив осуждающие глаза Кромова, хмурится, пересаживает задержанного подальше, на приставленные к стене стулья. Свидетельницу он просит присесть напротив стола.

Тетка плюхается на предложенный стул, выжидательно смотрит на дежурного. Лейтенант нарочито медлит, думая, что оперативник, которого он давно знал и по неясной самому причине давно недолюбливал, наконец уйдет, не будет мешать работать.

Но Кромов не уходит, он словно прирос к стене.

Лейтенант вздыхает сдержанно, принимается выяснять у толстухи анкетные данные.

— Слышь, Кромов, как там… у нас? — разлепляет Агафонов сжатые губы.

— На месте все…

Пораженный фамильярностью беседы, лейтенант вскидывает суровый взор, на который не реагируют ни задержанный, ни оперуполномоченный уголовного розыска. Рука дежурного досадливо продавливает ручкой зеленоватый лист «объяснений», и он старается не слушать, о чем говорят Кромов и этот бич, но отрывочные фразы невольно лезут ему в голову, мешают сосредоточиться, мешают писать. С удовольствием бы он осадил Кромова, однако тот был капитаном, а лейтенант не имел дурной привычки связываться со старшими по званию, если они даже совершали ошибки.

— Давно в деревне-то был? — так же тихо спрашивает задержанный.

— В прошлом году, — роняет Кромов.

— На месте, значит… — сипло вздыхает Агафонов, потом, глядя куда-то в угол, спрашивает едва слышно: — Мамашу мою видел?

— Болела сильно…

— Болела, — эхом повторяет Агафонов, пряча начинающее кривиться лицо.

Петр стоял у покосившихся ворот. Стоял, как ему показалось, мучительно долго. Достал «Беломор». Непривычно дрожали руки, прикурить никак не удавалось, ломались спички. Почувствовав в коленях слабость, он опустился на вросшую в землю лавочку. Ее он помнил с детства. Помнил, как пахло свежими стружками, вылетающими из рубанка отца. Помнил смоляные капли на свежеошкуренных столбиках… Теперь лавка почернела, время и дожди окрасили ее, испещрили морщинами трещин.

Смеркалось. Огонек папиросы нервно прыгал из одного угла рта в другой, а Петр все не мог решиться… Не мог встать и зайти.

Как рядом появилась мать, он не заметил. Вздрогнул от шороха, вскинул голову. Смотрел, как в детстве — запрокинув лицо, снизу вверх.

Сгорбившаяся, усохшая, в старой телогрейке.

— Мамаша…

— Сидеть-то долго будешь? — проворчала она, словно он просто припозднился с работы, а не провел много лет в далеких краях, прорубая просеки и глядя на мир через колючую проволоку.

— Мамаша, — с хрипом выдохнул он, чувствуя, как слезы подступают к глазам, и радуясь темноте — не увидит мать этих слез. — Мамаша…

— В избу ступай, чего сидеть-то…

Опустив плечи, Петр прошел через низкие темные сени. А ведь когда-то изба казалась ему большой. Сейчас же… Он опасался распрямиться во весь рост. Стоял у порога, не решался шагнуть.

Стоя на поскрипывающих половицах, видел, как мать с трудом переставляет ноги в больших неуклюжих галошах, как, кряхтя и подохивая, садится возле печи, как слезятся ее выцветшие глаза…

Лишь теперь он осознал то страшное, что промелькнуло, обожгло, едва он увидел мать.

Он забыл ее! Забыл, как она выглядела. Как ходила. Как смеялась… Он понял это и удивился. Но удивился слабо, безропотно.

Мать положила на колени руки со взбухшими фиолетово-черными венами, которые на сухой потемневшей коже казались маленькими змейками, спросила сурово:

— Ослобонился! Или опять в бегах?

Петр стоял напротив и невдомек ему было, как хочется матери приголубить его. Ведь этот человек с потухшими глазами на изрезанном морщинами лице ее сын… Сын! Ей хотелось погладить короткие припорошенные сединой волосы, коснуться шершавой щеки, рассказать о своем одиночестве, о трудном житье-бытье. Но она не сделала этого, перемоглась, ждала ответа.

— Освободился, — глухо проронил Петр и всем телом затрясся в кашле.

Пока он долго и надрывно бухал, мать смотрела молча и жалостливо.

Когда Петр немного отошел после приступа, вытер выступившие от натуги слезы, мать спросила:

— Беркулез?

Он кивнул.

— Ниче… Молочка попьешь, хоть куды будешь… жених… С председателем перемолвлюсь, не откажет мне… Работники в колхозе надобны…

Огорчать мать не хотелось, и Петр промолчал. Не мог он вот так, сразу, взять и брякнуть: приехал, дескать, всего на месяц, потом в город подамся… Не мог.

Разузнав адрес свидетельницы и ее место работы, лейтенант приступает к сути:

— Расскажите, гражданка Стонога, как произошел грабеж?

Толстуха открывает рот, но ее с ленивой въедливостью перебивает Агафонов:

— Кража, начальник, кража, мелкое хищение…

Кромов видит, что дежурный готов взбелениться, и, прежде чем тот сорвался на крик, холодно одергивает задержанного:

— Прекрати!

Агафонов негодующе подпрыгивает на стуле:

— А че он порожняка гонит?! Лепит сто сорок пятую на место девяносто шестой!

— Вы что себе позволяете?! — переходя на звенящее «вы», наконец взвивается лейтенант.

Обмякнув, Агафонов отворачивается, снова упирается взглядом в угол. Некоторое время дежурный пожирает его глазами, потом обращается к толстухе:

— Расскажите, гражданка Стонога, о событиях, очевидцем которых вы явились.

— У меня поезд только утром. Я вещи сдала в камеру хранения, решила перекусить. Отстояла, как все порядочные люди, очередь… — энергично начинает свидетельница.

Агафонов не слушает ее. По-прежнему глядя в угол, спрашивает у Кромова:

— Слышь, а дед Акимыч еще прыгает?

— Два года, как похоронили.

— Надо же?! — удивляется Агафонов. — Вроде старикан-то крепкий был…

Наутро, уже около одиннадцати, Петр вышел на улицу, зашагал по селу. Где-то в груди гнездилось незнакомое чувство, которому он едва ли смог бы подобрать название.

Он любил свое село. Здесь ему нравилось все. Он с удовольствием бы провел тут жизнь, но судьба распорядилась иначе. Да и к тому же, стоило Петру потолкаться дома месяц-другой, как страстно хотелось попасть в город. Зачем? Почему? Он не знал, но желание было сильнее его.

Село было старое, сибирское. С большими, крытыми жердями дворами, с черной, редко просыхающей даже в жару землей, с палисадниками, за которыми зеленели черемухи, со сложенными из толстых сосновых досок тротуарами. И хотя село стало райцентром, жизнь текла по-прежнему. Размеренно, неторопливо, однообразно.

Уже подходя к магазину, он увидел косые взгляды толкающихся у входа старух и баб. Услышал испуганный шепот: «Лецидивист Матренин заявился…», «Сбег, поди?!», «Ах ты, господи, напасть-то какая!»

Петр хотел шугануть баб, но передумал, только улыбнулся кисло, шагнул в сумрак.

Под опасливый, ядовитый говорок, под осуждающе-боязливыми взглядами Петр набил сетку водкой, позвякивая бутылками, зашагал к дому. Хотелось отпраздновать волю.

С порога закричал.

— Мамаша! Зови соседей, посидим, погуляем!

Мать царапнула взглядом, осуждающе покачала головой, проговорила сердито:

— Соседей?.. Экий орденоносец выискался… Жди-ка, пойдет к тебе кто-то… В достатке все живут, на дармовщину не шибко кидаются. Да и на работе народ… Разве что, дед Акимыч?

От правдивых слов матери на душе стало горько. Петр постарался выкрикнуть, как можно разухабистей:

— Черт с ними, с соседями! Зови деда!

До самых сумерек они с дедом Акимычем опрокидывали стопку за стопкой.

Петр захмелел, приоткрылся чуточку, размяк. Стал рассказывать, как провел последние годы. Рассказывал больше самому себе, так как дед быстро ослабел и начал бормотать что-то про ранешнюю жизнь, а потом и вовсе задремал, пристроив лысую голову возле тарелки с квашеной капустой.

Петру было хорошо и безмятежно. Хотелось ни о чем не думать, ничего не делать. Сидеть вот так в доме, выстроенном руками отца, в доме, где родился и вырос, слушать, как шлепает галошами мать, как стреляет на сковородке сало, ощущать его сверлящий запах, пить водку… А главное — не думать, ни о чем не думать…

Буфетчица кипятливо настаивает, чтобы ее немедленно допросили, так как сейчас ее смена, а буфет закрыт и люди бродят по залу некормленные.

Тонкие губы Кромова трогает едва заметная улыбка:

— Видишь, чего натворил.

Агафонову не нравится его тон. Он отвык даже от таких признаков приязни, и, чтобы заглушить накапливающееся в груди жжение, зло бросает:

— Перетопчутся.

Однако дежурного не так просто сбить с толку. Уперев ладони в столешницу, он приподнимается, сухо говорит:

— Гражданка! Ожидайте за дверью, вас пригласят. Работать мешаете!

Буфетчица осекается и споро оказывается там, где ее попросили находиться. В комнату мелкими шажками входит белокурый старший лейтенант в косо сидящей на тугих завитках волос новенькой фуражке.

— Чего это наши кадры от тебя как ошпаренные вылетают? — говорит он чуть в нос, обращаясь к дежурному.

Тот досадливо швыряет ручку на стол:

— Совсем не дают работать!

Узкая ладонь вошедшего взлетает вверх:

— Ну, пиши, пиши…

В тот же момент он замечает оперуполномоченного, и на лице появляется вяловатая, но искренняя улыбка:

— Привет, Кромов!

— Здорово, Краснояров, — в тон ему отвечает оперативник.

— Никак в гости пришел?

— Земляка вот встретил, — Кромов кивает на Агафонова, который, увидев старшего лейтенанта, как-то чересчур шустро спрятал лицо в воротник.

Краснояров склоняет голову набок, присматривается к задержанному, вздыхает:

— Ах, Агафонов, Агафонов… Я же тебе самолично направление в совхоз давал… Месяца не прошло, а ты опять здесь…

— На кой мне твой совхоз нужен? — незлобиво огрызается Петр.

— Устроился бы, работал, — поводит покатыми плечами старший лейтенант.

— Во-во! Там же пахать надо, начальник. А мне здоровье не позволяет, мне в санаторий надо, а не в совхоз.

Дежурный косится на Агафонова, протяжно, с властной иронией, замечает:

— Конечно… Зачем ему работать? Он лучше будет грабежом промышлять…

— Не грабежом! Не грабежом! — на лютый шепот срывается Агафонов. — Кражонка это, мелкое хищение!

Дежурный злорадно обещает:

— Я тебе устрою санаторий… лет на шесть…

— Не связывайся ты, — миролюбиво дотрагивается до его плеча Краснояров, с укором смотрит на задержанного: — Вот, вроде, нормальный же ты мужик, Агафонов… Тебе бы избенку теплую, вдовушку какую-нибудь хлопотливую, и был бы человеком, Трудился бы в общественном производстве, горя не знал…

— Был человек, да вышел весь, — буркает Агафонов. — Иди, начальник, не дави на слезу.

Краснояров пожимает плечами. Когда он уходит, задержанный долго молчит, потом не выдерживает:

— Слышь, Кромов… Пацан тот, Сережка, где счас?

— Кажется, в Томск уехал. На заводе работает… Женился, говорят, пацанов завел…

Дед Акимыч ушел, а Петр и не помнил, когда. Ему казалось, выпитое не пробрало, не опьянило. Только встав из-за стола и у порога налетев на косяк, понял, что перебрал.

— Куды понесло-то? — строго спросила мать.

— Счас, мамашенька, покурю на завалинке, да и на боковую, — добродушно ухмыльнулся Петр, ощущая в ногах приятную тяжесть.

На улице было тихо. Село приникло к телевизорам.

Лишь кое-где в темноте мелькали светлячки папирос, белые нейлоновые рубашки ребят и легкие платья девушек.

Петр продул папиросу, полез за спичками, вспомнил, что они остались на столе. Возвращаться не хотелось. Мудрено закусив мундштук беломорины, он ждал, когда появится кто-нибудь, у кого можно прикурить. Навалилось дремотное состояние, размягчило тело и мышцы. Прислонившись к теплым бревнам родного дома, он прикрыл глаза.

Из забытья Петра вывел тихий девичий смех, смущенный рокоток юношеского баска. Он разлепил слипшиеся веки, вгляделся в противоположную сторону улицы. В темноте, под раскидистой черемухой, различил силуэты ребят. Девушка спиной прижималась к штакетинам ограды, а парень пытался ее обнять.

Петр добродушно осклабился:

— Эй, землячок! Не напирай так, забор повалишь!

Смех стих. Забелело повернутое к Агафонову лицо.

Петр помахал рукой:

— Спички есть?

— Есть, — не очень дружелюбно отозвался парень.

— Ходи сюда, земеля!

Парень подался было в его сторону, но, видимо, рассудил, что подобная уступчивость каким-то образом уронит его в глазах подруги, остановился:

— Сам подойдешь…

Петр беззлобно осклабился, поддел:

— От крали отклеиться опасаешься?.. Иди-иди, будешь паинькой, стакашку поднесу.

— Сказал же! — буркнул парень.

— Али краля твоя ненадежная, что на минуту оставить нельзя?! — хохотнул Петр. — Так давай, я подержу!

Парень сосредоточенно зашагал через дорогу, не обращая внимания на пытавшуюся остановить его девушку.

Когда он подошел ближе, Петр с трудом узнал соседского Сережку. И не успел погасить улыбку, как понял, что куда-то летит…

Лежа в грязи, Петр ощутил во рту противное крошево зубов наполовину с табаком от папиросы, которую еще мгновение назад небрежно и насмешливо перебрасывал из одного угла рта в другой. Странно, злости в себе он не чувствовал. Как ни пытался отыскать, найти не мог. Однако застарелая привычка подбросила с земли, рука сама выхватила нож…

Петр косолапой рысью ринулся к Сережке. Блеснуло лезвие, хорошо отточенное зоновскими умельцами.

Единственное, что Петр успел сознательно сделать — это чуть опустить руку при ударе.

Нож мягко, по самую рукоятку, вошел не в живот, а в бедро парня.

Петр слышал, как заголосила девчонка. Видел, как испуганно округлились глаза Сережки, как упал он и дико заорал: «Ба-атя!.. Ба-а-тя-я!»

Долго, зло и основательно топтали Петра подоспевшие соседи. Потом какая-то добрая душа вызвала милицию.

Дежурный внимательно разглядывает толстуху. Что-то ему не нравится в ответах.

— Гражданка Стонога, давайте уточним, — облокотившись на стол, говорит он. — Доселе неизвестный вам гражданин Агафонов взял банку консервов открыто, на ваших глазах?

Задержанный чутко улавливает суть вопроса, негромко, но быстро бросает, впившись взглядом в заалевшую свидетельницу:

— Не видела этого тетка, не видела!

— Прекратите! — осаживает его лейтенант.

Толстуха боязливо косится на Агафонова, так же робко смотрит на лейтенанта:

— Я же говорила, буфетчица отвернулась, я в кошелек сдачу прятала, смотрю, побежал он… ну, я за ним… А как он банку схватил, врать не буду, не заметила.

Дежурный делает дружелюбно-ироническую мину:

— Не пойму… Зачем тогда вы побежали за ним?

— Бежит же… На всякий случай, — недоумевает толстуха.

Агафонов замечает, что дежурный отложил ручку, и едко подсказывает:

— Про бумагу не забывай, начальник, записывай, че тебе правдивая гражданка толкует.

Уставший от его реплик, дежурный не реагирует. Агафонов перехватывает взгляд Кромова, хмыкает:

— Шибко сдал?

Кромов кивает. Задержанный смотрит испытующе:

— Это ты меня в тот раз вызволил?

— Отец, — отвечает Кромов.

По телевизору показывали кинопанораму. Кромов сидел в кресле. Отец громко фыркал на кухне, прыская водой на форменные брюки, которые, по заведенному много лег назад правилу, всегда отглаживал с вечера. Утомившаяся за день мать уже спала. В избе установилась тишина, нарушали которую лишь негромкий юмор Рязанова и отцовское ворчание.

В открытое окно просунулась физиономия взбудораженного мужика:

— Родионыч! Серегу Митрофанова порезали! Петька Агафонов, гад! Мужики его там добивают!

Отец выскочил из кухни в одних сатиновых в цветочек трусах, привезенных Кромовым в качестве подарка, заполошно переспросил:

— Как добивают?! Кого!

— Петьку!

Судорожными движениями напяливая влажные отпаренные брюки, отец набросился на Кромова:

— Чего сидишь-то?

Не переодеваясь, как был в спортивном костюме, Кромов выскочил в сени, побежал за непрестанно оглядывающимся мужиком.

Участковый всунул в сапоги босые ноги, бросился следом.

Сухое, сжавшееся в комок тело Агафонова каталось по земле.

Он не сопротивлялся, понимая всю тщетность сопротивления. Лишь руками прикрывал голову и лицо, но удары кирзовых, резиновых сапог, остроносых лаковых туфель все-таки достигали цели.

Петр охал, стонал, но пощады не просил. Мужиков это его молчание раззадоривало еще больше.

— Ножами пырять, паскуда?!

— Нутро-то поотшибам!

— Мать твою-перемать!

— Сучье зоновское! Пацанов резать?!

Подбежав к толпе, окружившей Агафонова, Кромов оттолкнул мужика, который уже занес тяжелый сапог, чтобы врезать под ребро обидчику, схватил Петра, выдернул из круга.

Запыхавшийся участковый вскочил в круг, люто повел глазами.

— Осатанели?! Всех пересажу!

Мужики глухо заворчали, как свора, которую отогнали от добычи, но остановились, замерли в нерешительности. Потом, пользуясь темнотой и сумятицей, стали потихоньку растворяться в переулках.

Чуть в стороне фельдшерица в накинутом прямо на черную комбинацию халате обрабатывала Сережке рану. Рядом стояли бледная от пережитого девчонка, отец парня.

Туда же подвели и Агафонова. На его вываленном в грязи, залитом кровью лице не было видно ни глаз, ни носа. Лишь на распухших губах вскипали светло-розовые пузырьки.

Глядя в это измочаленное лицо, участковый участливо проговорил:

— Ну что, Петр, отвоевался?..

Губы Агафонова шевельнулись, и он длинно выматерился.

Уже дома, когда отец громко фыркал подле умывальника, Кромов спросил:

— За мужиков испугался, что им за этого зэка отвечать?

Отец, не разгибаясь, медленно обернулся:

— За жизнь человеческую испугался… за жизнь…

Свидетельница Стонога покидает дежурную комнату. Тут же заглядывает буфетчица:

— Можно?

Явно мстя ей за нетерпеливость, лейтенант сухо отзывается:

— Сейчас… Отберу объяснение у задержанного и займусь вами… Ждите.

— Заходи, хозяйка! — благодушно улыбается Агафонов и поясняет дежурному: — Ты на меня бумагу не трать, начальник… Я счас воздержусь базарить, на суду всю правду-матку скажу…

— Так и записать, что вы отказались от дачи объяснений? — холодно интересуется лейтенант, невольно поглядывая на Кромова.

— Твое дело, начальник, чего писать. На то тебя и учили… Только я тебе ничего не говорил.

— Ну что ж… — поводит плечами лейтенант, пишет в бланке «от дачи объяснений отказался», протягивает бумагу Агафонову: — Подпись свою поставьте…

— Не-а, — криво улыбается тот. — Не буду.

Дежурный смотрит на Кромова, словно призывая в свидетели беспардонного поведения задержанного, потом поднимает трубку телефона, куда-то звонит и просит прислать машину.

Кромов прислушивается к несущемуся, кажется, со всех сторон голосу. Голос объявляет, что поезд, на котором должен ехать оперуполномоченный, отправляется через пять минут с третьего пути, и настоятельно требует, чтобы пассажиры заняли свои места в вагонах.

Агафонов понимающе хмыкает:

— Бегить надо?

— Пора, — отвечает Кромов и останавливается взглядом на слезящихся глазах задержанного: — Зря ты все это затеял…

— А-а-а! — отмахивается Агафонов.

— При твоих судимостях мало не дадут…

— Судимости… — с горькой усмешкой роняет Агафонов.

Районный суд, размещавшийся в большой старой избе посреди села, всегда вызывал у Петра теплые чувства. Он даже любил его. Здесь всегда было тихо, чисто и пахло полынью. Темные, суровые лиственницы своими ветвями касались стекол крохотных окон.

Судья понравился Агафонову с первого взгляда. Спокойные и усталые глаза, измятый, несвежий воротник рубашки, неловко повязанный галстук. Петр пытался припомнить, откуда этот мужик, но в голову ничего подходящего не приходило. Решив, что судья не из местных, он успокоился. Так даже сподручнее, а то своему было бы неловко. Петру не хотелось причинять знакомому человеку какие-либо неудобства. Зачем?

Заседателей Петр знал. С тем, что сидит справа — с пожилым кряжистым колхозником, зовут которого не то Маркел Ипатич, не то Ипатий Маркелыч, когда-то давно его отец работал с ним в одной бригаде. Но в глазах заседателя сочувствия Петр не отыскал, да и не старался он его вызвать. Мимолетную жалость он заметил в глазах второго заседателя. Им была бывшая учительница, совсем еще молоденькой девчонкой обучавшая Петра грамоте. «Сталин — наш вождь», — писал Петр под ее диктовку… Жалости он не терпел, поэтому, цыкнув зубами, вызывающе глянул на учительницу, и она опустила глаза.

Неторопливо, чуть растягивая слова, судья читал обвинительное заключение.

Из-за деревянной загородки поглядывал Петр на мужиков и баб, плотно набившихся в зал. У всех были внимательные и какие-то торжественные лица. Еще бы! Прямо на их глазах отправляли правосудие.

На подсудимого бросали любопытствующие взгляды. Слышался легкий шепот. Кто-то важно кивал головой, соглашаясь с мнением соседа.

И хотя Петра отгораживали от односельчан деревянные перильца, которыми была обнесена скамья подсудимых, он чувствовал себя, как бы среди них, среди тех, кто знал его, кто родился там же, где и он. Ему казалось, что сидит он на колхозном собрании, а собрались все лишь для того, чтобы пропесочить его, Петра Агафонова, за мелкие нарушения трудовой дисциплины. Лица собравшихся были такими знакомыми, своими, свойственными только его родному селу. Нигде в городе он не встречал таких знакомых лиц. Там они были чужие, разделенные городскими расстояниями, ездой в автобусах. А здесь… Горький комок подступил к горлу. Сделав над собой усилие, Петр уставился в пол.

Судья закончил читать обвинительное, взглянул на подсудимого:

— Признаете ли себя виновным?

Петр встал, ясно понимая, что поблажки не будет, ответил твердо:

— Да. Полностью.

— Тогда расскажите, как было дело, — сказал судья.

Агафонов скользнул взглядом по лицам односельчан. Все они смотрели на него, ждали рассказа. Не было интереса лишь в глазах участкового и его сына. Старший Кромов смотрел с грустью, молодой — сухо и неприязненно.

Рыжая девчушка — секретарь судебного заседания — изготовилась записывать показания подсудимого, смотрела нетерпеливо.

Петр усмехнулся над серьезным выражением ее лица, кивнул в сторону лежащего перед судьей уголовного дела:

— Че рассказывать-то… Все там записано правильно… зафиксировано, значит…

— И все же, мы бы хотели услышать, — проговорил судья.

Петр оглядел притихших односельчан, пожал плечами:

— Раз положено… Вышел я, хотел покурить, а спички в избе оставил. Грубо попросил спички у Сережки… у потерпевшего, значит… — Петр закашлялся, но справился с приступом, закончил: — Он меня и ударил… А я его ножом… Все…

Вспоминать испуганные глаза парня, раскрытый в истошном вопле рот, сгорбленную фигуру матери, застывшую на крыльце, когда его почти на руках тащили участковый с сыном, Петру не хотелось. Он замолчал, покосился на потерпевшего.

Сережка сидел на первой лавке, где и положено сидеть потерпевшему, и краснел, как хорошо проваренный рак. Был он на голову выше Агафонова, значительно шире в плечах. И сейчас, когда видел болезненную фигуру подсудимого, ему, наверное, было стыдно от того, что сам не отделал Агафонова, что дошло дело до милиции, до суда…

Петру стало жаль Сережку.

О чем говорили свидетели и потерпевший, он не слышал. Когда у него спрашивали, есть ли вопросы, он отрицательно мотал головой. Изредка Петр осматривал зал, поглядывал на дверь. Однако мать так и не пришла.

Из речи прокурора, монотонно перечислившего все его судимости, Петр понял — сидеть придется долго. И когда прокурор попросил суд назначить наказание в виде семи лет лишения свободы, не очень удивился.

Адвокатесса говорила бойко, торопливо, пряча глаза от публики, так как прекрасно сознавала всю тщетность своих усилий.

Судья слушал всех внимательно, чем еще больше понравился Агафонову, который не любил городских судей — вечно куда-то торопящихся и всегда начинающих писать приговор уже во время прений сторон.

Адвокатесса с чувством исполненного долга опустилась на стул, сжала пальцы. Почти сразу послышался негромкий голос судьи:

— Подсудимый, вам предоставляется последнее слово.

Все лица были обращены к Петру, все глаза.

Жалостливые, безразличные, осуждающие, любопытствующие.

Материнских глаз не было.

Петр поднялся медленно. Встал, как и положено стоять подсудимому — заложив руки за спину. Молчал.

Судья устало смотрел на него, не прерывал тишины.

Занудно гудела в междурамье одуревшая от осени навозная муха.

— Че уж там говорить? — наконец выдавил Петр.

Проговорил и вдруг почувствовал, чего хочется ему, что нужно сделать, чтобы не было этих жалостливых взглядов, чтобы вспоминали его в родном селе, не как «лецидивиста», а иначе… Теперь уже Агафонов изучающе вперился в лицо судьи. Почти с уверенностью подумал: «Разрешит… Должен… Мужик хороший… Разрешит…»

Судья ждал все так же молча.

Морщины разгладились на лице Петра, глаза блеснули оживленно.

— Гражданин судья, можно я… — спросил он и, после мгновенной паузы, решился: — Спляшу?!

— Пожалуйста — невозмутимо ответил судья.

Петр опешил. Казалось, необычная просьба не удивила судью. А вот лицо прокурора вытянулось. Пожилой заседатель ухмыльнулся. Поджала тонкие губы бывшая учительница. Тоненько хихикнула адвокатесса.

Обращаясь к конвоирам, судья сказал:

— Дайте ему выйти.

Сенька и второй милиционер растерянно переглянулись, но откинули барьерчик, выпустили Агафонова.

Петр вышел плавно, еле работая ступнями ног, безвольно опустив руки вдоль тела. Ни на кого не глядя, просеменил на середину зальчика и, забыв, где находится, весь отдался чечетке.

Выбивая замысловатую дробь, задиристо прыгали по широким половицам его туфли, а сам он, распрямившись, как натянутая струна, гордо откинул стриженую голову и чуть надменно смотрел прямо перед собой.

А ноги все работали, работали, работали… Словно своей жизнью жили, отдельной. Словно не было в них суставов.

Постепенно темп танца замедлился, фигура Петра сгорбилась, и в последних ударах каблуков слышалась уже какая-то неуемная тоска по даром прошедшей жизни, по приволью сибирскому, по селу родному…

Сбацать чечетку прилично — этого Петру никогда не удавалось, умел он, но плохо. Сейчас же чувствовал — получилось! Здорово получилось, особенно «выход из-за печки».

Дробь стихла совсем, Петр замер, опустил голову, сдерживая рвущийся кашель, шагнул за барьер.

— У вас все? — ровным голосом спросил судья.

— Все…

— Суд удаляется для вынесения приговора.

Сенька-конвоир вывел Петра на улицу. Тот глянул на куривших в сторонке Кромовых, тоже достал папиросу. После первой же затяжки забился в глухом надрывном кашле.

Агафонов удивленно смотрит на Кромова:

— Че стоишь-то? Опоздаешь…

Оперуполномоченный поворачивается, чтобы уйти, но что-то заставляет оглянуться. Он встречается с задержанным глазами, чувствует, как холодеет в груди.

— Отцу привет передавай, — глухо говорит Агафонов. — Скажи, сел Петька Агафон… в последний раз сел… Мамашу мою, если… если живой застанешь, проведай…

Кромов кивает, быстро выходит из дежурной комнаты.

По залу ожидания он идет ничего не замечая, слыша только жесткие удары своих каблуков по керамическим плиткам.

Если побежать, то успеть можно, но вместо этого Кромов идет к кассам, чтобы перекомпостировать билет на следующий поезд, отправляющийся через три часа.

Отыскав свободное место, он садится, упирается задумчивым взглядом в грязноватые потеки на колонне. Потом резко встает, выходит на улицу.

Снег, когда-то белый, превратился в густую, хлюпающую жижу. Взбивая ее колесами, на тротуар взбирается милицейский «УАЗ». Водитель подгоняет машину вплотную к подъезду, и вскоре дежурный выводит Агафонова.

Задержанный втягивает голову в плечи, чтобы не попал за шиворот мокрый снег, на мгновение приостанавливается перед распахнутой дверцей. Его невидящий взгляд скользит по Кромову, и он, ссутулившись, ныряет в задний отсек «УАЗа».

Кромов смотрит на забранное решеткой оконце до тех пор, пока машина не исчезает в серой пелене тяжело падающего снега. Ощущение того, что истлела, оборвалась одна из нитей, связывающих с чем-то далеким, но еще не забытым, не оставляет его. Становится тошно от мысли, что одни люди вынуждены ловить других, прятать их за стальные прутья, за колючие деревянные заборы, а те, другие, словно сами напрашиваются, чтобы их хватали, волокли волоком, запирали под замки. Почему им неймется? Не заложены же в них преступные навыки, не даны от рождения. Или заложены? Отец, вон, говорит, стержни разные в людях… Нет, каждый сам произносит свое последнее слово… Сам.

Стоя по щиколотку в раскисшем снегу, Кромов прикидывает, когда может вырваться в райцентр, повидать отца и зайти к бабке Матрене.

1983—1986 гг.

СМОТРИ, ЛОСИ!

Рассказ

Кромов сидит за столом в чужом кабинете.

Кабинет чужой, но такой же неуютный, как его собственный. Те же голые стены, до половины выкрашенные масляной краской неопределенного цвета, который в равной степени можно назвать и цветом пожухлой травы, и цветом безмерной усталости. Те же расшатанные, просиженные стулья. Столы, на которых, кроме одинаковых перекидных календарей и телефонов с засаленными дисками, ничего нет. Навалившиеся на стены коричневые сейфы. Селектор на подоконнике. Дорожка, протоптанная на светлом линолеуме.

Почти не прерывающийся и от этого сердито-требовательный звонок заставил Кромова поторопиться. Последние метры коридора он преодолел бегом. Выдернув из заднего кармана джинсов увесистую связку, не глядя, отыскал нужный ключ, уверенно вставил в замочную скважину и, распахнув дверь кабинета, бросился к столу.

— Кромов!!

Свою фамилию он выкрикнул так, словно не надеялся на телефонную связь и хотел перекрыть расстояние силой голоса.

Он не ошибся. Звонили действительно из другого города. Кромов весь день просидел в своем кабинете, ожидая этого звонка, и теперь удивился: настолько буднично и отчетливо звучал голос собеседника. Казалось, тот находится где-то за стеной.

— Оперуполномоченный Брылкин, — представился собеседник, чуть помедлил и поздоровался: — Добрый день.

На стеклах девятиэтажки, которую было видно из окна, гасли отблески заката. На одном из балконов, изнывая от духоты, курил папиросу мужчина в широких цветастых трусах. Неподвижно, будто скованные морозом, розовели пересохшие простыни.

— У нас уже вечер, — отозвался Кромов.

— Я относительно… — Брылкин замялся и весело продолжил: — По-вашему утреннего, а по-нашему ночного разговора… Я проверил. Этот субъект мог останавливаться в Красноярске. Там живет сестра его жены, а кроме того, там он сдал груз. Так сказать, конечная точка маршрута.

— Как он себя чувствует?

— Насторожился. Дома сидит, как бирюк. Только в сад и выходит. Под яблонями копошится.

— Хозяйственный…

— Это точно, — с мрачным смешком согласился Брылкин.

Кромов сосредоточенно пожевал губу, решительно произнес:

— Вы пока не трогайте его. Хочу в Красноярск слетать. После этого уже к вам.

— Понятно… А если испариться надумает?

Словно не обратив внимания на предостережение коллеги, Кромов сказал:

— Значит, договорились?.. Через день, в крайнем случае — через два, буду у вас.

— Тебе виднее…

Опустив трубку на рычаг, Кромов выдвинул ящик стола, взял вырезанное из «Вечерки» расписание движения самолетов.

До ближайшего рейса оставалось три часа.

Кромов принялся накручивать диск телефона.

Когда он сообщил жене, что должен срочно вылететь в командировку, голос ее потускнел.

— Далеко? — со вздохом спросила она.

— Не очень. В Красноярск.

— Надолго?

— Завтра думаю вернуться.

— Ладно… Буду собирать твой портфель.

На лице Кромова появилось виноватое выражение. Покосившись на дверь, он проговорил:

— Ты понимаешь…

— Два часа до самолета? — снова вздохнула жена.

— Три… Прилечу, сразу домой!.. Ну что ты молчишь? Не обижайся.

— Я давно забыла, как это делается.

Хотя голос жены не стал радостнее, Кромов попытался непринужденно рассмеяться:

— Вот и умница! Настоящая подруга опера! Славку утром поцелуй. Скажи, отец ему кусок от какого-нибудь из Красноярских столбов привезет… А тебя я целую. Крепко-крепко!

Кромов сидит за столом, смотрит на тяжелые мешки под глазами своего собеседника и слушает. Тот говорит монотонным глуховатым голосом, почти не делая пауз между предложениями. Наконец заканчивает рассказ, поднимает глаза. Глаза человека, проведшего не одну бессонную ночь. Встретившись взглядом с Кротовым, снова смотрит на свои, широкие в запястьях, руки. Руки неподвижно лежат на коленях, лишь взбухшие вены едва заметно пульсируют.

Кромов ближе придвигает бланк протокола допроса, берет шариковую ручку, некоторое время молчит. Потом негромко роняет:

— Ерохин, попрошу вас повторить.

— Я же только что рассказывал, — в голосе подозреваемого появляется сдерживаемое раздражение.

Губы Кромова плотно сжаты.

Ерохин видит глубокую складку над переносицей оперуполномоченного, нахмуренные белесые брови и, понимая, что тот готов ждать и пять минут, и десять, и час, нехотя пожимает покатыми плечами.

— Как угодно… Мы с женой сопровождали вагоны с вином. У сына были каникулы. Вот и взяли его с собой. Все было нормально. На перегоне между Коченево и Чиком я увидел лосей. Они бежали вдоль лесопосадок. Подошел к сыну, он сидел на ящиках у бокового люка, говорю, смотри, лоси! Слышу, ойкнул кто-то… Обернулся, жены нет…

Дождя не было несколько дней, и сухая мелкая пыль назойливо лезла в салон «УАЗа». Она оседала на пупырчатой поверхности пластмассового чемоданчика эксперта-криминалиста, на старомодном саквояже судебного медика, на кожаной папке следователя прокуратуры, въедалась в одежду.

Кромов склонился к лобовому стеклу, глянул на выгоревшее, предвещавшее жаркий день, небо. Повернулся к следователю:

— Семи нет, а уже палит.

Тот приоткрыл веки, тыльной стороной ладони отер покрытый испариной лоб:

— Да-а… Управиться бы до солнцепека.

— Управимся, — подал голос тоже дремавший эксперт-криминалист Талерко. Потом, не открывая глаз, толкнул прикорнувшего на его плече судебного медика: — Как думаешь, Яшкин?

Яшкин перестал похрапывать, пожевал толстыми губами. От этого движения колыхнулись вислые усы, из-за которых он был похож то ли на Бальзака, то ли на обрюзгшего, но еще полного сил моржа.

— Никак. Я сплю, — пробурчал он.

— Сколько вас вожу, Гавриил Федорович, — громко сказал водитель, не отрывая взгляда от ухабистой дороги, — им разу бодрствующим не видел!

— Это потому, что возишь ты меня всего года четыре. Когда я был таким же молодым и прытким, как Кромов, я тоже пялился по сторонам. А сейчас мои сто семь кило требуют покоя. Как говорится, покой нам только снится.

— Дождь будет, — неожиданно сказал Кромов.

Сухое, со впалыми щеками лицо следователя Добровольского вытянулось:

— С чего ты взял?

— Гавриил Федорович заговорил стихами, — коротко улыбнулся Кромов.

Яшкин не отреагировал, и в машине снова воцарилось молчание. Слышно было, как гудит двигатель, потрескивает рация.

Покосившись на километровый столбик, водитель сообщил:

— Подъезжаем.

Кромов выпрямился на сиденье, расправил широкие плечи, провел ладонью по светлым, коротко стриженным волосам. Сзади завозились, стряхивая с себя дремотную одурь, его спутники.

Только после того, как показания Ерохина записаны, Кромов поднимает голову:

— Почему вы замолчали?

— А что еще говорить?

— Как вы объяснили сыну исчезновение его матери?

Ерохин угрюмо сопит, разглядывает толстые выпуклые ногти.

— Сказал, что мама нас на станции догонит.

Мелькнул железнодорожный переезд: вылинявшие красные полосы шлагбаума; несколько автомашин, кажущихся одинаково серыми от пыли и накатывающихся сумерек; скрученный в жезл бледно-желтый флажок дежурного; его медное от загара лицо.

В открытую дверь вагона врывался удушливый запах полыни.

Сжав голову ладонями, Ерохин сидел на том самом ящике, где минуту назад сидела его жена. Губы безостановочно повторяли:

— Нюся… Нюся… Нюся…

Глаза слепо глядели на откос насыпи, и щебень сливался в нескончаемую ленту.

Дав короткий и пронзительный гудок, состав, почти не снижая скорости и змеей извиваясь на стрелках, миновал небольшой разъезд. Лязгало железо намертво сцепившихся вагонов. В ящиках беспокойно позвякивали бутылки. Вагон швыряло из стороны в сторону.

Ерохин сидел, как влитой. Будто короткие крепкие ноги вросли в пол. Пепельно-бледное лицо делало его еще больше похожим на грубо отесанную глыбу камня.

— Пап, а мамка где? — вырвал его из оцепенения возглас сына.

— Мамка?! — повторил Ерохин и, внезапно подскочив, сделал к нему несколько суетливых шагов.

Рот искривился в заискивающей, нелепой улыбке, на глаза навернулись слезы.

— Спрыгнула она… Увидела цветы красивые и спрыгнула. Ты, Витя, не волнуйся. Она догонит… Догонит…

Сын посмотрел недоверчиво:

— А она не ударилась?

— Что ты?! Я сам видел, как мамка ловко сбежала по насыпи. Не беспокойся, — продолжал частить Ерохин. — Догонит она нас. На следующей станции и сядет в вагон.

— А если поездов не будет.

Ерохин обнял сына:

— Будут, Витя… Обязательно будут! А нет, так она обратно поедет, дома нас дожидаться станет.

В его горле раздались булькающие звуки, и он еще крепче прижал к себе Витьку.

Кромов спрашивает:

— Сын поверил вам?

— Поверил, — кивает Ерохин.

— Зачем вам понадобилось так говорить?

— Чтобы ребенка не испугать! Он же совсем несмышленыш, первый класс только закончил.

— Вы видели, как жена выпала из вагона?

— Нет, — отвечает Ерохин. — Она у открытой двери сидела, а я рядом с Витькой. Мы с ним на лосей смотрели.

Ерохин в ужасе отпрянул от двери, но что-то тянуло его обратно. Он почти по пояс высунулся из вагона, однако успел увидеть только застывшее на краю насыпи тело жены. Красные горошины халата на сером щебне выглядели неуместными, слепили слезящиеся глаза. Ерохин подался вперед, будто собираясь спрыгнуть, но в эту минуту перед его лицом мелькнула бетонная опора, и, в испуге отшатнувшись в глубь вагона, он шагнул к сыну.

Витька продолжал смотреть на бегущих вдоль лесопосадок лосей. Они бежали ровной трусцой, не обращая внимания на грохочущий поезд. А когда впереди показалось шоссе, свернули и скрылись из вида.

— Но вы сразу поняли, что произошло несчастье, — почти утвердительно произносит Кромов, — Так?

— Так.

— Почему не приняли никаких мер?

— А что я мог?! — Ерохин повышает голос. — Стоп-кранов в товарных вагонах нет! Прыгнуть?! Еще бы один труп получили. Витька бы круглым сиротой остался!

На подоконнике хрипит селектор. Кромов машинально протягивает руку, вдавливает клавишу:

— Слушаю!

— Это ты, Брылкин? — недоверчиво спрашивает динамик, потом восклицает: — Эх, черт! Совсем забыл! Извините…

Кромов отпускает клавишу, изучающе смотрит на Ерохина и говорит ровным тоном:

— Вам не приходило в голову, что жена могла остаться живой?

Ерохин прячет глаза, едва слышно выдыхает:

— Нет.

Едва «УАЗ» остановился у железнодорожной насыпи, к нему, прихрамывая, подошел путевой обходчик. Виновато потирая плохо выбритую, топорщащуюся седыми щетинками морщинистую щеку, он зашарил глазами. Кромов понял, что обходчик не может сообразить, кто из прибывших старший, и подсказал:

— Следователь прокуратуры Добровольский.

Обходчик поспешно кивнул и выжидающе уставился на следователя. Добровольский кашлянул:

— Труп вы обнаружили?

— Так точно, я. Только она еще теплая была. Видно, совсем недавно померла. Снаружи-то она, почитай, вся целая. Так, синяки… Внутри, видно, что-то отшибла…

— Стоило мне ехать? — проворчал Яшкин. — И без меня вам заключение преподнесли.

Приняв его реплику за обиду, обходчик приложил руки к груди:

— Я же ничего такого не сказал. Просто перевидал я этих покойников за двадцать три года на дороге. Всяких: и перекореженных, и…

— Извините, — Кромов демонстративно глянул на часы.

Добровольский поддержал его:

— Проводите нас к месту обнаружения трупа.

— Это там, на другой стороне. Как и приказали, я мужиков возле оставил, рабочих наших. Чтобы, значит, понятыми были, — привычно взбираясь на насыпь, пояснял обходчик.

Двое мускулистых парней в оранжевых жилетах, надетых прямо на черные от загара тела, мрачно курили на приготовленных к укладке шпалах. Увидев приближающихся людей, они встали, нестройно поздоровались.

Женщина лежала у самого подножья насыпи, там, где кончался щебень и начинались густые заросли забрызганной мелкими капельками мазута полыни.

Обходчик покачал головой:

— Так и лежала… Никто ее не трогал. Я сразу усек, что «скорая» уже без надобности… Стал в милицию звонить.

— Понятно, — проронил следователь, вынимая из папки чистые листы бумаги.

Эксперт-криминалист расчехлил фотокамеру, сделал несколько снимков трупа и повернулся к Добровольскому:

— Подождите минутку, я еще не закончил.

Яшкин, который уже натянул резиновые перчатки, поторопил:

— Давай шустрее!

Талерко, по-журавлиному вскидывая ноги, стал торопливо подниматься на насыпь, чтобы снять общий вид места происшествия. Проводив взглядом его долговязую фигуру, Кромов отвел в сторону путевого обходчика.

— Значит, вы сразу позвонили в милицию?

— Так точно. Добег до переезда и позвонил.

— Это было в…

— В пять тридцать восемь. Дело-то привычное, вот и засек. А в одиннадцать, в двадцать три то есть местного времени, я тут проходил. Ничего не заметил.

Кромов сделал пометку в блокноте, спросил:

— Какие пассажирские поезда прошли в этот промежуток времени?

— Сразу не сообразишь, — почесал затылок обходчик. — Напряженный у нас участок. Идут один за одним…

— Спасибо, — задумчиво протянул Кромов и подошел к склонившимся над трупом следователю и судебному медику.

Яшкин заметил упавшую на тело женщины тень, задрал голову:

— Интересуешься?

Не отвечая, Кромов вгляделся в почти неповрежденное лицо женщины. Тонкие, вразлет, брови. Красиво очерченный рот с засохшей струйкой крови, спускающейся на подбородок. Широко распахнутые серые глаза.

— Значит, вы были уверены, что ваша жена погибла? — снова повторяет вопрос Кромов. — Тогда чем объяснить, что на первой же остановке, в Новосибирске, вы не заявили о случившемся в милицию?

— А ей бы это помогло?! — подается вперед Ерохин.

Оперуполномоченный игнорирует злую иронию в его голосе, произносит обыденно:

— Не знаю… Во всяком случае, помогло бы расследованию. Итак, почему вы не сообщили в милицию?

В который уже раз Кромов перелистал толстый том железнодорожного расписания. Его интересовали поезда, прошедшие перегон Коченево — Чик с запада на восток в промежутке времени от двадцати трех до пяти часов.

Сделав необходимые выписки, он снял с сейфа пишущую машинку и застучал по расшатанным клавишам.

Вскоре на стол дежурного легли несколько листков с текстами телеграмм. Дежурный неодобрительно оглядел Кромова, посетовал:

— Это ж сколько времени понадобится, чтобы их отбить!.. По сегодняшнему трупу!

— Да. Только вы, пожалуйста, не тяните. Начальники поездов сидят в поездах, а поезда имеют обыкновение не стоять на месте.

— Ясно, — кивнул дежурный, открывая крышку телетайпа. — Перехватить хочешь?

— Желательно бы. Не исключено, что погибшая ехала в одном из этих поездов.

— Может, ее мертвую к насыпи привезли?

— Следов машины нет, к тому же, она была в халате и шлепанцах.

— Тогда, похоже, из пассажирского, — согласия дежурный, потом пробурчал: — Ладно, ступай Кромов, отвлекаешь своими разговорами!

Прошло несколько дней.

Отовсюду телетайпы отвечали на запросы Кромова. Отвечали одно и то же. Ни в одном из пассажирских поездов подобная женщина не ехала.

Не было никого похожего на нее по приметам и среди пропавших без вести. В этом Кромов убедился, лично просмотрев все сообщения, поступившие в последние дни.

Добровольский отрабатывал версию — «подкидыш». Но и она не находила своего подтверждения. Ни один факт не свидетельствовал о том, что женщину убили где-то в другом месте и инсценировали падение с поезда. Да и судмедэксперт Яшкин после вскрытия категорично заявил, что характер повреждений не оставляет сомнений — женщина выпала из поезда.

Кромову ничего иного не оставалось, как запастись терпением.

Начали возвращаться ушедшие на восток поезда. И каждый из них он встречал на перроне вокзала.

Мокрые от дождя вагоны замерли. Засуетились встречающие и отбывающие. Задрав головы, забегали вдоль состава. Появились носильщики. Защелкали в тамбурах откидные площадки.

Когда суета немного стихла, Кромов подошел к одной из проводниц — молоденькой девчушке в синей стройотрядовской форме.

— Вам не знакомо это лицо? — представившись, спросил он и показал фотографию погибшей.

Чтобы не сразу бросались в глаза ссадины на лбу и щеке неизвестной, Талерко подретушировал снимок, но девчушка почувствовала неладное, доверчиво и испуганно спросила:

— Она мертвая, да?

— У вас не было этой пассажирки? — сухо поторопил Кромов.

— Нет… Нас в Иркутске, по-моему, спрашивали об этой женщине… Мы с девчонками разговаривали. В нашем поезде ее не было.

Кромов опустил фотографию в карман, поблагодарил студентку и отправился к следующему вагону.

С вокзала поехал в прокуратуру.

Увидев его хмурое лицо, Добровольский, которому тоже было не до веселья, усмехнулся:

— По нулям?

— Дождь на улице, — проводя рукой по мокрым волосам, сказал Кромов. — Слушай, а может, она на товарняке ехала?

Следователь задумчиво потеребил губу:

— Это мысль!

В кабинете стало тихо. Слышалось шуршание дождя за окном. За стеной кто-то негромко разговаривал, приглушенно стучала пишущая машинка.

— Придется устанавливать, какие товарные составы прошли по перегону в тот день… — наконец проговорил Кромов и уже бодрее добавил: — Скорее всего, она сопровождала какой-нибудь груз.

Отпустив губу, Добровольский удовлетворенно сказал:

— Таким путем мы выйдем на отправителя и…

— Я пошел, — поднялся Кромов.

— Ага, — рассеянно кивнул следователь и потянулся к телефону.

На следующее утро Кромов открыл дверь кабинета Добровольского. Вид у него был довольный.

— Опять на улице парит, — вместо приветствия сообщил он.

— Синоптики дождь обещали! — энергично отозвался следователь. — У меня новость…

Кромов не обратил внимания на загадочное выражение, блуждающее по его лицу, и перебил:

— У меня тоже. Погибшая могла ехать в одном из двух товарных поездов. Первый прошел между двадцатью тремя и двадцатью четырьмя часами. В нем было два вагона с вином. Второй — в начале четвертого. Там тоже ехали сопровождающие.

Дождавшись, когда он выскажется, Добровольский развел руками:

— Удивляешь ты меня… Как же она могла ехать в начале четвертого, если смерть наступила около трех часов?

— Медицина — наука не точная, — парировал Кромов.

— Это верно, — покачал головой Добровольский и протянул оперуполномоченному телеграмму: — Ознакомься.

Пробежав глазами текст, Кромов с легкой обидой бросил:

— Чего же ты мне голову морочил?

— Слова ведь не дал сказать, — хмыкнул Добровольский.

— Значит, Ерохина. Анна…

— Да, наконец-то муженек сподобился сообщить…

— Не торопился… — погруженный в свои мысли, поддакнул Кромов. — Буду связываться с этим Брылкиным.

Ерохин долго не отвечает, потом выкрикивает:

— Испугался! Понимаете, испугался сразу идти в милицию!

— Вы же утверждаете, что ни в чем не повинны?

— Кому теперь это докажешь?! Вы же меня посадили! Выходит, правильно боялся!

Кромов тихо, но жестко уточняет:

— Не посадили, а задержали в порядке статьи сто двадцать второй Уголовно-процессуального кодекса Российской федерации. Как лицо, подозреваемое в совершении преступления.

— Какая разница, — отмахивается Ерохин.

Дав ему успокоиться, Кромов произносит:

— Ерохин, вы возмущены, что вас задержали в качестве подозреваемого. Но вдумайтесь в факты, которыми располагает следствие… Ваша жена погибает при очень странных обстоятельствах. Вы ведете себя не менее странно. Совсем не так, как должен был повести себя в подобной ситуации любой порядочный человек. Допустим, в милицию вы не пошли, так как боялись. Но почему скрыли гибель жены от ее красноярских родственников? Вы же были у них?

Квартира, в которой очутился Кромов, отсутствием ненужных вещей и стерильной чистотой напоминала операционную. Нигде не лежали газеты, не торчали из-под дивана тапочки, не валялись по углам детские игрушки. Все прочно стояло, висело и блистало на своих местах.

Сестра погибшей, помимо воли, то и дело косилась на поношенные кроссовки оперуполномоченного. Кромов еще в прихожей заметил ее беспокойство, но разуваться не стал, здраво рассудив, что пришел не в мечеть.

— Значит, Ерохин был у вас? — переспросил он.

Хозяйка нервно поправила обесцвеченные волосы, закивала, пытаясь заглянуть ему в глаза:

— Да, да… На прошлой неделе… Что все-таки случилось? У него неприятности по работе?

— Он что, был взволнован?

— Вроде, нет… — неуверенно пожала плечами женщина. — Он сроду смурной… В этот раз такой же был.

— С сыном заходил?

— С Витей?.. Не-ет. Один. Мы его еще расспрашивать стали, почему Нюся не приехала. Ведь они телеграммой предупредили, что вместе приедут.

— И что он ответил?

— Так Витя захворал, вот Нюся и осталась с ним дома.

— Они часто приезжали всей семьей?

— Да что вы? Все больше собирались… А собрались, как назло, племянник заболел… Почему вы все спрашиваете, спрашиваете? Что-нибудь произошло?

— Ваша сестра тоже устроилась сопровождающей? — задал Кромов следующий вопрос.

— Не знаю… Может быть. В телеграмме же всего не напишешь, — обиженно взмахнув короткими ресницами, ответила хозяйка.

— Как ваша сестра жила с Ерохиным? — спросил Кромов, понял, что зря употребил прошедшее время глагола «жить», и торопливо добавил: — Ссорятся они?

Но собеседница поняла его по-своему. Всплеснув руками, расстроенно воскликнула:

— Опять побил?

— Опять? — приподнял брови оперуполномоченный.

— А то вы не знаете! Конечно, я Нюсю не оправдываю, но и он хорош гусь. Взял молодую, так терпи! А он, чуть кто на нее посмотрит, сразу ревновать. Тоже мне, Отелло из Жмеринки нашелся! И она не умнее. Когда замуж выходила, сколько я предупреждала ее! Не будет, говорю, тебе жизни. Он мужик прижимистый, нелюдимый, старше, к тому же. А Анна… Она погулять любит, чтоб компания, песни…

— И все-таки вышла?

Сестра Ерохиной горестно кивает:

— Шибко он ее обхаживал. Кому же не понравится, когда перед тобой на коленях стоят да обещания всякие говорят. Вот и пошла… Любит он ее сильно, оттого и лютует.

— А она его?

Хозяйка замялась, потупила взор:

— Чужая душа — потемки… Но, вообще-то, последние три года Анна не писала, чтобы он ее бил… Опять, поди, приревновал!

Вопросительные интонации столь явственно слышались в ее голосе, что Кромов склонился к протоколу и принялся записывать показания.

— Был я у Нюсиной сестры… Был, но ничего не сказал, — облизнув пересохшие губы, отвечает Ерохин. — Потому как они обязательно подумали бы на меня. Я эту породу знаю!

— Откуда такая уверенность? — интересуется Кромов.

— Если уж вы меня заподозрили, о них и говорить нечего.

— Им было известно, что вы судимы за избиение жены?

— Еще бы, — хмыкает Ерохин и поясняет: — Суд к штрафу приговорил, а эти вокруг разнесчастного синяка переписку завели, как Чемберлен с Рузвельтом!

— Они переписывались?

Ерохин смотрит непонимающе:

— Кто?

— Рузвельт и Чемберлен.

— Откуда я знаю! Так, к слову пришлось… Нюся-то сильно не выступала, понимала, за дело досталось. И на суде просила не наказывать. Все равно осудили, — уныло заканчивает Ерохин.

— Считаете, что суд поступил несправедливо?

— А-а!.. Какая теперь разница…

— Из-за чего вы ее избили?

По лицу Ерохина видно, что говорить об этом он не желает, но Кромов выжидательно занес ручку над протоколом.

— Из-за пустяка. Пришел домой, а она пьяная. Вот и вспылил…

Сквозь запотевшие окна трамвая весь город казался умиротворенно-округлым. Сгладились острые углы домов, потерялись из виду разлапистые антенны на крышах, исчезли провода, растворились деревья. Люди, словно смирившись с тем, что дождь не перестанет моросить, по меньшей мере, до первого снега, неторопливо брели по тротуарам. Так же лениво катились машины.

Ерохин вышел из трамвая и невольно улыбнулся.

Переулок, в котором стоял его дом, сиял промытой желтизной листьев и зеленью крыш.

Не обращая внимания на лужи, он быстро зашагал по раскисшей земле. Достав ключ от калитки, с удивлением обнаружил, что она не заперта, и, помрачнев, вошел в мощенный кирпичом двор.

Возле бочки, куда по водостоку тонкой ворчливой струйкой сбегала дождевая вода, Ерохин увидел сына. Приподнявшись на носках, Витька шлепал по воде ладонью. Видимо, это занятие ему очень нравилось, потому что на чумазой физиономии блуждала довольная улыбка. Услышав, как хлопнула калитка, он обернулся.

— Папка!

Витька бросился к отцу, и тот успел заметить, что набухшие от влаги развязанные шнурки мотаются из стороны в сторону, что великоватое осеннее пальтишко тоже промокло и стало тяжелым и неудобным.

Ерохин опустил чемодан на землю, раскинул руки. Витька с разбега ткнулся в его грудь, радостно шмыгнул носом.

— Здравствуй, сынок, — отводя глаза, сказал Ерохин. — Соскучился?

— Ага, соскучился.

— А я тебе луноход привез…

Витька высвободился из объятий и нетерпеливо уставился на чемодан. Ерохин рассмеялся:

— В хату айда. Мамка, поди, тоже подарков ждет?

Витька неопределенно дернул плечиком:

— Не знаю. Они с теть Ирой и теть Валей водку пьют. Пластинки слушают.

Ерохин не смог справиться со своим лицом, и Витька испуганно захлопал ресницами:

— Папка, ты чего?

— Ты, Витька, погуляй пока, — принужденно улыбнулся Ерохин.

— А луноход?

— Соберу и позову тебя, вместе запустим.

Войдя в дом, Ерохин остановился у порога.

В кухне, не замечая появления хозяина, громко разговаривали жена и ее подруги.

Задержав взгляд на столе с остатками закуски и пустой бутылкой из-под вина, Ерохин отчетливо произнес:

— Здравствуйте, гостьюшки…

Разговор мгновенно стих. Женщины разом обернулись. Ерохин поставил чемодан, язвительно осведомился:

— Чего примолкли? Продолжайте веселье… Или помешал? Так вы не тушуйтесь, ешьте, пейте…

Подруги суетливо выбрались из-за стола, хотели выскользнуть в прихожую, но Анна поймала их за руки:

— Куда засобирались?! Никуда я вас не пущу! Хозяин пришел, а вы бежать!

Почти силой усадив их, она задиристо обратилась к мужу:

— Составь компанию, Ерохин! У нас еще осталось…

Валентина, смущенно прикрывая рот, хихикнула:

— Выпей уж с нами! А то, что за застолье без мужика?

— Словно и не домой пришел, — поддержала Ирина, деловым движением поправив лямку бюстгальтера.

Ерохин насупился, обвел их недобрым взглядом, отчего с раскрасневшихся от вина лиц женщин сползли улыбки.

— Шли бы вы отсюда, — глухо проронил он.

Подруги поглядели друг на друга, на вольготно откинувшуюся на стуле Анну. Та небрежно махнула рукой, давая понять, что не стоит обращать внимания на подобные мелочи.

Ерохин так же угрюмо добавил:

— Отдыхать мне после поездки надо…

— Ну и отдыхай, кто тебе не дает?! — с равнодушной злостью бросила Анна. — Дом большой. Иди в спальню, закройся и спи, сколько влезет!

То, что муж, словно и не слыша ее, отвернулся и стал снимать плащ, и боязнь показаться смешной в глазах подруг прибавили ей злости.

— Сам в гости не ходишь, к себе не приглашаешь, так и мне нельзя?! В кои веки люди пришли, а он разгунделся, как баба!

Ерохин повесил плащ, снял ботинки, убрал с дороги чемодан, с неясной улыбкой приблизился к столу.

— Чего глазами сверлишь? — вызывающе ухмыльнулась Анна.

Он смотрел на ее миловидное лицо, на полуоткрытые сочные губы, на колючий прищур глаз. Смотрел и чувствовал во рту привкус металла. Потом внезапно всем телом подался ней и наотмашь ударил по искривленным в ухмылке губам.

— До сих пор уверены, что поступили правильно? — спрашивает Кромов.

— А что мне было делать? Увещевания на нее не действовали.

— Есть, наверное, и другие методы воспитания?.. Если было так невмоготу, расторгли бы брак.

— Думал об этом. Даже к адвокатам ходил. Сказали, дохлый номер, какая-никакая, а мать. Суд, дескать, всегда ребенка матери оставляет. А я без Витьки не могу. Да и с ней страшно его оставить… Пропал бы пацан.

— Надо было обратиться в районо, поставить вопрос о лишении родительских прав.

— Ха. Она же не совсем пропащая была. Работала на фабрике. Там ее никто пьяной не видел. Это она дома с подругами гужевалась. Кто бы ее лишил?

— И при вас гужевалась?

— При мне не особенно… Но я же все время в разъездах.

— Сменили бы работу.

— Платят прилично, — после недолгого раздумья отвечает Ерохин. — Да и время для хозяйства остается… оставалось.

Кромов записывает его слова, но с вопросом не торопится. Долго разминает сигарету, тщательно прикуривает. Словно разговаривая с самим собой, произносит:

— О заработке думали, о хозяйстве думали, уверяете, что не можете жить без сына… а работу не сменили…

— А для кого я горбатился?! — взвивается Ерохин, и его кустистые брови гневно топорщатся. — Для себя, что ли?! О Витьке и думал! Сам-то после войны рос, хлеба вдосталь не видел, не то что конфет! В обносках братовых ходил! Хотел, чтобы у Витьки все было!.. Любите вы все морали читать! Конечно, власть! в погонах! все понимаете, все знаете! учите нас дураков!.. Поклон вам низкий за это!

— Извините, — тихо говорит оперуполномоченный.

Кромов привычными движениями укладывал командировочный портфель. Бритва, пачка лезвий «Спутник», мыльница, зубная щетка, до половины сплющенный тюбик «Мэри», чистые носки, платок…

— Вроде, все, — распрямив спину, пробормотал он.

— Полотенце забыл, — сухо напомнила жена.

Она сидела на диване, подобрав под себя ноги, и делала вид, что увлечена вязанием. Работал телевизор. На экране улыбчивый дядя Володя Ухов рассказывал о передачах на завтра.

— В гостинице дадут, — защелкивая замки портфеля, отозвался Кромов. — А если нет, и так обойдусь.

— Ты без всего обойдешься, — не поднимая глаз, негромко, как бы самой себе, сказала жена.

Кромов присел рядом, хотел прикоснуться к ее руке. Она отодвинулась.

— По-моему, это неплохо иметь столь непритязательного мужа, — пошутил он и виновато добавил: — Ну что я могу поделать, если у меня такая разъездная работа?

— И тебе, кроме нее, ничего не нужно. Ты и без семьи так же прекрасно обойдешься, как и без полотенца. Тебе же все равно, есть мы со Славкой или нет. У тебя своя жизнь, свои интересы… От бесед со своими преступниками ты получаешь большее удовольствие, чем от общения со мной. В гости нам ходить некогда, в кино и то уже год не были. Про театры я даже не говорю… Вот Олег! Ленка с ним горя не знает. Сидит он себе в своем отделе архитектуры, вовремя на обед приходит, вовремя с работы, по субботам и воскресеньям вместе на дачу ездят, детьми занимаются.

Жена говорила ровным тоном, но слова падали, как льдинки. Маленькие и колючие.

Кромов почти физически ощущал их холод.

— Я тоже иногда вовремя прихожу, — неосторожно перебил он.

Жена горько усмехнулась:

— Раз в год… Славка уже забыл, как ты выглядишь. Скажи, когда ты с ним занимался?.. Когда проверял уроки?..

Кромов озадаченно наморщил лоб. В голову ничего не приходило, и он смутился:

— Мда…

Жена искоса глянула на него, проверяя искренность смущения. А Кромов в этот момент допустил еще одну ошибку — посмотрел на часы.

— Опять торопишься, — вздохнула она.

— Опять…

Неожиданно она обхватила его за шею, и по ее вздрагивающим плечам Кромов скорее почувствовал, чем понял, что она плачет.

— Ну что ты, что? — бережно прикасаясь к ее рассыпавшимся волосам, хрипло проговорил он. — Я же скоро вернусь…

— И все пойдет по-старому, — сквозь слезы улыбнулась жена и попросила: — Не сердись, Кромов… Ладно? Я сегодня злая. Думала, хоть неделю дома побудешь, в ты из Красноярска и сразу на самолет…

— И ты на меня не сердись… Такой уж я неисправимый. Опером был, опером и на пенсию уйду.

— Скорей бы! — рассмеялась она и оттолкнула его: — Иди, а то твой противный самолет улетит без тебя.

В автобусе Кромов смотрел на чей-то плотный затылок, и воспоминания о доме постепенно отходили на задний план, уступая место мыслям о предстоящей командировке.

Несколько секунд Ерохин недоуменно таращится на оперуполномоченного, силясь понять, чем вызвано выражение грусти на его лице и это тихое «извините».

— Вы были старше своей жены? — словно ничего и не произошло, спрашивает Кромов.

— На одиннадцать лет, — цедит Ерохин. — Зачем вам это?

— Вы ее любили?

— Не знаю, — еще больше горбится Ерохин. — Раньше любил, а в последние годы… не знаю.

«Арлекино, Арлекино, нужно быть смешным для всех!» — неслось над танцплощадкой.

Ерохин стоял рядом с билетером и смотрел на Анну. Ее лицо то пропадало за спинами, то вновь показывалось. Анна давно заметила, что он снова наблюдает за ней, и иногда бросала насмешливые взгляды. Но Ерохин не замечал этой насмешки. Когда их глаза встречались, по его телу пробегала дрожь, совладать с которой он был не в силах. Становилось не по себе. Ничего подобного он раньше не испытывал.

Два месяца назад он пил пиво у ларька, расположенного неподалеку от парка культуры. Пил один. Вернулся из поездки и решил устроить небольшое развлечение. Из парка доносилась музыка. Он и не думал туда идти, но увидел ее и сам не заметил, как оказался на танцплощадке.

С тех пор Ерохин чуть не каждый день приходил сюда. Чувствовал себя круглым идиотом, но приходил. Ему нужно было видеть эту девчонку, так он с самого первого дня называл ее в мыслях. Что-то в этом было нелепое — он и она. Ерохин все сознавал, ругал себя последними словами, однако со свойственной ему методичностью приходил снова и снова… Даже несколько раз провожал ее домой, хотя и видел, как она подмигивает подругам, дескать, гляньте, какого кадра склеила. Он был старше ее на одиннадцать лет, но ему казалось, что на все сто. Настолько плохо он понимал, о чем она говорила, и настолько безучастным становилось ее лицо, когда говорил он.

Ни разу, даже мысленно, он не произнес «люблю». С Анной все было не так, как с другими. Те были грудасты, крепкотелы, жадны в постели, и все быстро забывались. Интерес к ним он утратил на шестой или седьмой. А эта стройная до худобы девчонка запала в душу. И душа ныла, словно в нее вонзилась заноза.

Длинноволосые юнцы в заплатанных застиранных джинсах спрыгнули с эстрады. Публика стала разбиваться на пары и расходиться. Ерохин остановил Анну у выхода:

— Давай провожу.

Она стрельнула глазами в сторону подружек, небрежно кивнула:

— Проводите, коли не лень.

Ерохин попытался пошутить:

— Да уж как-нибудь…

Они долго шли молча. Ерохин все порывался что-то сказать, но слова умирали, так и не родившись. Внезапно он схватил ее за руку, даже не понимая, что делает больно. Она вздрогнула, попыталась высвободиться. Ерохин не отпускал, го кадык ходил ходуном, и он наконец просипел:

— Выходи за меня замуж.

Анна продолжала смотреть с испугом, а когда он рухнул на колени и обхватил ее ноги горячими дрожащими руками, и вовсе закаменела.

— Выходи, — простонал Ерохин.

— Да как же? — только и смогла выговорить Анна.

— Выходи.

— Да как же? — повторила она.

— На руках носить буду! — выкрикнул он слышанную где-то фразу.

И Анна поверила, что так и будет. Этот коренастый, молчаливый человек будет носить ее на руках и делать все, что на пожелает. Сразу вспомнились рассказы подруг о том, какой у него большой дом и сад, какой приличный заработок, что мать живет отдельно, а значит, не будет соваться, куда не надо.

— Я же не отказываю… Успокойтесь…

Свадьба длилась три дня.

Ерохин не поскупился. Накрытые прямо в саду, под яблонями, столы ломились от угощений. С его стороны была только мать, несколько приятелей, которых он почти растерял, да сосед. Гуляла, в основном, молодежь. И у Ерохина се время возникало ощущение, что он в своем черном, купленном в комиссионке, костюме просто лишний здесь, то ему и рядом-то нельзя встать с этой тоненькой, в развевающейся фате и гипюровом платье, веселой девчонкой.

Анна хохотала, плясала лезгинку, пела вместе со всеми. Он сидел и тупо смотрел перед собой, не зная, радоваться ему или плакать.

Кромов вынимает из портфеля лист бумаги, карандаш. Возвращает портфель на место — прислоняет к ножке стула. После этого просит Ерохина:

— Нарисуйте, пожалуйста, схему вагона, в котором вы ехали. Укажите, где стояли ящики, где сидел ваш сын, где находилась жена и где были вы сами.

Подозреваемый неуверенно берет карандаш, внимательно рассматривает плохо заточенный грифель, боязливо дотрагивается до листа.

— Пожалуйста, Ерохин, пожалуйста, — говорит Кромов.

— Не мастак я рисовать… Не помню уж, когда и брался… Поди, еще в школе…

— Ничего страшного.

Неловко склонившись к столу, Ерохин старательно изображает план вагона, смотрит на оперуполномоченного:

— Людей-то я рисовать не умею…

— Кружочки поставьте, а к ним стрелки с указанием кто есть кто.

— А-а, — Ерохин снова засопел над бумагой.

Покончив со столь непривычным заданием, он подает схему Кромову:

— Вроде, так все было…

— Внизу напишите: схема составлена собственноручно и поставьте подпись и дату.

Ерохин кивает и выводит под схемой свою фамилию. Взяв листок, оперуполномоченный задумывается.

— Люк — это вроде окошка, только без стекла, — поясняет Ерохин. — Табуретки и другую мелочь я не стал рисовать…

Он видит, что Кромов достает из портфеля еще какой-то листок, и заинтересованно следит за ним.

— Взгляните, — предлагает оперуполномоченный. Выпятив губу, Ерохин изучает поданную ему схему вагона.

— Никак Витька рисовал? — продолжая разглядывать схему, пасмурно произносит он. — А педагог здесь при чем?

— При допросе малолетних всегда присутствует педагог, — отвечает Кромов.

Он долго разыскивал этого педагога. Школьные каникулы были в разгаре, и учителя отдыхали. Телефоны детских садов не отзывались. Помог Брылкин. Привел свою соседку — громогласную пенсионерку со жгуче-рыжими волосами. Когда-то она преподавала в начальных классах, да и теперь охотно подменяла заболевших коллег.

Войдя в кабинет, она пристально взглянула на Кромова и огорошила его вопросом:

— Молодой человек, это не вы учились у меня в шестьдесят втором? Кажется… второй «А»?..

— Нет, — улыбнулся Кромов. — Я в это время жил в другом городе и ходил в детский сад.

— Вы удивительно похожи на того мальчика, — опускаясь на предложенный стул, с некоторым недоверием произнесла педагог, — такие же светлые волосы… глаза болотного цвета… тонкие поджатые губы… Удивительно похожи!

Когда Кромов немногословно ввел ее в курс дела, она укоризненно посмотрела:

— И вы собираетесь допрашивать этого ребенка?

— Собираюсь, — слегка развел руками оперуполномоченный.

— Но это же травмирует психику!

— Он единственный свидетель…

— И никак нельзя обойтись?

— Нельзя, — сказал Кромов и разъяснил старой учительнице права и обязанности педагога, присутствующего при допросе малолетнего свидетеля.

— Вопросы задавать мне не возбраняется? — басовито уточнила она.

— Более того, я попросил бы вас взять на себя установление контакта и беседу с мальчиком. А я буду вступать только в крайних случаях.

Витя Ерохин поначалу с интересом оглядывал кабинет, потом убедился, что ничего любопытного в нем нет, и доверчиво перевел взгляд на Кромова.

— Как тебя зовут? — строго спросила педагог.

По лицу мальчишки и его реакции стало ясно, что он сразу признал в ней учительницу. Выпрямившись на стуле, он громко и с самой серьезной миной ответил:

— Витя Ерохин.

Педагог выяснила, в каком классе он учится, какие предметы ему больше нравятся, какие оценки у него по математике и русскому языку, как он проводит каникулы.

— Так ты на поезде ездил? — спросил Кромов.

— Ага, — кивнул Витька.

— На пассажирском? — преувеличенно удивилась педагог.

— Не-а, на товарняке, — с гордостью сообщил Витька. — С папкой и мамкой.

Кромов посмотрел на педагога. Та улыбнулась мальчику:

— Наверное, интересно было?

— Ага, — радостно сказал он и тут же огорченно выпятил губу: — Только вот мамка долго не приезжает. Взяла и спрыгнула с поезда, а мы с папкой жди ее теперь. Пьяная она была.

— Ты сильно скучаешь по ней? — спросил Кромов и уловил осуждающий взгляд педагога.

Витька пожал худыми плечиками:

— Не-а… Я сейчас у бабушки живу.

Педагог удивленно покосилась на Кромова, спросила:

— Как же так, Витя? Совсем не скучаешь? Мама же…

— Я по папке сильно скучаю, когда он уезжает… А по мамке… Нет… Плохая она.

— Это тебе папа так сказал? — осуждающе спросила учительница.

Витька тряхнул головой:

— Не-а. Сам знаю. Те, кто водку пьют, — плохие… А к мамке как придут теть Ира с теть Валей, так они начинают… Меня на улицу выгонят, а сами водку пьют. Еще и дядек приводят.

— Откуда ты знаешь? — пристально взглянула педагог.

— В окно видел.

Педагог вздохнула. Кромов использовал паузу:

— Витя, а что ты делал, когда мамка спрыгнула?

— На лосей смотрел.

— Там были лоси?

— Ага. Они за поездом бежали. Мы же по Сибири ехали. Там всяких зверей навалом.

— И папа видел лосей?

— Ага. Он мне и сказал про них.

— Ты в дверь на лосей смотрел?

— В окошко. Я на ящиках сидел, мне папа там место сделал, как раз у окошка. Все видно!

— А мамка где была? Она-то лосей видела?

— Не знаю… Наверно, она же на ящике у двери сидела.

— У открытой?

— Ну да. Жарко в вагоне, вот и открывали.

— А папка-то как лосей увидел?

— Так он тоже в дверях был, рядом с мамкой.

— Витя, а мама не ударилась, когда прыгала?

— Папка сказал, что нет, — неуверенно ответил мальчик. — Сам-то я не видел.

Кромов записал показания, снова поднял глаза:

— Витя, а папа с мамой ссорились в поезде?

— Они все время ругаются.

— Из-за чего же? — склонилась к мальчику учительница.

— Он не любит, когда мамка водку пьет. И не дает ей, а она ругается… И я не люблю.

— А перед тем, как спрыгнула мама, они ругались? — уточнил Кромов.

Витька задумался:

— Кажется… Она же пьяная была.

Кромов вынул из портфеля чистый лист бумаги, спросил:

— Рисовать умеешь?

— Умею, — уверенно сказал Витька. — У меня четверка по рисованию. Люди плохо получаются. А машины здорово выходят и танки…

Вернув схему, нарисованную неумелой рукой сына, Ерохин отворачивается к окну, за которым замерли изнывающие от августовской жары пропыленные тополя.

— Вам не показалось, что схемы имеют некоторое различие? — спрашивает оперуполномоченный.

— Ясно… Или взрослый нарисует, или пацан, — уклончиво отвечает Ерохин.

— Я не о качестве, а о существенном расхождении, — сухо говорит Кромов. — Вы понимаете, о чем идет речь?

— Не дурак, вижу… Мало ли, ошибся пацан… Они иной раз такое придумают…

Резко распахивается дверь, и в кабинет заглядывает какая-то небритая физиономия. Ерохин вздрагивает, оборачивается.

— А где этот… — удивленно интересуется небритый мужчина. — Брылкин?

Кромов недовольно поджимает губы, с досадой бросает:

— В соседнем кабинете.

Незнакомец пытается заглянуть в лицо Ерохину. Видя это, Кромов повышает голос:

— Не мешайте работать!

— Понял, начальник, испаряюсь, — торопливо заверяет посетитель и скрывается за дверью.

Кромов переводит взгляд на Ерохина:

— Значит, вы обратили внимание, что ваш сын иначе указал ваше местонахождение в момент, когда вы воскликнули: «Смотри, лоси!».

— Ну и что?!

— У вас не возникло желания попросить у меня еще один листок, чтобы устранить неточность в вашей схеме?

Набычившись, Ерохин отрезает:

— Как нарисовал, так и было! Не стоял я возле Нюси, я к Витьке подошел! Спутал пацан! Спутал!

В просвете между деревьями показалась мощная фигура сохатого. Он равнодушно посмотрел на мелькающие вагоны, мотнул головой и, выйдя на открытое пространство, побежал вдоль железнодорожного полотна. Следом за ним из кустов выскочили еще несколько лосей.

— Витька! Смотри, лоси! — крикнул Ерохин.

Анна повернула к нему опухшее от слез лицо, глянула снизу вверх, спросила заплетающимся языком:

— Где?

— Там! — буркнул Ерохин, которого после недавней сцены еще продолжала колотить нервная дрожь.

Качнувшись вперед, Анна пробормотала:

— Где лоси?.. Не вижу…

Ветер метал ее волосы, закрывал лицо, пузырил ситцевый халат. Красные горошины плясали перед глазами Ерохина вызывая нестерпимое раздражение.

— Не вижу никаких лосей, — еще сильнее высовываясь из вагона, повторила Анна.

Ерохин уперся взглядом в ее спину, до боли в скулах сжал зубы.

Не сводя глаз с подергивающегося рта подозреваемого, Кромов произносит:

— Витя и на допросе пояснил, что вы к нему подошли, когда матери уже не было в вагоне.

— Не мог он такое сказать, — опускает голову Ерохин.

— Сказал… И я думаю, ваш сын сказал правду. Знаете, почему?

— Ну?

— Он вас любит. И, что удивительно, больше, чем свою мать.

Ерохин изо всей силы сжимает пальцами колени, молчит. Оперуполномоченный делает вид, что не заметил, как он украдкой вытирает глаза.

— Кстати, почему ребенок уже несколько дней живет у бабушки?

— Как в милицию заявил, что жена разбилась, так и отвел Витьку к своей матери, — негромко отвечает Ерохин.

Мать сразу поняла — что-то случилось. Ощущение беды острыми коготками царапнуло сердце, и она медленно опустилась на табурет.

Ерохин подтолкнул сына к двери:

— Иди во двор… С Полканом поиграй…

Витьке только этого и надо было. Он стремглав выскочил из сеней, подбежал к радостно натянувшему цепь, подпрыгивающему на задних лапах здоровенному псу.

Ерохин, стоя у окна, наблюдал за сыном, потом проговорил не оборачиваясь:

— Вот мать… Витьку тебе вручаю…

Выцветшие глаза старухи замерли на его сгорбленной спине.

— Что ты такое говоришь?

— Нюся разбилась, — с трудом проронил Ерохин. — Из вагона выпала.

— Господи! — прошептала старуха и перекрестилась.

Она сделала несколько неверных шагов к сыну, хотела взглянуть в лицо, но он сам резко обернулся.

— Как разбилась? — с ужасом спросила мать. — Где?

— К Новосибирску подъезжали. Она напилась и выпала, — сказал Ерохин, и в его лице было что-то такое, что заставило мать отшатнуться и слабо взмахнуть рукой, словно она отела избавиться от наваждения.

— Горе-то какое, — всхлипнула старуха. — Как же теперь Витька без матери?

— А она у него была?! — с неожиданной злостью бросил Ерохин.

По землистым морщинистым щекам матери потекли слезы. Не слыша ответа сына, она спросила:

— Хоронить-то когда будем?

Вопрос застал Ерохина врасплох.

— Что?! — ошалело вырвалось у него, но тут же он пришел себя и отрезал: — Похоронил уже.

Лицо матери исказил страх. Ерохин вспылил:

— Что ты так смотришь?! Что смотришь-то?! Я, что ли, ее столкнул?! Сама она, сама!

— Витьку-то почему мне вручаешь? — едва слышно спросила мать.

— Ты на меня подумала, а в милиции и подавно!.. — выкрикнул Ерохин. — Они и сегодня меня пытали, что да как, глазами сверлили! А как узнают, как мы жили!.. Потому вручаю!

Кромов облокачивается на стол:

— Какая необходимость была отводить сына?.. Не пойму.

— Чего же тут непонятного? — грустно хмыкает Ерохин. — Не хотел, чтобы при нем меня в «воронок» засовывали. Ни к чему ему это видеть. Подрастет, поймет… А сейчас…

— Выходит, вы были уверены, что вас арестуют?

— Предполагал.

— Почему вы заявили в милицию, только вернувшись из поездки?

Ерохин, крутнув крепкой, загорелой до красноты, шеей, отвечает:

— Хотел Витьку до дома довезти. Раньше бы заявил, раньше бы забрали, а пацан беспризорный… Кому он в чужом городе нужен? Да и отчитаться надо было за груз…

Выслушав вопрос Кромова, мужчина провел ладонью по лысой голове, переспросил:

— Охарактеризовать Ерохина?.. Мда…

— Вы же его непосредственный начальник, — поторопил оперуполномоченный.

— Так-то оно так… Но у нас такая работа, что я своих подчиненных и вижу-то редко. Профсоюзное собрание — проблема, приказ о наказании — проблема…

— Он же почти пятнадцать лет у вас работает?

— Около того… Ни у меня, ни у моего предшественника к нему особых претензий не было. Ничего плохого сказать не могу.

— Скажите хорошее.

Мужчина крепко задумался, потом виновато развел руками:

— Работал да работал… От получателей нареканий не было. В пьянках не замечен. Вино тоже, вроде бы, из вагонов не продавал.

Кромов сдержал вздох и спросил:

— О личной жизни Ерохина вам что-нибудь известно?

— Работящий он, хозяйство большое, сад…

— После возвращения Ерохина из последней поездки вы ничего особенного в его поведении не заметили?

Мужчина с силой потер лоб ладонью:

— Документы сдал, полностью отчитался… У нас все строго. Они же материальную ответственность несут за вверенный груз.

— Ничего не рассказывал?

— Н-нет… Я и сам удивился, когда мне сказали, что с его женой такое приключилось. Он ничего не говорил.

— Отчитались за груз? — спрашивает Кромов.

Ерохин уныло кивает:

— Да… Теперь за мной никаких долгов нет…

— Вы говорили своей матери, что у вас лопнуло всякое терпение и вы на грани того, чтобы убить жену? — после паузы, внимательно вглядываясь в опущенное лицо подозреваемого, говорит Кромов.

— Что?! — вскидывается тот. — Когда?! Ничего я такого не говорил!

— Недели за две до вашей последней поездки вы пришли к матери. Ели вареники с вишней. Потом наносили воды. Мать стала интересоваться, почему вы такой мрачный…

Кромов задержался перед невысокой калиткой, вытер взмокший лоб и решительно постучал костяшками пальцев по шероховатым от потрескавшейся краски, похожим на кожу, из которой делают дорогие портмоне, доскам. Загремела цепь, послышался недовольный лай.

Глядя поверх калитки, Кромов увидел появившуюся на крыльце скрюченную старуху. Она близоруко прищурилась:

— Входите. Собака на привязи.

Из-за сарая выбежал мальчишка и с любопытством воззрился на оперуполномоченного.

Когда Кромов представился, старуха изменилась в лице и молча отошла в сторону, пропуская в дом. Мальчишка хотел проскользнуть следом, но она преградила дорогу:

— Погуляй пока, Витя, погуляй. Мне с дядей потолковать надо.

Старуха молча стояла у печи. Кромов выложил на покрытый потертой клеенкой кухонный стол свои бумаги и поднял глаза, но она опередила с вопросом:

— Из-за снохи пришли?

— Да, — ответил Кромов и, чтобы сразу поставить все на свои места, сообщил: — Я задержал вашего сына по подозрению в причастности к ее гибели. Сейчас он находится в изоляторе временного содержания. Понимаю, как вам нелегко, но очень надеюсь на вашу искренность. У них с Анной были сложные взаимоотношения?

Шаркая ногами, старуха прошла к столу, села.

— Плохо они жили… Не думала, что все так кончится, но и хорошего от их жизни не ждала… Молила его, не бери молодую, а он, как ополоумел… Грешно, конечно, про покойницу такое говорить, но из-за нее все и получилось. Загуляла девка… Кому же такое понравится?..

Голос старухи звучал устало и отрешенно, будто она рассказывала о том, что происходило много-много, лет назад и начало стираться из памяти.

— Перед поездкой он к вам заходил?

— Недели за две был. Я вареников с вишней приготовила, давай угощать. Редко он у меня бывает, вот и обрадовалась. Поначалу даже не обратила внимания, что он какой-то пришибленный. А потом вижу, за вареником потянулся, а вилка ходуном ходит… Что такое, думаю? Водку на дух не переносит. Неужели Нюська в это дело втянула? Пригляделась, вижу не с похмелья, а вроде, как горем убитый. Выспрашивать стала. Молчит. Он у меня с детства говорить не охотник.

— Так ничего и не объяснил?

— Сама догадалась. Слух-то давно шел, что пока он в отъездах, к Нюське мужики захаживают. Видать, прознал… Я и сказать ничего не успела, а он, как зыркнет, и язык прикусила. Потом успокаивать стала. Что ж теперь, говорю, делать? Ребенок ведь у вас. Мириться надо как-то, терпеть. Тут его и прорвало. Кончился, кричит, мой терпеж. Лучше бы удавилась Нюська! Я его останавливать, а он еще больше разошелся, мол, убью ее и все тут…

— Он мог это сделать?

— Что вы?! Что вы?! Смиренный он, работящий… Но больно уж она ему душу истерзала…

— Что сын еще говорил?

— Успокоился потом, воды мне наносил, посидел да и подался домой, — ответила старуха и, сложив на груди иссохшие руки, жалобно взглянула на оперуполномоченного: — Не он же это ее?

— Не знаю…

Восстановив в памяти разговор с матерью, Ерохин соглашается:

— Говорил, что убью… Наболело, вот и брякнул. Знаете, как бывает?.. Разозлишься, черт знает, что наговоришь… Не было у меня тогда такого и в мыслях…

— Тогда? — многозначительно прерывает Кромов.

Ерохин хочет что-то сказать, но потом с отчаянием взмахивает рукой:

— А!

— Не думайте, будто я намеренно пытался поймать вас на слове. Но все-таки, мне кажется, оговорились вы не случайно?

— Были у меня такие мысли! Были! А у кого бы они не появились?! Приходишь домой, а там!.. Да еще соседи со своими советами!

— Имеете в виду Павлюка?

Сосед Ерохина, круглолицый и рябоватый пятидесятилетний мужчина с настороженно-любопытным взглядом острых глаз, прочитав удостоверение личности на два раза, вернул его Кромову и пригласил к притаившемуся под раскидистой вишней столику.

— Вы сядайте, сядайте, — кивал Павлюк, — я сейчас.

Он быстро сбегал в дом и вернулся с маленьким складным стульчиком. Устроившись напротив оперуполномоченного, сложил ноги крестиком и выжидательно уставился:

— Слухаю вас, товарищ старшой лейтенант.

— Я по поводу вашего соседа…

— Ерохина! — не дал договорить Павлюк. — Я сразу учуял!.. Скажу без обиняков, избавился он от Нюси. Как пить дать, избавился.

Кромов вскинул брови:

— Вы в этом убеждены?

— А как же иначе? Разве она ему пара? Он — мужик хозяйственный, а она… — Павлюк скривился. — Транжирка и, извиняюсь, легкого поведения.

— Вы это утверждаете?

— А как же! Не за сто верст живу, через забор! Не захочешь, так увидишь.

— И что же вы видели?

— Мужики шастали. Я ж не дурак, понимаю, зачем к молодой бабе мужики ходят, когда мужа дома нет. Не соли же занять. Только он уедет, гулянки начинаются. И компашка-то еще та: Ирка с пятого дома да Валька из парикмахерской. Обе безмужние. И пошел дым коромыслом.

— Ерохину было известно о поведении жены?

— А то нет?! Коли слух ходит, то и до его ушей добрался. Люди-то, они все видят. А кто посмелее, так и говорят.

— Вы говорили?

— Предупреждал. Смотри, говорю, сосед, проморгаешь, весь дом по кирпичику разнесут. Несколько раз предупреждал, а потом не стал.

— Ему это не нравилось?

Павлюк поежился, словно за шиворот попало что-то холодное:

— Зубами скрипел, аж страшно становилось… Убью, говорит, собаку!

— Когда это было? — пристально взглянул Кромов.

Павлюк завел глаза, пошевелил губами и ответил:

— Давненько уже, по весне. Встретился он мне на дороге с чемоданом и давай расспрашивать о том, о сем. Как, дескать, тут без него. Понял я, к чему клонит, правду и сказал. Вот тут-то он и озлился. Убью, говорит, собаку!

Услышав имя соседа, Ерохин кривится:

— Успели уже и с этим доброхотом поговорить…

— Пришлось. Он тоже от вас слышал угрозы в адрес жены. Не так?.. Или Павлюк наговаривает?

— Не наговаривает… Я из поездки приехал, а этот у забора подловил и про Нюсю всякое… Кто же вытерпит?! Вот и вырвалось…

Ерохин подходил к дому с тяжелым сердцем. Чтобы отогнать тревожные мысли, старался представить, как обрадуется Витька, как будет заглядывать в чемодан, как загорятся его глазенки при виде гостинца.

— Здорово, сосед! — услышал он над головой голос Павлюка.

Ерохин посмотрел вверх. Над высоким забором торчала рябая физиономия. Павлюк усмехнулся.

— Забор вот решил подлатать… Как съездилось?

— Нормально, — буркнул Ерохин.

Он хотел пройти мимо, но Павлюк остановил его:

— Погодь-ка!

— Чего еще?

— Ты, сосед, извиняй, но я по-дружески, — состроил соболезнующую мину Павлюк. — За бабой-то своей присматривай, совсем от рук отбилась…

Ерохин недобро переломил бровь:

— Чего еще?

— Связалась с этими… ну, с Валькой да с Иркой. Сам знаешь, известные профуры…

— Опять чего-нибудь было?

— Было, сосед, было, — огорченно покачал головой Павлюк. — Не мне говорить, не тебе слушать, но опять выпимши была, опять мужики захаживали. Какие-то ненашенские. Стыдно сказать, вся улица с тебя смеется…

— Вся улица, — машинально повторил Ерохин.

— Пора тебе мужское достоинство проявить, — проникновенно посоветовал сосед. — А то Нюська же первая тебя на смех поднимает. Мол, Ерохин так меня любит, что все стерпит.

— Все стерпит? — пересохшими губами произнес Ерохин и побледнел. — Убью, суку!

— Ну, ты уж так-то того… Не лютуй, — залебезил Павлюк.

— Поучить, конечно, не вредно, чтоб уважала… Но…

Уже не слыша этих слов, Ерохин, деревянно переставляя ноги, подошел к воротам.

Кромов заносит ответ в протокол, снова спрашивает:

— Раз уж мы заговорили о соседях… Когда вы вернулись из поездки без жены, они любопытствовали, где она?

— Было дело.

— И как вы объяснили ее отсутствие?

Старуха смотрела на оперуполномоченного так, словно перед нею было пустое место. Кромов хотел уже повторить вопрос громче, решив, что она недослышит, но в это время старуха наконец разжала губы:

— Они же только соседи мне… Чего я про ихнюю жизнь знаю? Живут да и живут. Кому чего отпущено, тот так и мается. Судить тут некого.

— Вы же живете рядом много лет? — настаивал Кромов.

— Рядом-то рядом… А в душу не влезешь.

— Ну, все-таки? — твердо спросил оперуполномоченный.

— Одно скажу, не дело это, когда мужик женщину одну дома оставляет. Она бережет себя, бережет, а потом и оступилась…

— Анна Ерохина вела себя…

— Что Анна?! — перебила старуха. — А он о чем думал?! Сам и виноват. Захотелось жену красивую да молодую, так заботься, не бросай одну. А ему, видишь ли, и заработки подавай, и жену молодую… Руки-то каждый может распускать, а ты попробуй жену так воспитать, чтобы она себя в строгости держала.

— От женщины тоже многое зависит.

— Это с какой стороны поглядеть. Есть бабы покрепче, есть послабее… Водка это все. Она, проклятая, кого хошь с пути истинного собьет. А Анне еще и подружки такие попались, которым веселья подавай. Веселье-то они как понимают? Вино рекой и мужики толпой.

Кромов понял, если беседу не направить в нужное русло, она может затянуться. Поэтому спросил:

— Вам было известно, что Анна уезжает вместе с мужем?

— Витька сказал. Он у них, хоть и сорной травой растет, мальчонка уважительный, любит со старшими поговорить.

— Они вместе вернулись?

— Будто не знаете, — обиделась старуха. — Разбилась же Анна, с поезда упала.

— Это Ерохин вам сказал?

— Ерохин, как приехал, говорил, будто она в Красноярске осталась, у сестры. Да я ненароком у Витьки спросила. Он и сказал, что мать из вагона выпрыгнула. Я его давай пытать, а он одно твердит, дескать, скоро вернется. Вот я и подалась к Ерохину, выяснить, что к чему.

— Как он себя вел?

— Мялся, бубнил…. Потом сказал, что собирается в милицию заявлять. А чего собираться, если жена на его глазах из вагона выпала?

Телефон на столе разражается противным треском. Кромов нетерпеливо хватает трубку. Спрашивают оперуполномоченного Брылкина.

— Звоните сорок шесть, пятьдесят семь, ноль три! — отчеканивает Кромов и опускает трубку на рычаг. Потом поворачивает голову к Ерохину: — Итак, что вы сказали соседям по поводу отсутствия жены?

— Сказал, в Красноярске осталась… У родни, — отвечает тот.

— Насколько мне помнится, вы хотели привезти сына домой и после этого сообщить в милицию. Почему же продолжали тянуть время?

— С пацаном страшно было расставаться, вот и не шел в милицию. Да и кому охота в тюрьму по своей воле идти?

Ерохин закончил писать заявление, сложил его вчетверо, слепым движением сунул в карман. Два часа, в течение которых он корпел над вырванным из школьной тетради листком, вымотали его больше, чем самая дальняя поездка. Вымотали физически и опустошили душу.

— Витька, — слабым голосом позвал он.

Сын продолжал сооружать крепость из деревянных кубиков.

— Витька!

— Что, пап? — обернулся тот.

— Иди ко мне.

Не спуская глаз с посеревшего лица Ерохина, Витька подошел и остановился перед ним:

— Что?

Ерохин усадил его на колено, прижал к себе:

— Ты папку любишь?

— Ага.

— Может быть, я надолго уеду…

— Куда? В поездку?

— В поездку, — хмыкнул Ерохин. — Далеко-о…

— А меня с собой возьмешь? — просительно проговорил сын.

— Нельзя тебе со мной… Но я писать тебе буду. Ты пока у бабушки поживешь.

— Мамка же скоро приедет…

Лицо Ерохина задергалось, он отвернулся:

— Ну, там посмотрим. А пока ты уж меня не забывай…

Он собрал нехитрые Витькины пожитки, обвел взглядом комнату, сказал:

— Поиграй во дворе, я скоро вернусь и пойдем к бабушке.

Кромов рассудительно произносит:

— Не могу понять, откуда у вас, Ерохин, такая убежденность? Вы уже не первый раз заявляете, что ожидали ареста. Как увязать это и ваши слова о непричастности к смерти жены?

— Как хотите, так и увязывайте, — устало отвечает Ерохин. — Надоело мне все.

— Может, прервемся? — предлагает Кромов.

— Не надо.

Все так же методично оперуполномоченный задает очередной вопрос:

— Во время поездки между вами возникали ссоры, скандалы?

— Как обычно. Полаемся да помиримся.

— И незадолго до ее гибели тоже поругались?

— Понимаю, к чему вы клоните… Было, — кривится Ерохин.

Витька расхохотался и срубил сразу три отцовских шашки. Ерохин, который специально просмотрел эту разгромную для себя комбинацию, сделал огорченное лицо:

— Вот это я зевнул!.. Нельзя же так, Витька, с отцом расправляться!

— Ага! Будешь знать, как мои съедать!

Покачав головой, Ерохин сгреб шашки с доски:

— Проиграл, давай снова.

Витька выиграл и на этот раз. Ерохин с преувеличенной досадой поскреб затылок:

— Не везет…

Обернувшись, Витька радостно крикнул:

— Мам! Иди посмотри, как я папку обыграл!

Анна вышла из-за ящиков, и уже по ее улыбке и заблестевшим глазам Ерохин понял, что она опять выпила. Он молча встал, обошел штабель, приподнял брезент. Его взгляд безошибочно отыскал ящик, в котором виднелась пустая бутылка.

— Анна!

По голосу отца Витька догадался, что родители будут ругаться, и полез к люку, где у него была оборудована лежанка.

Анна замешкалась, потом, глядя в пол, подошла, прислонилась к углу штабеля. Ерохин зыркнул на нее, выдернул из ящика пустую бутылку:

— Опять?! Опять?!

— Ну что ты кричишь-то сразу? Ну, сорвалась. Не буду больше…

— Я уже это сто раз слышал! Я же отвечаю за груз! Каждая бутылка денег стоит!

— Подумаешь, три сорок, — осторожно проговорила жена.

Лицо Ерохина побагровело:

— Дело не в трех сорока! Дело в тебе! Ты же уже не можешь без этой гадости! Тебя лечить надо! В ЛТП!

— Я же так, для настроения, — попыталась успокоить его Анна.

— Плевать мне на твое настроение! — зло выкрикнул Ерохин. — Домой вернемся — на развод подам! Витьку себе заберу, а ты мотай, куда хочешь! Можешь к своим подружкам идти, можешь под забором валяться, мне все равно! Думаешь, я каменный, всю жизнь тебя терпеть буду?! Ведь обещала же ты мне, ведь обещала!

Анна подняла на мужа полные слез и отчаяния глаза. Но это лишь больше взбесило его.

— Что ты на меня свои коровьи глаза пялишь?! Ни стыда у тебя нет, ни совести! На эту водку все променяла: семью, сына! Плачет она! Крокодиловы слезы льет! Хоть бы ты сгорела от этой дряни!

— Ну, не надо, — всхлипнув, попросила Анна.

— Не надо?! — Ерохин сжал кулаки. — Треснуть бы тебя в лоб хорошенько, может, образумилась бы?.. Хотя… Горбатого могила исправит!

— Причина вашей ссоры? — уточняет Кромов.

— Напилась она… — говорит Ерохин.

— Вы знали ее слабость к спиртному и, тем не менее, взяли с собой в вагон, где вино было в неограниченных количествах. Ведь это же была ее первая поездка?

Начальник Ерохина в который раз потер ладонью лоб, исподтишка покосился на протокол:

— Разрешается ли нашим сопровождающим брать с собой родственников?.. Вообще-то, нет… Но вы сами поймите, товарищ старший лейтенант, люди подолгу оторваны от дома. Скучают… Иногда приходится идти навстречу… Нарушения тут особого нет. Главное, чтобы груз дошел до получателя в целости и сохранности.

Кромов посмотрел на него:

— Значит, вы удовлетворили просьбу Ерохина?

— Ну, отказал бы я ему. Что из этого получилось? Села бы жена в вагон без моего разрешения… Я же, как лучше хотел. У него такие семейные обстоятельства…

— Какие же?

Мужчина замялся:

— Не люблю я сплетничать…

— Вы не сплетничаете, а даете показания, — прохладно уточнил Кромов.

— Извините… Нелады у него с женой были. Сами понимаете, она гораздо моложе, а он долго бывает в отлучках…

— Не понимаю, — сказал Кромов, глядя на покрывшийся бисеринками пота лоб собеседника.

— Изменяла она ему, — порозовел тот. — Слухи доходили… К спиртному пристрастилась… Вот я и подумал… Пусть возьмет. Как-никак под присмотром будет. И пить не станет, и другое…

— Раньше Ерохин с подобными просьбами обращался?

— Нет… Первый раз жену с собой взял…

— Для того и взял, чтобы с подругами не пьянствовала, пока меня нет. Думал, услежу… Все равно она с работы уволилась, дома сидела, — отвечает Ерохин.

— Итак, вы увидели, что ваша жена пьяна. Дальше?

— Дальше, дальше… Кричать стал. Я же материальщик. Вино-то на мне. Она давай издеваться, дескать, пожалел бутылку… Ну я и высказал все…

— А именно?

Ерохин протяжно вбирает в грудь воздух, отвечает:

— Что накипело. Пообещал развестись, как только вернемся, сына себе забрать, а ее на принудлечение отправить…

— Дальше?

— Она тоже разоралась. К Витьке бросилась, давай сырость разводить. Пацану даже неприятно стало на пьяную мать смотреть… Не Нюся это плакала — вино…

Анна заплакала навзрыд, с горечью бросила в лицо мужу:

— Я для тебя то же самое, что твой домина, сад и, вообще, все твое хозяйство! Ты меня никогда не любил! Что я от тебя видела? Приедешь — в саду копаешься, заборы свои чинишь!

— А кто тебя любит?! Мужики, которые в мое отсутствие шляются?! Так им ты тоже не нужна! Им бутылка нужна, которую ты им поставишь!

— Сын у меня есть! — визгливо крикнула Анна. — Он меня любит!

— Нужна ему такая мать! — яростно процедил, словно сплюнул, Ерохин.

Анна вытянулась в струну, ее губы побелели, и она, бормоча, «нужна, нужна», неловко полезла по ящикам к сыну.

Витька, чтобы не слышать ругани, высунулся в окно и, когда мать схватила его за руку, вздрогнул.

— Витенька, Витенька, ты же любишь свою маму?! Я же нужна тебе?! — рыдая, трясла она его за плечи. — Скажи, скажи!

— Мам! Мам! — испуганно отстранялся он. — Ну, не надо…

— Скажи, любишь?!

Витька затравленно посмотрел на отца, торопливо ответил:

— Люблю, люблю… Отпусти!

Слышится приглушенный дверью треск устройства громкой связи. Потом — голос дежурного по райотделу: «Оперуполномоченные уголовного розыска Брылкин и Синев! На выезд!». Где-то хлопает дверь, в коридоре раздается встревоженный топот.

Некоторое время Кромов сидит молча. Когда шаги стихают, встает, подходит к выключателю. Кабинет заливает тяжелый желтый свет. Он как бы еще больше сгибает спину Ерохина. Кромов смотрит на свое отражение в темном оконном стекле, опускается на стул.

— Ерохин, ваша жена оставалась живой в течение трех часов.

Закончив осмотр, Яшкин стянул перчатки, сунул в рот сигарету и, выпустив дым, констатировал:

— А ведь эта особа пребывала, по крайней мере, в средней степени алкогольного опьянения. Точнее скажу после вскрытия. Пока приходится доверять своему обонянию.

Добровольский рисовал схему места происшествия, но, услышав замечание медика, насторожился:

— Да? А я что-то не унюхал.

— Надо было ближе подойти, — хмыкнул Яшкин.

Кромов спросил у него:

— Когда наступила смерть?

— Все выводы после, — затянувшись сигаретой, отозвался Яшкин, — Сейчас могу сказать лишь то, что она умерла не сразу. Тут старик обходчик прав. Характер повреждений свидетельствует — женщина после падения жила не меньше трех часов.

Обходчик, который стоял поодаль и прислушивался к разговору, повернулся к понятым:

— Надо же такой истории приключиться. Ведь мог же я чуть пораньше идти. Что же она, бедняжка, не кричала? Может, кто бы и услышал.

Парни понуро закивали. Потом один из них неуверенно спросил у следователя:

— Мы свободны?

— Да, конечно, только вот протокол подпишите, — сказал Добровольский и, обращаясь к своим спутникам, добавил: — Все, товарищи, едем домой. Только дождемся посланную за трупом машину, вот-вот должна подойти.

В глазах подозреваемого появляется недоверие, смешанное с ужасом, словно он хочет выкрикнуть: «Как оставалась живой?!». Но он молчит.

Кромов щелкает замком портфеля, вынимает заключение судебно-медицинской экспертизы и кладет перед Ерохиным. Тот слепо смотрит на стол, протягивает руку к заключению, но прикоснуться не решается. Глядя на его подрагивающие пальцы, Кромов холодно произносит:

— Эксперты утверждают, что если бы помощь была оказана своевременно, ее можно было бы спасти…

Судебно-медицинский эксперт Яшкин вел прием. Когда из его кабинета вышел мужчина с затекшим глазом, Кромов шмыгнул в открытую дверь. Вслед ему понесся раздраженный ропот сидящих в очереди граждан.

Увидев оперуполномоченного, Яшкин привстал, но поздороваться им помешало вторжение шумной особы с запекшейся ссадиной на щеке.

— Ты почему без очереди?! — накинулась она на Кромова. — Все ждут, все травмированные, а он без очереди!

— Товарищ из милиции, — попытался урезонить ее Яшкин.

Но женщина не унималась. Размахивая бумажкой, она запальчиво выкрикнула:

— Я тоже из милиции! Вот мое направление!

Судебный медик медленно поднялся из-за стола, сделал шаг по направлению к ней:

— Гражданка Ширская, вас уже пятый раз бьет сосед, а я пятый раз вас осматриваю!.. Прежде я вам сочувствовал, теперь начинаю его понимать…

Ширская ошарашенно набросила на нос висящие на цепочке большие темные очки, звенящим голосом произнесла:

— Что вы этим хотите сказать?!

Заложив руки в карманы белого халата, Яшкин надвинулся на нее животом:

— Ждите, я вас вызову.

Ширская фыркнула и ретировалась.

— Охо-хонюшки, тяжко жить Афонюшке, — проводил ее взглядом Яшкин: — Чего тебя принесло?

— Заключение готово? — спросил Кромов.

— Готово, только еще не отпечатано. Машинистка болеет.

— Вскрытие что-нибудь прояснило?

— Ничего особенного. Опьянение подтвердилось, а следов борьбы или насилия не наблюдается. Так что, утверждать, что ей помогли выпасть из вагона, оснований у меня нет.

— Она действительно какое-то время была жива?

— Ох, и недоверчивый ты, Кромов! Я же тебе сразу сказал, что часа три жила. И сейчас то же самое скажу. Зная твою недоверчивость, я проконсультировался со светилами.

— И что светила?

— Говорят, можно было спасти, если бы своевременно оказали помощь. Доволен?

Кромов пожал плечами.

— Спасти, — словно эхо повторяет Ерохин и закрывает лицо ладонями.

— И вы имели возможность сделать это… Не нужно было выпрыгивать на ходу, останавливать поезд. Достаточно было сообщить дежурному по переезду. Крикнуть, бросить записку… В крайнем случае, сказать о несчастье в Новосибирске. Было еще не поздно.

Ерохин сидит не шевелясь. Потом выпрямляется и, глядя прямо в глаза оперуполномоченного, хрипло роняет:

— Поздно.

— Простите, что я выражусь несколько высокопарно… Но за человека бороться никогда не поздно. Тем более, за любимого. Ведь вы любили свою жену. Любили и оставляли в опасности.

Кромов берет чистый бланк, привычно заполняет его. Заполнив, протягивает Ерохину вместе с протоколом допроса:

— Ознакомьтесь и подпишите.

Не глядя на Ерохина, он нажимает клавишу селектора.

— Дежурный по райотделу майор Бачило, — раздается из динамика.

— Товарищ майор, я освобождаю Ерохина… Улетаю в Новосибирск рейсом в ноль тридцать.

— Хорошо, скажу, чтобы ему вещи приготовили. Пусть зайдет в дежурку, — отвечает майор и с явным недоумением в голосе спрашивает: — Вы машину хотите попросить до аэропорта?

— Нет, нет… Спасибо, — говорит Кромов и отпускает клавишу.

На лице Ерохина испуг. Он сглатывает вставший в горле комок, с усилием выдавливает:

— Освобождаете?

— Да.

— Значит, поверили?

Не отвечая на вопрос, Кромов произносит:

— Ваши действия подпадают под признаки части первой статьи сто двадцать седьмой Уголовного кодекса РСФСР. Это преступление не является тяжким, поэтому избирать вам меру пресечения в виде содержания под стражей нецелесообразно. Получите повестку от следователя Добровольского, незамедлительно выезжайте в Новосибирск.

— Что за статья такая? — настороженно интересуется Ерохин.

— Оставление в опасности.

— А-а… — не до конца сознавая происходящее, тянет Ерохин.

Следователь Добровольский виновато посмотрел на Кромова:

— Ты извини, я бы сам полетел, но у меня по двум делам сроки подходят, а еще кучу очных ставок нужно провести.

— Да слетаю… Только я ставлю себя на место этого Ерохина и ничего не могу понять. Если он ее не сталкивал, должен был сразу заявить, сестре сказать… Если столкнул тем более, чтобы отвести всякие подозрения…

— Может, он того? — Добровольский покрутил пальцем у виска.

— Сестра говорит, вполне здравомыслящий мужик. И когда у нее был, вел себя, как обычно…

— Но ты же знаешь, он раньше был судим за избиение жены. Не исключено, что в конце концов расправился… Хотя доказать это нам будет жутко трудно!

— Если сам не расколется, — невесело ответил Кромов.

— Вряд ли… Зачем ему это? Если бы он был искренним человеком, прямо в заявлении написал бы: так и так черт, дескать, попутал, убил я свою жену. А он что пишет? Пишет, что напилась и сама выпала… Так что, Кромов, решать тебе все на месте. Посмотришь на него, поговоришь с соседями… Что тебя учить? Сам все знаешь…

— Она же целых три часа жила, и ее еще можно было спасти, а он молчал! — сердито сказал Кромов. — Оставление в опасности налицо.

— Если только это, отбери обязательство являться по вызовам и сообщать о перемене места жительства.

— Понятно, — вздохнул Кромов и поднялся: — Пошел. Домой еще заскочить надо.

Догадываясь, о чем не решается спросить Ерохин, Кромов говорит:

— Поскольку доказательств, которые бы свидетельствовали о том, что вы убили жену, недостаточно для предъявления обвинения, дело в этой части будет прекращено… Везде расписались?

— Везде.

— Я вас больше не держу, — складывая в портфель бумаги, неприязненно произносит Кромов, дожидается, когда за Ерохиным закроется дверь, и вынимает сигарету.

Кромов стоит, облокотившись на высокий круглый столик. Стоит, чуть сутулясь: ему все время кажется, распрямись он — голова упрется в низкий потолок, зияющий желтыми дырами, в которых скрываются лампы. Перед ним на тарелочке из фольги — два бутерброда. Один с сыром, другой с колбасой. В руках — граненый стакан с растворимым кофе.

Кромов словно забыл о бутербродах. Он маленькими глоточками припивает кофе, а его взгляд устремлен в сторону зала ожидания. Взгляд усталого, безразличного ко всему человека.

Внезапно зрачки сужаются, как у атлета, который долго готовил себя к прыжку и теперь видит перед собой только планку, а весь мир для него исчез. Но это длится мгновение. Тут же глаза Кромова становятся спокойными, однако в них нет и следа прежней вялости.

По залу ожидания быстро идет Ерохин. Он вертит головой, наступает на ноги пассажирам. На лице такое отчаяние, будто в течение какого-то часа он успел опоздать на самолет, потерять вещи и вдребезги разругаться со всем аэропортовским начальством.

Почти бегом он направляется к лестнице, чтобы подняться на второй этаж, но в этот момент различает знакомую фигуру под низко подвешенным потолком буфета, замирает и чуть не с радостью кидается туда. Однако по мере приближения его шаги становятся все медленнее, лицо застывает.

Он молча останавливается у столика.

Молчит и Кромов.

В зале ожидания надрываются включенные на полную громкость телевизоры. У буфетной стойки кто-то умоляет разрешить взять без очереди пачку сигарет. Где-то плачет ребенок. Вкрадчивый голос, перекрывая шум, предлагает прослушать информацию о задержках рейса.

Но Кромов и Ерохин ничего этого не слышат. Обоим кажется, что тишина, повисшая в воздухе, никогда не кончится.

— Я пришел сказать… — начинает Ерохин и с надеждой смотрит на оперуполномоченного, ожидая, что тот поможет ему.

Кромов продолжает молчать.

Лицо Ерохина перекашивается в ухмылке, в которой и злость, и решимость разом покончить со всем, что привело его сюда.

— Я ее столкнул! — яростно, но так, что его слова слышит только Кромов, выкрикивает он. — Я!

— Знаю, — негромко отвечает оперуполномоченный.

— Ничего вы не знаете! Она мне всю душу искорежила! Но у меня и в мыслях не было ее убивать! Не было!.. Увидел, как она высунулась, и сам не знаю, как рука поднялась… Толкнул.

Кромов опускает руку под стол, щелкает замками подвезенного на металлическом крючке портфеля, нащупывает лапку с бумагами и вынимает бланк протокола допроса:

— Будете давать показания?

Ерохин отводит глаза, буркает:

— Нет. Мне еще пацана на ноги поставить надо.

Убрав протокол в портфель, Кромов тихо, стараясь не выказать брезгливости, произносит:

— Я предполагал…

— Что?! — будто до него не дошел смысл сказанного, переспрашивает Ерохин.

— Ожидал я вашего здесь появления, — продолжает Кромов. — Зачем бы мне в вашем присутствии сообщать дежурному время вылета самолета?..

Ерохин затравленно оглядывается.

— Не пугайтесь, — презрительно усмехается Кромов. — Никто вас не схватит, и в моем портфеле нет магнитофона…

— Откуда вы могли знать, что я приду? — насупленно спрашивает Ерохин. — Я сам этого не знал.

— Вам же надо выговориться, покаяться… А выговориться не перед кем. Вы всю свою жизнь были один, а теперь и подавно. Рассказать соседу? матери?.. А вдруг они возьмут и выложат следователю?.. Остается только одно — рассказать оперу. Причем, не на допросе, а так, в частной беседе. Кто ему, оперу, поверит? Ни для следователя, ни для суда он не свидетель, вот и наговаривает… Расчетливый вы, Ерохин. И душу очистить решили, и наказание не понести.

— Ребенка мне надо растить…

— Ребенка?!. А как вы будете смотреть ему в глаза?.. Чему учить? Честности? Порядочности? И у вас повернется язык употреблять такие слова?.. Вы же убийца его матери. Убийца, не понесший наказания. Сейчас вас еще мучают угрызения совести, но они пройдут. Ведь вы нашли себе оправдание — нужно воспитывать ребенка. А со временем подыщутся и другие аргументы…

— Не хочу, чтобы Витька рос сиротой! — упрямо повторяет Ерохин.

Кромов словно забыл о его существовании и размышляет с самим собой:

— Я думал, почему он сразу не заявил? Теперь ясно, о чем я забыл — о поправке на страх. Он надеялся на невозможное. Сам понимал, что невозможное, но медлил, выжидал. Вдруг не хватятся, вдруг не найдут, вдруг все обойдется…

Взгляд Кромова тяжелеет, упирается в Ерохина:

— Слушай, иди отсюда.

Словно придавленный этим взглядом, Ерохин, сгорбившись и еле переставляя ноги, плетется к выходу.

Кромов вытаскивает из кармана шариковую ручку, одним движением переламывает ее и, аккуратно сложив обломки в тарелочку с нетронутыми бутербродами, идет к секции № 8, где уже заканчивается регистрация билетов.

Войдя в кабинет следователя Добровольского, Кромов опускается на стул, кладет на колени портфель.

— Устал? — сочувственно интересуется Добровольский.

— Новосибирск не принимал. До десяти утра в Омске сидели. Хотел уже поездом добираться.

Добровольский загадочно улыбается. Кромов видит веселые искорки в его глазах и непонимающе хмурятся.

— Не дожал ты Ерохина, — говорит следователь. — Час назад Брылкин звонил. Ерохин пришел с повинной и все рассказал: как и за что жену из вагона вытолкнул… А ты, выходит, не дожал…

Кромов опустошенно кивает, потом слабо улыбается.

— Не дожал…

1986 г.

ДОЖДЬ В ДЕКАБРЕ

Рассказ

Кромов шагает с удовольствием. Тротуар устелен веселым скрипучим снежком, легко дышится, легко чувствуется… Отпуск на то и отпуск, чтобы человек окреп, воспрял духом и приготовился к длинному рабочему году, который, не подчиняясь календарю, может тянуться и десять, и одиннадцать, или, как это было в случае с Кромовым, целых девятнадцать месяцев. Все зависит от начальства, вернее, от количества материалов, отписанных для раскрытия.

— Наконец-то попался! — слышится плотоядный возглас.

Кромов оборачивается.

Радостно потирая синие от призрачного света фонарей руки, к нему спешит следователь прокуратуры Добровольский.

— Ищу-свищу, а его след простыл! — смеется следователь, довольный встречей.

— В отпуске находился, в заслуженном, — улыбается Кромов, пожимая холодную, как ледышка, руку.

Предвосхищая вопрос, Добровольский виновато поясняет:

— Вчера полез в автобус, перчатки в карман засунул. До дома доехал, все нормально. Выхожу, хвать-похвать, одной нет… Хожу теперь без перчаток, в одной-то как-то неудобно… Надо будет в ЦУМ заскочить за новыми, да все…

Они идут рядом. Широкоплечий, выше среднего роста, Кромов и невысокий, худенький, но весь как-то ладно скроенный Добровольский. На оперуполномоченном — сутулящая его пухлая спортивная куртка. На следователе — элегантное двубортное пальто.

— Лихо ты от меня тогда улизнул, — сокрушенно качает головой Добровольский. — Шмыг! И нет его…

— На задержание вызвали, — оправдывается Кромов.

— Кого это ты задерживал? — приостанавливается следователь.

— Да так… бухгалтера одного…

Кромов подбежал к группе граждан, суетливо окруживших вход в подъезд жилого дома. Чтобы сразу внести ясность, бросил:

— Уголовный розыск!

Две пожилые тетки — фигурами, набитыми авоськами, пальто местной фабрики, возбужденными лицами похоже на сестер-близнецов — наперебой принялись рассказывать о случившемся.

— Кто потерпевшая?! — резко оборвал гомон оперативник.

Из-за спин теток робко вышла тщедушная женщина-подросток с шестимесячной завивкой на голове:

— Я…

Голосок прозвучал тихо и неуверенно, словно до сих пор не могла она понять, с ней ли произошло несчастье или с кем другим.

— Он был вооружен? — отрывисто спросил Кромов.

— Да-а…

— Нож?

— Кажется, нож… блеснуло что-то… узкое, длинное… — почти прошептала потупившаяся потерпевшая.

— Прямо к горлу подставил! — взметнув руку к слоеному подбородку, подсказала одна из теток.

Продолжая смотреть на застенчивое лицо потерпевшей, Кромов спросил:

— Внешность запомнили? Узнаете, если что?

— Да-а… Злобная такая…

— Старшину милиции не видели? — оглядев людей, поинтересовался Кромов.

— В подъезде он, тута, — поспешила вставить другая тетка. — Старенький… Ой, пырнет его бандюга!

Кромов пропустил мимо ушей этот вопль, взглянул на пожилого моряка с погонами капитана третьего ранга:

— Товарищ военный…

Повисшая на руке моряка женщина негодующе всхлипнула:

— Никакой он не военный! Военруком в школе работает!

— Прекрати! — холодно прошипел муж.

— Вырядился! — в голосе женщины звучало нечто, очень похожее на заурядную ненависть.

Кромов прервал перепалку:

— Товарищ капитан третьего ранга, оставайтесь с женщинами, если кто-нибудь выйдет из подъезда, задерживайте… И сразу зовите меня…

Не мешкая больше ни секунды, Кромов кинулся к дверям девятиэтажки.

Старшина Яремчук был старшиной не только по званию, но и по занимаемой в отделе милиции должности. Уже тридцать лет он ежегодно, по осени, выдавал работникам обмундирование и в течение всего года следил за кучей всяких хозяйственных мелочей. Всегда бубнил что-то под нос, путая русские слова с украинскими, ворчал, когда приходили в каптерку с просьбой заменить замок в двери кабинета. Присматривал он и за пятнадцатисуточниками, делающими в отделе капитальную уборку, самолично руководил ремонтом помещений. Оперативной работой он никогда не занимался.

Поэтому Кромов и спешил.

Однако застал старшину в самом безоблачном настроении. Смуглое до черноты, но не от загара, а от природы лицо Яремчука довольно осклабилось:

— Катается, подлюка!

— Катается…

Кромов подошел к закрытым дверям лифтовой шахты, прислушался. Звук движущейся кабины то уходил вверх, то замирал, то приближался, потом снова уползал к последним этажам.

— Минут пять ездит, — посетовал старшина. — И не ухватишь.

— Так, так, так, — пробормотал Кромов, на мгновение задумавшись.

Старшина задрал голову, придерживая фуражку, зычно гаркнул:

— Эй! Кончай баловать! Спускайся! Все одно поймаем!

Лифт остановился примерно на пятом этаже, раздался вспугнутый топот нескольких ног, хлопок двери, детские голоса. Яремчук озадаченно повернулся к оперуполномоченному:

— Никак и взаправду малятки шалили…

Кромов шагнул к лестничному пролету и остановился. Навстречу спускался улыбчивый молодой человек в шляпе с узкими полями, сереньком плащике, застегнутом не все пуговицы, из-под которого виднелся аляповатый галстук, какие еще встречаются на интеллигентах из сельской местности. Освобождая Кромову дорогу, молодой человек чуть прижался к перилам, с удивлением воззрился на переминавшегося старшину, продолжил спуск.

Кромов пропустил его, тоже посмотрел на старшину, а потом тихонько выглянул из подъезда.

Молодой человек спокойно проследовал мимо галдящих теток, даже, кажется, слегка кивнул им. Но чем дальше удалялся он от подъезда, тем торопливее становились его шаги.

Кромов вышел на улицу, спросил у потерпевшей:

— Он?

— Не-ет… — в сомнении повела плечом девушка.

Кромов крикнул громко:

— Молодой человек! Задержитесь, пожалуйста!

И молодой человек допустил ошибку — бросился бежать. Сразу же активизировались тетки:

— Держи его!

— Стой, бандюга!

Без особого труда Кромов нагнал беглеца, но валить на землю не стал, придержал за рукав:

— Не надо спешить… Вас же просили задержаться…

Интонации его голоса были самые миролюбивые, только сузившиеся глаза ни на секунду не выпускали из виду рук задержанного.

— Я не понимаю… — изумленно посмотрел на Кромова молодой человек, но руку не выдернул.

— Уголовный розыск, — буркнул оперуполномоченный.

— Уголовный розыск? — вздрогнули реденькие ресницы. — Не понимаю… Я на курсы повышения квалификации приехал, в командировку… Бухгалтер я…

— Откуда приехали?

— Из Тогучина…

— Вот как? — склонил голову набок Кромов.

— Да, да.

В подтверждение своих слов молодой человек суетливо расстегнул плащ, полез в карман пиджака. Кромов подобрался, машинально распределил тяжесть тела на обе ноги, так, чтобы моментально отреагировать на любой выпад. Однако этого не понадобилось. Молодой человек вынул из кармана всего-навсего паспорт и сложенный вчетверо листок зеленоватой бумаги:

— Пожалуйста… Мой паспорт и командировочное…

Подоспели тетки, надвинулись на молодого человека. Кромов заметил, что в его глазах мелькнул страх. Шмыгнув косом, подошла потерпевшая, шепнула Кромову:

— Кажется, это он…

— Кажется? — переспросил оперативник.

— Он, — тверже повторила женщина-подросток, глянула на молодого человека смелее, добавила: — Тогда у него поля шляпы были опущены, воротник поднят и… лицо зверское… Вот и не узнала сразу… Извините…

Нелепое «извините» заставило Кромова хмыкнуть, взглянуть на задержанного:

— Нож где?

Тот молчал. Профессиональными движениями пробежали пальцы Кромова по телу подозреваемого, ничего не нашли и снова сжались на рукаве плаща.

— Нож где, спрашиваю? И сумочка…

— Не понимаю… — выдавил молодой человек.

— Вижу, что все понимаешь, — усмехнулся Кромов.

Бухгалтер из Тогучина опустил голову, пробубнил:

— В подъезде где-то…

— Выбросил?

— Ну…

Тетка толкнула другую локтем:

— Вот ведь гад какой!.. С виду-то приличный…

— И не подумаешь, что бандит, — согласилась та.

Кромов попросил военрука сходить и вместе со старшиной осмотреть подъезд. Вернулся капитан третьего ранга быстро, четко доложил:

— На лестничной площадке восьмого этажа обнаружен нож. На девятом, возле мусоропровода — дамская сумочка. Старшина охраняет, чтобы ребятишки не утащили.

Кромов вздохнул:

— Дилетант…

На ресницах бухгалтера повисли слезы:

— Первый раз я… Отпустите… Больше не буду…

Тетки сочувственно закивали. Взгляд Кромова налился тяжестью:

— Нельзя тебя отпускать… Понятие есть такое в уголовном праве — кара…

Добровольский обиженно передразнивает:

— На задержание его вызвали!.. А потом? Не мог зайти…

— Потом?.. Потом был отпуск. Я же тебя сразу предупредил, что у меня только день в запасе…

— Все же мог бы и зайти, — продолжает ворчать следователь.

Кромов придерживает его, пропуская оранжево подмигивающий на повороте «Жигуленок». Добровольский возмущается:

— Он пропускать должен, здесь переход!

— Дорожку замело, — мирно роняет Кромов.

— Знак есть! — не успокаивается Добровольский. — А ты хорош! В отпуск укатил, а Добровольский расхлебывай… Даже в двух словах не удосужился объяснить.

— Не получилось, — улыбается Кромов.

Сдав тогучинского бухгалтера дежурному, Кромов стремглав побежал домой.

По лестнице он взлетел так, словно мгновения решали судьбу. Вздрагивающим ключом нащупал замочную скважину, стремительно распахнул дверь и облегченно вытер лоб тыльной стороной ладони.

В прихожей аккуратно стояли упакованные чемоданы, светлым пятном висел на вешалке плащ жены.

Она медленно вышла из комнаты:

— Можешь не торопиться, все равно опоздали…

— Успеем.

Кромов приобнял жену за плечи, зарылся лицом в пушистые волосы. Она недовольно высвободилась, упрекнула:

— Славка ждал, ждал… Так и уехал к маме. Испереживался…

— Чего так?

— Что мы в отпуск не улетим, — недовольным, обиженным тоном проговорила жена.

Кромов едва заметно улыбнулся.

— Вот, вот… — мгновенно отреагировала жена. — Все нервничают, все на взводе, а тебе хоть бы хны. Шляешься где-то. В кои веки денег наскребли, билеты купили, а ты… Видно, предпочитаешь здесь отдыхать, а не на море.

— Я всегда был за! — бодро сказал Кромов, глянул на себя в зеркало, прошел в комнату, осмотрелся по-хозяйски, крикнул: — Ну что, с богом?!

— Рубашку переодень, джинсы сними! — укоризненно скомандовала жена. — Я тебе нормальные брюки приготовила.

Кромов покосился на «нормальные», сшитые супругой на прошлой неделе. На молнии и карманы она не поскупилась. Поморщившись, оперуполномоченный стал переодеваться.

К стойке регистрации авиабилетов они подбежали, когда возле нее одиноко и заполошно ругались двое командировочных, пытаясь выяснить, у кого же из них затерялись среди деловых бумаг билеты на самолет.

Внезапно Добровольский останавливается, словно его только что осенила блестящая идея:

— Слушай, Кромов! Пошли ко мне! Расскажешь все толком, по полочкам разложишь. А то у меня человек второй месяц в СИЗО парится, а я до сих пор гадаю, как это мы на него вышли?

Кромов отгибает манжету куртки, плотно обхватывающую запястье, смотрит на часы:

— Не получится… На селектор опоздаю. Неудобно в первый же день опаздывать.

— Не стыдно? — прищуривается Добровольский. Кромов немного тушуется, но виду не подает:

— В смысле?

— Тебе только завтра на службу выходить. Я у твоего начальника интересовался, — едко выговаривает следователь.

Снова отвернув манжету, Кромов озадаченно изучает число и день недели, обозначенные на циферблате:

— Разве?

Добровольский терпеливо ждет. Пряча за смехом смущение, оперативник легонько хлопает его по плечу:

— Расколол меня, расколол!.. Просто решил в отдел забежать, по ребятам соскучился, по начальнику…

— Так я тебя жду?

— Угу, — кивнул Кромов.

Часа через полтора, побродив по отделу милиции, заглянув чуть не во все кабинеты, избегая, разумеется, кабинета основного работодателя — начальника уголовного розыска, и переговорив с коллегами о всякой всячине, Кромов уже спускается в полуподвальное помещение прокуратуры.

Возле двери Добровольского томится статный мужчина в железнодорожной шинели. Кромов сразу узнал снискавшего дурную славу работника контрольно-ревизионной службы. Славу-то он снискал, а вот за руку пойман не был. Насупленная физиономия и брезгливо оттопыренные губы ревизора пробуждают надежду…

Ревизор замечает Кромова, здоровается вежливо и заискивающе, однако оперуполномоченный отвечает лишь легким кивком.

Добровольский отрывается от протокола, смотрит на вошедшего Кромова, потом на остроносого паренька, скромно притулившегося на стуле под окном:

— Ну-ка, Шурик, обожди в коридоре.

Паренек облегченно вздыхает, скрывается за дверью. Проводив его внимательным взглядом, Кромов поворачивается к следователю:

— Что за юноша?

— А! — отмахивается тот. — Свидетель по изнасилованию.

— Допросил бы до конца, я не тороплюсь, — предлагает оперуполномоченный.

Добровольский успокаивает его:

— Не переживай! Шурику спешить некуда… Школу бросил, на работу родители загнать не могут… Болтается без дела, а отсюда и компании… Чуть-чуть не пошел в качестве обвиняемого… Так что, пусть хоть здесь денек посидит, может, на пользу пойдет.

— А Стрюков по какому делу свидетель? — заинтересованно спрашивает Кромов.

Следователь прикладывает палец к губам, отвечает шепотом:

— Не свидетель он…

— Неужели?

— Да… Взятка.

— И доказательства есть? — тоже понижает голос Кромов.

Добровольский многозначительно кивает. По лицу Кромова проскальзывает улыбка удовлетворения:

— Молодцы бэхээсники… Все-таки отловили…

— Хватит об этом, — громко говорит следователь. — Давай-ка вернемся к тому, для чего я тебя заманил. Справку, что ты перед отпуском составил, прочитал — написана весьма скуповато…

— Торопился я…

— Слишком уж все коротко и сжато.

— На то она и справка, чтобы суть излагать, — роняет Кромов.

Была осень. Колесо обзора в грустной неподвижности висело над пожелтевшим парком. Ветер покачивал его одинокие скамеечки, и они уныло поскрипывали в серой акварели неба.

Была неожиданно мягкая и теплая осень.

Шагалось легко и радостно. На лицо сама собой наползала безмятежная улыбка.

Вчера Кромов подытожил результаты своей деятельности. Выразилось это в куче разного рода справок и рапортов. Пришлось почти до полуночи сидеть в кабинете, зато сегодня можно зайти в отдел со спокойным сердцем.

Телефон карликовым пинчером подпрыгивал на столе, трезвонил заливисто и визгливо. Добежать Кромов не успел. Аппарат замолчал, словно испугавшись протянутой руки оперуполномоченного.

Кромов вздохнул, бросил на стол папку из кожзаменителя, которая давно приобрела потрепанный вид, поскольку в нее вечно пихали что-нибудь, куда-то швыряли, и вообще, обращались, как с лучшим и старым другом — без излишних церемоний. От подобной жизни папка утратила свой девственный блеск, да так и законсервировалась. Ни трещинки, ни дырочки, ни протертостей. Иногда Кромов даже сожалел об этом. Порвалась бы, разлезлась по шву, забросил бы дома на антресоли или Славке для каких-нибудь мальчишеских бумаг отдал. А так, вроде, и оснований весомых нет.

Потянув застежку-молнию, Кромов достал из папки блокнотик, проглядел одному ему понятные записи и изготовился было настрочить последнюю перед отпуском справку, покончив тем самым с раскрытием кражи двух банок смородинного варенья, унесенных из погреба в полосе отвода железной дороги. Но телефон снова затрясся, негодуя, что на него не обращают внимания.

Оперуполномоченный сорвал трубку, резковато произнес:

— Кромов.

— Здорово, — поприветствовал его Добровольский. — Как дела?

— Как и у тебя — подшиваем, — дежурной шуткой отозвался Кромов.

— Я по делу.

Кромов наморщил лоб, но так и не смог припомнить случая, когда бы следователь прокуратуры звонил просто так, чтобы справиться о здоровье, поинтересоваться видами на приближающийся выходной день или поделиться своими семейными проблемами.

— Слушаю.

Добровольский начал издалека, очевидно, пространным объяснением надеясь усыпить бдительность оперуполномоченного и одновременно заранее извиниться за свою просьбу.

— Понимаешь… Машина меня ждет, в СИЗО ехать надо… Адвокаты там уже… Слободники оба, Третьяков… Двести первая горит… Не в службу, а в дружбу…

Кромов усмехнулся. Можно подумать, что если «в службу», то он бы не стал выполнять поручение следователя.

— Записываю, — вслух сказал он. — Только учти, я с завтрашнего дня в отпуске, и сегодня вечером у меня самолет.

— Вот и прекрасно! — обрадовался Добровольский, выдержал сосредоточенную паузу, быстро пояснил: — В Дорожной больнице, в реанимации, находится гражданин Мозжейкин Андрей Борисович.

— Ножевое?

— Нет, суицид… Пытался повеситься в вычислительном центре Управления дороги, в нерабочее время…

Кромов хмыкнул:

— В нерабочее можно, а в рабочее — ни-ни?

Добровольский не заметил этого укола, продолжил:

— Произошло это вчера. Причина не ясна. Сообщили нам сразу, но допрашивать, сам понимаешь… Проверить же обязательно надо, мало ли, может, его довели до такого состояния… Мне только что завотделением позвонил, сказал, состояние улучшилось, приезжайте, а я двести первой повязан!..

Кромов удержался от язвительного замечания. Выполнение требований статьи двести первой Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, то есть ознакомление обвиняемых и их защитников со всеми материалами дела, следователи возвели в фетиш и непременно выполняют их в последний день срока, отведенного законом для расследования. Кромов знал лишь одного следователя, который не суетился при окончании расследования, раз и навсегда взяв за правило считать, что отведено ему не два месяца, а всего месяц и двадцать пять дней.

— Понял, — сказал Кромов. — Езжай и будь спокоен.

— Сделаешь? — словно все еще сомневаясь в подобной удаче, спросил Добровольский.

— Сделаю, — отозвался Кромов. — Передай там привет Слободнику-старшему.

— Передам, — довольно кисло проговорил Добровольский.

Добровольский нетерпеливо перебивает:

— Это я помню. Привет от тебя передал, но все равно, попили они моей кровушки… Ты расскажи, как с Мозжейкиным побеседовал?.. Я с ним никак не могу общий язык найти. Вызывал два раза — молчит, хоть клещами слова вытаскивай!

— Интересно, стал бы ты на его месте соловьем петь? — скупо роняет Кромов.

Следователь задумывается, легонько тарабанит пальцами по столешнице:

— Хм… Действительно… Вообще-то, впечатление он на меня произвел неплохое. Спокойный, даже не подумаешь, что мог в петлю сунуться. Хотя… Другой-то проорется, проматерится — и все дела. А такие, как Мозжейкин, копят в себе, накручивают, нагнетают… и молчат. Потом наступает предел и…

— За доведение до самоубийства привлекать думаешь?

Добровольский отвечает с горькой усмешкой:

— Кого?..

— Всех троих, — хмурится Кромов.

Вздохнув, следователь вытягивает ящик стола, подает ему Уголовный кодекс, а сам заунывным голосом цитирует по памяти:

— Доведение лица, находившегося в материальной или иной зависимости от виновного, до самоубийства или покушения на него путем жестокого обращения с потерпевшим или систематического унижения его личного достоинства… Так сказать, диспозиция статьи сто седьмой не позволяет.

— Хочешь сказать, унижение есть, а зависимость отсутствует? — раскрыв кодекс на нужной странице, медленно выговаривает Кромов.

— Именно!.. Впрочем, над этим я голову не особенно ломал. Как представил, что Мозжейкину на вопросы суда принародно отвечать придется, так и перестал ломать…

Взгляд Кромова теплеет:

— Не боишься, что суд вернет дело на дослед? Ведь прокурор за это не погладит.

— Боюсь, не боюсь — моя забота, — усмехается Добровольский. — Но чтобы вернуть дело на доследование, нужны веские основания. В нашем же случае, по точному смыслу статьи, привлекать некого! А аналогия, сам знаешь, в уголовном праве не допускается… Да и Мозжейкин, думаю, не будет настаивать.

— Это уж точно, — соглашается Кромов.

Лежал Мозжейкин в шестиместной палате. Очевидно, врачи побоялись поместить его в одноместную, или просто она была занята очередным чиновным больным.

Палата была веселая. Кромов понял это еще в коридоре. Жизнерадостный гогот, рвущийся из открытых дверей, даже слегка озадачивал. Причина смеха стала ясна оперативнику чуть позже — палата резалась в «подкидного».

Поначалу на Кромова никто не обратил внимания, но когда он направился к койке Мозжейкина, шум сразу стих, куда-то исчезли карты, а больные, с интересом глазея на посетителя, разбрелись по своим местам.

Кровать Мозжейкина стояла в темном углу. Он лежал и смотрел прямо в потолок.

— Здравствуйте, — стараясь говорить как можно тише, сказал Кромов, и представился.

Даже не взглянув на него, Мозжейкин отвернулся к стене. Кромов посмотрел на больных, кивком попросил оставить его наедине с Мозжейкиным.

— Васька, — обращаясь к веснушчатому парню, произнес мужчина в красном спортивном костюме. — Айда, покурим.

Тот понимающе заспешил к выходу. Остальные потянулись следом, на ходу придумывая, неуклюжие благовидные предлоги. Когда дверь закрылась за последним, Кромов мягко проговорил:

— Андрей Борисович, у меня просьба к вам…

Мозжейкин не пошевелился. Кромов ждал.

— Чего вы от меня хотите? — наконец услышал он.

— Узнать причину.

— Вас это не касается.

— А вдруг?

Внезапно Мозжейкин обернулся, резко сел на кровати. Худое, бледное лицо порозовело, острый нос, казалось, готов был впиться в оперативника:

— Жить или умереть — личное дело каждого!

— Вы твердо в этом убеждены? — не реагируя на свистящий шепот Мозжейкина, спокойно полюбопытствовал Кромов.

— Дискутировать я не имею желания!

— Так была причина или нет? — стараясь по реакции угадать ответ, повторил оперуполномоченный.

— Нет, — буркнул Мозжейкин, упал на подушку, снова отвернулся к стене.

— Значит, была… — тихо констатировал Кромов.

— Вам-то какое дело?! — огрызнулся Мозжейкин.

— Мне лично — никакого, — ответил Кромов и поднялся с табурета.

Добровольский понимающе качает головой:

— С тобой он тоже не очень разговорчивым был…

— Да… Но я понял главное — Мозжейкин далеко не псих.

— То есть, решил искать причину? — догадывается Добровольский.

Кромов кивает:

— Примерно так.

Раздается негромкий, но требовательный стук в дверь. Следователь досадливо бросает:

— Войдите!

В кабинет осанисто вплывает ревизор:

— Прошу меня извинить, но в повестке указано, что вызывают к одиннадцати… Время уже…

Добровольский долгим и как бы непонимающим взглядом смотрит на зажатую в руке железнодорожного служащего повестку. Потом спрашивает:

— Вы — Стрюков?

— Стрюков, — уважительно относясь к собственной фамилии, отвечает ревизор.

— Подождите немного, я занят.

— Но мне на работу…

Взгляд следователя становится строгим:

— Я попросил подождать. Повестку отмечу, как полагается.

Когда Стрюков исчезает за дверью, следователь хмыкает:

— Торопится…

— Руки-то подрагивают, — замечает Кромов.

— Я тоже обратил внимание. Подождет. Потом благодарить будет, что дал лишний час побыть свободным человеком… хоть и в коридоре… Продолжай.

— Из больницы поехал домой к Мозжейкиным. Решил с женой побеседовать.

— Почему домой? — удивляется следователь.

— На фабрике, где она работала, сказали, что Мозжейкина взяла три дня за свой счет.

Квартира Мозжейкиных — малогабаритная, из двух смежных комнат, с мизерной кухней, где с трудом могли разместиться два человека, а окажись здесь третий, пришлось бы ему принимать пищу стоя, — больше походила на временное жилье, чем на место обитания семейных людей.

Видимо, эти мысли оперуполномоченного отразились на лице, потому что хозяйка смущенно провела рукой по пухлой щеке, проговорила, словно извиняясь:

— Неуютно у нас… Я на работе целыми днями. Андрей из ВЦ не вылазит, только ночевать и приходим… Ремонт бы сделать, да никак не соберемся…

Продолжая разглядывать корешки книг с мудреными математическими названиями, которые стояли на самодельном стеллаже вкривь и вкось, Кромов молчал. Людмила Васильевна снова перехватила взгляд оперативника, устремленный теперь на полку с учебниками и справочниками по экономике:

— Я экономист…

— Начальник планового отдела?

— Да.

Кромов посмотрел на нее. Если бы не излишняя полнота, Мозжейкину смело можно было бы назвать красивой женщиной. Густые каштановые волосы, аккуратные, в меру пухлые губы, ровный овал лица, аквамариновый цвет глаз.

— Вы, конечно, понимаете, почему я пришел…

Людмила Васильевна в смятении стиснула пальцы, тихо отозвалась:

— Нет… Не совсем…

— Нет?

Ответ озадачил Кромова, и он выжидал. Мозжейкина тоже ждала. Ее волнение выдавали лишь взметнувшиеся ресницы.

— Ваш муж пытался покончить с собой…

Глаза Людмилы Васильевны медленно наполнились слезами, чуть заметно дрогнули губы:

— Знаю.

— И это все, что вы можете сказать?

— Мне стыдно…

— Вам?

— Дело в том… дело в том… В общем, это он сделал из-за меня, — сказав главное, женщина продолжила с отчаянной решимостью: — В последнее время кто-то стал звонить нам. Если подходила я — молчали, если Андрей — говорили обо мне гадости…

— Муж сообщал вам содержание бесед?

— Нет… Но у него было такое лицо…

— Почему вы решили, что речь идет о вас?

— Потому что были еще и эти гадкие письма!

— Письма?!

— Да, да! Сначала на фабрику, потом в главк.

— С содержанием писем вы знакомы?

— Читала… гадость это! — всхлипнула Мозжейкина.

Кромов понимал, что рассказывать о себе гадости, даже если они и выдуманы, трудно. Еще труднее, когда в них есть, пусть маленькая, но толика правды.

— И все же? — мягко спросил он.

— Не могу…

— С вашим мужем случилось несчастье, — напомнил Кромов.

Мозжейкина опустила глаза:

— Что я — любовница директора нашей фабрики…

Кромов в нерешительности вертел в руках шариковую ручку. Людмила Васильевна поняла, какой вопрос готов сорваться с языка оперативника, выкрикнула:

— Нет! Не было этого! Нет! Не было и быть не могло!

Оперуполномоченный помрачнел. Не доверять почти незнакомому человеку, сомневаться в его словах… Но мысль, родившуюся в мозгу, не так-то просто отбросить, забыть. Либо Мозжейкина действительно возмущена… Либо? Либо пытается за возмущением скрыть то, о чем никогда и никому не скажет. Третьего не дано.

Светлые, словно по ним мазнули перекисью водорода, брови Кромова при воспоминании о первом визите к Мозжейкиным недовольно сдвигаются к переносице:

— Не вызвала она у меня доверия…

— Из-за того, что не стала сразу рассказывать о звонках?

— Не только…

— Понять ее состояние в тот момент вполне возможно, — задумчиво произносит Добровольский.

Кромов кивает:

— Вполне…

— И что ты решил предпринять?

— Сходить на фабрику. Справиться, так ли уж безупречна Людмила Васильевна, — хмурится Кромов.

Фабрика «Художественная роспись» находилась в глубине современного жилого массива, где присутствовали и детские ясли с детским садом, и две школы с бассейном между ними. Тут же неподалеку еще что-то рыли и что-то строили.

Кромов перепрыгивал через траншеи, оставленные, как минимум, года два назад, что можно было определить по зеленым, подернутым веселенькой ряской лужам на дне, по остаткам сгнивших лопат.

Двухэтажное здание управления фабрики — коренастое, выложенное из прокаленного красного кирпича и обнесенное щелястым, истинно русским забором, — располагалось на глиняном взгорке.

Подходя к неказистой проходной, Кромов приготовил удостоверение, чтобы предъявить по первому же требованию вахтера. Однако вахтерша в телогрейке и шерстяном платке до того увлеклась приготовлением на раскаленной плитке чехословацкого пакетированного супа, что не обернулась на скрип проржавевшего турникета.

За окнами длинного, напоминающего казарму, производственного корпуса были видны мастерицы. Их проворные пальцы замысловато двигались, делая что-то с ядовито-оранжевыми матерчатыми лепестками, и в результате этого «что-то» на стол ложились такие же ядовито-оранжевые искусственные цветы. Из-под двери дощатого сарая выкатилась взлохмаченная со сна собачонка, залилась пискливым лаем. Задумчиво взирающий не кучу шлака кочегар оглянулся, пожевал фиолетовыми от угольной пыли губами, не заинтересовался незнакомцем и вернулся к прерванному занятию — крепко затянулся сантиметровым окурком сигареты.

Под окнами административного корпуса, среди цветов и зарослей лука, тянулись к небу чахлые кустики помидоров, радующие глаз светло-зелеными, так и оставшимися в зародышевом состоянии плодами. Кромов хмыкнул, потянул на себя тугую дверь.

Сумрак коридора заставил почти на ощупь устремиться туда, где за изломом стены серел день. Навстречу оперуполномоченному попалась кряжистая женщина, тащившая на плече две увесистые штуки полотна. На вопрос Кромова, как пройти к директору, она молча кивнула в сторону крутой деревянной лестницы.

Оперативник поднялся на второй этаж и двинулся на звук пишущей машинки.

Невзрачная угреватая девушка вопросительно замерла над пишущей машинкой, ждала, что же скажет пришелец. Оперуполномоченный не стал медлить:

— Директор у себя?

— Нет… Только Эмилия Львовна, — ответила секретарь, указывая на дверь с табличкой «Главный инженер».

— Скоро появится директор?

— Он в исполкоме… — ответила девушка, прикинула что-то в уме, добавила: — Вот-вот должен приехать…

— Спасибо… Имя-отчество его не подскажете?

— Иван Васильевич.

— Еще раз спасибо, — сказал Кромов и вошел к главному инженеру: — Вы разрешите?

Черноволосая женщина лет пятидесяти пяти в черном платье с серебристым люрексовым цветком на лацкане и с массивным перстнем на безымянном пальце подняла голову:

— Пожалуйста…

Сказано это было нараспев, словно, приглашая гостя, она пыталась сообразить, кто он такой и чего от него ждать Кромов представился, и морщинки в уголках глаз главного инженера собрались в одну. Тугие щеки приподнялись, глаза совсем исчезли из вида, а густо накрашенные губы растянулись в доброжелательнейшей улыбке и обнажили перемазанные помадой ровные зубы.

Про себя Кромов отметил, что у Эмилии Львовны хороший зубной техник. Она же, все с той же улыбкой, пропела:

— Присаживайтесь, присаживайтесь…

Опустившись за шаткий приставной столик, Кромов проговорил:

— Я бы хотел…

— Слушаю вас, слушаю, — радушно перебила главный инженер.

— Не могли бы бы охарактеризовать вашего начальника планового отдела?

Кромов специально начал издалека, так как видел в глазах женщины настороженное, чуткое любопытство, и решил не торопиться.

— Людмилу Васильевну? — слегка опешила главный инженер.

— Да, Мозжейкину, — подтвердил Кромов.

— Ну что вам сказать… — затянула Эмилия Львовна. — Специалист она очень высокого класса, прямо не знаю, что бы мы без нее делали… Всегда поможет, разъяснит любой вопрос, подскажет… Сами понимаете, плановик на производстве — одна из ведущих фигур, особенно сейчас, когда происходит коренная перестройка всего народного хозяйства…

Кромов вежливо прервал:

— Какие у вас с ней отношения?

Глаза главного инженера снова ушли в бойницы приподнятых в улыбке щек:

— Самые распрекрасные! Людмила Васильевна — отзывчивая, чуткая женщина, хороший товарищ…

В кабинет стремительно вторглась седоволосая дама с восторженно выпученными глазами. Главный инженер остановила ее чарующей улыбкой:

— Клавдия Никитична, я занята…

Дама поправила шейный платок, скрывающий морщины, громогласно согласилась:

— Заняты, так заняты. Позже зайду.

— Хорошо, — ласково ответила Эмилия Львовна и, когда дверь затворилась, пояснила Кромову: — Председатель нашего профкома.

— Мы говорили о ваших взаимоотношениях с Мозжейкиной, — напомнил Кромов.

Главный инженер кокетливо сложила губы:

— Ах, да!.. Между нами всегда царит мир и спокойствие.

— А между Мозжейкиной и директором?

Прежде чем глазки Эмилии Львовны утонули в щеках, в них снова мелькнула тревога. Женщина приподняла плечи, потом задумчиво легла большим бюстом на стол:

— Не очень… Но опять же… — главный инженер помялась мгновение, стрельнула в Кромова жгучими бусинками глаз:

— Вы из-за той истории с письмами пришли?

Кромов подтвердил ее догадку, и Эмилия Львовна заговорила свободнее, раскованнее.

— Вот не думала, что этим заинтересуется уголовный розыск! Хотя, конечно, досадно, что на нашей фабрике, в нашем сплоченном коллективе нашелся один нечистоплотный человек, который распространяет слухи, порочащие уважаемых и честных людей, мешает им спокойно трудиться… Людмилу Васильевну довели до того, что она административный взяла… На ее месте каждый бы переживал. Кому приятно, когда о тебе этакое пишут. Да еще и в главк! Не то что в административный, в больницу попасть можно.

— Насколько я понял, вы уверены, что в письмах — ложь? — осторожно остановил главного инженера Кромов.

Вопрос поверг Эмилию Львовну в смятение. Чувствовалось, что желание поделиться своими соображениями борется в ней с какими-то сдерживающими факторами. Наконец первое победило. Эмилия Львовна доверительно подалась вперед:

— Не подумайте… Я ничего не утверждаю, но… думаю, дыма без огня… Вы меня понимаете?

Кромов кивнул. Получив такое подтверждение разумности собеседника, главный инженер продолжила свои откровения:

— Утверждать не берусь, но, кажется, было что-то между ними… Но это строго между нами! Никому не говорила, и не скажу.

По приподнято-торжественному тону, каким это было сказано, оперуполномоченный понял, что точно так же и, скорее всего, теми же словами она говорила уже не одному человеку. Высказывать свои соображения он не стал.

— Иван Васильевич подвозил Людмилу Васильевну домой, — сказала главный инженер и сделала многозначительную паузу. Даже слегка поиграла бровями, чтобы Кромов проникся намеком. — Я видела, как он вместе с ней вошел в подъезд и… Потом мы проехали мимо. Муж вез меня на базу «Росгалантерея»… Наш директор, заметьте, был на своей Волге»…

Кромов помолчал, оценивая полученную информацию, потом поинтересовался:

— Эмилия Львовна, у кого сейчас письма?

— Председателем комиссии, которая занималась проверкой фактов, изложенных в письмах, была Клавдия Никитична… Она человек аккуратный, не должна утерять… Надо спросить у нее…

Лицо Кромова озадаченно вытянулось:

— Проверку фактов? Комиссия?

— Ну, а как же?! — искренне удивилась Эмилия Львовна. — Мы же просто обязаны реагировать на сигналы… Да и из главка письмо переслали нам со своими рекомендациями…

— С какими же?

— Провести проверку и составить справку, — важно кивала главный инженер. — Чтобы недоговоренности не осталось.

— И что же показала проверка? — не удержался Кромов.

Губы главного инженера сложились в яркий первомайский бантик, но, тут же справившись с собой, она уклончиво посоветовала:

— Лучше всего вам поговорить с Тишкиной, с председателем профкома… Картина будет полнее, чем в моем пересказе…

Добровольский усмехается:

— Да-а… Эмилия Львовна может говорить о чем угодно, только бы не касаться самого главного. О приписках я ее часа три пытал. Твердит себе одно — мое дело за техникой следить, чтобы станки гудели, чтобы не простаивали…

— Так ничего и не сказала? — спрашивает Кромов.

— Нет… А что я мог поделать? — словно оправдывается следователь. — Документы подписывал директор, главбух и плановик. Она же, вроде, как сторонний наблюдатель.

— Который ничего не видит и ничего не слышит.

— Деньги зато сразу внесла в кассу, на следующий же день после допроса.

Кромов кривится:

— Сознательная.

— Не говори. Такую антимонию развела. Полчаса, наверное, слушал о том, что всю жизнь она честно трудилась и копейки лишней у государства не брала. И премию за здорово живешь не получала!

— Она не могла не знать о состоянии дел с выполнением плана.

Добровольский коротко разводит руками:

— Презумпция невиновности.

— Главбух дал показания?

— Хоть и выпивоха, а порядочнее других оказался. Сразу каяться стал, — отвечает Добровольский и поторапливает: — Ну, так что тебе предпрофкома наговорила?

Председатель профсоюзного комитета фабрики посмотрела на оперуполномоченного непонимающе, однако, выслушав просьбу, порылась в заваленном бумагами столе и достала картонную папку с голубыми завязочками, на которой красным фломастером было выведено: «Проверка письма неизвестного автора».

Кромов хмыкнул:

— Проще было обозвать анонимным…

Тишкина не обратила внимания на мелькнувшую в глазах оперативника усмешку, развязала тесемочки, разгладила аккуратно напечатанное на машинке письмо. Кромов протянул руку, но Клавдия Никитична отодвинула папку, спросила пугливо:

— Вы хотите забрать его?

— Разумеется, — ответил Кромов. — Необходимо провести экспертизы…

— Отдать я не могу, — категорично заявила Тишкина. — Мне же потом отчитываться.

Кромов удивленно свел брови.

— А как же! — отвечая на немой вопрос, пояснила Клавдия Никитична. — Перед главком, перед райкомом профсоюза, перед людьми, наконец…

Молча оформив под недоуменными взглядами профсоюзной деятельницы протокол добровольной выдачи, Кромов подал его, а когда, хоть и с неохотой, но протокол был подписан, забрал из застывших пальцев Клавдии Никитичны письмо.

Содержание творения неизвестного автора не вызвало у Кромова никаких эмоций. Оно было коротким, изобиловало приевшимися выражениями, суть которых сводилась к сакраментальному: «директор завел любовь с плановичкой…» Автор не излагал никаких просьб, не высказывал своих пожеланий, а просто доводил факты до сведения. Лишь одна деталь согрела сердце оперуполномоченного — письмо печатали на машинке с отсутствующей литерой «Й». Везде, где она попадалась, вместо «Й» стояла буква «И». Закончив чтение, Кромов спросил:

— Ну, и что показала проверка?

Клавдия Никитична сокрушенно вздохнула:

— Мозжейкина все отрицает.

— С директором тоже беседовали?

— Конечно, — дернула плечом Тишкина. — Мы даже хотели собрать их всех вместе и поговорить.

— Всех — это кого?

— Директора, Людмилу Васильевну, ее мужа, — стала перечислять Тишкина, потом махнула рукой: — Не согласились они, не захотели…

— Очную ставку решили провести? — вроде бы улыбнулся Кромов.

Клавдия Никитична уловила саркастические интонации его голоса, поправила на дряблой шее платок, гордо ответила:

— Почему — очную ставку? Хотели совместными усилиями найти истину!

— А так ли она важна в этом случае? Дело-то сугубо личное, — проговорил Кромов и почувствовал, что сфальшивил, поскольку сам занимался этим «сугубо личным делом».

Лицо председателя профкома покраснело от негодования:

— Личное?! Ну уж нет! На работе личных дел не бывает! Их просто не должно быть! Здесь производство.

— Может, вы и правы… — неопределенно проговорил Кромов. — Так что вам ответил директор?

— Тоже все отрицал. По-моему, он не кривил душой. Да я и сама даже на минуту не могу предположить, чтобы между ними что-нибудь было… Ведь все время на планерках цеплялись!

— Из-за чего?

— Из-за чего на планерках ругаются? Из-за плана, конечно! План для нас главное, выполнить должны любой ценой, а поставщики подводят. И вот тогда многое зависит от начальника планового отдела, она… Впрочем, вам это неинтересно.

— Напротив, — поспешил заверить Кромов. — Очень интересно!

Он пытался задать еще несколько вопросов, чтобы вернуть председателя профкома к разговору на производственные темы, но откровенность Клавдии Никитичны иссякла. Служебные тайны она хранила свято и явно передумала посвящать оперуполномоченного в келейные подробности производственных процессов фабрики «Художественная роспись». Заслышав в коридоре тяжелые шаги, она радостно оповестила Кромова:

— Иван Васильевич пришел! Вы же хотели с ним встретиться?

Кромов смотрит не в глаза, а куда-то на впалые щеки Добровольского, словно впервые заметив, как плохо гармонирует обычно присутствующая на них короткая пегая щетина свежим рубашкам и современным отутюженным костюмам следователя.

— Итак, я прикинул ориентировочные даты звонков и даты поступления писем. Получалось, что сначала были звонки, потом письмо на фабрику, потом в главк…

— И еще три звонка позже, — с видом человека, который все в точности установил, уточняет Добровольский.

Кромов рассеянно кивает:

— Стало быть, подумал я, идет по нарастающей. Почему? Ответ был один — кто-то упорно добивался своего. Для подобной последовательности в гнусностях необходим весьма серьезный мотив.

— Например, ревность? — хитро стрельнув глазами, вставляет следователь.

— Почему бы и нет? Отелло вон задушил Дездемону из-за одного платочка носового… Тут же выбор богаче — звонки, письма анонимные…

— Оставалось узнать, кто звонил — мужчина или женщина.

— Хотя бы это, — соглашается Кромов. — Правда, и тогда бы возникли варианты, комбинации… В зависимости от того, кто был мишенью — Мозжейкин или его жена…

Добровольский подсказывает:

— Забыл про директора фабрики.

— Обижаешь, — тянет Кромов.

— К нему ты и направился?

— Разумеется.

Кабинет директора был светлым. Солнечные блики играли на лакированных волнах небрежно постеленного линолеума, на светлой полировке деревянных панелей, на обширной и для пущей солидности обрамленной седыми волосами загорелой лысине крупноголового мужчины, который монолитом возвышался над столом. Крупный нос, крупный подбородок, резкие носогубные складки — все в директоре было основательно и без экономии.

— Оперуполномоченный уголовного розыска Кромов, — отрекомендовался Кромов.

— Очень приятно, — ответил Иван Васильевич, предлагая ему сесть. — Что-нибудь случилось на моей фабрике?

— Я по поводу истории с письмом…

Лицо директора стало скорбным:

— Я-ясно… Не очень красиво получилось… Из-за этой, как вы выразились, истории с письмом, я столько здоровья потерял… На днях в главк звонил, просил, чтобы освободили от занимаемой должности…

— Да-а?

— Да… Руководитель, пусть даже небольшого предприятия или подразделения, должен быть авторитетом для подчиненных… А после этого… Трудно, трудно воспитывать подчиненных… Люди смотрят, а во взгляде…

— Главк удовлетворил вашу просьбу?

— К сожалению — нет, — сокрушенно развел ручищами директор, и Кромову подумалось, что он бы неплохо смотрелся за баранкой «КамАЗа» или «К-700», а Иван Васильевич огорченно продолжил: — Но выходит так, что мы вынуждены расстаться с Людмилой Васильевной… Она уже и заявление подала… Москва подписала… Я-то им звонил, чтобы уговорить помогли, а они мне сообщили… Ума не приложу, где такого специалиста найти? Да что, такого! Хоть бы в половину знающего… Она же умница, профессионал… Я без нее, как без рук…

— Тогда, может, не отпускать, — посоветовал Кромов.

— Не хочет она здесь работать… Косятся все. Я-то вытерплю, а вот женщине трудно…

Кромов неожиданно спросил:

— Вы действительно подвозили ее домой?

Кустистые брови директора осели на веки:

— Да-а… Вы тоже думаете…

— Я не думаю, я спрашиваю, — улыбнулся Кромов. — Спасибо за откровенность.

— Не за что… — приподнялся директор и, видя, что оперативник вот-вот покинет кабинет, не удержался: — Скажите… Почему, собственно, этой… клеветой заинтересовался уголовный розыск!

Кромов обернулся, задержал на нем взгляд:

— Муж Мозжейкиной пытался покончить с собой.

— Что-о?!.

Кромов долго не отвечает на вопрос Добровольского. Потом пожимает плечами, приглаживает отросшие до немилицейской длины волосы:

— Если честно, то Иван Васильевич производит впечатление руководителя средней руки… какое и должен производить. Сокрушался, что все так вышло, хотел к Мозжейкину в больницу ехать, да я отсоветовал…

Добровольский вынимает из сейфа заключение экспертизы, протягивает Кромову:

— Полюбопытствуй.

Глубоко посаженные глаза оперуполномоченного быстро пробегают по строчкам. Потом он удовлетворенно улыбается:

— Я же в справке писал… Но сразу как-то не сообразил посмотреть ту пишущую машинку. Другие смотрел, а эта в красном уголке стояла… Короче, понесся на ВЦ, надеялся, что там кто-нибудь слышал голос анонимщика. Если звонили домой, могли звонить и на работу… Да и просто хотелось поговорить о Мозжейкине.

Начальник ВЦ, степенная женщина в строгом костюме, поправила на тонкой переносице очки, секунду помедлила, словно раздумывая, позволить ли работнику уголовного розыска отвлекать ее подчиненного в рабочее время, потом проговорила низким грудным голосом:

— Хорошо… Сейчас приглашу Токаченко.

Она порывисто встала, но Кромов задержал ее:

— Подождите, я бы хотел с вами побеседовать!

— Пожалуйста, — замерла начальник ВЦ. — Только едва ли я смогу быть вам полезна. В тот день меня и на работе не было, в библиотеке занималась…

— Не замечали ли вы, чтобы Мозжейкин в последнее время как-нибудь не так вел себя, нервничал… Может, жаловался на что-нибудь или на кого-нибудь?

— Мне он ничего не говорил… Но я и сама видела, что он замкнулся в себе, осунулся, рассеянным стал… Он и так не из тех, кто душу выворачивает, а последние месяца два и вовсе в бирюка превратился… И еще эти звонки…

— Звонки? — насторожился Кромов.

— Телефон в отделе один, вот этот, — женщина положила ладонь на трубку. — К нему еще два аппарата запараллелено, но чаще отвечаю я… Андрея Борисовича спрашивала какая-то женщина, голосок этакий мягкий, воркующий… Приглашу его, он возьмет трубку, молчит, потом побледнеет и прекращает разговор… Пыталась несколько раз выяснить у него, в чем дело, что с ним происходит, он лишь слабо улыбался и говорил, что все нормально…

— Спа-сибо… — улыбнулся Кромов, хотя улыбаться ему совсем не хотелось.

— Я вам не нужна?.. Если нет, пойду в машинный зал, займусь делами, а вы здесь с Токаченко побеседуете. Устраивает?

— Вполне.

Токаченко явился почти сразу. Сначала в приоткрывшуюся дверь просунулось прореженное темя, потом опушенное бородкой лицо.

— Добрый день, — бойко сказал он и, получив приглашение войти, вошел так же энергично, как и поздоровался: — Игорь…

На вид Токаченко было не больше двадцати пяти, но рано облысевшая голова свидетельствовала, что в свои годы он уже успел соприкоснуться с мудростью. Он опустился на стул, закинул на колено ногу в потрепанной кроссовке, выжидательно взглянул на оперуполномоченного чуточку поверх очков в золотистой оправе.

Кромов спокойно произнес:

— Скажите, Игорь… Мозжейкина вы…

— Жуткая история! — хлопнув себя по колену, воскликнул Токаченко. — Я уже совсем было ушел, но тут вспомнил, что забыл в ящике стола распечатку.

Он осекся, испытующе покосился на невозмутимое лицо оперативника, смущенно пощипал бородку и, видимо, решив, что тот ничего не понял, продолжил:

— Возвращаюсь… Открыл дверь, ключ мы прячем в потайном месте, в ящике с пожарным брандспойтом, только свои знают. В залах уже сумрачно, слышу… — Токаченко передергивает хрупкими плечами, словно вязаный пуловер совершенно не греет его. — Слышу, загремело что-то… Замер я сначала, испугался, если уж быть откровенным. Черт его знает, может, какие хмыри за спиртом залезли. Года два назад у нас такая хохма была. Сотрудница наша, Маринка, приходит утром, а из-за машины ноги торчат. Лежит кто-то. Она бегом на улицу, прохожего упросила, тот зашел с ней. Сказалось, это наш бывший лаборант забрался ночью, да сил не рассчитал, отрубился от спиртяшки…

— Значит, вы услышали грохот и замерли? — подсказал Кромов.

— Ну! — порывисто сменил ногу Токаченко и теперь уже болтал не левой, а правой кроссовкой. — Потом туда! Гляжу, Андрей Борисович висит… Голова набок, язык высунут, хрипит… Жуткое зрелище!.. Я его под колени подхватил, а сам лазами по сторонам шарю… Тяжелый он, благо кто-то из дамочек бритву опасную на столике оставил, они у нас приспособились этими ятаганами выдачу резать. Дотянулся, взял, кое-как веревку перерезал… К телефону бросился и в «Скорую» звонить… Приехали, увезли… Я домой пошел… Все вроде…

— С чего бы это он? — вопросительно протянул Кромов.

Токаченко откинулся на спинку стула, вытянул тощие ноги в новеньких вельветовых джинсах:

— Руки-то решил наложить?

— Именно это я и хотел сказать.

Токаченко выпалил сразу, не раздумывая:

— Из-за жены!.. Больше причин не было.

— Не излишне категорично? — осведомился оперуполномоченный.

— Нет, — резко крутнул головой парень. — Точно, из-за жены… Мозжейкин же интеллигент во втором, а то и в третьем поколении, а они, сами знаете… Да еще у него любовь к ней страстная… Ревновал тайно, я знаю… Бывало, стоим, курим в коридоре, про баб только начнут, сразу мрачнеет. Это и до звонков было… Как только кто про любовниц заговорил, да про то, что женщины все на измену способны, особенно те, у кого детей нет, так он уходил, не выдерживал.

— Вы женаты?

Токаченко на секунду застыл с выпученными глазами, потом потер бороду ладонью:

— Не-ет… Встречаюсь с одной…

— И тоже рассказываете о своих отношениях на перекурах?

— Что вы?! — возмутился Токаченко. — Разве можно!

Кромов сделал пометку в блокноте, спросил:

— Вы упомянули о звонках?..

— Упомянул, — парень тряхнул головой, поправил очки, без прежнего азарта произнес: — Как-то я сидел в кабинете начальницы, а Андрею Борисовичу позвонили. Он по параллельному говорил, а я возьми да сними трубку…

— Кто звонил?!

— Баба! — выпалил Токаченко и уточнил: — Женщина, хорошенькая такая…

— И это определили?

Несмотря на улыбку оперуполномоченного, Токаченко серьезно объяснил:

— Ага… Голосок у нее… миленький, за душу берущий… мур-мур-мур, мур-мур-мур… Но это я уже позже сообразил, а тогда…

— Что она говорила?

Токаченко сосредоточенно наморщил лоб, снял очки и, прикрыв глаза ладонью, зашевелил губами:

— Тряпка ты, Андрюша. Твоя Людка с директором кувыркается, рогами тебя оснащает, а ты хоть бы… дальше нецензурно… та-та-та… Морду бы ему набил, что ли?!. Она же ему… та-та-та.

— Весь разговор слышали? — сдержанно поинтересовался Кромов.

— Что вы?! Нет, нет! — замахал руками Токаченко. — Как такое услышал, сразу трубку бросил. Говорить ничего не стал. Ни Андрею Борисовичу, ни кому другому… Только в коридор вышел, глянуть на него… Курил он. Затягивался, словно сейчас на танк с последней гранатой…

Столкнувшись взглядом с оперуполномоченным, парень ошалело выдохнул:

— Че такое?!

— Ниче! — отрезал Кромов.

В кабинет заглядывает свидетель по изнасилованию:

— Гражданин следователь, может, я пойду? А то уже все сигареты искурил…

Голос его звучит просительно и занудно. Добровольский косится на часы:

— Ладно, иди… обедай. Но в четырнадцать ноль-ноль, чтобы здесь был. И без опозданий.

— Слушаюсь и повинуюсь! — с нагловатой фамильярностью отзывается парень.

Добровольский грозит ему сухим, мозолистым от авторучки пальцем:

— Смоешься, с милицией назад приедешь!

Парень морщится и уже готов улизнуть за дверь, но следователь останавливает его суровым окликом:

— Шурик!.. Там гражданин стоит, скажи, пусть тоже пообедает и вернется к двум часам.

— Бу сделано! — кивает Шурик и исчезает.

Добровольский сокрушенно качает головой:

— Пять повесток ему посылал — не является, хоть лопни. И живет-то на станции, где редкая электричка останавливается. Пришлось участкового на мотоцикле гнать, по такой-то погоде…

— Сам-то думаешь обедать? — спрашивает Кромов.

На лице Добровольского появляется сожаление:

— Времени нет… А ты проголодался?

— Мне что, я в отпуске. Поговорим с тобой и пойду домой, пообедаю, вздремну, — язвительно произносит Кромов.

— А я и так перезимую, — обрадованно отвечает следователь. — Давай дальше. Узнал ты, что голос женский и…

Кромов морщится:

— Склероз нажил, пока на юге прохлаждался. Прежде, чем на ВЦ бежать, я в отделе кадров «Художественной росписи» побывал.

Тесная комнатушка отдела кадров фабрики «Художественная роспись» была плотно заставлена сейфами. На сейфах громоздились папки с бумагами, картотечные ящики, груды бланков. Со всем этим мирно уживался бронзовый бюст поэта, певца русских берез.

Кромов взглянул на пропыленный кудрявый чуб, потом перевел взгляд на рослую хозяйку кабинета.

Машинально поправляя прическу, она выслушала его просьбу, указала на втиснутый между столом и подоконником стул:

— Усаживайтесь… Сейчас найду список уволившихся за последние полгода…

Кромов сел. Правда, тут же ему пришлось вжаться в спинку стула, так как в поисках списка кадровичка широко распахнула дверцу сейфа, которая оказалась в опасной близости от носа оперуполномоченного. Вскоре дверца с лязгом вернулась на место, и Кромов вздохнул полной грудью.

— Держите, — подала кадровичка картонный скоросшиватель, а сама погрузилась в изучение каких-то размноженных на ротаторе бумаг.

Кромов переписал фамилии и, вернув папку, попросил личные листки по учету кадров. Когда записная книжка оперуполномоченного пополнилась адресами уволившихся работников, он поинтересовался:

— Мозжейкина действительно увольняется?

Кадровичка кивнула, не отрываясь от бумаги:

— Я уже приказ подготовила, жду письма из Москвы. Поскольку должность начальника планового — номенклатура главка, они должны утвердить.

— Как вы считаете, в письмах есть хоть доля правды?

Лицо кадровички отразило лишь полное безучастие:

— Есть — нет… Их проблемы…

— Говорят, они часто ругались? — продолжал Кромов.

— Часто, — подтвердила женщина. — Что с того?.. Народ теперь умный, свои симпатии и антипатии не демонстрируют. А спорили они по делу. Знаете же поговорку…

— Какую?

Голубые, как и ее кофточка, глаза инспектора по кадрам оторвались от бумаг. Но, очевидно, поговорка была не из тех, какие произносят вслух при незнакомых работниках милиции, и женщина передала ее смысл применительно к теме разговора:

— Иван Васильевич у нас не дурак… Даже если и… Переносить личное на производственное…

— О чем же они спорили?

— Я не прислушивалась. Мое дело — трудовые книжки, приказы, и чтобы рабочих в цехах хватало.

— Но ведь Мозжейкина, как мне сказала главный инженер, хороший специалист, а вы так легко с ней расстаетесь…

Инспектор по кадрам равнодушно повела плечом:

— Свято место пусто не бывает… Один кандидат уже приходил на собеседование. Только и ждет, чтобы место освободилось.

— По объявлению пришел?

— Нет… В бюро по трудоустройству я не обращалась. Это Иван Васильевич порекомендовал. Мужчина солидный, член партии, стаж по специальности большой.

Слушая кадровичку, Кромов пристально рассматривал прикнопленный к стене лист ватмана с фотографиями.

— Это мы в прошлом году на морковку ездили, — заметив его взгляд, пояснила кадровичка.

— Интересно, — искренне проговорил Кромов, вглядываясь в снимок, изображавший группу женщин с возвышающимся между ними директором. Здесь наряды были более элегантными: эластиковые, с лампасами, спортивные брюки, куртки, еще не совсем вышедшие из моды, кокетливые платочки, расписанные, скорее всего, на фабрике «Художественная роспись». Кромов прищурился, спросил: — Извините, не подскажете, кто это рядом с Иваном Васильевичем?

Инспектор подалась вперед, презрительно всмотрелась в женщину, стоящую на фотографии слишком близко к директору:

— Технолог наш, Татьяна Эдуардовна… Пушкарева.

— Раз ветер дует с фабрики, значит, кто-то пакостил из ревности директору или Мозжейкиной, — рассудительно произносит Кромов.

— Кроме ревности, ничего в голову не приходило?

— Почему? Возникали и другие версии. Например — кто-то желает «съесть» директора фабрики.

— Или начальника планового отдела, — подсказывает Добровольский.

— Или ее… Но звонила все-таки женщина. Поэтому я и надумал посетить всех недавно уволившихся дам.

Добровольский хмыкает:

— Остановился на ревности.

— Как на основной версии, — кивает Кромов.

— А почему не стал дотошничать на фабрике? Там же тоже одни женщины.

Оперуполномоченный улыбается:

— Я же всех их видел…

— Интуиция? — иронически осведомляется Добровольский.

Кромов отвечает риторическим вопросом:

— Куда от нее денешься?!

Дом был недавно выстроенный, с неподключенным лифтом, и оперуполномоченному пришлось карабкаться на десятый этаж пешком. Комната, в которой он оказался немного отдышавшись и позвонив в нужную дверь, дышала вдовьим уютом. Чувствовалось, что живет здесь женщина, но женщина довольно сурового нрава. Никаких флаконов на трюмо, никаких салфеточек, никаких предметов дамского туалета на стульях и диване. Мужчиной здесь тоже не пахло, даже приходящим. Правда, на столе блистала хрусталем пепельница, но назначение ее было, скорее всего, чисто символическое, и едва ли ее когда-либо оскверняло прикосновение горящей сигареты или папиросы.

Тридцатилетняя Анна Копылова, бывшая копировщица фабрики «Художественная роспись», сидела на диване, сложив руки на коленях, и смотрела не на Кромова, а в пол.

— Почему ушла? — переспросила она. — Не понравилось… Устраивалась, обещали премии, тринадцатую, а вышло, что целыми днями глаза портила за сто рэ в месяц. Цветочки маразматические на кальку переводила, будто на них свет клином сошелся. Ну разве нельзя сделать на платках что-нибудь модное, яркое… Ведь все наши изделия на складах оседали, никто не покупал. И вообще, фабрику, вроде, собирались закрывать, потому что она, кроме вреда, ничего не приносила. Как-то я вместо главного художника на планерку пришла, так слышала, как Людмила Васильевна, начальник планового, говорила, что прибыли мы не даем, а даже наоборот — долгу почти два миллиона. Представляете?!

— Значит, премий не было, — констатировал оперуполномоченный.

— Полтора года работала, раза два-три получала, — хмыкает Копылова. — Это когда Людмила Васильевна в отпуск уходила, и ее кто-то замещал, и когда она болела…

Кромов недоуменно приподнял брови:

— Почему вы связываете получение премий с отсутствием Мозжейкиной?

— Она же начальник планового, — сказала Копылова таким тоном, словно втолковывала малолетнему ребенку прописные истины. — А премии платят, если план выполнен по всем показателям. Даже сдача макулатуры учитывается и металлолома… А разве на нашей фабрике такое когда-нибудь бывало?.. Вот и должна все-все увязать плановичка…

Кромов наконец сообразил:

— Мозжейкина не хотела делать приписки?

— Почему приписки? — сурово одергивает хозяйка.

— А как же иначе? Разве получают премии при невыполненном плане? — вопросом ответил Кромов.

— Не знаю я… Вот до Мозжейкиной работала плановичка, так вся фабрика премию регулярно получала.

— Откуда вы знаете?

— Не в лесу живу, работницы рассказывали.

— Директору, конечно, это не могло нравиться, — больше для себя, чем для собеседницы, проговорил Кромов. — Ну, да ладно…

— Не нравилось ему это, — подтвердила Копылова. — На планерках, когда Мозжейкина докладывала о выполнении и недовыполнении плана, он весь как помидор южный становился.

— Почему — южный? — рассеянно уточнил Кромов.

— Так у нас же они не вызревают, — рассмеялась женщина. — Сибирь — край вечнозеленых помидоров… Поговорка такая, приятель моей подруги употребляет, на ВАСХНИЛе работает.

Подумав, что совсем отстал от жизни, даже никаких новых поговорок не знает, Кромов усмехнулся:

— Забавно… Анна, а ваш директор любит женщин?

Копылова покраснела, как южный помидор, опустила лицо, затеребила край юбки:

— Кажется… да…

— Из чего вы заключили? — решил уточнить оперуполномоченный, слегка сомневаясь в компетентности женщины в данном вопросе.

— У Эмилии Львовны был день рождения… Она вечер устроила в столовой… Иван Васильевич несколько раз со мной танцевал… и… и… прижимал сильно…

Кромов согнал с губ неуместную улыбку, спросил серьезно:

— С кем-нибудь он еще танцевал?

Хозяйка квартиры задумалась, потом перечислила пять-шесть фамилий. Была среди них и Пушкарева.

— И с Пушкаревой танцевал? — наигранно удивился Кромов. — Мне сказали, он ее на дух не выносил?

— Наврали, — едко заметила Копылова. — Это потом было, позже. Из-за этого она и уволилась. А когда я только пришла на фабрику, она часто бывала у Ивана Васильевича в кабинете… подолгу очень… И уезжала на его «Волге»…

— Может, по делам уезжали? — уточнил Кромов.

Копылова хмыкнула:

— По делам Иван Васильевич всегда ездил на служебном «Москвиче» и с шофером.

Кромов нахмурился, спросил:

— Пушкарева замужем?

— Да-а… — ответила Копылова и потупилась, словно ее уличили в чем-то зазорном.

Добровольский смеется, и от этого на сухом лице резче обозначаются морщины:

— Да! Промахнулся ты! Не на ту карту поставил!.. Интуиция!

— Просто Копылова — единственная одинокая женщина, которая работала в конторе фабрики. К тому же, она была первая по алфавиту, — оправдывается Кромов.

— Зато потом ты сразу попал в точку.

— Благодаря наблюдательности Токаченко, — кивнул оперуполномоченный.

«Лаванда, горная лаванда… Наших встреч с тобой синие цветы… Лаванда, горная лаванда… Сколько лет прошло, но помним я и ты…»

Кромов остановился перед обитой черным дерматином дверью, из-за которой доносилась томная и ностальгическая мелодия. Жена как-то попросила его купить пластинку с этой песней, но… Жену оперуполномоченный любил и любил делать ей приятное, однако, представив, что появляясь поздно вечером с работы, он будет слышать тоскливо-задушевные проигрыши аккордеона и чувственные придыхания певцов, вспоминающих о прошедшей любви, решил от покупки воздержаться, прошел мимо отдела, где вовсю торговали занесенной на черные диски грустью.

«…Лето нам тепло дарило… Чайка над водой парила…» — звучало в квартире Пушкаревой.

Кромов держал кнопку звонка утопленной до тех пор, пока песня не оборвалась на фразе: «Но куда ушло все это?..» и не послышались легкие шаги.

— Кто там?

Кромов привычно ответил:

— Уголовный розыск.

За дверью замешкались. Потом замок судорожно щелкнул, и оперуполномоченному представилась возможность лицезреть хорошенькое личико миниатюрной женщины, которая на любительском фото в кабинете отдела кадров фабрики, выглядела не столь эффектно. Сейчас на ней были не шерстяные спортивные брюки, а хлопчатобумажные «бананы» со множеством карманов и свободный, открывающий шею и высокую грудь полупрозрачный блузон.

— Уголовный розыск? — ее умело подкрашенные глаза широко распахнулись, обозначая искреннее удивление. — Вы не ошиблись квартирой?

Слушая, Кромов невольно вспомнил фразу Токаченко: «Голосок этакий миленький, за душу берущий… мур-мур-мур…», а вспомнив, решительно шагнул в прихожую:

— Нет, не ошибся.

Хозяйка была вынуждена боязливо отступить. Кромов уперся в нее взглядом, скрипуче осведомился:

— Пушкарева Татьяна Эдуардовна?

Его суровый вид произвел должное впечатление. Сглотнув слюну, женщина нерешительно кивнула:

— Да… Я не понимаю…

— Почему не работаете? — тем же тоном спросил Кромов, делая движение, как будто что-то читает в своем блокноте.

— Место подыскиваю… Уволилась-то не очень давно… — пролепетала Пушкарева, потом собралась с духом: — Может, объясните, в чем дело?

— Это вы должны мне объяснить, чем вам не угодили директор фабрики и начальник планового отдела той же фабрики «Художественная роспись», — глядя прямо в глаза женщине, сурово проговорил Кромов и, по панически сузившимся зрачкам, по побелевшим скулам, понял — попал в самую точку.

Пушкарева не могла выдавить ни слова.

— Давайте присядем куда-нибудь, — ровным, немного утомленным голосом предложил Кромов. Он сознательно пошел на риск, мог и ошибиться, тогда… Однако он оказался прав, и теперь не видел смысла, да и не имел желания быть жестким и непоколебимым.

— А?.. — затравленно взглянула Пушкарева.

— Давайте присядем.

Оперуполномоченный прошел в комнату, выдвинул стул, опустился на него. Повернувшись к продолжающей стоять в прихожей женщине, сказал:

— Садитесь, Татьяна Эдуардовна, рассказывайте.

Она уронила обессилевшие руки, поникла плечами, прошептала:

— Не могу… скоро муж придет на обед… Не могу при нем…

Кромов взглянул на часы:

— Во сколько он приходит?

— В два часа…

— У нас сорок минут. Успеем… Садитесь!

На ватных ногах прошла она к креслу, замедленно села на самый краешек, умоляюще сложила на груди руки:

— Поверьте, я не хотела!

— Нет.

— Что — нет? — не поняла женщина.

— Не верю… — сказал Кромов. — Не верю, что не желая того, вы обливали грязью двух людей. Клевета совершается только с прямым умыслом. И он всегда ясен — опорочить честное имя, унизить достоинство человека… Или вы сообщали правду?

— Лгала… Поверьте, иначе я не могла! — шепчет Татьяна Эдуардовна. — Виктор убил бы меня, если бы ему стало известно…

— Виктор?

— Муж… Он убил бы… убил…

Кромов потерял нить ее размышлений, переспросил:

— За то, что вы звонили Мозжейкину?

— Нет же! Нет! — с горечью воскликнула Пушкарева. — Не то!

— Тогда конкретнее, пожалуйста, — сухо попросил оперуполномоченный.

— Если бы он узнал, что я… что у меня… — не решается она, но все же договаривает: — Что я была любовницей Ивана Васильевича…

От подобного признания Кромов слегка ошалел. У него вырывается непроизвольное:

— Вы?!. Та-ак…

— Да-а, — утрачивая решительность, выдыхает женщина. — Все четыре года работы… Случилось это, когда мы ездили на теплоходе… Профком откупил «Москву», отдыхали на острове…

Кромов понял, что сейчас его будут посвящать в тайны Мадридского двора, и, едва сдерживая неприязнь, перебил Пушкареву:

— Не нужно… Объясните, почему вы писали клеветнические письма и сообщали мужу Мозжейкиной всякие мерзости по телефону?

— Письма?

Вопрос этот прозвучал с такой неподдельной искренностью, что стало ясно — писем она не писала. От этого соображения Кромову не сделалось легче, и он повторил:

— Для чего вы звонили?

— Я не хотела… Не хотела… Но если бы Виктор узнал…

— При чем здесь ваш муж?

Пушкарева заморгала мелко-мелко, стараясь удержать выступившие в уголках глаз слезинки. Кромов догадался, в чем дело. Очищающие слезы грозили превратиться в грязноватые потеки туши, которые, конечно же, не сделают лицо привлекательнее.

— Он звонил… угрожал рассказать мужу, — наконец выговорила Татьяна Эдуардовна.

Сохраняя остатки терпения, Кромов спокойно уточнил:

— Кто — он?

— Не знаю, — опустившимся голосом сказала Пушкарева. — Но он знает все!.. Где мы с Иваном Васильевичем встречались, где у него дача, когда и куда ездили по путевкам выходного дня… Даже в каких гостиницах жили… Все, все… Это страшно, я все время боюсь…

Кромов помолчал, давая собеседнице возможность успокоиться, проговорил:

— Насколько я понял из ваших признаний, Мозжейкина никогда не находилась с директором фабрики в близких отношениях… Вы же длительное время были его любовницей…

Он видел, что Пушкареву резануло упоминание о ее «должности», но даже в душе не посочувствовал ей, поскольку намеренно называл вещи своими именами. Напротив, Кромов даже уточнил:

— Правильно я понял?

— Да, — шевельнула губами Пушкарева.

— Пойдем дальше… Неизвестный звонит вам и угрожает рассказать мужу о ваших отношениях с директором. Так?

— Так.

— И этот неизвестный требует, чтобы вы звонили Мозжейкину и сообщали о том, что его жена якобы выполняет ваши функции… Так?

— Да… так.

— Он же заставил вас написать письма.

Пушкарева вспыхнула:

— Не писала я никаких писем!

— Ну, и слава богу, — покорно согласился Кромов.

— Поверьте, я не хотела, меня заставили! Меня шантажировали! — порывисто восклицает Татьяна Эдуардовна.

— Разве от этого кому-нибудь легче? — проронил оперуполномоченный. — Людмиле Васильевне легче? Или ее мужу, которого чудом спасли, вытащив из петли?

Пушкарева побледнела, стала медленно заваливаться набок. Кромов успел подхватить ее, прежде чем она упала на пол, прислонил к спинке кресла. После этого пошел за водой.

Когда первые капли коснулись лица Пушкаревой, она открыла потемневшие глаза:

— Он хотел повеситься? Из-за моих разговоров?..

— Он повесился. Только счастливый случай помог избежать гибели. Вернулся один из сотрудников и снял его, — не желая щадить чувств Пушкаревой, сказал оперуполномоченный.

Она схватила его за руку, запричитала:

— Я не хотела, не хотела!.. Господи, что же теперь будет?! Меня в тюрьму посадят, да?! Посадят?! Почему вы молчите?! Говорите, посадят?

Кромов высвободил руку из ее холодных пальцев, твердо произнес:

— Успокойтесь!.. Подумайте, кто мог вам звонить?

— Не знаю, — потерянно покачала головой Пушкарева.

— И никаких подозрений не возникло?

— Не-ет… но… Он очень осведомлен… Это кто-то из фабричных.

— Кто?

— Среди мужчин таких нет…

— Любая женщина могла попросить мужчину, — раздумчиво проговорил Кромов и сухо спросил: — Из-за чего вы расстались с директором… и с фабрикой?

— Поссорились… — горько ответила Пушкарева. — Похоже, Иван Васильевич завел себе еще кого-то… Надоела я… Как-то так все получилось… Он сказал, увольняйся… Сначала-то я не хотела, но потом решила, лучше уволиться, чем дожидаться от него неприятностей…

— Такое могло случиться?

Унылая усмешка скользнула по губам Пушкаревой:

— Я слишком хорошо знаю Ивана Васильевича…

Кромов посмотрел на нее внимательнее. И совсем не собираясь этого спрашивать, спросил:

— Таня, зачем вам все это было нужно?

Она вздрогнула так, будто на нее замахнулись, приподняла плечи и обреченно уронила их:

— Не знаю…

Кромов глядел в окно, за которым слабый ветерок покачивал уже обнаженную осенью ветку, молчал.

— Не знаю… — прошептала Пушкарева и продолжила неожиданно посуровевшим голосом: — Я ведь не любила Ивана Васильевича.

— Тогда зачем? — спросил Кромов, и в его голове шмыгнула, показавшаяся смешной мысль — неужели и в интимной обстановке она называла его Иваном Васильевичем?

— Чтобы жизнь такой пресной не казалась, — с некоторым вызовом заявила Татьяна Эдуардовна. — Все одно и то же: работа — дом, дом — работа… А Иван Васильевич… Цветы, комплименты, машина, романтика, тайна… От Виктора, кроме зарплаты, ничего не дождешься… Вот, к примеру…

— Примеров не надо, — остановил Кромов. — Ни к чему они… Скажите лучше, вы задумывались, почему именно Мозжейкина, а, скажем, не профсоюзная деятельница?

— Не-ет… Я так боялась… И сейчас боюсь, — призналась Пушкарева, сжала ладони коленями, бросила на оперуполномоченного быстрый взгляд: — Вы Виктору не скажете? Я же вам, как… как официальному лицу… У вас же тайна следствия… Не расскажете? Он меня убьет!

— Только это меня и останавливает, — грустно пошутил Кромов.

На лице Кромова появляется отчаяние:

— После этого визита голова пошла кругом… Одну нашел, оказалось, что ее использовали. Кто? Где искать? Кто письма писал?

— Так уж и кругом? — щурится Добровольский. — Не скромничай. Ведь побежал же к Мозжейкиной.

Кромов кивает:

— Побежал.

Добровольский усмехается:

— А потом снова на фабрику, искать пишущую машинку.

— Было дело, — соглашается Кромов.

Мозжейкина устало посмотрела на оперуполномоченного, отступила на шаг, пропуская его в комнату, потом прошла сама, опустилась на диван.

Кромов сел на тот же стул, что и в первое свое посещение, и ему подумалось, будто он вернулся на несколько часов назад. В комнате все оставалось на своих местах, даже пыль на полированной столешнице сохранила следы его локтей. Лишь вытянулись, падающие от мебели тени, стали уродливо длинноногими. Да хозяйка сидела чуть ближе к окну, хотя по застывшему лицу казалось, что за это время она не сделала ни движения.

— Вы сегодня были у мужа? — спросил Кромов.

— Была.

Интересоваться самочувствием больного Кромов не стал. По тону женщины понял, как встретил ее Мозжейкин.

— Кому было выгодно распространять порочащие вас сведения?

— Выгодно? — не поняла Людмила Васильевна.

— Именно.

— Разве такое… делают ради выгоды? — Мозжейкина окончательно вышла из забытья.

Тихо, но уверенно Кромов ответил:

— Делают. Кому вы перешли дорогу?

Мозжейкина посмотрела растерянно:

— Я?.. Дорогу?..

— С кем вы конфликтовали на фабрике?

— Только с директором, и то исключительно по работе.

— С Иваном Васильевичем… — задумчиво проговорил Кромов, замолчал надолго, спросил: — Из-за чего, если не секрет?

Мозжейкина отвела взгляд, нерешительно спросила:

— Это имеет значение?

Не хотелось оперативнику быть жестоким, но весь день его засыпали недоговоренностями, умолчаниями, и он не справился с собой:

— А то, что случилось с вашим мужем, имеет значение?

— Простите, — померкшим голосом отозвалась Людмила Васильевна. — Трения у нас с директором возникали из-за плана… Особенно относительно отчета… Он требовал, чтобы, составляя отчеты, я несколько завышала показатели.

— А вы?

— Я не шла на это. Но дважды отчет составляли без меня. Первый раз я была в отпуске, второй — на больничном.

— Имеете в виду приписки в квартальных отчетах?

Когда Кромов произнес слово «приписки», Людмила Васильевна опустила глаза. С ответом оперативник не торопил. Мозжейкина сказала едва слышно:

— Да… приписки.

— И вы высказали директору свое недовольство, — утвердительно проговорил Кромов. — Как он отреагировал?

— Сказал, что меня не волнуют интересы производства, что до людей мне дела нет, и так далее… Это говорилось на планерке… А один на один заявил, что нам не сработаться…

— То есть предложил уволиться?

— Да… Но я отказалась. Меня работа устраивает.

— Больше об этом не заходила речь?

Мозжейкина вздыхает:

— Как отчет, так все снова… Но я ни разу не пошла на…

Видя, что она не может подобрать подходящего слова, Кромов помог:

— На фальсификацию отчетов, а если применять уголовно-правовую терминологию — на приписки.

— Да, — с трудом соглашается Мозжейкина.

— Почему вы не обратились в милицию, в главк, наконец?

— Я не подумала…

— Что это может привести к подобным последствиям?

— Вы считаете?..

Поднимаясь, Кромов со скрежетом отодвинул стул, сухо ответил:

— Пока я ничего не считаю.

На фабрику он зашел уже как свой человек, отыскал на втором этаже замызганную дверь с табличкой, на которой выцветшей бронзой было начертано «АХО». Комнатка, куда он протиснулся, размерами напоминала одноместный туалет. Ядовито-синие панели делали эту ассоциацию еще более весомой.

Хозяин кабинета, сухорукий мужчина с испитым лицом, вскинул блеклые глаза. Кромов представился, хотя чувствовал, что нет в этом особой нужды, поскольку взгляд мужчины свидетельствовал — ему известно, кто к нему явился.

— Меня интересуют имеющиеся на фабрике пишущие машинки, — без предисловий сообщил Кромов.

Начальник АХО ответил четко:

— Три штуки имеется. У секретаря. У кассира. В плановом.

Эти машинки Кромов уже видел. Буква «Й» на них присутствовала. Поэтому он проявил настойчивость:

— Только три?

— Да, — ошарашенно протянул начальник АХО.

— Списывали давно?

— Года три назад списали одну… Но на ней и сейчас стукать можно, стоит в красном уголке.

— А говорите… — укорил Кромов. — Ключи от красного уголка у вас?

— Да он и не закрывается. Чего там брать-то?

— Покажите эту машинку.

Начальник АХО кое-как выбрался из-за стола, проелозил плечом по стене, где на этом месте уже была темная засаленная полоса от постоянного соприкосновения с хозяином кабинета.

Литера «Й» на машинке отсутствовала.

Удовлетворенно похмыкав, Кромов обернулся к недоумевающему начальнику АХО:

— Найдите навесной замок, опечатайте комнату, и никого не пускайте до появления следователя.

Очевидно, руководствуясь в жизни принципом, гласящим, что приказы не обсуждаются, а исполняются, тот коротко бросил:

— Ясно. Сделаем.

Добровольский с азартом подхватил еще не сорвавшуюся с языка оперуполномоченного фразу:

— Ты пришел к выводу, что Пушкаревой звонили по наущению директора?

— Именно по наущению, — поспешно кивает Кромов. — Если бы он звонил сам, она бы наверняка узнала голос.

Добровольский пощипывает бровь, качает головой:

— И ты решил провести психологический опыт… Рискованное мероприятие…

— Как говорит наш начальник, ударил на психологию, — усмехается Кромов. — Что мне оставалось делать? Жена на чемоданах сидела. Времени было в обрез.

— На главбуха не подумал?

— Нет. Это должен был быть кто-то абсолютно посторонний. Какой-нибудь друг детства, старый приятель…

— До сих пор удивляюсь, как тебе удалось уломать прокурора на прослушивание и запись телефонного разговора, — задумчиво покачивает головой Добровольский.

— Сам удивляюсь.

Подергав дверь кабинета Добровольского, Кромов поспешил в приемную. Молоденькая секретарша, она же делопроизводитель, меланхолично посмотрела на оперуполномоченного, потом на часы, которые вопили о том, что скоро настанет конец рабочего дня.

— Добровольский не возвращался из СИЗО? — спросил Кромов.

— Нет.

— Прокурор у себя?

— У себя.

Прокурор, как и полагается прокурорам, был в том возрасте, когда человек начинает подумывать о пенсии. И как всякий, надзирающий за соблюдением законности опосредованно, — через уголовные дела, через сообщения помощников, через заявления и жалобы граждан, прокурор настороженно относился к замысловатым версиям, справедливо считая, что в любом происшествии следует выделить суть, а не накручивать на простые обстоятельства разные разности. Поэтому Кромова он выслушал, недоверчиво пощипывая верхнюю губу.

— Надеюсь, ты понимаешь, что речь идет о руководителе? — для начала спросил он.

— К сожалению, — дипломатично отозвался Кромов.

— То, что прослушивание телефонных разговоров допускается лишь в крайнем случае, тебе тоже объяснять не нужно?

— Нет.

— Добровольский возбудил дело?

— Он в следственном изоляторе.

— Вот видишь… Как же я могу санкционировать прослушивание?

Кромов, словно это не было известно прокурору, подсказал:

— Так… вы можете возбудить.

Прокурор, как бы оценивая не очень удачную шутку, скованно улыбнулся, попросил:

— Повтори-ка все еще раз.

Кромов не привык услащать свою речь эпитетами, но сейчас был вынужден это сделать. Прокурор улыбнулся, теперь уже дружелюбнее:

— Складно говоришь…

Он достал из стола бланк постановления, и Кромов понял, что половина проблем решена — уголовное дело возбуждено. На столе появился следующий бланк. Прокурор занес над ним ручку, поднял глаза на Кромова:

— Только благодаря твоему красноречию… Больно ловко ты мне портрет злодея обрисовал… А кто разговор, если он, конечно, состоится, будет записывать?

— Решим, — сказал Кромов, добавил: — Если не состоится, директор все равно подастся к тому звонарю, не может не пойти… Без эксперимента на звонаря трудно выйти. А не найдем его, будет брешь во всей цепи событий… Прощать же такие вещи нельзя. Клевета — штука прилипчивая…

— Хватит меня убеждать, — насупился прокурор.

Оперуполномоченный виновато поскреб затылок:

— Так я еще и санкцию на арест хотел просить…

— Как, как? — переспросил прокурор.

— Арестовать его надо. Иначе не даст следствию спокойно работать.

Прокурор откинулся на стуле, оглядел Кромова:

— Вот ты вначале докажи мне, что он все это сделал — письма, звонки и прочее… А тогда и посмотрим. Специально тебя дождусь, можешь мою машину взять.

Язвительный тон прокурора слегка задел Кромова, и теперь он боялся одного — попасть впросак. Однако виду не показал, а с чувством произнес:

— Спасибо… Ваша «Волга» будет очень кстати.

Повторный визит оперуполномоченного удивил директора фабрики. Но на массивном лице, напоминавшем Кромову одну из масок знакомого всем Фантомаса, когда тот, кажется, превращался в профессора, удивление это не отразилось. Словно вырезанные искусной рукой, крупные губы сложились в любезную улыбку:

— Еще раз здравствуйте! Забыли что-нибудь?

— Нет, — скромно ответил Кромов. — Снова к вам.

— Слушаю, — сгоняя улыбку и изображая внимание, проговорил директор.

— Иван Васильевич, вы умный человек… — начал Кромов.

Директор усмехнулся, покачал головой:

— Начало интересное…

— Ну не дурак же вы? — спокойно сказал Кромов. — Дурак такое не придумает. Только умный подлец.

Сначала лысина, потом надбровные дуги, потом нос и щеки Ивана Васильевича побагровели. Налились прозрачным бешенством глаза:

— Вы забываетесь, инспектор!

— Красиво звучит…

— Что-о?!. — налился каменной тяжестью Иван Васильевич.

— Звучит, говорю, красиво — «Вы забываетесь, инспектор!»… Начинаю чувствовать себя великим Мегрэ, — произнес Кромов и добавил ровным голосом: — Моя должность называется «оперативный уполномоченный»… Длинно, но зато наполовину по-русски.

Директор закатил глаза, скрипнул зубами. Кромов продолжил:

— Я повторяю… То, что придумали вы, мог придумать лишь умный подлец. И меня в этом не переубедить.

— О чем вы? — выложив на стол два здоровенных, угрожающе сжатых кулака, пророкотал директор. — Вы заговариваетесь. Назовите телефон вашего начальника, я этого так не оставлю…

Кромов улыбнулся:

— Не утруждайтесь. Позвоните сразу прокурору… Он будет рад.

— Послушайте! — приподнялся в кресле Иван Васильевич.

Кромов посмотрел на него снизу вверх:

— Это вы послушайте! Сядьте и послушайте, что я вам скажу!

При этом у оперативника было такое выражение лица, что директор счел за лучшее не возражать, а опуститься в кресло. Сидел он теперь набычившись, глядя на Кромова из-под бровей.

— Сначала я не поверил своей догадке! — продолжил тот. — Ну, в самом деле, какой резон уважаемому человеку, директору, пусть и захудалой фабричонки, но директору, самому на себя пасквили писать? Зачем ему звонить мужу своей сотрудницы и сообщать, что она спит с ним, то есть с директором?.. Кстати, вы сами печатали, письмо на машинке из красного уголка или тоже попросили кого-нибудь?

Как ни пытался директор спрятать злобу на самом дне прищуренных, свинцово-тяжелых глаз, она пробивалась наружу, выплескивалась. Он попытался натужно пошутить:

— Действительно… Вы какого-то мазохиста обрисовали…

— Хорошо… — раздумчиво сказал Кромов. — Не желаете отвечать, не надо.

Директор приподнял кустистую бровь. Кромов пояснил:

— Хорошо, что вы следите за моей мыслью. Плохо, что в вас не проклюнулись угрызения совести… Сначала я подумал, что все это бред, но… Все же это ваших рук дело.

— Я никому не звонил и не писал, — расслабившись, откинулся в кресле Иван Васильевич. — У вас, молодой человек, и на самом деле бред.

Кромов не отреагировал на подобное обращение, просто улыбнулся:

— Ошибаетесь… Пушкарева была со мной откровенна… Предельно откровенна.

— Пушкарева, Пушкарева… — потирая виски большим и указательным пальцами, сделал задумчивое лицо директор. Всем своим видом он пытался уверить собеседника в том, что старается, но никак не может вспомнить, кто такая эта Пушкарева. — А! Кажется, работала у нас технологом?

Кромов смотрел на него и видел, что самообладание покидает Ивана Васильевича. Веки подрагивали, капельки пота оросили лоб, нервный тик тревожил левую щеку.

— Женщине, тем более интересной, всегда есть что рассказать, — вежливо улыбнулся Кромов. — Может, не стоит вам разыгрывать оскорбленного, а лучше сесть и написать на имя прокурора покаянное заявление?

Директор ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки:

— Заявление?

— Да, — кивнул оперуполномоченный. — Так, мол, и так… Подробно, ничего не утаивая… Побудительным мотивом, дескать, для моих действий явилась профессиональная честность Л. В. Мозжейкиной, которая, ну никак, не соглашалась вносить в государственную отчетность искажения, приписывать к выполнению плана мифические данные, и так далее… Напишите, что рассудили, мол, так: люди — Мозжейкины — порядочные, шуметь не станут, уволится сама, или муж вынудит… Письмо в главк — это шедевр, это тонкий ход с вашей стороны! Хотя, Иван Васильевич, думаю, зная свое руководство, вы рассудили, что при выборе — кому увольняться, вам или Мозжейкиной, предпочтут оставить вас… Почти ничем не рисковали…

Директор смотрел на Кромова, как на помешанного:

— Фантазии все это! Извините, но вы ошибаетесь. Никому и ничего я не писал. Мне идти надо.

Кромов взглянул на часы, спохватился:

— Мне тоже! Засиделся, заговорился… До свидания!

Добровольский удовлетворенно закуривает. Кромов усмехается:

— Вместо обеда?

— Ага. И первое, и второе, и компот. Вообще-то, ты знаешь, я не курю, но иногда захочется до жути… Вот и держу, — повертев в руках пачку «БТ», отвечает следователь. — Может, и ты побалуешься?

— Желания нет.

— Боишься, что снова начнешь дымить, как паровоз?

— Опасаюсь.

— Ну, и как же директор воспринял твою тираду? — смакуя первую затяжку, интересуется Добровольский.

— Нормально воспринял.

— Не шумел?

— Не без того, — говорит Кромов.

— Чтобы не мешать Ивану Васильевичу, я сразу вышел. Пусть принимает защитные меры… Кстати, сейчас-то он в сознанке?

Добровольский ухмыляется:

— Флажками обставили, стал чистосердечен… почти. Вещает, убедить пытается, что приписки совершал в интересах коллектива, о трудящихся заботился, об их материальном поощрении. Долго мне пришлось убеждать, что вся сумма незаконно выплаченных премиальных рассматривается законом, как хищение.

— На особо крупный размер тянет?

Добровольский вздыхает с сожалением:

— Только на крупный…

— Тоже неплохо.

— Да… Помог ты ребятам из ОБХСС.

Предъявив удостоверение вахтеру, Кромов, не спуская с административного корпуса глаз, торопливо набрал номер дежурной части:

— Это я. Как там?

— Подопечный только что звонил. Разговор был короткий.

— Записать успели?

— Конечно. Попросил неизвестного мужчину, если появится милиция, не говорить о звонках какой-то женщине.

— Номер зафиксировали? — быстро спросил Кромов, видя, что по двору шагает директор фабрики.

— Да. Федя Потемкин адрес устанавливает.

Директор направился к личной «Волге», а оперативник, пользуясь минутами, которые понадобились Ивану Васильевичу, чтобы открыть дверцу, сесть, притянуть могучее тело ремнями безопасности и завести двигатель, поинтересовался:

— Что абонент ответил?

— Что не собирается врать и послал твоего подопечного к черту.

Тонкие губы Кромова растянулись в улыбке:

— Правильно… Отлично!

«Волга» директора тронулась с места. Вахтерша запахнула телогрейку, шаркая ногами, поплелась открывать ворота. Дождавшись, когда машина отъедет, Кромов выскочил на улицу.

Водителю прокурорской «Волги» заниматься преследованием было в диковинку, и он был сосредоточен и хмур. Однако Иван Васильевич облегчил им задачу. Проехав несколько кварталов, он свернул во двор тяжеловесного пятиэтажного дома, напоминающего огромную серую глыбу.

Кромов опрометью бросился за вошедшим в подъезд директором. Прислушиваясь к его могучей поступи, на носках взбежал на второй этаж, различил, как на третьем хлопнула дверь, и устремился вверх.

Сориентироваться, за какой же дверью скрылся директор, не составляло большого труда. Одна из этих массивных и филенчатых созданий плотницкого искусства пятидесятых годов прямо-таки содрогалась от возмущенных криков.

Оперуполномоченный уныло смотрит на раздавленный Добровольским окурок:

— Вроде, мужик нормальный… Его-то что заставило?

— По-соседски помочь решил… Я на следующий же день допросил его. Оказалось, директор фабрики наплел ему, будто плановичка на шее повисла, не дает проходу. Вот он и стал звонить. Правда, так и не мог понять, почему звонил другой женщине… Но все равно звонил. Хотел помочь почтенному соседу…

— Непорядочно это, — бурчит Кромов.

— Кто же утверждает, что порядочно… Но человек заслуженный, инвалид труда второй группы, скучно ему, а тут такое мероприятие увлекательное.

— Поразвлекался, значит.

— Да-а…

В дверь деликатно стучат.

— Стрюков, — со вздохом констатирует Добровольский.

Догадка его верна. На пороге возникает ревизор. Он хорошо пообедал, наверное, побывал дома. Это видно по глазам, в которых, уравновешивая тревогу, гнездится сонная сытость.

Кромов переводит взгляд на узкий, похожий на неподнявшийся пирог, сугробик на карнизе окна. Сугробик еще не прослоился сажей, и от этого кажется каким-то чуждым, не городским.

Добровольский уставился на Кромова, покачал головой:

— И когда это ты все успел?!

— Сам в недоумении, — отшутился оперуполномоченный.

— Закуришь?! — достал пачку сигарет и предложил Добровольский.

— Воздержусь перед отпуском. Пока прокурор не уехал домой, зайди, он санкцию на арест обещал.

— Уговорил? — удивился Добровольский и, по опыту зная, что медлить в таких случаях не стоит, поспешил к прокурору, кивнув на бегу: — Дождись меня!

Кромов позвонил в дежурную часть:

— Это опять я. Супруга не разыскивает?

Забыв ответить на вопрос, дежурный радостно воскликнул:

— Кромов, выручай! Женщина через пути переходила, в районе виадука, какой-то негодяй сумочку у нее вырвал. Народ его в подъезд загнал, позвонили, а выехать некому… Ваши ребята в поезд сели, там «хулиганка» с применением ножа, сойдут только на ближайшей станции. Помощника я на ужин отпустил. Пришлось старшину отправлять, но ему, сам знаешь, не двадцать, а тот тип с ножом.

Выпалив столько слов сразу, дежурный вздохнул, замолчал выжидательно. Кромов покосился на часы:

— Жена у меня на чемоданах сидит. Самолет скоро.

Он знал, что все равно сейчас сорвется с места, и сказал это лишь для того, чтобы немного прийти в себя, отвлечься от навязчивых догадок о содержании и тоне высказываний жены, если они опоздают на самолет.

— Это недалеко от прокуратуры. Тебе два шага! — с мольбой произнес дежурный.

— Давай адрес.

Когда Добровольский, торжественно неся в вытянутых руках санкционированное прокурором постановление о применении меры пресечения в виде содержания под стражей, вернулся в кабинет, Кромова уже не было.

Добровольский зыркнул по сторонам, словно надеясь обнаружить оперуполномоченного за шторой или в приоткрытом плательном шкафу, потом досадливо, но не без восхищения, хмыкнул:

— Смылся… Вот дает!

Добровольский смотрит на ревизора, спрашивает:

— Парнишка, который вместе с вами на обед уходил, не появился?

Стрюков недовольно выпячивает губу:

— На улице курит.

— Пригласите его, если не затруднит.

— А я? — обижается ревизор, будто его обделили при выдаче санаторной путевки: обещали грузинские грязи — в Цхалтубо, а дали местные — в Карачах.

— Ожидайте, — роняет следователь, поворачивается к Кромову.

— Я пошел? — спрашивает тот.

— Топай, — кивает Добровольский. — Спасибо, что заглянул.

1986 год.

Content

Рикошет

РИКОШЕТ Повесть

ЗАЙТИ К БАБКЕ МАТРЕНЕ Рассказ

СМОТРИ, ЛОСИ! Рассказ

ДОЖДЬ В ДЕКАБРЕ Рассказ