Сорок четвертый

Тем, которые искали, но не нашли,

которые стучали, но не достучались,

которые шли, но не дошли,

которые шли, дошли, победили и возвратились.

Солдатам польским —

павшим,

умершим,

живущим.

Творцам величайшего в нашей истории триумфа,

в том числе и тем,

которые не по своей воле и не по своей вине

не были под Берлином на полях Победы

ПРОЛОГ

Под утро, как это часто бывает в январе, мороз усилился. От праздничных салютов, доносившихся от Нордваха на улице Хлодной, Штауферказерне на Раковецкой и солдатского клуба в бывшем студенческом общежитии на площади Нарутовича, подрагивали ветви деревьев Саского парка и осыпавшийся с них иней искрился в сером полумраке.

Под утро ночная, более интенсивная, чем обычно, пальба, которой немцы приветствовали наступление последнего года войны, стихла, «впрочем, не вполне обоснованно, — отмечает летописец, — ибо очень уж быстрой победы фюрер на этот раз не обещал»{1}. «Восточный» мороз забирался под тонкие шинели, коченели руки и ноги, слипались глаза, помутневшие от шнапса, и солдаты отправлялись на несколько часов поспать, ставя в козлы ненужные на это время винтовки и автоматы. Лишь бдительные, как всегда, патрули вышагивали по темным безлюдным улицам непокорного города, который так и не потерял надежды и не пал духом.

Под утро в квартире на улице Брацкой полетели в угол заменявшие бокалы баночки из-под горчицы, в которые уже нечего было наливать. Группа бойцов Армии Крайовой (АК), которую комендантский час застиг в этой квартире, завершала вынужденную встречу Нового года. Шел многочасовой беспорядочный разговор о положении на фронтах, о сегодняшних проблемах, о войне и любви, о том, что будет после войны, и кто-то уже приглашал подруг на встречу следующего Нового года на бал в политехнический институт. И не Инка ли сердито бросила в ответ: «Сперва надо дождаться, а уж потом приглашать!»? Рассветало. Погасили карбидную лампу, и за окном, с которого сняли черную бумагу затемнения, тусклым оловянным светом мерцало зимнее небо{2}.

Под утро подпольщики, собравшиеся в другой квартире — на площади Нарутовича, были в тревоге: Ник (Треска) — английский летчик, арестованный немцами неделю назад, выдал явки, а стало быть, и эту квартиру. Позавчера арестовали мать Ванды… Группа антифашистов следит за движением стрелок на часах… Здесь тоже поднимают традиционные тосты, хотя все понимают ситуацию и каждый прислушивается, не зазвонит ли звонок у входной двери{3}.

Под утро еще в одной квартире, чуть подальше, сразу же за Гжибовской площадью, пани Чеславова после новогоднего ужина моет в кухне посуду. Она одним глазом посматривает на молчаливых и серьезных, несмотря на праздник, молодых людей, которые, не вынимая рук из карманов, всю ночь неподвижно простояли у дверей, ведущих на лестничную площадку. Рюмки, которые она моет, всего лишь час назад поднимались за праздничным столом — обычные новогодние тосты: за победу, за то, чтобы война кончилась уже в этом году, за союзников, за польских солдат. И еще другие, новые: за то, что предстоит, за успех начатого дела, за тех, кто здесь… Через полуоткрытую дверь комнаты можно видеть гостей. В этой тесной квартирке на третьем этаже обыкновенного, не слишком богатого варшавского дома никогда еще не бывало столько гостей — двадцать два.

Те, кто еще не ушли, приводят в порядок бумаги. Завтра другие люди, в другой квартире перепишут их, размножат и направят в Жолибож и Прагу, Марымонт и Мокотув, в Люблин и Краков, в Познань и Катовице и еще дальше. Вот эти самые бумаги, которые лежат теперь на праздничном столе семьи Блихарских, у новогодней елки, в квартире дома номер 22 по улице Твардой.

Под утро закрылись двери за последними из гостей. На Гжибовской площади уже позвякивали трамваи, обыкновенные, дневные, для поляков, а на застывшем от мороза бетоне тротуара гулко отдавались шаги: шли двое, на этот раз не немецкий патруль. Еще вчера офицеры Гвардии Людовой (ГЛ), а сегодня уже офицеры общенациональной Армии Людовой (АЛ). На углу улиц Слиской и Комитетовой они передали свои пистолеты связному. Он не взглянул на их озаренные таинственной улыбкой лица. А им так хотелось поделиться новостью…{4}

…Создан подпольный парламент[1] — власть народа. Власть новая, как и положение, в котором оказался город. Власть своя, близкая, ибо она делила с народом горе и радость и так же рисковала нарваться на облаву, так же радовалась, вычитав между строк «варшауэрки» — грязного листка оккупантов о новом поражении немцев, так же содрогалась от ужаса при тусклом мерцании поминальных свечей у стены, обагренной свежей кровью, так же торжествовала при виде погребальной процессии оккупантов, провожавших очередную жертву «англо-большевистских террористов»…

Правила конспирации плотно смыкали уста. Исполнив свой долг, трое смотрели прямо перед собой, в просвет улиц Багно, Крулевской и Граничной. Смотрели на Варшаву, скованную морозом, ужасом, оцепеневшую, но пробуждающуюся…

Где-то вдали, у виадука, загудел поезд, и оттуда, из Жолибожа, в это же время на Варшаву смотрела одинокая женщина.

«Страх, как трава, прорастал под ногами, страх удушьем проникал в легкие, страх камнем давил на внутренности, страх жег глаза, сверлил уши, он сгущался с началом сумерек и с первым лучом рассвета вонзался в пробуждающееся сознание»{5}.

Эти трое видели Варшаву иной — в ужасе, но и в надежде, исстрадавшейся, но не терявшей юмора: должно стать лучше, ибо хуже не бывает и быть не может.

Занималось субботнее утро 1 января 1944 года, решающего для судеб Польши года.

КРАСОЧНАЯ ВОЙНА

О боже мой, боже!

Как бьются польские солдаты!

Из песни

1944-й — год возрождения, Манифеста[2] и крупных сражений за освобождение польских земель; год, обозначенный датами знаменитых битв на различных фронтах мировой войны с фашизмом; год подъема массовой вооруженной борьбы на польских землях; год повсеместной партизанской войны. Памятный, навечно запечатленный в истории нашего народа год. Год, когда по примеру тех, кто голыми руками добывал в Варшаве первые пистолеты, кто советскими штыками через скрытые туманом холмы под Ленино прокладывал себе путь вперед, — начали распрямлять спину все придавленные ранее страхом и удрученные пассивностью… И на Монте-Кассино расцвели красные маки, те, что «взросли на польской крови»; папоротники обагрились кровью партизан в молодом лесу на Взгоже Порытовом, в урочищах над Таневом; заалели «кровавые сорочки» бойцов Первой бронетанковой бригады на холмах Мачуга, под Фалезом; под Арнемом поляки пили рейнскую воду, а над Вислой парни в пантерках (маскировочные халаты) один за другим шли на смерть. Война расцветала всеми цветами радуги…

Разумеется, нам известны по учебникам даты, проблемы и краски 1944 года. Мы можем оценить дистанцию — стратегическую, политическую и историческую, — отделяющую те или иные даты и события от дела Польши. Мы можем оценить правильность путей и эффективность усилий. Мы с основанием осуждаем или хвалим руководителей, но заслуженно воздаем хвалу лишь тем, кто проливал кровь. Однако порой мы как бы гордимся этим многокрасочным спектром участия поляков в войне — мы гордимся не только тем, что сражались, но также тем, что сражались и тут, и там, и где-то еще, всеми способами, на всех фронтах, везде и каждый… И теперь, спустя тридцать лет, уже забываем, сколько в этой многокрасочной симфонии — и именно как следствие этой многокрасочности — заключено обычной черной печали, серого отчаяния и муки, сколько трагизма именно в том, что было так красочно, и красиво, и везде… В том, что хотя и все, но каждый по-своему…

А ведь в борьбе — этом труднейшем деле — речь шла не о красочности. Борьба велась не для того, чтобы вписать в календарь отечественной истории славные даты, она велась в интересах конкретных решений важнейших проблем национального бытия. А решения требовали расходования самого ценного капитала, каким располагает общество, — человеческой жизни, солдатской крови.

ЗДЕСЬ, В СТРАНЕ

Слагаемые будней. Политика ставит цели перед стратегией. Стратегия — перед оперативным искусством. Оперативное искусство ставит задачи перед тактикой. Тактика определяет действия на поле боя.

Министры ставят задачи перед генералами. Генералы отдают приказы полковникам. Полковники приказывают капитанам, капитаны командуют солдатами. Солдаты сражаются.

Солдаты погибают. Они не хотят умирать понапрасну. Они защищаются. Они борются. Эта борьба имеет свои цели, осуществления которых добиваются командиры. Командиры заинтересованы в стратегических и политических обстоятельствах, благоприятствующих достижению этих целей. Политики находят эти обстоятельства. Находят выход из безнадежных ситуаций. Или не находят его.

Только ход событий проверит правильность их концепций. История произнесет окончательный приговор. Но политики, руководители, командиры и солдаты не могут ждать приговора истории. И вот политики ставят задачи, полководцы формулируют приказы, люди сражаются. Люди гибнут…

Бумаги, лежавшие в новогоднюю ночь на праздничном столе семьи Блихарских, начали свой путь по Варшаве, по Польше, по миру. Они представляли собой нечто большее, чем попытку найти правильный путь борьбы. Это был новый план действий, необходимый для поисков выхода из создавшегося положения.

Спустя несколько недель опытный чиновник подпольной делегатуры эмигрантского правительства в Польше, специалист по внутренним делам, напишет о них в Лондон:

«В настоящий момент коммунистические элементы, прежде всего Польская рабочая партия (ППР), перешли от голого отрицания и оппозиционной пропаганды к конструктивным действиям — к созданию в подполье особых независимых центров государственного аппарата, претендующего на руководящую роль в стране как в настоящем (война), так я в будущем (организация возрожденной государственности). Это изменение имеет очень важное значение. Оно является несомненным доказательством того, что коммунистические элементы… предприняли в последнее время завершающие приготовления к взятию в свои руки конкретной власти в стране, чтобы быть в состоянии решать задачи, которые возникнут при возможном вступлении большевистских войск на территорию Речи Посполитой»{6}.

В ту зиму, однако, еще многие думали, что никаких проблем не существует, что нет нужды искать новые концепции, новые пути, что все уже решено, установлено, определено, что все ясно, а если что-то и не получается, то не мы должны искать выхода из создавшегося положения, а выход — нас… А если мы что-то и позабыли, что-то упустили, чего-то недооценили, как, например, вопрос о роли страны, о роли власти, рождающейся не где-то далеко, в эмиграции, а именно здесь, над Вислой, который теперь поднимают пепеэровцы (члены ППР), — то это можно легко поправить: достаточно издать декрет, провозгласить… Как будто бы слова способны сами по себе разрешать сложные проблемы.

5 января премьер польского эмигрантского правительства в Лондоне Станислав Миколайчик перед микрофонами Би-Би-Си торжественно вещал:

«Наступил час, когда я могу известить вас о некоторых принятых правительством после интенсивных консультаций с польской нацией решениях, которые до сих пор необходимо было сохранять в тайне… Мы хотим уведомить граждан, находящихся в Польше, что член нашего кабинета, который в качестве вице-премьера выполняет обязанности делегата правительства в Польше, является носителем легальной власти. Он уполномочен выполнять на месте функции нашего правительства… Таким образом, трудная задача обеспечения в подпольной Польше преемственности власти решена»{7}.

Можно сказать, что шаги истории были лучше слышны в тесной квартире старого варшавского дома, где невысокий жилистый мужчина, склонясь над столом, заполнял быстрым нервным почерком листки бумаги, чем в отделанной пробкой и кожей студии лондонской радиостанции. Сквозь закрытые окна старого варшавского доходного дома доносились и залпы, раздававшиеся здесь же, на улице, и далекое эхо выстрелов в Келецких и Люблинских лесах, и слабый, еще очень слабый, хотя неуклонно приближавшийся, гул орудий восточного фронта.

Мужчина, одетый в ничем не примечательный костюм, подобные которому можно тысячами встретить в трамваях, идущих с Воли, Таргувека, Чернякува, Марымонта или Грохува, человек с кеннкартой (удостоверение личности, выданное оккупантами), в которой подлинными были, вероятно, только фотография и приобретенная в прошлом профессия — «слесарь», писал:

«В политической жизни страны доминирующую роль играют две проблемы: 1) массовый зверский террор оккупантов и 2) отношение к Советскому Союзу… Прихода Красной Армии ждут повсеместно, даже в тех социальных слоях, которые являются противниками советского строя. В освобождение польского народа от гитлеровской оккупации другими армиями уже никто не верит…

Выступая с инициативой создания Крайовой Рады Народовой (КРН), ППР руководствовалась рядом причин… ППР исходит из предпосылки, что в вопросах, касающихся страны, решающее слово может принадлежать только силам, возникшим в стране или уполномоченным ею. Лишь такие силы в состоянии наилучшим образом ориентироваться в действительных настроениях масс и получить признание этих масс… В одном ППР отдает себе отчет, а именно в том, что реализация поставленных задач и целей в большой степени будет зависеть от ее собственной силы, от создания сильной Армии Людовой, от сплочения широких масс вокруг народных советов… Вооруженная борьба в Польше против оккупантов, которую ведет прежде всего Гвардия Людова, могла бы неизмеримо усилиться, если бы нам удалось вооружить отряды. Например, в Люблинском воеводстве мы могли бы без особых трудностей выставить еще несколько тысяч людей, но чем их вооружить?»

Подумав немного, он добавил:

«Нам кажется, что у вас этот вопрос недооценивается…»

Радиосвязи с товарищами, которые там, на Востоке, в свою очередь разворачивали работу, не было уже давно. Самые важные решения они принимали сами, не советуясь, не приспосабливаясь к общей мировой обстановке, к нынешнему, недостаточно известному здесь, в условиях оккупации, политическому этапу международного рабочего движения. Он знал, что в оккупированной Европе никто, кроме, пожалуй, югославов, не пытался выделиться из общего антигитлеровского движения, сколотить вокруг революционного ядра партии новое единство нации…

Он продолжал:

«До нас только что дошло известие о том, что Союз польских патриотов организует внешнеполитическое представительство Польши… Мы считаем, что оно обязательно должно быть назначено КРН, поскольку это значительно усилило бы позиции такого представительства. Оно имело бы глубокие корни в стране… Мы опасаемся, как бы не-скоординированные действия — наши в стране и ваши за границей — не вызвали разногласий в нашей работе…»

Пора было заканчивать, и он приписал: «Эти заметки набросаны непосредственно перед отъездом курьера». Еще раз пробежал глазами написанное и добавил:

«Несмотря на трудные и очень тяжелые условия работы, мы превращаемся в решающую силу в стране. Это вызывает чувство удовлетворения и составляет предмет нашей гордости. С пролетарским приветом — Веслав».

Поставил дату:

«12.I 1944». «Переписать на машинке не было времени»{8}.

Трудно проследить сплетения человеческих судеб, но можно предположить, что курьер, который вез цитированный документ, спешил на тот самый пересекавший границу поезд, на котором, растворившись среди серой и скученной в вагонах типичной для периода оккупации толпы, направлялись — и тоже на Восток — другие люди, официальный статус которых, зафиксированный в кеннкартах, ни в малейшей степени не соответствовал их действительной роли и положению. В карманах у них, вероятно, находились командировки в Луцк, выписанные Келецкой полевой почтой оккупантов ее мнимым сотрудникам{9}. А раньше они под видом счетовода, сантехника небольшой фирмы, бухгалтера молочно-яичного кооператива шагали по варшавским улицам… Потом исчезали на целые недели в возвращались пахнущие порохом, порой скрывая раны, в лишь время от времени появлялись в официальных местах своей работы или жительства, чтобы напомнить о себе окружающим. Теперь они ехали, чтобы вдали от городов, гарнизонов, оккупационных властей и охраняемых железных дорог, в глухом лесу сменить гражданские костюмы на полевые офицерские мундиры со знаками различия майора, капитана, поручника…

Внимательно, тщательно и всесторонне — так, как учили их когда-то в школе и как учила их действительность, гораздо более богатая, чем школа, и более требовательная, чем преподаватели, — они анализировали полученное задание, продумывали вытекавшие из него дополнительные, но существенные элементы будущих действий: «Инструкции правительства Речи Посполитой для командования Армии Крайовой и делегата правительства по вопросу операции «Буря» от 27 октября 1943 года»{10}.

«— Мы имеем дело с пунктом Б, вариант II: «Польско-советские отношения не восстановлены. Вступление советских войск предшествует вооруженному выступлению против немцев в соответствии с пунктом А II».

— Пункт А II предписывает: «Правительство призывает страну к усиленным саботажно-диверсионным действиям против немцев». Однако операция в этом случае имеет только политический, демонстративный и оборонительный характер…

— Пункт Б II предусматривает далее: «Польское правительство заявляет объединенным нациям протест против нарушения — в результате вступления советских войск на территорию Польши без согласования с польским правительством — польского суверенитета, информируя одновременно, что страна не будет сотрудничать с Советским Союзом».

Самоотверженные граждане, лояльные и дисциплинированные солдаты ехали, чтобы в меру своего разумения, опыта и воли реализовать ту концепцию власти, которую они считали единственно возможной и единственно правильной. Один из них, до конца верный своему как патриотическому, солдатскому, так и офицерскому долгу, трагически погибнет в бою с немцами. Другому, тяжело раненному, придется еще многое пережить, прежде чем история скорректирует концепцию и, воздав должное борьбе, продемонстрирует тщетность замысла, который в то время казался им единственно правильным и спасительным. Люди глубокого патриотизма, личной самоотверженности и гражданской честности, они ничего не знали о плане, зревшем в канцелярии Гитлера. Не знали текста, который переводился с немецкого на русский и печатался в типографиях геббельсовского министерства пропаганды в миллионах экземпляров. Они не знали, что это обращение-листовку будут разбрасывать с немецких самолетов над двигающимися на запад колоннами советских войск как раз в тот момент, когда командиры отрядов Армии Крайовой будут согласно приказу своего командования после боев с немецкими арьергардами демонстрировать перед наступающими советскими колоннами свою политическую враждебность и заявлять от имени своего правительства официальные протесты советским властям.

Немецкое обращение, адресованное «на пороге Европы» советским солдатам, гласило:

«Красноармейцы! Читайте, осознавайте и разоблачайте обман. Вы уже достигли и частично перешли границы Советского Союза. Но разве сталинская «великая отечественная война» закончилась? Нет. Вас заставляют сражаться, наступать, умирать и становиться калеками. Разве не в этом смысл секретных приказов Сталина продолжать войну в целях полного подчинения Германии и Европы? Если вы не хотите поверить в это, спросите своих командиров, действительно ли вы призваны для «защиты границ Советского Союза», которые вы ведь частично уже перешли? Красноармейцы! Вот что означает эта безумная цель, к которой стремится Сталин, для вас:

1) Страны, которым грозит опасность, подымутся всеми своими силами и создадут мощное всенародное ополчение. Для вас это будет означать продолжение войны еще на несколько лет, пока не будет полностью уничтожен жидобольшевизм.

2) Как и в прошлом, вас ожидают огромные кровавые потери, о размерах которых вы знаете лучше, чем кто бы то ни было.

3) Конфликт с вашими союзниками. Уже три года ваши союзники обманывают вас, чтобы вы продолжали борьбу, они ведь еще в 1941 году обещали вам второй фронт. В течение трех лет вы в одиночестве проливаете свою кровь за интересы капиталистов, которые хотят уничтожить как Россию, так и Германию.

Верите ли вы, что англо-американцы в самом деле отдадут вам Европу без борьбы?»

Офицеры АК, едущие на восток осуществлять операцию «Буря», еще не знали, что их действия «на пороге Европы» трагически совпадут во времени и пространстве с тем, что говорил в своей пропаганде враг. Их собственные действия — с их точки зрения обоснованные, ясные, чистоту которых они скрепили собственной кровью, пролитой в борьбе с немцами, — в глазах партнеров по политической игре приобретут двусмысленный характер. А ведь через какую-нибудь неделю или месяц в тяжелых боях они сами — командиры партизанских соединений — будут молиться, чтобы красноармейцы не остановились «на пороге Европы», а шли вперед, вызволяя доверенных им людей из немецких котлов, облав и мешков, из петли, из-под стволов немецкой артиллерии и автоматов жандармских карательных отрядов. Но даже и тогда, когда они выезжали из Варшавы, они ведь понимали смысл пурпурно-фиолетовых плакатов, которые почти ежедневно можно было видеть на стенах домов в польских городах. Фамилия любого из них и любого из их близких могла каждый момент оказаться на таком плакате. И хотя они, вероятно, не ведали, но имели возможность высчитать, что продление оккупации еще на полгода обойдется Польше в полмиллиона, а на год — в миллион убитых. Они знали будни оккупированной Польши.

Игра с дьяволом. Год 1944-й, его будни… Внимательный наблюдатель и летописец общественного бытия в условиях оккупации Людвик Ландау писал в конце 1943 года в своей хронике:

«Невеселые перспективы открываются перед нами. На днях одна женщина рассказывала об откровениях немца, который говорил, что если бы поляки ведали, что их ожидает, то они покончили бы жизнь самоубийством. Кто знает, не была ли она в какой-то степени права»{11}.

«Мы встретили новый год, — пишет Ландау 3 января 1944 года, — год, который должен быть записан в истории как переломный. Праздники — Новый год пришелся в этом году на субботу и потому второй день был тоже праздничным — прошли относительно спокойно. Относительно… так как и на время праздников не прекращались облавы в разных районах, кружили патрули. Не было, пожалуй, каких-то особых происшествий: не было во время праздников казней…»{12}.

Не было публичных массовых убийств. Это в самом деле немало… Ибо накануне Нового года на улице Тарговой было расстреляно 43 человека, а спустя несколько дней на улице Гурчевской — еще 200 человек. Казни меньшего масштаба Ландау фиксировал почти ежедневно.

«Сегодня был расстрелян, кажется, 31 человек, среди них две женщины, — пишет он 28 января (На самом деле, согласно официальному немецкому списку, было расстреляно 102 человека. — З. З.). — Это вызвало столь сильное возмущение и ожесточение, что на улице люди, теряя самообладание, вслух выражали желание отомстить за убийства»{13}.

Много уже видела оккупированная Польша. Видела волну жестокого террора в дни военных действий 1939 года, когда специальные полицейские батальоны, двигаясь вслед за дивизиями вермахта, расстреливали согласно заранее подготовленным спискам политических и общественных деятелей… Видела «акцию АБ», в результате которой тысячи могил общественных деятелей и представителей интеллигенции заполнили Пальмирский лес. Видела изоляцию и медленное умирание части нации — польских евреев — в гетто. Видела террор, казни, виселицы на площадях Варшавы, Кракова и Кельце. Видела чудовищные расправы и убийства в Замойщине. Видела ликвидацию целых кварталов польских городов, сопровождавшуюся умерщвлением миллионов. Теперь, на рубеже 1943—1944 годов, Польша вступила в новый этап своего существования, а точнее говоря, — в новый этап своего прогрессирующего умирания. 10 октября 1943 года вступило в силу распоряжение генерал-губернатора Франка о предоставлении полиции чрезвычайных полномочий для борьбы с «покушениями на установленные порядки в генерал-губернаторстве». 12 октября Варшава содрогнулась от новой публичной облавы. 15-го состоялась очередная публичная казнь.

В октябре было 13 казней, в ноябре — 12, в декабре — 17. Наименьшей жертвой стали 10 человек, наибольшей — 270. Рев сирен полицейских машин с закрытыми кузовами, выхватывавших все новые жертвы для очередного расстрела; изрешеченные пулями, забрызганные кровью и мозгами тротуары и стены в самых многолюдных местах полуторамиллионного города; немое отчаяние внезапно осиротевших людей — таковы были будни Варшавы, будни оккупированной Польши на пороге года, которому предстояло стать годом великого перелома.

Треск залпов карателей на улицах Мадалиньского и Новый Свят, на Сенаторской и в Лешно как бы приглушал тот факт, что 5,5 тысячи жертв всех 70 публичных казней в Варшаве составляли лишь незначительную часть ежечасной, еженедельной «квоты истребления», установленной оккупантами. Бесшумно, незаметно для внешнего мира дымились печи в восьми фабриках смерти типа Освенцима и Майданека, скромно, без красно-фиолетовых извещений о казнях, без жандармов в парадных мундирах, тысячи людей ежедневно «входили в печи».

Казни призваны были устрашать и парализовать, они подавались как «акты возмездия» за покушения «платных агентов Лондона и Москвы» на «немецкий порядок», то есть за нападения на немецкие железнодорожные эшелоны, полицейских, оккупационных чиновников к обыкновенных мелких шпиков.

Год назад, когда после диверсии на железнодорожных путях под Варшавой немцы впервые в качестве репрессии осуществили публичную казнь, Гвардия Людова выдвинула идею о том, чтобы остановить немецкий террор польским контртеррором. Тогда, в октябре 1942 года, нападения специальных групп Гвардии Людовой на кафе-клуб и два других немецких объекта в Варшаве, предпринятые в отмщение за 50 повешенных, оказались эффективными, Немцы прекратили кровавые репрессии, ограничившись контрибуцией, которая, между прочим, была «добыта» отрядом Гвардии Людовой в местном банке. Вскоре, в январе 1943 года, генерал-губернатор Франк, увидев в новых актах возмездия со стороны Гвардии Людовой проявление стихийного возмущения населения, грозящего опасным взрывом, прервал начатые по распоряжению Гиммлера массовые уличные облавы «для вывоза» в лагеря. Эти результативные вооруженные действия, а также вспышка своего рода вооруженного восстания выселяемых жителей Замойщины — выступления, по сути дела, стихийного, но вместе с тем достаточно эффективного — доказали, что пассивность не лучший способ избежать гитлеровских репрессий. Пример действий Гвардии Людовой способствовал активизации борьбы на территории всей страны, во всех слоях, он увлекал, подталкивал к вооруженным действиям все патриотические организации. Лозунг борьбы распространился в глубь страны. По деревням и лесам всего генерал-губернаторства прокатилась широкая волна сопротивления оккупантам.

В июле 1943 года нацисты объявили Польшу зоной партизанской войны. Выражением этого стали человеконенавистнические распоряжения от октября 1943 года и публичные казни. Исходным пунктом нового этапа в этой борьбе послужили осенние выступления отрядов Кедыва Главного командования Армии Крайовой, направленные против особенно жестоких палачей гестапо. 7 сентября 1943 года от пуль ударной группы «Пегас» (позднее — «Парасоль») пал Франц Бюркль, заместитель начальника тюрьмы в Павяке; 24 сентября — Август Кречман, заместитель коменданта дисциплинарного лагеря в гетто; 1 октября — Эрнст Веффельс, начальник женского отделения тюрьмы в Павяке; 5 октября — гауптштурмфюрер СС Лехнер, начальник отдела варшавского гестапо.

Когда немцы ответили кровавыми публичными казнями — 10 заложников за одного немца или немецкого чиновника, Варшава содрогнулась. Главное командование Армии Крайовой вступило в кровавую игру.

Могло ли оно поступить иначе? Год назад контртеррор Гвардии Людовой оказался успешным, он остановил немецкие репрессии, принес Гвардии Людовой уважение и благодарность общества, увеличил ее влияние. И теперь, на рубеже 1943—1944 годов, люди не хотели пассивно ожидать случайной смерти в результате уличной казни. Общество смотрело с надеждой на тех, у кого было оружие и кто именовал себя вооруженным представительством официального руководства нации: правительства и армии. Было ли это в новой, изменившейся ситуации наилучшим путем? Не знаю. Не знаю также, задумывались ли над этим в Главном командовании Армии Крайовой. Но мне понятны мысли тех, кто начал борьбу, мысли бойцов отряда для особых поручений АК, варшавских харцеров, выпускников подпольных гимназий, бойцов «Пегаса». Выслеживая высокопоставленных гитлеровцев, организуя на них засады, оказавшись застигнутыми с оружием в руках среди разбегавшейся от облавы варшавской толпы, наконец, расстреливая в упор наиболее охраняемых, тех, кого настичь можно было только здесь, в непосредственной близости от амбразур бункеров, охранявших немецкие учреждения, они видели свою задачу отнюдь не в том, чтобы вписать в будущую историю эффектные красочные эпизоды, и не в том, чтобы создать традиции лихих, блестящих покушений. Они знали, что там, где оказались несостоятельными призывы к гуманизму, там, где не оправдались расчеты на эффективное давление западных союзников, там, где не действовали даже собственные интересы оккупантов, остается лишь одно — с помощью пистолета апеллировать к обыкновенному страху немецких оккупационных чиновников: гибель наиболее жестоких из них, возможно, окажет сдерживающее влияние на их преемников.

…1 февраля 1944 года в 9.08 Кама, Давайтис и Ханка поочередно переходят на другую сторону Аллей Уяздовских. Лот, стоявший на углу улицы Пенкной, снимает шапку: «Приближается!» Из Пенкной на Аллеи Уяздовские выезжает автомобиль «Пегаса». Водитель машины Мись (Иссаевич) преграждает путь «опелю» генерала Франца Кучеры, командующего войсками СС и полиции Варшавского района. Лот и Крушинка подбегают с двух сторон и обрушивают на машину Кучеры град пуль. Из близлежащего здания жандармерии начинают строчить немецкие автоматы. Лот направляет ствол своего автомата к окно автомашины, Крушинка обегает машину и стреляет с другой стороны. Мись добавляет из парабеллума. Открываются дверцы, и на мостовую вываливается труп палача Варшавы. Время — 9.10{14}.

Нет, речь шла не о «красочности», не о том, чтобы найти «эффектную» цель. Крупный сановник СС, доверенное лицо Гиммлера, однажды уже приговоренный к смерти датским движением Сопротивления, до сих пор неуловимый для патриотов нескольких европейских стран, был казнен польскими антифашистами. Речь шла не о «рекорде» в этом «самом опасном мужском спорте» — соревновании в стрельбе по живым целям. Речь шла попросту о том, чтобы добраться до лица, достаточно известного, смерть которого способна была произвести впечатление на оккупационный аппарат и устрашить его, чтобы смерть лица, столь тщательно охраняемого, могла убедить захватчиков в том, что каждый преступник, несмотря на его силу и власть, может быть быстро наказан. Речь шла о том, чтобы остановить публичные казни.

Прошитый пятью пулями, двадцатидвухлетний руководитель операции подхорунжий Лот (Бронислав Петрашевич) умирал долго и трудно. В редкие минуты, приходя в сознание, он спрашивал: «Стоило ли? Отступились ли немцы?» Ему не сказали, что очередной гигантский по масштабам расстрел последовал незамедлительно, и он умер спокойным{15}.

Борьба продолжалась.

2 февраля, на другой день после смерти Кучеры, на месте покушения, на Аллеях Уяздовских у дома номер 21, было расстреляно 100 заложников, в руинах гетто, около Павяка, — 200, следующая казнь состоялась 10 февраля — 140 человек. На другой день — еще одна, повешено 27 человек, в том числе один ребенок, отметил автор воспоминаний. Впоследствии публичные казни прекратились. Поражение? Изменение методов?{16}

Полная суточная производительность крематориев Освенцима составляла 12 тысяч трупов. Строительная команда — 4 тысячи заключенных — была занята на работах по дальнейшему расширению лагеря. Комендант лагеря оберштурмбанфюрер Гесс надеялся, что будет наконец решена проблема уборки трупов, что производительность новых печей — 24 тысячи тел в сутки — позволит полностью справиться с задачей истребления людей.

«…Сегодня снова была казнь, — записывал Людвик Ландау. — Ходят слухи, что жертвами стали какие-то парни, которых забрали в уничтоженном немцами заведении ксендза Семца на Повисле… Известия об арестах поступают постоянно…

Вот почему мы все время с нетерпением ждем сведений из внешнего мира, но ничто не предвещает близкого конца. Наиболее удручающее впечатление производят, пожалуй, вести с итальянского фронта, они подрывают веру в способность союзников, по крайней мере в данный момент, серьезно и успешно сражаться с немцами… А мы уже ждать не можем! Неудивительно, что все чаще взоры с надеждой обращаются на Восток. Там по меньшей мере «дело движется», и неизменно в ущерб немцам»{17}.

Польская рабочая партия, которая во времена наибольших немецких успехов, в самый мрачный и безнадежный час оккупации открыла и испытала на практике метод контртеррора, в начале года великого перелома оценивала ситуацию уже несколько иначе и указывала новые методы обеспечения национальных интересов. Она и на этот раз призывала к контртеррору в стране, но упор делала не на изолированные акции, имевшие место год назад, но недостаточные в условиях, когда немцы перешли к массовому истреблению польской нации, а на действия, непосредственно ускоряющие поражение Германии и приближающие освобождение польских земель. Теперь уже сотни тысяч поляков, находившихся йод угрозой смерти, могли быть спасены только в результате прихода Советской Армии. Теперь ускорить спасение могла только широко развернутая партизанская борьба, которая оказала бы помощь Советской Армии в ее продвижении на запад.

«Сегодня уже недостаточно Отдельных сражающихся отрядов бойцов Гвардии Людовой и тех, кто стихийно начал вооруженную борьбу с оккупантами, — писал генеральный секретарь ППР Веслав еще в ноябре 1943 года. — Польский народ нуждается в организованных сражающихся с врагом вооруженных силах, способных ускорить окончание войны, прервать полосу истребления польского народа…»{18}

В новогоднюю ночь на 1 января 1944 года на первом заседании Крайовой Рады Народовой только, что назначенный командующим Армией Людовой гражданин Липский (генерал Михал Роля-Жимерский) говорил, что польский народ «видит свое спасение в вооруженной борьбе с немецкими захватчиками и верит, что во взаимодействии с армиями союзников добьется скорой победы». Главное командование Армии Людовой должно «поставить себе в качестве самых важных задач: 1) организацию и планирование боевых действий в масштабе всей страны; 2) координацию боевых действий в стране с наступательными операциями союзников на главных театрах этой войны. Одной из главных задач в этой борьбе является удар по вражескому транспорту», ибо позиция сил, которые представляет КРН, «должна заключаться не просто в благожелательном и дружественном отношении к союзным армиям, но и в плановом согласовании боевых акций АЛ в стране с операциями на главных фронтах войны»{19}.

Армия Людова не вступила в игру с дьяволом на картах той масти, которой переиграла его еще год назад. Она сделала ставку на пятую масть. На козырную. На «зеленую»… На партизанский лес. Она приступила к созданию в лесу партизанских батальонов и бригад, к осуществлению продуманных и действенных ударов по коммуникациям врага на приближавшемся фронте, по-своему прокладывая наступающим советским войскам, от которых ждала спасения, путь к польским землям. Оперативный приказ Главного командования Армии Людовой от 26 февраля 1944 года, направленный частям II Люблинского округа АЛ, гласил:

«Союзные советские войска наступают глубоким клином, заняв подвижными частями Ровно, Луцк, Владимир-Волынский… Между двумя участками фронта на направлении Коростень, Сарны, Луцк обозначилось весьма заметное ослабление немецкого фронта… Главное командование Армии Людовой намеревается немедленно предпринять на территории Люблинщины интенсивные операции с целью усугубить тяжелое положение немцев на этом участке, способствовать продвижению союзных советских войск на запад и облегчить полный прорыв фронта»{20}.

ДАЛЕКО, ДАЛЕКО…

Волынь — начало.

«Аресты и облавы не прекращаются. Неудивительно, что в этой атмосфере люди надеются на какие-то неожиданные события на фронте, которые избавили бы нашу жизнь от тяготеющего над ней кошмара, — пишет Людвик Ландау. — Вот почему жалкий вид немцев в связи с обстановкой на фронте, с приближением большевиков служит для нас утешением… Уже ходят слухи, что кроме Ковеля авиадесанты заняли Хрубешув и Хелм. Разумеется, фантазия, но действительность такова, что ее трудно отличить от фантазии — ведь и взятие советской конницей Луцка произошло, видимо, столь внезапно, что большевики застали немецких чиновников за письменными столами»{21}.

Однако приближение советских войск к польской земле вызывало отнюдь не однозначные настроения. Тот самый клин, тянувшийся через Волынь и доходивший, как тогда казалось, почти до Буга, пробуждал не только надежды, но и беспокойство. Миллионы людей, которым грозило уничтожение, миллионы людей, измученных до предела, миллионы простых людей в Варшаве, в Люблине или в келецкой деревеньке смотрели на него с надеждой. Это понимал и Ландау, когда писал:

«Желание скорейшего прихода большевиков как единственного спасения от гибели, грозящей со стороны немцев, стало преобладать уже в широких кругах»{22}.

Это понимал и командующий Армией Крайовой генерал Бур (Тадеуш Коморовский), который еще в декабре 1943 года с тревогой сообщал в Лондон, что «в массах появляется склонность рассматривать Советский Союз как избавителя от немецкого террора»{23}.

В правительственных эмигрантских кругах продвижение Советской Армии вызывало не надежды, а тревогу. Главное командование АК занимали не те проблемы, которые были связаны с ростом возможностей способствовать ускорению освобождения страны, а те, которые вытекали из принятой этими кругами концепции о неизменности политического статуса польского государства 1939 года и нерушимых правах досентябрьского польского правительства, наследником которого считало себя правительство в Лондоне.

Еще 18 ноября 1943 года официальный орган АК «Бюллетын информацыйны» писал:

«К границам Польши приближается, громя нашего смертельного врага — немцев, наш прежний захватчик — Россия, захватчик, значительно более интеллигентный, чем наш немецкий враг, и все еще не проявляющий по отношению к нам доброй воли…»{24}

Приближение Советской Армии рассматривалось не в аспекте освобождения и спасения нации, а как начало нового этапа борьбы — борьбы за удержание западных земель Украины и Белоруссии, наследия польских завоеваний на востоке. Ведь советский клин проходил через западную Волынь — земли, принадлежавшие до 1939 года Польше! Новый, 1944 год «польский» Лондон и «лондонская» Варшава начинали политической битвой, в которой намеревались принудить Советский Союз считаться с их правами на земли Западной Украины.

Проблема не новая, и она не должна была вызывать никаких сомнений. С 1939 года Советское правительство неизменно стояло на такой позиции: восточные воеводства досентябрьской Польши, населенные в подавляющем большинстве украинцами и белорусами и воссоединенные в 1939 году с Украиной и Белоруссией, составляют органическую часть Советского Союза и не должны стать предметом никакого торга. Этой позиции Советский Союз придерживался и тогда, когда признавал польское эмигрантское правительство, и тогда, когда прервал отношения с ним. Из нее последовательно исходили на практике советские партизанские отряды, действовавшие в немецком тылу в Белоруссии и на Украине. Под Новогрудоком или под Маневичами они чувствовали себя на своей земле, а партизанские отряды АК, пытаясь в соответствии с указаниями эмигрантского правительства выступать «в роли хозяев», раньше или позже скатывались в конечном счете к вооруженным столкновениям с советскими партизанами и иногда, как следствие этого, — к отношениям молчаливой «взаимной терпимости» с немецкими оккупационными властями, как, например, «столпецкий батальон» АК подпоручника А. Пильха (Горы), позднее, во время Варшавского восстания, — Долины{25}. Эти отдельные факты создавали у правительства и общественности СССР далеко не лучшие представления о смысле польских военных усилий и бросали мрачную тень на действительные боевые заслуги отрядов Армии Крайовой в борьбе против общего врага — гитлеровской Германии.

Хотя ситуация была, таким образом, ясна, лондонское руководство, до сих пор развертывавшее оживленную деятельность в области разработки и публикации разного рода дипломатических предостережений и предупреждений, а также стратегических планов на то время, когда Советская Армия, преследуя немцев, перейдет прежнюю польско-советскую границу, решило теперь на практике продемонстрировать свое присутствие и свою власть на освобожденных Советской Армией украинских землях и посмотреть, что из этого выйдет.

Весьма характерно, что сами «лондонцы» вполне отдавали себе отчет в том, что их притязания носят лишь исторический характер. Они хотели наглядно продемонстрировать Советскому Союзу свою власть над этими территориями, свою силу, а также польский характер этих земель, хотя не имели там ни власти, ни силы. А что касается польского характера этих земель, то теперь, в кровавом водовороте войны, в результате событий начального периода войны, а также репрессий оккупантов, преступлений и убийств по национальному признаку, о нем не могло быть и речи. Местное польское население, пришибленное, сознающее смысл кровавых потрясений, которые, по сути дела, означали конец векового влияния Речи Посполитой на землях к востоку от Буга, и оказавшееся, кроме того, под реальной угрозой захлестнувшей эти земли активности украинских и литовских националистов, все в больших количествах бежало за Буг.

Поскольку согласно планам «командиры должны приложить всяческие усилия, чтобы операция овладения территорией выглядела как можно внушительней», то главнокомандующий АК еще в феврале 1943 года предупреждал правительство, что «для осуществления вышеуказанных целей и демонстрации присутствия Польши на восточных землях, включая Вильно и Львов, мы должны своевременно получить от вас поддержку вооружением и десантниками. Без такой поддержки самые самоотверженные наши усилия будут недостаточными и не принесут желаемых результатов»{26}.

В марте 1944 года, в период наивысшей активности подчиненных «Лондону» вооруженных сил, количество подразделений АК в Волынском округе составляло едва 23 процента от их количества, например в Люблинском, несмотря на то что численность населения этих округов почти одинакова: в Новогрудском силы АК составляли 19 процентов сил, например, округа Радом-Кельце{27} (все это согласно данным Главного командования АК о личном составе на 1 марта 1944 года). Не лучше обстояли дела в Тарнопольском и Станиславском округах. Следует, однако, отметить, что в качественном отношении силы АК на востоке, которые состояли главным образом из лесных отрядов или отрядов сельской самообороны, несомненно превосходили бездействовавшие годами повстанческие взводы в генерал-губернаторстве.

С целью придать восточным землям в большей степени польский характер под Вильно, Новогрудок и на Волынь перебрасывались партизанские отряды, туда направляли добровольцев из Варшавы и Кракова, из Люблинского, Келецкого и даже Познанского воеводств.

«Надлежит противодействовать тенденции жителей восточных территорий к бегству, — гласит инструкция командующего АК к плану «Буря» на восточных территориях. — Массовый уход польского населения тех районов, где имеются явно польские очаги, был бы равнозначен ликвидации польского права на этой территории»{28}.

В январе 1944 года упомянутая Людвиком Ландау советская конница продвигалась от Сарн до Луцка и далее на Ковель как раз через такие обезлюдевшие районы. Нелегкую задачу имел полковник Любонь, комендант Волынского округа АК: на земле, где перед войной, даже по самым оптимистичным польским официальным оценкам, поляков было не более 15 процентов, на земле, опустошенной теперь в результате страшной, истребительной войны, развязанной в конце 1942 года украинскими националистами, продемонстрировать перед лицом наступающих советских войск польский характер Волыни и свою, основанную на лондонском мандате, власть над ней. Польское население, обездоленное, устрашенное кровавой резней, скапливалось в городах и местечках вдоль железнодорожных линий, где гарнизоны (главным образом венгерские), охранявшие коммуникации, обеспечивали относительную безопасность. Кроме городов держалось лишь несколько относительно крупных пунктов, способных выставить сильные отряды самообороны поселений, в которых группировались жители нескольких, а то и десятка-другого деревень. Из двухсот повстанческих взводов, причем так называемых «скелетных», которыми теоретически располагал полковник Любонь, по меньшей мере три четверти составляли именно эти отряды крестьянской самообороны, охранявшие свои деревеньки, свои семьи.

Польское население частью бежало за Буг, частью тянулось длинными обозами за сильными в северной и восточной Волыни советскими партизанскими соединениями, частью было эвакуировано областным комитетом Коммунистической партии Украины и советским Украинским штабом партизанского движения в безопасные районы «красного» партизанского края — в Полесье и Южную Белоруссию.

Для жителей Волынского округа приход Советской Армии означал, возможно, в еще большей степени, чем в Варшаве, спасение от почти неизбежного истребления, которым угрожали как немцы, так и украинские националисты.

Здесь интересы населения «разу же оказались в явном противоречии с намерениями эмигрантского правительства и командования АК. Дело защиты десятков тысяч поляков требовало продолжения вооруженной обороны еще державшихся немногочисленных польских островков, рассеянных по всей территории Волыни. Оно требовало поддержки самообороны на местах подвижными резервами — партизанскими отрядами, и прежде всего — сотрудничества с советскими партизанами, с советскими подпольными властями на Украине; только они имели моральное право и реальную силу противостоять развязанной гитлеровцами волне украинского национализма. Командование АК ссорилось с советскими партизанами, рассматривало советские украинские подпольные власти как чужаков и захватчиков, а скопления польского населения и создаваемые им отряды самообороны — как источник сил для задуманной демонстрации в отношении советских войск. Чтобы придать этой демонстрации заметный размах, было решено сосредоточить все силы в одном месте. Поэтому партизанские отряды, а также часть отрядов самообороны были стянуты в один район — к юго-западу от Ковеля. И в момент, когда на одном краю этого района, под Сарнами и Костополем, на Волынь вступали первые советские части, на другом — в ночь на 16 января 1944 года из оккупированного Ковеля в Мазурские леса выступили штаб Волынского округа АК и ковельский подпольный батальон. Отовсюду, даже от старой польско-советской границы, стягивались партизанские отряды.

Осуществление этой концентрации, лишавшей польские поселения вооруженного заслона, считалось не таким уж простым делом, ибо вскоре было признано необходимым прислать командование и кадровое ядро из Варшавы. Дипломированный майор Олива (Ян Войцех Киверский), до этого командовавший знаменитыми диверсионными отрядами Главного командования АК, и его начальник штаба капитан Жегота (Тадеуш Штумберк-Рихтер), участник оборонительных боев на Замойщине, «тихотемные» (заброшенные на самолетах из Англии) офицеры, а также молодые подхорунжие из варшавских отрядов энергично взялись за приведение в порядок «волынского войска», в котором наряду с молодыми железнодорожниками и рабочими из Ковеля и Владимира находились бородачи, чудом уцелевшие после резни, развязанной националистами УПА в деревнях под Луцком, простые крестьяне из отрядов самообороны из Засмык, и даже… батальон бывших немецких полицаев. Формировалась 27-я пехотная дивизия АК: девять батальонов, два эскадрона кавалерии и взвод артиллерии — три пушечки калибра 37 мм, уцелевшие со времен сентябрьской кампании…{29}

Немцы сначала как-то недооценили эти приготовления. В течение первых девяти недель они, собственно говоря, не тревожили партизанский край между Ковелем и Владимиром. Редко разбросанные по лесам западной Волыни немецкие бастионы оказывали сопротивление столь же редко рассыпанным авангардам советских войск, а среди всей этой неразберихи Олива грызся главным образом с бандеровцами и украинско-немецкой полицией. 13 февраля под Устилугом им был разбит заблудившийся полицейский батальон. 21 февраля батальон 24-го пехотного полка АК отразил атаку карателей под Владимиром. 9 марта батальон 50-го полка АК не допустил немцев в Замлынь…

Положение изменилось, когда 19—20 марта к району концентрации 27-й дивизии АК приблизились части Советской Армии. 20 марта совместным ударом аковцев и советской пехоты были заняты станция и населенный пункт Турийск на реке Турья. Советские разведывательные отряды, ища с юга и юго-запада пути обхода узла немецкой обороны в Ковеле, продвинулись в глубь расположения группировки АК. Изолированный до этих пор партизанский край становился брешью в линии фронта.

23 марта с целью закрыть эту брешь немцы начали из-под Владимира решительное наступление, поддержанное танками. Их самолеты систематически бомбили отряды, штабы и тылы группировки АК. 26 марта подполковник Олива встретился с представителями Советской Армии, действовавшей на этом направлении. Это был первый непосредственный контакт «лондонской» Польши с СССР со времени разрыва официальных отношений…

О чем шла речь? Прежде всего, разумеется, об обстановке, о возможностях обхода ковельского узла с юга, о противотанковых и противовоздушных средствах, о боеприпасах…

Но подполковник Олива был дисциплинированным офицером. Полученное им от руководства АК задание выступить в роли хозяина он выполнил. Он сделал соответствующее политическое заявление, отрекомендовался как «хозяин» территории, представитель Польши и полномочного правительства в Лондоне. Советское командование это заявление, по всей вероятности, не слишком взволновало. Оно выделило аковцам несколько десятков тысяч патронов, а действующим в этом районе советским частям отдало указание о сотрудничестве.

На следующий день между Купичевом и Варшавой, Варшавой и Лондоном начался обмен радиограммами{30}.

«Советское командование… готово сотрудничать с нашей дивизией», — доносил подполковник Олива, представляя проект соглашения о сотрудничестве.

«На Волыни отношения с регулярными частями вполне корректны, улучшаются они и с партизанами», — добавлял генерал Бур.

«Отношение Советской Армии к нашим отрядам по-прежнему корректное», — констатировало последующее донесение.

Из Варшавы на Волынь была передана инструкция командующего АК, определяющая пункты соглашения, которое Оливе предстояло заключить с Советским Союзом, и условия сотрудничества 27-й дивизии с Советской Армией…

В Варшаве суррогат парламента — Совет национального единства (Рада Едности Народовой), «большая четверка», выражала свои опасения:

«Предоставление Советскому правительству возможности предпринимать дальнейшие попытки втягивать в подобные соглашения другие польские отряды, и притом без посредничества авторитетного, признанного Россией правительства и главного командования, может привести к опасным последствиям для всей нашей деятельности в пользу независимости как в стране, так и в эмиграции»{31}.

Лихорадочный обмен радиограммами между лондонскими штабами не оказал, однако, никакого влияния на положение в районе маленьких деревень Чмыкос, Штунь и Ставечки, где ковельский и владимирский батальоны АК совместно с советским 8-м отдельным стрелковым батальоном отражали все более ожесточенные атаки пехоты вермахта, поддержанной танками. Подполковник Олива уже не передавал советскому командованию новых концепций, выражавших беспокойство его шефов…

Командующий 2-й немецкой танковой армией придерживался мнения, что в прифронтовой полосе шутки неуместны. Новые удары гитлеровской пехоты и танков были направлены 2 апреля на Любомль, 3 и 4 апреля — на Штунь. Эта небольшая, затерявшаяся среди лесов деревенька — ключ ко всему району, контролируемому 27-й дивизией, — в упорных боях несколько раз переходила из рук в руки. 9 апреля немецкие танки прорвались прямо к штабу дивизии. На помощь пришли 54-й и 56-й кавалерийские полки 13-й советской кавалерийской дивизии. Два польских батальона совместно с советским полком нанесли удар по Владимиру. Теперь подполковник Олива согласовывал с командиром советского корпуса лишь вопросы боевого взаимодействия. К сожалению, последний, не располагал резервами. Польско-советская атака столкнулась с мощным контрударом немцев. Подразделения танковой дивизии СС «Викинг» 12 апреля прорвали общий польско-советский фронт, отбросили советский 56-й полк на восток, а 54-й — на запад, в котел, который сомкнулся вокруг 27-й дивизии. Шесть дней и шесть ночей держались в сжимающемся немецком кольце батальоны АК и советские конники. Бой шел за каждую группу деревьев среди болот, каждую просеку, каждую дамбу. 18 апреля в хуторе Добрый-Край погиб подполковник Олива{32}. Майор Жегота, несмотря на ранение, принял командование. Дивизия двигалась колонной по дамбе под Писажовой Волей — последней брешью в кольце окружения, обороняемой группой Гарды. К сожалению, деревня уже была разрушена и занята немцами. Колонна двинулась на север — на обороняемый немцами Замлынь и мост через реку Харетву. На полях между Замлынем и Ягодином, перед последним сильно укрепленным немцами препятствием — шоссе и железнодорожной линией, скопились тысячи отчаявшихся беженцев. Вот он, пресловутый польский характер Волыни, который надлежало с гордостью продемонстрировать перед Советской Армией, — жалкие, отчаявшиеся остатки местных жителей, сотни крестьянских повозок, захлестнувших, забивших все тропки и дороги. В ночной темноте на переправе через Харетву под внезапно обрушившимся ураганным огнем немецких пулеметов колонна разрывается, рассыпается, теряет «хвост» — обозы, тылы, беженцев… Истощенные до предела, боевые батальоны АК силой прокладывают себе путь; под ураганом огня из обороняющих железную дорогу бетонных бункеров они форсируют шоссе и железнодорожную линию. Неудержимым потоком тянется за ними перепутавшаяся колонна беженцев, уцелевших бойцов. Врассыпную, бегом, через голые поля, через заросли, к еще далекой, спасительной гуще леса мчатся люди. Две ночи спустя через пути под Ягодином в белом свете ракет и под дождем снарядов пробиваются остатки «хвоста» дивизионной колонны, вновь собранные наиболее энергичными офицерами под командованием Петра.

В итоге удалось прорваться части 50-го пехотного полка и группе Гарды. В котле остались почти в полном составе 2-й и 3-й батальоны 50-го пехотного полка, батальон самообороны Засмык, переполненные тяжелоранеными дивизионные госпитали, гражданское население, а также арьергард. Остались тяжелое вооружение, обозы. Отрезанными оказались также остатки советского 54-го гвардейского кавалерийского полка. Дивизия потеряла почти 1500 человек, всех лошадей, орудия и большую часть тяжелого вооружения.

Тем временем в верхах продолжался обмен все более тревожными сведениями.

«Сообщения о случаях взаимодействия Армии Крайовой с партизанами или советскими войсками настолько искажают картину, что будет трудно или даже невозможно убедить здешнее общественное мнение в том, что действительной причиной советского террора является захватническая политика Москвы, — предостерегал генерал Соснковский, «временно находившийся в Италии». — Можно опасаться, что факты выхода из подполья будут использованы советской пропагандой как свидетельство отсутствия у нас решимости безоговорочно защищать наши восточные области, поскольку мы никак не реагируем на захватническую советскую политику»{33}.

«Инструкция, данная мною коменданту округа Волынь, — оправдывался в ответ Бур, — содержала такое определение, с которым Советский Союз наверняка не будет считаться»{34}.

В действительности все обстояло иначе. В тот момент ни с какими «определениями» не считались немцы. В Мазурских лесах они завершали истребление остатков ковельских батальонов АК и советского кавалерийского полка, методически убивали схваченных в лесах жителей — беженцев, а также раненых, находившихся в госпиталях 27-й дивизии АК, попавших в окружение.

На другом конце Европы последние части 2-го польского корпуса высаживались в портах Калабрии. Американский генерал Джордж С. Паттон, познававший как раз в то время Старый Свет, записал в своем дневнике:

«Генерал Андерс произвел на меня сильное впечатление как очень мужественный человек… Польские части показывают себя лучше всех тех, какие мне довелось когда-либо видеть, включая британские и американские. Он со смехом сказал мне, что если его корпус оказался бы между немецкой и русской армиями, то ему было бы трудно решить, с какой из них он больше хотел сразиться»{35}.

Путь через Киев. Далеко-далеко от этих мест, на другом конце Европы, железнодорожные составы с частями 1-го корпуса польских вооруженных сил в СССР эшелон за эшелоном двигались из-под Смоленска на Рославль и Брянск, а оттуда — на Конотоп и Киев. С Белорусского фронта — на Украину, туда, поближе к родине, направлялись 1-я дивизия имени Тадеуша Костюшко, 2-я дивизия имени Хенрика Домбровского, танковая бригада имени Юзефа Бема, 4-й противотанковый полк, 5-й полк тяжелой артиллерии, зенитный дивизион, женский батальон имени Эмилии Плятер. Всего 25 тысяч человек. 25 тысяч солдат и офицеров, в том числе 2,5 тысячи русских, белорусов и украинцев, 22,5 тысячи поляков, возвратившихся из Сибири и Казахстана, из Воркуты и Коми, из Новосибирской области и Красноярского края. 22,5 тысячи младших братьев тех, которые в это время высаживались в Италии, — младших братьев солдат генерала Андерса.

Такие же, как и те, из тех же городков и деревень Виленщины и Львовщины, Волыни и Полесья, из тех же поселений. Пережившие то же самое, и даже больше, ибо они пережили в Советском Союзе еще и 1942 год, трагический год, год Сталинграда и эвакуации из СССР армии Андерса, и еще 1943 год, год разрыва отношений[3], год Курска и сражения под Ленино. Такие же, и не такие, именно потому, что пережили все это. Ибо они уже прошли Ленино. Прошли этот экзамен и испытание. Перешагнули через этот порог.

Смоленщина провожала их сердечно, с волнением и пониманием, как своих. И они так же прощались с ней — землей, за которую сражались и которая стала близкой, с людьми, с которыми они вместе сражались и которые стали близкими. И вместе с тем они испытывали чувство радости, расставаясь с этой землей, столь далекой и непохожей на близкое и знакомое — на дом. Составы ползли вдоль границы между Белоруссией и Россией, и где-то под Рославлем, между реками Сож и Ипуть, кто-то из более начитанных пробормотал: «Когда-то здесь тоже была Польша…» Прыснули смехом. Откуда? Настолько все было здесь не по-нашему — и дома, стоявшие по-иному, и иначе проложенные улицы, и лица крестьян, их глаза и морщины, и платки, как со старых икон, виденных ими в уральских и сибирских избах, и постные блины, и запеченная в чугунках, застывшая на морозе ряженка на крохотных колхозных базарах у станций и полустанков железной дороги…

Украина — незнакомая полякам и сама еще не знающая их — встречала иначе. Смолкали разговоры, глаза недоверчиво, исподлобья посматривали на белые орлы на шапках, на традиционные конфедератки. «Мы с вами», — говорили поляки. «Да, да, мы читали, вы — союзники», — раздавалось в ответ. Но в слове «союзники» не было того тепла, с которым оно произносилось на дорогах между Москвой и Белоруссией. Заместитель командира по политико-воспитательной работе объяснял: «Была не только битва под Радзымином, до нее был поход на Киев. Мы помним конников Буденного. Они помнят улан Пилсудского. Поймете, для них конфедератка означает совсем не то, что для нас…»

На этот раз поляки входили в Киев с востока. Сразу же за Дарницким железнодорожным узлом — серый Днепр и мост, какой-то голый, висящий высоко над водной пустыней и плоскими прибрежными лугами, мост, на котором через каждые два метра — сапер с ящиком песка против зажигательных бомб, через каждые два десятка метров — торчащее над водой тесное деревянное, похожее на гнездо, сооружение с пулеметом и молоденькими девчатами из ПВО. А дальше — серый, военный, весь в ссадинах Киев, похожий на человека после пыток: черные обломки выбитых зубов — руины домов на Крещатике, ослепшие глаза — потускневшие церковные купола.

Составы медленно ползли через мост. Уже опустились сумерки, когда 1-й польский дивизион зенитной артиллерии въехал на станцию Дарница. «Ваша очередь десятая, поедете не скоро». Сотни вагонов и платформ с людьми и боеприпасами, бензином и продовольствием, танками и автомашинами, состав за составом забили все подъездные и запасные пути узла. На платформах польского эшелона лишь две батареи орудий, взвод крупнокалиберных пулеметов. И еще те девчата на мосту. А дальше — город.

Гул первых самолетов был еле слышен. Высота — семь километров. Потом пришло предупреждение из зоны ПВО, а потом — земля и пути содрогнулись от рева моторов. Пятьдесят пикирующих бомбардировщиков Ю-88. Осветительные ракеты медленно опускались на парашютах. Под их ослепительным светом отступала спасительная темнота. В холодном белом свете черные тени вагонов, орудийных стволов и бегущих людей, совсем непохожие на спокойные и неподвижные тени от солнца, в неистовой пляске метались из стороны в сторону.

Пикировщики, образовав круг, устремлялись, как ястребы на кур, вниз, на забитую вагонами, людьми и машинами станцию. Выли сирены под крыльями самолетов, выли бомбы, и уже не было слышно крика обезумевших от боли раненых. В укрытиях, на путях между рельсами, под колесами вагонов, засыпаемые градом обломков и осколков от разбитых вагонов и паровозов, кирпичами, досками, рядом с горящей нефтью и бензином из цистерн, в которые попали бомбы, тысячи обреченных на беспомощность людей искали убежища. Их единственной заботой стало «как можно ниже пригнуть голову, как можно плотнее прижаться к земле, которая может спасти»… И только наши зенитчики высоко наверху, на платформах польского поезда, открытые бомбам, пулям и обломкам, оглохшие и ослепшие, теряя сознание, почти автоматически делали свое дело.

Потом и ракеты стали уже ненужными: столь ярким было зарево пожаров, возникших на станции, а столб дыма и пыли подымался над Дарницей на несколько сот метров. И из центра этого ада по-прежнему устремлялись вверх фонтаном огненных бус снаряды: польский состав, разорванный бомбами на части, сброшенный с путей, пылающий, все еще вел огонь.

К рассвету, после пятичасовой бомбежки Дарницы, последняя эскадрилья немецких самолетов улетела. Санитарные машины увозили раненых в Киев. Убитых, как обычно, укладывали вдоль путей длинными рядами. Они напоминали выброшенных на берег рыб. Были обнаружены обломки пяти бомбардировщиков, среди них были сбитые поляками. Артиллеристы, с широко открытыми невидящими глазами, закопченные, оглохшие, мылись в Днепре, меняли обгоревшие каски на конфедератки, те самые конфедератки. Теперь они и для Киева значили нечто иное. А позже новый состав тронулся по свежеуложенному пути дальше на запад, к Польше, оставив за собой своих убитых, раненых — и легенду. 68 раненых, 49 убитых, всего 117 человек — 37 процентов личного состава польского эшелона{36}.

А до Польши легенда не дошла. Она вместе с павшими осталась в Киеве. На маленьком польском кладбище в Дарнице на солдатских могилах киевские железнодорожники положили польские каски с орлом и разорванные, побуревшие от крови и огня конфедератки. Они заботливо расправляли проволочные рамки — немудреное солдатское изобретение, — на которых держалась в полевых фуражках нашей 1-й армии вся эта «рогатая» польская удаль…

Сегодня этих «рогатывок» — конфедераток там уже нет. Есть цветы, которые приносят киевские школьники, и есть живая память о поляках, которые защищали небо под Киевом. И еще легенда о трех лихих польских артиллеристах, которые стреляли с горящей платформы до самого конца, до тех пор, пока орудие не было сорвано взрывом с платформы.

А польский поезд двигался через Украину на запад, преодолевая километры пути, отделявшие от родины, и — целые годы горьких-горьких наслоений. Все ближе к родине.

Об этих солдатах уже никто не мог бы сказать того, что на другом конце Европы говорил об их старших братьях генерал Владислав Андерс. Где-то здесь и родилось различие — подлинное и реальное, которое все мы с такой горечью ощутили впоследствии. Различие между старой польской полевой фуражкой — «рогатывкой» с пястовским орлом 1-й армии и новомодным черным беретом 2-го корпуса. Оно заключалось именно в этом, а не в выборе поля битвы — выборе чисто военном: ибо в этом случае солдат всегда лишь выполняет приказ своего командования.

«Торжественную новость принесло сегодня радио, — записывал в Варшаве Людвик Ландау. — 2-й польский корпус под командованием генерала Андерса высадился в Италии и должен принять участие в боях на горном участке 5-й армии. Правда, мы все время ожидали появления польских войск на другом фронте, балканском, откуда путь в Польшу не был бы столь длинным. Чем было вызвано решение об использовании этих войск на итальянском фронте, со временем прояснится; будем надеяться, что на этот раз их возвращения в Польшу не придется ждать столько времени, сколько пришлось ждать Домбровскому[4] и находившимся с ним остаткам легионов…»{37}.

Когда батальоны виленской и львовской бригад сменили британскую пехоту в расселинах скал на склонах Монте-Кассино, Людвика Ландау уже не было в живых. 29 февраля 1944 года около двух часов пополудни он вышел из конспиративной квартиры на улице Сенаторской и направился домой, чтобы пообедать и сделать очередную запись в своем дневнике. Дома его не дождались…

Гора жертв. На другом конце Европы, в Кампобассо, «на торжественном заседании, посвященном третьему мая[5], за восемь дней до битвы, — вспоминает Мельхиор Ванькович, — я говорил о трагических судьбах польских легионов в Италии полтора столетия назад. Начальник гарнизона шепотом передал мне приказ командира корпуса: прервать выступление. Это и понятно: предотвратить битву было нельзя, как нельзя было, наверное, предотвратить Варшавское восстание. Она должна была войти в историю в ореоле воинского подвига, патриотической жертвы. Таким подвигом была эта битва, и я постарался ее увековечить»{38}.

Через всю Италию проходит горная цепь — Апеннины. Ее боковые отроги, спускающиеся поперек полуострова к морю, перегораживают полуостров в добром десятке мест. Эти горы — невысокие, но труднодоступные — скалисты, обрывисты и лишены дорог. Немногочисленные шоссе проходят через узкие долины и ущелья. Дорога из Неаполя в Рим, так называемое шоссе номер 6, протискивается именно через такие ворота у местечка Кассино (около 150 километров к юго-востоку от Рима) и дальше проходит по относительно узкой, 8—12-километровой ширины, и плоской долине реки Лири. С востока над этой долиной господствует горный массив Монте-Кассино. Непосредственно над шоссе, сразу же за местечком, возвышается собственно Монте-Кассино — гора с огромным старым монастырем бенедиктинцев на вершине. Тут же, к северу и северо-востоку от нее, поднимаются еще более высокие и крутые скалистые обрывы: высота 593, вершины Сан-Анжело, Призрак и другие. Горы эти не такие уж высокие, но крутые, они нависают над плоской долиной, возвышаясь над ней на 400—600 метров. Под огнем размещенных на массиве Монте-Кассино пулеметов, минометов и орудий невозможно пройти в сторону Рима ни по шоссе номер 6, ни по долине реки. Это так. Но зачем проходить туда именно здесь?

Конечно, война народов Европы, а точнее, всего мира против фашизма — коалиционная война велась на различных фронтах. Все они были важными, на всех надо было победить. В частности, в Европе должен был быть открыт второй фронт этой войны, на котором западные союзники обязались внести свой достойный вклад в длившееся уже почти три года единоборство Советского Союза с общим врагом.

Выполнение этого обязательства долгое время оттягивалось, и вот наконец осенью 1943 года англо-американские войска высадились, но не во Франции, как это было предусмотрено и откуда было легче всего достичь жизненно важных центров Германии (Рурского бассейна, например), а в Италии, притом на самой южной ее оконечности, в Калабрии. Оттуда до Германии надо было пройти полторы тысячи километров, пересечь почти сказочные «тысячу рек» и «тысячу гор». С трудом преодолевая горное бездорожье, англо-американские войска очень медленно продвигались в направлении Рима и, пройдя за четыре месяца лишь ничтожную часть пути, уперлись в январе 1944 года в массив Монте-Кассино.

Немцы не придавали итальянскому фронту слишком большого значения (туда ими было направлено едва ли двадцать дивизий), однако они не собирались пускать англичан и американцев дальше, в глубь Италии. На уровне Кассино они протянули поперек всего полуострова укрепленную линию Густава, а на римском направлении соорудили еще одну — линию Гитлера. Ключом к обеим линиям был массив Монте-Кассино, замыкавший единственную прямую и удобную дорогу на Рим — долину реки Лири. Массив обороняло отборное соединение фашистов — 1-я авиадесантная дивизия, усиленная несколькими батальонами альпийских стрелков.

С января по май союзники трижды штурмовали массив: его атаковали американцы, англичане, французы, южноафриканцы и индийцы. Безуспешно. По масштабам второй мировой войны это были незначительные бои. Немцы никогда не держали во всей Италии больше, чем одну пятнадцатую часть сил, сосредоточенных на Востоке. Союзники никогда не направляли сюда больше войск, чем половина тех сил, которыми вела свои крупные наступательные операции Советская Армия. Но кровавая слава монастыря, которым не смогли овладеть солдаты пяти наций в трех штурмах, росла.

Бои, подготовка к которым проходила в мае 1944 года, могли дать многое. Они открывали перспективу реального участия союзников в борьбе с врагом. Солдаты 2-го корпуса, в большинстве своем — ветераны сентябрьской кампании 1939 года, частью же — молодежь, искавшая с первых дней войны возможности сразиться с врагом, рвались в бой. Долгие нелегкие скитания по десяти странам, вынужденное бездействие в момент, когда оккупированная гитлеровцами родина истекала кровью, еще больше усиливали ненависть солдат к врагу и жажду мести.

Эти бои открывали также перспективу завоевания воинской славы. Командование 2-го корпуса стремилось к этому, но особенно рвался к славе генерал Владислав Андерс. Лично ли для себя, для собственного удовлетворения? Наверняка не только. В борьбе польских господствующих классов за влияние на нацию и за положение в мире генерал Андерс играл не последнюю роль. Слава, которую должны были добыть солдаты, укрепила бы позицию их командующего, усилила бы внимание к его выступлениям, заставила бы считаться с его голосом. А свой голос генерал Андерс в происходившем политическом споре намеревался поднять в защиту польских реакционных сил, в защиту их прав на господство на землях Западной Украины и Западной Белоруссии и вообще их прав на сохранение власти в Польше. Слава должна была послужить орудием политики — той самой, которой в стране служил план «Буря».

«Вам снится белый султан», — обращается к Андерсу генерал Казимеж Соснковский, который те же самые общеполитические цели хотел осуществить другими методами и не теперь, а позднее, когда, как он полагал, союзники уже будут меньше заинтересованы в сотрудничестве с СССР, когда они смогут оказывать более откровенную и открытую поддержку польскому правительству в Лондоне. И потому, намереваясь сохранить корпус до этого момента, он выступал против того, чтобы ввязываться в трудное, грозившее истощением сил сражение.

Наконец, предстоявшая битва открывала такие перспективы, о которых накануне битвы обычно не говорят. Заместитель командира карпатской дивизии полковник Ястжембский — герой Сентября, участник четырехлетних солдатских скитаний, все еще охваченный горечью, уже не мечтавший о том, чтобы дать оставшемуся в стране сыну что-либо другое, кроме собственной солдатской смерти на поле боя, — готовил дивизию к битве, готовил добросовестно, методически и молча. Тяжело раненный за несколько дней до битвы, он умирал долго, но спокойно. Лишь перед самым концом с облегчением едва слышно прошептал: «Я уже не увижу… не увижу страшных жертв под Кассино».

Боевая задача, которую предстояло выполнить польским солдатам, была одной из самых трудных в итальянской кампании. Ширина полосы наступления корпуса, правда, не превышала двух километров, а глубина немецкой обороны нигде не достигала 1500 метров. Но поляки — двенадцать пехотных батальонов — имели перед собой семь батальонов отборных солдат Гитлера, укрытых в труднодоступных скалах и одержавших победу в трех предыдущих боях за Монте-Кассино. Уже на исходных позициях польские солдаты оказались в полуокружении и даже в котле. В шестикилометровой котловине они находились как бы на дне стадиона, окруженного амфитеатром гор. Над стадионом громоздились крутые скалистые пики высотой 400—600 метров, налево возвышалась монастырская гора, дальше впереди — высота 593, вершины Сан-Анжело и Призрак, правее — Монте-Кастеллоне. С правого фланга, даже несколько с тыла, на расстоянии восьми километров возвышалась высокая, достигающая почти 1600 метров гора Монте-Каиро. Сзади, за спиной наступавших, — Монте-Чиффалько, также занятая немцами. «Мы были как на сковородке», — вспоминают участники боев. Каждая тропинка, каждый метр польских позиций и склонов, по которым предстояло наступать, просматривались и простреливались немцами со всех четырех сторон.

11 мая 1944 года в 23.00 от моря и вплоть до правого фланга поляков началась артиллерийская подготовка. На польском участке огонь вели 700 орудий и минометов калибра более 75 мм. 12 мая в 01.30 в глубокой темноте началось наступление по всему фронту.

Польский корпус ударил слева по высоте 593 3-й дивизией (сформированной на базе карпатской бригады, прославившейся в обороне Тобрука), а справа, по Призраку, — 5-й. Уланы обеспечивали фланги.

Корпус, обученный англичанами, сначала действовал в соответствии с их указаниями. Артиллерия вела массированный огонь, но не по определенным целям, которые не были известны, а вообще «по горам», что, разумеется, не произвело никакого впечатления на немцев, глубоко укрывшихся в убежищах. Пехота наступала густыми волнами «прямо перед собой», вслепую, без разведки, да еще в темноте, в незнакомой местности. Для немцев же, которые, конечно, великолепно изучили и пристреляли местность, темнота, разумеется, не была помехой. Цепи польской пехоты натыкались на минные и проволочные заграждения, попадали под перекрестный огонь пулеметов, под лавину артиллерийских снарядов и мин.

Но воля к победе, запал польского солдата и стремительность наступления поляков были столь велики, что роты в едином порыве прошли полтора-два километра по скалистым склонам и ворвались на вершину высоты 593, горы Призрак и даже Сан-Анжело. Ворвались, но понесли тяжелый урон, были обескровлены и ослаблены.

В адском огне, в рукопашных схватках отдельные вершины, холмы и группы бункеров по нескольку раз переходили из рук в руки, пока наконец истощенные до предела остатки польских батальонов в ночь на 13 мая не откатились на исходные позиции. Первая атака поляков, в которой солдаты 2-го корпуса отдали все, что могли, была отбита. Она не принесла ничего, кроме тяжелых потерь.

Однако так ли уж ничего? Не будем требовать слишком многого от солдат одного корпуса. Занятые отражением польских атак на восточную стену своей крепости, немецкие парашютисты не смогли противостоять атаке англичан у подножия западной стены за шоссе номер 6. Лишь 13 мая, после прекращения действий поляков, гитлеровцы перешли здесь в контратаку, но было уже слишком поздно: англичане, наступая вдоль долины, обошли Монте-Кассино с фланга. Гитлеровское командование, пораженное стремительностью атаки поляков, считало, что именно здесь союзники наносят главный удар, и было захвачено врасплох лихой атакой французов, которые в 20 километрах от Монте-Кассино быстро прорвали линию Густава и с ходу ворвались в глубь линии Гитлера, глубоко обойдя горную преграду.

Таким образом, своей первой неудачной атакой поляки помогли союзникам добиться успехов, успехов, которые спустя пять дней, в свою очередь, вынудили немцев к отступлению перед поляками.

Вторая атака польских сил проходила в два этапа — 16 мая в 18.00 и 17 мая на рассвете. На этот раз английские указания были отметены и атака шла «по-польски» по уже знакомой и разведанной местности специальными ударными и штурмовыми группами против отдельных, хорошо разведанных узлов сопротивления. Артиллерия вела прицельный огонь по каждому бункеру, артиллерийские наблюдатели продвигались в цепях пехотинцев. Танкисты, чтобы прийти на помощь пехоте, выделывали прямо-таки акробатические трюки на крутых скалах. Вскоре пошли в ход гранаты, штыки, ножи и лопатки. Сопротивление немцев и на этот раз было упорным. Парашютисты стояли насмерть. Скалистые пещеры и узлы сопротивления сочились кровью. И снова редеют цепи батальонов. В бой идут последние резервы польского корпуса: бойцы уже ненужной зенитной артиллерии, а также писари, повара, водители, портные, сапожники.

18 мая утром все было закончено. Хотя на главных вершинах еще продолжался бой, но обескровленные и истощенные немецкие части, которым к тому же грозило окружение, начали отступление по всему фронту. Польские пехотинцы извлекли из бункеров и различных укрытий оставшихся в живых защитников горной крепости — около сорока солдат, нескольких офицеров, в том числе командира батальона парашютистов, оборонявшего монастырскую гору.

Около 10 часов утра польский патруль без боя занял монастырь. На неприступных до этого руинах затрепетал флажок 12-го полка улан, а позднее — бело-красный флаг. По другую сторону хребта, внизу, на шоссе, были англичане.

Далеко за Монте-Кассино, вдоль долины реки Лири, войска союзников начали марш на север. Они не преследовали разбитые немецкие войска, не старались перекрыть им путь, хотя это было не только возможно, но и необходимо. Они маршировали на Рим, чтобы увенчать одного из американских генералов славой завоевателя Вечного города…

На склонах, занятых польскими солдатами, было найдено 900 немецких трупов. Польский корпус потерял около 4,5 тысячи человек (в том числе 1000 убитыми), то есть 9 процентов своего состава. Причем эти потери понесла польская пехота — основа боеспособности корпуса. В 48 ротах корпуса перед битвой было около 5—5,5 тысячи активных штыков. Теперь, после битвы, англичанам пришлось задуматься, не расформировать ли корпус: то, что осталось от его боевой силы — 1000 штыков в пехоте и 1000 в подразделениях разведки, — не оправдывало названия корпуса, насчитывавшего в общей сложности 42 тысячи человек. Мельхиор Ванькович начал свою книгу.

«Хотя перед битвой я провел некоторые подготовительные работы и наблюдал за ее двухнедельным ходом, главный труд ждал меня после ее окончания, — пишет он. — Пытаясь получить какое-нибудь средство передвижения, я сказал начальнику штаба корпуса: «Все транспортные средства корпуса должны быть использованы, чтобы мой автомобиль мог наконец тронуться». В этом заявлении не было мании величия, а только горечь по поводу того, что военные действия, не послужившие непосредственно достижению цели, следовало — в который уже раз в истории — поставить на службу пропаганде»{39}.

Над полем битвы кружил одинокий ворон, последний обитатель монастырских руин. Маки же выросли позднее, следующей весной, весной победы. Выросли вместе с легендой, прославлявшей павших, в память живым, тем другим живым, которые в это время победой на улицах Берлина завершили борьбу за освобождение родины, за ее будущее.

Неподалеку от монастыря, на склонах высоты 593, ныне расположено кладбище павших под Монте-Кассино. За тысячу километров от родной земли покоятся останки 1001 польского солдата. На кладбищенской плите высечена надпись:

«Прохожий, скажи Польше, что мы пали, верно служа ей».

Действительно, они верно служили родине, служили по-солдатски — били захватчиков там, где настигали, били умело и эффективно. Отборные части гитлеровцев, нашедших свою смерть под Монте-Кассино, уже не смогли появиться ни на каком фронте, уже не смогли хозяйничать в оккупированной Польше, не смогли убивать в Варшаве. В то время каждый убитый гитлеровец был нашим шагом вперед, к победе, означал помощь нашей страдающей родине. Но победы, мерой которых является только число убитых противников, не самые лучшие. Когда пехотинцы польских дивизий двигались горными тропами по склонам Призрака и Головы Ужа, считая метры, отделявшие их от хребта, за которым, к сожалению, их ожидал следующий, еще более высокий, — там, на Востоке, на станциях Киверцы, Рожище и Клевань, выгружались последние эшелоны полков польской армии в СССР. Там перспективы измерялись километрами, но эти километры — уже немногочисленные — все еще отделяли от родной земли. Уже совсем скоро мерой эффективности солдатских усилий дивизий имени Костюшко, Домбровского, Траугутта, Килиньского должны были стать не только число «выведенных из войны» фашистов, но и названия польских деревень и местечек, не столь живописных, как итальянские, но зато своих, собственными усилиями спасенных от уничтожения, а позднее — километры земель, возвращенных Польше. Километры пути, ведущего к победе и миру, ибо в 1944 году, так же как в 1942—1943 годах, судьбы войны, вопрос о сроках ее окончания решались на Востоке. Здесь солдатские усилия не только достигали «исполнителей войны» — вражеских солдат, но и распространялись непосредственно на территорию и жизненно важные центры третьего рейха, необходимые ему для продолжения войны. Было очевидно, и события доказали это, что дорога на Берлин, к победе, а через Берлин и домой проходит здесь, и только здесь.

Такой, самый высокий смысл войны хотели видеть в своей битве солдаты 2-го корпуса:

«— Что необходимо для разгрома немцев?

— Вторжение.

— Что необходимо, чтобы сделать вторжение возможным?

— Открыть путь в Северную Италию, из которой можно будет эффективно бомбить военно-промышленные объекты в Австрии, то есть занять монастырь.

— Что нужно сделать для занятия монастыря?

— Обезвредить высоту 593.

— Кто занял высоту 593?

— Четвертый батальон.

— Кто командовал батальоном после смерти подполковника Фанслау?

— Майор Мелик Сомхиянц.

— Следовательно, кто выиграл мировую войну?

— Кажется, ясно»{40}.

Добродушная ирония этого рассуждения Мельхиора Ваньковича направлена, однако, не против ни в чем не повинного майора Сомхиянца, ополяченного львовского армянина, который, несомненно, решающим образом способствовал взятию монастыря. Она ударяет в нечто большее — в саму проблему «монастырь и польский вопрос».

Падение позиций на Монте-Кассино открыло путь на Рим. Союзники заняли Рим. И что же дальше? Немцы отступили к следующей горной цепи, заблокировали следующий проход между горами — а таких цепей было не менее десятка и в каждом таком проходе можно было держать неприступную оборону… 400 километров гор до реки По, за ней еще 200 километров до Альп, гор высотой три-четыре тысячи метров. И лишь где-то за Альпами, за Австрией — Германия… Впрочем, итальянский фронт никогда не дошел даже до предгорий Альп, и, по правде говоря, для бомбежки Австрии не нужны были эти близкие аэродромы. И уже вскоре после битвы на Монте-Кассино англичане и американцы начали думать о том, как бы вывести свои войска из апеннинского тупика, чтобы использовать их для вторжения во Францию и борьбы за нее.

А ведь в прошлом солдаты 2-го корпуса находились на расстоянии шага от важнейшего фронта этой войны, от битв, в которых решались судьбы войны, Европы и Польши. Как армия, они формировались в СССР. Они должны были — и сначала так и планировалось — идти на тот фронт, идти вместе с Советской Армией кратчайшим путем на родину. Они ведь хотели сражаться сразу, не оставаясь в бездействии в течение двух лет, пока гитлеровцы обескровливали их родину. Если бы их не увели с этого пути на другие тропки, красочные и экзотические, овеянные славой и легендой, весной 1944 года они оказались бы не за тысячи километров от родины, а в одном шаге от первых же польских деревень. Они сражались бы не за Рим, а за Варшаву.

Существует еще проблема ставки — человеческой жизни. Проблема жертвы разумной или неразумной, приносимой в порыве во имя родины или же с пониманием ее необходимости в интересах родины.

Не следует слепо верить легенде. Высшую ставку — собственную жизнь, которую они мужественно и самоотверженно несли по апеннинским скалам прямо на автоматы немецких парашютистов, — эту для них незаменимую ценность солдаты 2-го корпуса принесли в жертву родине. Но кровавой ценой они оплачивали не свой неизмеримый, героический патриотизм, не свое «неразумное» мужество, а чужие ошибки. Тактические ошибки английских советников и инструкторов, скорее самонадеянных, чем опытных. Оперативные ошибки высших командиров, которые не сумели разумно организовать эту трудную операцию. Стратегические ошибки, и притом не свои, а чужие, ошибки командования союзников, которое бросило сотни тысяч людей на стратегически бессмысленное итальянское направление и к тому же не сумело надлежащим образом оперативно использовать прорыв, оплаченный столь кровавой ценой, — окружить разбитую и отступающую немецкую армию. Они платили, наконец, за политические концепции, наверняка правильные с точки зрения интересов чуждых им, солдатам, политических сил, поставивших патриотизм на службу своим классовым интересам, своему существованию, но ошибочные и вредные с точки зрения насущных национальных интересов. Перед нацией в этом переломном году вставали вопросы гораздо более важные, чем защита «неизменности» классового, политического и географического облика национального бытия. Перед нацией встали вопросы иного плана, например вопрос об угрозе биологического истребления поляков оккупантами или вопрос о приближении момента битвы за польскую землю, момента, когда будет решаться, что из человеческого, материального и культурного достояния нации уцелеет для новой жизни, на чем, на каком фундаменте и в каких рамках начнется возрождение и восстановление родины.

Что бы ни думал генерал Владислав Андерс, принимая решение о вводе польских войск в битву, что бы ни думал генерал Казимеж Соснковский, противясь этому, что бы ни думали стрелки-пехотинцы польских дивизий, погибая на Голове Ужа или на Призраке, и как бы мы ни оценивали сегодня их мысли, позиции, действия и смерть, одно, пожалуй, не подлежит сомнению, а именно то, что в атаку на Монте-Кассино шли польские солдаты, младшие офицеры и офицеры, шли стрелки и артиллеристы, автоматчики и танкисты, саперы и связисты, шли крестьяне и строители, металлисты и трамвайщики, инженеры и художники, шли сыны польского народа, гибнувшего в это время в пучине немецкой оккупации. Шли и гибли люди — ценнейшее, высшее достояние нации. Шли и гибли солдаты — обученные, квалифицированные, подготовленные, — достояние многолетних усилий еще прежней Польши и той, особой, скитальческой солдатской Польши на чужбине.

Расходовалось достояние Польши в военной области, представлявшее в тот момент войны ценнейшее национальное имущество, — люди. Это достояние было плодом усилий народа и его собственностью. И народу надлежит оценить, как оно расходовалось, какова была эффективность этого, какой была с точки зрения национальных интересов рентабельность инвестиций в воспеваемые в солдатской песне красные маки.

Отбросим легенду. Нам останется солдатский подвиг, и еще горькое воспоминание об устаревшей политико-стратегической концепции, пытавшейся использовать солдатскую кровь как фундамент для возведения здания социально политического строя, которое не могло быть построено.

Волынь — финал. Весна 1944 года выдалась холодной. В начале апреля на Рязанщине снег подтаивал только снизу, от уже прогревавшейся земли, и лишь там, где грязь протоптанных тропинок притягивала солнечные лучи, зияли мокрые черные ямы, на дне которых виднелась оттаивавшая почва.

Польские батальоны подтягивались из окрестных деревень к станциям Дивово, Рыбное и Фруктовая. 13 апреля 1944 года — памятный для находившихся в СССР поляков день — со станции Дивово отошел последний эшелон польского корпуса: 3-й батальон 9-го пехотного полка.

Опустел Селецкий лес. Видавший виды вагон, стоявший на путях сровненной с землей станции Дивово, немногим менее года служил сборным пунктом для поляков, направлявшихся сюда из всех республик, краев и областей Советского Союза. Эшелоны 3-й польской пехотной дивизии имени Ромуальда Траугутта двинулись вслед за корпусом на юго-запад. Ехали самые молодые, 1926 года рождения, парни, которым едва исполнилось 18 лет. Ехали и еще более молодые — добровольцы, которые в ответ на известие о битве под Ленино отправились в Рязань, прибавив себе года и пытаясь выглядеть солиднее, преодолев сотни километров пешком или на санях, тысячи километров по железной дороге, с документами, добытыми с грехом пополам, а то и вовсе без них, старательно избегая контрольных пунктов и комендантских патрулей. Ехала и горстка «испанцев» — бойцов интернациональной бригады имени Домбровского. Ехали новички, впервые включенные именно в эту дивизию, — поляки из Опольщины и Пильской земли, из Вармии и Мазур, из земель, присоединенных к рейху, силезцы, померанцы, которые были насильно мобилизованы в вермахт, а теперь при помощи миссий Союза польских патриотов (СПП) и офицеров связи корпуса освобождались из лагерей военнопленных, с Урала, с далекого Севера.

Поезда двигались на юг, но всем было ясно, что это означало движение на запад, к Польше. Двигались по следам Советской Армии через поля недавних сражений: Воронеж, Курск, Белгород, Харьков. Километры путей, заново проложенных через развалины, где и следов не осталось от прежних насыпей, через десятки километров обожженной земли, превратившейся в черную пыль, через поля со следами недавней битвы — опаленными остовами сгоревших танков, вдребезги разбитыми касками, какими-то непонятными обрывками и обломками… Километры, десятки километров сожженной земли, на которой, казалось, уже никогда ничего не вырастет. Импровизированные вокзальчики в землянках, вдоль путей — старые и новые, противовоздушные щели, нужда в которых все еще не отпала. Кучи свежих щепок вдоль пути, проложенного только вчера в обход глубокой воронки, и желтые пятна свежих опилок, щедро насыпанных там, где после налета оставались лужи крови.

Поезда шли на юго-запад и по старым следам прошлогодних боев, и по свежим следам тех, которые еще продолжались. Ехали долго, очень долго, а километры полей сражений казались более длинными, чем обычные. Путь к Польше представлялся таким длинным, даже более длинным и трудным, чем думалось раньше. Сумы, потом Киев, Коростень, под Сарнами поезда пересекали старую границу. Оттуда шли не прямо на Ковель, а поворачивали к югу, на Ровно, и двигались уже только по ночам, так как фронт был близко.

Стояла глубокая ночь, и темная стена леса дышала свежестью, когда наш батальон высадился на железнодорожной ветке в запретной зоне. Нервничая, офицеры вели взводы в чащу леса, развертывая цепи. В густом, источающем влагу молодняке мы занимали оборону, прикрывая от нападений бандеровцев разгрузку составов.

Лес стоял непроницаемый, тихий, коварный. Предвесенняя ночь не кончалась. Звуки капель росы и дождя, стекавших ручейками с дубовых листьев, казались неожиданными шагами, за спиной слышался приглушенный шум разгружающегося эшелона, а где-то далеко, но не на фронте, пощелкивали одиночные выстрелы и автоматные очереди. Было холодно, неспокойно, неуютно.

Поздно на рассвете мы сняли оборону и батальон, двигаясь вдоль путей промокшей, сонной колонной, вполз в незнакомый городок. Нет, они не узнавали его. Осталась лишь надпись на здании вокзала — название станции, тогда — еще на двух языках: «Kiwerce» и «Киверцы».

А ведь это была Волынь. Земля, на которой они выросли и куда возвращались спустя четыре года. Возвращались на то место, где стоял отцовский дом, где четыре года назад они оставили семью. Возвращались и чаще всего не находили здесь даже его следов. Страшнее всего были разговоры, если случалось встретить кого-нибудь из старожилов. Длинный список называемых фамилий и различные ответы, суть которых всегда сводилась к одному: «Их нет, забудь».

Мы двигались дальше на Секежице, Езёро, Тростянец, Софиевку, где некогда стояли сторожки польских лесников, дома колонистов, избы давно осевших здесь польских крестьян. Нет. Не осталось ничего. Только трава да одичавшая малина окружали кучи спекшихся кирпичей и кафельных плиток. В лесу между распаханным старым еврейским кладбищем и огромным новым польским, тоже распаханным, сооружали мы заново свои временные жилища из жердей и брезента, образовывавшие поротно улицы: Варшавская, Краковская, Познанская. Из белых осколков, найденных на пепелищах чьего-то дома, мы выкладывали орлиные крылья. Походная солдатская Польша была с нами.

Полки принимали новобранцев из Волыни. Целые отряды самообороны, один — с седым ксендзом, со знаменем и богоматерью, возглавляемый украинским коммунистом, другой — с учителем, бывшим полицейским и неграмотным крестьянским мудрецом. И приходили они не как призывники, а как странники с раз и навсегда упакованными вещами, готовые к дальнейшей дороге.

Полки отправляли офицеров и подофицеров в «гражданские командировки» — в распоряжение СПП, для организации перевозок польских семей временно на юг, на Дон и Кубань, в теплые, зеленые, хлебные места. Именно тогда на испепеленной фашистами земле впервые раздались слова, которых не понять тем, кто не стоял в Ровно на краю рва, в котором находилось 30 тысяч убитых, или на пепелищах некогда четырехтысячной Софиевки: «Если бы моя семья находилась не в Лодзи, а в Сибири, я был бы счастлив!» Их произнес автоматчик Ижицкий из 5-го пехотного полка{41}.

Вечером много говорили о лозунге СПП: «Дом, выстроенный не на своей земле, не принесет счастья».

Сформулировать в то время такой лозунг руководителям этой массы людей было нелегко. Они знали сложные судьбы людей, которые поверили им, знали багаж, который был у них за плечами: история, культура, личные воспоминания и интересы. Они знали: история никогда еще ни от кого не требовала и не будет требовать перешагнуть столь высокий порог на пути в будущее. Впрочем, и сами они, эти руководители, воспитатели солдатской массы, были из «них», они тоже срослись с этой землей, «не своей», но дорогой сердцу в силу рождения, воспитания и традиций. Но они понимали железную логику политической обстановки, универсальный характер принципа справедливости в отношении наций, а также собственное бессилие перед лицом истории: «Свобода — осознанная необходимость». Идя навстречу исторической необходимости, они обретали свободу политической инициативы.

Боль солдат из Забужья была не чужда и воспитателям солдат, это была их собственная боль. Выход ей они давали только тогда, когда могли говорить как обыкновенные люди, как частные лица — в письмах, воспоминаниях, стихах, на страницах литературных произведений. Выступая же публично как политики, как руководители, они не знали колебаний. В решениях, соглашениях, политических декларациях они с холодной, железной последовательностью исходили из бесстрастной необходимости. Они верили, что так надо — и для Польши, и для идеи.

Подполковник Виктор Грош пишет:

«Правда, очень многие считают, что родина — это именно их двор на Волыни, но они забывают, что в результате террора националистов из УПА эти люди вырваны с корнем из своих дворов и вопрос об их хозяйственном устройстве где-то в другом месте встанет перед ними только после войны, следовательно, у нас будет время убедить их; уже сейчас до них легко доходит аргумент, что на этой земле они ничего не имели, кроме слез и крови; преобладающая часть воинов Войска Польского понимает значение для Польши союза с СССР»{42}.

Так рождалась армия. Из корпуса, который еще 1 апреля насчитывал 43,5 тысячи человек, в том числе 35 тысяч в боевых частях, 90 танков и 600 орудий, создавалась армия, состав которой на 1 июля достигнет 90 тысяч солдат, из них в боевых частях, готовых к сражениям, 57 тысяч солдат, 182 танка и самоходных орудия, 987 орудий и минометов калибра более 75 мм.

Это много, если иметь в виду, как мало прошло времени. Но этого мало, если иметь в виду, сколь большие задачи стояли перед ней.

Вечерами пели «Все наши» и «Роту» — польские патриотические песни, а потом, когда умолкал дневной гомон лесного городка, над далекой станцией в Киверцах беззвучно расцветали бусы зенитных разрывов. В ночной тишине издалека, с запада, доносилось рокотание фронта.

Дни вставали серые и сырые, в густом тумане, безрадостные, занятые двенадцатичасовой боевой учебой.

Весна 1944 года приближалась как бы нехотя, запоздавшая и холодная. Под бледным майским солнцем медленно парили лесные болота западной Волыни, а по ночам гнилые, еще холодные испарения окутывали заброшенные, заросшие травой тропки и дороги Смолярских и Шацких лесов, по которым уцелевшие остатки семи батальонов 27-й дивизии АК двигались на север. Ряды закопченных труб обозначали места свежих пожарищ, где некогда стояли деревни и жили люди. В колодцах, заваленных трупами замученных, не было воды. Тошнотворное и приторное зловоние распространялось от одичавших зарослей садов, в которых догнивали трупы убитых животных. Дивизия шла на север, на Припять, приближаясь к советскому фронту. В 24-м полку оставалось 44 процента, в двух батальонах 50-го — 50 процентов личного состава, два других остались под Замлынем{43}. Не хватало людей и подвод, патронов и лекарств. Половина солдат, терзаемая малярией, волынской горячкой, тифом, едва волочила ноги. Понятие «тяжелораненый» утратило всякий смысл. Поручник Цвик после ампутации пораженной гангреной руки шагал во главе роты. Капитана Остою, раненного в ногу, везли на корове{44}. Истощенная до предела, хотя и одержимая яростной решимостью и волей к жизни, дивизия не могла уже никому ничего демонстрировать. Преследуемая бандеровцами, окружаемая карательными отрядами полиции и фронтовыми частями вермахта, она лишь огрызалась.

18 мая ценою крайнего усилия она успела выйти из нового окружения до того, как оно окончательно замкнулось. 23 мая она выскользнула из засады, организованной боевыми группами двух немецких танковых дивизий. Однако со всех сторон ее подстерегали новые опасности, которым она уже не могла противостоять. В тот день после нелегкой внутренней борьбы майор Жегота принял решение об отходе. Этот маневр, обычно чисто военного значения, в этом случае приобретал политический смысл. Отступление, выход из боя, отход в тыл для собирания сил означали попытку прорваться через линию фронта на восток, на сторону Советской Армии.

Три колонны двинулись на Припять — полковая группа капитана Гарды, группа капитана Остои, группа майора Коваля. 27 мая батальоны Гарды вместе с проводниками — отрядом советских партизан — проникли в зону немецкой обороны над Припятью.

«Из бункеров строчили их пулеметы, — вспоминает солдат из группы Гарды, ныне подполковник, доктор Юзеф Червиньский, — еще несколько минут — и вверх взмывают фонтаны желтого света. Это бьет артиллерия, рвутся мины… Предстоит еще преодолеть реку, пройти перед фронтом немцев, у которых пристрелян здесь каждый метр… Вблизи слышны крики о помощи, но помочь невозможно: каждый плывущий истощен до такой степени, что сам лишь с трудом может преодолеть реку. Многих уже и на это не хватает, и они тонут… Рывок, еще минута — и я в окопе. Стоящий рядом советский солдат протягивает мне руку и говорит: «Иди в землянку, сынок». Здесь тепло, солдаты приносят мне чай, хлеб, спрашивают, откуда мы, кто-то раздобыл несколько гимнастерок, чтобы переодеться.

Из группировки, насчитывавшей более 550 партизан, на поверку является около 300: 113 ранено, около 100 погибло… Приезжают советские автомашины с продовольствием и обмундированием. Те, у кого порвана одежда, получают новые советские мундиры. Нас заверяют, что это только на время, так как мы будем направлены в польскую армию, где нас переобмундируют и вооружат»{45}.

Когда луцкий и владимирский батальоны пробивались под Припятью через линию фронта, в эфире циркулировали радиограммы: Варшава — Лондон, Лондон — Варшава и, наконец, Варшава — Шацкие леса… Повернуть 27-ю дивизию, не допустить соединения с большевиками, вывести ее в Люблинское воеводство… Остальные четыре батальона — 50-й пехотный полк майора Коваля и группа капитана Остои — уже не прошли. С полпути они повернули на запад. Подальше от фронта, поближе к командованию АК, встревоженному их позицией. Подальше от единства, от великой возможности единения…

Через те же самые болота Волыни и Полесья, урочища, мокрые леса и песчаные островки, только чуть далее к северу, партизанский конвой, сначала польский, из отрядов АЛ майора Метека (Мечислава Мочара), а потом — советский, эскортировал четверых путников.

От отряда к отряду, старыми партизанскими тропами, через деревни, давно уже оставленные перепуганными немцами, они продвигались в направлении партизанского «окна» на Буге, а оттуда — к старому аэродрому Северный Полюс — советской Малой земле, охраняемой отрядами полковника Сикорского… Но не дошли. Под концентрированным ударом немецкой бронетанковой колонны карателей пал Северный Полюс. Пришлось повернуть. Через полесские урочища, леса северной Волыни путники двигались в поисках отряда и места, откуда их могли бы забрать два «кукурузника», ожидавшие неподалеку, за линией фронта, под Ковелем, на передовом аэродроме. День за днем попискивали радиостанции по обе стороны фронта, обмениваясь информацией. Наконец они добрались. На островке среди болот, где располагался отряд подполковника Каплуна, имелась удобная поляна. Вызвали самолеты. Погода стояла нелетная. Пилоты с горечью говорили: «Согласно прогнозу, следует идти пешком»{46}. Однако самолеты поднялись в воздух, но раньше, чем они появились над посадочной площадкой, отряд дивизии СС «Викинг» вытеснил партизан Каплуна, уничтожил лагерь, занял поляну…

Дни проходили в стычках, переходах, отступлениях, маневрах и боях с немецкими карателями. Наконец в Мехоровском лесу под Малорытой удалось задержаться у небольшой поляны. Через несколько часов два «кукурузника» уже кружили над лагерем. Первый самолет улетел: поляна оказалась мала. Второй, совершив посадку, с трудом остановился перед самой стеной леса.

Поляна была слишком мала для нормального взлета. Партизаны, повиснув на крыльях самолета, старались облегчить разгон двигателей на месте. Загруженная сверх меры, машина с трудом оторвалась от мокрого луга.

— Кто это? — спросил партизан из аэродромной охраны офицера Эугениуша Кульчицкого, в действительности Овидия Горчакова (теперь советский писатель), который сопровождал самолеты и остался с партизанами.

— Это? — отвечал Кульчицкий. — Это правительство…

На другой день, 16 мая, «правительство» — четверо мужчин, а точнее, трое энергичных молодых людей и один солидный пан в расцвете лет — и по внешности и формально, согласно аусвайсам, мелкие чиновники варшавских предприятий и фирм — оказались в столице государства, армии которого громили вермахт, нагонявший до этого страх на всю Европу, государства, к голосу которого внимательно прислушивались сильнейшие державы мира. Прибывшие хотели, чтобы их выслушали и поняли. Они находились в столице того государства, от которого народ, пославший их как своих представителей сюда, в Москву, ожидал срочного спасения от смертельного кошмара. Но кто здесь знал гражданина Тадеуша Врублевского (Эдварда Осубку-Моравского), гражданина Турского (Мариана Спыхальского), гражданина Крука — Хардего (Казимежа Сидора), гражданина Стефана (Яна Ханемана) из далекой Варшавы? И все же…

17 мая люди, представлявшие страну, и люди, представлявшие ее армию в эмиграции, сели за один стол. По обе стороны — по нескольку человек в мундирах и гражданских костюмах: несколько старых коммунистов, несколько левых социалистов, по одному людовцу. Друг друга они не знали. Они искали объединяющие моменты. Прибывшие из Польши обрисовали положение в стране, представили собравшимся решение о создании Крайовой Рады Народовой (КРН), ее декрет номер 1 о создании Армии Людовой. Поляки из эмиграции изложили свою оценку польского вопроса на фоне международной обстановки, идеологическую декларацию Союза польских патриотов, идейное достояние Центрального бюро польских коммунистов в СССР. Искали общие моменты. Обнаружили почти идентичность взглядов.

Кто-то сказал: «Вот власть борющегося народа, не имеющая регулярной армии; вот сражающаяся армия, не имеющая общенародной власти. Одна воплощает стремления и чаяния народа, другая представляет волю и поддержку народа». Несколькими днями позже один из прибывших — гражданин Турский (инженер Мариан Спыхальский, полковник Армии Людовой) — обращался к солдатам польской армии в СССР:

«Не имея никакой связи друг с другом, находясь в разных местах, мы, однако, пришли к общим взглядам с СПП. Главные пункты программы КРН не расходятся с программой СПП.

Ваша армия имеет вооружение, и вооружение отличное. Мы такого не имеем. Но ваша армия — наша армия, армия народа. Вы выбрали кратчайший путь к родине в союзе с Советской Армией. Вся страна ждет вас. У нас к вам и к Советской Армии только одна просьба: спешите»{47}.

Вслед за ним к солдатам обратился Александр Завадский, председатель Центрального бюро польских коммунистов и заместитель командующего польской армией в СССР:

«Для нас, для нашей армии это (создание КРН. — З. З.) имеет большое значение еще и потому, что мы наконец можем сказать себе: то, что мы делаем теперь, перед вступлением в страну, совпадает с тем, что делают наши соотечественники в условиях оккупации. Крайне важно, что в стране, а не где-нибудь создана организация, о которой мы можем сказать, что признаем ее как созданную народом, что присоединяемся к ней и подчиняемся ей»{48}.

Польские дивизии на восточном фронте — прежняя польская армия в СССР — становились войском Крайовой Рады Народовой, действующей на родине. Декрет КРН номер 1 в статье 5 провозглашал:

«Армия Людова является основной силой польского народа в стране. Все воинские формирования за границей: корпус имени Костюшко под командованием генерала Берлинга, части генерала Андерса на Ближнем Востоке, части, сформированные в Англии, войдут в состав Армии Людовой»{49}.

То же самое, только менее официально, более сердечно было сформулировано в своего рода декларации солдатского мировоззрения «С чем мы идем в Польшу?», которая распространялась в рядах 1-й армии и пропагандировалась ее солдатами:

«Нам близко и дорого каждое направленное против немцев вооруженное усилие, откуда бы оно ни исходило. Мы считаем своими братьями солдат армии Андерса, которые заняли Кассино, летчиков, моряков, преодолевших Ла-Манш по воздуху или по морю, солдат АК, которые уложили не одного немца…»{50}

Под Киверцами среди батальонов и полков польской армии, но обособленно, под командованием своих собственных офицеров — погибшего капитана Гарду заменил поручник Зайонц (Зигмунт Гурка-Грабовский), — со своим оружием, своими порядками и законами, правда, в обмундировании, полученном в польской армии, и состоя на советском довольствии, располагалась полковая группа «Гарда» 27-й дивизии АК. Солдаты группы решали вопрос: что дальше? Слушали выступления представителей командования армии и Союза польских патриотов, дискутировали с волынцами — солдатами и офицерами, с политическими активистами 1-й армии. В конце июня 349 офицеров, подофицеров и рядовых «Гарды» — все, кроме тяжелораненых, — направили письмо Военному совету 1-й армии.

«Сознавая, что единство нации выковывается в огне борьбы против захватчиков, мы со всей решительностью осуждаем тех, кто мешает объединению всех сил нации для борьбы за свободу и независимость нашей родины. С большой радостью мы вступаем в ряды 1-й польской армии в СССР — соединяем свои усилия с усилиями тех, кто на полях под Ленино в героической борьбе уже доказал свою большую любовь к родине и ненависть к врагу»{51}.

На это письмо солдатская газета 1-й армии «Звыченжимы» («Мы победим») отвечала:

«Солдаты 27-й дивизии Армии Крайовой сражались уже без малого полгода совместно с советскими партизанами и частями Советской Армии. Они это делали, не оглядываясь на известные инструкции, допускавшие лишь «условное» взаимодействие с Советской Армией. Этого требовала железная логика войны с захватчиками, этого требовали глубоко понимаемые польские государственные интересы. Мы говорим о солдате Армии Крайовой: это солдат, сражающийся не под чужими знаменами, это наш солдат. Каждый сражающийся поляк — наш брат, ибо в огне совместной борьбы выковывается то, что является самым важным для Польши и сейчас и впредь — национальное единство… Солдаты, добро пожаловать в наши ряды! Пойдем вместе на борьбу во славу родины»{52}.

Слова о неминуемости единства противостоявших друг другу сил, слова, дышавшие убежденностью в возможность объединения в борьбе во имя национальных интересов, сегодня могут показаться наивными. А ведь в них слышится некая нота, которая впоследствии была забыта… Сознание своей огромной силы, которое позволяет не опасаться неустойчивости вновь приобретенных союзников. Большое чувство правильности своей политической линии, правильности не «для себя», а для всей нации. Наконец, вера в патриотический разум общества, который обеспечит всеобщую поддержку правильной линии. Именно это убеждение и эти чувства диктовали как слова, так и линию поведения в 1943 году в Селецком лагере и в 1944 году в Сумах и Киверцах, а также позднее, после вступления польской армии на родную землю.

Ибо в этих словах, возможно и наивных, кроме веры заключалось и уважение к борющимся, а также глубокое понимание процессов, которые сделали их людьми активными, увлеченными. И было еще понимание их и своей потребностей. Понимание того, что среди них, людей из польского леса, есть крестьяне, которые в долгие межвоенные годы по горькой необходимости вырубали этот лес, есть и лесники, которые, тоже в силу горькой необходимости, охраняли его. Что есть люди — земледельцы, такие, которые никогда своей земли не имели, и такие, которые имели ее слишком много, но не способны были ее обрабатывать. Что есть люди с мозолистыми ладонями, в кожу которых въелась смола или машинное масло, огрубевшими от пневматического молота, и люди в очках, которые испортили зрение в Ягеллонской библиотеке. Что есть люди, которые прыгали с самолетов, и люди, которые соскакивали с поездов, и не столь важно, знак какого иностранного государства был на крыльях самолета и куда направлялся поезд, в котором они ехали. Важнее был знак, который они несли в своем сердце, и направление — к Польше, которое они сами выбрали. Что из того, что друг на друга они смотрели волком: одни проверяли, достаточно ли натружены руки других, а другие экзаменовали первых в знании «имен польских королей» и молитв… Что из того, что на шапках одних металлический орел был с короной, а на других — без нее? Разве речь шла об этом? Главное, что все они были едины. Сейчас важны были живой человек и живая нация: само реальное существование того, что символизировал этот орел. Неужели они не поймут этого?

В верхах «лондонской» Варшавы и «польского» Лондона подобного убеждения и подобных чувств не было, и не без причины.

В день, когда батальоны 27-й дивизии АК на полях под Киверцами приносили присягу на верность знаменам с пястовским орлом, знаменам, на которых было написано «За нашу и вашу свободу», правительство в Лондоне получило депешу:

«Отряды 27-й пехотной дивизии в составе четырех батальонов со штабом под командованием Остои перешли Буг 7.6 сего года. Расквартированы в районе Парчевских лесов. Дисциплина очень хорошая, снаряжение плохое. Болеют малярией»{53}.

Командующий АК вызвал майора Жеготу в Варшаву. Отчет Жеготы Главному командованию АК не оставил сомнений в том, что на Волыни политические цели «Бури» достигнуты не были. Решительной, заметной демонстрации не получилось. Не представилось случая. 27-ю дивизию АК обвиняла в том, что она не проявила надлежащей «неуступчивости» в отношении Советской Армии. Начальник штаба ГК АК полковник Гжегож (Тадеуш Пелчиньский) даже потребовал сменить командование 27-й дивизии и назначить ее командиром полковника Твердого (Котовича). Его личность должна была послужить гарантией большей «неуступчивости» в будущем…

Из опыта делались выводы.

Выражая сожаление, что лишь часть солдат-волынцев смогла впоследствии принять участие в дальнейшей борьбе и в окончательной победе над гитлеровской Германией на полях сражений под Берлином, майор Жегота много лет спустя напишет:

«Если бы мы не оказались тогда отрезанными и не попали бы в окружение в Мазурских лесах, судьба отрядов 27-й пехотной дивизии АК сложилась бы иначе».

Неутихающая «Буря»… В новой инструкции для отрядов АК, которым предстояло встретиться с советскими войсками, генерал Бур уточнял принципы поведения, предусматривавшие, чтобы «совместная с советскими войсками борьба против немцев не могла быть использована Советским Союзом в качестве политического козыря для утверждений, что Польша стремится к сотрудничеству с ним».

Новая инструкция гласила: «Командиры АК ведут боевые действия против немцев как можно дольше совершенно самостоятельно, не ища опрометчиво связи с советскими частями». Она напоминала, что «АК должна утвердить польский характер восточных областей и непризнание их отделения от Польши» и, наконец, разъясняла, что «АК выражает волю нации, стремящейся к независимости. Это вынудит Советский Союз ломать нашу волю силой»{54}.

Такие-то споры велись в те годы… Когда генерал Тадеуш Бур-Коморовский подписывал эту новую инструкцию, в Освенциме, в Яновском районе, на улицах Варшавы — повсюду не только воля, но все бытие, сама жизнь нации сокрушались всей мощью гитлеризма. Однако предмет заинтересованности правительства и лондонского командования был весьма далек от реальных трагических забот и неотложных потребностей общества. Одну войну — войну против немцев вели в этот момент народ и его солдаты, все, в том числе и солдаты Оливы и Жеготы, на полях сражений с захватчиками, и именно во взаимодействии с советскими солдатами; и совсем другую войну, против кого-то другого и за что-то другое вели польское лондонское правительство и командование АК в эфире, в своих инструкциях, распоряжениях, нотах и депешах. Но ведь эти инструкции и депеши определенным образом настраивали людей, тех, кто вел борьбу. Настраивали их так, чтобы их борьбу против немцев можно было использовать как демонстрацию против Советского Союза, как средство политического давления на приближавшуюся самую крупную и могучую антигитлеровскую силу, использовать ее в целях, не связанных, больше того — противоречивших потребностям скорейшего освобождения страны. Но направленное таким образом действие, поставленная таким образом сцена столкновения двух миров заключали в себе внутренне присущую им и совершенно независимую динамику. Она должна была развиваться. В каком направлении? Бур поставил точки над «и». Речь шла о том, чтобы вынудить Советский Союз применить против АК силу…

Разумеется, никто не говорил об оказании вооруженного сопротивления Советской Армии, об обороне границы с оружием в руках. Но все инструкции, все приказы, все разъяснения, самым тщательным образом доводимые сверху до самых маленьких лесных отрядов АК и подпольных повстанческих взводов, разрешали самооборону («естественное право на самооборону») в случае «советского насилия». «А можно ли осуществлять самооборону без использования оружия?» — разумно ставил вопрос генерал Соснковский.

Речь шла именно об этом. О том, чтобы пролилась кровь. О том, чтобы кровь, разочарование и горечь, уязвленная гордость превратились бы в непреодолимую преграду, отделяющую Польшу от Советского Союза с большим эффектом, чем пропаганда польского лондонского правительства и приказы командиров.

Речь шла о культивировании и углублении враждебности, ненависти. Не только на текущий момент. На годы и поколения вперед.

Не без основания замечено, сколь большую роль в формировании польско-советских отношений сыграл двадцатый год. Нападение Пилсудского на Киев на долгие годы отодвинуло польско-советское сближение.

В своем самом существенном замысле «Буря» должна была сыграть подобную же роль. Демонстрация становилась провокацией. Провокация принесла кровавые плоды.

Давно уже утратили всякий смысл, вероятно, самые важные в свое время цели «Бури»: демонстрация ушедшего в прошлое польского характера восточных земель, показ «обоснованности» власти польского лондонского правительства, защита старорежимной Польши — ее географических очертаний, ее политического содержания и классовой сущности. Все это стало далеким историческим прошлым, столь же далеким, как и границы 1772 года, и извечные законы шляхетской вольности и демократии. Все минуло, испепелилось и развеялось вместе с liberum veto[6], конституцией иноверцев и «Сиятельнейшей гаранткой». Но разве от «Бури» так уж ничего и не осталось? Разве она не повлияла на человеческие судьбы? Разве она не сказывается еще и сегодня на позициях людей, не возвращается в воспоминаниях? Сами авторы «Бури» сегодня уже ничего не значат. Но исчезли ли все последствия их деятельности? Разве эти последствия, зачастую нераспознанные, не до конца осознанные, уже умерли?

Как оценить принятый как раз в тот момент подобный замысел? Как оценить безумную «историческую отвагу» или, возможно, скорее, отсутствие чувства ответственности у тех, кто приложил немало усилий и хитрости, чтобы в 1944 году сделать еще более высоким тот порог недоверия и враждебности между братскими соседними народами, о который Польша однажды уже спотыкалась в межвоенное двадцатилетие, чтобы обострить обоюдную морально-психологическую и политическую неприязнь, а эта неприязнь имела своими последствиями военное поражение, утрату независимости, оккупацию и шесть миллионов убитых?!

РЯДОМ

Начало. Между тем линия фронта все еще проходит под Ковелем, разделяя Волынь и Люблинщину. Июньское солнце, пока еще не ставшее историческим солнцем Июля, обычно, по летнему пригревает обе стороны фронта. Ядовитые испарения болот и топей окутывают леса Мазурские и Шацкие, Влодавские и Парчевские, Сольскую пущу, леса Липские и Яновские.

Пока еще ничто не свершилось. Ромблув, долина Бранви у Взгужа Порытового, болота над Таневом и Сопотом, под Осухами, пролив, соединяющий озера вблизи Острув-Любельского, — все это только пункты местного значения, известные лишь здешним лесникам.

Теперь здесь, на Люблинщине, идет битва за время и за души.

Борьба за души людей — это борьба за то, чтобы убедить всех как в том, что необходимо начать вооруженные действия, так и в том, что необходимо объединить усилия, что совместные действия более эффективны. Это борьба за единство нации, практическое единство в низах — в деревне и в гмине. Специальные небольшие отряды АЛ передвигаются по уездам Люблинщины, устанавливая контакты с инспекторами АК, командованием гарнизонов, отдельными отрядами в лесах и повстанческими взводами в деревнях. Где-то в центральной Люблинщине, каждый раз на новом месте, печатается даже газетка «Вместе против немцев».

Теперь, накануне решающих боев за освобождение страны, речь идет уже не о выработке общей политической или идейной платформы. В борьбе против оккупантов АЛ, вступая в контакт с патриотами, предлагает взаимодействие в любой форме, приемлемой для них: вступление в отряды АЛ отдельных людей и подразделений, вхождение в АЛ целых организаций с сохранением их обособленности и командования, соглашение о постоянном сотрудничестве, временная договоренность о какой-то совместной конкретной операции против оккупантов, наконец, хотя бы просто «пакт о ненападении» — установление способа мирного урегулирования конфликтов, которые могут возникнуть между отрядами. Руководители Армии Людовой говорят: Крайова Рада Народова представляет интересы и стремления нации, Армия Людова объединяет всех патриотов… А может быть, советы и сомнения товарищей, находящихся еще там, за линией фронта, на советской земле, справедливы? Ведь Центральное бюро польских коммунистов при СПП писало ЦК ППР:

«…Декларация КРН мобилизует трудящиеся массы городов и деревень на борьбу против оккупантов, однако она недостаточно направлена на то, чтобы на основе борьбы против немцев и за возрождение будущей Польши обеспечить широкую политическую концентрацию… Реализация программы Народного фронта требует ряда уступок и компромиссов…»{55}

Но с другой стороны, кто лучше знает обстановку здесь, в стране? Кому делать уступки, с кем достигать компромиссов, когда здесь стреляют? Ведь даже поиск контактов и стремление к единству также используются противниками единства! Год назад именно под предлогом переговоров о сотрудничестве энэсзетовцы[7] истребили под Боровом отряд Гвардии Людовой. И сейчас, случается, офицеров АЛ убивают во время переговоров с различными вооруженными отрядами.

1 апреля командир 1-й бригады АЛ имени Люблинской земли капитан Гжибовский (Владислав Скшипек), инспектируя отделения и первичные группы АЛ в гмине Поток, решил заехать к Дембу (Кобыляжу), командиру чужой (кто тогда мог наверняка сказать чьей?) вооруженной группы в Домбрувце. Хотел обсудить с ним положение в районе, недавние столкновения, недоразумения и перестрелки. О встрече было известно заранее. На предостережения товарищей Гжибовский ответил, что едет с визитом к коллеге по довоенной армии и что там ничего плохого с ним случиться не может — в прошлом он был кадровым подофицером и Дембу действительно знал лично. Кому-то из штабных офицеров он сказал: «Вот увидите, я еще сделаю из них достойных солдат Армии Людовой». У ворот кузницы Кобыляжа они были встречены неожиданным огнем из автоматического оружия. Прижатый огнем к земле, Гжибовский кричал, что приехал не сражаться, а поговорить… Тяжело раненный в живот, он скончался спустя несколько часов{56}. Позже в той же местности, когда отряд НСЗ Тихого занял Тшидницкую Волю, энэсзетовцы приступили к истреблению скрывавшихся в деревне раненых бойцов АЛ. Срочно брошенный на выручку отряд АЛ Блыскавицы (Феликса Козыры) попал в засаду. Дважды раненный, в бессознательном состоянии, Блыскавица попал в руки энэсзетовцев. Вместе с шестью другими ранеными он был до неузнаваемости избит прикладами, а потом добит{57}.

Эти убийства вызывали у братьев — иногда в буквальном смысле — чувство глубокой и по-человечески понятной обиды и жажду мести. Из трех братьев Скшипеков один, Стефан (Словик), был убит реакционерами под Боровом, другой, Владислав, теперь в Домбрувце. Остался в рядах АЛ третий — Бронислав (Ойцец). Под Боровом пал 19-летний Збышек Грончевский (Лев), остался в живых его брат, командир отряда Эдвард (Пшепюрка). За несколько месяцев до смерти Блыскавицы энэсзетовцы до смерти замучили его 12-летнего брата Бронека. Тадеуш Шиманьский (Лис) тоже похоронил брата Стефана (Крука), убитого предательским выстрелом в затылок в темном закоулке деревенской избы, где он по случайности оказался…{58}

На Люблинщине поднималась волна гнева, стремление отомстить овладевало даже самыми дисциплинированными.

«…Как только получим оружие, мы разобьем отряды эндеков[8], а уж потом установим на местах свою власть; в данное время они мешают нам вести борьбу против оккупантов…» — доносили из пятого округа Армии Людовой{59}.

«В отношении реакции нами принят курс: пока не очистим местность от этой скверны, наша работа будет хромать», — доносил из южной Люблинщины начальник штаба округа АЛ{60}.

«Реакция по-прежнему коварна и использует наши добрые намерения, чтобы истребить нас и ликвидировать наше движение… Правда, я хорошо понимаю необходимость консолидации сил, но у нас реакция по-прежнему вредна…» — писало в Варшаву руководство округа{61}.

Хуже того. Несмотря на недвусмысленные запреты командования и партийных инстанций, преступления провоцировали возмездие, которое, однако, не всегда попадало в цель.

«Отрядам запрещается использовать данные, полученные в ходе расследования собственными силами и от посторонних лиц; зачастую случается, что показания посторонних лиц фальшивы и тенденциозны; расследование должно вестись гарнизоном. Командиры взводов штурмовых отрядов не имеют права приводить в исполнение смертные приговоры на основе расследования, проведенного ими самими», — напоминало 30 апреля командование Люблинского округа АЛ{62}.

Подобно тому как год назад, после Борова, потребовалась вся сила идейного влияния партии, а также элементарная воинская дисциплина, чтобы сдержать волну возмущения и обуздать ее, чтобы даже те, кто был затронут наиболее болезненным образом, поняли и приняли лозунг партии: «Свое оружие мы будем направлять только против немцев».

В итоге, несмотря на все препятствия, отряды АЛ все глубже укоренялись на Люблинской земле, все более тесно, особенно в низах, в деревнях и в лесу, сплачивались с теми патриотическими силами, которые до этого находились под влиянием Лондона.

Это новое движение шло снизу.

«Все чаще слышатся голоса, — доносил округ АК Пулавы, — что нам нужно настоящее единство, купленное даже ценою значительных уступок и жертв со стороны сил той или иной политической ориентации, и все чаще выражается сожаление, что эти голоса не находят отклика в официальных сферах»{63}.

Однако там, где действительно шла борьба, эти голоса находили отклик. Легче договориться на уровне партизанских отрядов, гарнизонов и даже уездов, когда разговор идет с солдатами-добровольцами, офицерами-резервистами, сельскими учителями или чиновниками магистрата, почты или кооператива. Труднее — на уровне инспекторатов. Впрочем, для этого-то они и комплектовались из доверенных людей, пришлых, теснее связанных с центром, чем с «низами», с правительством, чем с местными жителями.

В трясине — действие первое, героическое. Идет борьба за единство, идет борьба за время. Это борьба за ослабление немецкого фронта, борьба за блокирование немецких коммуникаций. Разрастающиеся батальоны АЛ стекаются в район главных железнодорожных линий: Варшава — Лукув — Брест — Минск, Варшава — Люблин — Хелм — Ковель — Киев, Люблин — Розвадув — Перемышль — Львов.

В соответствии с замыслами командования АЛ три группировки (каждая численностью в бригаду) должны оседлать три главные линии коммуникаций, по которым через предполья Люблинщины идет снабжение немецких войск. Сформированная таким образом, руководимая единым центром, оперативная группа «Люблин», а точнее, люблинский корпус АЛ должен, поддерживая связь с советскими войсками на фронте, парализовать коммуникации в том месте и в то время, которые окажутся наиболее подходящими для приближающихся советских войск.

А момент освобождения близился. Признаком этого является появление авангардов фронта — рейдовых отрядов советских партизан (Вершигоры, Прокопюка, Банова, Карасева), поступление техники и людей, доставка по воздуху оружия и прибытие из Польского штаба партизанского движения групп, призванных стать центрами формирования новых отрядов.

Из-за Буга под командованием майора Рожковского подходят авангарды партизанской группировки «Еще Польска не згинела», созданной в феврале 1943 года из поляков, жителей Волыни и Полесья, и сражавшейся под Столином и Маневичами. Кадровый состав группировки во главе с полковником Робертом Сатановским прибудет на самолетах в июне, чтобы, по установлении теснейшей связи с отрядами Батальонов хлопских[9] подполковника Конара (Станислава Скочиляса) в Подлясе, превратиться в две партизанские бригады и вооружить сотни людей{64}. Из Домачевских лесов через Буг продвигается бригада имени Ванды Василевской под командованием капитана Станислава Шелеста — 320 волынцев из Любешова, Реентувки, Рафалувки, закаленных в боях, которые велись осенью 1943 года, против УПА и немецкой полиции под Стоходом и Припятью. Бригада специализируется на железнодорожных диверсиях. На территории Польши у нее на счету 16 немецких эшелонов в марте, 18 — в апреле, а всего до момента освобождения — 61{65}. За ней движутся польско-советский отряд Мухи (Николая Куницкого) и связной отряд Яновского (Леона Касмана) и поручника Пайды, высаживается авиадесантная бригада майора Чеслава Клима. Они контролируют прием материалов, сбрасываемых на парашютах, распределяют оружие, вооружают сотни людей.

Для польских партизан из-за Буга, сражавшихся до сих пор против немецких и украинских фашистов непосредственно за жизнь и существование польских деревень, жизнь собственных семей, самым большим потрясением здесь, в новой ситуации, становятся братоубийственные действия{66}. За Бугом не было НСЗ. «Поляк» — всегда означало «свой».

Настойчиво проводимая ППР «борьба за души», за единство позволяет как кадрам, заброшенным с воздуха, так и местным отрядам АЛ значительно расширить свои ряды, охватить не только тысячи не организованных ранее молодых людей, но и многих из отрядов БХ и из местной сети АК, вступавших теперь в АЛ поодиночке, а то и целыми отрядами.

Сотрудничество с окружной организацией Батальонов хлопских, несмотря на внезапную трагическую гибель от рук гестапо подполковника Скочиляса, вступление в АЛ партизанского отряда АК поручника Мары (Збигнева Стемпека) — таковы лишь наиболее заметные признаки того, что в начале лета 1944 года в польских лесах что-то изменилось.

Организационным выражением этого должно было стать сформирование люблинского корпуса АЛ. Для осуществления этого плана из Парчевских лесов направляется на юг, в Яновские леса, командующий вторым (Люблинским) округом АЛ подполковник Метек, ведя за собой часть лесных сил округа — почти 800 хорошо вооруженных партизан, в том числе батальона имени Холода, объединивший менее крупные отряды и переформировавшийся в бригаду АЛ северной Люблинщины{67}.

Из Парчевских лесов через Острув-Любельский — местечко, давно покинутое немцами, предстоит пройти 20 километров по открытым полям, обходя стороной Любартув и форсируя Вепш, шоссе и железнодорожную линию, ведущие к Люблину, вплоть до Козловецких лесов за Любартувом. Дальше двигаться будет легче — лесами. Но уже 6 мая неожиданно выясняется, что под Острувом находятся немцы. С этого момента они шаг за шагом двигаются по следам колонны АЛ. 11 мая колонна останавливается в лесу под Амелином. Из-под Домбрувки от Козловецких лесов ветер доносит звуки интенсивной перестрелки. Батальон Франека (Франтишека Волиньского) кидается на выручку. Там, окруженная и преследуемая немцами, ведет бой одна из рот советского отряда капитана Чепиги. 12 мая в лесочке под Амелином в результате ожесточенного сопротивления объединенных партизанских сил удалось на время остановить натиск врага. Ночью колонны вновь на марше, но уже на разных дорогах. Главные силы, пройдя 17 километров, останавливаются в небольшом лесочке под Клементовицами. Прямо перед ними пересекающие польскую равнину железнодорожные пути магистрали Варшава — Люблин — Львов. Форсировать линию железной дороги — нелегкое дело. Лишь на следующую ночь, прикрыв оба фланга, длинная колонна партизан и обоза — более 150 подвод — прошла через пути, а к рассвету вынуждена была остановиться в редком лесу и на лугах хутора Ромблув.

Не успели повара приступить к раздаче завтрака, как над фольварком появились немецкие самолеты. Первые снаряды и бомбы попадают в дом, в кухню, вспыхивают возы с боеприпасами, по лугу носятся испуганные, дико ржущие от боли раненые лошади. Бегом, в спешке батальоны занимают на краю леска, за фольварком, круговую оборону. С трех сторон открытое поле, а с четвертой — тоже открытые, но, к счастью, болотистые, мокрые луга.

Самолеты висят над головами. Идет минометный обстрел, по всем правилам разворачиваются цепи немецкой пехоты. Это не полиция, не вспомогательные формирования. Это части опытной в борьбе с партизанами дивизии СС «Викинг». Уйти из западни среди бела дня невозможно. Необходимо продержаться до ночи. Во второй половине дня, после яростной бомбежки, проведенной девятью пикировщиками, начинается регулярная артиллерийская подготовка. Как на фронте. В 17 часов — решающая, массированная атака немецкой пехоты с трех сторон. Бой идет с переменным успехом. Несколько раз немецким солдатам удается ворваться в глубь позиций, и лишь удары резервов подполковника Метека спасают положение. В критический момент боя чашу весов перетягивает контратака роты партизан, скрывавшейся в глубоком яру, идущем от хутора Вонвольница. В сумерки бой стихает, густая тьма и проливной дождь прерывают сражение. 26 убитых, 36 раненых. Около полуночи в потоках воды, по бездорожью, с кочки на кочку, через взмокшие от дождя болотистые луга партизанская колонна выскальзывает из немецких силков.

Перед рассветом снова тарахтят на железнодорожных переездах линии Варшава — Люблин партизанские подводы. Часть сил направляется на север, часть — к Пулавам, остальные — дальше на юг. После форсированного 30-километрового ночного перехода на рассвете 16 мая главные силы благополучно достигают окраины Липских лесов.

Разными путями продвигаются в южную Люблинщину другие отряды АЛ.

Приказ номер 8 Главного командования Армии Людовой от 26 февраля предлагал командованию Люблинского округа АЛ создать две базы для операций против обеих линий, соединяющих через Варшаву и Львов немецкий тыл с восточным фронтом на Украине. Одна группировка должна была «обеспечить свое полное господство над лесами под Янув-Любельским», другая — «полную свободу действий в лесах Замойских».

До этого времени территория районов Замостье, Билгорай, Томашув и прилегающих Яновского и Красныставского оставалась как бы в стороне от все более активной партизанской борьбы, диверсионных действий на немецких железных дорогах. Здесь было мало подразделений АЛ, почти не было ее партизанских отрядов.

Парадокс: ведь это земля Замостья, которая вот уже два года была как бы «государством СС», — территория жестокой немецкой колонизации и лютых репрессий, лес, переполненный обездоленными и отчаявшимися, готовыми на все людьми, деревни, жители которых находились под угрозой уничтожения, искали выхода, искали путей к вооруженному сопротивлению.

Два года назад сама жизнь толкала здешних крестьян и жителей местечек на путь, указываемый ППР, — путь вооруженной самообороны и активной борьбы. Здесь раньше, чем в других местах, возникли польские партизанские отряды. Но не хватало местных, исполненных революционной энергии сил, близких польской деревне и способных взять на себя руководство движением. «Лондонские» силы сумели удержаться на гребне вздымающейся волны крестьянского восстания, перехватить руководство, организовать, повести за собой — и успокоить. Так случилось не по причине мудрости центрального руководства — польского правительства в Лондоне, призывы которого к спокойствию на рубеже 1942—1943 годов никто на Замойщине не хотел слушать, и не из-за мудрости Главного командования АК в Варшаве, которое было застигнуто врасплох динамикой и развитием борьбы. Повстанческую волну возглавили десятки «малых людей» — лесничих и учителей, деятелей молодежного и крестьянского движений, молодых офицеров. Эти люди были тесно связаны с населением деревень и местечек. Но с другой стороны — и с властью, с правительством, с командованием: для Польши они были готовы пожертвовать всем. Но они не могли представить себе эту Польшу иной, не такой, как та, прежняя, руководимая из министерств, из Варшавы, а теперь — из Лондона. Эти люди, такие, как Азия (Чеслав Аборович), Вис (Ежи Мейер), Гром (Эдвард Блащак), Вир (Конрад Бартошевский), Подкова (Тадеуш Кунцевич), Цорд (Юзеф Стеглиньский) и Тополя (Ян Крык), проявлявшие героизм в борьбе и лояльность в отношении той прежней Польши, завоевали сердца люда Замойщины и привели его сынов — партизан замойского инспектората АК не только к вершинам боевого мужества, но и к душевному разладу, когда оказалось, что для того, чтобы добиться успеха, исполнить свой долг перед народом, недостаточно простой лояльности. И сами они прошли этот тернистый путь вместе со своими людьми…

А пока что партизанские отряды свободно передвигались по лесам Замойской земли, наталкиваясь время от времени на небольшие немецкие патрули, отбивая на восточной окраине Замойщины набеги бандеровцев. Реальных дел хватало: истребляли немецких колонистов, защищали по мере возможности свои деревни и их жителей, отбивали даже заключенных из тюрем. Совершавшую рейд по Замойщине 1-ю Украинскую партизанскую дивизию генерала Вершигоры они встретили благожелательно, хотя и «соблюдая дистанцию». Более горячие командиры отрядов, не желая упустить такого подходящего случая, осуществили во взаимодействии с советскими партизанами ряд удачных боевых операций.

Между тем инспектор замойской комендатуры АК майор Калина (Эдвард Маркевич) занимался сколачиванием беховцев, довольно неподатливых на этих землях, а становившиеся все более энергичными лесные отряды включал в состав партизанской группировки, которая впоследствии превратилась в 9-й пехотный полк АК под командованием майора Адама (Станислава Пруса).

Особая роль Люблинщины, еще в январе подмеченная и надлежащим образом оцененная командованием Армии Людовой, не осталась незамеченной и немцами. Стратегические оценки и оперативные решения АЛ, которые положили начало формированию люблинского корпуса, сталкивались с решениями немцев, принимавшимися ими с целью обеспечить себя спокойствием на территории, ставшей уже тылом фронта, очистить ее от всякого рода партизанских подразделений и «умиротворить», терроризировать население. Преследование полицейскими и армейскими силами отрядов АЛ, перебрасываемых на юг, на линию Варшава — Львов, и столкновения замойского инспектората АК с карательными экспедициями были лишь прологом приближавшейся драмы.

За дело бралась тыловая охрана фронта. Командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Модель выделил для операции две дивизии из резерва вермахта и одну охранную дивизию. Прибыли также полицейский полк и несколько менее крупных подразделений, всего — 25 тысяч человек, не считая местных формирований.

9 июня немецкие войска замкнули кольцо блокады вокруг Яновских лесов и стали сжимать его со всех сторон. Началась операция «Штурмвинд I». Внутри немецкого кольца находились советские (около 2000 партизан) и польские (1000—1200 партизан) отряды. Всего их насчитывалось примерно 3200 человек.

Советские отряды остановились здесь, проделав многосоткилометровый марш из Полесья и Белоруссии. 1-я люблинская бригада АЛ капитана Вицека (Игнация Борковского) из своих девяти рот имела здесь только три, правда, довольно многочисленные, а также четвертую, совсем свежую, вновь сформированную роту Стражи хлопской (крестьянской охраны) из Батальонов хлопских. Она только что пополнилась большим числом добровольцев, совсем еще неопытных, и получила большую партию оружия и материалов, сброшенных с 15 самолетов. Бригада капитана Станислава Шелеста, продвигавшаяся из-под Бяла-Подляски и Хотылува через Амелин на Юзефув и Конты, также оказалась в кольце окружения. За предыдущие три недели она прошла 250 километров по полевым и лесным дорогам, провела, пробивая себе путь, более десяти стычек и два крупных боя с карателями. Утомлены дорогой были и связной отряд Яновского, а также польско-советский отряд Куницкого и отряд АК поручника Конора (Болеслава Усова).

9 июня немецкие самолеты обнаружили партизанскую группировку, тогда еще широко рассредоточенную по лесу. С тех пор ненавистные «шторхи»[10] почти непрерывно висели над партизанами. 11 июня передовые немецкие отряды вступили в лес, оттесняя и подавляя изолированные партизанские заслоны. Под Яроцином в результате ожесточенной схватки продвижение одной из немецких колонн было несколько задержано, но при этом погибла значительная часть новой роты БХ АЛ поручника Липы. Бои шли под Лонжкем, Баней, Гутой Кшешовской, под Кузёрами и Жечицей. 12 июня партизанские охранения сражались под Шклярней и Момотами. Подвергавшиеся натиску со всех сторон, бомбардируемые девятью пикирующими бомбардировщиками Ю-87, польские и советские отряды с обозом, насчитывавшим несколько сот лошадей с подводами, начали отходить в глубь леса, в труднодоступные и прикрытые от авиации районы пущи.

13 июня, проведя ряд стычек, тормозивших затягивание петли, польские и советские отряды сгруппировались в одном месте, в лесах между деревнями Момоты, Флисы, Шклярня, на невысоких холмах, расположенных овалом с диаметром один-два километра вокруг длинного болотистого луга, который тянулся вдоль берегов речки Бранев. Стремясь прежде всего вновь обрести утраченную свободу действий и получить возможность вернуться к выполнению своих основных партизанских задач, польские и советские командиры решили, однако, что следует принять бой с оккупантами. Это позволяло лучше подготовить последующий выход из окружения, задерживало немецкое преследование и одновременно привлекало силы и внимание немцев к этому району, где должно было облегчить положение всех других партизанских сил, разбросанных по всей Люблинщине вне лесного массива, где бои еще предстояли.

На рассвете 14 июня началось решающее сражение самой большой партизанской битвы в Польше. Силами почти трех тысяч хорошо вооруженных партизан руководило выбранное на время совместных действий объединенное командование во главе с подполковником Николаем Прокопюком. При сильной поддержке артиллерии и авиации немецкое наступление раз за разом взламывало передний край партизанской обороны, проходивший между поросшими лесом невысокими холмами.

Дважды немецкие штурмовые группы уже врывались на равнинную часть долины реки Бранев, а огонь их автоматического оружия прижимал к прибрежным зарослям тылы и обозы. Дважды партизанские резервы в ожесточенных контратаках восстанавливали положение. Во время ликвидации самого опасного прорыва немцев на стыке бригады имени Ванды Василевской и советского отряда погиб, ведя в контратаку роту АЛ вместе с резервом советских партизан, секретарь окружного люблинского комитета ППР Михал (Казимеж Вырвас). Глубокий контратакующий удар советских отрядов, который достиг артиллерийских позиций немцев, на время дезорганизовал и парализовал врага. При этом был убит немецкий полковник Гольдман и советские партизаны захватили несколько орудий и минометов, из которых тут же был открыт огонь по немцам, штурмующим Взгуже Порытове.

Кризис наступил к вечеру. Два глубоких прорыва расчленили партизанскую оборону на три участка. В центре партизанской обороны немцы уже доходили до реки. Они заняли Взгуже Порытове — вершину, господствующую над всем лагерем. Полыхал лес, и клубы удушливого дыма стлались над партизанскими позициями. У плотины на Браневе, разделявшей партизанскую группировку, собирались раненые, остатки рассеянных подразделений, обозы. Снаряды поражали центр лагеря. Последняя яростная атака общего резерва советских партизан, с одной стороны, и польских резервов — с другой, спасла положение, восстановила оборону по обе стороны плотины и даже вновь вернула часть Взгужа Порытова.

Наступившая темнота и большие потери немецких штурмовых отрядов прервали бой.

Как только стихли выстрелы, вся группировка в полном порядке, несмотря на огромную усталость солдат и некоторое перемешивание отрядов, неизбежное после длившегося целый день боя, быстро и организованно вытянулась в длинную колонну вдоль лесной дороги, которая вела на юго-восток в направлении деревень Кишки и Устье. Еще до наступления темноты среди дымившегося торфа и горящей растительности здесь была обнаружена брешь в немецком мешке.

Проход через нее обеспечивала советская рота лейтенанта Михаила Петрова. Проливной дождь прикрыл отход трехтысячной колонны с обозом. Впереди двигалась штурмовая группа, составленная из лучших советских подразделений. Сопротивление немецкого охранения над речкой Буковой было легко сломлено. Рассвет 15 июня застал группировку далеко, почти в 30 километрах от поля боя. Лишь два небольших советских отряда под командованием Чепиги и Василенко отделились от колонны и самостоятельно искали путь, как оказалось, очень близко от района сражения. Утром их обнаружил противник и окончательно замкнул вокруг них кольцо окружения.

Потери немцев составили около 600 солдат. Потери польско-советской группировки вместе с отрядами Чепиги и Василенко немногим превысили 200 человек.

Операция «Штурмвинд I» закончилась неудачей. Партизанские отряды вышли из окружения и уже на следующий день, вступив в обширный массив Сольской пущи, в поисках путей к выполнению своих задач разошлись в разные стороны. 15 июня в деревне Шелига поляки провели бой с отрядом немецкой кавалерии, захватив несколько десятков верховых лошадей с седлами.

После полудня колонна партизан проходила через деревню Чёсны.

«Население высыпало из хат, молилось и плакало от радости, — вспоминает партийный работник с Люблинщины. — Картина была впечатляющей. Казалось, что движется огромная армия — сотни подвод, захваченные у немцев орудия и минометы, отряды кавалерии, — все хорошо вооруженные, веселые, непобежденные».

Однако лесной массив, скрывавший неразбитую, все еще неуловимую и грозную группировку, продолжал привлекать внимание и силы противника. Она не только затрудняла немцам реализацию главной стратегической задачи — обеспечение охраны тыла фронта, но и поощряла партизан, оставшихся вне района крупной облавы, к активным действиям. В дни операции в Яновских и Липских лесах на Люблинщине было осуществлено более десяти серьезных нападений на железные дороги, ликвидировано 34 немецких эшелона.

Между тем силы АЛ с частью советской группировки медленно двигались к юго-востоку, в глубь пущи. 16 июня польская колонна под деревней Будзяже наткнулась на немецкие бронемашины, отбросила их, но в свою очередь была атакована самолетами. Среди бела дня трехкилометровая колонна форсировала шоссе Билгорай — Тарногруд, боковые охранения остановили напор немцев, прибывавших из Билгорая.

17 июня после необычайно изнурительного 30-километрового марша по лесному бездорожью и глухомани партизаны остановились в Сольской пуще под Осухами. Оттуда вновь во все стороны были направлены минерные, снабженческие и диверсионные патрули.

В центре пущи уже многие месяцы располагалась крупная группировка АК — штаб замойского инспектората, госпитали, база, склады доставленных по воздуху оружия и материалов, соответствующая охрана, специальные и учебные отряды.

Неподалеку разместились отряды АЛ, прибывшие из Яновских лесов. Они уже имели за собой несколько сот километров марша, двухнедельные, буквально непрерывные бои с немцами, в ходе которых им пришлось пройти по лесам около 100 километров. С ними было более 70 раненых на подводах. Начинал также досаждать голод. Снабженческие патрули взяли с собой кроме денег парашютный шелк — более ценную валюту, которую крестьяне принимали охотнее всего. Была оборудована посадочная площадка, на нескольких нагруженных до предела «кукурузниках» удалось эвакуировать треть раненых. Ждали прилета транспортных самолетов.

Немцы ждать не хотели.

В трясине — действие второе, трагическое. 18 июня 213-я охранная дивизия, а также 154-я и 174-я резервные дивизии вермахта, 4-й полицейский полк и отряд кавалерии Долля заняли исходные позиции, опоясавшие на 90 километров по окружности всю Сольскую пущу.

Отдельные польские и советские отряды и разведывательные патрули, находившиеся на окраинах» пущи, начали оттягиваться в глубь леса, принося известие о новом окружении.

Фигуры для очередного тура борьбы, называвшегося «Штурмвинд II», были расставлены. Для польской стороны этому туру суждено было закончиться трагически.

18 июня майор Калина провел в деревне Бондыж совещание с командирами частей АК и БХ замойского инспектората. Он разъяснил смысл распоряжения о сосредоточении и осуществляемой по его приказу мобилизации повстанческих взводов. (10 июня в лес были вызваны отряды из 25 деревень.) Он говорил об окончательном объединении вооруженных формирований различных партий, входивших в состав польского лондонского правительства, о смысле плана «Буря», о необходимости создать силу, которая будет представлять здесь власть законного правительства… Хотя майор Калина уже получил от командующего Люблинским округом АК генерала Марцина (Тумидайского) предостережение о намеченной немцами крупной операции, он категорически отверг мнение офицеров, которые предлагали рассредоточить группировку и, пока немецкое кольцо еще не замкнулось, немедленно вывести отдельные отряды из окружения. Он отверг также требование командиров самостоятельных отрядов БХ о довооружении этих отрядов за счет остатков доставленного по воздуху оружия, не использованного АК и находившегося на складах. Наконец, он запретил отдельным отрядам, довольно широко разбросанным по пуще, самовольно менять место расположения.

В тот же день подполковник Прокошок, майор Карасев, капитаны Вицек и Шелест с тревогой анализировали известия о концентрации немецких сил. Они нуждались еще в одном-двух днях передышки. Они ждали прилета самолетов, которые должны были эвакуировать раненых, а также возвращения патрулей, посланных за продовольствием.

20 июня кольцо окружения замкнулось. Длинными плотными цепями развертывалась немецкая пехота по самому краю пущи.

В польско-советском лагере было принято решение: боя не принимать и немедленно выходить из окружения. Польская группировка пойдет отдельно на север, чтобы пробиться в Яновские леса и вернуться к выполнению диверсионных задач. Советская группировка пробьется на юг, а по выходе из окружения одни ее отряды пойдут в Карпаты, а другие — в ранее намеченные районы, с тем чтобы продолжить выполнение поставленных задач.

В лагере майора Калины также было принято решение. Инспектор вновь отверг настойчивые просьбы разрешить выход из окружения, зато согласился объявить боеготовность и дал указание провести встречный бой на занимаемых внешних позициях и задержать продвижение неприятельских сил в глубь пущи. Он распорядился также о подготовке к ликвидации прежних отдельных лагерей самостоятельных отрядов и о сосредоточении, по мере немецкого наступления, всех 1200 человек, обоза, госпиталя, складов в одном месте, в лагере Вира в районе лесной сторожки «Пшепетняк» под Александрувом.

Утром 21 июня загрохотали орудия, над пущей появились вражеские самолеты. С трех сторон в лес рвалась немецкая пехота, постепенно, методически сжимая кольцо окружения. С четвертой стороны, вдоль реки Танев, была построена прочная оборона. Каратели, очищая пущу, должны были загнать партизан на минные поля, на проволочные заграждения, под пулеметы, охранявшие болотистую долину реки.

Группировка партизан АЛ — три роты 1-й бригады под командованием капитана Вицека, бригада имени Ванды Василевской и отряд Яновского — в количестве около 700 человек двинулась на север, в направлении Гурецка Костельного, чтобы занять исходные позиции для прорыва кольца окружения. Советская группировка, свыше 2000 человек, сразу направила удар вдоль Танева под Осухами. Натолкнувшись там на сильную оборону, она быстрым броском переместилась на другой конец окруженной пущи — под Гуту Ружанецкую. Однако и эта попытка прорыва не удалась.

Отряды АК и БХ, ведя арьергардные бои с немецкими войсками, по приказу инспектора медленно отступали в центральную часть пущи, в леса под Александрувом.

Незадолго до рассвета 22 июня группировка партизан АЛ, изнуренная трудным переходом по бездорожью, через болотные заросли и мокрую пущу, остановилась под Гурецком Костельным и ввиду позднего времени отказалась от немедленного прорыва. В районе лесной сторожки «За окном» роты заняли круговую оборону, чтобы переждать до темноты. Они начали окапываться, а капитаны Вицек, Шелест и поручник Кременецкий поехали на расположенную неподалеку позицию, занятую ротой поручника Войны (Адама Ханевича), охранявшую главный лагерь группировки АК, штаб и склады замойского инспектората. По требованию офицеров АЛ пост сообщил по телефону в штаб инспектората, что командиры группировки АЛ хотят встретиться с инспектором Калиной, чтобы перед лицом ожидаемого с минуты на минуту возобновления немецкого наступления договориться о взаимодействии. Вскоре из штаба пришел ответ, данный, как теперь стало известно, заместителем инспектора ротмистром Мечем (Мечиславом Ракочи): «Пан майор спит и принять не может». На категорическое заявление о неотложности дела, поскольку речь идет о жизни нескольких сот человек, был получен ответ: «Пан майор примет, но только через три часа»{68}.

Командиры АЛ вернулись в расположение своей группировки. Не прошло и часа, как началась стремительная атака немцев, поддержанная массированным артиллерийским огнем.

Рота Войны оказала сопротивление лишь на линии охранений, после чего поспешно эвакуировала свой лагерь и, бросив склады и все оборудование штаба, отступила — в соответствии с намерениями инспектора — в район концентрации группировки АК вблизи лесной сторожки «Пшепетняк», откуда все силы майора Калины сразу же двинулись в направлении густых лесов над рекой Сопот, находившихся на расстоянии 10—12 километров.

Под плотным огнем артиллерии и минометов отряды АЛ отразили фронтальный штурм гитлеровцев, удержали свои позиции, но вскоре, обойденные с флангов, оказались в очень тяжелом положении. Прижатые к обширному, густо заросшему болоту, они только там могли найти выход из ловушки, из зоны плотного огня более чем 10 батарей артиллерии противника. Роты брели по бездорожью урочища, артиллерийские залпы прижимали людей к топкой и плоской, не дающей защиты земле, телеги погружались в грязь по оси, лошади и люди метались среди разрывов гранат, под шквалом осколков. К наступлению сумерек группировка прорвалась на юг, однако при отступлении понесла серьезные потери. В болоте осталась значительная часть обоза, много тяжелой техники и боеприпасов. Понесла значительные потери и была рассеяна штабная рота бригады АЛ. Ее командир поручник Богдан (Шиманьский) и его заместитель Земба погибли. Капитан Шелест был ранен, а батальон имени Костюшко из его бригады заблудился в лесу.

Ночью группировка начала движение, пытаясь обнаружить брешь в немецком кольце.

«Сохраняя тишину, мы продвигались по колено в воде в западном направлении, обходя более глубокие топи, останавливаясь и прислушиваясь к звукам, доносившимся с вражеских позиций, — пишет заместитель командира 1-й бригады АЛ имени Люблинской земли Стефан (Вацлав Рузга). — Несмотря на попытки соблюдать тишину, движение 400 человек, пробиравшихся сквозь густой кустарник, сопровождалось треском ломавшихся ветвей, которого оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание немцев. Зычное «ахтунг» и громкая стрельба ракетами показали нам, что здесь бреши мы не найдем. Поворачиваем назад… На лошади страшно стонет тяжело раненная санитарка, поддерживая ее, плачет какая-то женщина, а солдат ругается, безуспешно пытаясь вытащить лошадь с раненой из чащи. Куда бы мы ни двигались, слышалось «ахтунг» и ракеты обозначали наш путь»{69}.

«Часами мы блуждали среди леса, кустарника, болот и топей, пытаясь найти свободную дорогу. Безуспешно…» — вспоминает поручник Пшепюрка. Люди, отупевшие от чрезмерного напряжения, теряющие сознание от изнурения, полностью безразличные даже к собственной судьбе, падали у дороги.

Оставался только один путь спасения — пруды. Но они оказались слишком илистыми и топкими.

После четвертой попытки найти брешь в кольце окружения командир группировки принял решение пробиваться боем. Самая сильная, сохранявшая наибольшую боеспособность 5-я ударная рота поручника Пшепюрки плотной двухсотметровой цепью залегла на окраине широкой песчаной просеки, по которой проходила старая, давно заброшенная дорога, называвшаяся Наполеоновским трактом. За трактом два пулеметных гнезда, а по краю леса — позиции немецких стрелков. По сигналу цепь, открыв ураганный огонь из ППШ и ручных пулеметов, рванулась вперед. Бешеный бег под ливнем своих и чужих пуль, рассекавших воздух со всех сторон, — и вот уже спасительный противоположный край леса.

Совершив это последнее усилие, взяв штурмом несколько сот метров, достигнув прикрытия в виде зарослей, изнуренные люди падали без сознания. Сквозь брешь, проделанную в немецком охранении, очередные группы партизан под разрывы ручных гранат бегом форсируют просеку. В конце концов значительная часть колонны благополучно вырвалась из кольца и быстрым маршем двинулась назад, в Яновские леса. В дороге группировка разделилась на отряды, которые в последующие дни достигли своих прежних баз в Липских и Яновских лесах. Главные силы, прежде всего люди, были спасены, хотя положение создалось действительно тяжелое: предпринятая в ту же ночь группировкой подполковника Прокопюка и майора Карасева еще одна попытка пробиться не удалась.

Утром 23 июня обе группировки — советская и польская майора Калины — стояли рядом над рекой Сопот в центре затягивавшейся немецкой петли на расстоянии 5—8 километров от надвигавшихся отовсюду сил преследователей. Из-под Гурецка Костельного пришел также заблудившийся батальон из бригады имени Ванды Василевской. Пришел, совершив 36-часовой переход по бездорожью, выдержав бой, выбравшись из того рокового болота, в которое попала колонна. Истощенные, грязные и оборванные, засыпавшие на ходу и изголодавшиеся, они лишь у советских партизан получили еду и смогли отдохнуть.

Командир советской группировки, как днем раньше капитан Вицек, искал контактов с командованием группировки АК. Начальник штаба подполковника Прокопюка майор Илья Галигузов информировал майора Калину о том, что в послеполуденные часы советская группировка так или иначе будет пробиваться на юг у деревни Козаки. Он предлагал польской группировке выходить вместе.

«Однако в качестве условия Галигузов выдвинул требование оперативного подчинения на время боевых действий и выхода из окружения», — пишет подполковник Прокопюк{70}.

Инспектор отверг предложение.

Тогда майор Галигузов предложил Калине пробиваться за ними «даже без всяких условий».

«В пятницу 23 июня, — вспоминает солдат замойского инспектората Анна Пшичинкувна (Данута Бур), — после полудня в лагерь еще раз приехали командиры советских партизан. Состоялись беседы, к которым я прислушивалась вместе с Ксантиппой (Барбарой Копец). Советские командиры предлагали нам предстоящей ночью пробиваться вместе с ними и хотели взять на себя командование, поскольку их было две тысячи, а нас около тысячи. Майор Калина не согласился на это, надеясь, что немцы начнут преследовать прорывавшиеся советские отряды и оставят нас в покое. Соглашение не было заключено, и советские командиры уехали»{71}.

После полудня группировка Калины на рубеже реки Сопот приняла оборонительный бой с приближавшейся немецкой цепью. Отборная рота Войны, хорошо вооруженная автоматическим оружием и полученными от англичан по воздуху противотанковыми гранатами, отразила поддержанную танками атаку немцев. Роты Цорда, Скшипека (Юзефа Мазура) и несколько взводов из батальона БХ «Рысь» перешли в контратаку, отбросив немцев на исходные позиции, за речку.

В это время майор Калина постепенно отводил в самую глухую часть пущи между Сопотом и Студзеницей обозы и главные силы, а советские отряды продвигались в юго-западную часть района окружения, под Козаки и Боровец, к месту, намеченному для прорыва.

К сумеркам бой прекратился на всей линии окружения, проходившей вдоль сторон лесного прямоугольника размером приблизительно 13 на 7 километров. Немцы, как обычно, приступили к укреплению своих позиций на ночь. Разведывательные патрули доносили Калине, что русские занимают под Боровцом исходные позиции для боя в целях прорыва кольца окружения.

Всего несколько часов назад не удалось договориться о взаимодействии, когда майор Галигузов предлагал полякам прорываться через брешь, которую проделали бы русские, «даже без всяких условий…».

Майор Калина расположил всю свою группировку длинной походной колонной на лесной тропе. Во главе находилась бричка инспектора. Колонна тронулась, но не туда, куда пошли русские, а поперек пущи, в самую глухомань. Потрясающую картину дальнейшего развития этой драмы рисует историк Ежи Маркевич, в работе которого приводятся отрывки из рассказов участников событий…

«Мы вступаем в какие-то неведомые нам омерзительные места, — вспоминает Марек (Збигнев Якубик), боец группировки{72}. — Кругом глухой лес. Седой мох опутывает со всех сторон еловые пни, свисая рваными фестонами к земле. Предвестники топей — карликовые деревца стоят тихо и задумчиво. Сочный мох покрывает землю пушистым влажным ковром… Дорога, точнее, тропа, по которой мы идем, заброшенная, дикая и нехоженая, поблескивает буграми клейкой грязи и вонючими лужицами — рассадниками малярии. Ноги липнут, вязнут и скользят по поверхности… Движения становятся все медленнее, винтовка кажется стокилограммовым железным прутом, вещмешок — полным камней… Качаешься в бессознательном ритме… и тащишь в неизвестность груз своего тела, не думая о том, куда тебя ведут».

Относящиеся к этому же времени воспоминания солдата Владислава Туховского (Кордиана), который не пошел с Калиной, а вместе с отрезанными под Турецком партизанами из бригады имени Ванды Василевской и отряда Яновского присоединился к советской группировке, звучат совсем иначе:

«От адского грохота содрогнулся весь лес, как если бы на него внезапно обрушился гигантский водопад или что-нибудь в этом роде. Советские партизаны открыли на относительно небольшом участке огонь по немецким позициям, на которых, мне кажется, и мышь не могла бы безнаказанно высунуть носа. Как гром среди ясного неба обрушилась страшная лавина огня, противостоять которой, казалось, не могла бы никакая сила…»

Прорвав три линии немецкого кольца, советская колонна бегом форсировала реку Танев и направилась на юг. Она вела значительную группу польских партизан, которые отделились от своих отрядов, а также некоторое число местных жителей из окрестных деревень, которые прятались в лесу.

Гул выстрелов был слышен и в глубине пущи, где колонна майора Калины отдалялась от места спасительной схватки. Майор собрал командиров на совещание.

«Собравшись вокруг брички, на которой сидят инспектор и ротмистр Меч, мы ожидаем приказов, — пишет поручник Вир. — Нас удивляет тревога, которую мы слышим в словах обратившегося к нам инспектора. Он производит впечатление человека, который только сейчас понял, что слишком серьезна грозящая нам опасность и что только он несет ответственность за то, что вот-вот произойдет, и в этот момент, ощутив свое полное одиночество, — сломился».

Решено было отложить все до утра.

Было еще темно, к тому же начался дождь, около брички командиров разожгли костер. Майор Калина вместе со своим заместителем лично приступил к сожжению архива и переписки инспектората.

«Вокруг, опустив головы, стоят офицеры и солдаты, устремив неподвижный взгляд на костер, — вспоминает подпоручник медицинской службы Кораб (Збигнев Крыницкий). — И кажется, что у всех в голове навязчивая мысль: «Не конец ли это?»

Инспектор принял решение: отряды, избавившись от обозов, залягут в глубине пущи в болота и будут пережидать облаву. Может быть, немцы не захотят углубляться в непроходимые топи, может быть, не заметят людей… В четвертый раз после 18 июня майор отверг предложения и даже резкие, полные отчаяния просьбы своих подчиненных позволить им пробиваться ив окружения с боем.

«Не думайте, — сказал он, — что я не отдаю себе отчета в ситуации или в том, на что решаюсь. Я сознаю свою ответственность и буду нести ее до конца».

Приступили к уничтожению подвод, продовольствия, дележу боеприпасов. Тяжелое оружие утопили в болотах. Радиостанции инспектората и самостоятельных партизанских отрядов уничтожили. Бричка командира вновь тронулась в путь, а за нею — колонна уже наполовину безоружных, морально сломленных людей.

Именно в это время, после выхода советских отрядов из окружения, майор Адам, командир 9-го партизанского отряда, насчитывавшего 700 отлично вооруженных и опытных партизан и находившегося вне кольца окружения, осознал весь трагизм положения. Он отчаянно искал на всех волнах своих и заимствованных у советских партизан радиостанций контакта с майором Калиной. Контакт не был установлен. Калина не мог принять сигналы, ведь по его приказу радиостанции были уничтожены…

«Входим в болота, — пишет Якубик. — Пробираемся сквозь холодную топкую трясину. Дороги нет. Перед нами дикий в своей первозданности лес, затопленный водой. Скользкие огромные стволы, поваленные дождями и бурями, вырванные с корнем, опутанные буйной зеленью, торчат из топи. Ребята прорубают путь топорами. Кони храпят и боятся идти дальше… Трава и мох. Болотные растения буйно разрослись на гнилом основании, и бредешь среди них прямо по воде. Похоже, мы должны затаиться в этой глуши и ждать, пока кончится облава. Можно надеяться, что немцы не полезут в это бездорожье. А если они окажутся достаточно усердными и отважными?..

Инспектор приказывает бросить последние повозки. Раненых из госпиталя возвращают в их подразделения. С этого момента мы будем нести их на самодельных носилках.

Уже никто не следит за порядком, так как никто не видит смысла в этом марше. Подразделения и одиночки отделяются от колонны и ищут выхода на свой страх и риск…».

До чего же страшным был этот марш, если в воспоминаниях участников он остался как неимоверное и нескончаемое шествие теней, скитание, похожее на последний путь, исполненное не только ужаса, но и предельного истощения, жажды, голода, — нескончаемый путь, устланный телами тех, кто пал от истощения.

«Лошади давно съедены, а единственная вода — это болотная жижа… Но самое мучительное — невозможность поспать», — пишет другой боец, тоже Марек (Ян Копер).

Ужас охватывает при взгляде на карту и на календарь, а точнее — на часы. Ибо весь этот марш, куда бы он ни вел, совершался в пределах четырехугольника, самая длинная сторона которого не превышала семи километров! И ведь все это длилось едва ли два часа! От победоносного сражения под Сопотом до распада колонны майора Калины не прошло и 24 часов, включая нормальный постой — ночлег в лесу. Эти отчаявшиеся и голодные люди покинули свои достаточно обеспеченные постоянные лагеря лишь накануне, после обеда.

Колонна прошла не более трех километров, когда бричка инспектора остановилась в последний раз. Майор сошел с брички и скрылся в чаще леса.

Командование принял на себя ротмистр Меч, который теперь, слишком поздно, под давлением командиров подразделений согласился на попытку прорыва…

Колонна повернула и двинулась назад, в район лесной сторожки «Карчмиска». Натолкнувшись на краю урочища Чарна-Жека на немцев, ротмистр Меч отказался от прорыва, сдал командование и «спасался индивидуально…». Отряды оказались запертыми в четырехугольнике длиной сторон 5—6 километров. Поручник Вир еще пытался навести порядок среди остатков распавшейся группировки. Различные отряды пытались пробиться, каждый в отдельности, по разным направлениям: Скшипек и Тополя — на урочище Чарна-Жека, еще с вечера 24 июня, но безуспешно. Батальон Рыся (временно под командованием Чеслава Вархала), а также Блыскавицы (Яна Кендры), Бужи (Антони Врубеля) — через Сопот на урочище Дембовце — безуспешно, поручник Война — через луга под Буличувкой, Вир и Цорд — рядом, под Осухами, через поле Кострубиха, луга Заставе, через речку Сопот в Беньковские леса.

На минных полях, установленных немцами, под огнем пулеметов, на топких лугах долины Сопота разбивалось последнее усилие группировки. Рота поручника Войны пробила брешь в немецком кольце ценою жизни почти всех взводов, шедших в атаку. Через открытую брешь уже некому было выходить из окружения… Цорд с полуторастами человек вырвался из кольца, но вернулся за оставшимися в лесу ранеными. Перед сражением он дал клятву, что не бросит их. Прорвался лишь Вир, раненный, с группой около 30 человек, а за ним вышли остатки двух взводов Рыся. Часть группировки осталась в топях урочища Мазяже, где соединяются Танев, Студзеница и Сопот. Здесь каждая сколько-нибудь сухая кочка, каждая группа крупных деревьев становилась укрытием и полем последнего боя. Батальон Рыся отступал еще четыре километра, оказывая организованное сопротивление вплоть до леса на островке около деревни Блоне.

«В течение всего воскресенья, понедельника и даже вторника (25, 26 и 27 июня), — пишет Вир, — еще доносились отзвуки боя… Не найденные немцами раненые умирали позднее на островках подмокшей травы. Некоторых из них товарищи подняли на деревья и здесь привязали ремнями к веткам, рассчитывая на то, что густая листва скроет их от глаз гитлеровцев. Скелеты этих людей упали на землю лишь во время большого пожара, который летом 1956 года опустошил Сольскую пущу»{73}.

И только 4 июля в урочище Рапы, близ Билгорая, немцы расстреляли 65 пленных, временно оставленных для следствия, в том числе одну женщину-связистку, обезумевшую от мучений во время допросов в билгорайском гестапо.

В трясине — окончание. В глухом углу Польши, там, где уже кончается Люблинщина, но еще не начинается Жешувская земля, среди лесов и болот Танева, незаметного притока Сана, под деревней Осухи, находится самое большое кладбище польских партизан. На нем покоится не меньше павших солдат, чем на знаменитом кладбище под Монте-Кассино. В Сольской пуще, не считая гражданских жителей, не считая молодежи, которая не успела стать партизанами, пало около 1000 солдат Армии Крайовой и Батальонов хлопских. Столько же, сколько и под Монте-Кассино. Здесь пало 80 процентов первоначального состава отрядов, принимавших участие в этой битве, — больше, чем в любой из битв на земле Польши.

Березовые кресты на могилах, скрытые среди буйной болотной растительности, не похожи на элегантные камни знаменитых кладбищ, и здесь никто не отважился написать на воротах кладбища: «Ради тебя, Польша, и ради твоей славы».

Этот бой не имеет своей легенды, хотя в нем были показаны великолепные примеры мужества, преданности, самопожертвования, товарищества и солдатской стойкости.

Этот бой превратился в столь мрачную резню, что перед ее трагизмом бледнеет геройство тех, кто, подобно поручнику Виру, все же прорвались и спасли, по крайней мере, часть своих людей, геройство тех, кто, подобно поручнику Цорду, санитарке Гейше, санитарке Шаротке (Ирене Пискорской), не хотели бросить беспомощных товарищей, наконец, геройство тех, кто продолжал сражаться до конца уже только для того, чтобы «сохранить лицо», чтобы сохранить чувство собственного достоинства, сохранить его перед самим собой…

Бледнеет, хотя это было самое большое геройство, самое замечательное, а вместе с тем и самое страшное: геройство отчаяния. Оно уже не могло сыграть какой-либо позитивной роли и обеспечить осуществления каких-либо реальных целей. Геройство с одной только целью — умереть достойно. Геройство, когда уже не остается ничего другого.

Там, на Замойщине, до сих пор можно услышать разговоры о боях над Таневом, до сего дня вопрос этот сохраняет болезненную остроту. Подобно тому, как в Варшаве — вопрос о восстании. Но говорят не о славе. Говорят о тайне кладбища под Осухами.

Сам ход событий, свидетельства участников однозначно определяют виновников: командование отрядов, замойский инспекторат, лично майор Калина (Эдвард Маркович).

Но ведь дело далеко не так просто. Это командование, эти люди имели славное патриотическое и боевое прошлое, они не раз жертвовали собой, проявляли немало воли и умения.

«Ведь, по сути дела, майор Калина был антигитлеровцем, — напишет позже полковник Прокопюк, не имевший слишком больших причин хвалить офицера АК. — Он много лет участвовал в подпольной деятельности. Его брат, поручник Скала, был зверски замучен во время следствия в гестапо. Ничего плохого нельзя сказать и о поручнике Вире, семью которого — отца, мать и сестру — гитлеровцы публично казнили в Юзефуве…»{74}.

И все же еще там, в болоте под Студзеницей, под дождливым небом пронесся крик: «Измена!» Какое детское объяснение всех проигранных битв!

Позднее писали о самоуверенности и заносчивости «вояки», «пана майора». Дешевая это ирония.

Говорили также, что, потрясенный смертью близких, больной, истощенный в результате недавно перенесенной тяжелой операции, он сломался физически и морально. Что струсил — такого не говорил никто.

Возможно, он действительно пришел в себя лишь в сумерки 24 июня, когда эхо боя под Боровцом показало, что теперь он остался в одиночестве. Только тогда он сказал, что отдает себе отчет, что берет ответственность на себя, что готов нести ее. Менее чем через 24 часа он покинул свою инспекторскую бричку и ушел в сгущавшуюся темноту, навстречу своей невыясненной судьбе. Куда? Один из участников событий вспоминал, что позднее, при встрече в лесу, майор просил: «Ребята, когда придут немцы, обращайтесь ко мне не «пан майор», а только «пан капрал». Другой участник говорил, что шел за инспектором целый час — три с половиной километра от брода на Студзенице до обгоревшей автомашины, что на Бычьей дороге. Майор был невменяем, шел как слепой, натыкался на деревья, ничего не слышал и ни на что не реагировал…

Может, так и не пришел в себя, так и остался по-прежнему невменяем… Может, размышлял…

…Всю жизнь он был офицером. Всю жизнь он был всего лишь офицером административной службы. Строго говоря, военным чиновником. Двенадцать лет — капитаном. Продвижения никакого. Но он был нужен. Добросовестный. На него можно было положиться. На другой день после поражения ушел в подполье. Просто, как по утрам уходят на работу. Через три года дождался. Его послали инспектором. Четыре уезда, лес, переполненный вооруженными людьми. Национальное восстание или крестьянский бунт? Приказали успокоить. Навести порядок. Поставить в рамки. Объединить. Для законной власти. Разве он не навел порядок? Разве ершистые в прошлом боевые отряды не приобрели, став ротами 9-го пехотного полка АК, воинского вида и готовности повиноваться, осторожности, умеренности в действиях?.. Разве плохо выглядела прежняя варшавская диверсионная рота, одетая теперь в английские мундиры, которую он превратил в охрану штаба и склада? Склады достались немцам… Кто-то возмущался по этому поводу. Скшипек, Антон или взводный Вархал, который командовал этим крестьянским батальоном? Что не дал им оружия?.. Так оно было предназначено на случай мобилизации для правительственных отрядов, а не для крестьянского войска, которое не хотело превращаться в регулярную армию. Таков был приказ, и он лишь выполнял его. Добросовестно. Было сказано: «Сосредоточить отряды, мобилизовать, создать представительную силу, чтобы было что показать большевикам». Потом пришли дополнения: «Не связываться, как можно дольше действовать самостоятельно, лишь бы не поддаться на сотрудничество с большевиками». Он не поддался. Приказ выполнил. Наверняка лучше, чем те, на Волыни. Оттуда три батальона пошли к русским, а потом хуже того — к Берлингу, к польским коммунистам. Он не дал себя соблазнить, связать совместной борьбой… Большевики ушли… Были слышны выстрелы.

А что дальше? Этого в инструкциях не было сказано. Об этом не говорилось в плане «Буря». Этого он уже не знает. 1200 человек… Две трети того, чего достиг инспекторат… Люди, участвовавшие еще в первом восстании, из-под Войды и Заборечна, с которыми было столько хлопот. Люди, которые захватывали Билгорай и Юзефув, освобождали заложников… А о брате, который сидел тогда в гестапо, никто из них не подумал. Девушек — да, тех отбивали из тюрьмы… Восемь рот и крестьянский батальон… Это итог работы. А склад так и пропал…

Ответственность? Он никогда не уклонялся от ответственности.

У него всегда все было в порядке. Сальдо сходилось. Сойдется и на этот раз…

И это все, что нам известно о судьбе этой, по сути дела, трагической личности — исполнителя и одновременно жертвы приговора, вынесенного теми, кто расставлял пешки в этой игре.

Для игры, но не для борьбы.

Трагедия в урочище Мазяже — соединительное и промежуточное звено на пути от демонстрации к катастрофе, от концепции плана «Буря» к варшавским развалинам. Звено, соединяющее волынский пролог и варшавский финал. Предпосылки этой трагедии уже были скорректированы с учетом опыта Волыни: жаждущих бороться — сплотить, объединить, но не для того, чтобы бороться, а для того, чтобы устроить демонстрацию против освободителей. С левыми силами не объединяться, с советской стороной не вступать в контакты, ибо именно перед ней надо выступать «в роли хозяина» — носителя права, силы и суверенитета. Всегда поддерживать готовность к такой демонстрации, а следовательно, состояние обособленности, сохранять безотносительно к тому, что могло бы произойти, своего рода «оперативную свободу», свободу перехода к следующему этапу деятельности. Но самое главное — не объединяться.

Ибо признание необходимости сотрудничества батальонов обеих армий на поле боя стало бы выражением необходимости сотрудничества обоих государств на более широком поле — поле истории.

Майор Калина выполнил поставленную задачу точно и до конца. Добросовестно и последовательно. Когда группировки АЛ и советских партизан вырвались из окружения, он остался один. Наконец-то! Остался как неоспоримый «хозяин пущи», руководитель объединенного страхом войска и отчаявшегося населения… Но как долго можно оставаться хозяином в аду? И тут стало очевидно, что он ничего не может предложить ни войску, ни населению. И тогда он ушел. Слишком поздно.

Те, кто приняли руководство после него, тоже уже слишком поздно, действовали в вынужденной, безвыходной ситуации, в ловушке, в обстановке хаоса и краха. Спасти можно было лишь немногое: несколько десятков человеческих жизней, свою собственную офицерскую честь, солдатское достоинство, честь мундира, который носили, свое достоинство человека — умение оставаться человеком до конца, до последней минуты. В миниатюре — судьба Варшавы. Модель судьбы всей Польши — такой, какой она могла бы стать.

На рубеже. На окраине лесных топей в Гощерадовских лесах вблизи территорий, охваченных облавой, но, к счастью, вне кольца окружения, вторая делегация Крайовой Рады Народовой искала контактов с быстро продвигавшимися мобильными отрядами АЛ южной Люблинщины. Она везла им уже новую, более полную и уточненную картину положения в борющейся стране, а также новые проблемы, ждущие решения. Прежде всего самые важные, назревшие проблемы единства всех столь разнородных политических элементов, человеческие проблемы польской освободительной войны. Проблемы единства и единого руководства. И здесь, и там, за линией фронта. Власти и командования — здесь или там?

Бригад АЛ становится все больше в результате наплыва добровольцев, но оружия не хватает. Долгожданные поставки с воздуха все еще недостаточны. Не хватает людей — руководителей, организаторов, специалистов, офицеров. С трудом удается также объединять для пользы общего дела старых легионеров и молодых коммунистов, польских десантников с советских земель и местных деревенских бойцов Батальонов хлопских, кадровых офицеров и крестьянских бунтарей.

Нелегко рождается воинский порядок, дисциплинирующий стихию революции. В лесу есть люди, которые не хотят никого признавать, недоверчиво смотрят на каждого городского, даже из уезда; и есть люди — эмиссары революции из Варшавы и эмиссары из далекой земли по ту сторону линии фронта. Люди не знают друг друга, недоверчивы, соглашаются в общем, но часто не могут договориться о конкретных вещах. Одни спрашивают: «Почему вы нас учите? Понимаете ли вы положение? Уж не воображаете ли, что вы главнее, потому что оттуда?» Другие спрашивают: «Кем я тут должен командовать? В чьи руки попадет присланное оружие?» Наконец, иногда они спрашивают друг друга, действительно ли являются теми, за кого выдают себя?

А что поделаешь, ведь картина стихийного массового движения низов так непохожа на наполеоновские легенды о «настоящей войне», которые знают одни, и на назидательные рассказы о «железной гвардии революции». Сколько проблем!

Кому, например, известен этот немолодой пан в сером пальто? Гражданин Липский? Генерал Жимерский? Ну и что? Его же бывший подчиненный чуть ли не под пистолетом ведет его… в штаб пятого округа АЛ{75}. Вот вам и «контакт»! Штаб, партийный комитет и небольшое партизанское войско, но зато совсем как настоящее. Радиостанция сброшенного с парашютом связного СПП выстукивает просьбу: «Пришлите самолет». А в ответ: «Почему вызываете самолет в район немецкой облавы? И вообще, кто вы такие? Если это вы, Бельский, то кто был старостой тюремной коммуны в Цешине? Если это вы, Роля, то в каком доме и в какой комнате вы последний раз встречались с Тадеушем?»{76}

Подтверждение вызова соседней советской радиостанцией разъясняет дело. Через несколько дней на подходящем поле между Аннополем и Гощерадовом, в двух часах ходьбы или десяти минутах езды на машине от двух сильных немецких гарнизонов, 150 солдат АЛ несут охрану посадочной площадки. 22 раненых и делегация КРН с генералом Ролей ожидают самолет.

Первая ночь. Напрасно дежурят у костров, пламя которых должно указать направление посадки. Следующая ночь — ливень. Третья ночь — ливень. Но вот наконец в снопе искр и света непогашенных фар на подмокший луг тяжело садится двухмоторный «дуглас». Выгрузка оружия и лекарств, погрузка раненых и посадка представителей Варшавы занимают несколько минут. Рокот моторов усиливается, сотрясает лес, его слышно, вероятно, в Люблине и Кельцах, а не то что в Гощерадове. Бойцы АЛ из охранения отводят предохранители ручных пулеметов. Самолет ни с места. Колеса буксуют в мокрой глине, аэродромная команда сует под колеса ветви из погашенных костров, мешки из-под доставленных грузов, шинели, шапки, брезенты, одни пытаются с помощью досок приподнять колеса, другие тянут за крылья, подталкивают за хвост. Через час самолет медленно трогается, с бешеным ревом поднимается на краю поля в воздух, чтобы, перескочив в длинном прыжке кусты и деревья, вновь припасть к земле, ломая шасси, переднюю часть кабины, крылья. Через десять минут под прикрытием партизан небольшие колонны телег с ранеными, которых теперь стало больше, поспешно расползаются в разные стороны. Зарево огромного костра озаряет Гощерадовский лес. На рассвете немцы будут разгребать пепел сгоревшего самолета. «Через два часа мы должны были быть на банкете в честь польской делегации», — с сожалением замечает один из советских пилотов{77}.

Спустя несколько дней, в ночь на 6 июля, с новой посадочной площадки делегация КРН наконец улетела в Москву, чтобы доставить новые данные полковнику Мареку — Мариану Спыхальскому и другим членам делегации КРН, помочь им в их усилиях получить оружие и людей и в переговорах с поляками и советскими людьми о главных для Польши вопросах: о совместных действиях, доверии, столь необходимых Польше, общенациональном единстве и общенациональных силах.

Результатом этих объединенных усилий будут исходящие от Роли директивы отрядам в оккупированной Польше, вытекающие из сообщений, полученных с фронта.

20 июля генерал Александр Завадский телеграфировал генералу Роле:

«Армия приближается к Бугу. Через несколько дней форсирует его. Направление — к Висле между Демблином и Пулавами, где мы будем форсировать Вислу с целью обойти Варшаву. Командование фронта и Военный совет армии считают, что необходимо сосредоточить действия наших партизанских отрядов и отрядов АЛ на железнодорожных линиях, ведущих к Варшаве, при этом было бы целесообразно, чтобы эти отряды при отходе переправлялись через Вислу и в соответствующий момент развернули бы решительные операции за Вислой, особенно между Демблином и Пулавами».

Не пройдет и трех недель, как сформируется Верховное Командование Войска Польского и вступит в переговоры с высшими офицерами АК и «лондонскими» политиками в Польше о необходимости единства во имя Польши и будущего нации, ради ее силы и международного авторитета, ради избавления людей от напрасных физических и моральных страданий.

Если даже удастся подчинить разрозненные до сих пор польские левые силы единой цели, то, к сожалению, сохранится взаимная изолированность двух главных польских течений, выступавших за независимость, и мы будем свидетелями того, как, вопреки логике, параллельные прямые расходятся.

Именно в эти июльские дни, спустя четыре недели после катастрофы под Осухами, история вновь продемонстрирует логику исходных концепций, которые приведут к тому, что одна из польских линий уйдет в пространство, оставляя в стороне возможности единства. Продемонстрирует неизбежные последствия этих исходных концепций. Это еще одно предостережение, обошедшееся, правда, менее дорого, чем там, под Студзеницей, но не менее красноречивое: операция «Вирбельштурм».

18 июля в Парчевских лесах немецкие части, участвовавшие в облаве, вторглись в пущу, где находились рядом группировки 27-й пехотной дивизии АК, советские отряды полковника Банова и большая группировка формирующихся северолюблинских бригад АЛ полковника Гжегожа (Корчиньского). Это был уже буквально канун освобождения. Только что взломана немецкая оборона над Турьей, левый фланг 1-го Белорусского фронта, а за ним и дивизии польской армии приближаются к Бугу. Чтобы как можно дольше сохранить, как было приказано, организационную и политическую «готовность», капитан Остоя, временно исполняющий обязанности командира 27-й пехотной дивизии, предпочитает выйти из леса. При этом он отнюдь не ищет контакта с группировкой АЛ. Полковник Гжегож, который сосредоточил и едва успел вооружить сотни добровольцев, вступивших в АЛ, не был склонен идти на риск прорыва, рассчитывая с боем продержаться на месте хотя бы несколько дней, пока приближающийся фронт не вынудит немцев к отступлению. Здесь, таким образом, совместные действия не были налажены. В ночь на 19 июля группировка АК энергичным и неожиданным маневром вырвалась из котла. В создавшейся ситуации группировка АЛ и советских подразделений оказались слишком слабы, чтобы продержаться в обороне и выиграть необходимое для спасения время. Они тоже пытаются найти выход за счет прорыва вражеского кольца.

Это, можно сказать, меньшее зло, хотя все отдают себе отчет, что вывести крупную колонну из лесных лагерей на многокилометровое чистое поле, на ночной бой и ночной марш почти невозможно. Ведь среди этой массы людей кроме тысячи бойцов, лишь часть которых составляют старые партизаны, а большинство — необстрелянные, не привыкшие к лесу, к ночной темноте добровольцы, находятся также десятки гражданских деятелей и активистов, собранных ранее в лес, десятки повозок с крестьянским скарбом и сотни обыкновенных жителей окрестных деревень, которые спрятались здесь и теперь пойдут вместе с партизанами.

Однако риск остаться в одиночестве слишком велик.

19 июля полковник Гжегож принял решение прорываться — выйти из пущи под Острувом и перейти сложным зигзагом между озерами Клещув и Мейске в Розкопачевские леса. Разведка донесла, что именно здесь в сжимающемся немецком кольце имеется брешь. Во главе пойдет полевая офицерская школа АЛ поручника Барыки (Эдварда Енджеевского), за ней колонна, обозы, жители. К «хвосту» присоединятся отряды, пока еще лишь приближающиеся к месту сосредоточения.

…В темноте передовое охранение выскальзывает из леса и, описав полукруг по лугам и полям, входит на перешеек между озерами. Вперед, ближе к бреши, через которую предполагалось выйти из окружения, протискиваются гражданские жители — женщины и дети.

«Полковник Гжегож делает мне выговор, — пишет поручник Барыка, — за то, что я, кадровый офицер, не сумел предотвратить неразбериху при формировании колонны. Однако, чтобы не подрывать моего авторитета (нас слушали мои подхорунжие), соответствующие упреки он произносит по-французски, а поскольку он знает этот язык по Парижу, а я от школьного учителя, который не только никогда не был в Париже, но и вообще не видал Франции, я понимаю не все, а Гжегож наверняка не усваивает моих аргументов, высказанных на этом языке»{78}.

Перестукивают колеса, бренчит оружие, невозможно сдержать тихого ауканья, шума и гомона, производимого колонной, которая состоит из совсем еще молодых солдат, а то и вовсе штатских.

Неожиданно в темноте раздаются выстрелы.

«Поднялись кверху ракеты на другой стороне озера. Стало светло, как в солнечный полдень. Было приказано залечь, но гражданские опять не послушались. Под ослепительным светом они бежали в жито, как табун спугнутых лошадей. Через минуту застрекотали пулеметы, тоже с другой стороны озера».

Под первыми выстрелами пал проводник, шедший в передовом дозоре. При свете ракет стало ясно, что колонна вышла на сильно укрепленную немцами деревню Едлянка: «Мы оказались в полосе организованной огневой завесы, на идеально ровном открытом пространстве, через которое не только человек, мышь не могла бы проскочить»{79}, — вспоминает поручник Барыка. Под огнем, в замешательстве, под ржание раненых лошадей, крики женщин и детей колонна рассыпается на части, командовать и повернуть колонну назад становится невозможным. Полковник Корчиньский подбегает к отступающему авангарду, пытается приказами и личным примером самообладания и спокойствия удержать рассыпающуюся колонну.

«Полковник отругал меня, — вспоминает поручник Барыка, — за то, что я лежу, а не стою, как он, что, дескать, офицер так не должен себя вести».

Несмотря на все усилия, потрепанная колонна отдельными группами отошла к лесу.

Ничего другого не оставалось, как переждать облаву.

К счастью, немцы наступали клиньями вдоль просек и дорог, а густые заросли прочесывались патрулями не слишком тщательно. Группа, в которой находился поручник Барыка, залегла в густом кустарнике, в двухстах метрах от дороги, ведущей к деревне Макошки. Было слышно, как в разных частях леса звучали выстрелы, очаги боя вспыхивали и гасли.

«Звук шагов, треск ломаемых веток, — вспоминает поручник Барыка, — становились все отчетливее, а затем до нас стал доноситься шум многих голосов. Кто-то полушепотом отозвался: «Смерть идет», кто-то другой начал громко разговаривать сам с собой, бессмысленно, как в горячке. Я услышал за спиной возню и увидел, как двое парней затыкают кому-то рот его же шапкой… Немцы прошли рядом. Возможно, они не заметили нас, а возможно, отдавали себе отчет в том, что, зацепив нас, они рисковали погибнуть, так как наше оружие было нацелено на них»{80}.

Меньше повезло группе майора Левара (Анджея Моленды) и капитана Стемпки, которая после трехчасового боя была разбита немцами около Тысьменицких прудов. Часть людей погибла, десятка полтора вместе с раненым майором Леваром попали в плен. Около 60 было убито, в том числе Нива (Зигмунт Голавский), исполняющий обязанности председателя Люблинской воеводской рады народовой, и Шимон Бонат, секретарь окружной организации ППР. 50 бойцов попали в плен. К счастью, на другой день, 22 июля, наступающая советская конница вынудила немцев прервать действия. Воспользовавшись замешательством немцев, часть пленных убежала, а часть была освобождена советскими бойцами двумя днями позже.

На этот раз весь счет потерь целиком оплатила Армия Людова. Не столь трагический по размерам, как тот, под Осухами, однако и этот счет был лишним. Ибо, что бы польские отряды обоих течений ни предприняли тогда совместно, они поступили бы правильно. Вместе они могли выйти из окружения без потерь. Вместе они могли оказать сопротивление достаточно сильное, чтобы продержаться эти два дня и дождаться освобождения на месте. Могли…

Но и не могли, пока не были отброшены концепции, согласно которым велась игра и тогда, и до того. И под Тужиском, в Мазурских и Шацких лесах, и под Монте-Кассино, и в Сольской пуще, и здесь, в Парчевских лесах, и позже на площади Наполеона, на Хлодной, Вроней, Товаровой, Пивной и Закрочимской, на рынке Старе-Мяста, на Повисле и Чернякуве. Улицы и площади города, которые в соответствии с этими концепциями подверглись уничтожению и которые благодаря другим политическим концепциям — тем, которые осуществлялись в Яновских лесах, над Турьей и Бугом, на предпольях Вислы, а позднее на Поморье и под Берлином, — были воскрешены и отстроены.

День последний. Между тем война продолжалась, и до Варшавы было еще далеко. Лавина советского наступления еще только переливалась через линию фронта, через Буг, танки и кавалерия по главным дорогам продвигались в глубь Люблинщины, и тысячью медленных ручейков бурая пехота растекалась по всем дорогам, полевым стежкам, тропинкам на запад, к Висле.

В южной Люблинщине, где-то в промежутке между полосами наступления двух советских фронтов, усиливающееся эхо доносит грохот сражений, но здесь, на месте, чувствуется как бы предгрозовое затишье, растущая тяжесть в груди, что-то давит и душит, как перед бурей. Города и поселки переполнены немецкими обозами, подводами, автомашинами, учреждениями и штабами, на дорогах становится все тесней от отступающей пехоты.

В люблинских деревнях ожидали наступления. Оно должно было принести освобождение. Однако о том, что будет в течение тех нескольких дней между его началом и днем, который принесет свободу, не думали. Не думали, как трудно будет продержаться, пока не пройдет фронт. Потом оказалось: больше всего погибло на пороге освобождения.

Трудно умирать за час до рассвета. Беспокойство гнало жителей деревень и местечек со всем имуществом, повозками и скотом в леса, густо заросшие овраги и истекающие влагой яры.

В Тшиднику-Загуже, столице южной Люблинщины, собрался штаб пятого округа АЛ и «южная» часть руководства Люблинского воеводства: Али (Александр Шиманьский) — секретарь воеводского комитета ППР, Поля (Вацлава Марек) — секретарь комитета пятого округа, майор Граб (Ян Выдерковский) — начальник штаба Люблинского округа, личный состав радиостанции, редакции газет, охрана{81}. 21 июля, когда на горизонте уже поднимались столбы дыма над пылающими в окрестностях деревнями, штаб двинулся через поселок Агатувка в направлении на лес Венглиньске-Долы, где предполагалось затаиться вплоть до освобождения. Глухой, тихий лес, просвеченный горячим солнцем, располагал к отдыху. Радио сообщало о быстром продвижении советских войск. Неподалеку на шоссе гудели немецкие грузовики, продвигаясь на запад. Вместе с отрядом первой бригады АЛ капитана Вицека (Игнация Борковского) было решено ударить по отступающим колоннам… Треск партизанских автоматов породил ад. Из горящих грузовиков посыпалась немецкая пехота. Из-за полевых кухонь выехали танки. 120 бойцов АЛ не смогли устоять против танкового гренадерского батальона. Немецкая цепь вытеснила их из леса на широкое двухкилометровое поле созревшей ржи. Отдельные группы, скрываясь во ржи, продвигались к более надежному укрытию — Гощерадовским лесам. Недосчитались Али с несколькими людьми и части батальона Лютека (Эдварда Пловася) из бригады Вицека.

Разведка донесла, что вокруг Гощерадовских лесов немецкие фронтовые части занимают оборонительные позиции, прикрывая, по всей видимости, магистраль на Аннополь и переправу на Висле. Было решено немедленно покинуть лес и ночью перебраться на юго-восток, в Липские леса. Отпустили всех лишних, тех, кто мог укрыться в домах, молодых ребят, связных из деревень.

«Июльские ночи коротки, времени для сколько-нибудь длительного перехода оставалось немного, — пишет Тадеуш Шиманьский. — Наконец мы двинулись, стараясь соблюдать полную тишину. Капитан Вицек запретил разговаривать даже шепотом, а также курить. Однако постукивание колес на ухабистой лесной дороге и фырканье лошадей были слышны слишком отчетливо»{82}.

Колонна, насчитывавшая около ста человек, но обремененная обозом и ранеными, растянулась более чем на полкилометра. Ночь была очень темной. Охранение вышло в Маринополь — деревню, покинутую жителями. Оказалось, что в хатах квартируют немцы. Колонна остановилась. Патрули разведали дорогу на Будки-Дольне: впереди немцы. Повернули назад, в лес. Время шло, еще два часа, и наступит рассвет. Почти бегом колонна двинулась по широкому полукругу полей вдоль леса, обходя деревни. Разведка проникла в Будки-Гурне: жителей тоже нет, на окраине — немцы; все окрестные дороги, даже полевые, заняты двигающимися немецкими частями. Рассветало. О переходе в Шецке-Долы или дальше в лес уже не было речи. Колонна затаилась среди деревьев узенького лесного клина, между двумя деревнями, двумя дорогами, по которым шли немцы. Истощенные, измученные почти беспрерывным — три ночи и два дня — кружением по полям и лесам, а также недавним боем, люди падали на месте и засыпали. С трудом комплектовали охранение. Было уже совсем светло, когда со стороны Маринополя раздались выстрелы. Один из постов обстрелял с близкого расстояния вошедший в лес немецкий патруль. От деревни, от шоссе, со всех сторон началась атака немецкой пехоты, раздались залпы минометов.

«Наша линия обороны стала рушиться. Немцев были сотни, нас — десятки. Это и решило дело. Капитан Кот, член руководства округа, был ранен. Мы оказались раздроблены на мелкие группки. Каждый сражался с отчаянием, понимая, что другого выхода нет. Уже никто не контролировал положения, даже немцы. Бой превратился в стычки разрозненных групп…»{83}.

Ливень огня обрушился с той стороны, где на полянке под деревьями дремали несколько «штатских» — сотрудники областного и окружного партийного руководства. Внезапно разбуженные, они схватили автоматы. Над поляной скрещивались очереди. Секретарь комитета пятого округа Поля, зажав под мышкой папку с документами округа, выхватила пистолет. Опоздала лишь на секунду, может, на две. Отстала на шаг, может, на два. Никто не заметил бы ее, и не произошло бы дальнейшего.

Партизаны, отстреливаясь, перебегали поодиночке в лес, залегая в ямах и за пнями. Поля побежала за ними, выстрелила и упала. Потеряла очки… Мир расплылся и потемнел… Она не видела, куда бегут товарищи, не видела, что они пытаются прикрыть ее огнем. И не могла видеть, как через поляну, где ползком, где на четвереньках, под густым слоем трассирующих пуль ползет, чтобы показать ей дорогу, молодой паренек по прозвищу Разведка из здешней деревни, которого, возможно, ее партийное слово вывело на путь гражданской доблести и революционного сознания. Спутав направление, стреляя вслепую из пистолета, она выскочила на поляну, не зная, что именно оттуда надвигается смерть.

Почему она опоздала?

Быть может, спала крепче других, возможно, устала больше, чем закаленные, привыкшие к переходам партизаны, она — ченстоховская ткачиха, коммунистка и многократная тюремная узница, слушательница партийных курсов и парашютистка, журналистка и подпольный партийный секретарь. Быть может, попросту была она больна, эта 34-летняя женщина, обаятельная, сердечная, сумевшая покорить недоверчивые сердца местных деятелей так же, как сумела в каких-то просветах своей тюремно-партийной биографии найти уголок для личной жизни, снова оборвавшейся, когда ей пришлось оставить на фронте мужа, офицера 1-й армии, а самой год назад прыгать с парашютом в партизанский лес Советской Белоруссии{84}.

А может быть, это была просто трагическая случайность, не имеющая значения для судеб общественного развития, но так часто нелепо решающая судьбу отдельного человека?

Разведка принес только папку, которую она сжимала до последней минуты. В папке были партийные документы, которым Поля посвятила последний вечер в Жечице. Там были слова радости по поводу приближения свободы, и слова надежды, что Польша будет иной, принадлежащей наконец народу, и слова веры в то, что строить ее будут все вместе. Было много хороших слов, в которых заключались красивые мечты. Но не было самой Поли, ее дара убеждать, ее внутреннего жара, который покорял и сплачивал людей. И не было того внутреннего беспокойства, которое горело в глубине ее глаз и позволяло людям верить в искренность ее слов. Ибо не было того, что знала только сама Вацлава Марек, коммунистка, парашютистка. Того, что знали только они, прошедшие через горечь разочарований и сознание собственной беспомощности в годы ошибок и поражений, когда созревал фашизм. Поля и десятки подобных ей не переступили порога этой поляны накануне освобождения. Не переступил его и Али, крестьянский сын из Жечицы, выпускник Варшавского университета, студенческий деятель и коммунист, кооператор и журналист, сын Привислинской земли, никогда не покидавший ее, один из основателей ППР, солдат, официально — уездный кооперативный деятель, всегда окруженный радикальными людовцами, активистами, людьми хотя и самых различных убеждений, но искренне стремившихся сделать что-нибудь для своей страны и своего народа, первый секретарь областного, а следовательно, воеводского комитета Люблинщины, духовный вождь люблинских партизан, в свои 42 года отец и друг для них, 20-летних. Отрезанный в последнем бою от своих, он с группкой партизан передвигался на юг через леса по бездорожью и лишь в ярах Тшидницкого леса соединился с расположившимися лагерем крестьянами, женщинами и детьми из окрестных деревень{85}. Изнуренные до потери сознания, они заснули под деревьями. Одна женщина, которая знала его, рассказывает, что ночью несколько вооруженных людей искали кого-то в лесу, светя фонариками и заглядывая в лица спящих. Утром Али не оказалось в лагере. Тело его обнаружили лишь спустя две недели в лесочке около Клементовизны.

Тот, кто погиб последним перед рассветом, пал не от руки немцев.

ВМЕСТЕ, НО ПОРОЗНЬ

…Последствия, позвольте заметить, я делю на ближайшие, соответствующие замыслам, и отдаленные, не предусмотренные, прямо противоположные намерениям.

Это — обычная оборотная сторона медали…

Из услышанного

Необходимость свержения существующего социально-политического строя, необходимость изменения общественного бытия путем отстранения одних классов от власти, их социальной ликвидации, путем политической эмансипации и изменения общественного положения других классов — то есть необходимость революции созревает постепенно. Факторы, порождающие эту необходимость, весьма разнородны.

Когда мы говорим о созревании социальной революции, мы обычно имеем в виду усиление гнета господствующих классов, эксплуатации труда рабочих и крестьян, окостенение и старение всего строя, который основан на господстве классов, не считающихся с потребностями широких народных масс, политическое насилие и раздражающий террор, которые сопутствуют экономической эксплуатации и всестороннему обнищанию масс. Мы имеем в виду общественный ущерб в результате действия господствующих классов, лишающих народные массы плодов их труда, а также бездействия этих классов, непосредственно не заинтересованных в удовлетворении неотложных общественных потребностей, в развитии экономического потенциала, техники и культуры общества. Мы имеем в виду, наконец, рост сознательности народных масс и распространение понимания вредных последствий того, что власть в обществе принадлежит имущим классам, мы имеем в виду рост активности трудящихся масс, творцов материального богатства общества, неудержимый процесс развития его политической и классовой сознательности.

Для Польши при этом характерно, что социальный фактор сочетается с национальным, интересы трудящихся классов — с общенациональными интересами, вопреки которым все чаще действуют имущие классы. Национальные интересы становятся побудительным мотивом социальной революции, поскольку победа революции — условие удовлетворения национальных потребностей. В Польше революция приобретает форму национального возрождения, которое достигается в результате победы в классовой борьбе, делается наравне с социальным освобождением целью классовой борьбы.

Это переплетение есть не надуманная идеологическая конструкция, а просто сама повседневная действительность. Дело в том, что для трудящихся масс Польши национальное бедствие стало еще одной, особенно болезненной и затрагивающей всех формой общественного ущерба, причиняемого господством враждебного класса и созданного им строя.

Эксплуатируя, капиталисты и помещики постепенно отнимают у трудящегося человека плоды его труда. Но это не все; по их вине вся нация становится добычей захватчиков, которые грабят всех без исключения. Пусть сами имущие классы нации не извлекают из этого выгоды. Ну и что? Разве не на них лежит вина за всеобщее и скорое обнищание?

Капиталистическая система угнетает народные массы, лишает их прав. Хуже того, эта система лишает массы возможности влиять на будущее родины, защищать ее и в результате отдает нацию в руки врагов, которые не только угнетают, но и уничтожают нацию. В рабочих и крестьян стреляла и «своя», капиталистическая полиция. Враги стреляют по другим мотивам, но гораздо чаще, более систематично и более метко. Что из того, что они стреляют и в тех, кто угнетал нацию? Что из того, что они стреляют и в тех, кто некогда стрелял в народ? Разве эта ситуация возникла не по их вине, хотя они сами оказались ее жертвой?

Польская специфика — это и сила, и слабость польской революции. Сила, поскольку сама сущность императивов, порождающих революцию, заключает в себе единство интересов трудящихся и интересов всей нации. Слабость, поскольку очень легко не заметить социального содержания конфликта, когда он выступает в национальной форме, когда угнетатели и угнетенные стоят рядом перед дулами карателей, когда недавние организаторы системы эксплуатации становятся организаторами борьбы за независимость, когда политическая эмансипация масс зачастую означает разрыв с восстановленной в подполье организацией собственной жизни и самообороны нации, создание которых стоило такого труда.

Но объективная обстановка, независимо от воли отдельных политических деятелей, независимо от того, как они сами оценивают переплетение интересов, неумолимо диктует свое. Понимание этого облегчает и ускоряет, несмотря ни на что, социальную революцию. Совершаемая во имя национальных интересов и в национальной форме, она выглядит более заманчиво, более привлекательно, а следовательно, обладает большей силой и обходится менее дорого. Пронизанная социальным содержанием, она отличается динамизмом, решительностью и быстрее переходит к фазе созидания, к фазе строительства новой жизни. А эта фаза означает и должна означать фазу национального возрождения, возрождения через социальное преобразование, фазу социальной революции и национального восстания.

Приближалось 22 июля 1944 года.

«…СОРОК И ЧЕТЫРЕ»

День первый. Генерал Владислав Андерс в своих воспоминаниях «Без последней главы» пишет:

«…Снабжение войск союзников, все более отдаляющихся от баз на юге Италии — Таранто, Бари, Неаполя, — в будущем окажется невозможным… Отсюда возникает необходимость овладения крупными портами на севере. Такими портами были Анкона на Адриатическом море и Ливорно на Тирренском море. Наступление на Анкону становилось, таким образом, необходимым этапом операции, и прежде всего интендантского обеспечения продвижения 8-й армии на север. Об этом свидетельствовал и полученный вскоре подробный приказ, ставивший задачу овладеть Анконой и открыть доступ в порт, который необходим для хозяйственных целей»{86}.

Короче говоря, 18 июля 1944 года 2-й корпус занял Анкону.

В тот же самый день политработник 1-го танкового полка на совещании в Озеранах на Волыни делал заметки для беседы с танкистами:

«Начинается борьба непосредственно за польскую землю. Нас ждали пять лет. Чем быстрее будет наше продвижение, тем больше соотечественников мы спасем, тем меньше деревень сожгут немцы…»{87}.

В тот же день на расстоянии 1200 километров от Анконы и всего лишь в 40 километрах от первых польских деревенек на берегах Буга — над речкой Турьей, в Мазурских и Шацких лесах — гремели залпы 260 орудий и тяжелых минометов артиллерии польской армии, сформированной в СССР. Польская артиллерия оказывала поддержку советскому 91-му стрелковому корпусу 69-й армии, начавшему последний — перед вступлением на польские земли — штурм. На последнем сорокакилометровом участке пути на родину через деревни Чмыкос и Штунь, Замлынь и Ягодин, по местам недавних трагических боев 27-й дивизии АК польские орудия прокладывали путь советской пехоте, подобно тому, как до этого на протяжении 1460 километров советская пехота, Советская Армия прокладывали Польше путь к свободе. От Волги до Турьи.

20 июля части 2-го польского корпуса в Италии форсировали реку Эсино. Безвестная речка, незначительный эпизод. В 14 часов здесь погиб Цедро из 15-го полка познанских улан…{88}

Как раз в этот момент рядовые 312-й стрелковой дивизии Советской Армии форсировали Буг под Дорохуском и Хуссынном, занимая первые метры заросшего камышом польского берега, а в цепях советских 1083-го и 1079-го стрелковых полков двигались разведчики, наблюдатели и связисты польских частей: 1-го минометного полка, 1, 2 и 3-го полков легкой артиллерии. Они еще не отличали преодоленный пограничный Буг от следующей водной преграды — скрытого в камышовых зарослях ручья Удали… А в «Вольфсшанце», где шло заседание, полковник Штауффенберг поставил под стол, к ногам сидевшего рядом Гитлера, портфель с бомбой.

21 июля, в пятницу, польские летчики сбили над Лондоном 22 летающих снаряда Фау-1.

Польские снаряды вытесняли гитлеровцев за околицу Дорохуска, 4-й польский полк противотанковой артиллерии вел огонь по четырем «фердинандам» и пехотному батальону, блокировавшим дорогу на Хелм.

В 16.40 в Монте-Марциано на Адриатическом море в штаб 15-го полка улан прибыл «главнокомандующий генерал Казимеж Соснковский, который детально ознакомился с боевой обстановкой и действиями полка в битве за Анкону. Он поблагодарил полк и поздравил его с успехами, расписавшись в книге почетных посетителей…»{89}.

22 июля первый советский танк 7-го гвардейского кавалерийского корпуса въехал в Хелм, а солдаты 2-го польского полка легкой артиллерии переправляли свои машины и орудия на левый, польский берег Буга.

23 июля подпоручник Павел Сольский из 1-го танкового полка записал в своем дневнике:

«С самого утра поехал осмотреть переправу. На переправе толчея, тысячи машин. Сама река не очень широкая, каких-нибудь 50 метров. Это — Буг. За рекой — польская земля. Невольно мной овладевает сильное волнение. Устанавливаю украшенную зеленью арку с лозунгом «Да здравствует независимая, сильная и демократическая Польша!». Через мост переезжают танки. Один из них свалил арку. Досадно».

Командир взвода 1-го танкового полка Станислав Добжаньский пишет:

«К танкам, опираясь на палку, пробралась старая, морщинистая бабуся, ведя за собой маленькую девочку.

— Где же эти солдатики, покажите мне их, люди!

— Здесь, бабка! — крикнул один из танкистов.

Бабуся долго приглядывалась, моргая покрасневшими глазами. Потом достала из-под фартука небольшую испеченную на угольях лепешку из муки грубого помола.

— Ешьте, солдатики, вам нужна сила, чтобы побить немцев и навсегда выгнать их от нас.

— Мы не голодны, бабушка, — ответил наш поручник.

— Берите, — голос старушки задрожал, — у меня нет ничего другого, а я хочу угостить вас. Чтобы вы хорошо воевали и защитили нас. У меня только и осталась внучка… всех поубивали… я с ней осталась одна на старости лет, — заплакала бабка. — Ну почему вы не пришли месяцем раньше?

Каждый из нас съел по кусочку бабкиной лепешки, чтобы она напоминала нам в последующих боях о том, что наш долг избавить людей от одинокой старости и сохранить детям семьи»{90}.

Первая польская автомашина с четырьмя офицерами управления политико-воспитательной работы армии въехала в Хелм. Прикрывавшая город группа советских пехотинцев с одним танком и двумя орудиями отражала близ него яростные атаки недобитых гитлеровцев, пробивавшихся на запад. Подполковник Талдыкин, командир полка польских истребителей, и капитан Медард Конечный, уроженец Демблина, участник сентябрьской кампании, пилот советского «яка», эскортировали три «Дугласа», летевших из Ровно на Хелм{91}. Была вызвана 1-я кавалерийская бригада, находившаяся ближе всех. Спешившиеся эскадроны с песнями входили в город. Вскоре «дугласы», на борту которых находились члены ПКНО, приземлились на полевом аэродроме. Из них высадились Эдвард Осубка-Моравский, Болеслав Дробнер, Станислав Скшешевский и другие — они были уже здесь, на родной и свободной земле. Другие соавторы новой главы истории, выполняя свои новые обязанности, оставались пока на братской земле: Ванда Василевская и Стефан Ендриховский — в Москве, через которую осуществлялась связь с большой политикой, с миром; генерал Зигмунт Берлинг, генерал Александр Завадский, полковник Эдвард Охаб — где-то на марше в районе Люблина вместе с первыми боевыми эшелонами 1-й армии войска ПКНО; Михал Роля-Жимерский и полковник Турский (Мариан Спыхальский) — в Троянове, под Житомиром, где рождался второй эшелон вооруженных сил. И наконец, те, для которых под текстом июльского Манифеста было оставлено пять свободных мест без указания фамилий: Владислав Гомулка, Болеслав Берут и другие — там, на западе, в стране, ждущей освобождения, в еще оккупированной Варшаве. Они завершали последние дела ЦК ППР и президиума КРН в подполье. В это время в Хелме командир кавалерийской бригады полковник Радзиванович подвел к трибуне невысокого, самого обычного на вид человека. Этот человек в смущении, как бы беспомощным жестом снял шляпу, и сотни людей на площади также обнажили головы. Человек на трибуне дрожащим от волнения голосом начал читать листок, который держал в руках…{92}.

Это был член ПКНО Анджей Витос — не тот известный Винценты, «вежхославицкий староста», трехкратный премьер, руководитель крупной партии[11], а всего лишь его брат. Но теперь этот неизвестный Анджей Витос, вице-председатель ПКНО, оглашая на первом собрании населения в первом освобожденном польском городе программу, осуществить которую тот, другой — его великий брат, — никогда не решился, в каком-то смысле сам становился великим. Он был велик величием момента, величием воли народа, выраженной в словах, которых тот никогда не произносил, — в словах июльского Манифеста.

На следующий день на проводах международных линий связи, в эфире, на страницах официальных заявлений и на полосах газет началась борьба по вопросу; о характере совершившегося факта: является ПКНО правительством или только административным комитетом? Проявление это политической инициативы или отражение потребностей военного времени?

Смешной спор! Создание ПКНО было необходимостью. Как с точки зрения текущих потребностей, так и с точки зрения истории. Там, где люди творили историю своими делами, а не декларациями, сомнениям не было места.

И хотя свою деятельность члены комитета начали с того, что выбросили старые бумаги и поломанные стулья из здания железнодорожного управления в Хелме, хотя первые поступления в государственный бюджет составили суммы, полученные за счет продажи на рынке дрожжей но 1000 злотых за килограмм, а единственным техническим средством, которым располагал ПКНО в течение первых пяти дней, была пароконная бричка, доставленная отрядом АЛ капитана Котвицы (Скшыпека), комитет действовал{93}.

Да, его уланы пошли на запад, на Люблин, его танки уже приближались к Висле, его автомашины возили из-за Буга боеприпасы для орудий, ведущих огонь под Демблином и Пулавами. Это было важнее всего. А комитет в это время изгонял из Хрубешува и Жулкевки последних представителей оккупационных властей, принимал меры к налаживанию работы разрушенного цементного завода в Реёвце и парализованного железнодорожного узла в Хелме, монтировал телефон и почту, призывал к уборке урожая и вел подготовку к разделу земли и открытию школ, заботился о выпечке хлеба. Он призывал к борьбе с захватчиками, организовывал повседневную жизнь нации, вел подготовку к восстановлению и преобразованиям. Организовывал коллективный, общегосударственный труд людей. Руководил. Управлял. Управлял на территории малюсенькой, но непрерывно, ежедневно увеличивавшейся благодаря крови, пролитой солдатами союзнических советских корпусов и польских дивизий, которые двигались на Люблин, Демблин и Пулавы, расширяя сферу его власти и ответственности, все дальше на запад и на север — вплоть до Вислы и предместий Варшавы.

23 и 24 июля советская 2-я гвардейская танковая армия вела бой за Люблин. Здесь был тяжело ранен командующий армией генерал-полковник Богданов, и здесь, прежде чем двинуться на запад, к Висле, она потеряла много танков. 26 июля три танка 16-го танкового корпуса этой армии, промчавшись по улицам Демблина, ворвались на мост{94}. Немцы, охранявшие предмостные укрепления, не устояли перед ними. Но немецкие саперы не дремали: сотрясаясь от взрывов, мост осел, преграждая путь через Вислу в глубь Польши.

28 июля 1-я и 2-я дивизии 1-й польской армии достигли берегов Вислы между Демблином и Пулавами и заняли позиции в прибрежных зарослях и на противопаводковых дамбах. На форты Демблина прибыл командующий 1-й армией генерал Зигмунт Берлинг вместе со своим заместителем Каролем Сверчевским. Когда-то комендант Юзеф Пилсудский смотрел отсюда на восток, мысленно оценивая крушение всех своих восточных планов и концепций. А эти: Берлинг — легионер, Сверчевский — коммунист, находились тогда в противостоящих друг другу лагерях, по разную сторону, можно сказать, целились друг в друга из винтовок… Сегодня они были вместе, вместе смотрели туда, где за рекой уже целых пять лет томилась замученная страна. Лениво журчала Висла, где-то неподалеку с территории крепости десяток-другой одетых в штатское молодых парней умело вели огонь из брошенного немцами зенитного орудия, посылая за реку снаряд за снарядом. На западном берегу реки стояла тишина. Разведка доносила, что перед фронтом армии находятся лишь поспешно стянутые остатки немецких войск, четыре-пять батальонов, пять-шесть артиллерийских дивизионов. Отсюда, из-за реки, казалось, что и этого нет.

В прибрежных зарослях камыша закрепились восемнадцать польских батальонов. Правда, они прошли в течение двух недель форсированным маршем около 300 километров, а остальные части армии — половина пехоты, более половины артиллерии и все танки — еще только подтягивались с востока, то и дело останавливаясь в ожидании подвоза бензина, кто на переправах через Буг, кто — под Хелмом, а кто — под Люблином.

Командующий армией сделал предварительные распоряжения о форсировании реки. Он подтвердил их в детальном приказе от 31 июля.

Ночь на 1 августа. По опрокинутым в воду фермам демблинского моста на западный берег в тишине пробирается штурмовой отряд — штрафная рота 1-й дивизии, а за ним одна из рот 2-го пехотного полка. Под деревней Глусец высаживаются разведчики, под деревней Бореном — авангард 3-го пехотного полка, под Гуркой Профецкой плывут через Вислу понтоны и плоты пехотинцев 5-го полка, под Гурой Пулавской переправляется 4-й полк. Первые группы польских солдат окапываются на валу над Вислой, врываются в окопы немецких оборонительных линий. Неторопливо, как бы нехотя, разгорается и набирает силу бой на всем 25-километровом участке 1-й армии. Две ночи подряд части польской пехоты, преодолевая все более плотный огонь, постепенно просачиваются на другой берег широкой и коварной реки. В первую ночь курсируют всего лишь шесть понтонов в 1-й дивизии и шесть понтонов во 2-й плюс наспех сколоченные плоты и рыбачьи лодки. В следующую ночь, после подхода запоздавшего саперного батальона, количество понтонов достигло двадцати двух. Капризное, изменчивое течение Вислы относит плывущие лодки к правому, восточному, берегу. Многочисленные острова и мели сбивают с толку участников переправы, принимающих их за западный берег, а перетащить плоты с тяжелым вооружением через широкие рукава невозможно; в других местах узкую, но быструю полосу главного течения близ неприятельского берега нельзя преодолеть без лодок, которые уже отправились в обратный путь от мелей и рукавов, закрывающих главное течение. Огонь немецкой артиллерии становится все более интенсивным; крошечные предмостные позиции поляков немцы подвергают коротким, ожесточенным контратакам, артиллеристы и разведчики на наблюдательных пунктах фиксируют все новые немецкие батареи, все новые пулеметные гнезда. На береговом валу внезапно появляются мощные «фердинанды» и прямой наводкой расстреливают из своих 88-миллиметровых орудий понтоны с польской пехотой, беспомощно снующие по реке…

Из допроса пленных и данных воздушной разведки вырисовывается новая картина обстановки: между Демблином и Пулавами кроме известных уже остатков немецких войск успела развернуться новая, 17-я пехотная дивизия. Перед армией находится 15 немецких пехотных батальонов, 18 саперных рот, 12 артиллерийских дивизионов, бригада самоходных орудий… 3 августа командующий армией принимает решение приостановить форсирование{95}.

Польские полки окапываются на правом берегу. Погибло, утонуло, пропало без вести 700 человек, эвакуировано 300 раненых. Погибли при переправе или не вернулись с левого берега заместитель командира 2-го пехотного полка майор Ян Лопациньский и заместитель командира 6-го пехотного полка майор Ян Артвих, командиры батальонов капитаны Алексей Гришин, Петр Прыгун, Кузьма Матушевский, Леон Лахевич.

Погиб хорунжий Татара из довоенной армии, родом с Волыни, тяжело ранен поручник Зигмунт Гурка-Грабовский из 2-й пехотной дивизии, прежний псевдоним Зайонц, последний командир группы «Гарда» 27-й волынской дивизии Армии Крайовой, произведенный на поле боя в капитаны. Пал, отстреливаясь до последнего патрона, уже на песчаном берегу Вислы Владислав Якубовский, 34 лет, коммунист, трижды сидевший в тюрьмах санационной Польши, участник обороны Варшавы в 1939 году и обороны Советской Белоруссии в 1941-м, политработник 2-го пехотного полка{96}. Последним погиб Михал Окужалы, канонир батареи 76-миллиметровых орудий 2-го пехотного полка. Лишь впоследствии фантазия поэта и перо журналиста перекроили его образ в соответствии с якобы традиционным представлением о польском герое — горячем юноше, мечтавшем о подвиге и жертве{97}. Михал Окужалы вовсе не был юношей. Взрослый мужчина, ему было 26 лет, а если военные скитания и фронт считать вдвое, то и все 30. Зрелый человек, солидный работник и сознательный солдат. Свое дело он и здесь, на фронте, делал спокойно, не избегал работы, но и не рвался в добровольцы. Вел наблюдение, поддерживал связь, ибо ее надо было поддерживать. По-моему, он не думал о смерти — просто его служба, его солдатский труд не могли обойтись без риска. Разумеется, ему хотелось самому дойти до Берлина, а после победы забрать с далекой чужбины мать и сестру, привести их на порог нового дома. Что поделаешь, не удалось… Крича в телефонную трубку: «Огонь на меня!» — он, вероятно, просто не хотел тратить времени на вычисление поправки, на уменьшение прицела. Боялся, что не успеет, а ведь точные координаты наблюдательного пункта, на который в этот момент врывались немецкие гренадеры, офицеру, командовавшему огнем батареи, были известны.

Через несколько дней армия отошла от Демблина и Пулав на север, под Пилицу. Тут сталинградцы генерала Чуйкова захватили предмостное укрепление — ближайшее к Варшаве — и теперь под Ходкувом, Студзянками, Басинувом отражали ожесточенные атаки немецких резервов, прибывших из Италии.

Первыми грузились на понтоны танки бригады имени Героев Вестерплятте.

Над зеркалом реки ровными кругами ходили эскадрильи «юнкерсов». Один за другим они с воем пикировали на переправу, на плывущие лодки, на паром. На берегу автоматчики бригады бегали по хатам в поисках съестного, рвали яблоки в садах, переговаривались, как обычно перед боем:

— Река, как и дорога, имеет километровые столбы, и мы переправляемся на четыреста сороковом…

— Сорок четвертый год и четыреста сороковой километр. Постоянно повторяется эта цифра. Ты помнишь, у Мицкевича?

— Помню. «К полям расцвеченным, как будто бы расшитым пшеницей золотой и серебристым житом».

— Он предсказал, кто освободит Польшу из неволи: «Кровь древних витязей… мать — из земли чужой… А имя — сорок и четыре»{98}.

Весть о создании ПКНО вызвала потрясение во всех центрах, где интересовались польским вопросом. Через три дня в противовес Комитету было образовано иное, второе правительство на польских землях. 25 июля «лондонский» президент Речи Посполитой Владислав Рачкевич назначил подпольный совет министров в Варшаве в составе вице-премьера и трех министров. Одновременно премьер Миколайчик телеграфировал из Лондона вице-премьеру Янковскому — представителю своего правительства в Варшаве:

«На заседании правительства ПР единодушно принято решение, уполномочивающее вас объявить в выбранный вами момент о начале восстания»{99}.

Командующий АК генерал Бур (Тадеуш Коморовский) поставил перед подпольным советом министров два вопроса:

1) Должны ли части Армии Крайовой овладеть Варшавой до вступления в город советских войск?

2) Сколько времени должно пройти между моментом, когда части АК овладеют столицей, и вступлением в нее Советской Армии?

На первый вопрос он получил ответ: «Да». На второй: «Для того чтобы дать гражданской администрации возможность начать выполнение своих функций и выступить в роли «хозяина», самое меньшее — 12 часов»{100}.

31 июля в 17.30 дипломированный полковник Монтер (Антони Хрусцель), командующий Варшавским округом АК, доложил генералу Буру о том, что он получил сведения о появлении советских танков на улицах Праги, и потребовал, чтобы был дан приказ о начале восстания, добавив, что если он не получит его теперь, то потом «будет слишком поздно»{101}.

Риск был огромный. Несколько часов назад было решено, что восстание не начнется по крайней мере в течение ближайших дней…

«И тогда один из самых старших по званию, фамилия в данном случае не играет роли, в патетической речи напомнил о 1831 годе и дерзко сравнил позицию собравшихся с тогдашней нерешительностью Скшинецкого»{102}.

Генерал Бур немедленно послал за вице-премьером Янковским.

«Пан Янковский, — вспоминает Бур, — выслушал меня, а затем задал вопросы некоторым офицерам штаба. Составив себе таким образом более полное представление о положении, он обратился ко мне со словами:

— Очень хорошо, в таком случае начинайте»{103}.

31 июля 1944 года после 18 часов генерал Бур обратился к полковнику Монтеру со словами, подлинного значения которых никто из присутствовавших тогда не мог предвидеть:

«Завтра ровно в 17 часов вы должны начать в Варшаве операцию «Буря».

Монтер вышел. А в комнату вошли отсутствовавшие до этого начальники оперативного и разведывательного отделов Главного командования АК полковники Филип (Ян Шостак) и Хеллер (Казимеж Иранек-Осмецкий).

«Неужели для принятия этого решения, господин генерал, вам не были нужны ни руководитель разведки, ни руководитель оперативного отдела?» — с горечью спросил полковник Филип{104}.

На другой день раздались первые выстрелы, и премьер Станислав Миколайчик в Москве в первой беседе с главой Советского правительства сразу же заявил:

«Я хочу информировать вас о том, что в Варшаве находятся вице-премьер и три члена моего кабинета. Они составляют подпольное правительство Польши»{105}.

Спустя год Монтер, уже генерал, написал:

«В освобожденной столице суверенного государства легальные власти должны были взять в свои руки управление всей освобожденной страной… Надо было показать всему миру, что правительство находится на посту…»{106}.

До сих пор историки ведут споры о том, что же представляло собой Варшавское восстание. Было ли это продолжение «Бури» — демонстрации против Советского Союза, которая переросла в длительную вооруженную борьбу против Германии, или же возврат к концепции всеобщего восстания — взятия власти буржуазным правительством на волне поднимавшейся национальной войны с захватчиками. Изменился ли реакционный характер этого события в момент начала, в первый день восстания, или же восстание до конца имело двойственный характер — характер реакционной демонстрации верхов и патриотической борьбы низов? Представляло ли собой восстание 1 сентября что-то другое по сравнению с тем, чем оно было 1 августа? Отличается ли кровь павшего полковника от крови рядового солдата, поскольку полковник погибал за концепцию, а солдат — просто за Польшу?..

Не слишком много смысла в подобных сомнениях…

В один из дней августа, во время боев, за сохранение связи между Жолибожем и Центральным районом, девять девушек-связных из группировки Кедыва ГК АК пробирались одна за другой, неся важный приказ, через железнодорожные пути, разделявшие эти участки борьбы. Одна за другой. Семь из девяти погибли. Умиравшая Крыся Хечкувна сказала капеллану:

«Не страшно умирать за родину».

Писатель — его дочь, подруга Крыси, погибла в восстании с боевой песенкой «Парасоля» на устах — с горькой иронией комментирует ее слова: «Она не умела выражать чувства и плохо писала сочинения…»{107}. Крыся просто не знала, что таких слов никогда не произносят вслух. Их не произнес бы полковник Живицель (Мечислав Недзельский), командующий повстанцами в Жолибоже, серьезно раненный и руководивший своими подчиненными вплоть до последней минуты, до поражения.

Они не произнесли бы этих слов. Они молча, но упорно воплощали в жизнь свой моральный смысл, они служили родине, и это было важнее всего. Их моральная сила имела своим источником не надуманную политико-стратегическую концепцию, а, как и моральная сила их молодых солдат, верность родине и веру в правильность избранного пути. Верность и веру, искреннюю и честную. Они служили не идее низов или верхов, ибо речь шла вовсе не об этом, они служили Польше в целом, сверху донизу. Свободной. Единственной. Подлинной. Так им тогда казалось. Да, в самом деле, подлинной, но только другой. Ибо, по сути дела, тогда в единой борьбе против захватчиков было две Польши.

Я думаю, что Варшавское восстание было прежде всего проявлением, наглядным свидетельством своеобразного двоевластия, существовавшего в Польше.

Можно ли вообще говорить о двоевластии применительно к Польше, через которую проходила линия фронта, к Польше, подавляющая часть которой была оккупирована? А власть Германии? Однако мы знаем всю специфику морально-психологического и политического положения польского народа в условиях оккупации. Мы знаем, что, хотя оккупационный режим самым реальным и жестоким образом определял повседневное бытие, жизнь и смерть нации, он не воспринимался поляками как «всамделишная» жизнь. Ощущение, что все чужое — не настоящее, что даже смерть не настоящая и что истинно только то, что польское — в подполье и за границей, в сердцах и на волнах эфира, — это ощущение было всеобщим и всеохватывающим. Настоящая польская смерть за колючей проволокой Майданека или под стенами Павяка словно бы и не была частью польской жизни. Польской жизнью считались Тобрук и отель «Рубенс», проблема «анархиствующих» Батальонов хлопских и «козни» пепеэровцев или гвардейцев «Ценя» в Красницком, расколы среди народовцев, в результате которых все большие группы крайних переходили на позиции сотрудничества с немцами (а следовательно, оказывались за рамками истинной польской жизни). Даже граф Роникер и его Главный опекунский совет не были частью польской жизни — слишком уж явно они принадлежали к оккупационному, временному, «невсамделишному».

Не подлежит сомнению, что весной 1943 года в этой истинной польской жизни сформировались два обособленных, явно выраженных главных течения. Два центра эмиграции: Лондон и Москва. Две структуры внутри страны: с одной стороны, делегатура, с другой — группирующиеся вокруг ЦК ППР левые элементы ряда польских партий. Две вооруженные силы нации: Армия Крайова и Гвардия Людова.

В 1943 году из многочисленных польских течений выделялось левое течение, ставшее, наряду с «официальным» (правительственным), вторым ведущим, представительным течением, столь же значимым (разумеется, до того, как оно позднее стало руководящим, главным). Партия завоевывала позицию руководящей силы широкой политической группировки, что нашло выражение в создании КРН. Гвардия становилась ядром подпольного общенационального войска — Армии Людовой.

Эта двойственность проявлялась в существовании двух классовых лагерей, а ее кристаллизация была отражением роста политических группировок польского общества. Формировались два представления о Польше, и прежде всего — две концепции главной цели национальных усилий: «на сегодня» — на время войны, борьбы за свободу и «на завтра» — на день освобождения. Кристаллизовались и окончательно возникли две оси власти, два правительства, оба располагавшие силами в эмиграции (а также поддержкой определенных, но различных международных факторов) и силой в стране: аппаратом власти, войском, зачатками организации общественной жизни, а также зачатками собственной территории, которой можно было распоряжаться. Формировалось реальное двоевластие: материальное и духовное; двоевластие в польском вопросе на международной арене, двоевластие в повседневной жизни и в борьбе народа с захватчиками, двоевластие в начинавшемся восстановлении освобожденных зон — двух территорий, двух государств единой нации. И двоевластие в сердцах и душах миллионов.

В третьей декаде июля двоевластие проявилось. В Люблине, Любартуве, Влодаве, Пулавах, Красныставе, Замостье, Билгорае, Януве, Краснике, Радзыне, Седльцах, Гарволине, Венгруве, в уездных городишках Подлясья и Малопольши из подполья выходили рады народовы, объединялись представительства левого течения, привлекались люди, признающие освобождение, признающие ПКНО. И так же, днем раньше или днем позже, в Люблине, Любартуве, Януве, Замостье, Билгорае, Хелме, Хрубешуве, Бяла-Подляске, Белостоке, Седльцах из подполья выходили воеводские и уездные представители делегатуры польского правительства в Лондоне, объявляли себя воеводами и старостами, тянулись к власти.

В одном и том же месте, на одной и той же рыночной площади, на одной и той же улице, в обстановке растущей напряженности и усиления враждебности вставали друг против друга две власти, две Польши. Каждая располагала вооруженной силой. Вооруженная сила «лондонского» правительства — отряды Армии Крайовой, еще разгоряченные последней схваткой с немцами, еще полные воли к борьбе и гордые боевыми успехами, приступали к реализации функций, предусмотренных планом «Буря», — к демонстрации законности и реальной силы «лондонского» правительства на польской земле. К демонстрации перед теми, кто еще в сегодняшнем сражении с захватчиками были товарищами по оружию, — перед Советской Армией.

Однако, чтобы продемонстрировать свою власть, ее надо было взять. А власть не лежала на улице, как предполагалось на основе наиболее близкого польского опыта — опыта 1918 года. Другая власть, народная, в активных боевых группах левых сил в деревнях и городах укоренялась раньше, чем бежавшие немцы освобождали ратушу. Чаще всего власть уже существовала. Следовательно, чтобы добиться цели, надо было свергнуть эту власть и не просто установить свою власть, но и навязать ее. Навязать вооруженному народу.

Не немецкая агентура, не крайне правые силы, не организатор братоубийственной борьбы — НСЗ, а именно это патриотическое войско, по идее общенациональное, но подчинявшееся власти, далекой от страны, стало лицом к лицу против польских левых сил, у порога гражданской войны. У порога братоубийства.

Во второй беседе с Миколайчиком глава Советского правительства Сталин, упрекая эмигрантского премьера в том, что он полностью игнорирует факты — практическое существование на освобожденных землях, а также в гуще национальной жизни в условиях оккупации этой второй Польши, левой, Польши ПКНО, и решительно отвергая концепцию признания оси Лондон — Варшава единственным представительством Польши, гневно бросил: «Но мы не можем иметь дело с двумя польскими правительствами»{108}.

А ведь они существовали! Существовали с 1943 года, с момента, когда оказалось, что та единственная власть, которую до сих пор признавали (хотя иногда условно), не в состоянии решить неотложные проблемы, стоящие перед нацией. Это были две ключевые проблемы: внутренняя и международная. Во-первых, способ и направление использования национальных сил в происходящей борьбе против оккупантов за само существование нации. Во-вторых, соединение и согласование усилий и судеб Польши с усилиями будущего освободителя и победителя — Советского Союза. Старая власть, опасаясь активизации и роста роли народных масс, не могла ни мобилизовать силы народа, что несло угрозу для той социально-классовой модели Польши, которую она отстаивала, ни обеспечить надлежащие отношения с СССР вследствие взаимного недоверия, связанного с опасениями перед неизбежным изменением географического положения Польши, неприемлемым для этой власти.

Весьма характерное для Польши обстоятельство: власть, представлявшая уходящие классы и Польшу старого типа, оказалась непригодной для общества не по классовым мотивам (так бывает, когда требования народных масс превышают возможности компромисса), а по национальным мотивам, поскольку она не сумела обеспечить нации в целом путь к спасению от смертельной опасности. Новый центр кристаллизации нации, зародыш нового руководства и власти появился и победил тоже не в силу чисто революционных, общественно прогрессивных факторов, а потому, что сумел реализовать эти общенациональные постулаты. И поэтому он мог предложить обществу широкую платформу соглашения и мог осуществить почти полное национальное единство — до того момента, пока он сам искренне признавал примат общенациональных задач над всеми остальными — задач борьбы за спасение родины и ее возрождение, первоочередность принципа единства в борьбе за самое существенное в жизни нации.

Ведь и мы, поляки, уже также не могли иметь дело с двумя польскими правительствами. Мы уже не могли позволить себе двоевластия. В такой момент? На Висле? Разве время было вытаскивать на историческую арену весь ад беспокойств и противоречий, стремлений и опасений, патриотического динамизма и солдатской лояльности — все это сплетение конфликтов двоевластия, охватившее души людей? Души людей, которые поднялись на борьбу во имя спасения Польши и которые в момент величайших усилий для достижения этой цели были неожиданно остановлены! Остановлены вопросом: «Польша — да, но какая?»; утверждением, что спасать надо не всякую Польшу, а только единственную истинно легальную; призывом заботиться теперь не о национальной субстанции — о людях, а о национальных формах — о границах и законах.

Ведь именно в эти дни подпоручник Подкова выстроил подразделения 9-го пехотного полка АК перед резиденцией старосты в Замостье, посланный сюда, чтобы отстаивать старую Польшу, легального старосту от людей новой Польши, которая несла крестьянам Замостья и жизнь, и землю. Встал против революции с автоматом, подаренным ему в знак благодарности советскими партизанами, которых несколько месяцев назад во время совместной борьбы он водил тропами Замойщины.

Подпоручник Подкова не использовал свой партизанский ППШ против нового старосты ради назначенного на должность Лондоном. Но и не захотел отдать оружие пришельцам. А когда было произнесено самое горькое, самое страшное слово — «фашист», подпоручник Подкова разбил свой автомат с памятной надписью: «Соратнику по борьбе против фашизма от советских товарищей по оружию». Трагический отзвук — треск оружия, овеянного солдатской славой в борьбе за свободу, а теперь разбитого о железную ограду гимназии Замойских, — будет сопутствовать дням рождения, дням освобождения. Это было трагическое столкновение консервативной по своему существу солдатской лояльности с революционными потребностями нации. Это была трагическая ошибка в подсчете, когда в трудной польской бухгалтерии выпускается из поля зрения третья рубрика — третий элемент положения нации.

Ошибка. 22 июля в Освенциме из колонны заключенных, возвращавшихся с работы, гестаповец вызвал Романа Сливу, еще раз проверил, тот ли это Вебер, коммунист из Домбровского бассейна, член инициативной группы 1941 года, который одним из первых был сброшен с парашютом в Польшу и стал организатором и командующим Гвардией Людовой Краковского округа, и застрелил его на месте. Позднее, 2 августа, по специальному шифрованному предписанию Гиммлера были уничтожены генерал Грот (Стефан Ровецкий) и президент Варшавы Стефан Старжиньский…

Еще до начала восстания немцы «очищали» Павяк. Было расстреляно несколько сот человек, в том числе Павел Финдер и Малгожата Форнальская.

26 июля измученные долгими переходами полки 1-й армии проходили через утопавший в цветах Люблин, направляясь с парада прямо на Вислу, на фронт, на борьбу за плацдармы, с которых открывался, путь в глубь Польши, к полному ее освобождению.

«В тот же день вечером мы вошли в Люблин. Улицы, по которым мы двигались, были усыпаны наполовину увядшими от летней жары цветами. Это были следы встречи, которую население устроило утром нашей армии. Ничего не поделаешь: саперы в бой идут первыми, а к лаврам победы приходят последними, — вспоминает Я. Опочиньский, солдат одного из саперных батальонов 1-й армии. — …В пять утра подъем. Сонные одеваемся. Глаза слипаются, а ноги никак не хотят идти. Но все-таки двигаемся. Вначале идем нестройно. Кто-то запевает, и мы чувствуем прилив бодрости. Улицы будто вымерли, лишь изредка покажется где-нибудь ранний прохожий. На тротуарах валяются немецкие афиши и объявления. Дома купаются в утреннем солнце, за окнами копошатся люди. Радость распирает сердце… Посреди площади на возвышении виднеется какой-то дворец или замок, окруженный высокой оградой. Туда направляется авангард батальона.

Я пою вместе со всеми. Конечно, как обычно, про то, «как Кася гнала волов…». Я подумал при этом, что теперь надо создавать новые песни, отражающие наши переживания. С песней, ослепленный солнцем, батальон входит в мрачные ворота замка. Поем как раз про то, как Ясь спрашивает: «Что за гости у тебя…», когда песня внезапно замирает на устах… Еще слышу команду: «Рота, стой! Нале-ево!» После этого устанавливается жуткая тишина. Кругом, куда ни глянешь, человеческие тела. Одни лежат прямо у наших ног, другие свисают с лестниц, ведущих в какие-то помещения. Они в ужасном состоянии. Опухшие лица с застывшими от ужаса глазами. Завернутые в лохмотья, голые или в одном белье, мертвые лежат на спине, на животе, в разных позах…

Солнце подымается все выше. Лопаты яростно вгрызаются в землю, отбрасывают кирпичи, камни, гравий… Могила требуется большая. Расстрелянных около трехсот… Работаем молча, не глядя друг на друга.

Края ямы доходят уже до пояса, когда вокруг начинают собираться люди. Некоторые спускаются в яму, чтобы сменить измученных солдат. Я помогаю пожилому мужчине. Седая голова его трясется — то ли от волнения, то ли от старости. Какая-то женщина пытается его удержать, но старик мягко отстраняет ее, шепча: «Там мой сын…»

Командиры отделений подают команду: «Становись!» Начинаем переносить трупы…

Вечером батальон вышел из Люблина, направляясь в сторону Вислы. Мы шли так быстро, что кухня с едой, до которой никто из солдат сегодня не дотронулся, не могла поспеть за нами. В Люблине мы потеряли дар речи, потеряли способность петь»{109}.

День освобождения был не только днем решения вопроса о том, какой должна быть Польша, не только днем выбора будущих форм польской жизни. День освобождения все еще был днем выбора между жизнью и смертью. Главные задачи дня определялись не только тем, что существовали ратуши, на которых надо водрузить национальные флаги, но и тем, что были тюрьмы, лагеря, строго говоря, одна большая тюрьма, к воротам которой надо поспеть, чтобы роль поляков не ограничивалась бы только выкапыванием могил.

Германия войну проиграла. В конце июля — начало августа в этом не сомневался никто, даже немецкий генералитет. Но выиграла ли уже эту войну Польша? 90 процентов ее территории еще находилось в руках оккупантов, 90 процентов населения ежеминутно несли неисчислимые потери. Больше того, потери с каждым днем росли. Польша наряду с Чехословакией была последней добычей, которая оставалась в лапах Гитлера. Ни Гитлер, ни любой другой из возможных представителей германского империализма не намеревался отказаться от нее.

Если предусмотренная планом «Буря» демонстрация была призвана вызвать конфликты и столкновения достаточно громогласные, чтобы пробудить в Англии и Америке выступления противников союза с социалистическим государством в защиту прав «лондонского» правительства и вызвать конфликт с Советским Союзом, то не предполагало ли это в качестве предварительного условия какого-то «согласованного» отношения западных союзников к Германии? Но кому бы пришлось платить за соответствующее согласование? Идейный руководитель заговора 20 июля 1944 года Герделер предлагал именно такое решение: чтобы оказать сопротивление большевикам, добившись с этой целью мира на западе и англо-американской поддержки, он намеревался вернуть все завоевания Гитлера… Все, за исключением Польши.

Таков был риск. Был ли он известен инициаторам «Бури»? Понимали ли они это? Учитывали ли его в своих калькуляциях? В конечном счете они ведь посчитали более важной другую проблему, проблему двух течений, проблему двоевластия, проблему двух государств.

Не будем вычеркивать из памяти фрагменты тогдашней действительности, которые, хотя и не относятся к боям и не могут быть зачислены в перечень совместных вооруженных усилий, так тяжело сказались на цене и результатах этих усилий. Не будем ретушировать запечатлевшуюся в памяти военных лет фотографию, соскабливая с нее изображение некоторых действующих лиц этой драмы…

В ночь на 27 июля близ аэродрома Мотыль под Тарнувом 170 солдат Армии Крайовой заняли посты, с беспокойством поглядывая в направлении более чем сильных и более чем близких немецких гарнизонов. Они знали, что самолет из Бриндизи должен быть принят и немедленно отправлен назад. В полночь над размокшей после недавнего ливня посадочной площадкой появилась двухмоторная «дакота». Медленно тормозя, она двигалась вдоль цепи фонарщиков, поочередно гасивших фонари, которые указывали направление посадки. Продуманная и четкая, несмотря на спешку, операция выгрузки и погрузки самолета заняла 10 минут. Голос пилота-поляка и немецкие пулеметы, захваченные 2-м корпусом под Монте-Кассино, символизировали связь, которая поддерживалась через линии фронтов… В самолет грузили найденные на другом конце Польши, под Сарнаками над Бугом, части немецкой ракеты Фау-2, садились пассажиры: капитан Рафал (Ежи Хмелевский) с чертежами и микрофильмами Фау-2, Марек Цельт (Тадеуш Хцюк) и «двое каких-то старичков», которых, как не без язвительности отмечает офицер, принимавший самолет, пришлось подсаживать в кабину. Взревели моторы… еще сильней, еще громче — фюзеляж беспомощно трясся на неподвижных колесах, которые увязли в размокшей травянистой поверхности аэродрома. Палками, прикладами и руками солдаты отгребали грязь от колес самолета, мостили полосу для разбега.

— Вы должны улететь! — в отчаянии кричал пилоту один из офицеров-партизан. — Вы должны улететь!{110}

Трудная, занявшая много месяцев работа разведчиков, инженера Коцьяна, труд техника, гибель солдат разведки, муки партизан, которые выискивали потерявшиеся в пробных полетах бомбы, смертельный риск людей, находившихся здесь, чтобы обеспечить приемку и охрану операции «Мост», молчаливая преданность сотен простых людей из окрестных деревень, которые — тайна из тайн — не могли не знать, что на аэродроме «что-то» готовится, но ничего не выдали. Не может быть, чтобы все это пропало, оказалось напрасным! Они должны улететь!

И после длившейся целый час возни с беспомощной машиной, она наконец оторвалась от земли, набрала высоту и легла на курс «трасса номер 4»: Будапешт — Бриндизи. Самолет летел на юг, везя спасение для Лондона, для тысяч людей над Темзой. И он вез, быть может, гибель для Варшавы и тысяч людей над Вислой.

Вспомним о старичках, вызвавших жалость. Эти штатские так же важны, как груз военного значения.

Томаш Арцишевский, 67 лет, один из основателей ППС, член боевых групп периода 1905—1907 гг., соратник товарища Зюка, Коменданта, Деда со времен покушения в Рогове, в Безданах, на почте на Вспульной улице, многократно занимавший министерские посты, руководитель ВРН в годы оккупации… В эмиграции надо было иметь какого-то значительного деятеля из Польши, ведь коммунисты ссылались на Польшу, их представляли люди, только что прибывшие оттуда, из Варшавы… Было решено, чтобы и от имени Лондона выступил человек из Польши. Поступил приказ привезти Арцишевского. Не пройдет и полгода, как он прославится заявлением, что Польша не хочет западных земель, что она не желает возвращения Щецина и Вроцлава.

Другой штатский старичок не был ни штатским, ни старичком. Партизанам АК он показался неловким, так как еще не оправился после перелома ноги, полученного четыре месяца назад при прыжке с парашютом из самолета над территорией Польши.

Имя этого эмиссара, известного как Бжоза, или Саламандер, и теперь возвращавшегося назад, — Юзеф Ретингер. Родился и воспитывался он в Кракове, а образование получил в парижской Сорбонне, но был английским полковником и наверняка не простым офицером разведки, а государственным политическим агентом высокого класса.

Его можно было встретить в Марокко у Абд-эль-Керима во время англо-французских колониальных схваток, он организовывал какие-то антикатолические выступления в Мексике и какие-то международные съезды профсоюзов, длительное время подвизался в Китае, а в годы войны был приставлен «к польским делам» и даже представлял Польшу в качестве ее первого дипломатического представителя в Москве в 1941 году. Сверх того, он почти неотлучно, как тень, следовал за генералом Сикорским. С того момента, как он организовал выезд генерала из капитулировавшей Франции в Лондон, он всегда находился с ним рядом: в штабе, в правительстве, в автомашине, в самолете. Он покинул генерала только однажды, в том последнем полете, который завершился трагедией над Гибралтаром. Зачем он летал в Польшу, о чем в течение четырех месяцев беседовал с руководителями подпольной «лондонской» Варшавы, военной и гражданской, с чем возвращался?

В момент, когда из Польши стартовал самолет, везший Фау-2 и «старичков», из Англии, с аэродрома Нордхольт, стартовал другой английский самолет, везший кружным путем, через Африку и Азию, премьера Станислава Миколайчика в Москву. 27 июля на аэродроме в Рабате Миколайчик и Арцишевский встретились. 28 июля в Каире Миколайчик встретился с полковником Ретингером. Беседы продолжались долго. Нет и никогда не будет достоверной стенограммы этих бесед. Об их содержании мы можем только догадываться на основании последующего хода событий. Я думаю, что первый собеседник, которого в высшей степени беспокоило известие о польском государстве, возрождающемся между Бугом и Вислой, хотел услышать от другого, который в течение четырех месяцев рыскал в подчиненном власти Лондона подпольном государстве, мнение о возможностях этой силы. Возможностях, которые, как мы знаем, нельзя сбрасывать со счетов в борьбе с немцами, в борьбе за свободу. Но, видимо, более важной была признана другая проблема — проблема двух течений, проблема двоевластия, проблема двух государств.

Больше того, в беседе до сознания собеседников, должно быть, дошел тот факт, что в данный момент мир имеет дело, собственно говоря, только с одним из течений, с одним из польских государств — Люблинским. А то второе, подпольное, не было достаточно заметным. Мне думается, что в этом заключается одна из причин принятия решения о восстании, одна из причин того, что на рассвете 1 августа девушки-связные доставляли запоздалые приказы, а на улицах появились полузамаскированные конвои, транспортировавшие оружие, и 20 тысяч парней и девчат Варшавы, забросив на спину вещевой мешок с куском хлеба и перевязочным пакетом, говорили: «Мама, сегодня лучше не выходи из дому, а обо мне не беспокойся, я скоро вернусь». А матери клали им в мешки конфетки, все еще считая их детьми{111}. Впоследствии по этим конфеткам они находили неузнаваемые, растоптанные войной останки своих дорогих детей.

В 17.00 повстанческие взводы атаковали указанные им объекты — главные центры города, чтобы выбить оттуда немцев, чтобы утвердить законную власть. Лишь бы не опоздать, лишь бы не позже, чем за двенадцать часов до вступления большевиков, лишь бы опередить ту, другую власть, которая может потянуться к варшавской ратушей дворцу совета министров не только из Люблина, но и отсюда, из Варшавы — с Воли и Повисля…

3 августа, Москва.

Сталин: Главной целью Вашей поездки является обсуждение вопроса об объединении всех политических сил в Польше… В наших поисках решения нельзя обойти вопрос о взаимоотношениях между польским правительством и ПКНО.

Миколайчик: Я не хочу его обходить и потому прошу Вас облегчить мне выезд в Варшаву…

Сталин (прерывая): Но ведь там немцы!

Миколайчик: Варшава будет свободна в ближайшие дни.

Сталин: Дай бог, чтобы так было…{112}

Поражает уверенность одного из собеседников! Ведь повстанческие возможности, хотя бы в отношении боеприпасов, были рассчитаны лишь на то, чтобы опередить вступающие войска Советской Армии. День, два… По самым оптимистическим оценкам — максимум три — пять дней боев…

Пожалуй, сомнения второго собеседника были обоснованны!

Последние километры. Нет, я, разумеется, не знаю, о чем тогда думал этот человек — именно человек, а не бог, но человек, нависавший, подобно скале, над судьбами советских народов, скале, тень которой падала и на исторические судьбы поляков. Я не знаю, о чем думал Сталин, и никто не знает этого. Но можно предполагать, догадываться, выдвигать рабочие гипотезы. Однако прежде всего напомним, что все выводы надо делать из однажды принятых исходных положений. Мы знаем, что он не был богом… И следовательно, если он не был богом — он не был ни всеведущим, ни всемогущим.

Итак, я не знаю, о чем он думая ни 3 августа, когда говорил Миколайчику: «Дай бог, чтобы так было», ни 5 августа, когда телеграфировал Черчиллю: «Думаю, что сообщенная Вам информация поляков сильно преувеличена и не внушает доверия», ни 9 августа, когда говорил Миколайчику, что еще 5 августа ожидал взятия Варшавы, ни 16 августа, когда в ответ на послание Черчилля по вопросу помощи Варшаве с воздуха отвечал: «…Советское командование пришло к выводу, что оно должно отмежеваться от варшавской авантюры, так как оно не может нести ни прямой, ни косвенной ответственности за варшавскую акцию»{113}. Я также не знаю, о чем он думал, когда в начале сентября распорядился дать согласие на «челночные» полеты над Варшавой самолетов с запада на советские аэродромы.

Впрочем, я полагаю, что каждый раз он думал о чем-то ином, поскольку уже что-то иное знал и в каждый данный момент по-иному оценивал обстановку.

Впрочем, не так уж важно, о чем он думал. Гораздо важнее, какие он принимал решения. А об этом мы косвенно, пожалуй, можем судить, ибо знаем обстоятельства, в которых эти решения принимались, знаем их непосредственные и опосредствованные результаты. Мы знаем реальности ситуации и хода событий на фронте.

Сегодня, по прошествии более 30 лет, когда мы имеем возможность узнать эти реальности (хотя по-прежнему еще не полностью, но гораздо лучше, чем мир знал их в 1944 году), нас поражает разрыв между действительностью на поле битвы и тогдашним «общественным сознанием» — взглядами мира на ситуацию. В этих взглядах, формировавшихся из догадок, основанных на неполной и односторонней информации, на которой сказывались дипломатическая игра и прямая пропаганда, весьма часто обнаруживались тенденции, прямо противоположные истинному направлению развития материальной действительности войны. На рубеже 1941—1942 годов, летом и осенью 1942 года, в моменты, когда крепли и сосредоточивались силы для могучих советских контрнаступлений, не только генерал Андерс, но также штабы и правительства, значительная часть мирового общественного мнения со дня на день ожидали, кто с радостью, кто с тревогой, окончательного истощения советской силы сопротивления, окончательного падения Советского Союза. Позднее могучие усилия советского народа, мужество солдат, мудрость полководцев изменили обстановку на фронте, а советская дипломатия и пропаганда, опираясь на эти реальные успехи, в еще более значительной степени изменили настроения мировой общественности. В 1944 году мир, зачарованный масштабами и темпами советских побед, поверил не только в могущество СССР и его армии, но и во всемогущество «дядюшки Джо». Я думаю, что последний в свою очередь, используя в текущей политике эту веру, сумел так укрепить ее, что даже временным слабостям придавал видимость силы, и это вызывало еще большее уважение со стороны его партнеров.

Итак, мне думается, что Сталин, что бы он тогда ни говорил, 3 августа имел достаточно оснований сомневаться в скором освобождении Варшавы… Он ведь отлично знал, что операция «Багратион», последним эхом которой были орудийные залпы на предпольях Варшавы, планировалась Верховным Главнокомандованием Советской Армии в значительно более скромных масштабах. Первоначально она планировалась только на глубину 150 километров, как Бобруйская операция. В мае она была утверждена как Белорусская операция, рассчитанная на 250 километров{114}, и из этого исходило планирование работы фронтовых тылов. В этом варианте ее целью был разгром немецкой группы армий «Центр», освобождение Белоруссии и создание таким образом выгодных предпосылок для освобождения в будущем Литвы и Польши. Однако, когда в мае окончательно уточнялся план и принималось решение, надо было учитывать опыт прошлого, и в частности уроки 1941 года. Они свидетельствовали о необходимости наступать через Белоруссию только к северу от Полесских болот и при этом поддержать наступление действиями на южном фланге через Волынь на Люблин и Демблин{115}.

Следствием этого было разделение 1-го Белорусского фронта на две группировки, следствием этого был удар, по существу, вспомогательный, который наносился из-под Ковеля на Хелм и Люблин. Его цель состояла не в том, чтобы идти дальше, а в том, чтобы через Седльце выйти в тыл Брестской крепости, сокрушить немецкую оборону на линии Брест — Гродно, которая могла бы задержать наступление главных сил, двигавшихся из Белоруссии северным путем.

Следовательно, войскам предстояло выйти на линию Белосток — Люблин, а дальше к югу фронт должен был установиться где-то между Львовом и Перемышлем{116}.

Волей судеб события развернулись иначе. Войска, наступавшие на Волыни, достигли своих целей значительно раньше, чем войска, шедшие из Белоруссии. Они пробились к Вепшу, а правым крылом через Седльцы вышли в тыл Бресту. Что им было делать? Ждать? Они продвигались вперед, потому что была возможность. Они находились в движении, когда пришла новая, дополнительная директива Верховного Главнокомандования от 28 июля. Эта директива предусматривала выход советских войск на Нарев и остановку там «в целях подготовки удара по Восточной Пруссии», а войска 1-го Белорусского фронта, действия которых в данном случае интересуют нас больше всего, должны были, овладев районами Бреста и Седльце, «правым крылом развивать наступление в общем направлении на Варшаву и не позднее 5—8 августа занять Прагу (предместье Варшавы), захватить плацдармы на западном берегу Нарева в районе Пултуск, Сероцк, а левым — плацдарм на западном берегу Вислы в районе Демблин, Зволень, Солец»{117}.

Это была третья дополнительная директива с момента начала наступления, третье дополнение к первоначально намеченным задачам. В это время левое крыло фронта уже захватило плацдармы за Вислой, а центр, двигаясь по Люблинскому шоссе на Прагу через Окунев, Воломин, Радзымин вплоть до Легионово, «обтекал» укрепления пражского плацдарма — все еще на расстоянии 150—200 километров от главных сил, между немецкими войсками, оборонявшими линию от Бреста, по Бугу и Неману, и новыми немецкими войсками, разворачивавшимися по Висле, Бугу и Нареву.

С точки зрения главных сил, наступающих через Белоруссию, советские войска левого крыла 1-го Белорусского фронта перевыполнили как свою задачу, так и первоначальные намерения Верховного Главнокомандования.

А главные силы войск, сражавшиеся между Полесьем и Балтикой (правое крыло Рокоссовского — Захаров, Черняховский, Баграмян), могли ли двигаться быстрее? Армии 1-го и 2-го Белорусского фронтов в течение 12 дней — с 23 июня по 4 июля — смяли немецкую оборону на восточной границе Белоруссии и прошли около 200 километров, делая по 16,6 километра в день. В течение следующих 12 дней — с 5 по 16 июля — они, преследуя разбитого противника, прошли около 185 километров, в среднем по 15,3 километра в день. В течение следующих 15 дней — с 17 по 31 июля, — преодолевая растущее сопротивление перебрасываемых из глубины рейха резервов, они прошли около 100 километров, в среднем по 6,5 километра в день. За весь август продвижение составило 90 километров{118}. Темп ослабевал, наступление выдыхалось. Ближайшее к Варшаве левое крыло советской группировки в Белоруссии до 1 августа в течение 39 дней наступления прошло 49 километров.

К изменению задач и увеличению глубины операции не были готовы фронтовые тылы{119} — склады, госпитали, запасы боеприпасов, горючего, силы и средства восстановления автомобильных дорог и железнодорожных путей. Все это основывалось на расчетах, предусматривавших продвижение максимум на 250 километров.

Ни один из четырех фронтов не имел достаточного количества автомашин, поэтому снабжение каждого из них зависело от железнодорожного транспорта. Ежедневно доставлять от перевалочных станций 15 тысяч тонн грузов, необходимых на каждый день наступления, удавалось только на расстояние 250 километров. Уже 5 июля войска находились в 300 километрах от перевалочных железнодорожных станций. 16—17 июля это расстояние возросло до 400—500 километров. Лишь через три недели после начала наступления народный комиссариат путей сообщения выделил фронтам специальные железнодорожные бригады для восстановления дорог на освобожденных территориях. Тем временем вся тяжесть снабжения фронта легла на автомобильный транспорт. Но ни на одном из четырех фронтов никогда не удавалось сосредоточить запаса горючего больше, чем на один 300-километровый рейс всех транспортных машин и на четыре вылета на каждый самолет. С 15 июля доставка горючего из глубины страны сократилась. Квоты, выделенные для наступательной операции, были почти исчерпаны.

Боевой состав сражающихся частей, как обычно бывает к концу наступления, катастрофически сократился: количество лиц на довольствии — около 50 процентов, число активных штыков в пехоте — до 25 процентов, количество исправных, готовых к бою боевых машин в танковых частях — до 30 процентов штатного расписания. Лишь орудийные и минометные стволы, были, как всегда в Советской Армии, в изобилии, но боеприпасов не хватало.

К концу июля последние снаряды, последние литры бензина, накопленные и предназначенные для выполнения операции «Багратион», были израсходованы{120}. 1-й Белорусский фронт, начиная наступление, имел (всего на складах и в боевых частях) по четыре боекомплекта на орудие, то есть по 560 снарядов на 76-мм пушку, по 320 — на 122-мм пушку, по 240 — на орудия более крупных калибров. Из этого в первый день битвы — на прорыв немецкой обороны — планировалось израсходовать 2,5 боекомплекта, а на поддержку преследования — 1,5 боекомплекта. До конца июля было израсходовано три боекомплекта, в полках снаряды считали на штуки: большинство из оставшихся в распоряжении войск и интендантской службы фронта боекомплектов были сэкономлены в первый день боев — снаряды, которые когда-то не были использованы, находились на рассеянных по лесам и болотам прежних огневых позициях советских батарей под Смоленском, Бобруйском, Мозырем и Луцком. Железнодорожные транспорты доходили лишь до этой линии. По 2—3 тысячи людей были заняты на восстановлении каждого из десятков мостов через столь многочисленные в Белоруссии реки. Строительные железнодорожные бригады копались в белорусской грязи и волынских песках, восстанавливая разрушенные немцами пути и уничтоженные железнодорожные насыпи с максимальной скоростью два километра в сутки. Грузовые автомашины курсировали непрерывно днем и ночью, доставляя на расстояние 500 километров снабжение для войск и ежедневно сжигая три процента горючего, выделенного фронту для всей шестинедельной операции. 27 июля в армиях первого эшелона не хватало горючего даже для артиллерийских тягачей и танков. 29 июля 6-я воздушная армия, насчитывавшая 1400 самолетов, вследствие нехватки горючего могла совершить всего лишь 95 самолето-вылетов, а 30 июля, используя остатки неприкосновенного запаса, — 232 самолето-вылета. 3-й танковый корпус остановился под Радзымином «из-за полного отсутствия горючего»{121}. Танкисты закапывали танки в песок для использования их в качестве неподвижных огневых точек, и на этот песок «кукурузники» сбрасывали бочки с бензином и ящики с боеприпасами — по два — четыре снаряда на орудие. Фронт получил 40 транспортных самолетов грузоподъемностью 2000 кг каждый, но не было соответствующей тары, а необходимость брать дополнительные баки для горючего снижала полезную грузоподъемность почти до нуля.

30 июля вокруг позиций 2-й танковой армии, растянувшихся от Вислы через Мендзылесе и Окунев до Воломина, Радзымина и обратно к Миньск-Мазовецкому, стягивалась подвижная петля, образованная контратаками пяти немецких танковых дивизий. 31 июля между деревеньками Забранец и Кольно передовые патрули наступавшей с востока немецкой 3-й танковой дивизии СС «Мертвая голова» соединились с танками 19-й танковой дивизии и стрелками дивизии «Герман Геринг», наступавшими с запада, от Праги. Советский 3-й танковый корпус оказался отрезанным 31 июля, как раз в тот день, когда в конспиративном помещении Главного командования АК на улице Паньской, 67 вице-премьер Янковский говорил: «Очень хорошо, в таком случае начинайте», а на северной окраине леса Стара-Весь генерал-майор Радзиевский, заменивший раненного в боях на улицах Люблина командира советской 2-й танковой армии генерал-полковника Богданова, принял решение:

«Пражский укрепленный район танками не атаковать. Мотопехоте вести тщательную разведку слабых мест противника с последующим вводом танков в целях овладения районом Праги. Армию собрать в кулак и сосредоточить: 3-й танковый корпус — в Воломине, 8-й гвардейский танковый корпус — в Окуневе, 16-м танковым корпусом удерживать рубеж Милосна-Стара, Збытки… Готовность обороны к 12 часам 1 августа»{122}.

1, 2 и 3 августа немцы со всех сторон наступали на эту группировку. Уже 1 августа они вновь отрезали 3-й корпус, 3 августа окружили часть сил 3-го танкового корпуса, а остатки отбросили в район обороны 8-го корпуса. 5 августа оба корпуса отступили за речку Чарну.

3-й корпус состоял в тот день из 59 танков и самоходных орудий. По немецким оценкам, он потерял 192 танка и самоходных орудия и был «полностью уничтожен». Всего, по данным командования Советской Армии, 2-я танковая армия потеряла 53 процента своего состава, 425 танков.

«Неоднократно поднимался вопрос, — писал позднее генерал-полковник Гейнц Гудериан, тогдашний начальник генерального штаба немецкой армии, — почему русские, зная о начале восстания в Варшаве, не предприняли что-либо, чтобы поддержать его извне, мало того — остановили свое наступление на Висле… Но пусть бывшие союзники сами разбираются между собой… У нас, немцев, сложилось впечатление, что русское наступление остановила наша оборона, а не намерение русских саботировать польское восстание. У командования 9-й немецкой армии создалось, во всяком случае 8 августа, впечатление, что попытка русских захватить Варшаву стремительной атакой, продолжая преследование, которое до этого велось почти беспрепятственно, разбилась о ее оборону, несмотря на Варшавское восстание, и что Варшавское восстание, с точки зрения неприятеля, началось преждевременно»{123}.

2 августа около полуночи генерал Бур поднялся на крышу своего командного пункта на фабрике Камлера в районе Воли. Проливной дождь заглушал треск перестрелки, и только медленно разгоравшееся зарево обозначало контуры сражающегося города. Донесения не поступали, связь была прервана, радиостанции повреждены: не было даже возможности сообщить правительству о выполнении приказа. Он еще не знал, что разбитые в первом штурме отряды периферийных районов — Жолибожа, Мокотува, Охоты — выходят из города, что в Праге повстанцы отступили и укрылись в не контролируемых немцами жилых домах. Лишь на следующий день он получил донесение Монтера:

«Важнейшие объекты — Дом Академицкий, сейм, аллея Шуха, комендатура города — не были взяты. У меня нет надежды овладеть объектами, не занятыми до сих пор…»

Через несколько часов еще одно:

«Во всех районах не были заняты важнейшие объекты… Боеприпасы на исходе. В некоторых отрядах стреляют за счет последних запасов… Из-за недостатка боеприпасов я, собственно говоря, не могу влиять на ход битвы. Учитывая положение дел, прошу поторопить через Лондон большевиков и дать общие инструкции на ближайший период боев»{124}.

Уже истекли 24 часа с начала восстания, минуло 48 часов с момента решения о том, чтобы не опоздать, чтобы хотя бы за 12 часов до вступления большевиков… Сражение состоялось, но не принесло успеха, правительству негде было утвердиться. Впрочем, «выступить в роди хозяина» было не перед кем.

Демонстрация кончилась. И так же, как там, в Сельской пуще, над маленькой Студзеницей, здесь, над большой Вислой, было абсолютно не ясно, что же делать дальше. Разве только просить «поторопить через Лондон большевиков»…

Потоки дождя и зарево пожаров придавали небу Варшавы в первую ночь восстания мрачный вид. Исчезли отличная продуманность всех разработанных ранее планов и изящная утонченность политической и военной концепции и стратегии. Осталось лишь та, чего больше всего опасались лучшие люди, чего они всячески хотели избежать: начатая преждевременно безнадежная борьба, поражение, разрушение и смерть…

По радио и телефонным проводам между Варшавой и Краковом, Томашувом и Берлином, генеральным штабом в Цоссене и «Вольфшанце» в Кентшине шли донесения, решения, приказы, которые должны были поднять в одном месте бригаду Каминьского, в другом — бригаду Дирлевангера, в третьем — полицейский полк, в четвертом — специальные штурмовые саперные батальоны… На второй день восстания Гитлер издал приказ о вспомогательных действиях, в котором говорилось, что Варшава должна быть стерта с лица земли, что каждый ее житель должен быть убит, что пленных быть не должно. Гиммлер лично подписал мандат Дирлевангеру, позволяющий ему «по собственному усмотрению убивать всякого, кого он найдет нужным»{125}.

5 августа Рейвефарт нанес первый удар по району Воли, разбил две сотни плохо вооруженных повстанцев, расстрелял более тысячи безоружных мужчин и женщин, стариков и детей, раненых и медсестер, профессоров, трамвайщиков и перекупщиков.

На следующий день подполковник Ян Мазуркевич, командир лучшей повстанческой группировки, сражавшейся на главном направлении немецкого наступления, доносил:

«Противник, сжигая дом за домом, истребляет население Воли… Положение считаю отчаянным… Готовится огромная трагедия. Делаю все, что могу, чтобы уменьшить эту трагедию, продвигаю людей через Повонзки, чтобы направить часть на Старе-Място, но что делать с этой массой безоружной молодежи? Если можете сегодня помочь, действуйте быстро: времени осталось мало. Палками никого не смогу оборонять. Радослав»{126}.

И не злой ли дух истории, самый злобный сатана польских порывов и колебаний, хихикает в аккомпанемент шагам утомленного Бура, идущего но коридору фабрики Камлера? Разве он не вправе повторить теперь слова великого генерала, которые в течение пяти лет были догматом веры и для него, и для его полковников: «Восстание в Польше не может не удаться»? Ведь эти слова вслед за генералом Владиславом Сикорским они повторяли в течение четырех лет, указывая на опасность большевистского лозунга немедленной борьбы, опасность преждевременного выступления…

«…Именно немцы своими репрессиями провоцируют поляков на несвоевременные вооруженные выступления, чтобы иметь предлог для истребления нации и уничтожения ее достояния…» — так ведь говорил сам Бур много раз: и в дни «50 повешенных», и в дни выселений из Замостья, и совсем недавно, в дни кровавых уличных казней.

«При нынешнем состоянии немецких сил в Польше и противоповстанческих мероприятиях, заключающихся в превращении каждого дома, занятого частями и даже учреждениями, в укрепленные крепости с бункерами и колючей проволокой, — восстание не имеет шансов на успех…»{127}.

Это его собственные слова, произнесенные всего две недели назад, 14 июля.

Сколько иронии в том, что теперь он отказывался от той стратегической религии, которую сам исповедовал! Ирония это или неодолимая необходимость, необходимость парадоксальная, необходимость абсурдная? Стратегическая ошибка — неправильная оценка ситуации на фронте и советских намерений? Историческая ошибка — неправильная оценка положения нации и приоритета ее потребностей?

Время отсчитывало минуты и часы, календарь — дни восстания, дни борьбы, измеряемые сотнями павших, тысячами замученных…

Каждый час — 13 павших солдат, 99 замученных штатских.

Каждый день — 317 павших солдат, 2380 замученных штатских.

Каждую неделю — 2219 павших солдат, 16600 замученных штатских.

Трагический календарь. Обвинительный календарь. Горестный календарь.

ИСКЛЮЧЕНИЕ ИЗ ПРАВИЛА

И все же вместе. Мне думается, что вопрос о том, изменился ли 2 августа политический характер вооруженных действий, начатых 1 августа по приказу Главного командования АК, не имеет никакого значения. Кровь, пролитую в боях с немцами, нельзя делить на кровь, пролитую 1 августа вечером «в рамках «Бури», и кровь, пролитую утром 2 августа и в последующие дни «в рамках справедливой оборонительной борьбы города», независимо от того, чья это кровь — полковника Радослава, или Живицеля, или рядового повстанца. И те и другие сражались за свободу родины; и те и другие сражались за вполне определенную политическую концепцию, которая не имела шансов на осуществление…

В то же время чрезвычайно важно, что если внутренний политический смысл восстания не изменился, то его место в жизни нации изменилось в течение нескольких часов. Трагедия индивидуумов, вовлеченных в осуществление ложной концепции, стала трагедией сотен тысяч, трагедией столицы и, следовательно, общенациональной трагедией.

Разумеется, проблемы индивидуумов решать надо; индивидуумам можно сочувствовать. Решение же общенациональной проблемы требует общенациональной концентрации сил; сочувствие здесь неуместно — вес и масштабы события требуют честности, глубокой гражданской озабоченности, озабоченности человека, разделяющего ответственность за судьбу нации. Норвид писал: «Родина — это коллективный долг»{128}.

В межвоенное двадцатилетие польские коммунисты вели упорную борьбу против польского государства, поскольку это было государство буржуазно-помещичье, враждебное народным массам. В сентябре 1939 года те же польские коммунисты брали в руки винтовки и шли на фронт, как Бучек под Ожарувом, как варшавская рота в бригаде обороны Варшавы, как Калиновский в Модлине.

Борьбу против буржуазной Польши, революционную борьбу они вели во имя Польши, как бы по мандату народных масс. Условием любых преобразований, любой революции, любой борьбы является существование того, что хотят преобразовать, кто должен совершить революцию, во имя чего ведется борьба. Проще говоря, необходимое условие борьбы за формы жизни нации — само существование этой нации, сама жизнь. Я напоминаю об этом трюизме, поскольку этот вопрос казался не таким уж ясным не только в минувшие годы, но даже сегодня очевиден еще не для всех. Защитники старого порядка, которые во имя своих концепций ставили на карту жизнь не единиц, а миллионов людей, были унылыми доктринерами, были сектантами, хотя применение этого термина к представителям буржуазной политической мысли выглядит на первый взгляд странно. Похоже, что и сегодня доктринеры не понимают столь очевидной истины, что прежде всего нужно позаботиться о существовании человечества, ибо без человечества не будет даже… беспредметной болтовни о доктринах и идеях.

В то время доктринерство было не чуждо всем политическим течениям польской жизни. Не следует забывать, что принципиальной заслугой Польской рабочей партии была именно решительная ломка нежизненных схем и доктринерского способа мышления в подходе к польской проблематике. Неоспоримые достижения этой линии — и сознательное решение руководства варшавской организации ППР и командования Армии Людовой, и предшествовавшие ему спонтанные решения подавляющего большинства членов партии и бойцов АЛ по вопросу об отношении к Варшавскому восстанию. За исключением отдельных лиц и одной безнадежно зараженной доктринерством районной организации, вся партийная Варшава, хотя она и была застигнута врасплох началом боев, поступила попросту так, как Бучек в Сентябре, — пошла сражаться, несмотря на то что знала и понимала политические маневры руководства восстания, несмотря на самые различные препятствия и помехи со стороны не только руководителей, но и сотен средних и малых людей восстания, честно сражавшихся за Польшу, но за другую.

Партийцы сражались 1 августа в районе Воли (взводы Пашковского и Вжоска). Здесь, на улице Млынарской, на баррикадах, перегородивших улицы Вольскую и Гурчевскую, они пополняли батальон «Чвартаков», здесь 5 августа вместе с батальоном «Парасоль» они преградили путь наступлению Рейнефарта, защищали мельницу Михлера и баррикады на углу Вольской и Млынарской. На Замковой площади сражалась рота поручника Жарлока (Рышарда Суского){129}.

В дни обороны Старе-Мяста здесь сражались два батальона АЛ: 3-й батальон капитана Гишпана (Возняка) и поручника Скуры (Немира Белиньского) и батальон «Чвартаки» капитана Конрада (Леха Кобылиньского) и поручника Густава (Эдвина Розлубирского).

22 августа «Чвартаки» вместе с отрядами Зоська и Чата атаковали Гданьский вокзал. 2 сентября на рассвете рота Густава одной из последних вместе с арьергардами капитана Гоздавы через канализационные трубы покинула Старе-Място. В районе Жолибожа сражался отряд капитана Шведа (Шанявского), в районе Чернякува — Стаха (Пашковского), в центре — поручника Шелюбского.

Сражаются и гибнут, подобно старшему сержанту Миреку (Леху Матавовскому), командиру роты АЛ, тяжело раненному в районе Воли. 6 августа он погиб вместе с сотнями повстанцев и тысячами гражданских жителей в больнице Святого Лазаря, подобно варшавскому штабу АЛ, который в полном составе во главе с майором Болеславом Ковальским (Рышардом Пясецким) оказался в результате взрыва авиабомбы погребенным под развалинами дома на улице Фрета, подобно тому, как двумя днями позднее под развалинами пассажа Симонса погиб весь батальон АК «Хробры I».

Сражаются и гибнут и ищут выхода. Они требуют от гражданских и военных руководителей восстания, чтобы те установили непосредственный контакт с советскими войсками и польскими властями в Люблине. Пытаются самостоятельно установить контакты. 21 августа при попытке перейти линию фронта подорвалась на минах в Мендзылесе связная варшавского штаба АЛ Барбара Сконецкая. Ванде Пясков удалось прорваться. 9 сентября отправляются в путь еще две связные: Хелена (Хелена Яворская) и Ева (Янина Бальцежак).

И словом, и делом они отстаивают единственный путь, который сулил спасение, — соединение повстанческих районов с побережьем Вислы. В середине сентября рота поручника Шелюбского еще обороняет редуты на откосах Вислы — металлообрабатывающую фабрику Бляшанка, а рота Густава вместе с отрядами АК из батальона капитана Стефана пытается восстановить только что перерезанную связь между районами Срюдместья и Чернякува. А внизу, над Вислой, вместе с Радославом и Крыской (Нетзером) еще сражается рота Стаха.

Застигнутые врасплох началом боев, рассредоточенные, солдаты АЛ сумели, однако, уже в ходе восстания реорганизовать в ряде случаев свои отряды и сражаться до последнего дня. Более половины их погибли в восстании.

Суть дела заключается в умении оценить вес и масштабы события, правильно определить подчиненность задач. В момент, когда Варшавское восстание приобрело общенациональное значение, превратилось в общенациональную трагедию, оно не могло не оказаться в центре внимания всех течений и направлений, стремившихся выражать интересы Польши, всех людей, причислявших себя к этой нации. На протяжении тех двух месяцев не было вопроса более важного, чем этот, и ему должны были быть подчинены мысли, усилия и действия всех польских сил.

Календарь августа и сентября 1944 года должен был, таким образом, стать графиком усилий всей нации ради спасения человеческих и материальных ценностей столицы. Однако он был лишь календарем разочарований, горестным календарем, графиком растущих потерь и жертв.

Горестный календарь. Строго говоря, совпадают даже даты. 9 августа 1944 года тридцатьчетверки 1-й танковой бригады имени Героев Вестерплятте генерала Яна Межицана достигли Вислы и по зыбким паромным переправам, наведенным советскими саперами, под бомбами люфтваффе форсировали реку, чтобы поддержать поредевшие цепи советских ветеранов Сталинграда, удерживавших под натиском «тигров» дивизии «Герман Геринг» окопы под Студзянками. Танк за танком поротно на полном газу рвались к атакованной пехоте — к фольварку, кирпичному заводу и деревне.

9 августа 1944 года волна за волной, сжатые на трехкилометровой полосе, шли «кромвели» 10-го полка конных стрелков, «шерманы» 1-го танкового полка и 24-го полка улан, за ними — транспортеры 3-й стрелковой бригады и подхалянского батальона, шла 1-я танковая дивизия под командованием генерала Станислава Мачека — итог длившихся несколько лет усилий по организации и подготовке польских солдат и офицеров на Западе. Через поля Нормандии она двигалась на помощь канадской пехоте. Двигалась на Фалез.

Это было большое вторжение, столь долгожданный и необходимый второй фронт. Это был наш славный вклад и прекрасный пример выполнения солдатского долга. Но как далеко было оттуда до этого маленького фольварка, где на следующий день шесть танков поручника Ростислава Тараймовича{130} своей внезапной отчаянной атакой, в которой все погибли, будут решать судьбу не деревеньки, не фольварка, а варецко-магнушевского плацдарма, этого «пистолета, нацеленного в сердце Германии», — исходного пункта для охватывающего маневра, который мог бы вынудить немцев к поспешному отступлению из Варшавы.

Очень далеко от Фалеза до Варшавы, до Польши, в которой польские дела и польские судьбы решались теперь уже конкретно, всей силой неотложных и необратимых действий, а не в аспекте общей победы союзников, не в аспекте общих усилий всех фронтов, всех полей сражений, истощение сил противника на которых приближало конец войны.

14 августа 1944 года бригада имени Героев Вестерплятте вместе с 100, 137 и 140-м стрелковыми полками Советской Армии ликвидировала прорыв, обломала и уничтожила острие немецкого клина. Ценою жизни 94 и ценою крови 212 наших танкистов, ценою гибели 27 польских танков, ценою многих жертв, понесенных советскими стрелковыми дивизиями 8-й гвардейской армии, плацдарм был удержан. Только в 4-м гвардейском корпусе генерала Глазунова, с которым взаимодействовала наша бригада, было убито и ранено около 3000 человек. Плацдарм был удержан, но именно в этом месте и в этот момент, чтобы нанести полное поражение гитлеровским резервам, сил не хватило. Не хватило людей, танков, наступательного порыва.

19 августа на холме Мачуга под Шамбуа танковая часть улан замыкала кольцо частей союзников, окруживших отступавшие немецкие войска во Франции. «Если мешок под Фалезом был бутылкой, набитой немцами, — говорил позднее маршал Монтгомери, — то вы заткнули эту бутылку пробкой». Правильно. Ценою потери 2300 человек и 100 танков.

Командование 1-го Белорусского фронта поручило оборону исходного рубежа будущей Варшавской операции — варецко-магнушевского плацдарма — еще двум польским пехотным дивизиям. Советские войска в упорных боях местного значения под Вавром, Воломином, Тлущом, Кобылкой и Марками высвобождали из больших и малых котлов еще державшиеся там подразделения бригад советской 2-й гвардейской танковой армии.

Было ясно, что перспектива освобождения Варшавы отдаляется, и не оставалось ничего другого, как совместно готовить предпосылки для скорейшего освобождения Варшавы и изыскивать возможности оказать ей непосредственную помощь. Предпосылки заключались в судьбе плацдармов, нависших над городом. Ближайший к Варшаве плацдарм защищала 1-я армия. А непосредственная помощь городу…

14 августа генерал Бур призвал на помощь восстанию все части АК, задействованные в плане «Буря». Он приказал им двигаться на Варшаву. Однако людей в Варшаве было достаточно. В то же время действительные возможности АК не были использованы. Принцип ненападения на немецкие эшелоны, шедшие на Восток, так глубоко вошел в плоть и кровь, что в течение 63 дней восстания никому не пришло в голову нанести удар по немецким эшелонам, которые через Кутно, Лодзь, Радом доставляли подкрепления и снабжение для корпуса фон дем Баха. Не была осуществлена даже подготовленная операция «Барьер», которая как раз предусматривала блокаду железнодорожных линий, в частности между Вислой и рейхом. Но она планировалась для других обстоятельств тогда, когда еще предполагалось, что немецкие эшелоны повезут войска с восточного фронта на запад, и когда намеревались задержать их прибытие во Францию, чтобы помочь западным союзникам, ведшим бои за плацдарм в Нормандии. В конечном счете дело ограничилось приказом о марше демонстративного характера, реальность которого была крайне проблематична.

«В кругах командования Армии Крайовой не верили, что эти части смогут достичь Варшавы», — пишут бывшие командиры АК, авторы труда «Польские вооруженные силы во второй мировой войне» (том 3, «Армия Крайова»). «Было бы просто странно не обратиться с таким призывом о помощи к собственным частям, в то время когда взывали о помощи к посторонним»{131}.

Отряды, задействованные в «Буре», сосредоточивались медленно и не в полном составе. В инспекторате Пётркув был мобилизован 25-й пехотный полк АК майора Маевского (Лесника). В списках подпольной АК числился 9801 человек, в вооруженных отрядах из них оказалось 872 человека{132}. В подокруге Иглярня Ченстоховского округа было мобилизовано 13 процентов зарегистрированных членов, взято со складов 35 процентов всего имевшегося оружия. В Келецком округе опытные боевые партизанские отряды были переформированы и пополнены вновь мобилизованными, в результате чего была сформирована 2-я пехотная дивизия АК полковника Лина (Антония Жулкевского){133}. Рядом с закаленными в боях солдатами майора Нурта (Эугениуша Кашиньского), капитана Шарего (Антония Хеды), поручника Барабаша (Мариана Солтысяка) и «ендрусов» Юзефа Вёнцка оказались сотни необученных людей из местных организаций. Чтобы командовать батальонами и полками, из глубин подполья вышли старшие офицеры прежней армии, исполненные доброй воли и готовности к самопожертвованию, но не имевшие партизанского опыта. Лес стал походить на казармы, а штабные бумажки заслонили значение боевой активности и необходимости боевой закалки солдат. Старые партизаны на свой страх и риск еще продолжали бои с немцами под Антоновом, под Далешицами, а в районе сосредоточения корпуса полковника Эйна (Мечислава Зентарского-Лициньского) — 2-я и 7-я дивизии, 72-й и 25-й пехотные полки максимальной численностью до шести тысяч человек — уже начал действовать принцип «не дразнить немцев», ибо они могут помешать приемке поставок с воздуха, «не жечь земли», на которой приходится жить. Неопределенность целей и робость действий пагубно влияют на молодых солдат. Такие методы породили через месяц фаниславицкую панику{134}, когда два случайных немецких танка в течение нескольких минут рассеяли целый полк, за исключением двух старых рот. Организационные мероприятия и стремление приспособить армию к новым потребностям ограничивались реорганизацией старых партизанских отрядов в батальоны и полки, формально числившиеся регулярными, а также… введением детальных, казарменных норм питания для людей и лошадей и введением новой формы обращения — «гражданин», не «пан», что «являлось не уступкой или откликом на демократизм ПКНО и народного войска, а выражением приверженности традициям легионеров…»{135}. После двух недель маршей и переходов полковник Эйн пришел к заключению, по всей вероятности вполне справедливому, что эта большая, плохо вооруженная и недостаточно организованная масса не сможет дойти до Варшавы, а форсирование Пилицы обойдется слишком дорого. Корпус повернул обратно, распался на отдельные дивизии, а потом и полки. Мобилизованному войску не было поставлено никаких активных задач, связанных с Варшавой. А ведь для партизанских условий это была уже большая сила, неплохо вооруженная, и она могла нанести ощутимый удар по немецким тылам и коммуникациям… В свете сегодняшнего дня, в действиях, направленных на оказание помощи Варшаве, не видно понимания положения горящего города, не ощущается та атмосфера высшего национального императива того действия in articulo mortis, которого требовал момент. Действительное положение вещей доходило до сознания людей трудно и с опозданием, и мне думается, что не только люди, представлявшие другие течения, сражавшиеся на других полях, но даже большинство солдат и офицеров Армии Крайовой лишь спустя два месяца, когда все уже было кончено, отдали себе отчет в том, какое же место занимало Варшавское восстание в истории Польши.

Стратегия Армии Людовой, связывавшая ее действия с нуждами регулярного фронта, обернулась здесь в эти полные неясности месяцы своей неожиданной стороной — практической связью с потребностями борющейся Варшавы. Отряды Армии Людовой в Келецком и Краковском воеводствах, в Мазовии, связанные теснее, чем раньше — теперь уже непосредственно, — с регулярным Войском Польским, поддерживавшие все более прочные контакты с его Главным командованием, усиливали боевую активность. В условиях общенационального подъема подлинной партизанской войны, охватившей Польшу летом и осенью 1944 года, они расширялись, включая в свои ряды сотни добровольцев. С самолетов, летавших с недалекой Большой земли за Вислой, они принимали поставки снаряжения, а также специалистов — офицеров и минеров, направляемых Главным командованием Войска Польского, Прибывший в Келецкое воеводство с Люблинщины новый командующий округом АЛ полковник Метек (Мечислав Мочар) приступил к реорганизации частей. Совершая маневры вблизи фронта, бригады АЛ оказывали давление на тылы немецких войск, окружавших советские плацдармы над Вислой, дезорганизовали фортификационные мероприятия немцев в глубине обороны, многократно и эффективно атаковали саперные части, укреплявшие местность, и одновременно усиливали битву на рельсах. Лишь отряды АЛ блокировали коммуникации, по которым не только на фронт, но именно в Варшаву двигались немецкие подкрепления и снабжение. Пять бригад АЛ на левом берегу Вислы в течение августа и сентября уничтожили 86 немецких эшелонов.

Однако фронт на Висле укреплялся, вся Центральная Польша превращалась в непосредственный тыл, и на не слишком благоприятных для развития партизанского движения землях Лодзинского, Келецкого, Краковского воеводств, куда прибывало все больше немецких войск и где действовало, боролось, передвигалось и размещалось более десяти тысяч польских партизан, стало слишком людно. Полицейские, штурмовые, охранные батальоны, о выделении которых постоянно просил фон дем Бах, начали прибывать в Келецкое воеводство, нанося удары по совершавшим рейды бригадам АЛ и укрепленным лагерям полков АК, дезориентированных отменой приказа о помощи Варшаве и не имевших определенных оперативных задач.

Сентябрь — полоса крупных партизанских боев против немецких карателей. 13 сентября в Котфиньских лесах успешно сражается 3-я бригада АЛ имени Юзефа Бема, 11 сентября в Конецких лесах — 2-я пехотная дивизия АК. С 16 по 19 сентября на большом пространстве Сухеднёвских лесов, а потом под Свиной Гурой несколько сот бойцов АЛ под руководством командующего округом яростно сражаются с немецкими карателями, не позволяя замкнуть кольцо окружения. 18 сентября в Хэнциньских и Соковицких, а после 26-го — во Влащовских лесах сражаются отряды АК. Наконец, 29 сентября немцы плотным кольцом окружили под Грушкой группировку АЛ майора Зигмунта (Генрика Половняка), насчитывавшую 1500 польских партизан{136}. Замкнув кольцо, они бросили в атаку сведенные в несколько колонн регулярные штурмовые части с танками. Крупнейшая партизанская битва в Келецком воеводстве носила ожесточенный характер и длилась с переменным успехом целый день до наступления сумерек. Раненный, майор Зигмунт продолжает командовать группировкой. Первая попытка прорваться ночью не удалась, и лишь около 2 часов ночи штурмовая группа в составе 270 партизан под командованием капитана Оркана (Ленцкого) пробила брешь в кольце. В бою пали 50 партизан, 70 были ранены. Опустевшими лесными просеками в разных направлениях двигались вышедшие из окружения отряды АЛ, чтобы по-прежнему не давать покоя немцам, отвлекать их внимание и силы от Варшавы, от фронта.

На левом берегу Вислы, в нижнем течении Пилицы, полки 1-й армии изрыли поля — уже мазовецкие — сетью окопов. Во второй половине августа плацдарм окончательно стабилизируется. Наша оборона становится более прочной. Но крепнет и немецкая оборона. По окопам пехоты и огневым позициям артиллерии распространяются неопределенные, часто противоречивые, иногда преувеличенные, иногда преуменьшенные слухи и комментарии.

Это варшавское направление.

От Сельц через деревни Смоленщины на Варшавском шоссе, потом на Волыни, у ворот лагерей, на маршах и переходах солдаты ставили указатели с надписью «Варшава». На указателях — километры, их было немало. Сначала — 800, потом — 400. Теперь только 40. Варшава, которую многие никогда не видели, представляла собой не просто воплощение родины, не только цель движения, а нечто большее. Она символизировала смысл их солдатского подвига и жертв.

1 сентября усиленные разведывательные группы польской пехоты переправились на другую сторону Пилицы. Вылазка, которая поддерживалась артиллерией, переросла в упорный бой, длившийся более 10 часов. Результаты не вдохновляли. Немецкая оборона упрочилась, противник был силен и опытен. Тем не менее в лесах за Вислой самая опытная часть — 1-я пехотная дивизия имени Костюшко проходила дополнительное специальное обучение наступательному бою.

10 сентября из-под Медзешина началось советское наступление 47-й, а справа — 70-й армий. Оно не могло ставить слишком далеко идущие цели. На всем фронте от Буга до Вислы был достигнут относительно небольшой перевес над обороняющимся здесь противником. В пехоте соотношение наших и неприятельских сил было 15 к 10. В танках превосходства обеспечить не удалось: 264 наши машины против 280 немецких{137}. Только в артиллерии перевес был значителен по количеству орудий, но не по количеству снарядов; снаряды по-прежнему доставлялись на автомашинах из далекой Волыни.

Речь, следовательно, шла лишь о том, чтобы окончательно изгнать немцев из междуречья Вислы и Буга, очистить правый берег реки. И предместье Варшавы — Прагу.

И тем не менее приказами Главного командования Войска Польского на варшавские предполья направляются все имеющиеся в распоряжении польские силы. 10 сентября малочисленные батальоны сталинградцев редкой цепью расположились в польских ожогах над Пилицей. Дивизии 1-й армии форсированными ночными маршами, по бездорожью двигаются под Прагу. Идут танковая и кавалерийская бригады, из Люблина марширует 4-я дивизия, еще даже не принесшая присяги, — то есть все, у кого есть в руках винтовка и кто кое-как сумеет выстрелить из нее.

10 сентября на главном направлении — под стенами фабрики Шпотаньского Мендзылесе — начала наступление 1-я польская дивизия, а рядом с ней — советские дивизии 125-го стрелкового корпуса.

Через песчаные дюны, поросшие молодым сосняком, опутанным колючей проволокой, по густо усеянной минами подваршавской земле, земле, о которой певали в Сельцах, находя в рязанских пригорках сходство с предметом своей тоски, шли на штурм пехотинцы 1-й дивизии имени Тадеуша Костюшко, польские пехотинцы — такие, какими они были в этот час высшего испытания. На первых метрах пути к варшавским мостам в цепи 1-го полка гибнут один за другим командир батальона майор Лонгин Дзевановский, начальник штаба полка поручник Борис Массальский и его заместитель поручник Мечислав Зильбершпиц{138}.

Метр за метром, в течение пяти дней и пяти ночей приближается к Висле польская цепь, обильно поливая кровью этот, в мирное время столь доступный район воскресных экскурсий… Мендзылесе, Анин, Вавер, Выгода, Кавенчин, а еще — широкие ноля, пригородные вагоны, а еще — яростная контратака 19-й танковой дивизии, «пантеры», давящие под Козьей Гуркой орудия 1-го легкоартиллерийского полка, гибель командира батальона поручника Свитковского, политработников Спиридовича и Лесиньского, которые вместе с измученными, оглохшими от грохота пехотинцами находились с пулеметами в руках на переднем крае обороны рядом с орудиями… И надо вновь и вновь отрываться, от защищающей от огня изрытой земли — прямо под пули; а еще Грохув, адски длинная Грохувская улица, первые дома на Тарговой… Перед рассветом 14 сентября орудие, расчет которого составляли отец и сын Краевские, сбивает с моста Кербедзя последний немецкий транспортер; танк хорунжего Гая взбирается на подымающуюся вверх мостовую улицы, переходящей в полотно моста, — и старый мост, который, казалось, составлял неотъемлемую часть образа Варшавы, сотрясаемый взрывами, тяжело оседает в Вислу…

Полк, который первым поднялся из окопов под Ленино, который, двигаясь в авангарде дивизии, устанавливал на Варшавском шоссе указатели, теперь лежал в неглубоких окопах на надвислинском валу, недалеко от центра Варшавы, отделенный от нее течением широко разлившейся реки. Он прошел тысячу километров и за эти последние 13 километров заплатил самую высокую цену — 706 убитых и раненых. 38 процентов того состава, который он имел пять дней назад{139}.

В этот день в Люблине главнокомандующий Войска Польского генерал Жимерский подписал приказ:

«Если бы восстание началось сейчас, по согласованию с командованием Советской Армии и Войска Польского, можно было бы сохранить мосты, что способствовало бы быстрому освобождению всей Варшавы, можно было бы спасти жизнь сотен тысяч людей. Варшава не знала бы таких страшных разрушений»{140}.

Из лесов под Анином на последних километрах Варшавского шоссе выныривали маршевые колонны 2-й и 3-й дивизий 1-й армии. Над полями за Грохувом поднимался высоко в небо черный столб дыма, подсвеченный белым в свете дня пламенем пожаров. Ветер доносил оттуда запах паленого и треск винтовочных выстрелов…

Немногим больше можно было увидеть в стереотрубу с наблюдательного пункта командующего 1-й армией. Отсюда нельзя было разглядеть поле сражения, детали местности, расположение сил, обстановку — все то, над чем, рисуя подробные схемы, будут впоследствии ломать голову специалисты. По прошествии лет историки военного искусства всегда более мудры, чем гибнущие в бою солдаты. Но и отсюда видны, слишком хорошо видны потрясающие размеры катастрофы, то, что останется в истории, в гражданской истории. В истории Польши.

Прибывшие из Варшавы связные, девчата из АЛ, подхорунжие из АК, наконец, опытные офицеры наносят на подробный план Варшавы контуры повстанческих позиций: безжалостными, скорбными крестиками, квартал за кварталом, район за районом вычеркивают на карте ту старую Варшаву, которую они знали и которая уже не существовала.

Что толку при этом от замечаний начальника штаба, от расчетов начальника артиллерии, горьких замечаний начальника инженерной службы? Что из того, что другой такой битвы больше никогда уже не придется вести? И стоит ли сегодня отвечать на вопрос: «А если даже и удалось бы, то что тогда?»

Командующий 1-й армией генерал дивизии Зигмунт Берлинг на наблюдательном пункте у стереотрубы, в линзах которой, близкая, кажется рукой подать, безмолвно пылает Варшава, отдает приказ командиру 3-й пехотной дивизии имени Ромуальда Траугутта бригадному генералу Станиславу Галицкому форсировать Вислу… Его дивизия маршевой колонной средь бела дня, на виду у немцев, под огнем из-за реки продвигается по Грохувской улице и среди разрывов снарядов, падающих на углу улицы Зеленец, поворачивает на Саска-Кемпу.

Позади — пять бессонных ночей, когда она, меняя позиции, шагала по ухабам лесных дорог, и форсированный марш последних суток.

В Англии была польская часть, которую не передали английскому командованию, — отдельная парашютная бригада генерала Станислава Сосабовского — цвет добровольцев из состава всех польских вооруженных сил на Западе. По решению польского правительства она предназначалась для поддержки боевых действий на родной земле.

15 сентября 1944 года в центре Польши, в Варшаве, на берегу Вислы были сражены немецкими пулями — лишь один шаг отделял их от встречи — знаменитый поручник Морро (Анджей Ромоцкий) из отряда «Зоська» и подхорунжий Януш Ковальский из 1-й дивизии имени Костюшко. Группа повстанцев на Сольце ожидала пробивавшуюся через Вислу разведку народного Войска Польского. Из 15 разведчиков четверо погибли, а трое высадились на варшавском берегу, будучи раненными.

В тот же день польская парашютная бригада в Англии грузилась на транспортные самолеты. Вопреки протестам командиров и солдат, несмотря на голодовку, объявленную всем составом бригады, и эта часть была передана под командование Монтгомери.

18 сентября первые польские парашютисты приземлялись на Рейне под Арнемом.

В этот же день терявшая последние силы оборона повстанческого бастиона при улице Окронг, номер 2 в Варшаве, где остатки славного батальона Кедыва АК Зоськи защищали последний редут уже перерезанной линии, соединявшей Варшаву с Вислой, была усилена двумя пулеметами. Это были пулеметы из 1-го батальона 9-го пехотного полка 3-й пехотной дивизии 1-й армии Войска Польского.

У командира батальона поручника Сергея Коненкова, командира роты хорунжего Владислава Стшижевского, как и у рядовых пулеметчиков, на сентябрьских «рогатывках» красовалась эмблема с пястовским орлом. Не они задумали варшавскую демонстрацию. Не они начали эту битву, несвоевременную битву на улицах столицы. Им чужда была ее цель. Но им были близки и дороги соотечественники, коллеги, солдаты, упорно сражавшиеся с захватчиками на улицах города. Вместе с жителями, вместе с повстанцами они теперь собственной кровью платили по чужому счету. Они старались спасти хотя бы то, что еще можно было спасти. Взрыв крупнокалиберного снаряда положил конец обороне бастиона на улице Окронг, номер 2.

С английских аэродромов на Рейн прибывали на «дакотах» все новые эшелоны польских парашютистов. Они прыгали в пекло горящего Арнема, чтобы выручить английских «красных дьяволов», окруженных танковой дивизией СС. Они возводили прибрежные валы над Рейном, обороняя край переправы, другой край которой уже давно был оставлен англичанами. Наконец, они прикрывали отступление тех, кто остался в живых после этой трагической и неудачной операции, прикрывали на глазах подходивших частей английских сухопутных войск, которые считали уже нецелесообразным ввязываться в проигранное сражение. Не они прибыли первыми в Польшу…

На левый берег Вислы эшелон за эшелоном направлялись батальоны 9, 8, 6-го пехотных полков… Усиливалось немецкое сопротивление, грохотали 1000 орудий и минометов корпуса фон дем Баха и артиллерии 9-й немецкой долевой армии. Им отвечало 600 стволов польской и советской артиллерии…

С того берега доносятся тревожные голоса: «Стреляйте ближе, немцы уже в воротах…»; бьет тревогу переправа: «Сделайте что-нибудь с артиллерией, нас засыпают снаряды…» Одна за другой умолкают рации артиллерийских наблюдателей в рушащихся домах на улицах Загурной, Идзковского, Вилановской и Сольце; наблюдатели на Саска-Кемпе тщетно протирают стекла приборов, напрасно ругаются ослепшие польские и советские артиллеристы, не помогает ни специальный полк звуковой разведки, ни наблюдательные аэростаты — в горящем городе ничего не видно, в грохоте уличных боев невозможно уловить эхо вражеских батарей.

Вновь начинают наступление соседи — дивизии 47-й и 70-й армий. Неделю назад они имели самое большее по 3500 человек, а сейчас, после недели ожесточенных боев? Но командующий фронтом приказывает наступать, выйти за Бялоленкой на Легионово, к Висле, форсировать ее, захватить плацдармы между Варшавой и Модлином{141}. Еще продолжают грохотать орудия, небольшие группки пехотинцев просачиваются между немецкими узлами сопротивления. Саперы устанавливают штурмовые мостки на каналах, но немцы контратакуют. Вновь появляются «тигры» и «пантеры» дивизии «Герман Геринг». Плацдармы за Брудновским каналом потеряны. Наступление выдыхается. Вероятно, уже некому наступать.

Карандаш командующего фронтом черкает по полям представленного командующим польской армией документа, озаглавленного «План оперативно-тактических действий 1-й армии Войска Польского по овладению Варшавой»{142}. За три дня перебросить через реку целую армию и занять город? Что означают эти пустые графы?

Наступает, известно, пехота, поддерживает, известно, артиллерия, а обеспечивает кто? Какими техническими средствами заполнить эти графы? И наконец, как это все будет выглядеть на простреливаемой с обеих сторон реке, полной рукавов и мелей, где на протяжении трех четвертей зеркала реки тяжелое оборудование и орудия не могут двигаться ни на колесах — слишком глубоко, ни на паромах — слишком мелко? Однако штаб фронта направляет в Прагу в распоряжение генерала Берлинга одну за другой бригады советской артиллерии, саперные батальоны, химические и минометные подразделения. Их забирают у соседних армий — 8-й гвардейской, 47, 48, 70-й, соседям приказывают строить лодки для поляков{143}. Офицеры связи на дорогах выискивают части из резервов фронта, марширующие где-то между Бугом и Вислой. Части прибывают, сосредоточиваются, вводятся в бой, но все это требует времени.

Первыми, раньше сроков, установленных приказом, прибывают части, выделенные из 8-й гвардейской армии, самые необходимые — 4-й понтонно-мостовой полк, 274-й батальон амфибий. Приказ приказом, но ведь в нечеловеческой войне есть еще и что-то человеческое. Сталинградские саперы Чуйкова оплачивают долг благодарности — за польские танки, что спасали пехоту 8-й армии на варецко-магнушевском плацдарме, за польских танкистов, сгоревших под Студзянками.

1-я танковая дивизия в этот момент пересекала в море цветов и горячих поцелуев границы Голландии…

Призывы, направленные командованию Армии Крайовой — объединить усилия для спасения столицы, — остались без ответа. По наведенным такой дорогой ценой линиям связи передаются только технические и тактические данные, информация о противнике, указание целей для артиллерии, требования огневой поддержки.

Страшные дни третьей декады сентября 1944 года стали вершиной польской трагедии. Под густой тучей дыма Варшаву уже почти не видно, но варшавское зарево освещает всю Польшу. Взорваны электростанция и водопровод, нет тока, нет воды и пищи, нет лекарств и перевязочных материалов. За штурмовыми группами корпуса фон дем Баха шаг за шагом продвигается полиция, методично «ликвидирующая» жителей извечного гнезда бунтовщиков. В прах обращены 700 лет истории города, воплощенной в его строениях, и тысяча лет истории народа, воплощенной в его памятниках и архивах. Но еще можно спасти людей — эти сотни тысяч, скучившиеся в районах, сжимаемых кольцом вражеских позиций. Сотни тысяч людей — самое ценное достояние. Ученые и ремесленники, люди творческого труда и просто человеческие сердца. Ведь в их знаниях, характере, поведении тоже воплощено вековое достояние нации. Они еще поднимутся, они еще выпрямятся, они еще смогут столько выдержать и столько сделать!..

Баланс крови и славы. Четыре года продолжается борьба польского народа. В течение четырех лет поляки сосредоточиваются и собирают силы, готовятся к тому дню, когда их воля к борьбе, их умение и самоотверженность, их способность на величайший риск будут полезны родине. Где они теперь?

Шестнадцать тысяч повстанцев, вооруженных винтовками, автоматами, гранатами, находятся на баррикадах… «Вот весь мой арсенал», — говорит командир одного из важнейших участков обороны, открывая ящик письменного стола, в котором лежит несколько гранат и пачка патронов.

Где сейчас польские летчики — те сотни сильных и ловких людей, обладавших высокими моральными качествами и квалификацией, сыны народа, которые в течение ряда лет получали образование за счет экономии нищенских ресурсов нации? В небе Варшавы и Лондона, над Атлантикой и над Германией они доказали, что готовы ко всему. Тем более теперь! Но английский маршал авиации Слессор отвечает, что не видит возможности использовать их ввиду слишком большого риска: потеряно уже 27 машин… Две тысячи польских летчиков погибли, защищая Англию{144}.

И когда наконец началось то великое, давно обещанное и давно возможное наступление с Запада, на глазах у всей Варшавы «ковер» из ста семи огромных четырехмоторных бомбардировщиков перемалывает винтами воздух. Но как высоко, как все еще далеко от варшавской мостовой! Медленно, очень медленно опускаются парашюты с контейнерами на давно уже оставленную Охоту, на разгромленную немцами Волю и даже на Прушку. В руки повстанцев попадает всего 15 контейнеров, так как лишь несколько самолетов пролетают низко над землей и сбрасывают драгоценный груз прицельно, прямо между повстанческими баррикадами… «Это поляки», — говорят в Варшаве.

Над Срюдместьем и Чернякувом загораются «яки» полка «Варшава» и «кукурузники» полка «Краков». Не вернулся из-под Жолибожа майор Вихеркевич, один из тех довоенных польских летчиков, которые создавали в Григорьевском польскую народную авиацию. Советские летчики в польских мундирах опекают еще неоперившихся польских птенцов, совершающих над горящей Варшавой, свои первые боевые вылеты…

В течение этих дней и ночей каких-нибудь 50 самолетов, которые можно одновременно поднять в воздух, сделали 533 вылета, 7700 вылетов сделано советскими самолетами.

Где сейчас польская пехота, ветераны Сентября, те, кто пересек границу семи государств, чтобы взять в руки винтовку? Их славят маки на Монте-Кассино…

Где сейчас те, кого террор оккупантов выгнал из сожженных домов в партизанский лес, те, кому хорошо знаком свист пуль и кто не раз отважно штурмовал бункера вдоль железнодорожных линий и опорные пункты, устраивал засады на транспорты и танки? Они в обагренных кровью папоротниковых зарослях урочища Мазяже…

А другие? В Кампиноской пуще закрепился Тура, или Долина (поручник Адольф Пильх), не предпринимавший энергичных действий с целью отвлечь внимание немцев от Варшавы. Видимо, двухлетнее маневрирование между большевиками и немцами, закончившееся отступлением из Белоруссии вместе с захватчиками, не прошло бесследно для его представления об обстановке, о нуждах нации для поддержания борьбы…

Что толку в том, что в Кампиносе поручник Пильх со слезами умоляет капитана Шимона (Юзефа Крычковского): «Расстреливайте меня, но люди не виноваты. Дайте им возможность реабилитировать себя»{145}. Однако что-то оставалось неизменным.

В Келецком воеводстве солдаты АК окопались в укрепленных лагерях — уже отменен приказ о марше на Варшаву, но не дано указаний о действиях, которые имели бы больший смысл. Они ждут русских. Новый приказ напоминает: овладеть Радомом, или Кельце, или крупным лесным массивом, или Краковом, или в крайнем случае Тарнувом «с таким, однако, расчетом, чтобы удар был нанесен по меньшей мере за два или три дня до вступления большевиков»{146}. Какое это имеет отношение к гибнущей Варшаве? Вскоре и этот приказ, означавший повторение трагедии в меньшем масштабе, хотя бы в Тарнуве, будет отменен.

Остается лишь демобилизация, устройство «засыпавшихся», трагическая сцена закапывания оружия, вдвойне трагическая, ибо вместе с оружием как бы хоронится мечта о борьбе, о том, чтобы быть полезным, чтобы сделать что-то для страны, но вместе с тем — как это оружие будет легко выкопать потом, когда пройдет фронт и когда «после потопа начнет вырисовываться новая Польша, совсем другая, непонятная, зачастую недоброжелательная…

По пляжу Козловского, где кончается улица Валечных на Саска-Кемпе, через сотрясаемое взрывами немецких снарядов смертоносное пространство, тянущееся от Медзешинского вала до зеркала Вислы, группами по восемь человек, с тяжелыми нескладными лодками на плечах, бегут автоматчики подпоручника Люцины Херц из 9-го пехотного полка. Половина из них не доберется даже до Вислы. Комендант переправы, стоя по колени в воде, с залитым телефоном в руках, с тоской в глазах считает лодки, которые спускают на воду, лодки, которые не вернутся.

Немцы, захватив дом на Виляновской, 14, вытаскивают из него повстанцев и солдат, женщин, раненых… Выходит девушка без руки, с едва зарубцевавшейся культей. «Вист ду бандит?» «Я — солдат Армии Крайовой!» — Мария Цетыс произносит последние слова в своей жизни{147}. Со стороны улицы Французской до середины улицы Валечных спокойно, как бы прогуливаясь, направляется к переправе «папаша» — заместитель командира 9-го пехотного полка по строевой части подполковник Ян Кулицкий. С чуть грустной усмешкой он подбадривает солдат, прячущихся под стенами домов: «Пошли, хлопцы, бояться нечего». Он погиб вместе с экипажем понтона, разорванный на куски, едва выйдя за Вислинский вал на пляж Козловского.

Падает раненый командир 9-го полка майор Францишек Межвиньский. «Что я? К чему жить, — говорит он санитарке, — если нет моего полка?!» На другой день погибает его заместитель по политической части капитан Станислав Клейер. У плота с орудием, безнадежно застрявшего на песчаной мели, далеко от обоих берегов Вислы гибнет начальник штаба 4-го полка противотанковой артиллерии майор Игнаций Сохончик. На Виляновской погибает поручник Сергей Коненков, командир 1-го батальона. Его заместитель по политчасти подпоручник Мариан Сольский умирает на ничейной земле, откуда пытался вытащить связную Ясю из группы капитана Мотыля. На другом фланге плацдарма, на Загорной, падает, раненным, командир 3-го батальона капитан Станислав Олехнович. На переправе ранен командир 2-го батальона майор Антони Дроздов. «За мной!» — крикнул командир взвода Гольдберг, когда, ведя взвод в контратаку на дом на углу улиц Идзковского и Черняковской, уже занятый немцами, первым вскочил в пролом стены и тут же пал, скошенный автоматной очередью. Солдат, прижатый к мостовой улицы Сольце огнем, который немцы ведут из здания Национального музея и из-под виадука Понятовского, отчаянно пытается сокрушить каменное покрытие мостовой лопаткой. Ему приходилось сражаться на Волыни, в Полесье, в Подлясе, его учили ориентироваться в лесу и окапываться в болотах… В огненном квадрате двора, образованном горящими домами на улицах Идзковского и Загорной, гибнут люди из-под Слонима и Ратно, из Бродов, Трембовли и Друскенника. Люди, которые впервые в жизни увидели город, впервые вошли в многоэтажный дом.

Бой на узкой полоске вдоль обоих варшавских берегов разгорается все сильнее и поглощает наши силы скорей, чем успевают прибывать новые. Не хватает понтонов, не хватает лодок, не хватает снарядов, не хватает, наконец, людей. В ночь на 21 сентября под Варкой, там, откуда пришли поляки, по приказу командующего фронтом покидает окопы 226-й гвардейский стрелковый штурмовой полк, лучший в 8-й армии. К вечеру он уже прибывает в Милосну под Варшавой в распоряжение командующего польской армией{148}. Но это уже ничего не меняет.

Где-то далеко, в трудных скитаниях, на пути в Польшу и в ряды армии находятся сейчас другие — из районов Новогрудока и Вильнюса, месяцем раньше под Вильнюсом на предложение вступить в народное войско ответившие рыком шести тысяч глоток: «Хотим Вилька!» Они еще вернутся, они поймут, что важнее всего не полковник Вильк (Кшижановский) и не конституция 1935 года, а судьба гибнущей нации, что о границах, установленных Рижским договором, нечего мечтать. Они вернутся, но слишком поздно, хотя некоторые еще успеют отвоевать Поморье для Польши и землю для себя. Другие — и уже не по своей вине — вернутся лишь к моменту восстановления. Но здесь, на пражском пляже и на варшавском берегу, их тогда не было. Из-за споров, борьбы и противоречий последних лет эти польские силы в решающей битве не участвовали.

Солдаты советского минометного батальона, включенные в боевые порядки 8-го пехотного полка, тащат свои «бутыли» на варшавский берег близ улицы Червоного Кшыжа, а поседевший в боях у Волги и Днепра старшина-сапер, спуская на Вислу амфибию, уцелевшую из 48 имевшихся в его батальоне, с невыразимой горечью бормочет: «Да разве так воюют? Разве так берут города?» Из них уже никто не вернется, кроме десятка-другого раненых, сражавшихся там, где теперь находится автомобильный «Блошиный рынок», под мостом Понятовского, — капитанов Барановского и Плейзера, командиров батальонов 8-го полка. А эту последнюю амфибию лишь спустя 15 лет землечерпалки извлекут со дна Вислы, чтобы поставить в музей.

Но в данный момент в подвалах горящих домов на плацдарме еще держатся тысячи людей, ожидая смерти, и истово молятся возле мигающих свечек перед иконами. Молясь за умирающих, они молятся сами за себя. Палуба корпуса прогулочного корабля «Байка» залита кровью собранных здесь раненых, а рядом на переправе дико воет обезумевшая от боли и ужаса женщина. На командном пункте 3-й дивизии от окуляров стереотрубы отходит командир дивизии генерал Галицкий… Того, что он видит и знает, уже достаточно, хотя ему еще неизвестно, что его дивизия, не достигнув успеха, потеряла 2383 человека — 25 процентов своего состава. А подпоручник Янина Блащак с автоматом в руках, в удушающих клубах сернистого дыма еще ведет своих хлопцев — лучших минометчиков дивизии — без боеприпасов, беспомощных, с одними только винтовками в последнюю контратаку.

Сотни отчаявшихся, но все еще полных надежды глаз следят за каждым шагом, каждым движением майора Станислава Латышонка, который теперь командует остатками полка, и капитана Ежи (Рышарда Белоуса), командующего остатками отрядов АК на плацдарме.

«Держитесь, держитесь хотя бы до ночи», — тихо пищит трубка радиотелефона, а майор Латышонок произносит свои последние, горькие и иронические слова: «Я держусь, я держусь, но только за эту трубку!»

А ведь в это время Польша имела двести тысяч регулярных солдат под ружьем, 500 танков, 300 самолетов, несколько тысяч орудий…

Карпатская и кресовая дивизии, обескровленные в изнурительных боях над рекой Метауро, отдыхают у берегов Адриатического моря. Артиллерия 2-го корпуса поддерживает итальянских партизан, освобождающих свои деревеньки. Парашютисты Сосабовского яростно вгрызаются в надрейнский ил у переправы под Дрилем. Они ищут затопленный англичанами паром, чтобы переправить из-под Арнема уцелевшие остатки своей бригады, — стоящая рядом английская «сухопутная» дивизия не хочет вмешиваться в это дело.

Город Аксель в Голландии в знак благодарности за свое освобождение, осуществленное «в истинно польском духе» — вдохновенно, без применения артиллерии и авиации, — преподносит польским танкистам герб города и сооружает в их честь памятник.

Над Вислой стволы орудий польской и советской артиллерии наводятся на последнее уцелевшее хранилище национальных ценностей — комплекс зданий Национального музея, унылый, неподвижный бастион, откуда простреливается вся поверхность реки, исходные пункты переправ, пути подхода к агонизирующим плацдармам…

А еще патруль разведчиков на вислинском пляже напротив Жолибожа находит умершего от потери крови офицера разведки 6-го полка, который двумя днями раньше обеспечил переброску рации для командующего Жолибожем полковника Живицеля. Тело офицера уже застыло, рука — в открытом ящике с противотанковыми гранатами. А неподалеку в кустах был найден потерявший сознание, трижды раненный в этом бою, командовавший силами 6-го пехотного полка на варшавском берегу майор Юлиан Шацилло{149}.

1792 человека из состава 1-й дивизии погибли в течение пяти дней при попытках выйти к берегу Вислы. Свыше 6 тысяч человек потеряли в это время советские корпуса, наступавшие на Прагу.

3764 человека потеряла 1-я армия в течение 10 дней боев за форсирование Вислы и попыток прорваться к позициям повстанцев. Более 5 тысяч людей потеряли за это время советские части, поддерживавшие поляков, и дивизии, наступавшие по соседству на Бялоленку и Легионово, чтобы отвлечь вражеские силы от польской армии.

Итого 5500 солдат 1-й армии Войска Польского и 11 тысяч солдат Советской Армии. 16 500 человек в течение 15 дней{150}.

Эти трагические дни сентября — вершина польской славы. Именно в это время мы так славно сражались везде, на всех фронтах. И только на подступах к Варшаве нас было слишком мало.

Конечно, это была война народов всей Европы и всего мира. Мы внесли свой вклад, как и в прошлом, во все битвы и на всех баррикадах. Но в действительности, являются ли эти усилия, по форме интернациональные, умножением нашего вклада или же распылением наших сил? Не результат ли это того, что путь Польши к свободе распался на дорожки, дорожки — на тропинки, по которым, правда, движение шло, но которые никуда не вели? Настоящий путь был только один, а ложных — неограниченное множество.

Значит ли это, что не следовало бороться? Что танкисты Мачека не должны были сражаться во Франции, Бельгии и Голландии? Конечно, должны были, коль скоро они оказались там. Но обученные экипажи кадровой 16-й танковой бригады вообще не пошли на фронт, ибо не хватало людей как раз необученных, но желавших сражаться, необходимых для заполнения всех звеньев большого военного механизма, каким является танковая часть. А в стране такие люди были. Впоследствии они участвовали в боях за Поморье — терпеливые пехотинцы без своих танков, ибо здесь не хватало танкистов.

Значит ли это, что не надо было высаживаться под Арнемом? Разумеется, надо было. Но разве эта бригада не была в действительности предназначена для Польши? Я знаю, англичане задерживали ее, по совсем не по техническим соображениям: Варшава находилась в полосе действий Советской Армии и, пока Советский Союз был нужен, чтобы добить Германию и тем самым сэкономить английскую кровь, до тех пор англичане не хотели нарушать установленное разделение «сфер военной ответственности».

Я знаю, что к этим парашютистам и русские не отнеслись бы благожелательно. Почему? Потому что они имели достаточно горького опыта с «тихотемными» из Англии, которые командовали польскими партизанами в Белоруссии и Литве, где боевые отчеты в штаб округа имели заранее предусмотренные три рубрики: борьба против немцев, борьба против местной полиции (белорусской, литовской), борьба против большевистских партизан. Они хорошо знали, что для польского командования в Лондоне лозунг «Первые в стране» означает «Первые в момент крушения Германии», чтобы поддержать внутренние силы в их демонстративной акции, направленной против Советского Союза.

Значит ли это, что не надо было сражаться за Лондон, над каналом Ла-Манш, над Гамбургом и Бременом? Разумеется, надо было. Однако даже Франция могла держать на Востоке (где у нее не было никаких реальных интересов, кроме стремления продемонстрировать лояльность в отношении СССР) авиационный полк. Над польским небом не оказалось самолетов польской авиации, просуществовавшей двадцать лет. Три, хорошо, если четыре, «старых» летчика, десяток-другой советских инструкторов, остальные — молодые, очень молодые курсанты. Так начинала складываться новая авиация новой Польши.

И наконец, разве не надо было сражаться под Монте-Кассино, под Анконой, над Метауро? Хотя и с тяжелым сердцем, однако следует ответить: надо было. Надо, хотя вся эта кампания не имела смысла — война и победа вполне могли бы быть достигнуты без десанта в Италии. Надо, поскольку смерть каждого фашиста приближала конец войны. Если уж 2-й корпус оказался на Ближнем Востоке, надо было использовать и эту возможность. Последнюю — в тех условиях, когда возможность гораздо больших масштабов, возможность «большого успеха» была, к сожалению, безвозвратно утрачена.

Если бы было иначе… Если бы классовая сущность сил, направлявших польскую политику, их забота о формах национального существования, а не о его содержании не искажали, не ограничивали эту политику, если бы была найдена «формула единства» — объединения национальных усилий и сочетания этих усилий с главным направлением войны и политических преобразований на Востоке, мы могли бы иметь в августе 1944 года на подступах к Варшаве не три дивизии 1-й армии, даже не три дивизии 1-й армии плюс две дивизии 2-го корпуса, сражавшиеся в Италии. Мы могли бы иметь значительно больше: полнокровную армию в составе трех или даже четырех корпусов, закаленную в боях, опытную, имеющую собственных специалистов. Мы действительно могли бы сосредоточить в ключевом для нас пункте, под Варшавой, и использовать для разрешения этой проблемы, небольшой в масштабе мировой войны, но для нас самой важной, все то, что мы имели.

Экзотические цветы во всех прославленных местах, где сражались поляки, та впечатляющая красочность и многосторонность нашего вклада — это только замена, замена всех упущенных случаев, замена всех утраченных шансов, замена всех потерянных возможностей.

Наше блестящее всеприсутствие на войне — это прежде всего наша вовлеченность в сложную проблематику коалиционной войны, правда, неизбежная и необходимая, но как часто мы включались в игру международных сил, далеких от вопросов, которые для нас, поляков, были самыми важными. Вовлеченность парадоксальная, ибо в результате поляки в английских мундирах защищали Лондон, тогда как за Варшаву неоднократно приходилось сражаться русским в польских мундирах. Вовлеченность необыкновенно опасная, ибо, если бы не инициатива левых сил, поляки в итоге войны остались бы «победителями на Западе», вспомогательной силой, как новозеландцы и канадцы, однако без места в британском содружестве, куда можно было вернуться после войны… А на Востоке — нас бы не было ни на полях сражений, ни среди победителей, и судьба страны решалась бы без нашего участия.

Польские левые силы сумели, пока еще не было поздно, определить правильное направление, единственно правильный путь среди разбегавшихся в пространстве и во времени все более узких польских тропок. Они сумели, пока еще не было поздно, свернуть с этих ведущих в никуда тропок польский вопрос и в международном аспекте и внутри страны. Но, устанавливая правильные указатели и определяя правильное направление, они уже не могли, к сожалению, восстановить утраченные возможности, вернуть бесповоротно потерянное время. Не сумели.

Они не сумели охватить своим руководством и направить на новые рельсы достаточно большую часть вооруженных усилий нации. Они не были в состоянии отнять у буржуазии человеческое достояние, целые годы труда нации — ее солдат, ее специалистов. Им не удалось распутать неблагоприятное сплетение и направить всю совокупность усилий поляков на единственно правильный и естественный путь общих стремлений и интересов, путь союза и непосредственного сотрудничества с Советской Россией.

ППР указывала на общемировой характер происходящей борьбы, призывала к объединению польских усилий с усилиями мировых антигитлеровских сил. Но ППР говорила о месте польской войны в мировой войне, а не о борьбе поляков во всем мире. Она говорила об усилении вклада польского народа в звеньях, имевших наибольшее значение для народа и для победы в войне в целом. Ибо политическая топография этой войны была такова, что «направления главного удара», с точки зрения Польши и всего мира, совпадали.

Поляки включали свои усилия в коалиционные усилия всех и везде, где могли. Так мы оцениваем это сегодня и справедливо этим гордимся. Не будем, однако, забывать, что включение польских усилий слишком часто было результатом предшествовавшего выключения этих усилий из антигитлеровских усилий на главном и для Польши и для будущего Европы стратегическом направлении. «Ограниченная борьба» означала выключение части польских сил из акций против немецких коммуникаций. Монте-Кассино — выключение 2-го корпуса из восточного фронта. Варшавское восстание — выключение из разумного сотрудничества с приближавшимися советскими войсками. Сколь трагически это проявилось в последней декаде сентября 1944 года, в дни битвы за плацдармы, когда Жолибож, Чернякув, Срюдместье ориентировались не на Вислу, где мерцал небольшой, но единственный шанс на успех и спасение обреченного на гибель города, а на Запад, в центр котла, отгороженного как бы барьером, и не только немецким, от Востока!

Делу победы над гитлеровской Германией в равной степени служили усилия польских солдат как на правом, так и на левом берегу Вислы, над рекой Рейн и над рекой Метауро, на холмах Фалеза и на студзянковском кирпичном заводе. Однако ничто не меняет того факта, что в этот момент, единственный в жизни нации момент, чреватый длительными и столь трагическими последствиями, тогда, когда гибла столица страны, все культурные и материальные богатства и самое главное ее богатство — жители столицы, рабочие и художники, трамвайщики, ученые, женщины и дети, — для ее защиты не хватило польских солдат. То огромное усилие, человеческое и организационное, которое совершила истощенная войной страна, создав армию в эмиграции и армию в подполье, в решающий момент и в решающем месте не принесло результатов, не привело к созданию там решающей силы, которая сумела бы избавить от трагической судьбы сотни тысяч людей. Польские солдаты сражались в Голландии и Италии, и даже на этом единственном решающем поле битвы — в Варшаве — сражались на одной баррикаде, вместе, но в то же время абсолютно порознь…

Польские знамена были покрыты славой на всех фронтах, во всех битвах 1944 года — года польской славы. Польские солдаты проявили необыкновенное мужество, сражаясь плечом к плечу с солдатами многих союзных наций. Они внесли большой и важный вклад в исторические операции, достигли значительных успехов и помогли союзникам в достижении значительных успехов. Они побеждали и выигрывали.

Но Польша проиграла — проиграла столицу. Проиграла бесценное национальное достояние. Проиграла жизнь 200 тысяч жителей Варшавы. Проиграла большую часть своего самого лучшего поколения — тогда молодых, горячих, непоколебимых в своей вере.

МОЛЬБА О ЧУДЕ

…По-волчьи скалим зубы, заломлены кепки,

И слез никто не льет здесь, в восставшей Варшаве…

…Долой из передачи мотив похоронный!

Мы духом так сильны, что поделимся с сами.

Не надо и оваций — давайте нам патроны!

Это строки известного стихотворения Рудего (Ясиньского). Эти гордые слова молодежи варшавских баррикад навсегда связаны в нашем представлении с обликом Варшавы августа 1944 года.

Но была еще Варшава сентября. Не та, что добровольно обрекла себя на подвиг и жертвы, на то, чтобы служить камнями, из которых воздвигли бы преграду от сил ада, а другая Варшава, обычная, та, что все-таки плачет. Плачет над умирающим от голода ребенком. Над гибнущим от истощения старым отцом. Над преждевременной смертью молодых, так легко идущих в бой. Варшава обычная, более человечная и более сильная. Варшава, ищущая выхода. Ищущая спасения. Спасения — все более явно — на Востоке.

Нет, не будем свое сегодняшнее сознание обращать вспять. Не будем возвращаться на тридцать лет назад. Те, кто кровью своей пропитали национальное знамя, кто были опьянены счастьем первых дней, тем, что они сами водрузили это знамя на Прудентвале и Пасте, — те не смотрели на Восток. Или, во всяком случае, не смотрели на Восток с надеждой. Политически они были далеко не так «несознательны», как нам сегодня хотелось бы думать. Сколько их, начиная свою подпольную деятельность с малого саботажа, писали на стенах рядом с антинемецкими лозунгами и такие: «ППР — Платные Прислужники России». Они ведь знали, что большевики — это, самое большее, «союзники наших союзников».

Но они были детьми этого города, жили его жизнью и ради него хотели бороться. Варшава сентября 1944 года породила в их рядах иные, забытые сегодня строфы, которые они сами не любят вспоминать: «Мы ждем тебя, красная зараза, чтобы ты избавила нас от черной смерти…» Строки горечи и отречения. Отречения от программы, за которую они должны были бороться (и они хорошо сознавали это!), отречения, призванного спасти город, спасти тех, кому они и хотели послужить, поднимаясь на восстание. Конституция 1935 года, Рижский договор, возмущение польскими коммунистами, которые «узурпировали» право заботиться о будущем Польши, за которую именно они, и только они, имеют право бороться и умирать, — все это было отброшено во имя высшей необходимости, ставшей тогда, в сентябре, очевидной, — необходимости спасти само существование города и нации.

9 сентября генерал Бур доносил в Лондон: «Гражданское население переживает кризис, который может оказать кардинальное влияние на боевые части». В числе причин кризиса он упоминает «бесконечно затянувшуюся борьбу», «все уменьшающиеся голодные пайки», «быстрое истощение запасов продовольствия», «большую смертность среди грудных детей», «отсутствие воды и электричества», «террор огня», «сознание, что противник стремится уничтожить весь город, как уничтожили Старувку». Он отмечает: «Выносливость солдат — на пределе человеческих возможностей»{151}. Еще более ясно это видит командующий Варшавским округом АК генерал Лащ (Альбин Скрочиньский):

«Истребляемое гражданское население, которое героически сотрудничало с нами в первые недели восстания, теперь, не видя конца своим мукам, утратило веру в целесообразность акции и находится на пределе терпения. Можно столкнуться с проявлениями враждебного отношения к сражающимся и их руководству, как военному, так и гражданскому. Эти настроения передаются солдатам»{152}.

Действительно, группа офицеров Варшавского округа вручила генералу Буру коллективный рапорт, в котором утверждала, что восстание «из вооруженной борьбы превратилось просто в убийство наших солдат и десятков тысяч безоружных жителей Варшавы»{153}.

В эти дни даже генерал Монтер писал генералу Буру:

«Беру на себя смелость предложить призвать на выручку Жимерского и пообещать ему лояльное сотрудничество… Каждый, кто окажет нам помощь, заслуживает благодарности. Все остальное как-нибудь образуется. Для нас лучше сотрудничество с Жимерским, чем капитуляция. В польской военной истории это ведь лишь фрагменты»{154}.

Еще дальше пошли полтора десятка офицеров-повстанцев, вынашивавших мысль свергнуть руководство восстания и передать власть в руки таких политических и военных деятелей, которые провозгласили бы присоединение к ПКНО и объявили бы о подчинении повстанческой Варшавы новой, народной власти.

Попытки эти не имели практических последствий. Дело авторов упомянутого письма Бур направил в прокуратуру, а Монтеру в совершенно секретном, собственноручно написанном ответе дружески, но твердо разъяснил, что обращение к Жимерскому было бы, по его мнению, изменой.

Важно, однако, то, что в момент, когда огромные размеры национального бедствия начали доходить до человеческого сознания, потребность искать выход на путях соглашения возникала даже у дисциплинированного исполнителя «лондонской» линии. Ясно, что в той ситуации платформой соглашения должно было быть — со стороны этого направления — отречение от своих требований, от своего варианта старорежимной Польши. Это могло означать лишь согласие на объединение сил именно на основе признания правильности пути, намеченного Армией Людовой.

Следовательно, в известном смысле это означало признание своего поражения, признание крушения своих намерений и планов. Вместе с тем это означало бы, как в тот день, когда Монтер осознал глубину катастрофы, согласие на объединение сил перед лицом национальной катастрофы, перед лицом разрушения национального богатства и уничтожения бесценного общественного достояния. Объединение на платформе груды щебня. Своего рода отречение на смертном одре, но не своем, а всей нации, последняя услуга, оказанная гибнущей столице.

Но ведь речь шла не об этом.

Речь шла об объединении во имя позитивной программы, программы творческого преобразования судеб нации. Ни один общественный класс не уходит с исторической арены добровольно, однако смерть класса, распад и упадок представляющих его политических направлений — нормальное проявление здорового «обмена веществ» в живом общественном организме. Ведущие течения старой Польши находились на дороге в никуда, и свернуть их с этой дороги не могло ничто. Новое единство нации должно было складываться не на пути компромисса с ними, а против них. Но простые люди, составляющие как в эмиграции, так и внутри страны гражданскую и военную базу так называемого «лондонского» лагеря, еще могли успеть сойти с этой дороги, ведущей в никуда. Несмотря на психологические и политические предпосылки, под воздействием которых сформировалась их позиция, несмотря на обоснованные обиды и не поддающиеся проверке подозрения, эти люди приносили в жертву родине свою жизнь, жертвовали всем. Следовательно, ради нее они могли отказаться от части своих представлений о целях борьбы. Объединение на платформе отказа от сохранения Польши такой, какой она была в 1939 году, в пользу такой Польши, какой она могла возродиться, то есть новой, народной, было бы объединением на платформе надежды. Оно привело бы к единству гораздо более ценному, несущему в себе гораздо большее творческое начало, чем объединение на платформе отречения под давлением исторической необходимости, капитуляции ввиду того, что нет ни возможностей, ни сил отстаивать «ту Польшу», якобы единственно настоящую, но недостижимую… Впрочем, на шестой неделе восстания подобная капитуляция перед историей — это уже не поиски выхода. Это — всего лишь мольба о чуде.

Изменить политический характер и стратегическое значение крупного исторического события с помощью одних лишь деклараций нельзя. Трудно было ожидать также, что народная власть позволит возложить на себя ответственность за то, что было порождено совсем иным духом, за то, что уже в своей основе было не только ошибочно задумано, но и обречено на поражение.

Впрочем, это стремление выйти на новую дорогу оказалось весьма поверхностным, и очень скоро, едва лишь появился малейший проблеск надежды, те же самые люди отбросили идею отречения. Сообщение о крупных ежедневных партиях грузов, сброшенных с американских самолетов, гром орудий советских и польских дивизий, штурмующих Прагу, дымы над Вислой, окутавшие переправы, на которых сражались за доступ к Варшаве солдаты 1-й армии, — этого оказалось достаточно, чтобы — хотя люди по-прежнему умирали и погибали, а положение продолжало оставаться трагическим — концепции национального согласия были забыты. На повестку вновь ставится вопрос о политическом смысле восстания, вопрос о захвате Варшавы, об ограждении баррикадами — сильно укрепленными! — главных районов города, об установлении в них своих органов власти и о недопущении туда советских войск, а также польских войск, войск ПКНО. Безбрежный оптимизм, тот самый, который побуждал Монтера 31 июля восклицать, что будет слишком поздно, теперь — 19 и 20 сентября — диктует ему новые приказы. Один — открытый, — начинающийся словами «Мои дорогие солдаты!», гласит:

«Наше восстание войдет в историю как благословенное по своим последствиям реальное политическое действие, достойное нации, которая в течение пяти лет непоколебимо придерживалась позиции, продиктованной глубоким политическим разумом. Сегодня мы стоим перед лицом победы»{155}.

И перед лицом победы он в другом приказе — секретном — воспроизводит директивы Главного командования АК на день освобождения, относящиеся еще к 12 сентября. А в этих директивах говорилось:

«В случае оставления немцами Варшавы:

— немедленно овладеть указанным районом города в соответствии с приказом от августа 1944 года… части в полной боевой готовности остаются в своих районах…

— баррикад и укреплений, замыкающих занятые районы, не разбирать до момента окончательного выяснения польско-советских отношений… Баррикады и укрепления на внешнем обводе занятых районов должны быть полностью укомплектованы»{156}.

В политическом обосновании этих, директив даются следующие разъяснения: «В настоящее время возможность какого-либо сотрудничества АК с ПКНО вплоть до момента выработки польским правительством иного к ним отношения исключена». Приказы вновь напоминают о принятом негативном отношении к армии Берлинга и уточняют в деталях принцип недопущения новой, народной Польши в ее столицу, требуют «уклониться от допуска в районы, занятые АК, не только властей, не только войск ПКНО, но даже саперов, даже технической помощи…».

Наконец 20 сентября, слыша грохот орудий, поддерживающих борющиеся плацдармы, видя дымовые завесы, под прикрытием которых на Висле предпринимаются отчаянные попытки прийти на помощь гибнущему городу, генерал Бур издает приказ о выходе командования из подполья и реорганизации варшавского корпуса{157}. «Считаясь с возможностью вступления Советской Армии, — напишет он позднее в своих воспоминаниях, — я приказал преобразовать повстанческие отряды в регулярные части ВП». Цель — иметь более организованный и достойный вид во время реализации второй фазы «Бури». Время до демонстрации — завершающий пункт в осуществлении плана взятия власти на ничейной земле, между отступающим и наступающим фронтами.

Но ничейной земли не было. Когда Бур и Монтер подписывают исходящие из плана «Буря» новые приказы, в Чернякуве и Жолибоже рядом, на одной баррикаде, умирают солдаты обоих польских течений. Под немецкими контрударами падают плацдармы и упускается последний шанс спасения города. Рискованный шанс, но он существует. Последний. Им не воспользовались.

Когда на следующий день майор Сэнк (Юзеф Малецкий), начальник штаба АЛ в Варшаве, потребует от генерала Монтера нанести всеми силами удар на восток с целью соединиться с плацдармами{158}, Монтер ответит: «Слишком поздно». Он уже знает, что слишком поздно. Он уже знает, что вчера, когда, быть может, еще не было поздно, отряды АК, руководствуясь концепцией не содействовать сотрудничеству и сохранять готовность перейти ко второй, демонстративной фазе «Бури», предприняли маневр не к Висле, а в противоположном направлении.

Снова, как уже столько раз в ходе реализации «Бури»! Маневр, логически вытекающий из тенденций этого плана и отвечающий им. Поскольку, как считалось 19—20 сентября, битва завершается, задача заключается в том, чтобы обособиться, сохранить готовность и собраться в более крупные группировки с целью сделать демонстрацию более эффектной.

«Битва завершается»! Они не понимали, что она завершается катастрофой.

1944 год не стал годом чуда над Вислой.

Август 1944 года не вынудил большевиков к повороту, к политическому отступлению, к изменению своих намерений — и стратегических, и политических. Они заняли позиции под Варшавой значительно ближе к городу, чем ранее планировалось, и значительно дальше от своих баз, чем предполагалось. С другой стороны, никакая чудодейственная сила не устрашила немцев, не вынудила их отказаться от намерения удержать линию Вислы, не создала «межфронтового» вакуума, в котором нашлось бы место для третьей силы — для приверженцев «теории двух врагов».

Сентябрь также не принес чуда, не предоставил большевикам, теперь уже столь ожидаемым, возможности овладеть Варшавой. И в последней, трагической декаде никакое чудо не принесло успеха ни «Лондону», ни Люблину. Не принесло оно победы ни солдатам, сражавшимся на левом берегу, ни солдатам, сражавшимся на правом берегу реки. Впрочем, на поле боя, и к тому же когда нет боеприпасов, чудеса вообще случаются довольно редко.

И никакое чудо не спасло город.

Вообще, возможно ли было такое чудо, можно ли было думать о нем в пределах тогдашней реальной обстановки, если, разумеется, к чудесам применимы требования реальности?..

Здесь все зависит от того, на каком уровне сил, творящих исторические события, мы расположим наш наблюдательный пункт.

Если мы находимся в штаб-квартире командующего Армией Крайовой и в поле нашего зрения попадают только силы, реально имеющиеся в распоряжении, то есть варшавский корпус АК, тут нечего и мечтать о чуде. Своими силами Варшава не может быть освобождена.

Подобным же образом обстоит дело, если мы взглянем на ситуацию из штаб-квартиры командующего 1-й армией Войска Польского, а также из резиденции руководителя ведомства национальной обороны ПКНО. Имеющихся в их распоряжении сил достаточно лишь для неглубокого лобового удара. И такой удар был нанесен. Наверное, он мог обойтись менее дорого, однако вряд ли можно было ожидать от него более крупных результатов.

С командного пункта 1-го Белорусского фронта, войска которого действовали к югу от Варшавы, на ее предпольях и к востоку от нее, на среднем Буге, дело выглядит несколько иначе. Существует документ, разработанный Военным советом 1-го Белорусского фронта и датированный 8 августа{159}. Это телеграмма, адресованная Верховному Главнокомандованию Советской Армии, представляющая собой либо ответ на запрос, либо сделанное по собственной инициативе предложение относительно «организации Варшавской операции». Содержавшийся в телеграмме план предусматривает последующие условия, предложения и сроки:

1. Условие первое: правое крыло фронта выйдет к Нареву и овладеет плацдармом на западном берегу реки на участке Пултуск, Сероцк. Расстояние от ныне занимаемых позиций — 120 километров, время, необходимое для выполнения операции, — 10 дней, срок окончания — 20 августа.

2. Условие второе: левое крыло фронта расширит плацдармы на западном берегу Вислы вплоть до рубежа Варка, Радом, Вежбица.

3. Условие третье: сосед слева, 1-й Украинский фронт, передаст 1-му Белорусскому фронту свою 1-ю танковую армию. Эта армия продвинется вдоль Вислы из-под Опатува через Островец на Радом (практически это означало бы оставление этой армией более чем стокилометрового участка фронта вдоль Вислы). 1-й Украинский фронт примет от 1-го Белорусского фронта ответственность за участок фронта в этом районе протяженностью около 60 километров.

4. Срок начала Варшавской операции: по окончании перечисленных подготовительных действий плюс минимум 5 дней на перегруппировку.

5. Тогда, как говорилось в телеграмме, 25 августа можно начать Варшавскую операцию силами семи общевойсковых армий, двух танковых армий, двух отдельных танковых корпусов и трех кавалерийских корпусов, нанося концентрические удары с обоих плацдармов — пултуско-сероцкого и радомского в целях достижения линии Цеханув, Плоньск, Вышогруд, Сохачев, Скерневице, Томашув. 1-я польская армия, нанеся удар вдоль Вислы с юга, овладеет Варшавой.

Итак, возможность такого рода подвергалась серьезному рассмотрению. Мы пока не знаем дальнейшей судьбы этого документа. Неизвестно, был ли он утвержден или был отвергнут и при каких обстоятельствах. О некоторых вещах мы можем только догадываться на основании дальнейшего хода событий. Так, например, на другой день, 9 августа, правое крыло 1-го Белорусского фронта возобновило и настойчиво продолжало наступление. Польская армия была переброшена на варецко-магнушевский плацдарм, к югу от Варшавы. 13 августа Главное командование Войска Польского издало приказ, призывающий польских солдат «на варшавском фронте» умножить усилия в борьбе за освобождение Варшавы. Следовательно, в событиях, происходящих на фронте, можно обнаружить элементы реализации концепции, изложенной командующим фронтом в телеграмме от 8 августа. Однако дальнейшее развитие событий и ход боев показали, что выдвинутые в телеграмме главные условия, необходимые для осуществления Варшавской операции, не были выполнены.

К пункту 1. Правое крыло фронта, осуществляя предварительные действия, дошло до Нарева только 5 сентября, то есть не через 10, а через 28 дней. В частности, по той причине, что в правофланговых армиях уже в первых числах августа, пожалуй, ни одна дивизия не имела больше 45—48 процентов штатного личного состава. Плацдармы между Пултуском и Сероцком, захваченные 6 сентября ценою огромных потерь, подвергались ожесточенным контратакам немцев и стабилизировались лишь во второй половине сентября.

К пункту 2. Левое крыло фронта не смогло расширить варецко-магнушевский плацдарм. Наоборот, атакованное 5 августа под Грабувом 19-й нижнесаксонской танковой и 45-й гренадерской дивизиями, а 9 сентября еще и под Студзянками дивизией «Герман Геринг», оно лишь с огромным трудом сумело удержаться на плацдарме и только после 10 дней боев восстановило положение, да и то не полностью. Кроме того, на северном фланге плацдарма напротив Варшавы были потеряны Варка и среднее течение Пилицы. И здесь советские дивизии насчитывали по четыре тысячи человек вместо десяти, полки — по тысяче вместо трех, а в полках было по 4—5 стрелковых рот вместо 11, и притом по 40—50 человек каждая, в то время как должно было быть по 150… О дальнейшем расширении плацдарма уже не было речи.

К пункту 3. 1-й Украинский фронт не мог передать 1-ю танковую армию, так как именно силами этой армии, а также 3-й танковой и последним резервом фронта — 5-й гвардейской армией он отбивал на своем обширном плацдарме под Сандомиром ожесточенные контрудары 30 немецких дивизий, в том числе 6 танковых. По этим же соображениям нельзя было возложить на этот фронт дополнительную ответственность, расширяя полосу его действий на правом фланге на стыке с 1-м Белорусским фронтом.

К пункту 4. Перечисленные в телеграмме исходные позиции для нанесения с двух сторон охватывающего удара по Варшаве фактически стабилизировались только 29 октября. Они были использованы в январском наступлении.

И наконец, к пункту 5. Здесь следует сменить точку зрения. Как могла выглядеть обстановка под Варшавой из Ставки Верховного Главнокомандования Советской Армии? Конечно, слишком оптимистические оценки, содержавшиеся в телеграмме Военного совета 1-го Белорусского фронта, можно было скорректировать. Можно было укрепить фланги и ускорить их действия, передвинуть срок начала операции, учитывая время для переброски резервов и пополнений. Предложенную Варшавскую операцию можно было — хотя несколько позже, а также большими силами — организовать. Однако это означало вовлечение резервов Верховного Главнокомандования, человеческих и материальных резервов — боеприпасов, горючего — в крупную операцию, не укладывавшуюся в баланс сил, средств и намерений на 1944 год, операцию, несомненно, дорогостоящую, приковывающую силы семи общевойсковых и двух танковых армий. Представим себе, что могла дать с точки зрения судеб войны такая внезапная импровизация.

«Приход — расход». Напоминаю: мы не знаем, что думал Сталин, и, полагаю, никогда не будем знать. Однако мы знаем, что он должен был отдавать себе отчет в том, что условия, необходимые для предложенной на 25 августа Варшавской операции, не могут быть своевременно выполнены. 29 августа он отдал приказ о переходе к обороне всех фронтов от Балтики до среднего течения Вислы. Однако этот приказ предусматривал продолжение усилий в целях достижения предварительно намеченного рубежа над Наревом и Вислой. Мы можем также предположить, что Сталин мыслил несколько иначе, чем мыслит средний простой человек, рядовой член человеческого общества, видящий перед собой небольшой кусочек мира, располагающий только небольшой возможностью влиять на его судьбу. Он мыслил, как говорится, в ином масштабе, в соответствии со средствами воздействия на ход мировой истории, какими он располагал как полновластный руководитель огромного государства и признанный в то время вождь великого мирового движения. Не будем, однако, спешить с выводами, какие подсовывает нам сегодня, по прошествии стольких лет, наша мысль или память. Сегодня многим удается легко и быстро — на бумаге — выиграть ту, давно разыгранную и закончившуюся войну. Сопоставление сегодняшних мыслей с тогдашним реальным миром легко обнаруживает их неосновательность.

Что мы знаем? Нет никаких доказательств того, что в связи с кровавыми событиями, которые с 1 августа в течение 63 дней происходили над Вислой, Сталин принял какое-либо новое серьезное решение. Решения, которые известны, неизменно повторяют то, что содержалось в директиве от 28 июля и что в новой обстановке стало условием осуществления планов 1-го Белорусского фронта от 9 августа — овладеть плацдармами на обоих флангах, очистить правый берег Вислы вплоть до Праги. Эту же задачу повторяет директива от 29 августа о переходе к обороне! А может быть, мы просто не знаем каких-то решений, относящихся к первым дням сентября? Казалось бы, передвижения войск, концентрация всей польской армии на пражском направлении и дальнейшие следствия этого — попытка ворваться в Варшаву силами не только польских войск, но и ряда советских частей 1-го Белорусского фронта маршала Рокоссовского — доказывают это. Во всяком случае, когда низшие уровни — фронт и армия, которых Сталин не выпускал из поля зрения, вовлекали имевшиеся в их распоряжении силы в действия, которые выходили за рамки известных нам решений, он не вмешивался. Вовлекали и действовали до тех пор, пока прямо на поле боя достаточно убедительно, ценою крови не обнаружилась бесперспективность этих действий.

Во всяком случае, мы знаем, что он не использовал сил из резерва Верховного Главнокомандования.

Однако не следует забывать: не каждый должен видеть иерархию проблем в том же свете, что и мы. Совсем наоборот: каждый смотрит на мир со своей точки зрения, и картина, которая открывается перед ним, зависит от места, на котором он стоит. Мир и Европа, фронт и война, карта и календарь по-одному выглядят с баррикады в сердце гибнущей столицы Польши и по-другому из Ставки Верховного Главнокомандования, с пункта, который руководит соответствующим образом мощными усилиями и огромным напряжением десятков миллионов людей, оказывает сильное и решающее влияние на судьбы мира, на судьбы сотен миллионов людей.

Что могла дать такая операция, ради чего стоило готовить ее?

Чтобы прорвать немецкую оборону на 40—70 километров и занять один город? Оперативная польза от таких действий более чем сомнительна. Бой в целях прорыва потребует много снарядов, бензина, много крови. Эта цена окупается обычно лишь в ходе преследования, в глубине прорыва, в размерах занятой территории. Но в данном случае движение после прорыва вглубь будет невозможно ввиду того, что на обоих флангах линия фронта оставалась далеко позади, на востоке. А для подготовки такой операции, которой отставание флангов не угрожало бы, то есть в масштабе наступления, названного позднее январским, необходимо было несколько месяцев. Да и для самого прорыва нужно где-то изыскать материальные средства и людей.

Уже давно были определены советские намерения на 1944 год, разработаны соответствующие оперативные планы, распределены материальные средства — людские ресурсы, горючее, боеприпасы. С 15 июля, как уже упоминалось, резко сократилась доставка горючего на 1-й Белорусский фронт, «приоритет» получал 1-й Украинский фронт (он перешел в наступление 18 августа), а вслед за ним — 2-й и 3-й Украинские фронты.

2 августа, когда наступление из Белоруссии на левом фланге перекрыло намеченные рубежи, а в центре и на правом фланге уже приближалось к ним, Верховное Главнокомандование Советской Армии окончательно утвердило директиву на Ясско-Кишиневскую операцию, планирование которой велось еще в июле. В соответствии с изменением направления главных усилий пополнения, боеприпасы, горючее для танков и самолетов в августе направлялись на юг, в распоряжение 2-го и 3-го Украинских фронтов. Туда же были направлены несколько частей, освободившихся в связи с окончанием Белорусской операции.

«Приоритеты» не были изменены, своего рода график усилий не подвергся переделке, запланированное наступление началось в намеченный срок. А незапланированное продолжало пребывать в стадии предварительных «вариантов». Вот и все. Но в этом и заключался выбор.

20 августа 2-й и 3-й Украинские фронты начали наступление. Советские корпуса, а вместе с ними сформированная в СССР народная румынская дивизия имени Тудора Владимиреску вступили в пределы Румынии. 23 августа Румыния порвала с Гитлером и перешла на сторону союзников. Двадцать одна румынская дивизия перестала помогать Гитлеру. Благодаря этому 24 августа замкнулось кольцо окружения вокруг пяти немецких корпусов — восемнадцати дивизий. 26 августа советские и румынские войска овладели румынскими нефтяными районами, поставляющими три четверти горючего для германской армии. 1 сентября в германских вооруженных силах были введены резкие ограничения количества самолето-вылетов и передвижения механизированных и танковых войск. 8 сентября советские войска, наступавшие через Румынию, вступили в Болгарию. 9 сентября с гор спустились отряды народных партизан. Болгария перешла на сторону союзников.

В Румынии немцы полностью потеряли восемнадцать дивизий, а также тылы группы армий «Южная Украина» — всего полмиллиона человек. Лишились нефти. Лишились поддержки двадцати одной румынской дивизии, которые из союзника превратились в противника{160}. Болгарские войска, на которые рассчитывал Гитлер и которые он до последней минуты снабжал оружием, оказались в антигитлеровском лагере. Немецкие «тигры» с болгарскими экипажами ударили по немцам{161}. Обе эти страны быстро развернули свои армии, изменив их характер путем устранения сторонников фашизма и насыщения их рядов тысячами решительных антифашистов-подпольщиков и партизан. Через две-три недели на фронте рядом с советскими войсками выступили 20 румынских{162} и 11 болгарских дивизий{163}, не считая ряда отдельных бригад и меньших частей.

Дивизии эти были вооружены значительно слабее, чем советские или польские, и содержание такого количества войск на фронте вскоре оказалось для Румынии и Болгарии непосильным, однако баланс сил на восточном фронте в течение одного месяца радикально изменился. Для Германии — минус 39 дивизий. Для Советского Союза — плюс 34 расчетные дивизии (с учетом отдельных бригад). Сальдо в пользу Советского Союза изменилось на 73 расчетные дивизии{164}.

Нет полководца, которому эта бухгалтерия была бы безразлична. Он не может не считаться с тем, сколько собственных сил можно на этом сэкономить, на какой срок приблизить победу, на какой срок сократить продолжительность войны, на сколько уменьшить военные потери. На войне этот расчет, независимо от личных качеств человека, который его производит, единственно правильный.

Только для моралистов и юристов, аргументация которых оказывается исчерпанной уже после первого убитого, смерть тысяч ничем не отличается от смерти сотен тысяч, поскольку каждая смерть имеет абсолютное значение. Практику — боевому командиру любого уровня, политику — организатору исторического процесса всегда приходится выбирать.

Даже в самой маленькой стычке, когда поручник — командир роты развертывает для наступления один взвод, когда выстреливается сигнальная ракета, по которой тридцать человек пойдут под огонь противника, он примерно знает, сколько из них погибнет. Знает, что, выстреливая ракету, он убивает их. Знает, что делает это ради того, чтобы сохранить жизнь другим. Большему числу других.

Жестоко? Да, жестоко. Однако неизбежно. Просто такова война. А в масштабе не отдельной стычки, а всей войны оперируют уже только числами. И здесь действуют своего рода законы больших чисел. Действительность предстает перед главнокомандующим в виде статистики. Позднее в учебниках статистика потерь превратится в историю битв.

Когда антивоенные выступления не уберегли Европу от войны, когда необходимость во имя жизни и будущего народов Европы вести и выиграть ее уже возникла, тогда выступать против законов больших чисел, законов войны — напрасный труд.

Нельзя не признать: то, что для нас в данном случае является (и справедливо) самым важным — судьба столицы и сотен тысяч ее жителей, к сожалению, выглядит иначе с той точки зрения, откуда взор охватывает судьбы сотен миллионов и всего континента. Гибнет столица? Целиком был сравнен с землей Минск, город, тоже насчитывавший почти миллион жителей, тоже столица! Угроза смерти висит над несколькими сотнями тысяч жителей? В Ленинграде во время блокады только от голода и истощения умерло 700 тысяч человек…

Чаша страданий была достаточно велика, чтобы перевесить и отодвинуть на второй план все другие вопросы в жизни нашего народа, но она не была столь же велика — и мы должны это понять — для Европы, это был лишь один из актов той человеческой трагедии, стоившей 40 миллионов жизней, какой была война.

Два из четырех наступавших через Польшу советских фронта только за шесть недель боев на протяжении первых 200 километров польской земли потеряли больше людей, чем потеряла Варшава за все время восстания.

Напомним, однако, еще раз: существуют разные точки зрения, разные исторические и военные, позиции, на которых находятся люди. И в равной степени естественно и справедливо, что для Польши в эти трагические месяцы вопрос о Варшаве был самым важным вопросом. В годы войны Польша потеряла 6 миллионов человек. Потери всей Польши составляют в среднем 3 тысячи убитых и уничтоженных в день. В дни восстания эта длившаяся годы трагедия сконцентрировалась во времени и в пространстве и достигла невероятного пика жестокости. В течение этих 63 дней одна Варшава теряла в день по 4 тысячи человек, Ежедневно решалась судьба — вопрос о жизни и смерти — очередных 4 тысяч, и ежедневно шаг за шагом решалась судьба и остальных, тех сотен тысяч, которые еще жили, сотен тысяч, которые были бы неминуемо истреблены или еще могли бы быть спасены.

Польская политическая и военная мысль, как и польские сердца, должна была в то время обращаться к Варшаве, и этот вопрос был важнее любых высоких ценностей, программ, лозунгов и принципов. Все политические деятели — польские, и те, которые занимались польским вопросом, если они хотели быть реалистами дальнего прицела, а не купеческими реалистами минуты, — должны были считаться с этим.

«Ибо родина, соотечественники, — сказал Циприан Камиль Норвид, — это та моральная общность, без которой даже партий нет, без которой партии подобны бандам, для которых огнем служит несогласие, а действительность сводится к дыму фразеологии»{165}.

Эпитафия. Восстание угасало.

В лесах под Варшавой подсчитывала свои потери 1-я армия. Она встречала свои девять истекших кровью, пять разбитых и шесть недоученных батальонов. Семи батальонов вообще не было. Они не вернулись с Вислы.

Еще продолжали сражаться вместе солдаты АЛ и АК на тех же баррикадах, еще артиллерия 1-й армии по призыву повстанцев продолжала вести огонь. И каждую ночь самолеты все еще сбрасывали боеприпасы и продовольствие над Жолибожем и Срюдместьем.

Восстание угасало, и тут уже ничем нельзя было помочь. Оставалось доделать какие-то последние дела с тем, чтобы до конца пройти с высоко поднятой головой. По предложению командования Срюдместья, с согласия руководства АЛ генерал Бур лично наградил самых мужественных офицеров и солдат варшавской АЛ. Подпоручники Эдвин Розлубирский и Ян Шелюбский получили кресты «Виртути Милитари»{166}. В соглашении о капитуляции было специально оговорено, что польскими военными частями, на которые распространяются условия соглашения, «считаются все польские формации, фактически подчинявшиеся командующему АК в период боев от 1.VIII 1944 г. до дня подписания соглашения»{167}. По поручению командования АК полковник Славбор обратился к командованию АЛ с предложением выдать солдатам АЛ удостоверения АК, дающие право на безопасный переход в плен…

Это был единственный случай, когда командование АК официально обратилось к командованию АЛ: оно затребовало список личного состава, чтобы выплатить бойцам АЛ наравне с солдатами АК денежное содержание за 63 дня восстания{168}.

Я не иронизирую. Так было. Благородно, по-рыцарски, лояльно.

Но только когда 1-я армия пыталась организовать прорыв и переправу на пражский берег всех повстанческих сил из Жолибожа, Главное командование АК крайне нервозно и поспешно, не поколебавшись принять помощь и посредничество немецкого штаба, свело этот уже согласованный и принятый план на нет, вынудив командование АК этого района капитулировать даже раньше, чем во всей Варшаве.

Тяжело раненный полковник Мечислав Недзельский, издерганные боями, доведенные до пределов и сверхпределов человеческой выносливости офицеры АК, рассматривавшие план, предложенный жолибожским командованием АЛ — капитаном Шведом (Шанявским) и поручником Зеноном (Клишко), — отдавали себе отчет в общей обстановке: намерениях начальства, стратегическом смысле плана, который они до этих пор осуществляли, трагизме города и более общем смысле предложенного им выхода и его возможных политических и личных последствиях. Зенон Клишко, тогдашний поручник Зенон, вспоминает об этом совещании: «Рассуждения о завтрашнем дне носили мрачный, саркастический, а иногда патетически драматический характер, но наш план был принят»{169}. За час до момента, когда должен был начаться прорыв к Висле, прибывший по категорическому приказу генерала Бура полковник Вахновский не без труда сломил сопротивление жолибожского командования АК. «Прекратились выстрелы, полковник Живицель вызвал офицеров, — рассказывает капитан Швед, — и сообщил нам, что капитуляция Жолибожа стала совершившимся фактом. Началось всеобщее замешательство. Один из офицеров АК расплакался. Со слезами на глазах он заклинал своего командира, чтобы тот порвал позорный акт соглашения…»{170}

Из охваченной отчаянием толпы, в которую в течение нескольких минут превратилась собранная на площади Вильсона (ныне площадь Парижской Коммуны) и готовая к прорыву колонна повстанцев, выступили бойцы АЛ, слишком немногочисленные, чтобы прорвать кольцо над Вислой. Лишь немногие из них добрались до Праги.

В Лондоне анализировали депешу генерала Бура, предупреждавшую о возможности частичной или общей капитуляции:

«Сообщаем вам об этих возможностях заранее, чтобы вы могли подготовить к этому англо-саксонских государственных деятелей. Ибо мы считаем, что подавление восстания в Варшаве имеет не столько военные аспекты, сколько политические. И своевременное их осмысливание вами и союзниками может оказаться полезным в политической игре.

Очевидно, что после поражения восстания в Варшаве власть во всей стране перейдет в руки коммунистов»{171}.

По прошествии ряда лет Филипп Джибс, английский романист, весьма посредственный, но вдохновляемый высокими и хорошо осведомленными польскими эмигрантскими кругами, в очень объемистом произведении «Свобода не имеет цены» вложил в уста повстанческого командира такую декларацию:

«— Мы будем сражаться до конца, — резко бросил полковник, — будем сражаться до последнего патрона. Спроси любого из этих ребят! Они скажут тебе то же самое. Они предпочитают смерть позору. Они полны гордости — да и какое будущее их ждет? Русское ярмо. Лагеря принудительного труда. Утрата веры. Кабала душ. Лучше смерть!»{172}

То же самое скажет — вполне серьезно — политик, пилсудчик, варшавский деятель времен восстания, слова которого записал, пожалуй объективно, близкий ему Фердинанд Гоетель:

«Каждую минуту слышатся проклятия и жалобы по поводу того, что красные войска остановились по ту сторону Вислы и не вошли в Варшаву. Допустим, что, войдя, они обошлись бы с нашими солдатами великодушно или, что хуже, признали бы наши подпольные власти. Вы представляете, что бы тогда произошло? Только горсть людей сохранила бы память обо всем, с чем мы столкнулись во время этой войны. Остальные поддались бы порыву, внешней стороне свободы, подобно тому, как они опьянели от нее в первые дни восстания. Тогда бы мы политически могли все проиграть и с криками «виват!» все подписать. А так, по крайней мере, протестуют оставшиеся после нас руины»{173}.

Если речь шла об этом, то, как и в отношении «Бури», в целом следует задуматься, не были ли ее конечные и наиважнейшие политические и исторические цели все же осуществлены. Варшавская трагедия долгие годы лежала тяжким грузом на всей польской жизни и еще до сих пор сбивает с толку многих поляков.

…Сделаны проходы в баррикадах, и измученные колонны повстанческих батальонов в сомкнутом строю, исполненные горечи и достоинства, вступают в густые шпалеры конвоя победителей. В поставленные корзины падают автоматы: трофейные немецкие «шмайсеры», собственные подпольные «молнии», сброшенные с парашютами английские «стэны» и советские ППШ. До конца верные приказу, повстанцы идут на запад. Мы знаем, они сделали все, что было в их силах, знаем, что они великолепно сражались, что, выполняя свой солдатский долг и проявляя искреннюю, настоящую волю к борьбе до конца, они служили родине. Ничто не умалит заслуженного ими венка солдатской славы.

Но только почему так громко звучит в ушах этот крик? Оборванная худая женщина с горящими глазами перебегает через площадь Вильсона, заглядывая за обломки ворот и груды камней…

— Юрек! Анка! Дети мои, дети… Понимаете, они только пошли за угол отнести на баррикаду чего-нибудь попить… Может быть, вы их где-нибудь видели? Ведь это недалеко… они сейчас вернутся, правда?!

Спустя четыре месяца подпоручник Станислав Коморницкий из 14-го пехотного полка 1-й армии, некогда подхорунжий Налэнч из варшавского корпуса АК, встретит эту женщину на своем пути на запад. Протаптывая в числе первых тропинки среди руин, она по-прежнему будет взывать:

— Дети мои, дети!{174}

Я знаю, что этот образ вносит неприятный элемент разлада, диссонанс в становящуюся все более гармоничной картину нашего недавнего прошлого, которую мы рисуем себе. Зачем напоминать обо всем этом страшном — собственно говоря, уже только неприятном — теперь, когда по прошествии двадцати лет мы стараемся извлечь все, что было прекрасного, благородного в нашем прошлом, все, что было правильного, достойного и морально полезного? Эта обезумевшая женщина портит общенациональное «возлюби ближнего своего!», столь милое нашему сердцу…

Однако в то время мы открыто и искренне, с глубоким возмущением говорили о преступлении.

А сейчас, когда мы наконец поняли, что это нечто стоящее, что вся нация, что каждый поляк искренне и самоотверженно боролся, как мог, за Польшу, за свободу, — вдруг стало считаться нетактичным напоминание о том, что каждый ведь делал это по-своему, что против немцев мы боролись вместе, но одновременно порознь, ибо…

«Восстание заканчивается и начинается в период социального перелома или, если хотите, социальной революции», — писала в Варшаве в конце восстания одна из рабочих газет{175}.

Именно об этом идет речь. Сегодня некоторым кажется нетактичным напоминать, что в Польше происходила именно революция, что наряду с борьбой против захватчиков шла борьба противоположных сил внутри нации, что 1944 год — это не только год крупнейших битв против захватчиков и год освобождения. Это вместе с тем год крупнейших классовых битв, год революции, год рождения совершенно новой Польши, которая является продолжением и в то же время отрицанием старой Польши.

Сегодня, по прошествии тридцати лет, польская нация объединена. Существует одна Польша, перед ней единственный, всеми признанный путь, одна система целей, одно направление усилий. Просто Польша такая, как есть, то есть народная Польша. Просто Польша, развивающаяся в результате нашего повседневного труда, в существующих формах нашей деятельности, то есть развивающаяся на социалистических основах. Это политическое содержание даже не слишком остро воспринимается. Просто альтернативы нет и быть не может. И сегодня, опираясь на наш опыт, на наши размышления и многолетний образ жизни, мы понимаем, что в то время существовал также только один польский вопрос и — это действительно так — существовал только один путь. Проекция нашего сегодняшнего единства и наших сегодняшних взглядов в прошлое, к сожалению, затемняет картину. Мы перестаем понимать самих себя тех лет или же забываем о действительности. И тогда — не хотим. Не хотим, чтобы нам напоминали, и напоминание становится бестактным. Мне кажется, это неправильно и недостойно сознательного человека. Сегодняшнее единство нужно укреплять не путем забвения прошлого, а путем его понимания.

В 1944 году перед Польшей стояли как проблема независимости, так и проблема революции. А следовательно, и проблема реакции, контрреволюции. Стояла проблема освобождения и проблема социального переворота. Проблема восстановления и проблема разрушения того, что устарело. Стояла проблема борьбы против захватчиков, борьбы против реакции и vice versa — проблема борьбы против революции.

Мы выросли уже из «зеэмповского возраста» (ZMP — ЗМП)[12], возраста, когда мы с запалом оперировали сравнениями польской революции — польского Июля с советским Октябрем. Мы с жаром говорили о баррикаде, о том, что на ней нельзя сидеть верхом, о том, что надо быть либо по одну, либо по другую ее сторону.

Абсурдом было видеть в Польше 1944 года только социальную революцию и валить в одну кучу всех, кто по этому вопросу не с нами, — убийц и убитых, фон дем Баха и Бура, палача Земба (Зубовича) из НСЗ и героя харцерских штурмовых отрядов ГК АК Зоську (Тадеуша Завадского).

Мы уже знаем, что нас объединяло очень многое, несмотря на различия в классовом характере политических течений, к которым мы принадлежали. Нас объединяло отношение к смертельному врагу, нас объединяли искренняя забота о будущем родины и искреннее желание служить ей. Однако нас разделяла альтернативность (впрочем, мнимая) польской ситуации. Нас разделял выбор: сама возможность и необходимость выбора. Но было бы также абсурдом, если бы сегодня мы видели в 1944-м только борьбу против немцев за свободу и все, что было против немцев, за Польшу, валили бы в одну кучу. Абсурдно забывать о тогдашней альтернативе.

Сегодня нас объединяют не только общая забота о будущем родины и желание служить ей. Нас объединяют также тридцать лет общего пути и общего достояния, накопленного совместно. Нас ничто не разделяет — альтернативу перечеркнула история. Но нельзя забывать: той, минувшей двойственности история не аннулировала. История отнюдь не доказывает, что дилеммы не было. Дилемма не была фальшивой, борьбу классов выдумал не сталинизм. Принцип единства народа и принцип национального пути к преобразованию строя не означают поворота в совершенно другую сторону.

Победа партии в борьбе за единство нации, почти полная ассимиляция прежних политических противников, то монолитное единство, сплоченность нашего народа в принципиальных вопросах, чего мы достигли в течение последних лет, — это плод не только преодоления ошибок социализма, исправления ущерба и устранения извращений. Это прежде всего результат победы социализма в Польше, результат социальных преобразований, массовой переоценки ценностей в области мировоззрения и огромного углубления политического мышления широких масс населения в Польше. В результате именно этих преобразований люди, три десятилетия назад столь активные, сегодня действительно и искренне забыли, о чем они в то время думали, каких политических взглядов придерживались и какие концепции защищали. Память автоматически стирает неприятные воспоминания.

БУДНИЧНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Добьемся мы освобожденья

Своею собственной рукой!

…Было такое единство, было. В одном вопросе — в вопросе независимости, в вопросе отношения к захватчику — гитлеровской Германии. Оно родилось в 1939 году, в период непосредственной угрозы, оно крепло в период войны и оккупации, в минуты смертельной опасности. Но не будем подходить к нему с сегодняшней меркой. Сегодня мы знаем, что оно превратилось в прочное единство, в основе которого лежат социальные и политические предпосылки, созданные в ходе дальнейшей, послевоенной «исторической биографии» нации. А тогда, в годы войны, было только единство моральное, но не было политического и тем более социального, классового. Людям, которые добивались этого единства, его позднейший и столь очевидный для нас фундамент был неведом. Они знали лишь то, что осталось позади, то, из чего они выросли. Они не знали того, что было впереди, того, к чему шли. Сегодня нам уже не хочется вспоминать об этом. Облик родины изменился столь сильно, что память не в состоянии сохранить образ ее тридцатилетней давности — той же родины, но вместе с тем совсем другой. Для нас — экзотической, сказочной, для них, людей 1944 года, — единственно реальной, единственно известной. Благодетельный автомат человеческой, памяти непрестанно ретуширует наши воспоминания, стирая неприятные, непонятные, откладывая на будущее разбор непереваренных, неясных, слишком трудных.

У них, людей 1944 года, все тогдашнее живо стояло перед глазами.

РЕТРОСПЕКТИВНЫЙ ВЗГЛЯД

Факторы. Польское единство времен войны и оккупации было единством ограниченным, условным, можно сказать, продиктованным неотложными потребностями. Оно было единством в отношении к захватчику, единством текущего дня, единством против врага. Оно не было единством по отношению ко всей Польше, единством в оценке положения: что было и что должно быть. И оно не могло быть иным, более глубоким. В самом деле, какова была довоенная Польша?

«А родина была батрацким бесконечным рабочим днем. Покрикиванием управляющего. Сыростью, стекающей с барачных стен. Кривыми ногами, тоненькими шеями рахитичных детей, покрытых нарывами. Картофельными очистками, которые варили в пищу людям. Нарами, шуршавшими гнилой соломой»{176}.

Так писала под непосредственным, свежим впечатлением Ванда Василевская, тогда еще не та, которую мы знаем сегодня в свете событий войны, а та, которую знали они: не политик, а писательница, журналистка, общественная деятельница.

Польша была той страной, в которой превратились в прах мечты Стефана Жеромского о стеклянных домах, о великой трудолюбивой нации, страной, в которой он устами Цезария Барыки спрашивал:

«…Что вы сделали с этой тоской, с этой мечтой умирающих? Застенок!.. Почему здесь столько нищеты? Почему на всех выступах стен нищие? Почему здесь дети собирают на улицах мокрую угольную пыль, чтобы как-нибудь согреться в эту ужасную стужу?»{177}

Правда, со времени, к которому относятся эти слова, прошли уже годы. Цезарий Барыка, наверное, погиб во время марша на Бельведер, а старый Гайовец все же построил несколько стеклянных домов. Да, та Польша была одновременно Польшей Гдыни, современной электротехнической, химической и авиационной промышленности. Польшей Сталёвой Воли и Лискова. В ней возникли жилищные кооперативы Жолибожа и Нового Мокотува. Не для помещиков и капиталистов, но все-таки для очень немногих. А для очень многих и еще очень долго родина означала нужду, безработицу, неуверенность и страх, была страной, где по-прежнему «бил по морде управляющий», где «вымирали дети перед каждым новым урожаем, в каждую морозную зиму, в каждую дождливую осень»{178}. И миллионы видели и помнили ее такой, как тот крестьянин Кшисяк, в прошлом участник революции 1905 года, боец Польской войсковой организации:

«Все тем же помещичьим, господским, ксендзовским было все кругом. Не мужицким! Помещичья, господская, ксендзовская была эта родина»{179}.

Итак, Польша была страной, где четвертая часть обрабатываемых земель принадлежала помещикам, где две трети всего сельского населения ютились на менее чем одной пятой обрабатываемых земель. Правда, в течение 20 лет было парцеллировано более 2,5 миллиона гектаров, создано 150 тысяч новых хозяйств. Но в руках крупных помещиков все еще оставалось более 25 процентов обрабатываемой земли, а почти три миллиона хозяйств составляли полуразорившиеся и малоземельные хозяйства с наделами менее 10 моргов, не способные прокормить среднюю крестьянскую семью{180}. Ежегодно количество рабочих рук в деревне увеличивалось на 230 тысяч пар. Тысяч 30 крестьян обычно уходили в город, 50 тысяч оставались, получив землю после смерти родителей или в результате медленной парцелляции и увеличения площади обрабатываемых земель. Однако 150 тысяч человек, способных к труду, ежегодно увеличивали собой ряды «лишних людей». Накануне войны, в 1939 году, людей, способных приступить к работе немедленно и находившихся в деревне сверх действительных потребностей сельского хозяйства, насчитывалось уже 5 миллионов 300 тысяч. Они кормились за счет временных или случайных заработков, милости родителей и братьев, отработок у помещиков. В польской деревне, как и в средние века, множились категории зависимого населения, существующего за счет милости господ: безземельные крестьяне, работавшие на господских полях за право выпаса коровы на опушке помещичьего леса, сельскохозяйственные рабочие, получавшие заработок натурой, лапотники, работавшие за одну только кормежку из хозяйского котла, сезонники, скитавшиеся по всей Польше и соседним странам в поисках, хотя бы самого нищенского, заработка.

В предвоенные годы рядом с сооружениями Гдыни, металлургическим заводом в Сталёвой Воле, новыми предприятиями химической и электротехнической промышленности гасли котлы и останавливались машины старых фабрик, на которых некогда работали тысячи рабочих. В 1938 году из 90 угольных шахт действовало 60, а занятость в угледобывающей промышленности упала со 120 тысяч в 1913 году до 80 тысяч. Из 37 железорудных разработок действовали 26, из 31 завода по производству цинка и олова — 10, из 86 сахарных заводов — 61{181}. Росла занятость в промышленности, но одновременно, несмотря на значительное оживление экономики накануне войны, росла безработица. В 1935 году в крупной и средней промышленности было занято 620 тысяч человек, в 1938 году — почти 810 тысяч. Зарегистрированных безработных в 1935 году было 400 тысяч, а в 1938 году — почти 450 тысяч{182}. Даже в Гдыне — любимом детище и подлинной красе довоенной Польши — на 1 мая 1939 года было зарегистрировано 10 тысяч безработных.

Небольшой контингент выпускников высших учебных заведений со все большим трудом находил работу по специальности, а обладатели университетских дипломов, доставшихся ценой огромного труда, многолетних лишений, нужды, туберкулеза, годами прозябали на бесплатной педагогической практике, временных заместительствах, адвокатской стажировке в жалком ожидании настоящей работы, должности, поля деятельности.

Для многих, для слишком многих эта Польша означала ежедневную нужду, многомесячное выстаивание в очередях на биржах труда, благотворительную похлебку для безработных, печальную, серую жизнь без надежды на изменение положения.

Но Польша означала и великий бунт против такой жизни. Она была страной бурных стачек, демонстраций и политической борьбы, страной, в которой в 1935 году произошло 1165 стачек, в 1936 — 2056, в 1937 — 2078{183}. Несколько раз в году проливалась кровь: и там, где полиция расстреливала рабочие демонстрации, и там, где боевые отряды соперничавших политических организаций разгоняли пикеты рабочих, и там, где «неопознанные» убийцы убивали из-за угла делегатов-стачечников. Польша была страной, где социальная напряженность — стремление к перемене, с одной стороны, и стремление к сохранению старого порядка — с другой, — выливалась в кровавые столкновения, как в Кракове и Львове в 1936 году, в крупные забастовки, во всем мире называвшиеся польскими, сопровождавшиеся захватом предприятий, в создание рабочей милиции, в многонедельную осаду заводов полицией. Наконец, она была страной беспрецедентных в Европе крестьянских выступлений, почти каждое из которых доходило до порога кровавой революции. 18 апреля 1937 года под Рацлавицами 10 тысяч демонстрантов в течение целого дня вели с полицией борьбу за исторический холм, за который некогда сражался Бартош Гловацкий и который должен был послужить трибуной манифестации. В Новосельцах 150 тысяч крестьян добивались создания крестьянского правительства. Сотни и тысячи крестьян активно участвовали в небывалой по масштабам крестьянской забастовке в августе 1937 года. Забастовка охватила всю Центральную Польшу, деревни, в которых проживали 8 миллионов крестьян! В некоторых районах забастовка, казалось, уже перерастала в крестьянскую революцию.

Польша была также страной репрессий, преследований, насилия и бесправия, страной, где каждый год сначала армия, а позднее уже только полиция и знаменитый полицейский резерв «Голендзинов» где-то кого-то «умиротворяли». Осенью 1936 года в районе Замостья «полицейские окружали деревни, куда вели следы крестьянского бунта, и творили расправу. Били посуду, рвали перины, резали одежду, разваливали печи, ломали фруктовые деревья, срывали с домов крыши, с потолков — доски. Уничтожали конскую упряжь, соломорезки, разрушали целые избы, крушили жилье и инвентарь, избивали арестованных»{184}.

Во время крестьянской забастовки полицией было убито 42 крестьянина, арестовано более 4 тысяч.

Это в серьезных столкновениях. Но и помимо этого, в порядке повседневной практики только по обвинению в коммунизме ежегодно арестовывалось 10—15 тысяч человек. 10 тысяч коммунистов постоянно томились в тюрьмах{185}.

Польша была страной позорного бесправия, тюремной крепостью, где полиция беспощадно расправлялась с самыми выдающимися политическими руководителями общества, враждебными в отношении коммунизма, но враждебными и к правящей партии. Она была также страной Березы[13], страной, в которой каждый год многие люди простым административным решением старосты, без суда и следствия подвергались высылке в лагеря изоляции и принудительного труда в Полесских болотах.

Польша была страной казенного оптимизма, пресловутого «все замечательно» правящей санации, оплевывавшей благороднейшие стремления к труду на благо отчизны и цинично спекулировавшей на них. Она была страной ограниченности и мелочности, яростных амбиций, эгоизма «демократической» оппозиции и усиления угрозы со стороны «сильных личностей», «новых людей» — молодых, динамичных, лишенных совести, выраставших как грибы после дождя, очень и очень напоминавших «белокурых бестий», которых, на беду всему миру, выращивали тут же неподалеку, за западной границей. Незадолго до войны Польша оказалась ареной антисемитских выступлений и даже погромов. Она была страной заговоров и провокаций полуфашистского толка.

Она была страной, где каждый, буквально каждый понимал, что надо что-то делать, что дальше так продолжаться не может. И она была единственной, пожалуй, страной, где за год до войны зрели, по меньшей мере, три государственных переворота, направленных на радикальное изменение положения. Переворот готовили правые элементы Обоза зъедноченя народовего (Лагеря народного объединения), переворот готовили весьма динамичные народовцы, а некоторые руководители ППС и СЛ пытались организовать переворот с оттенком «почти революции» левого толка.

Что из того, что здесь же рядом, на расстоянии шага к западу, творились более страшные преступления, еще более кровавые акты бесправия, что создавались концентрационные лагеря гораздо большего размера, что террор из политического преступления превращался в систему и в новое явление — массовое человекоубийство? Что из этого? В Польше, в нашем отечестве, так быть не должно, не имело права так быть.

В годы оккупации в размышлениях о тогдашней ситуации, о Германии дело представлялось простым и очевидным: та Польша, какой бы она ни являлась, была нашей. Когда же начинались размышления о Польше, всплывал и не мог не всплыть вопрос: какой эта Польша должна быть? Всплывало все то, что в людях, в их опыте, переживаниях и взглядах было сформировано той Польшей. Все — и хорошее, и плохое.

Немецкая оккупация — смертельная угроза самому существованию нации не только коренным образом изменила положение и потребности общества, но и внесла серьезные коррективы в социально-экономические формы жизни поляков. Во многих местах польского капиталиста заменил немецкий, польского помещика — немецкий помещик или назначенный немцами управляющий. Эти коррективы не изменили существа социальных отношений, не ликвидировали классовых противоречий, а лишь приглушили их. И прежде всего они не ликвидировали отражения этих противоречий в сознании людей. Подобно тому, как Мечислава Цвиклиньская, которая, не желая выступать на сцене, контролируемой немецким ведомством пропаганды, подавала кофе в варшавском артистическом кафе, не превратилась за один день в простую официантку, а осталась великой актрисой; польский помещик, даже будучи отстранен немцами, не превращался в крестьянина, а оставался помещиком, хотя и лишенным собственности. Точно так же экспроприированный и выселенный из Познани капиталист оставался капиталистом, хотя временно не занимался непосредственно своей деятельностью. И деревенская беднота, втянутая в колеса германской экономической машины и даже вывезенная на работу в Германию, также оставалась тем, чем была, полностью сохраняя в сознании опыт своего прошлого и потребности на будущее.

Движущие силы революции, которые сотрясали межвоенную Польшу, не перестали существовать. Отодвинутая на второй план проблема социально-политических форм жизни в будущей Польше должна была вновь стать актуальной, подобно тому, как была актуальной всеобщая мечта зажить наконец-то по-человечески после ухода немцев.

15 сентября 1944 года 9-й пехотный полк, двигаясь к Варшаве, к чернякувскому плацдарму, миновал Анин. Измученные четырьмя сутками ночных маршей, потрясенные заревом пожаров над Варшавой, испытывая внутреннюю дрожь и растущее напряжение в связи с предстоящим боем, солдаты, сгрудившись, сидели на повозках со снаряжением и боеприпасами. Говорили полушепотом и как бы нехотя о восстании, о Висле — широка ли, о плотах, о том, кто умеет плавать, а кто — нет, и о том, что портянки не надо наматывать туго, так как в воде будет трудно сбросить сапоги.

Внезапно, немного не к месту, знакомый еще со времени пребывания в Сельцах взводный пулеметчик из-под Ярослава сказал: «А корову мы, знаете, продали, и все равно оказалось мало. Такие долги были у отца. Пришел судебный исполнитель, позабирал перины и подушки. Мы с отцом просили, чтобы он подождал хотя бы неделю, пока мать лежала больная. Зря просили, мать все равно умерла…»

Лишь после долгого молчания, уже в Грохуве, он добавил: «Нет! Как же можно — из-под головы вытаскивать?»

Война войной, но в Польше под корой военной горечи зрела революция тех, кто с жадностью взирал из окна халупы через очень близкую межу узенькой полоски собственной земли на обширное и часто заброшенное барское поле. Революция тех, кто стремился работать и жить на своим трудом заработанные деньги и кто месяцами выстаивал у наглухо закрытых заводских ворот. Революция тех, кто стремился получить возможность творчества, чьи руки, ум годами питались мечтой о резкой перемене в жизни, о современных городах и отличных дорогах, о простых, прогрессивных законах для людей, о всеобщей доступности лечения, образования, книг, справедливости и счастья. Революция всех их, голодных и истосковавшихся, жаждавших хлеба и человеческого достоинства, права на труд и права на счастье.

Созревание. Больше того, эта революция совершалась. Тайная, скрытая и зачастую искаженная, не получавшая естественного выхода, она глухим эхом отзывалась в программах и борьбе политических группировок, в ожесточенной борьбе всех против всех, во взаимной вражде и неприязни; она совершалась, вырождаясь в интриги, порой давая о себе знать выстрелами.

Вопреки видимости, именно революция (а точнее — объективная необходимость революции, неудержимая потребность перемен) обусловила обострение разногласий между политическими группировками и направлениями, которые, вообще говоря, не выходили за рамки старого мира. Все они стремились найти способ решения назревших проблем и удовлетворения потребностей своего класса при сохранении общественного здания прежнего классового общества. А еще — найти удобный, с точки зрения их интересов, выход для революционных сил или подходящий метод торможения революции, увести ее в сторону или воспрепятствовать ей, ускорить или задержать, предотвратить или обмануть ее. Или еще — создать совершенно новые проблемы, которые приведут к тому, что эти назревающие потребности окажутся в новой обстановке несущественными.

Кроме всего, перемены, вызванные войной и оккупацией, не изменили взглядов людей, партий и политических течений, а в большинстве случаев лишь заморозили, законсервировали их. И там, где действительные причины явлений, позиций людей или политических взглядов уже перестали существовать, сама эта позиция или взгляды продолжали жить в том или ином человеке.

В Польше военных лет вопреки видимости единства в отношении оккупации не исчезли предвоенные противоречия и борьба. Изменились лишь формы. Еще до появления коммунистов как реальной, заметной силы на арене политической жизни в ожесточенной внутренней борьбе противостоящих друг другу общественных течений и политических сил пало немало жертв.

На другой день после 17 сентября 1939 года торжествовавший победу блок антисанационной оппозиции (не всегда демократической, ибо трудно, например, отнести к прогрессивным силам старое, витосовское правое крыло людовцев или его в высшей степени консервативных партнеров из «Хьены-Пяста»[14] или «Фронта Морж»[15]) начал расправляться с силами санации, скомпрометированными поражением. Росло число политических трупов. Росло число и просто трупов, залитых кровью. Представители санации не оставались в долгу, а все другие партии сразу же после поражения начали восстанавливать свои организации, а также создавать собственные вооруженные формирования для защиты своих интересов. Потребности борьбы с захватчиками, государственный инстинкт диктовали единство, однако с какими трудностями сталкивалось оно в течение всех пяти лет оккупации! Стронництво Народове то входило в правительственную коалицию, то выходило из нее, его вооруженные силы (НОВ, НСЗ, НЗВ) — пять расколов, четыре объединения и много, много трупов — были порождением борьбы за то, чтобы в момент освобождения Польши Советской Армией иметь в своем распоряжении вооруженную силу и тем самым оказывать давление на будущую власть в Польше. Вооруженные отряды, формировавшиеся под эгидой ППС — WRN (свобода, равенство, независимость)[16], зачастую опирались на пролетарские кадры, сохранявшие верность официальному подполью, и вместе с тем весьма подозрительно относились к традиционно ненавистным эндекам (реакционная буржуазная национально-демократическая партия), оэнэровцам, а также к людовцам (крестьянская партия), особенно к выходцам из прежнего «Пяста» (созданная в 1913 г. обособленная кулацкая организация), еще пропитанным духом ланцкоронского пакта. Еще не стерлась память о том, что против этих витосовцев (Витос — лидер кулацкой партии, глава реакционного польского правительства в 1919 г.) рабочие Кракова и Варшавы боролись в 1923—1926 годах. Они шли на баррикады с оружием в руках и лозунгом социализма на устах… Сегодня можно говорить: «Не было принципиальной разницы в программах…» Но были люди, ожесточенно выступавшие друг против друга, были традиции боев, была свежа память о крови, пролитой в братоубийственной борьбе. Наконец, существовала самая мощная из этих сил крестьянская партия Стронництво Людове — СЛ—РОХ и ее Батальоны хлопские (БХ), для того и созданные партийными властями и сохраняемые в собственном распоряжении, дважды входившие в официальное подполье и дважды выходившие из него с целью обеспечения после войны особых интересов крестьянства и политических интересов руководителей партии. Батальоны хлопские в конечном счете жили собственной жизнью, приобрели собственное политическое содержание, совершенно неожиданное и чуждое намерениям основателей и авторов концепции. В них вступала и все более явно брала верх молодежь, которая в отличие от старших уже не помнила о союзах с правыми социальными силами и о совместных с ними боях против пилсудчины. Эта молодежь, близкая по взглядам крестьянской молодежной организации «Вици», оказывавшая сильное революционизирующее воздействие, жила памятью о Рацлавицах, Новосельцах и кровавой Мунине, о славе крестьянских забастовок, о боях как против санационной полиции, так и против боевых отрядов эндеков. Она жила острой ненавистью, еще более усилившейся под влиянием опыта классовых противоречий в годы оккупации, к близким помещикам, к панам и эндекам, олицетворявшим в охранявших помещиков боевых дружинах Народове силы збройне (НСЗ), антипатией идеологического характера к приходским священникам, а также (о чем мы сегодня склонны забывать) неприязнью к официальной армии, к санационному офицерству, к Звензку вальки збройней (ЗВЗ)[17] и к вышедшим из него кадрам АК. Трудно поверить, что в 150-тысячных Батальонах хлопских вряд ли нашлось хотя бы 15 довоенных офицеров, а если таковые и были где-либо, они находились на весьма скромных постах, в тени, на втором плане, как правило, только в качестве советников. Местными отрядами народной стражи безопасности, оперативными батальонами командовали крестьяне, унтер-офицеры запаса старой армии. Знаменитые командиры БХ Оська (Ян Соньта), Борына (Владислав Голомбек), Рысь (Станислав Басай), командиры самых крупных, в несколько сот человек, группировок БХ, никогда не были офицерами. И батальоном Рыся, насчитывавшим тогда тысячу человек, даже в отсутствие его основателя Басая командовал молоденький взводный Щерба (Антони Вархал), а не подпоручник Игор (Юзеф Воланьский), хотя последний уже давно входил в состав группировки, но был довоенным офицером. Даже в Армии Людовой, противостоявшей всему старому миру, к довоенным офицерам относились иначе, и там их было намного больше.

В этих по-крестьянски подозрительных, а иногда и анархиствующих формах зрело новое содержание, далекое от старого соперничества «Хьены-Пяста» с пилсудчиной, духом которого были проникнуты верхи людовцев.

«Во всей Центральной Польше крупнейшей неоспоримой силой, хотя на местах неоднородной и недисциплинированной, является Стронництво Людове (СЛ), — доносил Бур-Коморовский в Лондон 23 мая 1944 года. — Руководство Стронництва вынуждено считаться с радикализацией масс, которая в некоторых округах приобретает тревожный характер не только в социальном смысле, но и ввиду слишком благожелательного отношения к советскому подполью (Подлясе и западная часть Люблинского воеводства). Сепаратизм БХ и революционные тенденции низов порождают на местах многочисленные конфликты с АК… Их неприязненное отношение к АК сохраняется и ставит под вопрос возможность распоряжаться ими…»{186}

Сомнительной была возможность распоряжаться многими другими отрядами объединенной АК, самыми боевыми, реальными, действовавшими в лесах вооруженными подразделениями, которые отличались своей активностью еще до того, как командование АК примирилось с возникновением партизанского леса и решило подчинить его своему руководству, используя местные кадры и сброшенных с самолетов «тихотемных». Вот, например, в Ченстоховском округе действовал отряд Бжещота (Зигмунта Лэнговика), теоретически относившийся к АК. Сам Бжещот был всего лишь капралом. Несколько дальше, в районе Пётркува, совершал рейды отряд Роботника (Бронислава Скочиньского), тоже всего лишь довоенного капрала, выросшего в командира из низов, из народных масс. Здесь же действовал отряд АК Совы (Станислава Снитки), ведущий свое происхождение из БХ Влощовского уезда. Эти отряды выросли в борьбе с немцами и развивались по каким-то своим внутренним законам. К командиру в них обращались «гражданин командант», там больше думали о будущем облике Польши в духе прогрессивных концепций, некогда развивавшихся ТУРом[18] и «Вици»[19], чем о тогдашних инструкциях Главного командования АК и резолюциях «большой четверки», составляющих опору правительства в Лондоне. Странно, однако, почему в эти отряды редко попадало сбрасываемое с самолетов оружие, которое распределялось окружным командованием АК. Странно, однако, почему в эти отряды назначались новые командиры извне, из людей, которых партизаны не знали и которые сами до этого ничем не отличились. Три месяца скрывался Сова со своим отрядом от «тихотемного», которому должен был сдать командование. Бжещот лояльно подчинялся решению (он помнил, как однажды его уже пытались отравить). Он лишь с горечью замечал: «Господа всегда приходят на готовое»{187}. Даже Барабаш (Мариан Солтысяк), в то время безусловно глубоко аполитичный и лояльный в отношении командования АК, может быть, излишне активный и слишком часто высказывающий свое мнение (что «военному не положено»), после полутора лет командования созданным им самим отрядом получил для своих «выбранецких» поручника Катажину, только что пришедшего в порядке «объединения» из рядов НСЗ. Неважно, что в отряд Барабаша вошли люди, чудом уцелевшие от пуль, посланных как раз отрядом Катажины. Барабаш не будет командовать батальоном дорогих ему и воспитанных им «выбранецких». Командовать будет Катажина…{188}

Во имя необходимого в борьбе против захватчиков единства, во имя солдатской дисциплины и гражданской лояльности АК объединяет самые противоречивые течения, подчиняет их руководству господствующей политической силы.

Прав шеф Бюро информации и пропаганды ГК АК Рейент (полковник Ян Жепецкий), проницательный политик, писавший в марте 1944 года: «АК является сборищем командиров и отрядов, относящихся друг к другу порой просто враждебно и связанных лишь весьма ослабленными узами формальной дисциплины…»{189} И добавим от себя, узами убеждения в том, что самое главное в тот момент — порядок, согласие, единство в борьбе с немцами. А позднее…

Уже после поражения гитлеровцев под Сталинградом и особенно после их катастрофы под Курском, когда оказалось, что немцы не способны к наступлению, что стрелка весов войны склонилась в нашу сторону, начали задумываться над вопросом: что будет дальше? Сотни километров еще отделяли нас от освобождения, миллионам людей еще предстояло погибнуть. Однако объединительная тенденция, порожденная немецкой угрозой, ослабевала. Все более явно обнаруживался ограниченный, условный характер морального единения вокруг легального «лондонского» правительства, начинали ощущаться и бремя довоенных лет, и наслоения войны, совместно определявшие реальную политическую ситуацию в Польше.

«Не вызывает сомнения, — докладывал Рейент, — что происходят далеко идущая радикализация слоев, в прошлом угнетенных, общий сдвиг влево умонастроений. Требование упразднения всякой концентрации богатств в руках частных лиц или групп и всякого привилегированного материального, культурного и политического положения отдельных личностей или социальных групп стало почти всеобщим. Любые попытки повернуть этот процесс вспять или хотя бы затормозить его безнадежны и потому вредны. Эти чаяния масс, которые нельзя задушить, получат свое полное выражение лишь после завоевания свободы… Стихийные устремления даже патриотического, но бунтарского характера в поисках какого-либо выхода могут подпасть под влияние энергичного и эффективного руководства ППР. На долю же неумелых руководителей выпадут презрение или даже ненависть и… фонарные столбы»{190}.

Когда в 1939 году пала санация, именно под влиянием потребности единства в борьбе против вторжения немецких захватчиков антисанационная оппозиция получила «власть над душами», условное доверие и национальное единство. Поражения немецких войск на далеких рубежах уже предвещали приближение того момента, когда действие объединяющего фактора прекратится и в условном доверии будет отказано. Следовало найти новый объединяющий фактор, новую внешнюю угрозу, в борьбе против которой было бы необходимо сплачиваться, во имя чего можно было бы принуждать к единству, к послушанию… Я думаю, что в «польском» Лондоне и «лондонской» Варшаве достаточно рано осознали это. Даже если бы не существовало подлинного революционного движения, то в этой ситуации какой-нибудь жупел «подрывной» деятельности следовало бы придумать. Даже если бы освобождение шло не с востока, этот «восток» — приближающуюся, растущую внешнюю опасность — следовало бы придумать. Вот почему в бюджете пропагандистской службы БИП (Бюро политической информации) Варшавского округа АК (ибо имеются только эти данные) расходы на антикоммунистическую пропагандистскую деятельность начинают резко расти. Уже в феврале 1944 года они превзошли, а начиная с апреля постоянно превышают на 10 процентов расходы на антинемецкую пропаганду{191}.

Но то, что было выражением реальных, материальных потребностей, что проистекало из действительного уклада жизни, действительной угрозы — единство в отношении немецких захватчиков, — не может быть заменено чисто идеологической политической концепцией, не имеющей полного и всеохватывающего, подобного тому единству, обоснования в реальной жизни общества. Различия в генезисе и обстановке, специфика путей и жизненных переживаний усиливают и в конце концов обнаруживают реально существующие тенденции к дезинтеграции, развивающиеся независимо от попыток цементировать единство во имя борьбы против «идеологического врага», против коммунизма.

Спустя год, «на другой день после войны», когда произойдет конфронтация различных польских течений даже в рамках одного — в широком смысле слова политического лагеря, станет очевидным, как далеко вперед ушла жизнь, сколь неизбежны, объективны, не выдуманы, но выстраданы людьми противоречия, разделяющие, несмотря ни на что, этот в общем единый лагерь.

Фердинанд Гоетель, несомненно, проницательный наблюдатель, лично не замешанный в споры внутри лагеря нарождающейся антинародной эмиграции и относящийся к ним как к фактору, ослабляющему антикоммунистический фронт, неприязненно писал:

«На территории Италии встретились две наши легенды периода войны — легенда 2-го корпуса[20] и легенда Армии Крайовой. Противоречия велики, и встреча происходит в бурной атмосфере. Солдат АК, вдохновляемый неугасшим повстанческим духом, заговорщик, не признающий никаких уз, сталкивается с солдатом регулярной армии. Связанный со страной недавними и еще живыми воспоминаниями, он имеет о ней иное понятие, чем те, кто покинул страну в самом начале войны.

Каковы же были простейшие причины спора? Первая из них — как раз отношение к подполью и Варшавскому восстанию. Многие солдаты 2-го корпуса рассматривают подпольную борьбу в стране как акт отчаяния и беспредельного безрассудства. Больше того, вспыльчивый андерсовец не поколеблется назвать аковцев «поджигателями Варшавы». Огромное большинство с недоверием слушает рассказы о какой-то таинственной новой Польше, возникшей в годы оккупации. Ведь та же нота звучит из коммунистической Варшавы! На фуражках солдат корпуса — орел с короной. На знаменах — матка боска, королева польской земли. В сердцах запечатлелся образ городов и деревень, покинутых несколько лет назад. Если пресловутая «страна» аковцев — нечто не похожее на него и внутренне переродившееся, то ради чего же годами тратил силы и сражался 2-й корпус?

Этот вопрос вызывает немало споров и ссор. Нетерпимость и ожесточенность позиций содержат в себе что-то от столкновения двух миров. Личная горечь обостряет рознь. Зависть аковских оборванцев и высокомерие «сливок» корпуса порой низводят ее до уровня заурядных склок. Наступил момент, когда аковцы пытаются организовать внутри 2-го корпуса… новое подполье. Его задача — не простая диверсия, а разработка и навязывание программы относительно облика Польши завтрашнего дня. Политическая декларация Рады Народовой, принятая в Варшаве в 1943 году, уже кажется недостаточной{192}. Она должна быть еще более демократической и еще более радикальной…»{193}

Но и в 1944 году в ГК АК были люди, которые умели заглянуть в будущее и реально посмотреть на вещи. Они заметили динамизм и самопроизвольный, в некотором роде объективный характер тенденций к «дезинтеграции» общества, видели, что раскол нарастает. В «лондонской» Варшаве было известно также и то, что ППР вопреки их собственным официальным заявлениям — отнюдь не миф, придуманный ими или русскими, а польская действительность, что эта партия является реальным фактом, весьма существенным фактором польской политики и сложившейся ситуации. Они предвидели, что все это изменит характер нарастающего кризиса единства, поскольку полуосознанные потребности социального освобождения приобретут организационный центр, силу действия планомерного и вновь объединенного, но уже на иных основах.

4 мая 1944 года Бур подписывает приказ номер 816/6, в котором получило отражение предвидение ГК АК о том, что в период изгнания немцев «лондонские» деятели могут столкнуться с попыткой левых сил политически овладеть страной, попыткой создать под общедемократическими лозунгами народное правительство.

«Эта форма диверсии, — констатирует Бур, — будет особенно опасна… вследствие использования существующих естественных социальных антагонизмов… Центробежные стремления и попытки создания левых центров власти («правительств») будут решительно пресекаться, даже при помощи силы»{194}.

А как же иначе? Фердинанд Гоетель писал о близком ему политическом течении:

«Глупость политиков подполья не уступала бескритичности масс. Количество будущих премьеров, министров и воевод в будущей Польше, достаточно большое и до войны, увеличилось в три раза. Политические декларации и программы всех партий становились все более радикальными, все больше обещали народу и все больше походили друг на друга…»{195}

В лесной деревне Ливки в Келецком воеводстве, где формировался 4-й полк АК имени Келецкой земли, Барабаш записывает:

«Формировали и делили части. Казалось, что за всем этим забываются самые существенные вопросы, с которыми мы сталкивались ежедневно. Казалось, что для некоторых организаторов вновь созданных частей речь идет о том, чтобы возвысить определенные личности, которые росли как грибы после дождя… Связная из Кельце рассказывает, что в двух знакомых домах девчата шьют флажки для автомобилей, на которых представители наших властей въедут в город, чтобы занять резиденцию воеводы. Один из округа, другой из делегатуры правительства. Сложность только в том, что они, похоже, до сих пор не договорились, кто из них будет воеводой, а кто — вице-воеводой…»{196}

Подразделения созданного годом ранее Паньствового корпуса безпеченьства (Корпуса Государственной безопасности) проводили практические учения на такие темы:

«Обстановка: 6 мая во второй половине дня господин президент в сопровождении офицеров союзнических армий прибудет в совет министров из Бельведерского дворца. Ожидаются выступления ППР типа демонстрации.

Силы: В ваше распоряжение выделяются 30 конных и 300 пеших полицейских.

Учебное задание: Представить планы и письменный приказ».

Другая тема:

«Обстановка: Ратуша и магистрат захвачены ППР.

Учебное задание: Сломить сопротивление, интернировать персонал»{197}.

Несколько лет назад в группе бывших солдат одного из отборных отрядов Армии Крайовой, прославившегося необыкновенным мужеством в борьбе и необыкновенными потерями, в группе, состоявшей из двух доцентов, доктора, инженера и журналиста, был поднят вопрос: а что было бы, если бы война закончилась 20 июля 1944 года, если бы победил «Лондон». Кто-то из присутствующих грустно усмехнулся: «Ну что ж, не погибло бы столько коллег. И мы избежали бы многих, правду говоря, незаслуженных унижений и страданий. А сегодня мы, наверное, были бы… полицейскими чинами. В течение первых лет было бы столько работы, что нам не удалось бы даже подумать о себе, о будущем, об учебе».

События пошли иначе, не избавив Польшу от жертв и крови, а людей — от страданий и драм, однако, несмотря ни на что и вопреки всему, сохранив для страны и для людей широкую перспективу, право на будущее.

Подпоручник Павел Сольский, инструктор политического отдела 1-й танковой бригады имени Героев Вестерплятте, записывал в своем дневнике по горячим следам событий:

«25 июля. Утром въезжаем в Люблин, это сплошной триумфальный марш. Наш путь буквально устлан цветами. Люди кричат, аплодируют, машут руками, выносят нам молоко, вишни, папиросы, конфеты… Какая-то женщина доходит просто до экстаза: ломает целые ветки с вишнями и бросает на танки…

26 июля. После обеда опять был в городе. Господствует полная анархия. Сторонники Соснковского организовали корпус безопасности и маршируют с винтовками. На улицах их много, гораздо больше, чем бойцов Армии Людовой. Делегат «лондонского» правительства взял власть и отдал свои распоряжения населению. Военный комендант — советский, но население дезориентировано».

27 июля записи начинаются рассказом о похоронах жертв фашистского террора в Люблинском замке (фашистской тюрьме в городе):

«Похоронную церемонию проводит ксендз, потом он произносит проповедь, в которой призывает к сплочению вокруг эмигрантского правительства. Он говорит: «Польша будет большой, больше, чем была». От моря до моря, что ли? Неужели эти пять лет ничему не научили? Выступает делегат правительства Речи Посполитой, призывает к верности «лондонскому» правительству. Потом — генерал Берлинг. Потом — представители Крайовой Рады Народовой и Армии Людовой. Одним словом, у могилы состоялся митинг. Когда мы давали прощальный залп из автоматов, вся толпа начала стрелять. При желании можно было убить кого угодно, и даже не было бы известно, откуда раздались выстрелы.

28 июля. Положение в городе тяжелое. Реакционные элементы бесчинствуют. Следует признать, что в организационном отношении они подготовлены лучше, чем КРН. Пока тон задают они… Бывает, что срывают воззвания КРН, делают подписи вроде «долой большевистских агентов». Одним словом, доброе старое время… Наши власти пока проявляют мало активности.

На обратном пути встречаю роту наших танков, которая размещается рядом со зданием Крайовой Рады Народовой. Демонстрация силы. Впервые аргумент силы на нашей стороне.

30 июля. Якубовце. Середняцкая деревня. Перед домом старосты висит распоряжение делегата правительства. На собрании присутствует элита. Пан профессор, пан директор школы, пан староста и другие. И это собрание проходит без большого энтузиазма. Между нами выкопан ров, которого, вообще говоря, не должно быть.

Один из участников отводит меня в сторону. «Не верьте им, это эндеки. Скажите лучше, что делать с отрядом Батальонов хлопских, который не объединился с Армией Крайовой». Я советую им организовать власть.

31 июля. Лыса-Гура под Пулавами. Бедняцкая деревня. Настроение превосходное. Здесь было царство БХ и ППР. Крестьяне только и ждут, чтобы взять землю, леса и так далее. Они очень довольны переменами. Они ожидали нас вдвойне: в национальном и в социальном смыслах».

Далее дневник солдата и политического деятеля содержит вперемешку заметки о деревенских собраниях и о боях на недалеком фронте, фамилии членов крестьянских и батрацких комитетов, выбранных при участии солдат бригады, а также фамилии польских танкистов, убитых и раненных над Вислой.

В 1-м танковом полку под Студзянками не знали, что в гражданской войне уже пролилась кровь. 27 июля Польский комитет национального освобождения (ПКНО) создал первый уездный инспекторат просвещения в Хелме. 30 июля инспектором был назначен беспартийный учитель Ян Низиньский. 31 июля Низиньский был убит{198}. По восточной Люблинщине прокатились тревожные вести о концентрации отрядов АК в Боньче, в имении графа Потоцкого, и о планах захвата Хелма и свержения ПКНО{199}.

И еще одна заметка подпоручника Сольского:

«6 августа. Известия из Люблина неплохие. Порядок устанавливается, хотя общественность города проявляет сдержанность. Для поддержания порядка из деревень подходят Батальоны хлопские»{200}.

Польская революция не упала с неба. Не гномы совершили ее. Искра ее тлела в течение всей войны. Она вспыхнула пламенем в 1943 году, она порождала напряженную атмосферу на митинге, посвященном памяти погибших в Люблинском замке, она свершилась в решающие месяцы осени 1944 года.

Колорит революции. Октябрьская революция всегда видится нам в отблесках зарева над Петропавловской крепостью, в яркой вспышке исторического выстрела «Авроры», в топоте рабочих, крестьян и солдат, бегущих по мраморным лестницам Зимнего, в жалобном треске под натиском толпы ворот бывшего царского дворца, ставшего резиденцией Временного правительства Российской буржуазной республики. Русский Октябрь — это всегда памятный, по Маяковскому, бас матроса: «Которые тут временные? Слазь! Кончилось ваше время». Это многотысячные митинги и пламенные ораторы, толпы вооруженных штатских и солдат, охваченных энтузиазмом, лес красных знамен и транспарантов «Вся власть Советам!», «Долой контрреволюцию!», «Долой мировую буржуазию!», это пение «Интернационала»: «Весь мир насилья мы разрушим…»

Таким видится нашему взору тот исторический советский Октябрь — 25 октября (7 ноября по новому стилю) 1917 года.

Польская революция не имеет своих Зимнего, «Авроры», большевистской железной гвардии в матросских бушлатах, многотысячных митингов, демонстраций, взрывов энтузиазма. Польская революция, по правде говоря, не имеет даже своей даты. Создание КРН? Но ведь это лишь самое начало. Страна все еще находится под властью захватчиков, а нация — под духовной властью действующего в эмиграции буржуазного правительства и его органов в стране. Еще предстоит бороться и за материальную власть, и за власть над душами. Тогда, значит, создание ПКНО? Но Хелм и Люблин — это не Петроград, не Москва, а здание на улице Спокойной — не ленинский Смольный. Народная власть на четвертой части территории Польши — это еще как бы периферийное явление, и не только в отношении оккупантов. Ведь в Варшаве действует буржуазный подпольный совет министров во главе с вице-премьером «лондонского» правительства, по всей стране действует сильная, хотя и подпольная, организация, подчиненная этому правительству, которое пользуется международным признанием и если не полной поддержкой, то благожелательной лояльностью значительной части общества. Так когда же, собственно говоря, в Польше пали твердыни старого порядка, где искать наш выстрел «Авроры», возвестивший начало новой эры? Может быть, в салюте Победы 9 мая? Или в день ликвидации эмигрантского правительства и создания правительства национального единства с участием, между прочим, деятелей оттуда — группы Миколайчика? Или же, может быть, лишь в январских выборах 1947 года и в конституировании правительства без буржуазии и помещиков, в дни амнистии, окончательного распада реакционного подполья — более чем своеобразной польской «белой армии»? Эта дата действительно очень важна. Она завершает процесс упрочения народной власти в Польше, следовательно, она определяет конец бурного периода польской революции. А начало?

Мы имеем социальный процесс определенно революционного содержания. Мы имеем его результат: отстранение от политической власти и социальная ликвидация господствующих классов — помещиков и буржуазии, установление власти народа, осуществляемой рабочим классом в союзе с трудящимся крестьянством. В этой революции невозможно выделить критическую, переломную дату и лишь с трудом прослеживается ее бурное, извилистое, запутанное движение. Наверняка же можно утверждать только одно, а именно: сколь сильно ход революционных событий в Польше отличается от той классической русской революции! Сколь ясен и четок по сравнению с нашей действительностью тот величественный образ петроградского Октября, который запечатлен в нашей памяти, то есть взятие власти, и лишь потом — контрреволюционные мятежи, кадеты и казаки, белые генералы и офицерские полки, иностранная интервенция и кулацкие восстания — открытая, жестокая борьба класса против класса. Революция как бы классическая, образцовая.

А у нас? Возрождение государственности из пепла. Лозунги «Все на фронт национально-освободительной войны», «Все на работу по восстановлению независимой родины». Воссоздание аппарата польского государства — воеводы, старосты, — наконец, аграрная реформа, предусмотренная законом, временное государственное управление заводами… революция, осуществляемая государством, направляемая и постепенная, революция мягкая, без физического истребления имущих классов, без митингов и мятежей, ярости и взрывов стихийного гнева… Бескровная революция? Революция ли это вообще, такая нетипичная, так не соответствующая историческому образцу, классическому рецепту?

Нет революций по образцу, нет типичного хода социальных процессов. Нет классического рецепта.

После Великого Октября 1917 года ни одна революция не пошла тем же самым путем. Нетипичными были не только польская, но и чехословацкая и румынская, югославская и китайская, вьетнамская и кубинская революции. Впрочем, строго говоря, и Великий Октябрь также был нетипичным. Совсем не такой, как мы могли себе представить, другой, значительно более сложный и красочный, он был более богат политическим содержанием и полон внутренних противоречий, чем можно судить по десятку-другому романов, фильмов и пьес недавних лет, формировавших стереотип, который в течение долгих лет мы считали образцом классической революции. Сегодня, на основании нашего послевоенного опыта, можно сказать, что средний рядовой участник революции в Польше непоколебимо верил в образец Октябрьской революции, но зачастую не знал, а часто и не понимал его. Упрощенное восприятие исторического опыта не раз вело к упрощениям в нашей собственной революционной работе.

Сейчас речь идет о наших собственных делах, о польской революции — самом важном событии в жизни моего поколения, о польском 1944-м, к которому всегда закономерно будет обращаться наша мысль. В частности, речь идет о живучести схематизма в революционном мышлении, схематизма, который, скажем откровенно, в течение многих лет побуждал нас упорно искать теоретическое обоснование (а строго говоря, соответствующие полочки) для хорошо известных нам, но нетипичных явлений политического переворота в Польше. Этот схематизм неоднократно побуждал нас постфактум подгонять облик явлений к обязательному образцу, как бы затушевывать с помощью фразеологии эту нашу специфику, как будто бы мы стыдились того, что наша революция какая-то своеобразная, не такая, поскольку она не похожа на образцовую. Речь идет именно о том, чтобы надлежащим образом оценить это своеобразие и не забывать, что оно порождалось самыми реальными особенностями общественной жизни нашего народа. Понимание своеобразия бытия и традиций свидетельствует о зрелости партии, которая именно в данном, а не в другом месте и в данный, а не в другой момент организует свою революционную работу.

События и намерения той эпохи, факты и пути, по которым пошло развитие в Польше, следует оценивать не с точки зрения их соответствия классическим образцам, а единственно с точки зрения их соответствия действительному положению в стране, потребностям и стремлениям народных масс, возможностям, которые открывали перед революционным движением именно эти специфические — неповторяющиеся и неповторимые — формы общественного бытия.

Следует отдавать себе отчет в том, что партия, руководившая революционными усилиями народа в дни и месяцы переворота, сдавала экзамен не по историческому образованию, не по знанию однажды уже проверенного в истории «графика» (что было бы проще всего), а по знанию актуального положения своей страны, по пониманию процессов, волновавших массы, но связи с жизнью и мыслью, с проблемами и стремлениями этих масс, экзамен по умению формулировать все эти стремления на языке политических программ и стратегических лозунгов, по умению сосредоточить усилия народа на разрешении — безотносительно к оригинальности формы — единственной действительно образцовой, действительно классической проблемы любой революции — проблемы власти.

Борьба антагонистических классов, доведенная до узлового пункта, до перехода государственной власти из рук одного класса в руки другого, — такова сущность революции. Эта сущность в разное время и в разных местах может проявляться в формах, резко отличающихся друг от друга, но это еще ни о чем не говорит. Сущность революции может вообще обойтись без патетической и красочной формы, может иной раз, как в Польше, стать исторической действительностью буднично, как бы день за днем и тем не менее неподдельно и прочно.

Ну а вопрос о легендарном историческом выстреле «Авроры», вопрос о переломной дате — разве он совершенно несуществен? Особенно если речь идет не о дне-символе, не о предлоге для еще одного праздника, а о таком узле революционной ситуации, который фокусирует в себе все проблемы переворота, о таком моменте, когда «вчера было рано, а завтра будет поздно», подобно тому дню в 1917 году, когда Ленин писал: «Промедление в восстании смерти подобно!»

Мне думается, что наша нетипичная революция имеет такой, хотя тоже нетипичный, момент. И что этот момент имел место в польском 1944 году. Больше того, он отражает самое существенное содержание этого года. Однако это не день 21 июля 1944 года, ибо 22 июля судьба народной власти еще не могла быть окончательно предрешена. Это и не день 28 июня 1945 года, дата образования Временного правительства национального единства, что означало фактическую ликвидацию эмигрантского правительства в Лондоне, ибо, собственно говоря, тогда все в Польше было уже решено настолько, что можно было позволить себе открыть ворота перед «троянским конем» Миколайчика. Это, строго говоря, не какой-либо один определенный день. Скорее это месяц. Целый месяц. Тоже октябрь, но 1944 года. Серый, холодный и голодный месяц существования люблинской Польши, который не вписал в историю ни одной памятной даты. Часто его называют месяцем борьбы за армию, ибо объектом самого ожесточенного столкновения между демократией и реакцией, как тогда говорили, стала как раз создававшаяся армия народной Польши. Ради точности следует сказать, что октябрь 1944 года — это также месяц интенсивного, революционного осуществления аграрной реформы.

Польский октябрь 1944 года — это месяц без красных знамен и пламенных призывов. В этом месяце не штурмовали никаких дворцов, не свергали никаких правительств. Подсчитывали дырявые солдатские сапоги. Отмеривали жалкие, скудные морги бывшей помещичьей земли. Трудный месяц, в котором незаметно решались судьбы власти, судьбы революции и контрреволюции в Польше. Хотя нельзя не признать, что его самое существенное содержание не выливалось в виде многолюдных демонстраций на улицы городов. Оно было глубоко скрыто под слоем совершенно побочных лозунгов и дел, оно пробивалось в тысячах неожиданных переживаний и запутанных человеческих судеб.

На I съезде ППР 7 декабря 1945 года Владислав Гомулка говорил:

«История доказывает, что нет какого-либо универсального рецепта общественных преобразований, перехода нации от одного строя к другому. Нет также универсального средства, с помощью которого можно достичь социалистического строя. Одно неоспоримо: в классовом обществе происходит борьба классов»{201}.

В Польше борьба классов была не столь заметна, как где-либо, ибо она скрывалась под покровом войны с захватчиками. В Польше эта война не привела к поляризации, не свелась только к двум сторонам баррикады. Главные революционные силы вырастали в патриотической войне против захватчиков. Главные консервативные силы не отреклись от патриотической программы, не скатились до служения захватчикам, как во многих других странах Европы. Пожалуй, только в Польше возможен был парадоксальный случай с неким Н. С. из Кракова, заурядным агентом и осведомителем гестапо, получившим от немцев в награду за выдачу коммунистов и евреев магазин. Этот Н. С. одновременно был активным подпольщиком АК и отказался снабжать гестапо какой бы то ни было информацией об АК. Он был арестован, подвергнут пыткам, но никого не выдал и был отправлен в концентрационный лагерь…

Подспудно зрела не только революция. В подполье скрытно гола гражданская война. Действия в Боруве и Стефанувке, Жомбеце и других населенных пунктах, в которых от рук польской реакции гибли польские революционеры, известны, и смысл их ясен. Проще всего было бы сказать, что это НСЗ — польские фашисты, агентура немецкого фашизма… Однако подобный взгляд был бы, пожалуй, слишком уж прямолинеен и неточен. Руководители этих фашистов гибли в немецких лагерях, как, например, Ян Мосдорф, и не шли на службу к Гитлеру тогда, когда он был силен. Сотрудничество начиналось, когда уже вырисовывалось поражение Германии, а достигло расцвета — когда поражение было уже совсем близко. И потому разве не естественнее признать, что отличавшееся в межвоенные годы динамизмом и сохранившее силу в годы оккупации польское националистическое движение, начиная от Стронництва Народовего, через ОНР[21] — АБЦ и до Фаланги было движением подлинно польским, движением польских социально-реакционных элементов, фашиствующих, но, во всяком случае, не пронемецких. Свои цели, свою программу борьбы с польской революцией эти реакционные силы со звериной жестокостью реализовывали собственными силами, хотя время от времени пользовались как бы в порядке «заместительства» немецкими силами. Впрочем, разве некоторые особо «деликатные» акции ГК АК, которая в официальных заявлениях отмежевывалась от практики НСЗ, не напоминают в точности этой практики? Все организации польского подполья преследовали уголовных бандитов. Но приказ Бура о ликвидации бандитских групп заканчивался призывом ликвидировать руководителей и агитаторов. Что это за агитаторы в бандах грабителей? Правда, по приговорам судов АК за незаконные убийства, за репрессии в отношении членов СЛ были казнены несколько командиров разных спецгрупп и отрядов, перешедших в АК из НСЗ, из НОВ, а также из кадрового ЗВЗ. Но все же в 1943 и 1944 годах пули «лондонской» жандармерии независимо от того, из какого оружия они вылетали, безошибочно настигали именно тех членов и командиров АК или деятелей правящих партий, будь то из рядов прежней ППС, или СЛ, или демократических группировок, которые задумывались над социальным содержанием будущего освобожденной родины и поглядывали налево, в сторону ППР. Разве в Пулавском или Бельск-Подлясском, в Мехувском или Влощовском уездах старые крестьянки еще и сегодня не поговаривают о том, что больше людей умерло неизвестно от чего, чем пало в борьбе с немцами…

«Сама себя кормит» не только «обычная» война, но в еще большей степени — гражданская. Страх — плохой советчик. Рост революционных настроений вызывал страх. А страх порождал кровавое противодействие. Это, в свою очередь, усиливало ненависть. Ненависть, как и страх, рождает преступления.

Если присмотреться к жизни польской деревни, волости, уезда в условиях оккупации, эта уездная политика окажется такой далекой от дипломатического такта и политической осмотрительности переговоров, бесед, расколов и соглашений на высших уровнях! Как же там, в верхах, сублимируются и облекаются в красивые слова самые очевидные интересы, амбиции и вожделения! Как же здесь, в низах, все это упрощается, грубеет, вульгаризируется! Сколько здесь, наконец, вещей ненужных, но неизбежных! Какая мешанина реальных потребностей и случайных стремлений, мудрых планов и стихийных взрывов, сколько подлинности в стремлениях и ошибках, в страстях и надеждах, сколько человеческого в справедливой жажде и низкой зависти, в мудрой дальнозоркости и слепой ненависти. Сколько человеческого в этой людской возне!

Теоретики ведут спор о характере польской революции. Народно-демократическая или пролетарская, рабоче-крестьянская или рабочая? Конечно, вопрос о социализме в городе и деревне не стоял тогда открыто как проблема, которую нужно решать, хотя, по существу, решался именно он. Власть создавалась рабочей партией. Будничную действительность, рождающиеся формы которой должны были предрешить все будущее, создавал рабочий класс. На небольших сахарных заводах и в железнодорожных мастерских, на нефтяных промыслах и заводах сельскохозяйственных машин в Сталёвой Воле после ухода немцев и до прихода какой бы то ни было новой власти оставались одни рабочие. Они гибли, охраняя предприятия от разрушения отступающими немцами, а на следующий день гибли, пуская свое предприятие в ход, под пулями и снарядами все еще близкого фронта. Под Кросно на нефтяных промыслах немцы расстреливали заложников, рабочих и инженеров, уже не за политику, а за то, что они препятствовали взрыву скважин. Через день-два на том же месте другие, приступая к своей обычной работе, гибли под огнем немецких орудий и в пламени вызванных им пожаров. Они охраняли свои предприятия от разрушения и разграбления, пуская их в ход. Организовывали, управляли, производили. Спасали общественное имущество, национальное достояние и одновременно свое собственное рабочее место. А в такие моменты общественное и личное сливалось. Никто не спрашивал о правах собственности и приказах властей. Жизненная необходимость момента становилась политическим фактом. Незаметно осуществлялось социалистическое преобразование, а пролетариат занимал позиции, которые обусловили в дальнейшем как бы «плавное» развитие польской революции, без новых, охватывающих все общество потрясений.

Вероятно, это важный спор — спор о характере польской революции 1944 года. Но эта революция была прежде всего революцией людей. Рожденная в сердцах людей и осуществленная людьми. И для людей, которые в ней жили, которые ее творили и которые после нее и опираясь на нее строили свою страну и свою жизнь. Именно это было самым важным.

ПОЛЬСКИЙ ОКТЯБРЬ

Атомистика революции. Понимание причин исторического события обычно проходит через различные фазы, зависящие от глубины знания о нем. На первый взгляд все кажется таким простым: причина — гнет, следствие — революция; причина — воля масс, следствие — смена строя. Лишь углубление во всю сложность конкретных исторических обстоятельств, в деятельность людей, организаций, политических партий и направлений, одним словом — в политику эпохи, обнаруживает сложную картину, запутанную до предела, почти не поддающуюся распутыванию, картину такую концентрированную, так насыщенную неожиданными, порой единичными фактами, что она просто заслоняет те первичные и, как теперь кажется, недопустимо упрощенные, вульгаризированные общие причины исторического события. В этом случае можно легко забыть о социальном базисе политической битвы, принять политику за первоисточник истории — движения масс и возникновения событий, а не за ее форму, как, по сути, обстоит дело. А уже отсюда — прямая дорога к увлекательному изучению взаимозависимости и контрзависимости фактов и событий, к выискиванию скрытного содержания в тех или иных актах политических руководителей, к изучению тайных замыслов, к формулированию так называемых исторических загадок и поискам ответа на них, к прослеживанию тайного смысла каждого отдельного факта и исторического процесса в целом.

Изучая деятельность польского правительства в эмиграции, можно убедиться, что оно в течение всего времени вело большую политическую игру — поединок с правительством Советского Союза. Факт почти юмористического характера: даже образование ПКНО, начало возрождения и строительства свободной народной Польши на освобожденных территориях польские эмигрантские круги первоначально оценивали как «советский шантаж, призванный вынудить польское правительство в Лондоне к податливости и возможно большим уступкам».

«Лондонские» руководящие деятели в стране, в подполье более или менее понимали роль, которую верхи отвели им в этом деле, но постоянно добивались внимания к своей собственной игре, к сведению счетов с «горсткой коммунистов, готовящей заговор против законной власти». Политики и историки польской буржуазии до сих пор именно так подходят к содержанию новейшей истории Польши.

Нельзя отрицать, что и у нас немало наблюдателей прошлого хотели бы видеть в политических актах польского левого течения прежде всего ходы в игре против «Лондона», тактические шаги, вытекающие из действий противника и рассчитанные на его реакцию. Если Грот — так, то Новотко — этак, если Бур — так, то Финдер — этак. А потом Гомулка — так, значит, Миколайчик — иначе. И если рассматривать историю сквозь призму политических инициатив, деклараций и контрдеклараций, заявлений и антизаявлений, действий и противодействий как некое подобие шахматной партии или даже матча по пинг-понгу, разыгрываемого руководящими силами противостоящих друг другу партнеров (в этом понимании — именно партнеров), можно легко упустить из виду ту, как бы третью, силу, отнюдь не болельщика, а третьего партнера, точнее, своеобразного судью этого матча — человека. Обычного человека или многомиллионные массы, народ. Этот «третий» не только живет своей собственной жизнью, имеет свои собственные потребности, стремления, требования, которые должны быть сформулированы, определены, реализованы. Он обладает также силой — силой воли и силой воплощения в жизнь, силой творить массовые, а следовательно, и исторические факты. В конечном счете не абстрактная история, а именно он выносит окончательный приговор — принимает или отвергает всякого рода программы, и политические курсы, а вместе с ними и их носителей — деятелей и руководителей.

Итак, где же искать подлинные пружины истории: в концепциях и усилиях политиков или в умах людей, составляющих массы, исторический поток? Кто же творец истории: тот, кто выступает с инициативой и пропагандирует, или тот, кто одобряет и осуществляет?

Историю творят народные массы. Но, чтобы увидеть это творчество, совсем необязательно наблюдать массовое движение, бои и демонстрации. Даже самая большая волна состоит из капель; измерить революционную температуру можно, исследуя ритм исторического события в его совокупности, но можно и исследуя скорость движения отдельных частиц исторического процесса, быстрое, изменчивое течение судеб отдельных людей, их, казалось бы, естественную суету вокруг своих дел, их неизбежные внутренние колебания. Этот способ наблюдения представляется нам тем более ценным, что, как уже говорилось, в Польше история не гремела фанфарами легендарной конармии и ее шаги не отдавались эхом топота пролетарских эскадронов, атакующих офицерские полки белых. По улицам маленьких польских городков история зачастую проходила инкогнито, без особого шума, как-то запросто. «Бабоньки, глядите сюда, да ведь это Климковый Стась идет с ружьем!» — кричит баба в Свецехове, наблюдая вступление отряда Армии Людовой{202}. А потом?

Ленивое шарканье рваных сапог двух хлопцев, типично штатских, своих, местечковых, с винтовками и милицейскими повязками на рукавах, сонно кружащих по притихшим улицам подлясского или люблинского местечка, — разве это шаги истории? Ходят, наблюдают, даже как бы изумленные, может, слегка напуганные этой своей ролью опоры порядка, стоят на посту во имя того, чтобы была Польша, чтобы была власть (значит, порядок), чтобы уцелела школа, чтобы могла спокойно работать лесопилка…

И все-таки именно это — те самые шаги истории. Шаги истории, голос истории, облик истории. Именно той, единственной в своем роде истории польского 1944 года, которая не похожа на то, что уже было, и на то, что будет. По улицам деревень и местечек правобережной, люблинской Польши история двигалась не по середине мостовой, а по тротуарам, вместе с прохожими, в них самих. Она жила в каждом человеке, и судьба ее решалась в уме и сердце этого человека чаще, чем в открытых столкновениях многотысячных масс. Она жила в движении молекул исторической материи, жила в движении отдельных людей, составляющих классы и массы, народ, больше того, она жила прежде всего внутри человеческого атома.

…Начало польского октября 1944 года. Польский выстрел «Авроры» уже прозвучал в наших сердцах. Каждый человек, следуя собственным стремлениям, принял участие в движении народных масс.

Кто-то из них передает свою энергию другим, сообщив им революционное ускорение, необходимое для преодоления социальных барьеров? Кто-то примет активное участие в польском октябре 1944 года?

Вот они, компоненты революции, — ее люди.

Трудно писать о них, о живых людях, которые находятся среди нас. Они обогатили свою биографию, изменились; возможно, мы ежедневно встречаем их на улице. Хотя у некоторых из них фамилии менялись, мы в рабочем порядке только для данного случая назовем их в той очередности, в какой они появятся ниже: Павельский, Обарский, Леший, Адамяк, Коза.

Неважно, каковы их подлинные фамилии. Жизнь этих людей уже описана в разных произведениях польской литературы и в разной форме. Не требуйте от меня ссылок на архивы и метрики. Эти люди действительно существуют. Я их знаю.

Павельский. В те времена — полковник Павельский[22]. На него с удивлением глазеют прохожие на мокрой от осеннего ненастья улочке небольшого подлясского городка, куда он ненадолго спустился с самых высоких вершин, где как раз творилась история… Полковник в польском мундире — редкое зрелище для той осени. Вот Павельский вылезает из своего «виллиса» на углу рынка, дальше он пойдет один, без официального сопровождения и вооруженного эскорта. Туда, за угол узкой улочки, вдоль шершавых плетней и рахитичных яблонек. Нет, это вовсе не миссия государственного значения. Он ищет домик, из которого вышел не оглядываясь десять лет назад, домик, где без него умерла мать и где, может быть, остался какой-нибудь след. Вот он этот домик, на том месте, где безвозвратно минула молодость. Какой-то незнакомец, лет двадцати, в зеленой рубашке и блестящих сапогах, так называемых «офицерках», напряженно смотрит, сжав губы и стиснув, как перед боем, кулаки:

— Пан полковник из России?

— Да, — холодно отвечает Павельский.

Под ногами измученного, усталого Павельского тяжело скрипят прогнившие доски покривившегося от старости домика. Разве так звучат шаги истории?

Он, старый коммунист, прошедший две войны, возвратился на родину вместе с регулярным народным войском. В Люблине полковник занимает ответственный пост, находится в центре политических событий, где перекрещиваются дела партии и государства, власти и войска, то есть самые существенные дела революции. Занятый созданием новых дивизий, он спорит с товарищами по борьбе о путях решения различных проблем молодого государства, подчас имеющих фундаментальное значение, он смело принимает категорические решения, от которых зависят судьбы иной раз отдельных людей, а иной раз — тысяч. Бедняк в отношении полков, требующих сапог и винтовок, автомашин и продовольствия, он — богач в отношении создающейся власти, который имеет возможность дать ей и первый мундир для товарища, переходящего из партизанского отряда в регулярное войско, и машину, чтобы доставить на только что пущенные в ход предприятия зарплату рабочим. Человек крупного масштаба, с сознанием коммуниста, горизонтом государственного деятеля, закалкой и опытом старого солдата. И при всем этом — человек хотя и не старый, но очень уставший и как бы разочарованный.

Здесь, за Бугом, вернувшись после десятилетнего отсутствия на родину, и притом в качестве триумфатора, и давая деревенскому пастушку подержать пилотку с орлом, он думает: «Сыну я не смог доставить даже такого удовольствия». В доме своей матери тому, чужому и враждебному, в лакированных «офицерках», он отвечает холодно, недружелюбно: «Да, я из России…» Он не добавляет «но», кажущегося таким необходимым и уместным. Здесь он не хочет разговаривать ни с ним, ни с тем стариком, на глазах которого прошли последние минуты жизни его матери и который похоронил ее, не о чем ему разговаривать и с адвокатом Чиньским, который некогда защищал его в санационном суде, потом был деятелем «лондонского» подполья, а теперь ищет пути к новой Польше. «Я никогда не испытывал желания убеждать адвокатов. Никогда». Павельскому, старому партийному деятелю, у которого, казалось бы, в крови должно быть умение разговаривать и убеждать, теперь, когда рождается свободная народная Польша, не о чем говорить с людьми и даже с женой, соратницей, вновь обретенной после десяти лет разлуки. Стиснутые когда-то каким-то горем челюсти Павельского не разжимаются. Разве ему нечего им сказать? Лучше чем кто-либо, он понимает значение того, что происходит в стране и что делает он сам: сознает, что пришло освобождение и начинается строительство нового. Но при выезде из родного местечка он с удивлением и грустью констатирует, что эта дыра, собственно говоря, уже ничего для него не значит. А разве Люблин и все остальное тоже ничего не значат для него? А может, так: стоит ли говорить с людьми, которые не знают всего того, что знает он, Павельский? «О чем они думают? Это совершенно неважно, о чем они думают теперь. Их конфликты не разрешатся в Люблине». А потому стоит ли убеждать, объяснять свою позицию, растолковывать? Все равно людей убедят историческая необходимость, реальные факты, та действительность, которую создает полковник. Результаты той большой работы, которая начата на освобожденной территории, сделают все для них ясным. Это и есть история, и она сама все уладит…

Трудно определить, сколько во всем этом личной, человеческой горечи, какая может быть у человека, потерявшего на пути к победе идей и победе людей все, что было у него человеческого, личного, — последнее материнское «прости», любовь жены, близость сына… и сколько высокомерного превосходства жреца истории, возглашающего с высокой скалы ее волю, знающего ее неотвратимые законы, которая господствует над покорной человеческой массой, подлежащей, безотносительно к своим мыслям и независимо от всяких разговоров, преобразованию.

Машина Павельского, провожаемая глазами крестьян и оборванных подростков, ироническими взглядами двадцатилетних в лакированных «офицерках», на полной скорости минует подлясские деревни и каменные дома люблинских предместий, минует колонны обтрепанных штатских, направляющихся на призывные пункты. Павельский видит людей, для которых он делает историю, от имени которых реализует революцию. Он, такой мудрый и такой далекий. А что потом? Разве что: «Мы не нуждаемся в вашей признательности…»

Только хватит ли сил у человека, который на пороге польского октября, глядя холодным взглядом на этих людей, швыряемых волнами истории, несомых потоком, течение и направление которого не знают они, но хорошо знает он, Павельский, и, молчаливо созерцая все это, берет целиком на себя и себе подобных задачу подтолкнуть их в правильную струю? Это сильный человек, он борется с материальными превратностями и организационными трудностями, ведет какие-то политические сражения и прилагает при этом большие личные усилия… Он никогда не меняет решений, выходит победителем из всех столкновений… Так ли?

Например, дело товарища Петра. Ведь существенно не то, что он защитил Петра от серьезных обвинений, прикрыл его своим авторитетом. С ним согласились. Пусть идет в армию, на фронт. Существенно то, что речь шла о Вихре, с которым Петр вел переговоры. А Вихря арестовали. Ведь так энергично защищая Петра, Павельский поддерживал прежде всего его концепцию, но, как оказалось в конце концов, безрезультатно. Ведь он считал, что на фронте должен быть Вихрь, а не тот. Таким образом, решение об откомандировании Петра в армию — это, по существу, не успех, а поражение Павельского.

Ему толкуют: вы не были здесь, вы не понимаете обстановку в стране. Он внутренне взвешивает это обвинение, он не согласен с ним и в конце концов как бы поддается этой аргументации. Он говорит: все проблемы будут решаться на фронте. «Лучшие на фронт!» Вот его лозунг.

А когда тот молоденький поручник АЛ со своим отрядом партизан пробьется через линию фронта, он согласится оставить его в тылу, в милиции. Ибо надо создавать власть, а поручник был здесь, «знает отношения», больше подходит, чем другие… И здесь же, вдоль улочек сел и городов люблинской Польши стоят, держа руки в карманах, тысячи молодых, в зеленых рубашках и лакированных «офицерках», тысячи молодых, которые не идут в армию. Может быть, это те, из отряда Вихря? Больной Петр пойдет на фронт, на эту для него третью войну, а Павельский разве что может снять с должности райвоенкома старого товарища, не сумевшего привлечь молодых людей на мобилизацию, и все. Другому старому товарищу из фронтовой дивизии он не сумеет ответить, почему у того на фронте такой колоссальный недобор людей, тогда как запасные полки распухают от призывников. А Павельский знает, что как раз там, используя обстановку бедствий и балагана, неразберихи и бездействия, ширятся враждебные акции и деморализация.

«Ты ничего этого не знаешь, ведь ты не был в стране», — говорит ему и жена, которую он нашел после десяти лет разлуки и которая, не успев прийти, вновь покинула его. «Мы отличаемся друг от друга, мы слишком далеки», — сказала она. Ну что ж! Ему кажется, что от некоторых он не так уж отличается… И когда Павельский сам решает покинуть штаб и Люблин — этот центр, ядро новой Польши — и пойти в низы, «на места», занять пост в дивизии, которая вскоре отправится на фронт, — это вовсе не будет означать реализацию его собственного лозунга «Лучшие на фронт!». Это будет почетное бегство Павельского, политика и человека. Бегство на фронт, под пули не только потому, что там все будет решаться. Но и потому, что там все будет ясно, что там надо только сражаться с гитлеровскими захватчиками.

Пожалуй, Павельский не типичен. Так он думает сам о себе. Но он таков, каким его сформировала жизнь, хотя и не такой, каким должен быть согласно школьным учебникам и схемам, относящимся к другой эпохе. Такой ведь и Щука из «Пепла и алмаза» Анджеевского, человек с похожей биографией, хотя и не военный. Поколение в то время сорокалетних. Это поколение революционеров имеет за своими плечами не только энтузиазм первых порывов и заряд веры, порожденной широкой поддержкой масс в годы великих классовых битв в период большого кризиса, не только романтику и закалку боев в Испании, не только чувство уверенности, которое дает сила, созданная ими в 1-й армии, и не только радость победоносного возвращения. Одним словом, не только то, что увеличивает ощущение собственной силы и достоинства, понимание своих возможностей действовать. Пожалуй, один лишь Путрамент в несправедливо забытом «На распутье» вспоминал о другой стороне их биографии, а Збигнев Сафьян в «Потом наступит тишина» дал в образе генерала Векляра полное описание людей этого типа. Ведь за их плечами также и потрясающая трагедия 1937 года, вся боль и горечь, порожденные ею, за ними — столь трудный для оценки дезориентирующий период 1939—1941 годов, наконец, у них перед глазами — картина поражений 1941—1942 годов, огромные размеры усилий и жертв, подлинно мировые масштабы происходящей истории и огромная цена, в которую она обходится. То есть все то, что сковывает и лишает смелости в действиях, иногда ломает людей и сверх всего дает горькое сознание собственного бессилия, невозможности охватить и оценить события, а также эффективно влиять на них, на их формы, ощущение унизительной зависимости от непонятных, болезненных зигзагов истории. Может быть, именно поэтому Павельский в конце концов проигрывает во всех этих своих битвах, отступает, часто не поднимает перчатку. Вещи, для других очевидные, для него далеко не так ясны. Вещи, для других неслыханные, для него если и непонятные, то, во всяком случае, неотвратимые, неизбежные и уж наверняка не беспрецедентные. Сила, которую представляет Павельский, сила, частью и одним из создателей которой он является, этот как бы прочный фундамент его деятельности, для него фактически не опора, а бремя, под тяжестью которого он сгибается. Он — на ее вершинах сильный и большой — сам в отношении нее беспомощен. Когда Павельский наконец обнаруживает след сына, потерянного десять лет назад, когда он узнает, что тот служил в той же дивизии, что и он, и только что арестован как бывший офицер АК по обвинению в подстрекательстве к дезертирству, — он не в состоянии справиться с этим фактом. Лишь позднее он пожалуется начальнику, старому товарищу. Нет, он не просит о помощи, о выяснении, а именно пожалуется — на свою судьбу. И этот начальник резко скажет ему: «Ты зачерствел. Сказал бы просто: «Ради меня распорядись, чтобы дело моего сына рассмотрели немедленно и все приняли во внимание». А ты даже не знаешь, как поступить: отречься от него или защищать его. А матери ты сообщил? Нет! А вот она приехала бы сюда. Я знаю ее по Люблину, женщина она боевая! Она вырвала бы сына из ада. Она непрерывно горит. А ты?»

Эта женщина, жена Павельского, тоже деятельница движения, мать сбившегося с пути подхорунжего бывшей АК, потом офицера Войска Польского, а позднее арестанта и дезертира, не была там, она не видела своими глазами всего того, что происходило там. Она — деятельница здешняя. Она здесь росла, и здесь формировался ее характер.

Полковник Павельский молчит. Лишь когда он узнает, что сын бежал, им овладеет чувство непонятного облегчения. Он промолчит и тогда, когда молодой и такой неопытный помощник воскликнет: «Он не доверял даже нашему правосудию!..»

Нет, это уже не руководитель исторических свершений. Скорее это преданный и беззаветный исполнитель приговоров истории.

Обарский. Товарищ Обарский ждет. Он может сесть на обочине шоссе под сырым кустом, может прохаживаться по асфальту, может поболтать с русскими на контрольно-пропускном пункте. Все это ничего не меняет: товарищ Обарский ждет. Мокрый асфальт шоссе, ведущего из Львова через Люблин на Варшаву, убегает вдаль, и по нему, по этому главному тракту, мчатся машины: студебеккеры и зисы, газики и эмки. Путь Обарского лежит в сторону, на ухабистый проселок, на который редко кто сворачивает, да и зачем? Полногрудая регулировщица, не слишком любезная с ним, долго рассматривает документы. Обарский понимает ее недоверие: какой он представитель власти, если не имеет машины и торчит под дождем на перекрестке, ожидая попутного транспорта.

И в самом деле, зачем он туда ездил? Ничего не изменил, ничего не совершил, только глазами моргал. Ну что ж, ошибся, товарищи еще раз поправили. Только почему так грустно? Потому что спросили, как на его собственном участке, как жизнь, как кадры? Попали в самую цель. В нем поднялась злость. Ведь он так старался! А откуда их взять, эти кадры? Сколько раз он ошибался! Сначала с Марцином, потом с Павлом. Павел старый коммунист. Обарский послал его к пекарям. Не прислушался к словам бургомистра, а ведь тот говорил: пекари могут ради родины дать одну выпечку, ради его прекрасных глаз — еще одну, но дальше, на каждый день — они должны знать за что. А Павел? Примчался с криком, что с буржуями не будет разглагольствовать, пусть ему дадут оружие — он Приведет их в чувство или пусть комендатура наведет у них порядок. Опять комендатура. Что, сами уже ничего не можем сделать? Обарский разозлился тогда на Павла, упрекнул: мол, во время оккупации он так не рвался к оружию. Зря оскорбил старого товарища, хотя знал, что не из трусости, не ради выгоды тот требовал оружие.

Может, не понял Обарский, не разобрался в обстановке? Франек Калиньский был хорошим солдатом, бил немцев… а теперь что, этого недостаточно? Говорят: реакция. Какая там реакция? Механик он, с сахарного завода. Пролетарий, как и Обарский. Вспомнил Обарский последний разговор, задымленную пивнушку «Унесенные ветром» — тоже название нашли! Конечно, этот Франек не очень хотел выходить из леса. Требовал гарантий, заверений… Странно, а ведь Обарский на него так рассчитывал. Что ж, не удалось. Не дал никаких гарантий. Но Франек тоже не явился. Пришли его люди. От них Обарский едва ушел.

А ведь его не в чем упрекнуть. Он просто хотел быть честным, именно за это и поплатился. Франека арестовали органы госбезопасности.

А ведь раньше с такими, как Франек, удавалось договариваться. От верхов попадало, если не договаривались. Ну и послали бы того Вихря на фронт вместе с его людьми. И слава, и польза. А так что? Франека нет, люди остались. А у него что есть, эти 12 милиционеров?

Обарский содрогнулся, подумав об этом. Раньше их было больше. Старый Марцин… Обарский сам не знал никого из этих людей, не встречал ни разу. Слышал, о них говорили: самостоятельная крестьянская организация «Смерть буржуям». Только Марцин сказал: «В Березе вместе сидели, ручаюсь за него головой». Обарский послушал его, утвердил пост гражданской милиции, организации ППР… Потом… Той страшной ночи не забыть: далекие выстрелы, синее от напряжения, искаженное гримасой ужаса лицо милиционера, который спасся бегством, топот сапог, бойцы комендатуры, настильный свет прожекторов, неподвижное тело на полу поста, слипшиеся, как в смоле, клоки седой бороды Марцина… Он до последней минуты уговаривал их, взывал к пролетарскому единству наций. Бандиты отрезали старику язык. Трое убитых, десять сбежали в УПА. А утвердил-то он, Обарский! Доверился тому, с которым Марцин в Березе сидел. Оказалось, эти — за самостийную Украину. За Украину здесь, над самой Вислой. Значит, он опять ошибся…

Какая-то машина сворачивает на его проселок, но регулировщица не останавливает ее, а дождь все моросит и моросит. Забыла, не уважает. Да и чего требовать от девчонки-ефрейтора? А вот военный комендант майор Селиверстов, от того только и слышно: «Товарищ секретарь, товарищ председатель». А какой он, Обарский, «председатель»? Уполномоченный, и только. Власть даже без названия.

Талоны в военную столовую, охрану майор предлагает всегда. Охрану брать нельзя — власть ведь польская, от кого же охранять? Талонов Обарский тоже не взял. Как их возьмешь? А остальные люди?

Та старая монахиня тоже не знала, как к нему обратиться. «Вельможный пан», — сказала она. Он — «вельможный пан»! Двадцать два года в партии. С перерывом, правда, но его, пожалуй, можно не считать. Где же ему взять для нее хлеб и топливо? Ведь она права, эта «черная ворона», «опиум для народа». Дети не должны разбирать изгороди и красть. Он видел печальные глаза матери-настоятельницы: власть всегда давала на приют. Он — власть, он должен дать. Не к месту он тогда фыркнул, что не знает, какие дети, как их воспитывают. А что тут знать: дети ведь ни пролетарские, ни церковные. Обычные, простые дети — сироты из Замойщины.

…Анна ведь тоже хотела ребенка, когда было труднее всего, когда боялась, что останется одна. Навсегда одна. Ведь он уже был в списке. Она пряталась в церковном склепе под надгробием какого-то старого феодала. Снаряды падали во дворе. Весь городок сидел в том склепе в безопасности. Чем Обарский мог ей помочь?

Лешему он говорил: «Сиди тихо, Апостола не трогай, не время сейчас для гражданской войны». А тот отвечал: «Слушай, Петр, меня не учили сидеть тихо, мне все равно — одним больше, одним меньше…» И что? Едва вырвались из той Жепницы… А ведь тогда он тоже представлял власть, но вот не сумел помешать.

Власть! Перед ним, как перед каким-нибудь фабрикантом, встали пятеро — делегация от железнодорожных мастерских. «Власть наша, но власть требует», — говорил он, а они: «А что власть дает?» Нет, они не спросили этого. Он сам увидел этот вопрос в их глазах. Он слишком хорошо знал этих рабочих, их жен, детей. Обещал им муку и дрова. Неправда, что у него ничего нет. Еще немного осталось. Так кому дать, мастерским или монастырю? Обарский поправил себя: он не так спросил. Тем детям или этим? Вдруг решил: рабочие поймут, им он растолкует. А потом пойдет в столовку. Нет, не получится. Он потуже затянул пояс. Что-то давило на живот под поясом. «Это, наверное, пистолет, — подумал он. — Надо бы все же носить по-старому, под мышкой». Ему вспомнилось, до чего наивно они представляли себе все это. Рабочая милиция возьмет власть в свои руки, и все. Остальное сделает Советская Армия. Потребуется две недели, не больше. А с тех пор прошло почти три года. С пункта на пункт, с явки на явку, потом лес. Потом снова скитания, новые контакты, люди, люди и трупы. Обарский написал утром 22 июня: «Товарищи, отечество пролетариата в опасности!» До вечера спорили, меняли слово за словом, в итоге получилось: «Соотечественники, занимается заря освобождения!» А за стеной монотонно причитала хозяйка: парень корову пас около железнодорожных путей, сама послала, ну и обычное дело — патруль, только охранник попался особо свирепый, поднял винтовку…

Обарский подумал: как же так, разве Марцин не слышал сам этого материнского причитания, ничего не понял?

Думали о том, как брать власть. Где сегодня те, кто назначил их в гражданскую милицию? Три года гибли за власть народа, за нацию, научились произносить слово «родина». Поняли: только то имеет цену, что сделано своими руками…

Становится все холоднее… Регулировщица что-то говорит… Если бы лучше понимать! «Отечество пролетариата», а языку так и не научился. Приглашает его под навес, протягивает кружку — горячее что-то, наверное чай. Нога онемела, она всегда немеет от холода. Неизвестно, то ли это со времен следственной тюрьмы, то ли последствия ранения под Рендзиной, которое некогда было лечить… А все же сердечная баба.

И, попивая красноармейский чай, товарищ Обарский думает, что все же хорошо, что майор Селиверстов обещал послать жене мешочек крупы, не для себя ведь, что курносая регулировщица в полинявшей гимнастерке с погонами очень симпатичная и милая девушка, что железнодорожники его поймут, что с людьми Фратека все как-нибудь утрясется, что относительно этих пекарей надо все же согласиться со старым бургомистром и что завтра, наверное, распогодится и, вполне возможно, выглянет краешек осеннего солнца.

Леший. Вечернее солнце придает неожиданную яркость блеклым порыжевшим лугам над Вислой, ивовым зарослям, стенам стоящих на берегу хат, и только бурый цвет воды напоминает об осени. С переправы доносятся крики ездовых, погоняющих лошадей, легкий ветер оттуда, с запада, шевелит над головой ветви яблонь… Леший лежит в траве под яблонями и смотрит на небо. Кровь лениво переливается по жилам. Опорные пункты — опорные пункты ведь не нужны, кругом русские, фронт уже впереди… Славный тот подполковник… Сталинград… Об этом думали, это и здесь ощущалось. А теперь — все кончено! Они пришли, и он, Леший, со своим отрядом оказался уже на Большой земле. За фронтом, в тылу. Значит, все кончено. А два года назад вышли они вдвоем с братом из родного дому. Теперь… теперь, пожалуй, придется вернуться в гимназию.

Леший лежит неподвижно, расслабленный. Он ничего никому не должен, от него уже ничего не требуется, ибо Леший — вовсе не из леса. Он родился не Лешим и не в лесу. Когда-то очень давно был тот лес, была та деревня — в отцовских воспоминаниях. Он же помнил отца чиновником на почте в небольшом городке. Отец ставил штемпели, выписывал квитанции, но считался чиновником. Он больше всего на свете боялся, как бы его сыновьям не пришлось возвращаться туда, откуда он с таким трудом выкарабкался. Каждая тройка в аттестате сына была для него глубокой и настоящей трагедией. Каждое замечание учителя или, не дай бог, коменданта полиции было предвестником катастрофы.

«Ты не знаешь урока», — говорил отец. Леший не знал. Последнее, что помнил, это немой укор в глазах отца каждое утро, когда тот видел, что сын не идет в школу. Но разве сын был виноват? Ведь гимназию закрыли немцы.

Леший смотрит на реку. Шумит в ушах — это вода в Висле течет? Завтра-послезавтра дотечет до родных мест. А старик не дожил. Штемпель на почте был тот же самый, а мир стал непонятным. Отец не мог его долго выдержать… Леший убежал из вагона вместе с младшим братом. Шесть дней шли лесами, ночевали в стогах. Брату было 12 лет, он часто падал. Леший бил его по лицу, а потом мальчишку пришлось нести на руках. Еле тащил, тяжело было. И с голоду чуть не умерли.

А теперь все кончено. Покой. От него ничего не требуется… В Туронёве тогда остановились, за лесом. Никто не допытывался, кто они и откуда. Какой-то старик приютил их. Леший помогал ему в поле — научился. Ложку давали, допускали к миске. Брат ходил за скотиной, тоже имел кусок хлеба. А мать? А матери кто даст? Как ей помочь? Голонка его научил. Раздолье тогда было. Стояли в карауле — он тоже. Молодой, правда, был, и люди его здесь не знали. Ну первый раз нажал на спусковой крючок…

Леший сплюнул — о чем речь? Столько трупов кругом. Днем спали. Ну крал! Так ведь не для себя. И только Шеля вытащил его из этого. Давал читать газеты, потом книжки: «Краткий курс» и «Вопросы ленинизма», русскую грамматику. Учился. Снова учился. Работы не боялся. Шеля говорил: придет время, когда власть будет лежать на столе и некому будет ее взять. Когда придут русские… Леший усмехнулся. Русские… Все оказалось не так просто. Он и раньше их видел. Еще тогда он накинулся на советского майора с Золотой Звездой Героя. «Зачем даете оружие эндекам? Чтобы в нас стреляли?» Тот майор тогда оправдывался, мол, не знал, что бой был совместный. А годом раньше Леший и сам не знал, что это такое — эндек. Откуда ому было знать? Название наверняка из книги, но в Мыслибуже он сам видел постель свинаря в хлеве и графское ложе во дворце. Посмеялись они с братом, когда свинарь не захотел влезать под графское одеяло. А гонористый граф, когда делили скот, суетился: дескать, он тоже гражданин, тоже имеет право на один коровий хвост. Смешной был граф… Часто они ходили к нему то за зерном, то поесть, а то и попросту позабавиться… И странно, с немцами граф не убежал. Сидит ждет, а чего ждет?

…Почему же тогда Леший поехал на Буг, бросил людей? Если бы остался, не случилось бы ничего плохого, он не пошел бы ни на какие переговоры с реакцией. Его всегда ругали за то, что рука у него слишком тяжелая, а на спусковой крючок нажимает слишком легко. Здесь есть над чем задуматься. Так говорили не графские прихлебатели, а людовцы. Людовцы — это те, кто с нами. А когда наведешь дуло, то каждый говорит, что он людовец, как тот Апостол. Кто не с нами, тот эндек.

Обарский из центра только бумажки ему посылал:

«…Расстрел без доведения до всеобщего сведения причин порождает атмосферу хаоса и беспокойства. Повторение подобных случаев ведет к тому, что и членов народных советов могут перестрелять свои же люди…»{203}

«…Часто в АЛ поступают доносы, что такой-то является эндеком и что его надо убрать. Ссылаясь на решение воеводской рады народовой о том, что за взгляды убивать нельзя, напоминаю, что самовольные расправы не соответствуют воле народа… Решение по таким делам только потому, что кто-то, даже не понимающий, что такое эндек, шепнет, что этого эндека надо убрать, затрудняет работу, усиливая недоразумения, и может привести к нежелательной братоубийственной войне»{204}.

Глупости! А здесь надо по-рабочему, твердо!

Он гордился тем, что его ненавидят. Правильно Шеля всегда говорил: «Если враг поливает нас грязью, значит, мы ему на хвост наступили, значит, мы действуем правильно». За Апостолом Леший гнался через три уезда. Приказы не могли его догнать. И хорошо. Они были не такие, как ему хотелось бы… «Время от времени еще бывает, что кто-то шепнет, что где-то там есть эндеки и нужно их убрать. Командир отряда идет и убирает»{205}. Жаль только, что догнал Апостола слишком поздно. Эх, наконец-то у него появился отряд как отряд, было на что посмотреть. 120 парней, 11 ручных пулеметов, у половины людей автоматы. Он показал бы тому из НСЗ легальное правительство и конституцию! Леший задумался. Что-то тут у него концы с концами не сходились. Ведь он все же догнал Апостола, на Рендзине они заняли позиции рядом, два дня и ночь отбивали немецкую атаку под прикрытием самолетов, с танками, потом целую ночь двигались вместе, 35 километров по пескам. Апостол потерял коней, раненых несли на плащ-палатках. Тот крик до сих пор стоит у него в ушах. Дал свою повозку. Тоже люди, хотя и аковцы. Сражались, ничего не скажешь, неплохо, только откуда эта взаимная вражда и почему?

Леший отогнал неприятные воспоминания. Теперь остались лишь яблони над головой да неторопливые разговоры стариков вестовых около хаты, где расположился советский штаб. Все кончено. И ничего больше не требуется. Жаль только, что не успел прикончить эндеков. Наверное, теперь кто-то другой этим займется. Он, Леший, действительно устал. Только и отдыхал что после Жепницы, когда лежал раненый у Зоськи. Один, без людей и связей… Пожалуй, если все кончено, ему причитается. А потом, наверное, назад в гимназию. Брат — что же брат, он все равно не собирался учиться… Лениво текут мысли, лениво шумит Висла, и не знает Леший, что ничего еще не кончено, что уже завтра, прежде чем он уйдет отсюда, эти русские отправятся на фронт, придут другие. Не зная обстановки, они будут петушиться и хвататься за пистолеты, и в конце концов он позволит разоружить себя и свой с любовью взлелеянный отряд, какого никогда раньше не имел, ибо «свои или чужие, пусть правительство в Люблине разбирается, а мы разоружаем всех», не знает, что послезавтра он опять получит автомат, но уже другой, не знает, что его назначат начальником милиции, не знает еще многого и многого из того, что случится. Между тем из хаты идет вестовой, чтобы пригласить его к полковнику на чай, а Леший лежит и думает, что все кончено, все уже позади… Еще только одно — мать. Матери надо сказать про брата, как его еще тогда, в самом начале, у той лесной сторожки, эндеки топорами… И еще забыть, забыть, как мальчишка кричал, охваченный ужасом: «Братья поляки, я ведь за Польшу!..»

Адамяк. Подпоручник Адамяк, 30 лет, во всей этой истории не играет сколько-нибудь существенной роли, и его знания о революции не слишком велики. Сын старого железнодорожника Николаевской железной дороги, он не раз слышал от отца о революции, но обычно это были какие-то похожие на кинокартину или на кошмарные сны рассказы, заканчивавшиеся, чтобы детям не снились ужасы, мягкой усмешкой отца: «И когда там началась эта заваруха, мы с матерью — шмыг домой!» Незадолго до войны старый Адамяк поступил на работу в паровозное депо. В результате этого Адамяк-младший узнавал страну революции, пожалуй, в наименее благоприятных условиях. Русскую азбуку он изучал по станционным надписям сквозь зарешеченные окна вагонов. Языку его обучали девчата на полях подсолнечника, грамматике — «прицепщики на тракторе» во время полевых работ, а оттенки языка он понял уже потом в городе, простаивая за хлебом в очередях с бабами, ибо оставались уже одни только бабы. Мужики ушли на фронт. В армию Андерса он не попал, а вот брат, который был на два года старше, сгинул где-то в персидских или африканских синих далях. Сам он ехал в Сельцы с твердым намерением: главное — попасть в Польшу, а там найдется, что делать. Но как-то очень скоро он в качестве правофлангового оказался в строю непосредственно за усатым майором в отдельном польском батальоне при ордена Ленина Краснознаменном военном училище имени Ворошилова… Там он понял, что от него кое-что будет зависеть, что не только он будет кому-то нужен, но и ему самому предстоит оказывать влияние на подчиненных и даже решать важные вопросы. Однако Адамяк не был уверен, имеет ли он право решать. Он слушал лекции, принимал участие в семинарах, но социальные проблемы начинал усваивать только в сравнении. Вспоминая, как лежал больной малярией в колхозе, Адамяк начал задумываться, к какому врачу в случае болезни мог бы пойти его дядя, крестьянин из-под Воломина, кто платил за него, когда он лежал в больнице. Почему старший брат пошел не в гимназию, а в обучение к ремесленнику, хотя, Адамяк знал это, старший брат был способнее его. Почему дядя, младший брат матери, парень в расцвете лет и работящий, годами сидел без дела у них в доме, лишь изредка отправляясь на станцию, на погрузку шпал, и часто, когда подходило время обеда, исчезал, а он, Адамяк-младший, должен был искать его и приводить к столу под ворчливые замечания отца: «Что поделаешь, он же не виноват…», в то время как тут, при социализме, постоянно не хватает рабочих рук.

Правда, времени, чтобы искать ответ на эти вопросы, у него было немного. Только в госпитале после боев у него появилась такая возможность. Да и здесь он не так уж много надумал. Странным ему казалось только, что сестры и старые санитары в советском госпитале были как-то ближе, чем свои из местечка, подходившие к забору госпитального садика поговорить, цедя слова сквозь зубы. Адамяк пробовал утешить себя: в конце концов все просто, надо идти на фронт, скорее в полк, а это освободит от размышлений. Но и это не освобождало. Не успел уехать из госпиталя, как ночью в забитом людьми зале ожидания вокзала какая-то дамочка, увешанная сумками, зашипела на него: «Изменник. Продали пол-Польши!» Он никогда об этом не думал, это сидело где-то в глубине души, на самом дне. Но теперь плюнул: «А вам какое дело? Там дом был мой, а не ваш! Свое отдаю ради вас, ради вашей мерзкой жизни и вонючих мешков! Только не знаю, стоит ли…»

Получил отпуск. Тогда, в июле, он уже проходил через свое местечко, среди моря цветов и радостных криков. Теперь захотел повидать товарищей, девчат. С улыбкой думал, что наверняка не узнают его, очень уж изменился. С Галиной хотел просто пошутить, обратился к ней: «Паненка!», однако она не только узнала его, но и шикнула: «Не морочь мне голову! Ишь оделся в чужое!»

«Что ж, — думал он, возвратившись к себе в роту, — действительно надел чужое». Снял сапоги, взятые на время у товарища. Хотел показать себя: как-никак офицер. Ну что ж, пусть надел чужое, он соглашался, хотя знал, что Галина имела в виду вовсе не эти сапоги, о которых не могла знать.

Этим, собственно говоря, и ограничивается политическое воспитание подпоручника Адамяка. Ибо и жить ему оставалось немного. Было бы слишком банально, если бы он погиб от братоубийственной пули осенью 1944 года где-нибудь в окрестностях местечка, где в течение шести лет ходил в школу. Нет, он прошел с полком Вислу, Бзуру, Нотець и даже Гвду. И лишь там, где-то в лесах поморского приозерья, он погиб. Так подпоручник оказался в числе 5737 убитых 1-й армии. До самой смерти он с растущим беспокойством пересчитывал тающие ряды своей роты и с угасавшей надеждой поглядывал в сторону Вислы, откуда могло или должно было подойти пополнение. Кажется, под Дравским, которое называлось тогда Драмбург, он сказал заместителю командира полка поручнику Обарскому что-то о забытой армии, которая, как видно, никому не нужна.

Отец его еще и сегодня верит, что сын вернется.

Коза. Михал Коза, 37 лет, малоземельный крестьянин, холостой, беспартийный. Откуда-то из-под С., из старой, ушедшей в прошлое Польши, из глухого польского селения, погребенного в литовских лесах. Его мир, его горизонт ограничивался тремя убогими моргами земли, ставившими его в ряд самых бедных крестьян, таких, на которых ни одна девушка даже не взглянет. Узкие лесные дороги, недалекий городишко с церковью и еженедельным базаром… Даже в армии он не служил. Война, как это ни парадоксально, еще больше сузила этот горизонт. Неведомые лесные тропы позволяли в течение четырех лет благополучно оставаться в стороне от истории, которая не углублялась в леса, а двигалась по главному тракту через С. дальше, на Москву, а потом обратно — на Варшаву и Берлин. Коза сидел дома, пока можно было. В армию пошел тогда, когда нельзя было не пойти. Вот она, глина, из которой история лепит какие угодно формы, вот кирпичик, один из миллионов, из которых она возводит свои здания. Типичный пример пассивного объекта истории. Так ли? Не будем упрощать. Когда накануне решающих событий графа в метрике, определяющая возраст, извлекла Козу из его норы, когда он с рекрутским мешком, в самой плохонькой одежонке, ибо в армию не стоит брать лучшей, растворился в колонне, направляющейся в Польшу, в лагерь нового полка в подлясской деревне Н., то этот факт сам по себе вовсе не создал Михала Козу. Он только обнаружил его, вывел на сцену. Сущность положения Козы в его прежнем пассивном существовании заключалась в основном в невозможности такого существования. В невозможности продолжать это существование изолированного польского крестьянина в белорусской среде, становившейся по мере развития событий все более чуждой ему; в невозможности существовать в роли хозяина трех моргов земли, который не может даже жениться; невозможности продолжать прежнее существование, когда все менялось. Толчком к выходу Козы из этой ситуации, из этой невозможности продолжать прежнее существование, могли быть наравне с войной и мобилизацией и какие-либо другие факторы. И этот выход Михала Козы был неизбежен. Специфика польской ситуации характеризуется как раз такой формой толчка, военной, солдатской формой социально-политической активизации многочисленных бедняков, подобных Михалу Козе.

В самом деле, лишь на долгом пути в армию Коза начинает понимать, как велик мир. В деревне под Н. он узнает, какова эта Польша: на впервые увиденном школьном глобусе он пальцем отмеряет, «сколько этот Гитлер, собственно говоря, захватил» и далек ли еще путь, который предстоит пройти солдату Козе. Несознательного и пассивного, его с немалым трудом учат: капрал — солдатским обязанностям, хорунжий — гражданским правам. Однако темный, неразвитый Коза представляет собой как раз очень важную фигуру. Однажды извлеченный из своей глуши, вооруженный винтовкой, подталкиваемый необходимостью определить свое положение, помноженный на миллион себе подобных, он становится самым важным элементом социальной и политической жизни Польши. Его существование оказывает принципиальное влияние на все польские политические курсы того периода. Что из того, что герои наших предыдущих очерков лично не знакомы с Михалом Козой?! Один раз он видел полковника Павельского, дважды увидит поручника Обарского: сначала на фронте, а потом в сосновом солдатском гробу. Его, рядового Михала Козу, по правде говоря, знает лишь подпоручник Адамяк. Знает и не слишком высоко ценит: стар. Но и Павельский, и Обарский опасны для противника только как выразители воли и организаторы лавины, состоящей из людей, подобных Козе, как детонаторы мощного заряда их чаяний. И по существу, во всей этой игре, ведущейся между «Лондоном» и Москвой, делегатурой и ППР, речь идет о них, о таких как Коза. Пока силы оппозиционного в отношении «Лондона» левого движения ограничиваются горсткой Павельских и Обарских (в эмиграции в СССР — два-три центра прогрессивных деятелей, как, например, радиостанция «Костюшко», журнал «Нове виднокрэнги», а в оккупированной стране — инициативная группа и несколько только что зародившихся организаций, опирающихся на кадры КПП), они для реакции не составляют проблемы. Даже когда военная заваруха присоединит к ним Лешего и Адамяка, оказать им противодействие не составит труда. Достаточно, чтобы департамент внутренних дел делегатуры подготовил именные списки коммунистов, а подпольная полиция запланировала создание в момент освобождения нескольких концентрационных лагерей. Однако, когда из хаты выходит Коза, а также его городской аналог, дело меняется коренным образом.

В течение всей войны предпринимались усилия, чтобы не допустить этого. Многотысячные массы вошли в подпольную организацию, созданную польской буржуазией, велась борьба за подчинение таких «не своих» организаций, как, например, БХ, главным образом с целью законсервировать их в пассивном состоянии. Таким, как Коза, говорили: сидите дома, обойдется без вас. Потом сказали: сидите дома, когда будет надо, вас позовут. Потом, наконец: готовьтесь, но время еще не пришло, а пока сидите дома. То есть по-разному, но всегда «сидите дома». В конце концов, независимо от реальных стратегических предпосылок (которые, несомненно, существовали, особенно в первый период оккупации, когда политика захватчиков не была достаточно очевидна), таких, как боязнь усиления террора оккупантов и трудности разработки надлежащей тактики в отношении захватчиков, в конечном счете именно таков был общеисторический смысл лозунга «Стоять с оружием у ноги».

Однако массы вышли из дому. Вышли, ибо к этому их вынуждала действительность. Началось это, пожалуй, в первые дни выселений на Замойщине на рубеже 1942—1943 годов, а в полном объеме проявилось в 1944 году, когда, собственно говоря, уже вся нация пришла в великое историческое движение. Именно тогда перед «Лондоном» и «лондонской» Варшавой встала проблема Михала Козы. По существу, речь шла о том, как предотвратить, как не допустить, чтобы он пошел за пепеэровцами, речь шла о том, чтобы удержать его на своей стороне.

И лишь потом последовали упомянутые факты: создание официальной полиции ПКБ и неофициальной антикоммунистической ячейки — Антик. Лишь потом начались братоубийственные акции — такие, как борувские, «неофициальные» и официальные приказы о борьбе с бандитизмом, а главное… с агитаторами. Пожалуй, мы не сознаем, в сколь сильной степени весь этот трагический аспект нашей истории является производным от активизации масс, производным от проблемы Михала Козы. Конечно, если бы реакция не опасалась всерьез, не было бы убийств. Чего ради? Но в то же время, обрывая, порой ценой кровопролития, зарождавшиеся связи между массами и организованными левыми силами, этим массам надо было указать какой-то путь, надо было определить рамки их уже начавшегося движения.

«Сомнения политико-юридического свойства должны отступить на второй план перед далеко зашедшими переменами и радикализацией в настроениях общества, — оценивали ситуацию в Бюро информации и пропаганды ГК АК, — не удовлетворить основные стремления к социально-политическим преобразованиям — означало бы направить процесс изменений на рельсы анархизма… Крестьяне и рабочие готовы сами осуществить свои требования явочным путем… Лишь смягчение социальных, политических и национальных антагонизмов может привить обществу иммунитет против влияния коммуны»{206}.

Да, это так — на арену выходит действительный творец исторического прогресса, Михал Коза, строитель народной Польши. Не улыбайтесь, да, тот самый малограмотный Коза, и тот из-под Слонима или Трембовли, и тот из-под Красника, Пинчува или Кросно. И еще тот — из Таргувека, из Хшанува и из Краковского Подгужа. Это из-за его стремлений к реализации своих повседневных потребностей передаются тайные депеши из Лондона в Варшаву и из Варшавы в Лондон. Это из-за него более трезвые побуждают руководства буржуазных партий разрабатывать новые программы, новые политические лозунги. Это из-за него главнокомандующий АК приказом № 656/VI—Z от 17 апреля 1944 года предложил провести политические беседы «о перестройке деревни», а также о том, «за какую Польшу мы боремся», в которых предусматривалось развить следующие положения: 1) Польша будет демократической, 2) она будет страной социальной справедливости, 3) ее экономика будет обобществлена, 4) она будет страной высокой культуры, 5) она будет сильной{207}. Это из-за него большая четверка политических партий, на которые опирается «лондонское» правительство и его делегатура в стране, «объединилась» в раду едности народовой (совет национального единства) и после долгих споров родила программную декларацию «За что борется польский народ». В конце концов дойдет до того, что действительно не ориентирующийся в обстановке в стране и, больше того, не сознающий еще подлинно решающей роли Михала Козы молодой политработник 1-й армии, познакомившись на месте с пропагандой «лондонцев», с удивлением воскликнет: «Да ведь их программа более радикальна, чем наша!» Дело в том, что все это обращено не к поручнику С., студенту, молодому коммунисту, не тем более к полковнику Павельскому или поручнику Обарскому. Ради них незачем демонстрировать столь далеко идущую добрую волю. Таких, как Павельский, самое большее, надо считать, следить за ними и регистрировать в соответствующей полицейской ячейке. А вот с такими, как Коза, надо считаться. И vice versa на Павельского, Обарского можно рассчитывать; с Козой же надо считаться. И именно потому Михал Коза, этот нескладный и несознательный парень, выступает здесь как творец истории. Ибо он — представитель народных масс. Именно массы, и только массы, своей сознательной или несознательной, а строго говоря, более или менее сознательной повседневной деятельностью, направленной на удовлетворение своих, чаще всего весьма будничных стремлений, творят историю.

Утверждение, что историю творят народные массы, — это не только научный, марксистский тезис. Это также руководящая установка практической программы марксистской партии. Не секрет, сколь сильно в вопросе активизации масс позиция революционного лагеря отличалась от позиции «Лондона». ППР последовательно стремилась активизировать массы, помочь им осознать их собственное положение, побудить их к активной борьбе за осуществление собственных интересов. Словом, ППР делала ставку на то, что такие, как Коза, выйдут из своей норы, и если они просто будут последовательно стремиться к удовлетворению своих нужд, то именно этим обеспечат победу дела, за которое борется ППР. Однако, разрабатывая программы и планы, основанные на этом убеждении, указывая направление движения ставших активными народных масс и подготавливая средства (хотя бы кадры политических и военных руководителей), призванные обеспечить эффективность этого движения, она делала все это не на зло польской буржуазии, а потому что как партия народа искала путей действительного удовлетворения его стремлений и интересов. Эти стремления, эти интересы — движущая сила ее деятельности. А борьба против буржуазии логически вытекала из необходимости. Если поперек дороги лежит бревно, необязательно ставить это ему в вину, но убрать его необходимо.

Понятно, что Михал Коза, оказавшись в солдатском мундире на дорогах люблинской, настоящей Польши, на главном тракте истории, после тридцати семи лет своего прежнего существования будет стремиться устроить свою судьбу, поставить себе цель скитаний, закрепиться в новом, дающем возможность жить положении. Наш Михал Коза не обязан быть «типичным», его цель находится не столь далеко, как в типичной, статистически средней судьбе солдата нашего войска — над Одером или Нейсе[23]. Коза обретет свое новое положение здесь же, вблизи лагеря новобранцев, встретив Марту, вдову батрака из близлежащего поместья. Здесь Коза примет участие в событиях «польского октября 44-го», в наделении крестьян помещичьей землей, своей винтовкой он защитит Марту, завоюет своими действиями место в ее жизни и сердце. И когда Михал Коза в последней, наверное, шеренге роты подпоручника Адамяка вступит на дорогу, ведущую к фронту, боям, для него это будет дорога к стабилизации, к нормальной жизни, к дому. Его дом — это дом Марты, дом, который, впрочем, еще только предстоит построить на полученных после аграрной реформы моргах. Он идет домой через армию, через фронт не ради каких-то абстрактных или надуманных соображений, а потому, что иного пути нет. «Путь домой лежит через Берлин» — этот лозунг советских солдат становится с того времени и лозунгом поляков. Нужно закончить войну, упрочить таким путем порядок, тот новый порядок, частью которого является его, Михала Козы, стабилизация, морги бывшей помещичьей земли, полученные его Мартой. Это победа польской революции.

Хотя вступая на свой военный путь, Михал Коза в отличие от Павельского, Обарского, Лешего вовсе не думает об этом, это его собственный путь. Можно лучше или хуже подготовить его к этому пути, можно более умело или менее умело вести по нему, и это в конечном счете историческая функция Павельских — исполнителей приговоров истории. Но идет Михал Коза по этому пути сам, к своим собственным целям. Он — источник и движущая сила деятельности, движения, создающего факты и, следовательно, творящего историю. Все остальные, по сути дела, прокладывают путь его воле, исполняют его приговор.

Вот они, компоненты польской революции: Павельский, Обарский, Леший, Адамяк и Коза.

Они встретились на баррикадах польской революции, совместно совершали ее. Она была такой, какой сумели ее сделать они — люди польского октября, главного месяца 1944 года. Поэтому не существенно, в какой форме уже были описаны их судьбы и под какими подлинными фамилиями они выступают в документах и рассказах о польской истории. Впрочем, подобно Григорию Мелехову и Михаилу Кошевому, они могут быть, как мне думается, более реальными, чем подлинные персонажи прошлого. Они действительно существовали. Я знал их, и многие из вас знали их.

Павельский, Обарский, Леший, Адамяк, Коза — это вовсе не типовые портреты. Это обычные люди, и я, изменяя некоторые детали, не хотел изменять их биографии, взгляды, судьбы. Они такими были. И если говорить по-научному, их судьбы, несомненно, были классово детерминированы и политически обусловлены. Однако прежде всего они были людьми, их поведение диктовалось индивидуальными мотивами, которые именно так, а не иначе определили их место в польской жизни 1944 года. Они были людьми с индивидуальными характерами и индивидуальными реакциями.

В них есть и величие истории и хоть малая, не магнатская, но все же индивидуальность. И эта индивидуальность тоже влияла на ход и формы польской истории. Ведь высоко моральные приговоры истории осуществлялись людьми, которым не были чужды слабости. Они более или менее полно понимали обстановку, обладали не только разумом и волей, но также и сердцем. И не «добрым сердцем», а сердцем, которое умеет сочувствовать, но умеет и ненавидеть.

Бессмысленно выставлять им сегодня отметки за знания, логику поведения, беспристрастность, такт и владение собой. Просто они были такими. И такие, какими были, они творили историю. И, оценивая прошлое, оценивая сегодняшний день, мы должны считаться с действительностью.

Что же еще сказать в заключение этих рассуждений о живых людях польской революции? Давно известное: «Крестьянин — сила, и баста»?

Да. Мне думается, что после многих лет интереса исключительно к политическому конфликту «Лондон — Люблин», конфликту «АК — народная власть» самым крупным открытием, которое ожидает нас при исследовании новейшей истории Польши, будет открытие крестьянства и его роли в событиях, открытие и обыкновенного, рядового крестьянина, и крестьянина-активиста, открытие истории РОХ и БХ, внутренней борьбы, кризисов, изменений ситуации и позиций, сдвигов, происходивших в этой массе вплоть до момента, когда она поддержала народную власть. Впрочем, подобным образом обстоит дело и в отношении Великой Октябрьской революции, где путь к воссозданию ее истинной картины ведет через выявление изменений в крестьянской политике и позиции крестьян, от «трудовиков» и правых эсеров до левых коммунистов и беспартийной массы.

Итак, деревня, итак, крестьянство. Особенно у нас, в Польше, особенно в сельской Польше — седлецкой, люблинской, жешувской; особенно в эти решающие осенние месяцы 1944 года, то есть в тот период, когда страна жила двумя основными вопросами: революцией и освобождением, установлением народной власти и ведением отечественной войны.

А вопрос власти — это, как говорил Ленин, вопрос поддержки пролетариата крестьянством.

А национальный вопрос — это, как говорил Ленин, по сути дела, крестьянский вопрос.

Для Польши это не новое переплетение, но, к сожалению, отягощенное тяжелым бременем горечи, иллюзий и разочарований.

Из опыта легионера. Михал Коза — фигура не новая ни в польской политике, ни в польской политической мысли, ни в польской литературе. Михал Коза издавна участвует в польской общественной жизни. Его присутствие можно обнаружить в мечтах великого сейма о стотысячной армии, в блеске рацлавицких кос, среди легионерских штыков поляков, возвращающихся с итальянской земли на польскую с «правом человека», в призыве к «миллиону свободных граждан — миллиону защитников родины» 1831 года. В одном случае его зовут Войцех Бартос, в другом — Михцик, в третьем — Кшисяк. Дэчиньский и Шеля — это тоже он. Литература — всего лишь литература, бумага, но в Польше литературные легенды выражают и формулируют исторический опыт народа. А опыт — это уже политическая проблема. Войцех Бартос, или Бартош Гловацкий, погиб в битве под Щекоцинами. По воле легенды, а впоследствии литературы он возвращается с войны назад в деревню, на барщину, и вот он, возведенный Костюшко в шляхетское звание, гибнет в деревенской нужде, под бичом старосты, как крепостной раб. У костюшковского солдата Михцика из его «прав человека» только и осталось то, что, когда его избивают, он кричит: «Уважай, собака, меня: я свободный человек!» И Кшисяк, участник революции 1905 года, пеовяк (член польской военной организации ПОВ), после 1920 года возвращается на барщину, где ничего не изменилось…

В те времена Михал Коза иногда ходил на войны, которые должны были быть крестьянскими, иногда и не ходил: скрывался в лесах от вербовщиков Варшавского княжества, плевал в лицо подхорунжему на Новы-Святе в ноябрьскую ночь или же при словах «Родина зовет», подобно Шеле, шел истреблять панов. В своей исторической жизни он достаточно насмотрелся, глубоко и на горьком опыте усвоил, что пути войны покрыты словесной шелухой. «Ведь мы темное воинство, мы — нация недоверчивых»{208}, — говорит легионер Бось капитану Сулковскому на альпийском биваке итальянского легиона.

«Ничто не изменилось, ничто, — думает Кшисяк, пеовяк и батрак, — впиталась в землю кровь, не осталось от нее следов… Помещичья, господская, ксендзовская была эта родина. Не мужицкая, как обещали. Как писали в Манифесте, как печатали в газетах, как запечатлелось в сердце. Крестьянская кровь пенилась не больше, чем эта навозная жижа, которой весной поливают сад. На ней росло, зеленело, расцветало нечто совсем другое»{209}.

Крестьянские полки 1-й армии пересекали Буг, неся в сердцах немало тревог различного рода. Манифест слушали с надеждой, но сдержанно. Слишком много было среди них старых служак, однажды уже обманутых. Слишком много Кшисяков. Шепотом обменивались сведениями о спорах по вопросу о роли 1-й армии в жизни страны, о 1-й бригаде, об опыте легионеров. Эти понятия имели один смысл для командиров и политических деятелей и совершенно иной для солдата-крестьянина. Они просто вызывали беспокойство.

Возникло оно и в рядах крестьян, батраков, входивших в люблинские отряды АЛ. Они сражались за Польшу как настоящие поляки, но не хотели остаться в дураках, как прежде. Накануне освобождения, выражая это беспокойство, Люблинский окружной комитет ППР, возможно, не совсем в соответствии с генеральной линией партии, призывал:

«Не ждите, что помещик, как в 1920 году, даст вам землю. Ее надо брать самим, а избранный вами сейм утвердит ваши права… Поэтому уже сегодня батраки, сельскохозяйственные рабочие, безземельные крестьяне должны договариваться между собой, выбирать батрацкие комитеты из честных людей, чтобы сразу же после ухода немцев провести раздел земли между массами безземельных, в первую очередь между батраками, сельскохозяйственными рабочими, а уж потом, если хватит земли, — между малоземельными крестьянами»{210}.

В июльские дни там, где стояли менее терпеливые отряды АЛ, где солдаты 1-й армии встретились с люблинской деревней, не откладывая, выбирали комитеты, батраки, не опасаясь, делили землю. 26 и 27 июля отряд Вацлава Рузги (Стефана) разделил поместье Ружнувка в Билгорайском уезде. Скшипек (Храбя) разделил имение в деревне Рысакув. Солдаты 5-й бригады тяжелой артиллерии в имении Поплавского под Люблином охраняли крестьянские собрания, обсуждавшие вопрос о немедленном разделе земли. Уверенная в себе, под прикрытием своих штыков, деревня вершила свое справедливое дело. Но вскоре оказалось, что не так все это просто. Заместитель командира 2-го дивизиона 5-й бригады тяжелой артиллерии подпоручник Януш Пшимановский вспоминает: «Крестьяне соседней деревни пришли с предложением, чтобы батракам земли не давать, так как они не привыкли работать на своей земле и загубят все хозяйство. А батраки прислали делегацию с просьбой, чтобы дать им оружие для защиты от крестьян, которые свое имеют, а заглядываются на чужое»{211}. В имении Лысакув батраки взяли по шесть гектаров, а безземельным из соседней деревни и двухморговым «богачам» добавили по одному гектару… Эта не простая и не терпящая отлагательства справедливость показала возможность перемен, практически доказала, что дело обстоит не так, как в 1920 году, дала ощущение власти, а также хозяйской ответственности. Так, в 80 процентах имений помещичьи земли были поставлены под контроль батрацких комитетов, оберегавших хозяйство, благоразумно ожидавших от своей власти на этот раз помощи и указаний о том, как вершить справедливость и благо для всех. Сознавая свою силу, они стремились получить свои права, взять их «собственной рукой». Именно права…

Пришли, однако, июль и август, а положение становилось все более сложным. Никто не сомневался в необходимости ликвидации хозяйств помещиков, никто не сомневался в необходимости наделения крестьян землей, но никто не знал, как удовлетворить огромный земельный голод польского крестьянина. 30 августа председатель люблинской воеводской рады народовой подполковник АЛ Казимеж Сидор на заседании рады говорил о невозможности за счет деревенских задворок удовлетворить жизненные потребности 10 миллионов «лишних людей» в деревне{212}. Он говорил о необходимости провести обследование и отложить аграрную реформу до момента освобождения всех польских земель и воссоединения с западными землями. Ибо, как показывали предварительные подсчеты, в Люблинском воеводстве можно дать небольшие клочки едва ли одной четвертой части нуждающихся, в Жешувском воеводстве земли хватит лишь для 10 процентов нуждающихся, а в некоторых уездах ее не хватило бы даже для безземельных. Во всю силу дали себя знать деловые, хозяйственные сомнения: стоит ли стремиться к пятигектарному хозяйству, на котором средняя крестьянская семья, правда, может прокормиться, но на каком уровне? Можно ли посадить батрака на двухгектарное хозяйство, не есть ли это «замена одной беды другой»?{213} Дискуссия затягивалась, деревня продолжала ждать с растущим беспокойством.

Положение помещиков, управляющих, администраторов, еще остававшихся в имениях, укреплялось. Ширились слухи, что легальное правительство в Лондоне не допустит полной ликвидации имений. Сохранявшимся в подполье очагам заговора и вооруженным отрядам не имело смысла открыто выступать против реформы: достаточно было напомнить, что покушение на частную собственность без имеющих законную силу решений единственной легальной власти в Лондоне — это просто грабеж. Подлинность народной власти, ее воля и способность реализовать собственную программу оказывались под вопросом.

А между тем народная власть под давлением военной необходимости могла предложить деревне только одно: 18 августа был опубликован декрет о натуральных поставках зерна и картофеля для армии, 22 августа — декрет, распространяющий натуральные поставки на мясо, молоко, сено.

Пробуждались и росли «опасения крестьян по поводу того, что обещанное в манифесте они, как и в 1919 году, не получат. Нужно дать им что-то, чтобы они почувствовали, что все это не болтовня, не обман» — так писал тогда «под свежим впечатлением» один из членов руководства ППР{214}. Наконец, 6 сентября появился декрет ПКНО об аграрной реформе, сформулировавший принцип дополнения хозяйства до пяти гектаров и передававший осуществление реформы в руки государственного аппарата, специалистов, которые призваны были провести социальные преобразования в рамках закона.

…Но время шло, а почти ничего не делалось…

«Проходили дни и недели, а парцелляция не проводилась, — вспоминает крестьянин из Жешувского воеводства. — Причина была очевидна: помещики, имея своих приспешников в земельных управлениях, саботировали все распоряжения в этой области. Проводимая подобным образом аграрная реформа, по всей вероятности, никогда не привела бы к парцелляции помещичьих имений»{215}.

В воеводском земельном управлении около 40 землемеров, мобилизованных для проведения аграрной реформы, с 13 по 23 сентября ожидали автомашин, которые должны были доставить их к месту работы и которые земельное управление не могло получить ни в одном ведомстве ПКНО. В конце концов 23 сентября 25 автомашин были одолжены у советских военных властей{216}.

Молодая народная власть, ее человеческие и технические возможности, ее слабый аппарат, парализованный к тому же сомнениями профессионального характера и давлением традиций, а возможно, и интересами имущих классов, не мог справиться с задачей.

Затяжка порождала беспокойство, а беспокойство — спешку. Деловые аргументы политиков-экономистов начинали слишком напоминать так хорошо знакомые Михалу Козе обещания всех прежних правительств, которые во время войны именовали себя народными. И хотя власть была в руках, а перестройка провозглашалась в рамках закона, аргументы политиков-практиков становились революционными лозунгами. Первый съезд Союза крестьянской молодежи Речи Посполитой «Вици» в Люблине принял резолюцию:

«СКМ горячо приветствует обещание немедленно провести аграрную реформу, которую широчайшие слои граждан тщетно ждали с 1918 года… Съезд считает, что ускорение проведения аграрной реформы составляет основное условие осуществления демократии в новой Польше»{217}.

«Речь идет о том, — говорил 17 сентября на съезде Стронництва Людовего освобожденных земель делегат из Пшеворска, — чтобы разобрать эти земли сейчас, ибо если будем ждать еще месяц, еще год, то может произойти черт знает что». «Используем это время, — призывала на другой день делегатка из Влодавского уезда, — ибо если мы прозеваем его, то вообще ничего не выйдет. Я считаю, что единственная возможность провести эту реформу — провести ее сегодня»{218}.

На пороге польского октября было бы неправильно в несомненном кризисе аграрной реформы видеть только проблему методов реализации социальных преобразований, техническую, организационно-административную проблему или банальный вопрос о нехватке землемеров и автомашин. Активисты новой Польши, ведущие свое происхождение от радикального левого движения, как пепеэровского, так и крестьянского и пепеэсовского, хотели в этой ситуации как можно скорее дать крестьянам землю. И это был вопрос очень глубокий, это был вопрос о движущих силах революции, о двигателях исторического процесса. Этот вопрос уже поднимался в польской политической жизни и в польской литературе в такой же степени, как и вопрос о крестьянском разочаровании и недоверии. Проблема дать — это проблема революции, осуществляемой сверху, проблема благородства, личного бескорыстия лоцманов революции, проблема противоречия между личными интересами и интересами общественными, проблема доктора Юдыма. Чтобы творить добро, нужно отречься от личной заинтересованности. Творить его можно только во имя альтруистических, общественных побуждений, а не своего личного интереса. Польская шляхта пожаловала шляхетское звание Бартошу Гловацкому. Польскую шляхту призывали, чтобы она во имя интересов родины отказалась от власти над крестьянами. Лучшие представители польской шляхты давали своим крестьянам «золотую грамоту» и отказывались — наперекор себе — от привилегий и прав своего сословия. Шли в народ, гибли в повстанческих отрядах в 1863 году, а потом в 1905 году за великое и правое дело, но вопреки собственным интересам. Прекрасна и благородна была эта польская революционность, но до чего слаба! Действительно могучее социальное движение — только движение, порожденное личными интересами огромных масс людей, классовыми интересами. Польские коммунисты, в значительной степени выросшие из жеромщины, выросли и из ее отрицания. Марксизм учил их понимать мощь классовой борьбы, считаться с материальными интересами. Грамматике революции они учились на опыте Октября, на опыте Ленина.

Польские коммунисты первыми преодолели противоречия шляхетской теоретической революционности, подкрепляя благородную цель борьбы заинтересованностью масс и обобщая в широкой альтруистической идее личные интересы угнетенных классов. Двигателями революции и прогресса должны были стать рабочий, обретающий право социального и политического продвижения; крестьянин, обретающий землю; интеллигент, обретающий поле для самого широкого применения своих знаний и способностей; нация, обретающая возможность жить и воплощать национальные чаяния. Соединение реальных интересов различных социальных сил в один поток, подобное ленинскому соединению четырех различных потоков в советском Октябре 1917 года, давало ППР неудержимо привлекательную объединяющую силу и динамическую мощь, способную возобладать над хаосом и усталостью страны, исполненной опасений и истощенной. В период кризиса реформы, на пороге польского октября, считалось, что достаточно лишь пустить в ход этот двигатель — материальный интерес масс, привести декрет в соответствие с интересом отдельного человека, привести в движение его чаяния, жажду, возмущение и гнев.

Польские коммунисты того времени учились тактике на опыте Октябрьской революции, на учении Ленина. Одной из самых мощных движущих сил революционной стихии в России в начале XX века была тяга крестьян к помещичьей земле (в России еще в 1917 году 50 процентов пахотных земель принадлежало помещикам). Острота классовых, материальных противоречий рождала ненависть; острота борьбы за конкретные материальные ценности рождала злобу. Злоба повышала накал революции, заслоняла сомнения, неясное делала ясным, заменяла недостаток средств. Так до сих пор бывало всегда, а не только там, в Пензе, Рославле, Рязани. Ведь именно Жеромский в ответ на недоверие и сомнение солдат-легионеров говорил устами Сулковского: «Я хочу, чтобы в вас вселился демон злобы»{219}. А Томаш Марушевский, деятель польского «Якобинского клуба», более 150 лет назад упрекал Высший Национальный Совет при Костюшко: «Ваши поступки, жалкие и расплывчатые, не достойны свободных людей, а тем более — делающих революцию».

29 сентября делегация ПКНО была принята Сталиным, 3 октября Пленум ПКНО заслушал отчет делегации о переговорах в Кремле. В тот же день ЦК ППР опубликовал воззвание «Все на борьбу за ускорение аграрной реформы»{220}. 9 октября первый секретарь ППР товарищ Дуняк (Владислав Гомулка) говорил: «Мы сможем провести реформу лишь в том случае, если придадим ей размах социальной революции в деревне»{221}. 10 октября ушел в отставку прежний руководитель ведомства сельского хозяйства и аграрной реформы Анджей Витос. 11 октября появилась инструкция об ускорении аграрной реформы{222}.

Польская демократия обратилась к средствам, которые уже были известны социальным радикалам времен французской революции, к средствам, которых добивались деятели польского «Якобинского клуба» во времена Костюшко и ноябрьского восстания. Высший разум, политический разум, оценивающий исторический процесс в целом, взял верх над обоснованными, но, быть может, близорукими сомнениями.

Роль облеченных всей полнотой власти комиссаров революционного конвента сыграли уполномоченные по проведению аграрной реформы в воеводствах и уездах, а позднее — даже в гминах. Их инструментом были рабочие и солдатские бригады — 2 тысячи рабочих, в том числе 1200 пепеэровцев, 600 солдат и офицеров{223}. Позднее к ним присоединились крестьянские бригады по парцелляции. Рабочие бригады по поручению уполномоченных совместно с комитетами по аграрной реформе окончательно решали вопрос о разделе земли, помогали им в организации парцелляции. При этом не раз приходилось защищать крестьян от шантажа помещичьих приспешников, иногда от пуль лесных банд, порой побуждать их к активным действиям, хотя, как правило, само появление на местах, в деревне уполномоченных и бригад возбуждало у крестьян беспокойство, превращало его в лихорадочную активность. Там, где был землемер, землю отмеряли в соответствии с профессиональными требованиями, а где землемера не было, ее отмеряли шнуром, деревянными рейками, забивали временные колышки, чтобы раздел стал совершившимся фактом.

Изгоняли помещиков, само присутствие которых в деревне парализовало крестьянскую революцию, изгоняли их приспешников. Крестьянские подводы вывозили бар, барские чемоданы, барских теток и вековых резидентов «за последнюю межу». Их провожали чаще слезы человеческого сочувствия, чем слова презрения и победные крики. Уполномоченные одного из воеводств на совещании в Люблине подверглись критике как «жалостливые» (чего впоследствии очень стыдились!){224}, поскольку выплатили какому-то приспешнику — управляющему задержанную помещиком плату, а в другом случае не проследили за своевременным выселением осиротевшей во время войны помещичьей семьи. А под октябрьской изморосью люди, посаженные на крестьянские телеги, охваченные страхом, побелевшими трясущимися устами шептали то бессильные проклятия, то трусливые декларации о лояльности, то слова безумного отчаяния или не менее безумной надежды… что, как говорится в пророчестве, «крест опоганенный упадет вместе с молотом», что «варвар, испуганный, навсегда уйдет в Азию», что татарин уже поит коней в Висле и что те «полвека», которые должны были пройти, заканчиваются как раз в этом, 1944 году, еще до праздников…

Раздавались выстрелы, падали первые жертвы. 9 октября погиб начальник поста гражданской милиции в Рыбачевицах, там же — член гминного народного совета Яновчук. «В Красныставском уезде в порядке вещей — обстрел домов, забрасывание гранатами наших самых активных членов»{225}. Еще в сентябре на территории трех освобожденных воеводств погибли в общей сложности 20 милиционеров, два войта, солтыс, бургомистр{226}. В Замойском уезде погиб председатель батрацкого комитета Беднаж. В деревне Сулув — шесть милиционеров, в Красныставском уезде — секретарь уездного комитета ППР Красовский, в Сокульском уезде были вырезаны две батрацкие семьи — 13 мужчин, женщины и дети. В Люблинском воеводстве до 1 ноября 1944 года было убито не менее 210 человек — политических деятелей, активистов земельной реформы, в том числе 67 членов ППР{227}.

В первую очередь землю брали батраки и безземельные крестьяне. Крестьянские деятели, уполномоченные и бригады «испытывали непрестанное давление малоземельного и безземельного крестьянства», — отмечает уполномоченный по Жешувскому воеводству{228}. «Уездные уполномоченные во многих случаях поддаются внушению со стороны сельскохозяйственных рабочих и выделяют им большие участки, чем безземельным и малоземельным», — констатировалось на съезде уполномоченных по проведению реформы в Люблинском воеводстве{229}. Зато во многих уездах Белостокского воеводства перевешивали интересы имущей деревни. Батракам не давали земли. В Жешувском воеводстве земли не хватало даже для батраков и безземельных. Все громче звучали требования об углублении реформы. В районе Пулав крестьяне добивались раздела имения, предназначенного для сельскохозяйственного института{230}. Кое-где парцелляции подверглись луга при животноводческих центрах, ликвидировались предназначенные для передачи государству или общественным организациям центры высокой сельскохозяйственной культуры, племенного животноводства, семенные хозяйства. За рабочими бригадами тянулись все более многочисленные крестьянские бригады по обмеру и разделу земли, деля все, что только поддавалось дележу.

С другой стороны, с новой силой давали о себе знать проявления беспокойства. Кое-где батраки, не получив требуемых 5—6 гектаров, отказывались принимать выделенные двух-трехгектарные наделы, «ибо на них нельзя просуществовать»{231}. Кое-где зажиточная деревня уклонялась от участия в реформе, возвращая землю и выражая презрение к голодранцам, которые грабят чужое.

«Многие хозяева не хотели брать землю, — писал крестьянин из Белостокского воеводства в анкете-воспоминании много лет спустя после описываемых событий, — боялись панов и того, что сегодня правительство дает, а завтра пан заберет»{232}. То тут то там под давлением людей из леса крестьяне возвращали уже полученные наделы. Землемерам выносились смертные приговоры, а получивших наделы после отъезда рабочей бригады пороли.

«Вы еще очень молоды и не знаете, что творите, но потом уже будет слишком поздно»{233}, — сказала уполномоченному по проведению земельной реформы владелица имения в Сандомирском уезде.

Уполномоченные действовали решительно. Один из воеводских уполномоченных, разделивший 280 имений, уже в конце октября приказал арестовать 400 помещиков, администраторов, управляющих, экономов. Другой воеводский уполномоченный одним махом отдал приказ об аресте всех администраторов и их заместителей на территории пяти уездов{234}. Еще один, правда, несколько позднее, арестовывал уже не только классовых врагов, но и государственных служащих, работников земельных управлений, временных управляющих имениями, только что назначенных властями, а также собственных помощников — уездных уполномоченных, их заместителей.

«Я провел совещание с участием уполномоченных, земельного управления, ППР, старосты, начальника управления общественной безопасности и начальника милиции, разъяснив им, что если они не закончат аграрной реформы в этих уездах до 5 апреля, то все ответственные за аграрную реформу будут посажены в тюрьму. Они были вынуждены подписать соответствующие обязательства»{235}.

В начале ноября обнаружились отрицательные последствия столь бурного хода реформы и необходимость поправок. Инструкция ЦК ППР от 25 октября предлагала: обеспечить самое широкое участие деревни в аграрной реформе, наделять землей также малоземельных и середняков, обремененных большой семьей… О дополнении до пяти гектаров теперь уже никто не говорил. Речь шла о том, чтобы как можно большее число крестьян получили хоть что-нибудь. И сквозь вихрь человеческих страстей постепенно проступало сознание, что именно это важнее всего.

«Каждый из нас получил по два или три гектара земли. Пусть это небольшой клочок, но он гораздо больше того, что мы имели до сих пор, и с его помощью можно будет улучшить нашу жизнь…»{236} — так писал крестьянин из Жешувского воеводства.

Даже незначительно изменяя участь крестьянина, революция привлекала на свою сторону тысячи и сотни тысяч союзников, людей, для которых она фактически становилась своим, кровным делом, в высшей степени соответствующим их собственным интересам. Однако, увеличивая число союзников, она вместе с тем увеличивала и число противников, равнодушных, обескураженных, притом не только среди классовых врагов, но также и среди тех зачастую честных людей, которые не могли понять неотложности потребностей, не могли примириться с бестолковостью, стихийностью, рождавшей как великие дела, так и великие ошибки.

В будущем еще не раз придется производить передел разделенной тогда земли: отбирать у тех, кто взял слишком много, добавлять тем, кто получил слишком мало, кто тогда побоялся или не смог получить свое{237}. Придется распутывать запутанные дела хозяйств, образованных в результате довоенной парцелляции, перечеркнутой немцами, и теперь разделенных повторно, дела хозяйств, выделенных и действительно необходимых для агротехнических целей, придется освобождать несправедливо арестованных и наказывать слишком горячих и неразумных, подобно последнему из упомянутых воеводских уполномоченных.

3 ноября был закончен раздел крупнейшего поместья графа Альфреда Потоцкого в Жешувском воеводстве, самого большого, если не считать замойского майората, феодального владения на территории люблинской Польши. Перед дворцом в Ланьцуте собралось около 500 крестьян, чтобы отметить конец господства своего векового классового врага — помещиков{238}. Дворец был передан на общественные нужды. Никто не разрезал ленты перед входом. Представитель власти влез на лестницу и собственноручно отбил молотком провисевший 150 лет над воротами дворца щит с польским дворянским гербом, одним из старейших польских гербов, под которым начиная с XIII века двадцать шляхетских, а потом магнатских поколений в меру своего разумения служили себе и своей родине.

На другой день в еще оккупированном Кракове на конференции подпольного СЛ—РОХ вспыхнул скандал{239}. Представители Краковского округа, а также часть членов главного совета, включая бывшего руководителя «Вици» Юзефа Нецку, подняли бунт, добиваясь разрыва с делегатурой «лондонского» правительства и отказа от заключенного 15 августа 1943 года в Варшаве соглашения между четырьмя буржуазными партиями, составляющими основу «лондонского» правительства, соглашения, в котором содержалось обязательство, что «партии в течение всего времени, пока продолжается это сотрудничество, будут выступать против любой другой формы правительства», а среди задач упоминалась «постоянная бдительность в отношении советских влияний, которые дают о себе знать в союзных странах, а также непрестанное внимание к скрытой угрозе, связанной с целями русско-коммунистического тотального подчинения»{240}. Опытные руководители начинали понимать, что партия, именующая себя крестьянской, объединяющая крестьянские массы и призванная выражать их антишляхетский демократизм, антимагнатский патриотизм и антипомещичьи взгляды, чувства и требования, не сможет остаться равнодушной в отношении вековой крестьянской программы, реализуемой ненавистным прежде Люблинским комитетом.

К концу существования люблинской Польши, к январю 1945 года, когда в зареве залпов наступления заблистала свобода для всей страны, аграрная реформа ПКНО подходила к концу. Ее цифровые показатели поражают сегодня своей скромностью{241}. В руки государства перешло 1741 имение площадью 320 678 гектаров. 10,4 процента этой площади предназначались для развития агротехнической культуры, часть земель разделить не удалось (это были дороги общественного пользования, леса, воды и, наконец, территории, где непосредственно велись военные действия).

Всего между крестьянами было разделено 212 084 гектара. Сельскохозяйственных угодий на освобожденной территории было около 5 500 000 гектаров. Следовательно, парцелляции подверглось не более четырех процентов всей площади обрабатываемых земель. Для сравнении укажем, что в СССР во время революции сменили хозяев 50 процентов сельскохозяйственных угодий, в Венгрии — 20 процентов, в ГДР — 20 процентов.

Аграрной реформой в люблинской Польше воспользовались 109 899 семей. Это составляет что-то около полумиллиона людей, то есть около 14 процентов сельского населения на освобожденных территориях. В результате реформы было создано 32 832 новых хозяйства, площадью от 1 до 4 гектаров (в среднем около двух гектаров, лишь немногочисленные хозяйства, и только в Белостокском воеводстве, достигали четырех гектаров). Из огромной массы крестьян-середняков, имевших хозяйства площадью пять-шесть гектаров, аграрной реформой воспользовались едва ли 2—3 процента.

На другой день после освобождения всех польских земель, когда в воеводствах, «реформированных» осенью 1944 года, оказалось возможным предназначить на цели аграрной реформы дополнительно, по меньшей мере, 60 тысяч гектаров земли, конфискованной у немецких колонистов, фольксдойче и лиц, осужденных за сотрудничество с оккупантами, а также 400 тысяч гектаров земли, оставленной украинским, белорусским и литовским населением, репатриированным в Советский Союз, — согласно расчетам, представленным на заседании КРН 1—3 мая 1945 года, только из Жешувского, Люблинского, Белостокского воеводств необходимо было еще переселить на запад 96 100 семей деревенской бедноты, для которой по-прежнему не хватало земли{242}.

И только после этого можно было бы достичь вершины тогдашних мечтаний иметь сельское население из расчета не более 80 человек на 100 гектаров сельскохозяйственных угодий. Практически это означает как раз те самые пять гектаров на крестьянское хозяйство. И только после этого со всей остротой вновь вернулись сомнения и вопросы, отодвинутые в сторону тогда, в большом споре накануне польского октября.

«Пятигектарное хозяйство не годится: оно не сможет прокормить семью из четырех человек, — говорил делегат Влодавского района на съезде крестьянской партии Стронництво Людове. — А что, если семья будет состоять из восьми человек? — спрашивал он. — Можно ли на пяти гектарах содержать лошадь? Нет. Хозяин, имеющий пять гектаров, не может быть ни хозяином, ни батраком. Батраком — потому что у него не будет времени ходить на заработки, хозяином — потому что он не сумеет прокормить свою семью»{243}.

Таким образом, польский октябрь 1944 года на землях люблинской Польши сам по себе не разрешил ни одной из главных проблем экономического и социального освобождения крестьянства. И все же эта великая аграрная революция, хотя она и совершалась на базе столь ограниченного количества земли, приобрела огромное историческое и политическое значение. Ибо вековой моральный миф обладает большой движущей силой.

Со всей очевидностью был социально ликвидирован класс помещиков. 1700 конфискованных имений — это, по мнению исследователя истории народной аграрной реформы Владислава Гуры, около 1000 помещичьих семей{244}. Неважно, что значительная часть этих имений была покинута владельцами, конфискована или поставлена под принудительное управление немцами. Эти имения, как и значительная часть остальных, подлежали бы также конфискации «в порядке освободительной войны» как собственность, принадлежавшая немцам, или же как собственность изменников родины. Однако то, что польские помещики, хотя и немногочисленные, были окончательно ликвидированы «в порядке классовой революции» как вековые противники крестьянства, давало классу необходимое историческое удовлетворение. Стало очевидным, что народная власть имеет не только национально-освободительный, но и глубоко революционный характер. Михалу Козе стало ясно, что, надевая солдатский мундир, беря в руки винтовку, он будет бороться за Польшу для себя, а не станет солдатом еще одних польских легионов, правда, вдохновляемых революционным духом, но чьи социально-освободительные усилия были обречены на провал. Стало очевидным, что новая власть способна повести народные массы не только на борьбу за национальные интересы, но и за интересы социального освобождения. Одновременно была продемонстрирована необратимость перемен. Стало очевидным, что эта власть — серьезная, решительная и надолго. Настоящая.

И еще стало очевидным, что ничего не решено, ничего не урегулировано и не завершено. Что классовые требования, личные интересы трудящихся, их революционные чаяния могут быть воплощены, осуществлены и удовлетворены не только путем революции, смени правительства, не просто путем замены санационного, воеводы народным воеводой или изгнания еще одной тысячи помещиков и раздела между крестьянской беднотой еще 300 и 500 тысяч гектаров земли и, следовательно, не путем увеличения крестьянской земли еще на 3—4 или даже на 5 процентов. Обнаружилась недостаточность перемен. Стадо очевидным, что революционное преобразование Польши требует преобразования форм всей ее национальной жизни. Требует создания совершенно новой родины, с новым географическим и экономическим обликом, с новым направлением развития. Требует создания индустриальной, идущей к социализму Польши. Именно с этим сознанием Махал Коза в мундире солдата народного Войска Польского, с орлом без короны на шапке, с советской винтовкой на плече, двинулся в январе к Висле, к полям сражений — добиваться победы Польши в революции, победы народа и своей собственной. Для себя и для Марты.

ТРЕТЬЯ СТОРОНА БАРРИКАДЫ

«Белые»? В рассказах современников, воспоминаниях участников событий, в рапортах начальников гминных отделений милиции и уездных управлений безопасности говорится о помещичьих бандах, охранявших свои усадьбы и земли, о помещиках, которые, вооружившись сброшенными: с самолетов английскими автоматами, как некогда двустволкой, шли в лес. В них бытует легенда о настоящей, классово «чистой» польской контрреволюции. Достаточно ознакомиться с каким-либо заслуживающим доверия документом того времени, списком личного состава того или иного отряда подпольной армии, перечнем вышедших из подполья или списком осужденных, чтобы увидеть совершенно иную картину.

Конечно, были и такие, как, например, Зигмунт Броневский (генерал Богуцкий), назначенный осенью 1944 года комендантом НСЗ на Восточных землях (Белостокской, Седлецкой, Люблинской), — владелец отлично налаженного хозяйства Гарбув около Люблина (четыре поместья площадью около 1000 гектаров, кирпичный, винокуренный, сахарный заводы, табун лошадей){245}. Однако генерал Богуцкий, лично не блуждал с автоматом по лесам… За исключением таких сказочно-символических примеров-солдатские и командные кадры лесных банд состояли из самых разных людей: офицеров и ветеринаров, бывших полицейских, которых впоследствии сбрасывали с парашютами, кадровых унтер-офицеров и учителей. Встречались среди них и безземельные крестьяне и просто деревенские конокрады. Во главе некоторых крайне реакционных, наиболее кровожадных банд стояли весьма способные люди, выходцы из социальных низов, чье самолюбие не было удовлетворено, люди типа «старшего помощника младшего дворника» или сверхсрочника-ефрейтора, так называемого «капитулянта», который за свою службу получал только похлебку и для которого старая Польша поскупилась даже на сержантские лычки.

«Закономерность», однако, заключалась в другом. Чтобы убедиться в этом, стоит взять не документальное, но несомненно правдивое литературное произведение и обратить внимание на то, что в нем наиболее подлинно, то есть не на вымышленные судьбы главных героев, а просто на фон, материал для которого берется без особых размышлений из жизни, из опыта и наблюдений писателя.

Итак, Боровица из повести Збигнева Сафьяна «Прежде чем заговорят»{246}. Осенью 1944 года, небольшое полесское местечко. Бывал и я в этой Боровице, правда, не в Полесье, а в южной Люблинщине, знал героев этой повести, хотя и под другими фамилиями.

Боровица и ее контрреволюция… Переберем персонажи: вот первый — двадцатилетний, в «офицерках», сын вдовы, ставшей под давлением оккупационных обстоятельств торговкой или лоточницей. Вот другие — Венцек и Бенда, только что мобилизованные солдаты, те, что не захотели приносить присягу в народном войске, тоже «простые парни, неученые, в офицерских школах не были», вероятно из деревни, из местных отрядов АК. Наконец, Адам и Ева, Станислав, Зоря и Анджей — целый класс боровицкой гимназии, дружная группа однокашников, сплоченная ячейка подпольной организации и во время оккупации, и теперь, спустя три месяца после освобождения. Они все из семей каких-то боровицких мелких служащих и интеллигентов. И еще один, тот, кого мы не встречаем, так как он был арестован народной властью, — это их школьный товарищ и лесной командир Владек из пражской бедноты, ибо известно, что он ютился где-то там. В начале войны он взял к себе осиротевшего и растерявшегося Стефана, потом они ушли в лес, в офицерскую школу.

Никто из них не имеет ни земельных владений, которые надо охранять, ни акций крупных промышленных предприятий из маминого приданого. Никто из них не говорит о гектарах и дивидендах, о дворцах и банках. Для них речь идет о Польше, содержание их жизни — борьба за независимость. В их отношении к новой Польше нет и тени классового сопротивления. Позднее один из них в своем неотправленном письме к матери-коммунистке напишет:

«Я не знаю, ты ли права или правы те, другие, но я совершенно не способен разобраться в этом. Почему я должен быть против тебя? Почему я должен быть против тех, кто еще два месяца назад были моими товарищами по роте? Почему сегодня от меня требуют признаться, например, в том, что я думаю об аграрной реформе? Тебе, дорогая, скажу откровенно: я ничего не думаю… Я никогда близко не видел ни одного помещика».

Один из них — двадцатилетний подпоручник АК Стефан Олевич говорит:

«Я понимаю, демократическая Польша, аграрная реформа, земли над Одрой — эти истины так же очевидны, как борьба с немцами. Нет, не так… Если бы во время оккупации командир сказал мне, что после войны будет аграрная реформа, я считал бы, что так и надо, и даже не думал бы об этом. С чего бы это я, Олевич, стал бы вмешиваться в такие дела? Я никогда над этим не задумывался, я даже никогда не жил сколько-нибудь долго в деревне».

Контрреволюция, вызывающая жалость…

«Человек хочет бороться за правое дело. Когда я вступал в партизанский отряд, никто не говорил громких слов, никто не должен был их ни повторять, ни слушать до пресыщения. Никто не проверял, хороший ли я поляк, и никто не уговаривал меня идти бороться против немцев. Все было понятно само собой».

Итак, что же стоит на пути к соглашению в момент освобождения, который к тому же наступает еще в ходе войны, когда остальная часть страны жаждет спасения, а независимость еще только предстоит добыть в борьбе? И все же двадцатилетний в «офицерках» при одном только виде генерала в польском мундире из России стискивает кулаки, а Венцек и Бенда, готовясь дезертировать из польского войска, говорят: «Собственно, Польши вообще нет. Мы ведь были в лесу, боролись, нам никто слова доброго не сказал, а только задают вопросы». «А где твой мундир, Адам, где твои звездочки?» — спрашивают своего командира товарищи, партизаны, гимназисты, когда видят мундир поручника Эдварда Кольского. Ему, соседу по парте, товарищу, знакомому со школьных лет, говорят: «Нас тебе не понять, а тебя мы сами не хотим понимать, себя же нам не в чем упрекнуть». Дело в том, что Эдвард Кольский возвращается в свой школьный класс другой военной дорогой, возвращается, пройдя через фронт, через Ленино, через госпиталь, с еще не вполне зажившей раной. Здесь в родном местечке, в магазинчике, в котором он в течение пятнадцати лет покупал конфеты, его встречают словами: «Вы хорошо научились говорить по-польски…» У порога дома при встрече со всеми своими товарищами по выпускному классу он столкнется с холодной враждебностью. «Мы из другого мира», — скажет ему Ева, прежняя симпатия, а может быть и любовь, поскольку все еще, несмотря ни на что, она любит и ждет, поскольку все еще, несмотря ни на что, надеется на лучшее, стыдясь этого перед своими товарищами. Однако Кольский не может найти с ними ни одного общего слова. Горькая, болезненная встреча с родиной. В итоге приговор Кольского в равной степени горек и несправедлив:

«…Сидят у мамочки под юбкой и показывают язык. К ним приходишь, будто к чужим людям; они были героями, они рисковали жизнью, им слава, а мы чужаки, оккупанты, люди ниоткуда, ряженые, черт знает что… Мы оказались в одиночестве. Вернулся на родину, а чувствую себя, как в чужой стране».

Это очень правдиво, волнующе горько и правдиво. Но напомним: ни об одной эпохе нельзя судить на основании только того, что она сама говорит о себе. Ни одного человека нельзя оценивать исключительно на основании того, что он сам о себе думает, а тем более говорит.

Разве речь действительно идет только о праве бороться за Польшу? Разве источником этой трещины, которая разделила даже самых близких, являются только эти непризнанные заслуги? Разве речь для них действительно идет только о родине? В устах людей, которые не по принуждению, а добровольно вступали в организацию, потом шли в лес и не раз смотрели смерти в глаза, это — не фраза. Им ничего не было нужно, кроме свободы, они ни к чему не стремились, кроме того, чтобы по-прежнему служить родине, это не фальшь, а своеобразный синтез всей их морально-политической позиции, высокое обобщение их мировоззрения. Однако эту очевидность служения Польше, высокое обобщение этих взглядов необходимо разложить на первичные факторы, на отдельные компоненты.

Ясно только одно: революционная баррикада, проходящая через Польшу октября 1944 года, — баррикада совершенно особого рода. У нее не две, а три стороны. И в условиях сложной польской ситуации избитые лозунги да знакомые напоминания о том, что нельзя сидеть верхом на баррикаде, кажутся смешными. Нет, не верхом, а по одну и ту же сторону баррикады в отношении захватчиков и одновременно по противоположную сторону — в отношении соратников в борьбе с захватчиками, но противников в борьбе за облик будущего. И все три стороны польской баррикады абсолютно одинаковы. Здесь нет ничего от литературных вымыслов или происков политиканов.

Следовательно, правдой является и то, что эта молодежь все свои старания, усилия и жизнь посвятила Польше. Правдой является также и то, что в момент, когда эта Польша возрождалась, они отвергали ее, но к ней их притягивала необходимость борьбы против захватчиков до победы. Притягивала сама эта победа, участие в которой они вполне заслужили. Их притягивало пресловутое польское «возрождение из небытия» в дни 1944 года, та громадность творческой работы, которую надо было сделать как можно скорей, и каждый из них знал это. Вместе с тем их пугало и отталкивало все то, что составляло реальную форму тогдашнего развития исторического процесса, чуждость той картины, которую они увидели, несоответствие реальных свершений всем их представлениям.

Те, кого позднее без оснований назвали Колумбами, были преимущественно очень молодыми людьми. Они впервые поставили на карту истории очень крупную ставку — самих себя. Под давлением военно-оккупационного кошмара их вера и мечты приобрели необыкновенную конкретность.

Становление Польши в том виде, в каком оно осуществлялось — Польши ПКНО, — было их первым жизненным опытом, первым свершением. Даже если бы это свершение пришло с ожидаемой стороны, если бы оно было, так сказать, «лондонским», оно тоже удивило бы их. Ибо они не знали, что свершение почти всегда означает разочарование, осуществление отличается от мечты.

И наконец, их позиция — борьба против захватчиков, разрушивших национальный уклад, в условиях которого они родились и воспитывались, — предопределяла и цель их борьбы: этой целью являлась реституция, воссоздание той действительности, которая была разрушена захватчиками. Оккупация была «невсамделишной» жизнью, кошмарным сном… А их борьба была отчаянным стремлением избавиться от него, желанием проснуться. Эта их позиция не только отвечала высшему критерию, критерию реальности, но и обладала неоспоримыми моральными преимуществами. Казалось бы, в высшей степени просто, понятно и естественно, что победа должна означать восстановление прежнего довоенного состояния, а там, где это невозможно, захватчики должны устранить нанесенный ими ущерб или возместить его.

Их назвали Колумбами. Это неправильно. Они вовсе не искали нового пути в Индию. Скорее их следовало бы назвать Одиссеями. Они искали путь в Итаку, к дому, из которого отправились на войну. Подобно Одиссею, они были убеждены, что где-то по-прежнему неизменно то, что было вчера, что некая Пенелопа сохранила в неизменности облик мира, задержала бег времени, возвращая ночью к исходному пункту то, что в течение дня уходило вперед.

Итака не уцелела.

Одиссеи не знали, что в общественной жизни никогда нет возврата к вчерашнему дню, что, в частности, повседневная реальность дня 31 августа 1939 года умерла в гораздо большей степени, чем повседневность любого другого дня всемирной истории. Они не знали — да и откуда они, эти ребята, учившиеся в последних классах довоенной гимназии, ученики ремесленников, деревенские пастухи, могли знать? — что день 1 сентября — это не перерыв в биографии родины, а неумолимый итог старого, возможно, 20-летнего, а возможно, и 200-летнего счета, что перед Польшей, как и перед Европой, война поставила не проблему возврата, а переворота, не восстановления, а преобразования. Цели, которые во время войны они справедливо считали главными, мешали им понять, что национальные несчастья — это не результат случая или вины людей по ту или по эту сторону фронта, а особо трагическое следствие того, что основные национальные потребности не получали удовлетворения. Мне думается, они вообще были далеки от понимания глубины преобразования, которому должен был подвергнуться характер существования нации, родины для того, чтобы обеспечить Польше и человеку в Польше прочные основы жизни и перспективы на будущее. Тем более они не были готовы оплачивать стоимость перестройки.

В первую очередь именно это отличает их позицию от позиции польских коммунистов, которые выступили с революционной инициативой, приняв на себя ответственность и за ожидаемый положительный результат непреходящей ценности и за те труды, жертвы и расходы, с которыми предстояло сразу же столкнуться на новом пути. Ведь они не хуже, чем Одиссей, представляли себе трудность, тяжесть и риск этого дела. Сознавая необходимость открыть перед Польшей социалистический путь развития, коммунисты, как никто другой, сознавали и неизбежность принятия вместе со спасительной для страны идеей соответствующего инвентаря: опыта и успехов прежних попыток его реализации, а также ошибок и извращений. Впрочем, они верили, что на этот раз удастся избежать опасных перегибов, известных по опыту однажды уже пройденного пути. В 1944 году Альфред Лямпе писал:

«Вот уже 450 лет Польша стоит перед проблемой превращения в современную страну. Те решения проблемы, которые относились к вчерашнему дню, не отвечают дню сегодняшнему. Осовременить Польшу — такова миссия нового поколения»{247}.

Одиссеи не понимали и того, что катаклизм войны, потрясший мир, означает не только смерть, но и рождение. Будучи сам следствием конфликтной расстановки международных сил, он рождает новую расстановку, которая хотя и не свободна от зародышей новых конфликтов, но сама по себе уже тем лучше, что на ряд лет она исключает возможность военных решений. Они исповедовали, возможно, наивную, но благородную веру в то, что историческая справедливость, как и честность страхового общества, заключается в том, чтобы восстановить «состояние, предшествовавшее катастрофе», и возместить ущерб. И эта их вера оказалась выше знания действительности, которого, впрочем, у них быть не могло. Сегодня, освобождая свое суждение о тогдашних временах от ожесточения непосредственной борьбы, мы должны признать реальность морально-психологических факторов, поставивших Одиссеев одновременно и по эту и по противоположную сторону баррикад, на которых в 1944 году велась борьба за Польшу.

Ибо в своей массе это были прежде всего честные люди. Честные в заботах о будущем родины, верные своему моральному представлению о ее будущем, бескомпромиссные в самоотверженности. Они рисковали, жертвовали собой в борьбе за нее. И так было всегда — и до октября 1944 года, и после октября. За это не надо ни хвалить, ни осуждать. Просто это надо понимать.

Status quo ante. Борясь, эти молодые и немолодые люди отдали себя Польше. Наверное, с поправками, наверное, более совершенной, но в основном содержании и в основных формах — идентичной той.

Они не понимали, что прежняя Польша страдала смертельной слабостью. Ибо, во-первых, это была пятиразрядная колониальная держава со своими внутренними колониями на востоке. А во-вторых, Польша самостоятельная, в том виде, какой был им известен, — это вместе с тем Польша одинокая, в своей изоляции противостоящая всему миру.

Следовательно, во-первых, они не ведали того, что в огне войны, когда гибли миллионы, убиваемые фашизмом, как бы вне связи с этим погибал и старый мир колониальных империй. Они не ведали того, что, несмотря на сопротивление захватчиков, в этой справедливой антигитлеровской войне берет верх принцип самоопределения наций, право решать свою собственную судьбу. Они вообще не видели в войне того, что выходило за рамки ее антинемецкого характера. Поэтому они не могли понять Черчилля, который в момент, когда германские бомбы падали на метрополию, торжественно заявлял, — какой парадокс! — что он стал премьером его королевского величества не для того, чтобы председательствовать при ликвидации Британской империи. Они не заметили, что де Голль, этот в общем непоколебимый рыцарь антигитлеровской войны, вместе с тем ради защиты французских колониальных владений вел больше дипломатических сражений, чем ради получения помощи для сражавшейся против немцев оккупированной Франции. Они вообще не видели этой проблемы и тем более не могли видеть, что это неотвратимый процесс, который в случае отсрочки будет еще более болезненным и кровавым. Сегодня, по прошествии ряда лет, мы знаем: колониальные режимы в Индии и Индонезии, Индокитае, в Африке и, наконец, в Алжире рухнули, рассыпались, исчезли.

Но даже если бы они знали!.. Ведь для них проблема облика Польши, проблема земель за Бугом — это не проблема Алжира.

Польша, которую они знали, не была метрополией, объединенной с чуждой ей колонией, подчиненной лишь в результате завоевания. Это было нечто целое на карте и в сердцах, целое в географическом и социальном, культурном и интеллектуальном смыслах. Это было порождение, результат и наследие целой эпохи в истории трех народов.

Восклицал же величайший польский поэт: «О Литва, отчизна моя!», а величайший в их глазах польский прозаик воспевал красоту борьбы за восточные окраины. Для них это было не поэтическим обобщением, а реальностью. Вильно и Новогрудок Мицкевича, Кшеменец Словацкого, Дзике Поля Сенкевича… Для них Восточная Польша не была абстрактной. Они сами хорошо знали построенные прямоугольником, похожие на маленькие крепости, подобно Хрептеву, не только помещичьи особняки, но и дома лесничих, сторожки лесников, дворы крестьян и осадников на Западной Украине.

Они наверняка знали слова Барыки из «Кануна весны», который уже после 20-го года восклицал:

«…Аминь! Над этим надо поставить крестик, а то и целый большой крест над всем тем строем и миром. Этим крестом и благословить. Отпустить все прегрешения. Пускай там этот польский крест и стоит над совершенными преступлениями. Там земля украинская и народ украинский»{248}.

Возможно, они помнили, что он не хотел бороться за то, чтобы «водворить назад в родовой дворец на Украине пуделя Гагу». Но они знали также и то, что те только дворцы магнатов, но и в десятки тысяч раз более многочисленные и обыкновенные, с дедовских и прадедовских времен, поселения поляков, обрабатывавших здесь землю, простирались до Могилева и Двинска, Бобруйска и Нежина, Черкасс и Полтавы. В модернизацию этого края, вплоть до Днепра, а не до Случа, вносили свой вклад не только сахарные заводы польских акционерных обществ, но и механики и железнодорожники из польских рабочих поселков.

Но они не хотели знать того, что веками белорусские деревни находились в 100 километрах от Варшавы, над Бугом и Наревом, а украинские — над Горным Вешнем и далеко на запад от Сана, почти под Краковом. Они не были фантастами и знали только одну действительность. Они не знали и не хотели ничего звать о неудержимо крепнущих народах, молодых, динамичных и стремящихся — не в меньшей степени, чем Польша XIX века, — к свободе, суверенитету, победе и могуществу. Таким образом, действительность для наших Одиссеев была далеко не полней. Мир их переживаний отличался неполнотой, им не хватало реализма.

Это поколение воспитывалось на достоянии польской культуры, органическую часть которой составляя восточный вопрос. Современный им мир они видели сквозь призму той истории и тай культуры, все еще живой, содержание которой было связано с восточной, ягеллонской и послеягеллонской Польшей. Переориентация сознания — нелегкое дело, а нахождение нового пути в той сложной обстановке, где сплетались воедино вопросы, унаследованные от XV, XVIII и XX веков, почти выходило за пределы человеческих возможностей. Каждая же ошибка означала трагедию человеческой личности, зачастую целых групп, а в итоге — национальную трагедию.

А могли ли они представить себе иную Польшу, знали ли они ее? Ни польская литература, ни поэзия, ни история, ни школа не учили их видеть Западную Польшу. Мицкевич и Сенкевич согласно взглядам эпохи, по их мнению, были главным для Польши. А кем были Юзеф Ломна, Кароль Мярка, Михал Кайка? Они не только находились вне поля зрения, о них Одиссеи просто не знали. А новая нота, появившаяся в главном течении польской духовной жизни, в частности у Жеромского в «Ветре с моря», да и в «Пепле», почти да была замечена. «Открытие» запада происходило лишь в годы, непосредственно предшествовавшие войне. Гдыня и флот, Морская лига, «Прах в земле» Киселевского, «Дух» Ваньковича… Каким далеким и экзотическим казалось все это!

В селецкой землянке, где зимой 1943 года размещался учебный батальон 3-й пехотной дивизии, у пышущей жаром печки, между жердями, на которых висели вечно мокрые портянки, я вслушивался в неторопливые беседы жителей Силезии и Поморья, «перебежчиков» из вермахта. Какими далекими, просто чужими казались эти люди со всем их личным, семейным и историческим опытом, навыками, складом ума, лишенные славянской напевности восточного говора, не верящие, что украинцы — главная проблема для Польши… До чего же она другая — та Польша, за которую мне предстоит сражаться на фронте, Западная Польша, в которой они, люди запада, притом жители городов, а не деревень, будут играть главенствующую роль.

Нет, для Польши это отнюдь не проблема Алжира. И я не хотел бы пережить последствия этой проблемы, если бы ее решение было бы вновь отсрочено, если бы оно растянулось, как во Франции, на долгие послевоенные годы.

В свете исторической перспективы наглядно видно, что этот польский сложный историко-территориально-национальный узел должен был быть окончательно развязан, и именно тогда, раз он не был развязан раньше. Однако то поколение, на плечи которого легла эта историческая задача, за свои необходимые усилия заплатило тяжелым моральным шоком. Сегодня нельзя забывать об этом.

Следовательно, во-вторых, они боролись за Польшу, суверенную, самостоятельную, ни от кого и ни в чем не зависящую, не сознавая, сколь анахронична сама эта идея, порожденная образом и политикой умершей Польши, в сколь сильной степени понимаемая подобным образом суверенность означает одиночество, которое ведь было причиной польской катастрофы, в сколь сильной степени мерилом понимаемой подобным образом независимости становится право противопоставлять себя всем, право творить в мире произвол. Они не понимали, что даже отдельный полудикий человек, погребенный в тайге зверолов, не может быть независимым хотя бы от ремесленника, который снабжает его порохом, и от другого ремесленника, который обрабатывает добытые им шкуры, чтобы продать их другим людям. А уж о народе, живущем среди других народов, вовлеченном в международные транспортные и стратегические, экономические и культурные связи, и говорить не приходится.

Эта взаимозависимость судеб всегда, когда касалась их лично, представлялась им горькой случайностью, возможно, чьим-то упущением или ошибкой в расчете. Например, так было в сентябре 1939 года, когда вместе со Стажиньским они посылали на запад то умоляющие просьбы, то самые страшные проклятия. Так было и в августе, и в сентябре 1944 года, когда ожидали чуда… И та польская обреченность и это безразличие мира — все это не могло быть правилом!

Отвергая само правило, они не могли согласиться и на то, чтобы признать взаимозависимость польских проблем и проблем ближайшего соседа Польши, ибо в головах поляков в период второй мировой войны как-то труднее всего укладывались две вещи: статистический ежегодник и карта Европы. Это поколение верило всяким небылицам, но никак не могло поверить конкретным вещам: цифрам, характеризующим производство, богатство и мощь, а также километрам, отмеряемым на карте. Разумеется, Одиссеи не слышали о том разговоре трех великих стратегов, когда спички, листок бумаги и вырванная из школьного атласа карта были использованы для уточнения потребностей, интересов и взаимных обязательств великих держав, которые во многом определяли судьбы миллионов отдельных человеческих личностей. А если бы даже и слышали, то не захотели бы поверить в этот разговор… Трудно требовать от них также и того, чтобы в то время ни с того ни с сего они могли бы проникнуться социалистическими идеалами взаимосвязи и единства народов и стран, могучего социалистического содружества народов, которое лишь намечалось тогда в едва заметных зародышевых формах.

Географическое отступление. Наши Одиссеи, верные поэтической философии «исключительности польской судьбы», не знали, да и до сих пор не хотят знать, что, хотя они одни противопоставили себя политической географии нового, создававшегося мира, они, однако, не были одиноки, исключительны и единственны в своей трагедии. Движение Сопротивления Франции, Бельгии или Греции не боролось против географического положения своих стран, не рассматривало союзнические войска, вступавшие на их территорию, как «союзников наших союзников», не проявляло воли к безраздельному осуществлению власти в стране. И однако в те же самые осенние месяцы 1944 года это движение переживало свою трагедию неспровоцированного разочарования.

Тридцать тысяч участников бельгийского движения Сопротивления сражались вместе с дивизиями союзников в августе и сентябре за освобождение страны. Позднее движение Сопротивления выставило 44 пехотных батальона, поддерживавших войска союзников на фронте, множились отряды, которые блокировали немецкие подразделения, окруженные в тылу войск союзников, отряды, которые преследовали остатки вражеских войск, охраняли шоссе, мосты и железные дороги.

Тем не менее сформированное в эмиграции бельгийское правительство еще в сентябре потребовало разоружить движение Сопротивления, а генерал Эйзенхауэр поддержал это требование, призвав 29 сентября бельгийских солдат сложить оружие, Бельгийское движение Сопротивления, к этому времени уже представленное несколькими министрами в коалиционном, составленном из внутренних деятелей и «лондонцев» правительстве, считало, что война еще не закончилась и спокойствие в стране не обеспечено. 18 ноября штаб Эйзенхауэра подготовил директиву, предлагавшую генералу Эрскину обеспечить безопасность военных объектов и коммуникаций войск союзников в Бельгии. С этой целью он должен был в случае, если найдет нужным, пойти на вооруженное вмешательство. Генерал Эрскин вызвал бельгийских министров — представителей движения Сопротивления и напомнил им, что «требования войны и военных операций диктуют необходимость, чтобы лица, не имеющие на то разрешение, не носили оружия». Он настаивал на необходимости оказать давление на участников Сопротивления с тем, чтобы они сдали оружие и «избегали инцидентов, которые могут привести к столкновению с войсками союзников»{249}.

Спустя неделю английские войска заняли правительственные здания в Брюсселе; на площадях и улицах появились танки; под дулами английских пушек оказались не только вооруженные отряды движения Сопротивления, но и мирная демонстрация, направлявшаяся к зданию парламента. Бельгийское движение Сопротивления сложило оружие.

Через несколько дней началось немецкое контрнаступление в Арденнах, фронт был прорван, половина Бельгии вновь оккупирована, безоружные участники движения Сопротивления гибли от рук карателей. В эти дни Бельгия потеряла больше людей, чем за все время оккупации, но поведение бельгийского правительства, освобожденного от министров, которые представляли внутренние силы страны, и уже избавленного от давления вооруженных масс, не доставляло теперь американским военным властям никаких хлопот.

Гораздо трагичнее выглядела ситуация в Греции.

В момент когда германские силы, разгромленные Советской Армией на полях Румынии, Венгрии и в горах Югославии, начали отступление из Греции, политически противоположные течения греческого антигитлеровского движения Сопротивления после длительной борьбы между собой предприняли согласованные действия в целях освобождения страны.

На территории Греции не происходило никаких крупных сражений между западными союзниками и гитлеровскими захватчиками. Через территорию Греции не проходили и не должны были проходить коммуникации союзников. В течение длительного времени командование союзников вообще не интересовалось развитием антигитлеровской борьбы в Греции. Однако, как пишет официальный историк английской стратегии Эрман, было решено, что «при всех условиях англичанам следовало ввести свои силы в Грецию сразу же после ухода оттуда немцев»{250}. План оккупации Греции после ухода из нее немцев (операция «Мэнна») предусматривал предотвращение захвата власти левым крылом движения Сопротивления. В начале октября 1944 года вся страна была освобождена и занята партизанскими отрядами, которыми руководили левые силы — ЭАМ. 18 октября в Афины прибыло коалиционное правительство, против которого партизаны ЭАМ не выступали. Но вслед за ним один за другим начали прибывать транспорты с английскими войсками. К концу октября, когда немцы находились где-то в Хорватии, в Греции было уже около 25 тысяч английских солдат и, кроме того, шла выгрузка пехотной дивизии, а еще полторы дивизии готовились к погрузив в итальянских портах. «Я уверен, — заявлял Черчилль, — что столкновение с ЭАМ неизбежно и нам не нужно уклоняться от него, если, конечно, для этого будут иметься благоприятные возможности»{251}. 15 ноября английскому командующему в Греции генералу Скоби были обещаны дальнейшие подкрепления и приказано занять район Афин мощными силами, а также разоружить и интернировать вооруженные отряды ЭАМ. В условиях подготовки этой операции коалиционное правительство распалось, а бывший премьер-министр 2 декабря единолично отдал приказ о роспуске движения Сопротивления. На другой день полиция стреляла в толпу перед королевским дворцом, а 4 декабря английские войска начали регулярные военные действия против сил антигитлеровского движения Сопротивления. В течение нескольких недель численность английских войск в Греции достигла 70 тысяч. Последние вооруженные гитлеровцы покидали в это время северные рубежи Югославии — на расстоянии 600 километров от Греции. Английские войска покинули Грецию лишь через 5 лет, когда окончательно, вопреки сопротивлению фактически всего населения, в стране утвердилась власть, обеспечившая сохранение Греции в рамках расстановки международных сил, продиктованное ее географическим положением и социальным строем.

Через закрытую дверь. Для Польши суверенитет связан с полным чувством ответственности, а самостоятельность, которая не была бы одиночеством, означает прежде всего союзные отношения с советской державой. Многое и с разных сторон было сделано, чтобы затруднить для очень многих людей принятие этого императива польской политики и польского положения.

Национальную традицию, исполненную горечи и несправедливостей, незаконных и незаслуженных, умножала и разжигала враждебная идеологическая работа. Трагическая смесь требований военной обстановки, бюрократической неспособности, ложных политических концепций, ошибок и извращений становилась немаловажным фактором тех протестов, опасений, осторожности, недоверия, неприязни и ненависти, которые в 1944 году заставили людей встать по разные стороны польской баррикады.

Взаимозависимость судеб народов даже в рамках систем, вдохновляемых одними и теми же объективными интересами, всегда требует уступок, «притирки острых углов», некоторых жертв. Она всегда требует крайне скрупулезно считаться с особенностями партнера, с его всегда несколько специфичной точкой зрения. Это удается не всегда и никогда не проходит без столкновений и недоразумений, порождающих взаимные обиды. Даже в частной жизни взаимное понимание между отдельными людьми достигается с большим трудом. И все же таковы были социально-политическая и человеческая действительность, объективный мир, в котором мы жили, хотя нам было невероятно трудно согласиться с тем, что принцип взаимозависимости судеб вынуждает нас порой отвечать за ошибки и просчеты, совершенные другими, хотя нам было невероятно трудно согласиться с тем, что взаимозависимость судеб означает и зависимость. Взаимную, но все же зависимость. Зависимость, которая представляет долю в крупных успехах, но которая также предъявляет счет за чужие поражения, недоразумения и ошибки.

Ни перед одной нацией в момент возрождения не вставали такие проблемы, как перед поляками. Ни одна страна не подвергалась в момент революции такому глубокому преобразованию, как Польша. Ни в одном другом пункте земного шара перед обыкновенным человеком-патриотом не вставали, казалось, неразрешимые дилеммы — никем не выдуманные, явившиеся порождением истории, а не какой-либо интриги или подлости.

Нет. Боль Польши 1944 года — это не результат интриги, готовя которую «господа в Лондоне курили сигары». Это не дьявольское наваждение, и если какие-то черти там и были, то они действовали не с помощью подкупа, а спекулируя на патриотизме народа, памяти о Мицкевиче, уроках Конрада и горьком опыте самих людей.

Это, конечно, не меняет того факта, что, используя подлинную польскую человеческую и национальную драму, различные мошенники помешивали своими дьявольскими ложками заварившуюся политическую кашу.

Итак, еще раз: Боровица и ее контрреволюция. Польша и ее окопы святой троицы. Третья сторона польской баррикады…

Конечно, когда Одиссеи выходили из дому, они шли не против революции. Они шли в бой за Польшу и твердо стояли на этой позиции. Выступить за Польшу означало выступить за то, что было им известно, за то, что было у них отобрано 1 сентября. Нет, они не боялись изменений. Но именно изменений в рамках этой известной им картины. Однако история, а точнее, попросту польская ситуация (историческая и географическая, социальная и человеческая) требовала огромных изменений, невообразимой для них переделки самих рамок.

Когда они переступали порог родительского, в меру тихого дома, когда вступали на путь активного участия в творении истории, в их сознании наверняка не возникали те вопросы, из-за которых спустя несколько лет, а именно в 1944 году, а потом в 45, 46 и 47-м, они сражались. Вопросы о стенах родного дома, о фундаменте его архитектурно-социальных форм. Они не были против, для них речь шла совсем не в том. Однако именно выход на дому, активная и благородная борьба во имя восстановления содержали в себе зародыш их драмы, а зачастую и личной человеческой катастрофы. Стремясь восстанавливать, потенциально они были контрреволюционны. Такими их сделала жизнь.

Отбросим иллюзии: история потребовала от них капитуляции. Отказа от цели, к которой они стремились. Правда, согласимся с этим, они, возможно, не имели достаточно определенного представления об отличии этой цели от того, чего требует и что предлагает история. Капитуляция была неизбежна. Однако она не обязательно должна была иметь именно ту форму, которую ей придала история. Будущее нации совсем не нуждалось в их словесной капитуляции, в их признаниях в проигрыше. История требовала капитуляции в делах, отказа от одних намерений и полной мобилизации усилий ради достижения других. История требовала позитивной капитуляции, выраженной в дальнейшей творческой деятельности, в борьбе за те цели, которые можно было осуществить, самые важные цели не только для страны, но и для них.

Ибо в том, что заставило их уйти из дому, встать на путь истории, страданий в драмы, заключался не только источник их гибели. В этой заключался и источник спасения. После долгих лет, которые позволяют хорошо понять и нас самих того времени и тогдашних противников, один из них напишет: «Мы знали, что общественный, национальный интерес — вещь для нас бесконечно личная, повседневная, даже болезненная»{252}. Тогда они были слишком молоды, чтобы углубить сущность своей преданности родине. Интересу они придавали форму, облик, доступный и понятный, не сознавая, что он может остаться тем же самым, но выраженным в ином облике родины. А по сути дела, речь для них шла ведь не о форме, а о самой сущности национального интереса. А эта сущность воплощалась в победе над захватчиками, в возрождении национальной жизни.

История потребовала от них капитуляции, отказа от мечтаний об известной им форме. Однако мы должны понять, что о другой форме они в своей массе не могли мечтать. Боль и горечь разочарования не могли исчезнуть, они должны были стать уделом тех, кто к чему-то стремился и во имя этого служил родине. Разочарования они могли бы избежать, если бы отказались от заботы об общей судьбе. Никакие неприятности не грозили лишь тем, кто ни к чему не стремился и, пребывая в общественно-бесполезной пассивности, заботился исключительно о себе.

Когда сегодня мы присматриваемся к драмам и трагедиям людей третьей стороны польской баррикады — людей, искренне, верно и беззаветно служивших в полную меру своих сил своему идеалу — родине, нам кажется, что многих драм можно было избежать. В самом деле, при внимательном рассмотрении каждый единичный случай представляется именно таким: не необходимым, поддающимся предотвращению. Увы! Анализируя автомобильные аварии, мы тоже констатируем: каждой отдельной аварии могло не быть. Некто X мог иметь новые шины, а некто Y мог осторожнее тормозить. Мы знаем, однако, что в сумме, в общем итоге движения на дорогах в тот день три, а возможно, четыре происшествия должны были случиться. Каждое утро, когда люди и машины трогаются в путь, мы знаем: погибнет несколько человек. Из 10 тысяч автомашин, покидающих гаражи, не возвратится 2—3, из миллиона людей, выходящих на улицу, не возвратятся 13—17 человек. Такова цена, которую мы ежедневно платим за движение. Должна ли, однако, эта неизбежность жертв удержать нас от движения? Должны ли мы не выходить из дому, не выезжать на улицы и дороги? Повторяю: лучше, рискуя, двигаться, чем, сохраняя уверенность, оставаться неподвижным. Лучше ошибаться и идти к своей цели, чем стоять на месте.

Впрочем, неизбежная горечь разочарования не стала уделом только людей третьей стороны польской баррикады. От нее не был свободен никто из тех, кто в годы поражения и победы, смерти и воскресения родины бросил на чашу весов исторических событий свои усилия и жертвы, свои мысли и сердце. В этой войне — двусторонней польской войне за будущее — в Польше не было полностью выигравших, за исключением, может быть, себялюбцев, боровшихся лишь за свою шкуру. Но в этой войне не было и полностью проигравших. Ибо в конечном счете выиграла Польша. И только историческая дистанция позволяет нам полностью оценить размеры этой победы. Сегодня мы — и эти, с левой, и эти, с правой стороны баррикады, — говорим в согласии: «Мы боролись за Польшу лучшую, чем она была», и Польша, которая есть, именно такая, она наша. Мне думается, что и тогда, в 1944 году, мы могли и должны были эту высшую в наших расчетах «точку сопряжения» сделать общим знаменателем нового единства, орудием победы не только для всей нации, но и для каждого верно служившего ей человека.

Новая родина — народная Польша могла предложить своим политическим противникам только одно, но очень и очень важное: вместо горечи поражений в борьбе за формы существования родины радость победы в общем деле, в совместной борьбе за сущность национальной судьбы. Тогда, осенью 1944 года, путь к единству вел через Берлин. Этот путь был возможен. Этот путь долго еще оставался открытым.

ЗА ПРАВО НА ПОБЕДУ

…И он спросил: «Вы хотите обладать монополией на право умереть за родину?..»

Из услышанного

Истории, в момент когда она свершается, а следовательно, и политике всегда присущи две объективные реальности. Одна реальность, я бы назвал ее материальной, — это то, как действительно обстоят дела. Другая, в известном смысле духовная, — это то, как люди представляют себе состояние дел. В политике, в истории субъективный фактор — человеческое сознание — играет роль объективного фактора. Взгляды людей, взгляды масс или руководителей — независимо от того, правильны они или неправильны, соответствуют они материальной реальности или не соответствуют, — следует рассматривать как объективный фактор. Зачастую суждение о событии играет даже значительно более важную роль, чем действительный облик этого события.

Сегодня, зная намерения оккупантов, мы с большим основанием говорим о том, что в Польше периода войны и оккупации основное место занимал национальный вопрос, вопрос обеспечения самого существования нации. В польской действительности военных лет историческое место общественных классов и политических течений, общественная полезность усилий и программ определялись их отношением к этому основному вопросу. Не следует забывать, разумеется, о том отсутствии единства, которое в то время наносило тяжелый ущерб стране в целом. Но разве признание того, что отсутствие единства имело основания, было подлинным и неизбежным, делает сетования по поводу последствий раздробления усилий претензиями, обращенными в пустоту?

Думаю, что нет. В отношении польской ситуации военных лет национальная память имеет право предъявить каждой партии, каждому деятелю, каждому руководителю и претенденту на роль руководителя особые моральные и политические требования, оценить его деятельность критерием высочайшего чувства ответственности.

Сегодня, в эпоху термоядерной угрозы, которая поставила нас перед возможностью гибели всего человечества, международное рабочее движение решительно ставит на первое место вопрос о предотвращении войны, вопрос о существовании человечества и, сознавая непримиримое противоречие интересов пролетариата и капитала, требует, однако, подчинить это противоречие интересам сохранения мира.

Нельзя не видеть, что в Польше в годы войны также существовала своеобразная ситуация абсолютной, тотальной угрозы. И если Польская рабочая партия в какой-то мере была предвестником нового, не доктринерского подхода к решению практических проблем революции, подхода, который полностью восторжествовал в международном рабочем движении в итоге XX съезда КПСС, то ее отношение к вопросу о судьбах нации и иерархии проблем есть следствие того факта, что ситуация в Польше в годы оккупации в определенном смысле предвещала ситуацию, в которой оказалось человечество в современную эпоху тотальной угрозы.

В то время в Польше, как и в сегодняшнем мире, одни сумели сделать выводы из ситуации, другие — нет. Одни сумели подчинить частные интересы общему, другие же не захотели сделать этого.

Мы можем справедливо гордиться тем, что наша партия первая оказалась на уровне необыкновенно трудных требований эпохи, хотя под давлением разного рода объективных обстоятельств тогдашней чрезвычайно сложной политической действительности ей не всегда удавалось выдерживать свою линию.

И пусть столь трагические результаты деятельности закоренелых доктринеров различной масти послужат уроком для тех, кому еще никогда не приходилось стоять ни перед какими дилеммами, а также предостережением для тех, кто склонен вообще не замечать более сложных проблем и альтернативных ситуаций.

Смелость политической инициативы, творящей историческое событие, предполагает не только веру в правильность своего решения стоящей перед обществом проблемы. Она предполагает также понимание трудностей этой проблемы и требует доброжелательного понимания трудностей, возникающих перед людьми, которым предстоит принять решение.

То обстоятельство, что объективно история оставляет обществу только один правильный выход, не означает, что само это общество субъективно не находится в альтернативной ситуации.

Среди многих путей, которые открываются перед человеком, правильным обычно бывает только один. Тем не менее люди, политические движения, нации идут разными путями.

ПУТЬ К ЕДИНСТВУ

Демобилизация против.

«…В условиях всеобщего ликования по поводу освобождения страны от немцев, а также осуществления социальных реформ будет созвано учредительное собрание, которое сформирует народное правительство, и в обстановке подъема патриотических настроений войска двинутся дальше, в направлении Одры… Польский вопрос на международной арене формально перестал бы существовать, и был бы устранен предлог для англосаксонской интервенции»{253}.

Вот такого рода прогнозы еще в феврале 1944 года имела хождение в Главном командовании Армии Крайовой. В них явно просматривается опасение перед этими «всеобщим ликованием» и «подъемом патриотических настроений», которые, получая выход в движении польских войск к Одеру, отдадут в руки того, кто поведет к Одеру, к победе над Германией кормило жизни нации. Несомненно, объединяющее значение пути через фронт к победе было понято и оценено политическим руководством Польши старорежимной. Таким образом, хотя трагические дилеммы Польши не были выдуманы ни в подпольной Варшаве, ни в «польском» Лондоне, однако их заметили, оценили и смогли правильно предвидеть, каким путем они могут быть решены. Поскольку же такое решение не сулило «лондонским» деятелям надежды на удержание кормила власти в своих руках, они заранее позаботились закрыть калитку, ведущую к единству через совместную борьбу. Основой послужила еще первоначальная инструкция о плане «Буря» и адресованный командующим областей и округов исполнительный приказ командующего АК № 1300/III от 20 ноября 1943 года{254}, который в подпункте 36 пункта V предписывал:

«…Любые попытки включения польских частей в русские войска или же в части Берлинга являются насилием, которому следует решительно противодействовать…»

Этот пункт, затерявшийся среди многих других, представляется совершенно естественным. Если шаг за шагом, документ за документом проследить позицию представителей старого порядка, поражают естественность ее развития, внутренняя железная логика, последовательность. Исходным пунктом было признание единственной в начальный период оккупации польской власти — «лондонского» правительства — не только единственной властью де-факто, но и единственно возможной. Такому подходу нечего поставить в упрек, кроме результатов, кроме этого абсурда национального самоубийства, который ожидал страну в конце. Разве нельзя было предвидеть этот результат? Сегодня мы располагаем доказательствами, что не только могли его предвидеть, по и предвидели:

«В вашем приказе от 19 ноября в пункте V вы указываете, что любые попытки включения польских частей в Красные войска или в части Берлинга являются насилием, которому, следует, решительно противодействовать. Я ставлю вопрос, что означает для воинской части решительное противодействие насилию? Рассчитываете ли вы, что советское командование допустит без предварительного политического соглашения нахождение рядом с собой польских частей, подчиняемых легальным властям Речи Посполитой?

В своем приказе вы говорите о вооруженной самообороне против русского террора и в то же время спрашиваете, должны ли ваши отряды по требованию Советов сдавать оружие. Возможна ли самооборона без оружия?»{255}

Да, именно так. Генерал Казимеж Соснковский, главнокомандующий польскими силами, находившийся в Лондоне, отлично видел последствия, вытекающие из такой позиции. 18 февраля 1944 года на заседании совета министров он решительно потребовал ответа на вопрос: «Должны ли вышедшие из подполья отряды в ответ на категорическое требование Советов сдавать оружие, или же им предстоит оказывать вооруженное сопротивление?» Поскольку некоторые члены правительства высказали мнение, что единственно правильным решением в этом случае был бы приказ о сдаче оружия, генерал Соснковский заявил, что такого приказа он «отдать не может и не отдаст»{256}.

Итак, никаких недомолвок. Между солдатом подполья и тем единственным почетным путем, который мог бы фактически объединить его с новой Польшей, путем, ведущим через совместную борьбу, должна была быть возведена преграда — кровь, пролитая при выполнении приказа о «решительном сопротивлении» и «самообороне»{257}.

Юзефа Мацкевича — коллаборациониста, сотрудника гитлеровской прессы в Вильно — не любил и не уважал никто — ни в виленской АК, ни в центре, ни в Лондоне. Он был изменником, явным изменником — как для генерала Бура, так и для генерала Соснковского. Но разве в самых глубинных замыслах планов «Лондона» и Варшавы, в замыслах, которые с такой проницательностью вывел на поверхность своими вопросами генерал Соснковский, не содержалось именно то, что Юзеф Мацкевич сформулировал сначала на страницах гитлеровского «Гонец Вильненский», а впоследствии в книге «Дорога в никуда», вышедшей в эмиграции.

«Говоришь, шансы на победу в этой борьбе сомнительны? — писал Юзеф Мацкевич. — Пусть даже никаких! Согласен. Я не согласен, но предположим в данный момент, что согласен. Я иду даже дальше и предполагаю теоретически, что в борьбе против большевизма погибнет вся нация без остатка. Так вот, поскольку я считаю, что большевизм является злом самим в себе, злом объективным, я предпочитаю, чтобы моя нация вовсе не существовала, чем была бы большевистской и стала инструментом распространения зла в мире».

Нет, для меня не подлежит сомнению, что логические последствия собственной позиции не представляли себе все те, кому своими действиями шаг за шагом предстояло осуществлять на практике эту редукцию теоретических установок вплоть до трагического абсурда, обнаружившего их ошибочность. Предварительную «мысленную редукцию» осуществили лишь самые верхи и выразили согласие на вытекавшие из нее результаты.

Зато самоотверженные исполнители логичных приказов и читатели правительственной прессы хорошо шали несколько элементарных положений: что независимость Польши воплощается в «лондонском» правительстве и подпольных властях в стране, что это правительство и его делегатура являются единственной легальной польской властью, что любая иная власть в Польше будет нелегальной, что патриотический долг и гражданская дисциплина требуют бойкотировать все другие польские центры и их начинания. Этого было достаточно, чтобы закрыть перед честными людьми путь перехода на сторону новой Польши, чтобы закрыть перед ними путь на поля последних сражений против захватчиков, дальнейший путь к победе, которая, и только она одна, могла примирить их с новой Польшей, объединить их усилия с ее потребностями.

Этого было достаточно, и, строго говоря, те многочисленные указания и напоминания, в которых и сегодня дышит страх, были уже не нужны. «Бюлетынь информацыйны» — духовный путеводитель сотен тысяч патриотов, издаваемый Главным командованием Армии Крайовой, 27 июля 1944 года предостерегал:

«Вступает наемное войско, организованное предателями из людей, которые попали в силки; войско, лишенное опоры на собственное правительство, связанное присягой и поддержкой иностранного правительства»{258}.

Командующий Армией Крайовой напоминал командующим округами, которые как раз освобождались Советской Армией и Войском Польским:

«Ни в коем случае мы не можем допустить подчинения вас и ваших отрядов польским частям, организованным Советами (Берлинг, Василевская и т. п.)»{259}.

В ответ поступили доклады командующих, лояльно до конца выполнявших приказ{260}.

Комендант Люблинского округа Марцин (Тумидайский) 30 июля (№ 6246, секр., 44) доложил:

«Ввиду ультимативного требования вступить в армию Берлинга или разоружиться я решился на разоружение».

Почти через неделю после освобождения Люблинщины заместитель Марцина доносил (№ 6822, секр., 44):

«Противодействую мобилизации и включению в армию Берлинга».

И как это трагично: командующий Краковским округом полковник Гарда (Годлевский), который скрывался под Мехувом, в последнем донесении незадолго до провала и мученической смерти в застенках гестапо сообщал о своем распоряжении для восточной части Жешувского округа «бойкотировать мобилизацию и регистрацию, а также другие советские распоряжения».

В этих действиях, позициях, инструкциях есть смысл, есть логика. Исполнителям они казались понятными и естественными. Их усиливали солдатская лояльность, дисциплина, стремление сохранить верность самому себе, сохранить лицо. Это была цепь логических последствий, превращавшая польскую драму, драму выбора, в трагедию, в приговор неумолимого рока, который заранее, без возможности предотвратить его, обрекал людей на поражение. Логическая цепь, сталкивавшая в лагерь врага тех, кто должен был достичь триумфа.

Перед последним порогом, 2 августа 1944 года, вот что докладывал малый солдат АК, комендант района в одном из уездных городов Люблинщины, своим шефам, которым доверял, считая, что они знают, что делают, и делают хорошо:

«По распоряжению властей советской администрации до 2 августа должно быть сдано все оружие, находящееся в руках всяких организаций АК и частных лиц. Поскольку властям известно, что у нас было много оружия, прошу разрешения смягчить репрессии, ибо они грозят смертной казнью, и сдать по четыре карабина от взвода. Одновременно прошу дать указания, что нам делать дальше, скрываться или нет? Различное оружие укрыл в индивидуальном порядке у солдат АК. До настоящего времени мы не подвергаемся никаким репрессиям. Януш Первый»{261}.

И нужны были очень значительные люди и их мудрые решения, чтобы эту логическую цепь где-нибудь разорвать, чтобы освободить людей от самого трудного выбора, сделать который сами они были не в состоянии.

Вспоминает А. С., сегодня политический деятель и уважаемый специалист в своей профессии:

«Еще в 1943 году я, шестнадцатилетний парнишка, был курьером в аковском подполье на Люблинщине. Мобилизация в рамках «Бури» у нас была проведена достаточно рано, и с советскими танками, атаковавшими немецкий гарнизон в нашем городе, мы взаимодействовали со всей силой и блеском. В ходе двухдневных боев мы помогали не так уж много, но все же помогали: были проводниками, указывали укрепленные пункты и цели, а также охраняли танки от засад немецких истребителей танков с противотанковыми фаустпатронами. После освобождения, в течение почти недели, мы располагались в городе, демонстрируя свое присутствие, а позднее стояли лагерем совершенно официально и открыто в соседних деревнях и лесах. Уже здесь мы встречали части войска ПКНО и милиции АЛ. Мы более или менее отдавали себе отчет в смысле переговоров между нашим командованием и советским: признают или не признают нас, а вместе с нами и польское правительство в Лондоне? Я не помню дат, но, вероятно, недели через две мы двинулись на Варшаву по главному шоссе, обходя советские обозы. После нескольких часов марша от головы колонны потянулись назад люди, решившие вернуться. Мы узнали, что советские войска перекрыли дорогу, разоружают людей и заставляют повернуть обратно. Тогда наш командир собрал батальон и сказал примерно следующее: «Ребята, наша война окончена. Нужно сдать оружие, а после пусть каждый делает, что знает. Если вас интересует, что сделаю я, то извольте: завтра явлюсь в распоряжение этого нового войска. Немцы стоят за Вислой, и не для того я пошел в лес, чтобы теперь сидеть дома». В течение нескольких дней почти весь наш батальон снова собрался в запасном полку в Майданеке, а оттуда вскоре мы попали в полки 1-й армии, на фронт под Вислой. Через несколько месяцев я стал уже офицером, на Поморье был ранен, а через год вступил в партию».

Пишет И. С.:

«В 1943 году, пятнадцати лет, я был вожатым в действовавших в Подлясе юношеских антифашистских группах. Летом 1944 года присоединился к партизанскому отряду Армии Крайовой. Там я узнал, что такое АК, БХ, АЛ и что между этими вооруженными формациями существуют идейные различия. После одной из ожесточенных стычек с немцами 28 июля 1944 года мы необыкновенно сердечно приветствовали в отряде разведчиков Советской Армии, радовались, что победа близка. В течение двухнедельного постоя на деревенских квартирах из трех партизанских отрядов — батальонов формировался пехотный полк, который должен был войти в состав народного войска. Когда мы двигались к новому месту расположения, нас задержали в лесу. Пан капитан, один из тех, кого в отличие от офицеров боевого Кедыва мы называли «декивами» (от глагола dekować się)[24], произнес пламенную речь. Он приказал нам сложить оружие и возвращаться в подполье. До сих пор большинство соотечественников не знает о действительных причинах интернирования аковцев из виленской, подлясской и люблинской дивизий. Эти соотечественники питают неприязнь и обиду в отношении этих мер народной власти, не зная правды о «демобилизации» отрядов АК».

Полк, о котором вспоминает автор, формировался из отрядов Батальонов хлопских, АК и польских партизан, прибывших из-за Буга, и должен был войти в состав одной из дивизий 2-й армии Войска Польского. После описанного выше неожиданного роспуска отрядов часть людей с оружием, в том числе и автор письма, пошла в лес. В результате этого сотни солдат группировки, вместо того чтобы оказаться в, рядах победоносного войска, попали в незавидную ситуацию со всеми вытекающими отсюда моральными, политическими и дисциплинарными последствиями.

Мобилизацию обычно объявляют против кого-то. Это был, пожалуй, первый в истории случай демобилизации против кого-то. Это была демобилизация, направленная против собственного народа. И не только демобилизация.

Инженер М., сегодня заслуженный экономист рассказывает:

«Как довоенный кадровый офицер в чине ротмистра, я был в ЗВЗ, а потом в АК. После освобождения в начале августа пошел в армию, потому что так поступило большинство из нашей группировки. Через несколько дней после расквартирования в бараках запасного полка нас, несколько сот человек, собрали на плацу. Стояла жара, а я немного выпил. Перед нами выступал офицер в польском мундире. Говорил он нудно, как бы на каком-то другом языке, которого мы не знали, и, хуже того, с очень заметным акцентом. Увидев среди солдат несколько знакомых лиц, я крикнул; что-то вроде: «Поляки, пусть этот болтун не учит нас, как любить родину! Не будем служить в еврейском войске! Пошли назад!» Клянусь, что до этого момента я не имел такого намерения, и все это явилось результатом минутного импульса. Началась суматоха, беготня, раздалось несколько выстрелов. Меня схватили у ворот, арестовали и вскоре выслали. Вернулся я по прошествии лет наверняка иным, хотя, с точки зрения воинских порядков и обычаев, я думаю, а в то время был просто убежден, меня, строго говоря, тогда должны были расстрелять на месте».

И еще, последнее, уже из другой эпохи, написанное в январе 1945 года на левом берегу Вислы, когда началось наступление:

«Я наткнулся на людей, одетых в знакомый мундир цвета хаки, с орлами на «рогатывках» (конфедератках). Командир, молоденький, как и я бдительно взглянул и сухо сказал; «Ты кто? Документы! Документы!» Я был потрясен. Какие документы, немецкие или аковские? А эти еще не зажившие раны, выбитые зубы, сломанные ребра?

Я вытащил какую-то потертую бумажку из пиджака. Он едва взглянул: «Что тут делаешь?» — «Хочу в армию, сражаться». Он пренебрежительно усмехнулся: «А сумеешь, калека?» — «Отведи в штаб!» — «Отведу тебя, дорогуша, куда следует… А может быть, ты из АК?» Я кивнул головой. «Офицер?» Я молчал. Его товарищи взяли меня под руки. Так начались мои аресты и скитания по польским тюрьмам»{262}.

Так могло быть в январе. Но в 1944 году, на пороге октября, двери еще оставались открытыми.

Приглашение на фронт. Те, кто находились здесь в стране, сделали краеугольным камнем своей деятельности лозунг единства. В течение долгого времени они во имя антигитлеровского, освободительного характера национального объединения лояльно стремились к единству всех политических течений, всех партий и групп. Их лишили этой возможности. Они решили укрепить собственное единство, и было совершенно очевидно, что они старались держать двери возможно более широко открытыми для всех желающих. Так было и тогда, когда они еще только начинали и были слабы, и тогда, когда уже стали сильными. 1 мая 1944 года Центральный Комитет Польской рабочей партии и временный Центральный Комитет Рабочей партии польских социалистов в совместном воззвании призывали:

«Солдаты, партизаны и партизанки Армии Людовой, Батальонов хлопских и вы, из Армии Крайовой, те, кто свое оружие направляет только против немцев… Вы, кто пишет историю своей кровью, должны служить для нации примером единства в борьбе против оккупантов. Координируйте вашу до сих пор распыленную борьбу с врагом! Объединяйтесь независимо от политических различий в верхах, в рядах единой армии польского народа. Объединенные, создавайте вместе Армию Людову, выбирайте вместе ее командиров. Кровь, пролитая в борьбе против оккупантов, должна объединять всех вас, поскольку у всех вас общая цель в этой борьбе — свободная и независимая Польша»{263}.

Несколькими днями позже ЦК ППР разработал организационные директивы по вопросу создания Армии Людовой.

«ЦК ППР подтверждает, что на нынешнем организационном этапе строительства АЛ сохранение автономии военных организаций, которые вошли или войдут в состав АЛ, является основной формой объединения различных воинских формирований в ее рядах. В период оккупации и подполья, а особенно в период своего создания, АЛ может состоять из самостоятельных воинских формирований, на добровольной основе централизующих под общим военным руководством свою основную деятельность»{264}.

ППР и Армия Людова предлагали солдатам и офицерам, отрядам и организациям почти на любых приемлемых для них условиях присоединяться, вступать или же сливаться с объединяющейся вооруженной силой нации во имя более планового использования их возможностей в борьбе против захватчиков.

Казалось, что кровавый диктат оккупационной действительности, очевидная потребность координации и объединения вооруженных усилий дойдут до всех, отодвинут в сторону политические и идейные различия отдельных группировок польских вооруженных сил, заслонят расхождения в оценке условий, необходимых для восстановления и расцвета родины. Возможно, поэтому в стране не всегда с должным вниманием оценивали трудности объединения, поэтому не замечали высоты того идейного порога, перешагнуть который предстояло польскому солдату, чтобы вступить на путь, ведущий к полям будущих победных сражений. Возможно, поэтому недооценивали моральный и политический вес той польской боли, от которой не могли излечить слова. Сыновья батраков и заводских рабочих, дети того класса, которому «нечего было терять, кроме своих цепей», возможно, не всегда могли понять, что у других, хотя и близких, есть кое-что, чего жаль и что надо было принести в жертву родине. Не обязательно морги, акции или дома — возможно, лишь воспоминания, возможно, лишь иллюзии, возможно, лишь образ прошлого или представление о будущем, отличное от того, осуществлять которое начала история.

Те, кто пришел с Востока, чья военная биография отличалась от биографии тех, других, названных позднее Колумбами, были богаче уже военным опытом, знаниями и переживаниями, которые облегчили им переход через критический порог на пути к новой Польше в новой Европе. Впрочем, они уже переступили этот порог, наблюдая за развертыванием военной драмы издали, видя трагедии Замойщины, Пальмир и Варшавы и понимая, что это не единственные драмы, не несравнимые, не составляющие исключения. Участвуя в военных усилиях сотен миллионов, они постигали то, что Польша, как бы сильно мы ее ни любили, не является, однако, пупом земли, главной проблемой этой войны. Живя и работая, страдая и борясь вместе с советскими людьми, они учились понимать их позицию, их сомнения, возражения, сопротивления и упорство. Наконец, они лучше, чем те, другие, в Польше, видели масштабы борьбы, ее мощь, лучше знали, как много недостает Польше, которая не может претендовать на то, чтобы диктовать Европе и миру законы и поучения, навязывать свои обычаи и традиции. И наконец, свою службу новому они начали реально, не с обещаний, а с жертв и усилий. Они отдавали больше, чем родина обычно требует от своего солдата. Они не только отдавали свою собственную солдатскую жизнь, но и уже заранее во имя общего будущего жертвовали своим личным прошлым и ближайшей реальностью: родным двором и деревней, где похоронены отцы, своим домом, судьбой своих близких. Возможно, они не были достаточно снисходительны, возможно, были излишне требовательны, но лишь в меру принесенных ими жертв. Возможно, они были суровы. Но они знали, что польским подлинным болям мало толку от слов, хотя и они необходимы.

Они знали, что вторую польскую баррикаду, разделяющую поляков, можно преодолеть лишь в борьбе, но в борьбе общей, в борьбе против захватчиков. Они знали, что только поле боя сближает, только совместно пролитая кровь роднит и только победа в Берлине может окончательно объединить их.

Еще в тот первый селецко-смоленский период было сделано много, чтобы привлечь в ряды войска всех, обеспечивая им моральное равенство, чувство полноценности, достоинства, основанное на хорошо исполненном гражданском долге. Слова столь популярного в то время стихотворения «Никто тебя ни о чем не спрашивает. Ты здесь? Вот и хорошо, и порядок» выражали действительность. Первые встречи с людьми в областях, которые организационно контролировались филиалами «лондонского» правительства, принесли новый опыт. Волынские отряды самообороны, а также элементы густой организационной военной и гражданской сети «лондонского» правительства, потом группировка Гарды из 27-й дивизии АК — таковы были этапы постижения обстановки, настроений, потребностей и возможностей борьбы за национальное единство на пути к Берлину.

После первого опыта работы с офицерами АК, которая на Волыни выступала под названием Тайная польская армия, политико-воспитательное управление центра формирования в Сумах так оценивало ситуацию:

«Тон, который принят нами в отношении Тайной польской армии, то есть то, что мы не предъявляем к членам этой организации претензий по поводу того, что «Лондон» не давал сигнала к борьбе, хотя они хотели бороться, оказался совершенно правильным и дал позитивные результаты. Следует считать аксиомой, что огромная часть наших солдат принадлежала к Тайной польской армии или симпатизировала ей, ибо это была самооборона и прийти к ним с охульными нападками на всех значило бы отделиться от них. При нынешней тактике, ничего не замазывающей, мы достигли того результата, что масса членов этой армия не скрывает этого, ее офицеры искренне являются и заявляют о желании сотрудничать. Многие из них идут на политическую работу и будут работать честно и хорошо, они пользуются немалым авторитетом»{265}.

Июльский люблинский порог оба объединявшихся течения польских левых сил переступали, имея и опыт, и реальные достижения в борьбе за единство. Прокламируя создание возрожденного народного Войска Польского, ПКНО и главное командование предприняли попытку продолжать ту же линию. Однако потребности военной обстановки в зоне непосредственных боевых действий польских и прежде всего советских войск не оставляли времени для длительной спокойной и систематической работы с вооруженными и демонстрирующими свою верность «лондонскому» правительству сильными отрядами АК, которые действовали среди войск восточного фронта либо в его ближайшем тылу. Еще до того как штабы советских фронтов приступили к наведению порядка в своем тылу, командующий 1-й польской армией генерал дивизии Зигмунт Берлинг в своей оперативной полосе попытался проявить инициативу в этом вопросе, издав 28 июля приказ о роспуске подпольных организаций{266} и призвав солдат и офицеров подпольной Польши немедленно вступить в ряды 1-й польской армии, юридический статус которой в отношении советских войск и советской охраны тыла был урегулирован. Армейская газета «Звыченжимы», распространявшаяся в тот период особенно широко как практически первое слово новой Польши на освобожденных территориях, писала в те дни: «Сила — в единстве. Различия во взглядах и убеждениях заканчиваются там, где речь идет об интересах борьбы против векового врага, интересах общенациональных». Газета информировала солдат и население Люблинщины, что «отряд 27-й дивизии Армии Крайовой, который прорвался через линию фронта, с полным чувством ответственности вступил в ряды польской армии в СССР, сознавая, что служит святому делу освобождения. Командир этого отряда поручник Грабовский вчера героически отличился на фронте. И сегодня большинство солдат Армии Крайовой тянется к возрожденному Войску Польскому, ибо знает, что место верных сынов родины — тут»{267}. Штаб и политико-воспитательное управление 1-й армии направили вербовочные группы далеко за пределы зоны своей деятельности с целью дать возможность солдатам и офицерам АК немедленно вступить в Войско. Специально делегированные офицеры устанавливали контакты и вели с командирами отрядов, полков и дивизий АК переговоры, которые и положили в этом районе конец борьбе в рамках «Бури». В течение трех первых дней вербовочный пункт в Люблине принял и направил на службу 1002 солдата — 701 рядового, 237 подофицеров и 64 офицеров, в том числе из рядов Армии Крайовой — 203 рядовых, 58 подофицеров и 22 офицера. 30 июля главнокомандующий Войска Польского генерал Жимерский издал приказ об объединении польских вооруженных сил.

«В Войске Польском для всех солдат, независимо от прежней организационной принадлежности, существуют одинаковые права и обязанности. Для всех одинаково учитывают стаж, награды и звания»{268}.

Между 27 июля и 2 августа в Хелме велись переговоры с делегатом «лондонского» правительства в Люблинском воеводстве и с командующим Люблинским округом АК. Предпринимались также попытки наладить контакты с командованием дивизий, оперирующих на местах. До 17 августа — в течение более чем трех недель после перехода фронта — к северу от Люблина все еще размещалась вооруженная 9-я дивизия АК генерала Хальки (Людвика Биттнера), и представители ПКНО не жалели усилий, чтобы воздействовать на нее и убедить командование, что вопрос о ее дальнейшей судьбе должен быть решен поляками, что вступление в народное Войско Польское и отвечает патриотическому долгу, и является единственно возможным и достойным польского солдата выходом из ситуации.

По мере продолжения переговоров с различными группировками и элементами подпольных организаций, входивших в состав «правительственного блока», Главное командование Войска Польского издавало приказы, регулирующие порядок приема их в войско и направления в части. 22 августа{269} по достижении соглашения с руководством подпольных организаций Корпуса безопасности и Войсковым корпусом службы безопасности главнокомандующий отдал приказ о включении в ряды войска способных к ношению оружия солдат отрядов и отделений этой организации, и прежде всего офицерских кадров. Многие офицеры Корпуса безопасности получили соответствующие посты. В связи с благоприятно развивавшимися переговорами о выходе из подполья руководства Батальонов хлопских и о вступлении в войско остающейся еще в подполье части БХ Главное командование издало приказ{270}, регулирующий включение отрядов БХ в войск» организованно и в полном составе.

Позднее, после войны, на съезде солдат и партизан 1 сентября 1945 года заместитель главнокомандующего генерал дивизии Мариан Спыхальский говорил:

«В момент, когда был освобожден первый клочок земли между Бугом и Вислой, одним из первых актов ПКНО стал декрет, единообразно регулирующий вопрос о всех подпольных организациях независимо от их происхождения… Со стороны народной власти была проявлена добрая воля, чтобы уже тогда устранить из жизни нации то, что регрессивно и реакционно, чтобы всех патриотов, всех искренних поляков вовлечь в дело восстановления страны и борьбы против немцев. Были созданы предпосылки, чтобы все солдаты Батальонов хлопских и Армии Крайовой оказались в рядах 1-й и 2-й армий, чтобы они вместе с возрожденным войском пошли на Одру и Нысу, а потом и дальше вплоть до Берлина, до Эльбы и на чешские земли. Враги народа внушали офицерам и рядовым, что не нужно подчиняться Польскому комитету национального освобождения, что не следует разоружаться, что надо уходить в лес. Делалось все, чтобы верные патриоты, хорошие солдаты оказались в безвыходной ситуации. Так появлялись отчаявшиеся люди»{271}.

К сожалению, переговоры не дали результатов, командиры не хотели видеть действительную ситуацию, опасность и трудности, они оставались верны принципу непризнания ПКНО и бойкота войска, установленному правительством, генералами Соснковским и Буром. Было лишь одно, но весьма знаменательное колебание — в середине сентября 1944 года, когда решалась судьба Варшавы и когда в восставшей столице усилились голоса, добивавшиеся соглашения с ПКНО. Заместитель коменданта только что освобожденной Праги докладывал:

«По моему приказу № 1 начали являться командиры Армии Крайовой, Армии Людовой и Корпуса безопасности. 18 сентября явился бывший комендант Пражского района АК подполковник Завадский (псевдонимы Анджей и Бобер) и сообщил, что под его командованием перед восстанием находилось около шести тысяч человек, что теперь он не имеет связи с генералом Буром и что его подчиненные хотят вступить в Войско Польское. Подполковник Завадский просил, чтобы отряду его подчиненных присвоили наименование «36-й пехотный полк», и обратился с призывом к членам АК района Праги вступить в Войско Польское. Этот призыв после согласования был напечатан и расклеен на улицах Праги»{272}.

И вот сюрприз: из людей подполковника Анджея явилось едва ли 32 офицера и 129 младших офицеров и солдат. Было установлено, что из подполья вышел только отряд майора Бобровского, другие же отряды не явились. Подполковник Анджей, получив, по всей вероятности, указания или напоминание в соответствии с точно соблюдавшейся по другую сторону Вислы линией генерала Бура, свое решение через два дня отменил и дал устную директиву, чтобы никто, кроме уже вышедших из подполья, не являлся в войско{273}. В конечном итоге в Праге на службу явилось около 240 солдат АК, которых направили в разные части 1-й армии. Наибольшую группу получил обескровленный в боях за Прагу 1-й пехотный полк — 162 солдата, а майор Бобровский, которому присвоили звание подполковника, был назначен заместителем командира 1-го полка по строевой части, а позднее, в марте 1945 года, — командиром 41-го пехотного полка 12-й пехотной дивизии в Познани. Итак, несмотря на изменение ситуации, имели место настойчивые, свидетельствовавшие о большом запасе доверия попытки продолжать прежнюю линию.

Об этом, в частности, говорят внутренние инструкции политического аппарата 1-й армии о приеме пополнения, об отношении к офицерам и солдатам АК. В инструкции, подписанной начальником политико-воспитательного управления 1-й армии майором Ярошевичем, особое внимание обращалось на работу с офицерами бывшей АК, а через них и с солдатами:

«Работу с офицерами АК вести не столько путем бесед и докладов, сколько путем товарищеских контактов, совместной жизни и сотрудничества. Следует внушать им чувство ответственности за поведение их коллег из АК, умело использовать их влияние на солдат из АК»{274}.

В совершенно секретной инструкции («Использовать только для устной информации») от 25 сентября, посвященной исключительно работе с офицерами АК, в качестве одной из важнейших задач ставится: «Преодолеть возможное первоначальное недоверие, создавая атмосферу товарищеской заботы и братства». И лишь потом там говорится о необходимости «знакомить с основами нашей идеологии», подчеркивая «момент национального единства», сделать акцент на «создание дружественного отношения к товарищам офицерам из Советской Армии» и т. д. В инструкции указывалось: «В то же время следует помнить, что среди новых офицеров могут оказаться враждебные нам лица, явившиеся для проведения подрывной работы…» Рекомендуя вести политическое наблюдение за ними, инструкция категорически требует: «Решительно избегать методов полицейского контроля»{275}.

Эта линия — устойчивая и последовательная — не была единственной из предлагавшихся. Она не была очевидной, не подвергавшейся сомнению. Более того, она была новаторской. Она неоднократно заставала врасплох людей, взгляды которых сформировались под влиянием политической линии международного рабочего движения предшествовавших пятнадцати лет. Ведь приходилось сталкиваться с упорной враждебностью высших звеньев АК, игнорированием ее главным командованием ПКНО, которое в последнее время давало о себе знать столь трагически, давать оценку характерному случаю отмены решения в пользу единства подполковником Анджеем. Существовало, таким образом, достаточно фактов, которые могли и даже должны были порождать недоверие по левую сторону баррикады, разделявшей Польшу.

Многочисленные выступления как «лондонского» правительства, так и различных крайне реакционных польских политических группировок уже давно не без оснований порождали не только в высших органах власти СССР, но и у многих недостаточно ориентированных советских командиров, военных, а также политических деятелей недоверие, серьезное беспокойство и враждебность. Сегодня нам кажется смешным, что своеобразное реакционное сектантство обладало тогда реальным весом. Ведь, строго говоря, никогда не было известно, где кончаются взгляды сил, имеющих политическое значение, где мы имеем дело лишь с чем-то эфемерным, а где — с прямой провокацией. Зачастую высказывания, например Станислава Цата-Мацкевича, отождествлялись с намерениями «лондонского» правительства. Неоднократно действия НСЗ путали с позицией АК. Не только в предсказаниях и других мистических бреднях, но и в подпольных газетах, издание которых оплачивалось человеческой кровью, в политических программах можно было встретить строфы пресловутого Верныхоры: «Наш орел, вернувшись на свой старый путь, достигнет Черного моря». Ведь было известно о безумных планах заговорщиков во 2-м корпусе, издавших карту своих притязаний, которые распространялись на ряд советских территорий чуть ли не до побережья Черного моря. Считалось, что это выражает позицию всего корпуса.

Не лучшей рекомендацией для АК были попытки Виленского и Новогрудского округов еще в период оккупации выступать в соответствии с намерениями польского правительства в Лондоне «в роли хозяина местности» в отношении советских партизан, что должно было вести к вооруженным столкновениям, в которых некоторые отряды, как, например, столпецкий батальон поручника Гуры (Адольфа Пильха) или кавалерийский дивизион Нуркевича (псевдоним Ночв), почти явно сотрудничали с немцами{276}.

Над деятелями польского левого лагеря также порой довлели устоявшиеся схемы представления о революции, основанные на опыте советской революции, которая проходила ведь в иных условиях, а зачастую и не была достаточно хорошо известной. Не все из деятелей, воспитывавшихся на кратком курсе «Истории ВКП(б)», фурмановском «Чапаеве» и «Хлебе» Алексея Толстого, откуда они черпали знания о советской революции, сумели освободиться от представления о подпольной армии «Лондона» как о «белой армии», помещичьей, по своей классовой сущности абсолютно противоположной и враждебной народу. Они не всегда понимали, что в отличие от старой царской армии, то есть армии дворянской, помещичьей, ядро этой якобы «белой» польской армии составляли не наследники феодальных владений, а трудящиеся интеллигенты, государственные служащие, учителя. Упускался из виду и объединяющий момент — искренняя забота о будущем родины, живая и «по ту сторону баррикады». В революционной традиции само слово «офицер» до 1942 года имело негативную окраску, было ругательным. Это лишь теперь стало известно, что в Красной Армии на 15 августа 1920 года служило 48 409 бывших царских офицеров — почти столько же, сколько и в белых армиях, что на стороне Советской власти выступили 160 царских генералов — третья часть их общего числа, что к концу гражданской войны 16 процентов офицерского корпуса Красной Армии составляли бывшие царские офицеры и 12 процентов — бывшие военные чиновники старой армии{277}. Невозможно правильно поставить польский вопрос, не зная, что даже в советской революции тех лет существовали те объединяющие моменты, которые позволили Ленину привлечь к созданию Красной Армии тысячи «военспецов», младших и старших офицеров царской армии{278}. Они сумели увидеть в революции нечто более важное для судеб родины, чем лишь их классовая кривда, судьба их имущества.

Несмотря ни на что, однако, возрождающееся общенациональное войско в июле, августе, в сентябре и еще в октябре 1944 года настойчиво продолжало следовать той генеральной линии, которая была выработана партией в период оккупации и которая осуществлялась в польской армии в СССР. Даже в особо чувствительных звеньях создавшегося государственного аппарата революции — в милиции, судебных органах и органах вооруженной охраны нового порядка, в формировавшихся внутренних войсках осуществлялся тот же принцип. Например, на исходе сентября 1944 года проходил призыв и специальный отбор пополнения для внутренних войск. Кроме неорганизованной молодежи в рядах этого пополнения оказались следующие категории из числа политически активных людей: 38 членов ППР, 5 членов ППС, 20 бывших партизан АЛ, 36 бывших партизан БХ, а также 37 бывших солдат АК{279}. Директивы Главного политико-воспитательного управления Войска Польского о работе в октябре 1944 года напоминают, что в народном войске в настоящее время проходит службу много «офицеров АК, которых привели солдатский долг и добрая воля вопреки обману и клевете господ из главного штаба АК и которые занимают теперь высокие посты, работая с глубокой верой в справедливость нашего дела»{280}. В самом деле, заместитель начальника службы мобилизации и пополнений Войска Польского докладывал, например, о составе руководящих кадров в аппарате мобилизации и пополнений в начале ноября: «Общий состав: офицеров — 76, в том числе 20 — из Советской Армии, 30 — из довоенной армии, 24 выдвинуты из младших офицеров и 2 — из партизанских отрядов»{281}. Что же касается строевых частей войска, то еще 2 октября очередная инструкция политико-воспитательного управления 1-й армии отмечала:

«Мы уважаем привязанность членов АК к своей организации, в рядах которой они боролись и подвергались репрессиям. Масса рядовых и офицеров АК, искренних патриотов, сражается в рядах нашей армии с врагом. Мы относимся к ним как к братьям»{282}.

Двери были открыты. Если говорить о власти новой Польши, если говорить о новом, народном Войске Польском — двери были открыты и в мае 1944 года на Волыни, и в августе — на Люблинщине, и еще в октябре. Во имя единственного пути, который тогда уже мог нас объединить — пути через фронт, к победе. Во имя серьезности лозунгов, которые мы провозглашали, во имя уважения к собственной программе. С учетом также патриотического достоинства политических противников. Во имя того высочайшего, что объединяло, несмотря ни на что, того, что все еще оставалось самым насущным для нации. Для всей нации, в том числе и для той ее части, которая на освобожденных землях Правобережной Польши переживала революцию. Ибо и здесь бурная волна текущих событий не могла, не должна была заслонять того, что все еще было главным, — дело жизни и смерти.

Что у кого болит. Становление новой Польши и социальная революция очень сильно влияли на судьбы людей, но тем не менее вопрос о войне и в октябре 1944 года по-прежнему оставался самым чувствительным и самым важным для Польши. Фронт проходил по Мареву, Висле и Вислоку, деля Польшу пополам. Там, на западе, лежало будущее страны. За линией фронта продолжала литься кровь, там оставались близкие, о которых ничего не было известно. Ну а эти, здесь, на освобожденной земле люблинской Польши, чем они жили?

Население в люблинской Польше насчитывало, как известно, 5,5 миллиона человек. Моральное состояние определялось прежде всего тем фактом, что потери среди этого населения составляли 1,5 миллиона — мужчины, женщины и дети. Я имею в виду людей истребленных гитлеровскими оккупантами. Если не считать уничтоженные в полном составе семьи евреев, а также весьма многочисленные крестьянские семьи, полностью уничтоженные во время «усмирения», по меньшей мере 0,5 миллиона составляли люди, вырванные из своих семей. Таким образом, в люблинской Польше в каждой семье недосчитывались кого-то из самых близких. И еще, если учесть и генерал-губернаторство, откуда на работы в рейх было вывезено 2,5 миллиона человек, — сколько из них приходилось на семьи, проживавшие к востоку от Вислы? Вероятно, тысяч восемьсот.

То есть опять почти в каждом доме еще одно пустое место за семейным столом.

Кроме того, в пограничных уездах со смешанным польско-украинским населением вот уже полтора года шла ожесточенная борьба не на жизнь, а на смерть, в которой из 5,5-миллионного населения люблинской Польши по меньшей мере 0,5 миллиона принимали самое непосредственное участие. А если продолжить? 200 тысяч — это польские жители из Волыни и Восточной Галиции, которые осенью 1943 года и весной 1944 года бежали из районов деятельности банд УПА, осуществлявших лозунг «Поляков — за Буг и Сан». Следует помнить и о приблизительно 200 тысячах поляков из числа многотысячной массы выселенных из Познанского воеводства, Поморья, Силезии и Лодзи, которые прибыли на Люблинщину в 1940—1942 годах.

Наконец, уже в период между июлем и декабрем непосредственно во фронтовой полосе оказались 0,5 миллиона тех, кто был вынужден покинуть свой дом, землю, место работы, 0,5 миллиона эвакуированных из-под огня. А ведь эвакуация касалась только того, что было абсолютно необходимо. Население Праги, через которую проходил фронт, оставалось на месте, а в Сандомире уроки во вновь открытой гимназии проходили под огнем не только артиллерии, но и гитлеровских минометов.

Итак, из 5,5 миллиона населения той Польши, где действовал ПКНО, миллион представляли люди, изгнанные со своих мест, полностью обездоленные войной{283}. Среди остальных не было почти ни одной семьи, не пострадавшей непосредственно, не охваченной трауром.

110 тысяч семей пользовались первыми плодами революции — землей, полученной в соответствии с аграрной реформой, 140 тысяч человек, как предполагалось, предстояло направить на фронт, в армию, ибо поистине самым важным делом была война. И войне, последнему усилию восточного фронта, должны были служить все.

На территории люблинской Польши находились войска пяти советских фронтов, в том числе двух наиважнейших: 1-го Украинского и 1-го Белорусского, всего до двух с половиной миллионов солдат. Дни освободительных боев, потом дни становления новой власти и администрации, наконец, дни аграрной реформы — это вместе с тем для огромного, подавляющего большинства людей в Правобережной Польше дни обыденного, не отмечавшегося, как правило, ни в каких хрониках, ибо и без того он был очевидным, труда. Приходилось собирать урожай с полей, поврежденных танками, опаленных взрывами, порой его собирали по ночам, между окопами и орудийными позициями, даже с ничейной земли на фронте. Пахали землю, сеяли озимые. Рядом с советскими военно-железнодорожными бригадами трудились польские железнодорожники; пути, ранее разрушенные специальным плугом, вновь принимали паровозы и поезда; почтальоны несли письма. Открывались школы. Заводские комитеты, рабоче-инженерно-административные «руководящие тройки», не задумываясь о праве собственности, налаживали производство на заводах, хотя бы частично. Сталёва Воля сначала изготовляла лопаты, потом ремонтировала инвентарь — сельскохозяйственный и военный. Функционировали нефтяные скважины, выработка на которых вскоре достигла 75 процентов довоенной продукции. Люблинские кожевенные предприятия производили 500 пар обуви в день, 200 полушубков, 100 комплектов упряжи в месяц. Жизнь возрождалась, и все больше обнаруживалась крайняя нищета разоренной, ограбленной в годы оккупации, разрушенной военными действиями, истощенной страны. Не было сырья и специалистов. Не было железнодорожного подвижного состава и лошадей. Не было денег, чтобы платить и служащим новой власти, и учителям, и рабочим, не было одежды для городов и местечек. Наконец, выяснилось, что нечего есть.

ПКНО сразу же отменил сельскохозяйственные поставки — ненавистный кошмар деревни во время оккупации. Однако он не располагал никакими резервами и никакими сколько-нибудь серьезными возможностями производить товары, необходимые для развития товарообмена с деревней. Декреты о принудительных натуральных поставках из деревни оказались на время войны абсолютной необходимостью, даже не столько для потребностей армии, сколько для спасения от голода жителей городов и местечек. Освобождение Праги в середине сентября с ее едва 140-тысячным населением поставило перед молодой народной властью целый ряд трудноразрешимых экономических проблем, которые были решены лишь при помощи Советского Союза. Для планового распределения продовольствия, полученного в счет натуральных поставок, не хватало ни средств транспорта, ни административно-организационных возможностей. В польском октябре местечки и фабрики, школы и больницы, комиссариаты милиции и части Войска Польского жили, как тогда называлось, за счет «местных ресурсов», а нормы продовольствия, калорий и витаминов, необходимых для занятого тяжелым трудом человека или учащейся молодежи, рассчитанные некогда Лигой Наций или предусмотренные прозаическими ведомостями войсковых квартирмейстеров, могли в те времена вызвать у интендантов, поваров и потребителей лишь горькую усмешку.

И при всем том страна неустанно ежедневно вносила из этих «местных ресурсов» свой вклад в победу, вклад, который сегодня не поддается исчислению даже с минимальным приближением. Известно, что страна кормила в августе почти 150 тысяч, а в декабре — почти 300 тысяч собственного войска. Страна обеспечила восстановление и обслуживание значительной части железнодорожных перевозок Советской Армии между Бугом и Вислой. И ежедневно предоставляла тысячи крестьянских подвод, тысячи, десятки тысяч рабочих рук для работы по обслуживанию военного транспорта, для дорожных работ, необходимых фронту, для строительства укреплений, для многих, многих других необходимых работ.

Самым эффективным, наиболее значимым и в военном и в политическом отношении должны были быть, однако, военные усилия страны — войско, готовое к боям, ускоряющее освобождение всей страны, готовое внести вклад в победу и обеспечить участие в ее результатах. Июльский манифест возвещал интенсификацию польских усилий, и проходившие через Люблинщину дивизии войска ПКНО — 1-й армии еще на рубеже июля — августа командировали офицеров, которые договаривались с партизанскими отрядами, принимали добровольцев, создавали временные призывные комиссии. Добровольцев принимали строевые части, направлявшиеся на фронт, а также запасные полки и батальоны, сразу же передислоцированные с Украины на территории освобожденной страны. 15 августа ПКНО издал декрет о мобилизации, а ведомство Национальной обороны начало формировать мобилизационный аппарат. Еще в конце августа в важнейших уездах начали активно работать районные военные комиссариаты.

Потребностям продолжавшей борьбу нации, как чисто военным, так и политическим, и пожалуй потребностям сердца, отвечало быстрейшее создание, как только это оказалось возможным на собственной земле, сильных частей регулярного войска. Когда сегодня мы знакомимся с планами и намерениями того времени, поражает их огромный размах и оптимизм, но одновременно рождаются сомнения. Не переоценивались ли, попросту говоря, материальные возможности? Тогда, в августе, рассчитывали на добровольцев. Рассчитывали на тысячи партизан — солдат и офицеров из всех патриотических группировок. Конечно, из АЛ, из БХ, но и из АК, если считать ее подпольной армией, объединявшей стремящихся к борьбе патриотов. Рассчитывали также на мобилизацию наиболее годных к службе — в войско шли люди 21, 22 и 24-го года рождения, то есть 20—24-летние парни. Считалось, что на освобожденных территориях их наберется 136 тысяч. Кадры же кроме 1-й армии обеспечит широкая мобилизация уцелевших офицеров, главным образом резервистов старой польской армии, а также подполья и партизанского движения всех направлений. На основе этого предполагалось сформировать Польский фронт — три армии с соответствующими танковыми резервами, авиацией и очень сильной артиллерией. Предполагалось, что снабдить эти войска и содержать их удастся за счет собственных сил. Проблемой оставалось лишь оружие, часто военное снаряжение и специалисты тех родов войск, которые в Польше не были развиты.

Опыт, полученный партией в первой половине 1944 года, самоотверженная служба офицеров старой польской армии в отрядах Армии Людовой, факты перехода отдельных отрядов АК и БХ в АЛ, а также опыт ассимиляции довоенных офицеров, офицеров АК с Волыни, в частности из 27-й дивизии, полученный в учебных лагерях и на фронте 1-й армии, питали эти оптимистические прогнозы. Боевой экзамен, который уже выдержали эти люди, подтверждал предположения.

Разумеется, собственные кадры требовали определенного, возможно даже значительного, пополнения. Разумеется, ожидалось, что будет получена помощь от Советского Союза, и прежде всего в специалистах тех родов войск, которых не имела Польша, в частности танковых войск, авиации, частично артиллерии, а также квалифицированных штабистов.

Сегодня мы видим, что тогда наши собственные материальные и человеческие возможности значительно переоценивались. Мне думается, что такого количества молодых, способных носить оружие людей в освобожденной Польше попросту уже не осталось. Они погибли или были вывезены. Думается, что не было и того количества офицеров, которое потребовалось бы для польского фронта, а в исходный момент эти потребности оценивались в 30 тысяч. В 1-й армии было 9 тысяч офицеров. В школах подхорунжих обучалось тогда около 1000. Можно ли было рассчитывать на то, что на люблинском клочке Польши найдутся 20 тысяч офицеров, хотя бы самых простейших квалификаций, резервистов для командования взводами, ротами и батареями, для вспомогательных подразделений, для административно-хозяйственной службы?

Недооценивалась и политическая действительность, которая была далеко не такой простой.

ПРИЗРАКИ ПОЯВЛЯЮТСЯ НОЧЬЮ

Начало. В августе в Польше начали работу РКУ[25]. Вскоре из РКУ Седльце доложили:

«Поскольку отсутствуют списки населения, никто не знает числа людей, подлежащих призыву… Жители еще только возвращаются из разных мест… Войт представляет к призыву 12 человек, а является 30. В другом месте, по данным милиции, 40 процентов людей уклоняются от призыва».

Из РКУ Бельск-Подлясок 28 августа докладывали:

«До сего времени нет административных властей. Не хватает средств передвижения. Нет достаточного количества декретов и распоряжений. Многие призывники не явились по неведению. Бывают случаи сокрытия года рождения, воинского звания, уклонения солтысов и милиции от выполнения своих обязанностей. Нет списков населения»{284}.

Со всем этим еще можно было справиться. Все это еще зависело от доброй воли людей и надлежащего понимания ими обстановки. Зависело от тех, кому предстояло явиться на комиссию, и от тех, кому надлежало известить их, и от тех, кто должен был их призвать, собрать, убедить. Таких людей было мало, очень мало, чтобы охватить своей деятельностью весь район. Но все же они охватывали, добирались и добрались бы всюду…

Удар был нанесен именно здесь.

Старые рапорты, пожелтевшие в архивах газеты содержат краткие, в телеграфном стиле, описания фактов, сегодня уже непонятные. Из рапортов того времени даты, названия, фамилии переходят через заголовки тогдашних газет, срочно подготовленные служебные разработки — в выступления политиков и в решения так называемых инстанций, а оттуда в жизнь и в историю. Переходят факты-символы: фамилии людей, давно уже умерших, все еще обозначающие этапы и повороты в ходе событий в стране, в судьбах многих людей. Давно уже забыто, что все это что-то значит, что та или иная фамилия — это не просто история, кирпичик, необходимый при каждой постройке, при каждой попытке оценить эпоху и ее проблемы. Что это судьба человека…

Рассказ вдовы. — Видите ли, я должна была встретиться с вами, так как в одной из книг вы упоминаете фамилию моего мужа, вот здесь, и я подумала, что вам что-либо может быть известно более точно. И я хотела бы знать, и сын, он теперь заканчивает учебу… Правда, прошло столько лет, но ведь не может человек пропасть просто так, без следа, чтобы никто ничего не знал…

Нет, видите ли, я ведь присутствовала при этом. Я присутствовала при этом. Я присутствовала, и сын тоже, только ему было три месяца. Нет, это было не первого сентября, а второго. Конечно, я не все знаю… Мы познакомились с ним в Варшаве во время оккупации. Я было очень молода, а он уже прожил жизнь. Что было до меня, мне известно только по рассказам, но я знаю, что он служил в легионах, а вообще работал где-то по военной линии, имел отношение к вооружению, производству оружия. И даже сам лично изобрел что-то, но в 1932 году, а может быть в 1935, когда умер маршал Пилсудский, ему пришлось уйти из армии, причины мне не известны. Знаю еще, что он пошел на войну, а потом добрел почти до Залещик, только Польши не покинул, это я уже помню, и всегда с негодованием говорил о тех господах, которые тогда уехали, а он, вероятно, всех их хорошо знал лично. Вскоре после того как я познакомилась с ним, это было в Варшаве, нам пришлось уехать, так как муж не зарегистрировался как офицер. Мы поехали в деревню и сменили документы, потому что той военной пенсии, которая ему причиталась, он все равно уже не получал. Поселились мы в деревне Б. — это в 20 километрах от З., в лесах. На что мы жили? Видите ли, мне было 20 лет, но, впрочем, я всегда считала, что содержать семью — мужское дело. Видела ли, что делает муж? Конечно, видела. Научилась дубить кожи. Помогала мужу, когда было много работы и ему приходилось приглашать на помощь кого-нибудь постороннего, хотя он очень не любил этого. Сами понимаете, было такое время. По аусвайсам мы значились сборщиками лекарственных трав, немцы очень уважали это занятие, можно было повсюду ездить и ходить. Да, людей приходило много. Нет, я не знаю, мне это было безразлично, как вы там говорите, — АЛ, АК, БХ. Нет, точно не знаю. Тогда? Видите ли, я ожидала ребенка, и, понимаете, после этих трех лет я была целиком поглощена им. Ну конечно, муж ничего не делать не мог, — наверное, занимал какой-то руководящий пост. Весной? Весной я уехала: подходило время родов. Вернулась позже. Крупное сражение в том районе? Было, и я слышала, что в нем участвовали люди из нашей деревни. Многие погибли. Муж? Может, участвовал, а может, и нет. Я говорю лишь о том, что видела собственными главами!

Да, сразу, же после освобождения. Да, он сразу надел мундир. В З.? Конечно, в З. Там находились все власти, и там был РКУ. Видите ли, все это продолжалось только месяц. Он был счастлив, постоянно куда-то ездил, выступал. Был такой веселый, помолодел даже, очень помолодел. Нет, я ничего не ожидала, потом я даже упрекала себя в том, что думала тогда не о нем, а лишь а ребенке, который, правда, доставлял очень много хлопот. Я все еще оставалась в Б. Но муж, хотя и не мог найти квартиру, получил в конце концов комнату в казармах в З., где уже жили несколько офицеров, и я должна была перебраться туда. Вот именно тогда, 2 сентября, муж и приехал в Б., чтобы забрать меня с ребенком и со всеми вещами. Приехали они втроем, в старом немецком автобусе. Муж в мундире, водитель в штатском и помощник водителя, а может милиционер, совсем молодой парень, тоже в штатском. Машина стояла перед домом часа два или три, пока мы упаковывали вещи. Среди вещей было немного дубленой кожи, которая осталась от той, прежней жизни. Уже смеркалось, когда мы были готовы. Погрузили все вещи в машину и собирались ехать. Но водитель сказал, что в моторе что-то не в порядке. Пока он осматривал: машину, я решила приготовить ужин, хотя мне стало немного не по себе: по деревне вот уже несколько дней шли разговоры, что под К. кого-то убили. Муж успокаивал меня, он сказал, что под К. действовали, скрывавшиеся в лесах немцы и что русские их уже выловили. Около восьми часов вечера, когда стало уже совсем темно, шофер объявил, что мы можем ехать. Мы стояли перед домом у машины вместе с мужем, вокруг нас собралось много мужчин и женщин из деревни, они пришли попрощаться с нами, хорошие люди, которым мы были многим обязаны. Был там, например, тот крестьянин, который прятал мужа, когда за его голову была назначена награда. Почему награда? Не знаю, я, видите ли, говорю то, что знаю, а чего не знаю, того не говорю. Ужин был готов, я пригласила всех троих поесть и пошла к двери. В этот, момент услышала выстрел сзади. Когда обернулась, увидела мужа, он еще стоял, думаю, что он уже был ранен; мне показалось, он видел, кто стрелял; на его лице я заметила удивление, огорчение и как бы обиду на кого-то. Я не видела, как муж упал, решила, что, наверное, это немцы, так как о них мы как раз говорили, и бросилась в дом. Я помнила, что ребенок, завернутый, лежал на кровати как раз напротив окна, и боялась, что если его увидят, то убьют. Поэтому я спрятала сына под кровать, а когда услышала еще выстрелы на дворе, побежала в другую комнату, к хозяевам, так как окна этой комнаты выходили во двор, я хотела посмотреть, что с мужем. В комнате было несколько человек, я услышала голос на дворе: «Лошадей, быстро запрягайте лошадей!», а потом еще голос хозяина, соседа, он объяснял, что у него нет лошади, что ее забрали немцы. Через минуту преступник… да, я знаю: это он. Нет, я не видела его, только слышала этот голос. Это он, я знаю, он! Этот голос я еще и сейчас узнала бы. И вот он вошел в дом, в нашу комнату, но побоялся идти дальше, так как было темно. Ребенок, к счастью, не подал голоса… Потом преступник вошел в комнату, в которой находилась я. Он велел зажечь свет, но женщины ответили, что нет спичек, тогда он на ощупь стал хватать их за руки и спрашивать, кто тут. Каждая говорила, откуда она, но ни одна меня не выдала, а я стояла в это время за печкой. Одна из соседок пообещала принести спички и лампу, но бандит не пустил ее одну и, схватив за руку, вышел вместе с ней. Тогда пастушка, служившая у хозяев, вытолкнула меня из комнаты, мы схватили ребенка, она отворила двери из сеней, и мы бросились в лес. Мы хотели бежать в З. и выбрались через лес на шоссе, но там ехали какие-то повозки, были слышны крики, и мы испугались, спрятались в лесу, а на рассвете возвратились в деревню. Когда я пошла к дому, там уже ничего не было, ни машины, ни наших вещей, ни людей, только перед домом я увидела пятно крови.

Потом я встретила солтыса, который рассказал мне, что наши вещи увезли на трех повозках, а также тело мужа и того молодого, который был еще живой, сильно стонал, и они его добили. Я узнала также, что шофер машины побежал за помощью, что уже приезжала милиция, что меня искали и велели, когда я вернусь, отвезти меня в З. Я взяла ребенка, и мы поехали в З.

Так я оказалась в казармах, где жили несколько офицеров РКУ с женами и советские офицеры, они нам очень помогали, но мне надо было только, чтобы нашли тело моего мужа, ибо я не хотела верить, что он погиб. Но в милиции было мало людей, и они не могли поехать в лес. В конце концов один из офицеров посоветовал обратиться к советскому генералу или полковнику, который имел там своих солдат. Начальник РКУ, который был назначен на место моего мужа, так и сделал. Русские поехали, но ничего не нашли. Мне потом рассказывали, что они расспрашивали, кто что видел, но им никто ничего не сказал, и они ничего не нашли. Искал также отец того молодого, который, похоже, был из милиции. Он ничего не боялся, этот старый человек, так как других детей у него не было. Он ездил в Б. и тогда и после войны, выспрашивал людей, ходил по лесу, но не нашел и следа. Люди говорили, что надо бы спалить ту деревеньку, но я просила пожалеть их: дело ведь было не в том, чтобы отомстить, тамошние жители немало доброго сделали для нас. Когда шло следствие, ко мне приехали из прокуратуры, я рассказала все, что знала. Но я помнила только голос. В деревне мне рассказали, что убийца был высокий смуглый брюнет со шрамом на лице. Мне показывали разных мужчин, и я слушала их голоса. Когда в одной из групп я увидела водителя того автобуса, мне кажется, он был украинцем, высокий такой, смуглый, и услышала его голос, то из всех он показался мне наиболее похожим. Но это ведь никакое не доказательство, потому что тот голос все время преследовал меня, даже потом, когда я уже жила в Б., и мой начальник как-то неожиданно закричал на меня таким же голосом, я потеряла сознание и потом долго болела, и это у меня уже никогда не проходило. Но начальник не мог быть тем человеком, и врачи потом объяснили мне, что он никогда даже не выезжал из Б. … А еще как-то во время отпуска я встретила одного пана — как услышала его голос, опять заболела. Во время следствия я слушала голос, мне говорили, что это он, но он был совсем непохожий.

Я все время старалась узнать, как это было, и сын, который теперь заканчивает политехнический институт, так как он унаследовал от отца математические способности, тоже должен знать, а могилы, где мы могли бы поставить свечку, нет. И я много раз пыталась разузнать, ездила в деревню, расспрашивала людей, писала в воеводскую прокуратуру, оттуда мне ответили, что документы находятся в генеральной прокуратуре. Из генеральной прокуратуры мне ответили, что дело переслано в Государственный совет, а из Государственного совета — это было уже незадолго до октября — мне не ответили…

Вы говорите, что если они в Государственном совете, то, наверное, по вопросу помилования… Как же так можно?.. Впрочем, я понимаю, никто, собственно, не знал, что хорошо, что плохо. Но я хотела бы только знать, куда они отвезли его… Да, конечно, но я точно не помню. Я теперь плохо помню, что мне говорят, я запоминаю только то, что вижу. Да, называли мне разные фамилии и псевдонимы, вроде К., Г. и Ч. Но этого К. я знала, его звали П., он был в Батальонах хлопских, приходил к нам, это невысокий блондин, и голос у него совсем не такой. Я узнала, что одна повозка была из деревни Б. Когда я говорила с тем крестьянином, он не сказал мне ничего определенного, только ответил, что ездил с разными людьми, да и как не поехать, когда пистолет ко лбу приставляют. Я просила его разузнать хоть что-нибудь, ибо я хочу выяснить лишь одно — где тело мужа. Потом я звонила по телефону, так как уже не могла поехать, и мне ответили, что тот крестьянин ничего не расскажет, потому что боится. Когда это было? Нет, не тогда. Позднее, уже после того как из Государственного совета не дали ответа. Я узнала также, что у одного из крестьян нашли вещи моего мужа, но мне их не показали. Так, может, это не мои вовсе вещи были? Я слышала также, что та кожа, которая оставалась у нас после дубления со времени оккупации, имела большую ценность, так как дублением тогда никто не занимался и за кусочек кожи платили по нескольку сот злотых. Еще я попросила ксендза, и он обратился к людям с амвона, что если кто знает что-либо о возможном местонахождении тела моего мужа, то пусть напишет на листке без подписи и бросит в ящик для пожертвований. Мне это нужно было, чтобы похоронить мужа. Но никто ничего не написал. Сколько лет прошло? Я знаю, помню. Сегодня ему было бы 67 лет, старый человек, но, видите ли, сын… Сын никогда его не видел.

Теперь я уже не ищу, вот уже три года как стала часто болеть, и мне ничего не хочется. Тем более что до З. далеко, ездить я не могу, врачи не советуют. Так что вы думаете? В последнее время меня уговаривают устроить могилу без гроба. Понимаете? Чтобы одна только надпись… Как вы думаете, ксендз согласится на это? Ну да откуда вы можете знать? Тогда, может быть, на площади в З.? Пожалуй, это не вызвало бы трудностей, ведь о нем столько писали в газетах…

И я не знаю, нужно ли, чтобы эта символическая могила появилась на площади местечка З., чтобы в праздники к ней приходили школьники возлагать цветы, а в будни пожилые люди с недоброй гримасой на устах вполголоса говорили, что это тот, которого «наши парни из леса…». И не знаю, надо ли для успокоения души старой и больной женщины и молодого человека разыскать в Государственном совете это дело. Ведь неизвестно, что в нем окажется: запечатанный сургучом конверт с протоколом о приведения приговора в исполнение, глубоко обоснованный акт помилования, а возможно, и о реабилитации приговоренного, и придется сказать, что убийца — несчастный исполнитель чужой воли — свободно ходит по свету, возможно, где-то сидит за одним столом с вдовой.

И я не знаю, облегчит ли чем-нибудь драму отдельного человека трагизм всей польской истории. И не знаю, возможен ли вообще единственный выход в данной ситуации — забвение. И наконец, независимо от всех мудрых психологических и психиатрических врачебных советов, действительно ли оно правильно, справедливо, гуманно…

Начальник службы мобилизации и пополнений Войска Польского рапортовал 31.X 1944 года:

«Расклеенные декреты правительства и приказы начальников РКУ в некоторых местностях срывались, а на их место наклеивались листовки подпольных организаций польского правительства в Лондоне. В этих листовках от местного населения требовали не являться на мобилизационные пункты, угрожая не только тем, кто подлежал мобилизации, но и их семьям, называя нынешнее правительство незаконным. Были даже случаи террора: в Замостье убит начальник РКУ, в РКУ Седльце был убит секретарь регистрационной комиссии, в РКУ Ярослав убит один из офицеров, который явился, на призывной пункт в военной форме»{285}.

И здесь фамилии убитых не указаны. Факты становятся уже только иллюстрацией. Позднее в официальном документе говорилось:

«С помощью подпольной подрывной деятельности в стране, через свою агентуру, прежде всего АК, предпринимаются попытки помешать росту силы Войска Польского… Убийство начальника РКУ майора Кропивницкого и сержанта РКУ Хелмского было самым отвратительным выражением их преступных замыслов ослабить вооруженную силу рождающегося молодого государства»{286}.

В газете писали:

«Кто эти убийцы? Как свидетельствуют показания пойманных исполнителей убийства майора Кропивницкого, убийцы рекрутируются из бывшего народово-радикального лагеря и «Фаланги» — нынешних наемных Народовых сил збройных. За их действия несут также ответственность командование АК, ее инспектораты, командование округов и уездов»{287}.

А спустя два месяца после очередных убийств из-за угла газета писала:

«Это не случайность, что пуля наемных убийц оборвала жизнь польского офицера в момент, когда Войско Польское сражается на укрепленных подступах к Гдыне, Колобжегу и Щецину. Та же преступная рука убила из-за угла майора Кропивницкого в то время, когда польские солдаты проливали кровь в битве у стен Варшавы, убили ехавшего с фронта к матери в Люблин младшего офицера, убили возвращавшегося из отпуска солдата в Пулавах. К немецким пулям и снарядам, которые убивают на фронте наших офицеров и солдат, прибавились преступные пули посланцев обанкротившейся санационной клики»{288}.

Более того, факты и фамилии стали иллюстрациями не только в статьях, но и в оценках ситуации, докладах о политическом положении; они становились исходными данными для выводов, основанием для принятия решения. Решения принципиального значения.

1943 год в Польше был годом братоубийственной борьбы. Вопреки легенде, вопреки нашему сегодняшнему, «подправленному», видению тогда шла политическая борьба, принимавшая самые острые формы, но, несмотря на общую конспирацию, открытая. Возвещалось, кто является чьим врагом, кто и от чьего имени стреляет. От боровското убийства отмежевалось Главное командование АК, его осудила аковская солдатская и офицерская масса. До сего дня им похваляются Народове силы збройне. Точно известно, кто убил инженера Маковецкого и Крахельскую из Бюро политической информации АК, а позднейший заместитель Богуна Зомб-Зданович и сейчас с удовольствием вычисляет в эмигрантской прессе свое тогдашнее превосходство в вооружении над люблинскими крестьянами — пепеэровцами и людовцами.

1944 год в Польше — год скрытых убийств. Раздаются выстрелы, падают жертвы, но никто не признается в том, что нажал спусковой крючок. «Правда, мы были против ПКНО, — скажут потом многие из тех людей. — Но мы не стреляли», — добавят они. А кто же в самом деле стрелял? Известные во время оккупации командиры отрядов, герои партизаны и солдаты антигитлеровской войны как-то исчезают с горизонта… Но по странному совпадению или несовпадению в тех самых местах зачастую разворачивают действия вооруженные отряды, прикрывающиеся их псевдонимами. Отряды Народовых сил збройных, которые не поднялись на борьбу против немцев в рамках плана «Буря», тоже сменили имена и клички, и многие псевдонимы до сего дня так и не удалось расшифровать…

Остались лишь списки павших деревенских активистов, милиционеров, солдат. Остались забытые, заросшие травой могилы. Остались сироты.

И еще — полное горечи нежелание вспоминать обо всем этом.

Новобранцы. Из Бяла-Подляски была прислана копия листовки, появившейся в городе:

«1) Запрещается участвовать в мобилизации, которая объявлена нашими врагами. Лица, являющиеся по призыву, будут рассматриваться как изменники…

3) Уклонение широких масс от призыва — очень важный козырь в руках нашего правительства в Лондоне и такая же борьба, как штурм предгорий Монте-Кассино…»{289}

Следовала подпись командира дивизии.

Военно-призывная комиссия в Краснике сообщала:

«Встречаются группы, придерживающиеся различных взглядов. Одни говорят, что вообще не надо идти в армию, а только прятаться и уходить в лес, скрываться до поры до времени, ибо уже скоро… Большая часть новобранцев говорит: «Мы не политики, нам надо идти с солдатами, чтобы выгнать немцев из Польши и воевать»{290}.

До 3 октября по призыву явились 83 тысячи человек. Из них было мобилизовано 58 тысяч. Оказалось много негодных к службе, но еще больше — 10 тысяч — было затребовано, забронировано и освобождено по настоянию разных властей и учреждений.

В тот же день 3 октября Верховное Главнокомандование Советской Армии издало приказ, послуживший организационно-материальной основой для осуществления наших планов сформирования польского фронта. На основании этого приказа начали поступать оружие, военное снаряжение, создавались ячейки авиационных и танковых формирований, в распоряжение Главного командования Войска Польского направлялись офицеры-специалисты.

Между тем для осуществления наших планов в наличии имелась едва ли половина того количества людей, на которое рассчитывали. Из Советского Союза призывников-поляков из Западной Украины и Западной Белоруссии прибыло только 23 тысячи вместо ожидаемых 50 тысяч, и среди них всего 1738 офицеров.

1-я армия — 72 тысячи человек, полностью вооруженные, — находилась в окопах над Вислой, изредка получая пополнения. Чаще всего приходилось отдавать людей для вновь формирующихся частей. Из прежних лагерей и центров формирования на территории СССР прибывали последние польские части. 2-я армия насчитывала уже около 50 тысяч человек, но ей не хватало трех четвертей необходимого количества офицеров. Кадры дивизий 3-й армии насчитывали по нескольку десятков человек. Я не говорю о многочисленных частях резерва Главного командования. Формирование польского фронта продолжалось. Оружие уже находилось в дороге. И люди — тоже в дороге. Десятки тысяч добровольцев и новобранцев из числа призванных еще в Сумах и Киверцах, прибывавших из Вильно, Пинска, Новогрудока, Тарнополя и Львова, призванных в Белостоке, Жешуве и Миньске-Мазовецком, двигались по железным дорогам и шоссе. Случайными поездами, а иногда и пешком, в истрепанных домашних костюмах, с узелком, в котором лежал взятый из дому хлеб, двигались они к запасным полкам, к деревням, громко называвшимся «районами формирования», где их ожидали организационные группы. Стены бараков буквально трещали в Майданеке, тесными оказывались помещичьи амбары в деревнях.

«В момент моего приезда 4-й запасной пехотный полк насчитывал около 10 тысяч человек, из которых 9 тысяч не были обмундированы… Если бы не помощь 2-го Белорусского фронта, с продовольствием была бы катастрофа. На сегодняшний день имеется лишь однодневный запас картошки. Помещение годится в лучшем случае на четыре — пять тысяч людей. Нет воды и света. Теснота, духота неописуемые»{291}, — докладывал главнокомандующему Войска Польского начальник Главного политико-воспитательного управления, инспектировавший гарнизон в Белостоке.

А больше всего недоставало кадров, способных как-то упорядочить и организовать эту солдатскую массу. 1-я армия дала сотни офицеров, мобилизация — две тысячи, тогда как рассчитывали на гораздо большее количество. Исправно и в срок прибывали только офицеры, откомандированные в Войско Польское командованием Советской Армии. Таким образом, одни люди ожидали других, которые придадут их патриотической готовности боевой смысл.

Эту массу, еще лишь наполовину солдатскую, раздирали самые различные сомнения и опасения. Многие прибывали для службы в Войске Польском из Западной Украины и Западной Белоруссии. В запасные полки из польских частей приезжали за людьми советские офицеры, не умевшие говорить по-польски. Люди боялись, что их повезут назад, а не в Войско Польское. Многие прибыли из Волыни, Западной Украины, а также из пограничных уездов Люблинщины, Хрубешува. Там они составляли самооборону, охраняли свои семьи. Здесь они, скопившиеся в запасном полку, чувствовали себя ненужными, ожидая служебного назначения, мундира и оружия… А дома хозяйничали бандеровцы… Доходили вести, слухи, письма о зверствах, назывались сожженные местечки, сровненные с землей деревни, фамилии убитых соседей.

Многие пришли прямо из родной деревни в часть, стоявшую здесь же, в этой деревне. Одетые еще в домашние лохмотья, питавшиеся еще хлебом, взятым из дому, ошеломленные, затерявшиеся в коловороте «первого дня творения» — рождения нового полка или дивизии, они здесь ждали. Деревня была тут же, рядом, отец, мать, жена — им-то каково придется? А тут пора поднимать зябь, проводить осеннюю пахоту, сев. Земля ждет, и землю дают — не обойдут ли, раз в доме нет мужчины?..

И все беспомощно посматривали в сторону хаты, где расположился штаб полка — те несколько еще незнакомых людей, из которых самое большее каждый пятый говорит по-польски и которых так редко можно видеть, ибо они в отчаянии пытаются как-то распутать весь этот балаган… Посматривали и в другую сторону, в лес, где, они хорошо знали, укрывались другие, в мундирах и с оружием. Может быть, неладно что-нибудь в этом войске…

Они еще не очень уверенно чувствовали себя — солдаты без мундира, без своего места в строю, у полевой кухни, на утренней поверке или у стойки с оружием. Без своего командира, знакомого, близкого. «Естественно, что солдат, не вооруженный и не обмундированный, крайне слабо ощущает свою связь с войском»{292}, — писал майор Петр Ярошевич из 1-й армии в октябре 1944 года. Почти буквально то же самое, что 113 лет назад, в 1831 году, писал другой польский офицер, поручник Альфред Млоцкий из 9-го пехотного полка армии Королевства:

«Крестьянин в армяке считал себя крестьянином, а не солдатом»{293}.

Командир одного из полков народного Войска Польского писал:

«Голод стал причиной массового дезертирства. Солдаты уходили по домам за хлебом и салом».

Я помню трех пойманных дезертиров из моего полка. Один был совершенным кретином. Он действительно ничего не понимал, ни в малейшей степени не отдавал себе отчета в своих обязанностях, правах, ответственности. Другой был сектантом, у него была религиозная мания: он непрерывно молился, твердил, что не может даже прикоснуться к оружию. Третий был трусом, но трусом болезненным. Он трясся не только при звуке далекого выстрела, но даже при громких криках. Ни один из них не симулировал. Однако следует, пожалуй, признать, что это — «нормальное» дезертирство. В каждом скоплении людей, особенно в столь многочисленном, как войско в период войны, можно обнаружить определенный процент психопатов, умственно отсталых, маньяков. И наконец, страх испытывает каждый, но не каждый может контролировать и преодолеть его. Даже тогда, когда речь не идет о риске стать калекой или погибнуть, процент естественного отсева довольно высок. В довоенной польской армии, в обычных мирных условиях при призыве около 100 тысяч рекрутов ежегодно число дезертиров (не считая различных форм откупа или уклонения от призыва) колебалось от 1000 до 1500{294}.

Трагические судьбы людей в годы второй мировой войны также породили миллион самых причудливых жизненных ситуаций. Мне известен случай дезертирства солдата, который в условиях боев не мог получить отпуск, а хотел узнать, жива ли его семья, о которой он не имел никаких сведений с 1939 года. Я знаю случай дезертирства 17-летнего добровольца, которого разыскала мать и забрала домой «по моральным соображениям» («эти мужики могут испортить ребенка!»). Наконец, существовали те реальные условия, складывавшиеся из голода и холода, которые легче переносятся в окопах на фронте, когда смысл жертвы очевиден, и труднее — в тыловом лагере, где еще ничего не совершается, где никто ничего не хочет и ничего не дает, а родной дом слишком близок, а до собственной перины, миски с клецками и жены совсем недалеко, каких-нибудь пять километров.

Или же наоборот — слишком далеко, но наверняка известно, что там человек нужнее.

«В Мосьциске, — докладывает инспектор Главного политико-воспитательного управления Войска Польского, — находится около 120 дезертиров. Эти дезертиры вооружены и держат самооборону против нападений бандеровцев на их семьи. 19 солдат, которые группой дезертировали из 10-й пехотной дивизии, родом тоже из Мосьциски»{295}.

В сумме все эти факторы влияли на картину дезертирства. В сентябре 1944-го из 1-й армии при личном составе в среднем около 72 тысяч дезертировало 66 человек. Но 2-й армии данных нет. В октябре из 1-й армии дезертировало — 266 человек; из 2-й при личном составе 50 тысяч — около 3 тысяч. В ноябре из 1-й армии дезертировало — 130 человек, из 2-й — 280. По прошествии нескольких месяцев, после стабилизации частей и накануне кровавых боев, к которым готовились солдаты, в апреле 1945 года данные о дезертирстве выглядят следующим образом: в 1-й армии при личном составе 80 тысяч человек — 27, во 2-й при личном составе 90 тысяч человек — 66 (в том числе одно дезертирство групповое диверсионного характера). Красноречивые цифры!{296} Нормальные причины военного времени и великого становления объясняют почти все. За исключением октября. За исключением этих, впрочем, весьма неточных и, несомненно, преувеличенных данных: «около 3 тысяч» при личном составе 2-й армии 50 тысяч солдат. Ибо кроме всего того, о чем шла речь выше, было ведь и другое, о чем, по правде говоря, не хочется вспоминать и чего лучше бы не было.

Но это было. Было это и прежде. 150 лет назад на альпийском биваке солдаты-легионеры, ожившие под пером Стефана Жеромского, вспоминали:

«…Измена разъезжала между храбрыми войсками. Войска двигались вперед и назад, коченели от холода, страдали от зноя, месили грязь, подыхали от голода, стонали от ран, а измена средь бела дня на вороном коне под черным султаном разъезжала по лагерю. И куда она указывала жезлом, там косили людей вражеские пули. Она водила войска туда и сюда, как ей было угодно, якобы на бой за польскую родину…

…Польская родина истекала кровью, горели города, в деревнях торчали трубы и печи, ветер носил пепел по чистому полю. Солдат сжимал горячую боевую винтовку, заряжая ее заколдованной пулей. А барская измена заставляла его обращаться в бегство…»{297}

…Я вспоминаю пополнение, которое в начале октября 1944 года прибыло в наш полк 1-й армии, смертельно обескровленный в боях на чернякувском плацдарме. Помню поляну в деревне Циси под Миньск-Мазовецким, буро-зеленый прямоугольник нашего нового «четвертого батальона», почти 900 складных, неплохо вымуштрованных, угрюмых, молчаливых людей. 25 взводов под командованием седовласых младших офицеров уже в годах, но имеющих, как можно было догадаться по их виду, многолетнюю профессиональную подготовку… Умудренность жизнью, слегка иронические взгляды, подчеркнутая лояльность, добросовестность в мелочах, молчаливость. Во взводах они все знали друг друга, понимали с полуслова. Они не говорили, откуда пришли. Их выдавали напевная речь и место рождения, указанное в анкетах. Позднее, значительно позднее, я узнал всех их, понял. Но это было под Одрой, после Поморья и после Колобжега. А дезертировали только пятеро из них, только пятеро.

Как было в других местах? О таких сколоченных, спаянных взводах и ротах пополнения можно сегодня услышать в рассказах о формировании полков 2-й армии, прочитать в рапортах из запасных полков. Одни пришли прямо из Парчевских лесов Сольской пущи, другие — из Виленщины, районов Новогрудока, Львова. После разоружения, после интернирования их направляли в распоряжение Войска Польского без офицеров, которые отказались служить в возрожденном народном войске. Люди с прошлым, люди, представлявшие определенное течение. Они хотели сражаться, и сражались отлично. Однако не сохраняли ли они лояльность в отношении прежнего командования, в отношении того правительства, которое до этих пор было для них единственным? Не намеревались ли они остаться в его подчинении? Правда, общие концепции и тайные приказы польского главнокомандующего из Лондона до них не доходили. Однако каждому из них разъясняли, что это за войско в Люблине и почему нельзя вступать в ряды берлинговцев. Они читали сами или им пересказывали прочитанное, какие польские дивизии находятся на Востоке. Вот что говорилось не в шифровке для избранных, а в массовом издании, публичном органе подполья «Бюлетынь информацыйны» 12 августа: «Строго говоря, это не польское войско, а отряды наемников польского происхождения на советской службе»{298}. И ведь этим людям были адресованы листовки, которые находили в казармах запасных полков, на деревьях вблизи солдатских землянок:

«ПКНО не имеет никакого права объявлять мобилизацию. Помните, что эта армия — козырь в руках русских. Мы все пойдем сражаться, все пойдем бить врага, но как настоящее Войско Польское под командованием генерала Коморовского»{299}.

Когда я сегодня вспоминаю ту поляну в деревне Циси под Варшавой и тех, кто своим достойным видом вызывал уважение взводных и сержантов, командиров взводов, я уже знаю, что план «Буря» предусматривал кроме выхода из подполья оставление в подполье второго, запасного комплекта командования, а кое-где, например на Виленщине, существовали и третьи, и четвертые «гарнитуры», законспирированные в рядах партизанских бригад и батальонов АК. Мне неизвестно, какие приказы в отношении призыва в армию они издавали и какие получали после прохода фронта, после выхода из подполья. Мне неизвестно, кто писал и печатал эти листовки, инструкции, иногда идентичные по тону и техническому исполнению печатным изданиям периода оккупации, иногда почти неуловимо, но весьма существенно отличающиеся от них, иногда просто беспомощные, а иногда и совсем ни на что не похожие… Но в цифрах о дезертирстве в октябре, несомненно, отражается и организованное дезертирство. Всегда по одной и той же безотказной схеме: тревога, объявленная ночью командиром, или начальником подразделения, чаще всего, младшим офицером, выход «на учения» в лес, контакт со связями или лесным вооруженным отрядом, объявление солдатам, что они возвращаются в подлинное Войско Польское — подпольное. И в этих цифрах отражен черный день, вернее, черная ночь 2-й армии, ночь на 13 октября 1944 года.

Черная ночь. Дело было так.

Они размещались в деревне Бялка под Красныставом. Четыре огромных коровника в помещичьем имении были заполнены солдатами. Остальные, кому не нашлось места в коровниках, расположились в деревенских ригах. Воду носили из Жулкевки, за два километра. Соломы не было, разве что кто-то сумел немного наскрести у хозяев. Спали на досках, на глиняном полу, укрываясь куртками. Кое у кого имелись мундиры и шинели. Походных кухонь не было. Роты и взводы готовили для себя что придется в крестьянских хатах… На учения тоже ходили в своей одежде. Назывались эти люди 31-м пехотным полком. Но, наверное, большинство из них даже не знали своего номера, не успели узнать.

31-й пехотный полк был создан в начале сентября. Он не имел основы — того ядра, каким для 5-й и 6-й дивизий послужил Центр формирования польской армии в СССР, а для 8-й дивизии — партизанские группировки «Еще Польска не згинела», северолюблинские отряды АЛ, а также отряды БХ, которые присоединились к ним еще весной и летом. 7-я пехотная дивизия создавалась из ничего. В начале сентября прибыли младшие офицеры и солдаты из-за Буга, из второго эшелона польской армии в СССР, немного — из запасного полка, несколько офицеров из АК, из 1-й армии, из госпиталей. Позднее в него вошли уже только офицеры, прибывшие в распоряжение Войска Польского прямо из Советской Армии, совершенно не знающие Польши, застигнутые врасплох необычным характером полученного задания, исполненные доброй воли, но еще не разбирающиеся в своих обязанностях, правах, задачах. До конца сентября прибыли 53 офицера. В целом ядро полка насчитывало не более 200 человек, которые в течение двух, максимум трех недель едва успели узнать друг друга. Между 1 и 10 октября из запасных полков прибыла масса новобранцев — солдат и младших офицеров. Прибыло две тысячи человек — и поодиночке, и небольшими подразделениями. Такой массой людей некому было распорядиться. Одновременно прибыли еще 32 офицера. Всего, таким образом, получилось 85 офицеров (по штатному расписанию полагалось еще 200), около 300 разного рода подофицеров (по штату не хватало 570) и более 2 тысяч рядовых — главным образом из окрестных деревень и районов, из городов Красныстав, Хелм, Красницкий. Немало новобранцев было родом из-за Буга.

Многие вообще не ориентировались в обстановке. Капралы выражались кратко, охрипшими от усталости голосами. Офицеров за все эти 10 дней видели раз, может, два, да и те говорили по-русски. Да, люди не были готовы к тем большим делам, в которых им предстояло участвовать. Среди них оказалось много неграмотных, нелегко было найти кого-либо даже на должность ротного писаря.

В первые дни октября вся эта масса находилась в непрерывном движении. Люди сотнями прибывали, уходили и уезжали, кружили по району, отправлялись в окрестные деревни за продовольствием, за соломой и досками, выкапывали картошку, готовили еду, стояли в очередях у склада с обмундированием и просто искали себе места. Комплект оружия, предусмотренного по штату полка, ждал их, первые занятия уже шли, и дело двигалось вперед. Через две недели из этой массы получился бы нормальный, начинающий обычную жизнь полк.

Но они размещались не в казармах, стены которых внушали бы доверие, укрепляли бы ощущение прочности. Они размещались и не в тихих лесных лагерях, далеких от людей, которых не волновали тогда мировые проблемы. Это значит, что у всей этой массы не было не только кухонь и кроватей, матрасов и табуреток, нормальных бытовых условий. Это значит, что у них не было также стабильной дружной атмосферы, в которой могли бы выкристаллизоваться и окрепнуть их солдатское единство, сплоченность и воля.

Они размещались по хатам среди местных жителей, размещались в Красныставском уезде — таком, каким он был после четырех лет оккупации. В уезде, кипевшем политическими страстями, расколотом, расшатанном, беспокойном и вызывавшем беспокойно, охваченном вот уже целый год гражданской войной. Размещались в уезде, который был базой ППР и Гвардии Людовой, но одновременно — базой правых сил. Вот уже год здесь лилась братская кровь, гибли в братоубийственной войне люди. Именно тогда, в октябре, погибли один за другим секретарь уездного комитета ППР, секретарь городского комитета, начальник отделения милиции, депутат уездной рады народовой. По деревням и соседним лесам кружили подпольные отряды вооруженных людей. Вероятнее всего, это были отряды НСЗ Люблинского округа — отряды Шарого, Романа, Земсты, Яцека и Сокола, те самые, которые восемь месяцев спустя совершили страшное преступление — зверски умертвили 197 жителей деревни Вешховины неподалеку от Бялки.

Неужели вся эта масса могла не знать, чем живет красныставская деревня, неужели эти выстрелы из-за угла и затерянные в лесу могилы не оказывали влияния на нее, еще сырую, еще зеленую, еще не твердо знающую, где настоящая правда? Странно, что в двухтысячной массе не нашлось двух-трех десятков достаточно грамотных, чтобы вести ротные списки… И кто был тот офицер, который в сумерках пошел на беседу с офицером госбезопасности? Кто был тот часовой, который его застрелил, а потом сбежал — за два или три дня до событий, о которых пойдет речь?..

Итак, в начале октября здесь царили беспокойство и неуверенность.

Впрочем, строго говоря, вся эта масса состояла всего лишь из новобранцев. О присяге никто из них даже не думал.

9 октября командир полка узнал, что вся дивизия передислоцируется на север, под Парчев, ближе к штабу 2-й армии. Надо было разведать новые места, добиться лучших условий расквартирования. Полк начал собираться в дорогу. Команда квартирмейстеров отправилась в указанный район искать более богатые деревни. В соседние деревеньки отправились патрули за подводами. Решили раздать оружие, ибо как было его везти? Пусть уж будет настоящее войско. Один из патрулей наткнулся в лесу на вооруженную банду, бандиты отобрали у него телеги, разоружили патруль и увели с собой. Некоторым удалось бежать и вернуться в полк. Офицеры уже завершили свои дела, связанные с этой короткой паузой в их военной биографии. Двое собирались жениться — полковая офицерская свадьба была назначена на 12 октября. Почему-то среди солдат беспокойства, разговоров и возни было больше, чем обычно, но кто обращал внимание на это? В документах остался след — некоторые солдаты докладывали своим командирам о тревожных слухах, что полк будто бы собираются разоружить, расформировать, вывезти куда-то, может быть в Сибирь… Другие говорили, что на японский фронт. Вероятно, для того, чтобы доказать, что на деле все это не так, в последний момент было роздано все оружие и боеприпасы. Факт, однако, что сообщениям этим никто не придавал значения.

Холодной и хмурой октябрьской ночью в рано опустившейся на деревню темноте полк укладывался спать. Офицеры на квартирах закончили приготовления к отъезду. Только свадьба еще продолжалась. Вскоре после поверки здесь же, близ деревни и имения, с нескольких сторон в разных местах внезапно грянули выстрелы. Разбуженные солдаты выскочили из коровников и хат. Младшие офицеры подымали по тревоге взводы и роты. Никто не знал, что происходит. Один из офицеров оказался в своей роте, привел ее в порядок, успокоил, прикрылся со стороны леса пулеметом, вывел людей на позиции, сумел их убедить, что ему известно, что надо делать. Другой побежал к своему батальону, но его завернул посыльный от командования полка. Большинство офицеров бежало к штабу. Его уже охраняли — пулеметная рота, окапываясь, занимала оборону. Жена командира полка плакала: «Что случилось? Что с нами теперь будет?» Заместитель командира полка по строевой части (командир был в штабе дивизии) тоже не знал, что делать. Некоторые из офицеров рвались к своим подразделениям — будь что будет, но они должны быть со своими людьми. Заместитель не пустил их, как бы предчувствуя, что сделать уже ничего нельзя. Вдали раздавался треск выстрелов, побрякивали котелки и оружие, непривычно, необычно и непонятно шумело возбужденное солдатское море. Некоторые офицеры были пьяны — прямо со свадебного пиршества, большинство — дезориентированы. Они не представляли себе, чего хотят эти новобранцы, еще не узнанные, не приведенные в воинский вид.

Когда прибыл командир полка и разослал офицеров по подразделениям, уже ничего нельзя было сделать. Солдаты жались по темным углам коровников, блуждали по деревне, прятались в соседних хатах, не выходили на перекличку, не узнавали своих командиров и не понимали их команд. Лишь днем, когда прибыли представителя высшего командования, контрольно-инспекционного аппарата, контрразведки и прокуратуры, отрезвевшие люди поняли размах и значение происшедшей этой ночью катастрофы, отличавшейся от всего, что было ранее.

Отсутствовала целая учебная рота 1-го батальона вместе с командиром подпоручником Студзиньским, исчез в полном составе 2-й взвод 5-й роты вместе с командиром капралом Липиньским, недоставало целых взводов. Недосчитались многих, многих вместе с их командирами — младшими офицерами.

В главный штаб Войска Польского в Люблине поступило следующее донесение:

«В ночь на 13 октября дежурный по 31-му пехотному полку в звании взводного (бывший капитал АК) объявил тревогу и вывел полк в лес за три километра от лагеря, где приказал разойтись по домам. Он заявил, что те, кто вернется в часть, будут расстреляны. В это время специально подготовленная группа подняла в районе лагеря стрельбу. Из 2092 человек личного состава полка убежало 1155»{300}.

Свершилось.

Еще 13, 14, 15-го невозможно было установить ни фактический состав полка после событий, ни точное число дезертиров. Обо всем этом говорилось еще языком первых донесений: «по предварительным и неполным данным…». Но ведь на войне, в истории, там, где одно событие следует за другим, где жизнь требует немедленно реагировать на каждый новый факт, именно на основании таких непроверенных фактов и предварительных донесений иногда принимаются ко многому обязывающие решения…

12 октября на аэродроме в Москве приземлился премьер польского лондонского правительства Станислав Миколайчик. Днем раньше в Москву прибыла делегация ПКНО. Предстояли переговоры, и притом не только между эмиграцией и советскими властями. Предстояли также переговоры между ПКНО и советскими властями. О большой политике. И о совершенно конкретных проблемах ведения войны, формирования войска, администрации, хозяйства.

В Москву вслед за делегацией ПКНО из Польши летели донесения, отчеты, оценки ситуации, тревожные депеши — «срочные» и «молнии». Донесения польские и советские, для польской стороны и для советской стороны. О концентрации АК, а возможно и НСЗ, в белостокских лесах, о подготовке вооруженных выступлений, о покушениях на членов ПКНО, о нападении на тюрьму в Замостье, о попытке захвата Жешува и слухах о якобы предстоящем вскоре восстании. Именно 12 октября поступила информация о ходе конференции всех подпольных организаций и о подготовке путча с целью вооруженной ликвидации ПКНО{301}.

Следует помнить, что на основании прежних соглашений для вновь формируемых польских частей продолжало поступать советское оружие. 10 октября в 10-й пехотной дивизии насчитывался 91 человек. Дивизия получила не только комплект индивидуального оружия, но и 12 гаубиц калибра 122 мм, 36 пушек калибра 76 мм, 36 пушек калибра 45 мм, 24 миномета калибра 120 мм, 42 миномета калибра 82 мм{302}. На железнодорожные станции Завада и Ярослав из Советского Союза прибывали все новые транспорты оружия и снаряжения для поляков.

13 октября до Москвы дошли известия о событиях в 31-м пехотном полку. Как сообщает современный историк Кристына Керстенова, проанализировавшая материалы, которые некогда служили главным источником для оценки ситуации важнейшими государственными органами, 13 или 14 октября в Москву поступило следующее донесение:

«Взбунтовался недавно сформированный и размещавшийся под Красныставом 31-й пехотный полк из состава 7-й дивизии 2-й армии и, за исключением командира и 180 солдат, ушел с оружием в руках в Янувские леса… Дезертирство было подготовлено конспиративной ячейкой, выступавшей под названием «Роботниче силы збройне», а ее символом и одновременно опознавательным знаком был зеленый треугольник или клеверный листок…»{303}

Последующие донесения сообщали о дезертирстве 69 человек из 17-го пехотного полка, 22 человек из 15-го пехотного полка, о бунте в Бяла-Подляске, где армейская рота разгромила управление безопасности…

Так это выглядело издалека… Между тем в Бялку с оружием и снаряжением возвращались солдаты 31-го полка. И невозможно было установить, сколько их вернулось в тот же день, на другой или на третий.

«Мы не претендовали на вывод, — напишет позднее офицер 2-й армии капитан Мариан Нашковский по поводу возвращения случайных дезертиров, — что их возвращение — результат глубокой веры в наше дело, что это результат недолгой, слишком недолгой нашей политической работы. Просто в них заговорили совесть, польское национальное чувство, стремление честно сражаться против немцев и отвращение к политиканству»{304}.

Из офицеров 31-го полка, кроме подпоручника Студзиньского, не хватало еще подпоручника Гловаля. Оба были довоенными польскими офицерами, в войско вступили на территории Люблинщины. Возвращавшиеся солдаты приносили сообщения о действительном ходе событий. Рядовой Хенрик Униловский показал, что все солдаты с оружием и полной выкладкой явились на общий сбор по приказу поручника Студзиньского. В 23 часа 30 минут рота двинулась на юг. Спустя какое-то время у солдат возникли подозрения. Предположения высказывались разные, и некоторые солдаты потихоньку договорились между собой, что при первой же возможности убегут и вернутся в полк.

Рядовой Бронислав Гаврон показал, что после сигнала вечерней зори к нему пришел его друг и сказал: «Будь в полной готовности, пойдем на ночные учения». Командир взвода капрал Липиньский вывел солдат из населенного пункта. На расстоянии трех километров от Избицы, в лесу, он объявил подчиненным истинную цель марша. Рядовой Гаврон, поняв, что невольно стал дезертиром, сбежал и вернулся в полк.

Солдаты, которых обнаружили прочесывавшие лес подразделения 11-го пехотного полка 4-й дивизии, рассказали, что их группа во главе со взводным маршировала в направлении на Замостье. Им было сказано, что они идут на ночные учения. У моста через Вепш повстречавшийся им штатский отозвал взводного в сторону и долго с ним разговаривал. Затем солдатам сообщили, что они идут в новую часть, расположенную близ деревеньки Боньча, где в одном из хуторов их ожидает хороший ужин с выпивкой. Им пообещали выдать документы, по которым они будут числиться несовершеннолетними, чтобы их не забрали в армию.

Картина становилась сложнее, богаче, рельефнее, приобретала форму. Но драма продолжала разыгрываться как бы самостоятельно, в силу собственных внутренних законов.

Немедленно было сменено командование дивизии, сняты командир дивизии полковник Юзеф Мельдер и его заместитель по политико-воспитательной работе. Командиром дивизии был назначен полковник Миколай Прус-Венцковский, опытный польский офицер, участник сентябрьской кампании. Его заместителем стал майор Ян Шанявский, командир отрядов АЛ в Жолибоже, которые две недели назад прорвались через Вислу на правый берег.

Судебное разбирательство вскрыло картину жизни полка, предшествовавшей массовому дезертирству, а также ход событий во время самой катастрофы. Общее число дезертиров, как установил суд, составляло не тысячи, а 667 человек. Суд выявил не только многие недостатки, упущения, порой преступные, но и необыкновенно трудное положение, в котором находился немногочисленный кадровый состав полка. На многие вопросы судебное разбирательство не получило ответа: оно не обнаружило «взводного в звании капитана», не обнаружило «подпольной организации», не нашло ни «зеленого треугольника», ни «клеверного листка»…

20 октября в Люблине сержант 31-го пехотного полка встретил на улице одного из двух пропавших офицеров — подпоручника Гловаля. Гловаля арестовали, но он категорически отрицал свою принадлежность как во время оккупации, так и после освобождения к какой бы то ни было подпольной организации. Он отрицал и то, что вел агитацию в пользу дезертирства. Собственное бегство из полка он объяснял тем, что поверил слухам о том, что полк должен быть вывезен на Дальний Восток. «Я вступил в Войско Польское, чтобы драться с немцами, а не для того, чтобы скитаться по России», — показал он на следствии. Подпоручнику Гловалю как офицеру штаба должен был быть известен приказ о передислокации всей 7-й дивизии на 100 километров к северу, ближе к штабу армии, ему должно было быть известно, что на новом месте расположения уже даже разведаны и определены квартиры.

Правда, следствие едва ли длилось три дня; многие, даже основные, проблемы оно оставило невыясненными.

Общая атмосфера в стране, порожденная сложной политической ситуацией, достаточно известна, чтобы прийти к определенным выводам. Вместе с тем, следует помнить, что атмосфера позволяет понять, но не дает основания отрицать явление. Полторы ли тысячи или около семисот дезертиров — это разница существенная, но не меняющая того факта, что 31-й пехотный полк распался и перестал существовать в течение часа. Правда, тогдашняя ситуация, экономическая, организационная и морально-политическая, допускала возможность временного колебания и распада полка, при котором не могло не проявиться если не массовое, то многочисленное дезертирство, хотя бы из страха перед наказанием. Однако же должен был существовать детонатор, который вызвал взрыв в этой скученной и раздираемой противоречиями человеческой массе. Такой детонатор на процессе обнаружен не был. И однако те люди, которые 17 октября не предстали перед судом, которые дезертировали и не вернулись, те, которых не поймали, — они ведь кем-то были. Из какой-то среды они вышли, какую-то позицию занимали. Кто он, тот человек, который летом 1944 года под фамилией Студзиньского вступил в Войско Польское в в качестве подпоручника командовал учебной ротой 31-го пехотного полка и в ту фатальную ночь вывел ее «на учения» в лес? Кто он, тот человек, который под фамилией Липиньского в качестве капрала командовал взводом во 2-м батальоне того же полка? Кто они, те другие младшие офицеры, которые, пользуясь данной им властью, подняли в ту ночь по тревоге своих солдат «на учения» или «ночной марш» и вывели их из лагеря на все четыре стороны?

Кем-то они ведь были?

16 октября 31-й пехотный полк был расформирован, а его номер навечно исключен из реестров Войска Польского. 740 солдат было передано в 1-ю пехотную дивизию. Остальные — около 300 человек — временно назывались 3-м пехотным полком, а позднее, когда прибыли обученные люди из 5-й дивизии, вошли в новый, 37-й пехотный полк…{305}

Люди бывшего 31-го полка еще долгое время возвращались назад, в войско. Являлись в воинские части, в отделения милиции. После допроса в органах госбезопасности их в большинстве направляли назад в войско «для дальнейшего прохождения службы». Сколько их было, я не знаю. В 16 обнаруженных генералом И. Блюмом таблицах за период с 25 октября по 26 декабря (а это далеко не все документы такого рода), в которых отражено количество возвращенных на службу людей, то есть, по всей вероятности, не слишком виновных, фигурирует 285 фамилий бывших дезертиров из 31-го пехотного полка.

У многих, однако, не хватило на это решимости. Либо они посчитали, что этот путь перед ними закрыт, либо же сами захлопнули перед собой эту дверь.

Спустя двадцать лет З. И., шестнадцатилетний доброволец периода войны, потом дезертир, а впоследствии сотрудник государственного аппарата, находящийся на ответственном посту, писал:

«…Вы спрашиваете насчет срывания эмблем с изображением орлов. Я впоследствии много думал об этом, припоминая все детали, и пришел к убеждению, что этими действиями солдаты выражали чувство разочарования, сожаления, обиды в отношении тех, кто собирался их разоружить и заключить в тюрьму без причины.

…Возвращаясь к моей эмблеме с орлом, я вспоминаю, что сорвал ее, как и другие солдаты, но не выбросил. Нет, это было бы слишком. Хотя без короны, и «такой не наш», но это, однако, орел! Польский орел! Я недолго колебался, бросить его на землю или нет. Верх взяло то, чему я обязан моей матери. Поэтому я спрятал мою «курицу» в карман куртки. В отряде Мевы… мы носили бело-красные флажки на левой стороне.

P. S. Помню, что мою «курицу» я носил еще у Мевы и снял только после роспуска отряда и разоружения».

Спустя несколько месяцев участники драмы в Бялке уже проливали кровь на фронте. Их вклад содержится в славных делах 1-й пехотной дивизии имени Т. Костюшко на Поморском валу, под Щецином и в Берлине. 37-й пехотный полк потерял у Нейсе и Будзишина 314 человек убитыми и почти 1000 ранеными — 45 процентов своего состава{306}. Однако, когда эти люди честно сражались за родину, оперативная группа из учебного центра и 3-го батальона внутренних войск окружила во дворце в Народе давно уже преследуемый лесной отряд реакционного подполья, в составе которого было немало дезертиров и из 31-го полка. В течение нескольких недель дворец служил им крепостью. Осада длилась несколько часов{307}.

ТАКОВА РЕАЛЬНОСТЬ

Импровизации. Встреча состоялась 17 октября в пять часов вечера в пустом и холодном зале ресторана «Гранд-отель» в Москве. Один — невысокий брюнет со слегка прищуренными меланхоличными глазами, в темном костюме — легким кивком головы отослал сопровождавшего его офицера.

В тот день он выглядел еще более грустным, чем обычно. Другой — низкий и плотный, с круглой лысеющей головой, приплюснутой сверху, пришел один. Стискивая челюсти, он выглядел как миниатюрное подобие того великого «бульдога» с вечной сигарой в зубах.

«Господин Берут прибыл с майором Раугевичем, начальником военной канцелярии. Наш разговор с Берутом происходил с глазу на глаз»{308}, — отмечал второй из собеседников Станислав Миколайчик.

Это уже не первый разговор, хотя с глазу на глаз — первый.

Шли поиски договоренности. Обнаруживалось полное отсутствие взаимопонимания.

«Лондон» говорил о достоинстве и гордости, о праве и бесправии, о великодушии и презрении. Родина говорила о том, что война продолжается и что люди должны воевать, жить и восстанавливать.

«Лондон» говорил о конституции 1935 года и о линии Керзона. Родина говорила: «Самое важное для нас — отношения с Советским Союзом». Но те, из Лондона, которые ничем другим не интересовались и не занимались, кроме вопроса о польско-советских отношениях, не могли понять, что для нас в наполовину освобожденной фронтовой стране эти слова означают нечто совершенно иное.

Для них это было главным прежде всего во имя сохранения пограничного статус-кво в вопросах о «священной» границе, установленной Рижским договором 1921 года, и неприемлемости линии Керзона.

Для родины это охватывало совершенно иной круг вопросов, не формально правовых, наподобие давно уже не существующего в действительности статус-кво, а самых что ни на есть реальных, непосредственно и уже сейчас затрагивающих судьбы людей проблем оружия и хлеба, войска и порядка, сырья и финансов, дружбы и неприязни миллионов.

И даже этот вопрос — вопрос о линии Керзона выглядел совсем иначе. Напомним, что правовая основа советской политики, неизменно и настойчиво, а главное, открыто формулировавшаяся в течение всего периода отношений с самыми различными польскими представительствами, заключалась в признании статус-кво, установленного не устаревшим договором 1921 года, а решениями народных собраний Западной Украины и Западной Белоруссии от 28 ноября 1939 года. Граница, которая имелась в виду в этих решениях, отнюдь не совпадала с линией Керзона. Линия Керзона проходила западнее той границы, о которой грезил «Лондон». Линия Керзона проходила восточнее действительной границы, которая определялась фактически не подлежавшей сомнению, неизменной в течение всей войны позицией Советского Союза. А в момент, когда ПКНО занимался практическим налаживанием отношений с Советским Союзом, польско-советская граница юридически не была и не могла быть окончательно определена. Управление землями Белостокского воеводства и уездами на границе Львовского и Жешувского воеводств было передано ПКНО «под честное слово» в Белостоке — через неделю после освобождения, в Жешуве — через десять дней, в Любачуве — лишь через пять недель{309}. Один уезд Жешувского воеводства не могли «найти» до весны{310}, а окончательный, официальный, имеющий юридическую силу польско-советский договор о границе был подписан в августе 1945 года.

Для Польши вопрос об отношениях с Советским Союзом был самым важным. От них зависели очертания Польши на востоке, от них зависели очертания Польши на западе. От них зависело дальнейшее участие Польши в войне, а следовательно, ее вклад в победу, а значит, и ее место в послевоенной Европе при закладке фундамента нового мира.

Будущее зависело от них.

От них зависело и настоящее: прозаические будни пяти миллионов поляков, условия их жизни, их повседневный хлеб и смысл всех усилий, условия труда и борьбы, организация жизни, результаты дневных хлопот и ночной покой. Миколайчика, когда он сидел за столом в ресторане московского «Гранд-отеля», эти проблемы не занимали.

Нетрудно заметить, что вопрос о польско-советских отношениях и для Советского Союза имел тогда весьма существенное значение. Но не в том смысле, как думал «Лондон», что трудности на польском участке тем больше волнуют Советский Союз, чем больше они грозят вызвать рост напряженности в отношениях с союзниками в тот момент, когда от победы отделяли еще несколько сот километров и еще несколько тысяч солдатских могил.

Польско-советские отношения, о которых представители ПКНО с такой настойчивостью говорили Миколайчику на всех встречах, уже давно приобрели характер взаимного переплетения проблем, позиций и потребностей миллионов людей с обеих сторон.

В протоколах ПКНО можно обнаружить следы тех дел, практическое решение которых разными людьми опиралось на различное понимание деталей польского вопроса, предварительно обсуждавшегося на высшем уровне.

21 июля 1944 года в представительстве Крайовой Рады Народовой на освобожденных территориях говорилось{311}, что, хотя о дне освобождения думали постоянно, теперь, когда надо брать власть, то есть распоряжаться и управлять освобождающейся страной среди двигающихся на запад советских колонн и следующих непосредственно за ними тылов, вдоль артерий коммуникаций, дающих фронту силы продолжать движение на запад, — оказывается, ничего не было подготовлено, продумано, решено. Один из делегатов подчеркнул, что переговоры с советскими властями на эту тему «имели место еще в прошлом году и затем с перерывами продолжались. Времени после начала переговоров хватило бы на соответствующую подготовку административного аппарата, способного по освобождении польских территорий немедленно приступить к выполнению самых различных функций». Далее в протоколе говорилось:

«Гражданин Моравский констатирует, что с момента первого визита в Кремль делегация Крайовой Рады Народовой заняла позицию, исходившую из необходимости ускорить создание какого-либо исполнительного органа, и что маршал Сталин сразу же согласился с этим, а проволочки ощущались скорее со стороны нижестоящего аппарата».

Такова была действительность. Наверняка далекая от «идеальных» консервативных, но также и от идеальных социалистических взглядов польских участников встречи в октябре 1944 года. Люди, которые в течение многих месяцев практически решали на польской земле в условиях советской военной действительности вопросы жизни и борьбы польского народа, уже хорошо это знали.

В развитии польско-советских отношений участвовали сотни тысяч людей, которые должны были практически осуществлять свою линию, работать, принимать решения, даже полностью отдавая себе отчет в недостаточном понимании проблематики и знании самой жизни. И потому импровизировали. Обоюдно на всех уровнях и участках жизни.

Генеральные установки советской политики предусматривали помощь народам, борющимся против общего врага, и оказание поддержки прогрессивным силам, которые, по мнению Советского Союза, наиболее полно выражали исторические потребности своих народов. Немалую роль играла также заинтересованность в том, как в будущем сложится обстановка вблизи советских границ. Но союз с прогрессивными силами Польши, оказание поддержки силам, которые создали Крайову Раду Народову и Союз польских патриотов, а впоследствии Польский комитет национального освобождения, пока что представляли с советской точки зрения лишь «открытие кредита». Крупного, долгосрочного, но пока лишь кредита. На этом заключительном этапе войны, после годов потерь и исключительных трудностей, когда приближение победы требовало предельного напряжения сил, Советское правительство наряду с общими соображениями должно было считаться с реальностями войны, с ее, возможно, всего лишь текущими, но весьма существенными потребностями. Это диктовалось заботой о собственном народе, невосполнимые потери которого уже составили 10 процентов населения. Это диктовалось заботой об увеличении военного потенциала в последних схватках и облегчении продвижения на решающем, берлинском направлении. С этой точки зрения вопрос о том, какую позицию займет уже сегодня, а не только в будущем народ, на земле которого будет предпринято важнейшее военное усилие СССР, и каковы будут условия организации, порядка и безопасности на этой земле, — был для СССР далеко не маловажным.

Стремясь сочетать заботу об этих текущих делах со своей генеральной линией на поддержку прогрессивных сил Польши, Советский Союз заранее, начиная от директивы Главнокомандования Советской Армии от 31 июля 1944 года, направленной пяти фронтам, находящимся на территориях, где давал себя знать польский вопрос, старался собственными силами решить некоторые проблемы, непосредственно связанные с советскими военными действиями на территории Польши и обеспечением безопасности в тылу сражающихся армий. В фундаментальном труде «История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941—1945» говорится:

«Ставка Верховного Главнокомандования, учитывая явно враждебную позицию польской реакции по отношению к мероприятиям ПКНО, указала по согласованию с Польским комитетом национального освобождения на необходимость запретить деятельность отрядов Армии Крайовой в тылу советских войск, а также проведение командованием АК мобилизации населения»{312}.

В ходе реализации этой линии накапливался первый опыт, формировались гибкие практические правила военной политики на территории иностранных государств, правила, которых до этого не существовало и которые впоследствии получили применение и в других местах…

Генерал Телегин, член Военного совета 1-го Белорусского фронта, того фронта, войска которого освобождали основную часть земель люблинской Польши, писал:

«…Военный совет фронта решил создать военные комендатуры в гминах (волостях), повятах (уездах) и городах. Их задача заключается в обеспечении порядка и спокойствия в полосе фронта, оказании всемерной помощи представителям ПКНО и демократическим организациям в быстрейшем формировании органов местной власти… Они становились как бы связующим звеном между местными властями и советским командованием»{313}.

Третий выход. Беря власть, ПКНО брал также на себя и определенные обязательства в отношении нации, например возродить мирную жизнь, создать условия для увеличения польских вооруженных сил, для восстановления международных позиций и престижа польского государства. Комитет также брал обязательства определить рамки практического сосуществования и сотрудничества Польши и Советского Союза, поляков и советских людей как в прифронтовых землях, так и в боях на фронте.

Но мы не можем забывать о реальностях: приступая к организации жизни населения в зоне грандиозного наступления Советской Армии, ПКНО брал также определенные обязательства в отношении советской стороны: мобилизовать соответствующим образом усилия польской стороны для разностороннего взаимодействия с Советской Армией, обеспечить порядок и спокойствие в тылу фронта, безопасность тылов и коммуникаций сражающихся армий. Одним словом, брал обязательства наладить дружественные польско-советские отношения, причем отношения не только между правительствами обеих стран. Брал обязательства, имевшие чрезвычайную важность для поляков, но также немаловажное значение для советской стороны.

Об этом не очень хорошо помнят, об этом мало писалось. Но в первые, буквально первые дни и недели народной власти это была, пожалуй, самая важная из всех проблем, которые молодая власть пыталась решать. Проблема, которая потребовала участия в ее решении части лучших сил, сражавшихся на фронте — исторически главном фронте борьбы против гитлеровских оккупантов. В первые дни августа по радио был передан приказ для действовавшей на рубежах Келецкого воеводства бригады «Грюнвальд» майора Бронича (Юзефа Собесяка). Десантной бригаде, которая была расширена за счет добровольцев из Келецкого воеводства, усилена местными отрядами Батальонов хлопских и, едва закончив подготовку к боям, начала вовсю разворачивать действия против немецких коммуникаций в ближайшем тылу фронта, предстояло вопреки потребностям военной ситуации и предложениям командования Келецкого округа АЛ вновь, перейдя через линию фронта, вернуться на территорию освобожденной Люблинщины. 5 августа под Стащувом 500 партизан майора Бронича перешли фронт и направились в Люблин для усиления рядов внутренних войск, готовившихся к борьбе за обеспечение порядка в тылу фронта{314}. Несколько дней спустя подобный же приказ получила краковская бригада Армии Людовой полковника Михала (Францишека Ксенжарчика). 15 августа 400 партизан этой бригады в тяжелом бою под Стопницей прорвались через линию фронта и были направлены в Жешув. Они вошли в состав Гражданской милиции Жешувского, а впоследствии Краковского воеводства{315}. Главные силы Армии Людовой за Вислой, в Келецком воеводстве, вели успешные действия в тылу немцев еще в течение почти двух месяцев, однако осенью, когда положение сильно осложнилось и они получили директиву пробиться за линию фронта в целях более эффективного их использования, 765 партизан из 2-й бригады АЛ «Свит», 1-й и 10-й бригад, а также из группировки Батальонов хлопских Осека в ночь на 28 октября, на сутки позже согласованного срока, пробились через линию фронта под деревней Хотча, потеряв в бою с немцами, а также в результате недоразумений, связанных с опозданием, около 100 убитыми и более 100 ранеными{316}. 18 ноября под деревней Лонгово перешла фронт еще одна группа партизан — 11-я бригада АЛ, а также сильная группировка имени Бартоша Гловацкого{317}.

Эти отборные отряды, закаленные в борьбе против немецкого фашизма, глубоко преданные народной власти и хорошо разбиравшиеся в сложной проблематике польского внутреннего разлада — польской революции и гражданской войны, — были нужнее здесь, где перед народной властью стояли огромные задачи, важные не только для страны, но и для всего хода войны, для сражающейся на фронте Советской Армии. А этим огромным задачам отнюдь не сопутствовал избыток людских сил, должным образом подготовленных в идейно-политическом отношении для их реализации.

Практическая способность новой власти к осуществлению своих разнообразных функций формировалась в тяжелых трудах и борьбе. От способности решать эти задачи зависела судьба молодой народной власти, а также — не будем забывать об этом — и судьба нации.

Позже, на I съезде ППР, оценивая тогдашний исторический момент, Владислав Гомулка говорил:

«Нельзя было допустить, чтобы реакционная теория эмигрантского правительства о двух врагах Польши получила применение в отношении Советского Союза и его армии… Мы, представители партии, первыми начали политику сотрудничества и дружественного сближения польского народа с народами Советского Союза и заменили враждебные польско-советские отношения на союз польского народа и государства с советским народом и государством как на время войны, так и на мирное время. Советская Армия вступила на польские земли и освободила их от немецких оккупантов как союзная армия, как армия, которая видела в польском народе своего союзника, а не врага, чего добивались реакция и ее наймиты»{318}.

Однако на местах, как мы уже видели, обстановка была маловдохновляющей, особенно в первые недели и даже месяцы. Тяжелая борьба за спокойствие и порядок, за будущее страны, которую вел ПКНО против всякого рода анархий, как стихийной, военной, так и «плановой», политической, шла на глазах миллионов поляков. Но не только поляков. Приходили донесения о слабости местных органов ПКНО, о силе сопротивления враждебных ему элементов, реакционных сил, о нападениях, разоружении постов, убийствах, дезертирстве. Эхо выстрелов, раздающихся вдали от фронта, разносится особенно далеко. Когда стреляют в спину, неизвестно, откуда вылетела пуля — из немецкого или бандеровского оружия, из пистолета обычного бандита или убежденного фашиста НСЗ, из винтовки отчаявшегося солдата Армии Крайовой или бойца все еще остающихся в подполье Батальонов хлопских. «Лондонское» правительство столько раз заверяло, что полностью контролирует положение в оккупированной стране и что Армия Крайова — единственная реальная сила, готовая ко всему и объединяющая практически всю нацию!.. Генерал Телегин, о котором говорилось выше, так оценивал тогдашнюю обстановку с точки зрения советских властей:

«На польской территории войска фронта оказались на переднем крае ожесточенной классовой идеологической борьбы между силами демократии и буржуазной реакции, причем но только польской, но и международной. Агентура последней в лице лондонского польского эмигрантского правительства, правых элементов буржуазных и мелкобуржуазных партий, их вооруженных отрядов — Армии Крайовой и Батальонов хлопских — вела яростную борьбу с принявшим власть над освобожденной советскими войсками территорией Польским комитетом национального освобождения (ПКНО)… Переодеваясь в форму советских солдат, отряды АК производили налеты на населенные пункты, грабили и убивали, пытаясь тем самым дискредитировать советских воинов… Военному совету фронта нужно было найти ответ на вопросы: как быть с враждебной нам и польскому демократическому строю лондонской креатурой, вооруженными отрядами, нарушавшими нормальную жизнь фронта, в чем и как помочь польским товарищам?»{319}.

С тяжелым сердцем летели в Москву представители ПКНО. А вслед за ними — не будем забывать об этом — спешили «письма из Люблина», донесения, «срочные» и «молнии», сообщавшие о вооруженном бунте в войске, о концентрации вооруженных сил подполья, о планах организации государственного переворота. И в тот же день на московском аэродроме приземлился Миколайчик.

В московский «Гранд-отель» Миколайчик пришел 17 октября, чтобы, как он сам пишет, взять «языка».

«Берут не скрывал политических и экономических трудностей, с которыми сталкивается комитет в Польше, — докладывал Миколайчик спустя десять дней на заседании Рады Народовой в Лондоне. — Особенно он жаловался на саботаж призыва и на то, что в них стреляют, как в уток. Говорил, что за последний месяц было убито более 50 офицеров и призывников, что офицеры уводят новобранцев в леса… И подчеркивал, как и все представители ПКНО, что самое важное для Польши — отношения с Советским Союзом»{320}.

Однако Миколайчик ничего не понял. Он посвятил свои усилия тому, что в тот момент интересовало его больше всего: распределению портфелей между «Лондоном» и Люблином в возможном правительстве национального единства.

Позднее, на той же сессии Рады Народовой, трудности ПКНО, саботаж и террор, направленные против усилий народной власти по установлению порядка и спокойствия, Миколайчик возведет в ранг главной гарантии, главной движущей силы, позволяющей ему, Миколайчику, принять власть над «взбунтовавшимися» в непосредственном тылу сражающихся советских фронтов территориями.

В стенограмме этого заседания содержится вот такой пассаж:

«Г-н Миколайчик. Я считаю, что, опираясь именно на это сопротивление нации, правительство получило бы возможность действовать.

Г-н Цёлкош. То есть правительство получило бы возможность организовать это сопротивление?

Г-н Миколайчик. Я утверждаю, что это сопротивление, превращенное в оказание правительству поддержки, дает сегодня большую, чем три месяца назад, гарантию, ибо тогда не было ни малейших признаков возможности осуществлять власть в польском государстве»{321}.

Вера в значение террора и анархии для дела возвращения власти «лондонскому» правительству просматривается в предложениях советским властям, которые были разработаны «лондонским» правительством в результате анализа итогов октябрьского визита Миколайчика в Москву. Впервые среди многих других пунктов содержатся выдвинутые на первый план слова:

«Правительство обеспечит поддержание в тылу Советской Армии порядка»{322}.

Представляется несомненным, что в Лондоне правильно увидели дилемму Польши в тот момент, когда фронт стабилизировался на Висле, а в народной Польше рождалась новая жизнь. Увидели альтернативу, но сколь ошибочно прочитали ее!

В Лондоне рассуждали так: если Люблин окажется неспособным осуществлять власть, если он не сумеет обеспечить спокойствие и порядок в тылу, организовать сотрудничество с Советской Армией, он будет скомпрометирован в глазах большевиков и должен будет пасть. Рассуждали: мы убедим Сталина, что ПКНО не сможет обеспечить спокойствия, а мы сумеем. Мы предложим ему поддержку и безопасность. Мы будем нужны. А поскольку не Люблин, то, следовательно, «Лондон». Третьего не дано.

Здесь-то и заключалась основная ошибка. Не было такой альтернативы: если не Люблин, то «Лондон». Напрашивается совсем иное решение.

Географическое отступление. А нет ли уже в Европе иного опыта в области формирования отношений между вступающей армией-освободительницей, которая преследует гитлеровцев, и страной, в которой, деликатно выражаясь, отсутствует политическая стабилизация?

Классическим примером могла бы послужить Италия, где после падения Муссолини, а также после свержения немцами правительства Грациани произошел полный распад политико-административной жизни. Но до этого Италия, несмотря на попытки найти выход, в течение долгого времени была активным участником лагеря агрессоров. О Франции, несмотря на ее капитуляцию в 1940 году, этого сказать нельзя. Однако и здесь политическое разложение зашло довольно далеко, поскольку многие люди связали себя с псевдонейтральностью, а точнее — коллаборационизмом Виши, многие сражались с фашизмом, не оглядываясь на де Голля, а позиция и влияние последнего далеко не были столь неоспоримы, как это представляется сегодня.

10 июня 1944 года генерал де Голль дал в Лондоне интервью представителям прессы. Он сказал:

«В настоящее время не существует никакого соглашения между французским правительством и союзными правительствами о сотрудничестве французской администрации и союзных армий на освобожденной территории французской метрополии. Больше того, создалось впечатление, что в обращении генерала Эйзенхауэра речь идет об установлении во Франции власти союзного военного командования. Разумеется, такое положение для нас неприемлемо…»{323}

«…В Соединенных Штатах подготовлялось некое «союзное военное правительство» (АМГ), которому надлежало взять в свои руки управление Францией, — ядовито отмечает де Голль в своих воспоминаниях. — В эту организацию нахлынули всякого рода теоретики, техники, деловые люди, пропагандисты, вчерашние французы…».

В разговоре с Черчиллем де Голль возмущался:

«Я, например, только что узнал, что вопреки моим предупреждениям союзные войска и службы, приготовившиеся к высадке, якобы везут с собою французские деньги, изготовленные за границей, — деньги, которые правительство Французской республики ни в коем случае признать не может, а между тем по приказу союзного командования эти деньги должны иметь принудительное хождение на французской территории. Я уже жду, что завтра генерал Эйзенхауэр, по указанию президента Соединенных Штатов и в согласии с Вами, объявит, что он берет Францию под свою власть»{324}.

Одновременно де Голль писал одному из своих ближайших сотрудников:

«Либо мы, либо хаос. Если западные союзники вызовут во Франции хаос, они будут нести за это ответственность и в конечном счете останутся в проигрыше…»{325}

Концепция АМГ не получила в Западной Европе широкого распространения. Было признано неуместным вводить оккупационную администрацию на территориях, освобождаемых из фашистской неволи, на землях тех союзных наций, которые совместно вели борьбу против захватчиков. Однако нигде на Западе ни одна солидная союзная сила не делала серьезной ставки на хаос, соединенный с террором, с целью обеспечить себе признание со стороны освободительных армий. Везде, даже во Франции и Италии, где сопротивлению и партизанскому движению в целом тон задавали левые силы, ядром которых были коммунисты, именно коммунисты проявили наибольшую выдержку, чувство национальной ответственности. Франтиреры и партизаны не стреляли в сторонников де Голля, а итальянские коммунисты — в американских солдат. Нигде не вспыхнула гражданская война (за исключением Греции, где ее при поддержке английских дивизий начала весьма слабая греческая реакция), хотя позднее левацкие экстремисты обвиняли и Тореза, и Тольятти именно за это — за неиспользование создавшегося положения для революции.

Однако, как можно видеть, альтернатива — либо левые, либо правые — была не столь очевидна, так же как и формулировка де Голля: мы или хаос. Был еще и третий выход: АМГ, то есть непосредственная власть главнокомандующего войск, вступающих на освобожденную территорию.

Характерно, что эта последняя концепция, против которой яростно боролся де Голль во Франции, была поддержана командующим Армией Крайовой и делегатом «лондонского» правительства в Польше. 30 июля 1944 года они направили премьеру и главнокомандующему в Лондоне депешу, в которой, ссылаясь на столкновения с вступающими частями Советской Армии, впрочем заранее предусмотренные, и невозможность урегулирования отношений на месте, писали:

«Просим безотлагательно добиться признания верховным командованием союзников польской Армии Крайовой (аналогично французской внутренней армии) составной частью союзных армий и принять в правительстве решение о признании на время военных действий гражданской администрации польской частью АМГ»{326}.

Напоминаю: АМГ представляло собой администрацию, создаваемую армией, которая вступала на территорию, подлежащую управлению. Ее создали американцы для управления территориями Франции, освобождаемыми главным образом американской армией. Не было оснований ожидать вступления на территорию Франции, например, советских войск, а стало быть, не надо было беспокоиться об участии Советского Союза в управлении Францией. АМГ для Польши, в соответствии с самой логикой этого учреждения, должно было выглядеть идентично. Трудно себе представить американскую администрацию для польских земель, на которых оперируют советские войска!

Более обоснованной представлялась, таким образом, концепция, подобная той, которую де Голль выразил в словах: либо мы, либо хаос. А хаос в Польше — мы хорошо это знаем — был бы чем-то несравненно более серьезным, чем во Франции. Он был бы пропастью.

Перед такой перспективой сражающийся фронт должен был защищаться всеми средствами. С каким результатом? Еще годом раньше Альфред Лямпе в своих заметках о новой Польше выражал тревогу:

«Всякое вмешательство неизбежно вызовет в Польше противоречия, сопротивление и борьбу в огромных масштабах, что, в свою очередь, может вызвать еще более далеко идущее вмешательство»{327}.

Известно также, что в Польше ставка на хаос не привела немедленно, еще во время ведения военных действий, к развертыванию гражданской войны. Следовательно, здесь не проявилась резко другая и вопреки мнению Миколайчика единственно возможная альтернатива. Тем не менее опыт Советской Армии по обеспечению своего тыла накапливался, а тревожные донесения прибывали и продолжали нарастать, что не могло не влиять на ход многих польских дел.

«Создание комендатур, — писал спустя 20 лет генерал Телегин, — стало одним из важных средств борьбы за укрепление фронтового тыла, очищение его от аковских банд…»{328}.

Входящий захлопывает дверь перед собой. Должен ли тот, кто приходит последним, получить больше всех? Миколайчик не понял не только того, что было самым важным в условиях польской осени. Он также не понял значения фактора времени. Он медлил. Предложения и контрпредложения, заявления и разъяснения между Лондоном и политическими деятелями в Польше, Лондоном и Вашингтоном следовали одно за другим. Так рождалась бумажная история, телеграфная пляска Петрушки.

«Мотивировка была примитивно наивной, — пишет Станислав Забелло. — Она сводилась к тому, что не следует чрезмерно спешить, ибо есть основания надеяться, что военные события на Западе развиваются быстрее, чем на восточном фронте, и что после победы над Германией англосаксы займут «жесткую позицию» в польском вопросе, отличную от той, которую они занимают сегодня, когда их связывает необходимость считаться с советским союзником»{329}.

Не столь уж мудрые, ко трезвые в оценке ближайших перспектив англичане напоминали Миколайчику, что время работает не на него. Но он продолжал медлить. Рассчитывал ли всерьез на то, что с приближением окончания войны государственные руководители Великобритании и США будут более расположены поддерживать решение послевоенных проблем Польши в духе Миколайчика? Рассчитывал ли на то, что Черчилль станет больше нуждаться в нем или что Советский Союз станет больше нуждаться в союзниках и потому они смогут оказать более эффективное давление? На что бы Миколайчик ни рассчитывал, он просчитался.

С течением времени Черчилль все меньше нуждался в поляках. В декабре генерал Копаньский обратился к фельдмаршалу Монтгомери с предложением направить на фронт дополнительные польские части и создать в его группе армий польский корпус. Ответ маршала, «столь же сухой, сколь и твердый», гласил:

«В польском корпусном командовании я не нуждаюсь, пехотные дивизии охотно приму, но быстро снарядить 16-ю танковую бригаду недостаток техники не позволит». «Тогда, — пишет Копаньский, — я поставил вопрос в том смысле, что союзная армия, предоставляя части для военных операций, может ставить определенные условия»{330}.

Однако англичане нуждались только в пехотинцах. Спустя несколько месяцев они не нуждались уже и в этом. «Вы можете забрать свои дивизии. Обойдемся без них!»{331} — кричал на генерала Андерса Черчилль 21 февраля 1945 года.

Нет, время работало не на тех, кто медлил с приходом. В конце года началось немецкое контрнаступление в Арденнах. Поражения армий союзников на западе развеяли надежды на какое-то резкое упрочение их позиций к концу войны. Мягче стали не русские. Совсем наоборот — мягче стали англичане и американцы. Вновь обращаясь к Советскому Союзу с просьбой о помощи на полях сражений, они не хотели, не могли взвалить на себя хлопоты о Польше…

А время работало на Польский комитет национального освобождения. Несмотря на трудности осени и зимы, несмотря на усиление диверсионной деятельности реакционного подполья, несмотря на растущее бремя потребностей войны, обстановка прояснялась и стабилизировалась.

Становилось все более очевидным, какие из этих трудностей порождались неизбежным балаганом «первого дня творения», какие — хаосом, колебаниями людей, экономическим и моральным наследием оккупации и войны, а какие — враждебностью, классовым сопротивлением, политическим недоверием. И удельный вес этих последних факторов оказывался не таким уж большим. А главным было то, что после того «первого запуска» в июле — сентябре 1944 года, после кризиса в октябре Польша обрела «второе дыхание», и сильные моторы жизни, на приведении которых в действие основывал свою концепцию ПКНО, заработали на полную мощность. Освобождаясь от случайных проблем, главное течение жизни Польши развивалось по законам роста, динамики, бывшей следствием позитивного характера конструктивной программы национального возрождения.

За новую власть голосовали делом, все назревшие, не терпящие отлагательства потребности жизни людей, гмин, уездов, всей нации. Крестьянин пахал и сеял, чтобы был хлеб, и тем самым поддерживал народную власть. Рабочий, пуская в ход свой станок, тоже поддерживал народную власть.

«Не теряй времени! Ты видишь потрясающую нужду, которая распространяется по стране и хватает людей за горло. Именно ради них, этих осиротевших людей, ты должен работать», — говорил представитель ПКНО. Должны же быть «честные люди, которые не только будут думать о своих интересах, но и займутся делами общества».

«Ладно, я попробую», — решительно сказал старый деятель молодежной организации Стронництва Людовего Ян Качор, которого ПКНО уполномочил сделаться старостой Опатувского уезда{332}.

«Учительство наверняка не откажется работать в школах: оно слишком сильно любит свою профессию»{333}, — отвечал на призыв Польского комитета национального освобождения Томаш Хадам, директор гимназии в Сандомире.

Под бомбами и снарядами начинали работать начальные школы и гимназии. Юристы, возрождая судопроизводство, первоначально отказывались работать в самом ведомстве ПКНО{334}: «Мы связаны служебной присягой на верность правительству, находящемуся в Лондоне». Но могли ли они оставаться в стороне? Ведь предстояло разработать первые в Европе законы о наказании гитлеровских преступников. Законы, не имевшие прецедента, — моральный долг перед павшими и живыми. В течение всего лишь месяца сотрудники ПКНО оказались способны разработать тринадцать основополагающих юридических актов, послуживших основой для послевоенного антигитлеровского законодательства в Европе.

И наконец, в пользу народной власти действовало обычное человеческое стремление к житейской стабилизации. Язвительно и злобно пишет об этом эмигрантский историк Побуг-Малиновский:

«После кошмара немецкой оккупации русское освобождение могло восприниматься как перемена к лучшему. Возрождались школы, появилась пресса, начали выходить книги. Вновь ожили театры. И все это под шум развевающихся бело-красных знамен. Открывавшиеся учреждения привлекали не только оппортунистов или простаков. Многих туда толкала суровая жизненная необходимость»{335}.

И тут же совершенно справедливо он констатирует:

«Вера в польское правительство, в Запад, в Рузвельта и Черчилля уже надломилась. Самым крупным потрясением было Варшавское восстание. Поражение породило бурный процесс пересмотра взглядов и понятий».

Между тем тактика «Лондона» руководствовалась старыми принципами. «Бюлетынь информацыйны» в номере 31 от 27 июля так формулировал официальную линию и отношении освобождения Польши, в отношении ее новых народных властей, организующих нормальную мирную жизнь во всех областях:

«Гражданам Польши запрещается принимать от этих самозваных властей какие бы то ни было полномочия или должности».

Эта линия была вновь подтверждена в директиве Главного командования АК № 017 от 26 октября:

«Мы не в состоянии вести открытую борьбу… Оборона должна ограничиться безусловным бойкотом советских усилий, а следовательно, и всех создаваемых Советами польских органов»{336}.

Эти «создаваемые Советами польские органы» — школы, детские дома и театры, сражающиеся на фронте дивизии, транспорт, плохо ли, хорошо ли перевозивший спекулянтов и военных, и почта, доставлявшая письма от давно пропавших и большевистские инструкции об аграрной реформе, — привлекали все больше людей: малых, средних и больших, включая нескольких назначенных «Лондоном» воевод (например, в Келецком воеводстве, организованном ПКНО, воевода занял пост начальника отдела).

Сегодня еще трудно со всей определенностью проследить, как назревала смена тактики — тот новый заговор против Польши, возрождавшейся не так, как хотелось «Лондону». Зародыши смены следует, как обычно, искать в военной политике «Лондона», в опыте ее проведения. С осени 1943 года внутри АК начала создаваться глубоко законспирированная, до сих пор до конца не раскрытая организация «Не», предназначенная для действий на территориях, освобожденных Советской Армией. Был еще и другой опыт (а может быть, тот же самый?). 25 июля 1944 года генерал Соснковский телеграфировал Буру с итальянского фронта:

«Даю вам право разрешить соответственно подобранным частям и группам, оказавшимся там или оставленным на местах, присоединяться к армии Берлинга. Разработайте для них хорошо подготовленные и продуманные директивы относительно их роли и способы связи с ними. Сделайте это с учетом реальной жизни, не ставя слишком трудных или невыполнимых задач»{337}.

Мы не знаем также, каковы были эти директивы. До сего дня судить о них мы можем лишь анализируя их последствия. А последствия эти в истории нашего народного войска можно было наблюдать и ранее.

Еще в марте — апреле 1944 года на Волыни полесский и волынский партизан Макс (майор Юзеф Собесяк) формировал сильную партизанскую бригаду, имея согласие советского командования на ее быструю переброску на польскую территорию для поддержки освободительного движения в Люблинском воеводстве. Он руководствовался принципом принятия в бригаду всех тех, чьи патриотические, боевые и физические достоинства могли найти применение в партизанской борьбе. Исходя из этого, он обратился к старым партизанам как из левых, так и правых отрядов, к солдатам польской самообороны (главным образом, знаменитого Пшебража, к уцелевшим на Волыни польским лесничим и государственным служащим, офицерам-резервистам, а также кадровым офицерам старого Войска Польского). «Нас было уже около 900 человек», — пишет Макс в своих воспоминаниях. 15 марта у него в кармане лежал приказ об отправлении бригады в район Люблина. Но выход не состоялся. Начались аресты офицеров из штаба бригады, а позднее офицеров из отрядов. Не помогли обращения в штаб фронта, в ЦК КП(б)У, в правительство Украины. В руках органов контрразведки оказалась явная нить: при попытке перейти линию фронта был задержан инспектор АК из Луцка Адам. При нем были обнаружены документы и распоряжения для офицеров его инспектората.

«Хотите точно знать, — говорил майору Максу начальник отдела контрразведки в Луцке, — что сделал со своим штабом Адам? Пожалуйста. Он приказал ему вступить в вашу бригаду… Послушайте, однако, с каким приказом пошли к вам эти офицеры. Вот его пункты: а) завербоваться к Максу и организовать группу преданных себе людей, б) захватить командование всеми подразделениями бригады и войти в состав ее штаба, в) помочь Максу как можно скорее перейти через линию фронта на территорию Люблинщины, г) непосредственно после этого предложить Максу и его людям перейти на сторону польского правительства в Лондоне, д) в случае отказа ликвидировать Макса и взять в свои руки командование бригадой.

Когда вы были у меня здесь в первый раз, я и вас хотел арестовать…»

Так оказалась скомпрометированной вся бригада, сама концепция ее создания. В такой ситуации тень подозрений падала на каждого бывшего польского офицера, на каждого бывшего солдата АК. А люди?

«Настроение было отвратительное, — вспоминает Макс, — арест наших офицеров комментировался самым различным образом. Часто комментарии поражали своей глупостью, иногда они попадали в самую точку… Мы сами, политический актив, считали, что не все аресты справедливы, что страдают также и невиновные. Аргумент «условия войны» доходил не до всех…

Осталось нас около 600…»{338}.

Так рождалась новая тактика «Лондона», тактика «проникновения», позднее сформулированная в приказе:

«Допустить, а где возможно — планово организовать проникновение сознательных, искренне польских элементов в войско, в администрацию и другие области государственной и общественной жизни…»{339}

И эта директива приносила свои результаты.

Это была коварная, по-своему гениальная концепция. Слишком велика была притягательная сила позитивной программы новой Польши, ее практической творческой деятельности, чтобы бойкот мог долго продлиться. Когда офицеры и учителя, железнодорожники и служащие магистратов принимались за обычную работу, «Лондон» проигрывал, ибо это была работа не для «Лондона», а для новой Польши. Остановить это патриотическое движение было нельзя. Зато, как оказалось, можно было сделать его морально двусмысленным, можно было бросить на него подозрение, можно было очернить его. В соответствии с новыми директивами «Лондона» каждый поляк, связанный с «Лондоном» ранее, а впрочем, и не связанный, оказался в ситуации, из которой «оба выхода были худшими». Если он бойкотировал работу ПКНО, не шел в армию, не начинал работать в учреждении, в суде или на фабрике, он объективно саботировал национальные усилия. Если же он, отвечая на призыв новой Польши, шел на работу, то попадал в еще более трудную ситуацию. Для «непоколебимых» из лондонского лагеря он был предателем. Для ПКНО, для новой власти он мог стать подозрительным. Ибо не было известно, бросал ли он «Лондон», руководствуясь патриотическими соображениями и пониманием обстановки, или присоединялся к новой Польше но приказу и заданию лондонских шефов. Шел работать или шел «проникать». Человек, отказываясь от бойкота, отрывался от людей, которым многие годы верил, что само по себе уже было нелегкой задачей. Он должен был преодолеть еще и дополнительные трудности ассимиляции в новой среде, недоверие, подозрительность, а порой и прямую враждебность. Не будем забывать, что это была эпоха, знавшая немало совершенно необоснованных подозрений, а ее извращения неизмеримо усиливались, когда недоверие получало подтверждение в применявшейся противником тактике «проникновения». В этой обстановке любое расхождение во мнении, любой рабочий спор, неизбежный в практической деятельности, вырастали до уровня спора с врагом. В любой противоречивой или даже альтернативной проблеме решающую роль в конечном счете играли не рациональные соображения, а недоверие в отношении мнения того человека, чья биография давала основание предполагать, что он мог прийти сюда, чтобы «вести подрывную работу». А ведь зачастую это был как раз специалист и человек, вдохновлявшийся наилучшими конструктивными побуждениями.

Тактика «проникновения» способствовала в то же время бойкоту, ибо любые меры в защиту новой Польши, не только преувеличенные, но также и самые необходимые и обоснованные, всякое отстранение, недопущение людей, репрессии, в свою очередь, подтверждали доводы о непреодолимых трудностях и просто невозможности сотрудничать с новой властью. «Ты, парень, к ним всем сердцем, а они тебе пинка» — сколь частый и действенный в те времена аргумент!

В недоверии к бывшим солдатам и офицерам АК «Лондон» нашел самый слабый пункт тогдашних прогрессивных сил, и не только польских. Играли ли на нем сознательно, с полным пониманием всех последствий? Мы так мало знаем о тех временах… Побуг-Малиновский, лондонский историк, пишет только об одной стороне, только одном направлении этой деятельности:

«Дело генерала Фельдорфа, стоявшего во главе организации «Не», и «Не» в эмиграции окружены странным «заговором молчания». В попытках раскрыть его я встретился с сильным сопротивлением и возражениями… Сообщения, полученные мною от членов организации «Не», сводятся к следующему: «Мы вели пропаганду шепотом», «Мы пользовались каждым случаем, чтобы прозондировать настроения в советских войсках», «Из частей Берлинга дезертировало много солдат… Мы поддерживали эти настроения путем осторожных контактов с теми, кто был принудительно мобилизован», «На стенах городов появлялись наши надписи или различные добавления к коммунистическим лозунгам» и, наконец, самое важное: «Мы использовали общеизвестную взаимную подозрительность, существовавшую между польскими коммунистами, и недоверчивое отношение к ним Москвы, мы добивались ликвидации опасных и вредных с нашей точки зрения людей, посылая им письма, подписанные известным псевдонимом или фамилией умершего или арестованного деятеля, и предлагая встречу или затрагивая какие-то якобы особо доверительные вопросы… Поскольку все письма подвергались строгой цензуре, то тот, кто получал такое письмо, терял доверие, за ним начинали следить, зачастую снимали с должности, а некоторых арестовывали и высылали»{340}.

На практике это выглядело значительно проще. Вспоминает первый уполномоченный ПКНО, секретарь воеводского комитета ППР и келецкий воевода Бронислав Белчевский:

«Из-за линии фронта возвратилась часть руководящего актива АК с явной целью организовать диверсии в отношении молодой власти. Они начали в массовом порядке возобновлять старые контакты со своими давними сторонниками, шантажировать бывших аковцев принесенной ими присягой и даже угрожать суровыми последствиями за нарушение дисциплины организации. Реакционные круги, шантажируя тех бывших членов АК и НСЗ, которые категорически отказывались продолжать политическое сотрудничество с ними, нередко прибегали к анонимным обвинениям, направляемым в органы безопасности. Я помню одно такое анонимное письмо, отпечатанное на машинке, в котором отправитель обвинял нескольких молодых батраков из гмины Юрковице в участии в деятельности НСЗ и якобы совершенных ими преступлениях. Разумеется, управление безопасности арестовало обвиняемых»{341}.

Лишь после рассмотрения дела Озгой Михальским и Белчевским батраки были освобождены.

Однако общее недоверие росло, усиливаемое множившимися фактами нападений на милицейские посты, организационными трудностями административных органов, групповым дезертирством, наконец, событиями той трагической ночи в 31-м полку.

Люди, которые пришли в войско сами и которые не хотели, чтобы их боевая патриотическая деятельность во время оккупации становилась поводом для недоверия, выступали в защиту своего достоинства, своего права честно служить родине в новых политических условиях. И здесь с инициативой выступила армия.

Офицеры АК, служившие в боевых частях 1-й армии, сражавшихся на передовой, написали открытое письмо-декларацию{342}, отмежевываясь от интриг Главного командования АК, заявляя о готовности лояльно служить родине под руководством новой власти.

Еще 18 октября газета 1-й армии «Звыченжимы» опубликовала передовую статью «Солдат из АК». Приведя письма солдат нашей армии, бывших членов АК, газета констатировала:

«Мы глубоко убеждены, что вся Армия Крайова окажется в рядах единого Войска Польского — вооруженного органа нации, самого красноречивого выражения ее единства и силы. Это происходит вопреки отравленной агитации санационного командования АК и подлой деятельности фашистских организаций, проникших в Армию Крайову. Честные солдаты из АК, то есть большинство, не поддаются подлым маневрам политических банкротов… Солдат из АК — это прежде всего польский солдат, а не солдат графа Коморовского»{343}.

Политико-воспитательное управление 1-й армии еще было озабочено тем, как, принимая в дивизии пополнение, в значительной мере состоявшее из бывших солдат АК, ассимилировать, привлечь к работе и не обидеть солдат и офицеров.

Однако в заявлениях лояльности появлялось все больше пустой декларативности, а в выступлениях — бессодержательного формализма. Между тем один из инициаторов такой коллективной декларации, капитан З., заслуженный офицер, пришедший в наше войско из АК одним из первых, еще весной 1944 года был арестован в небольшом местечке под Варшавой на квартире своей подруги, где, как оказалось при обыске, находилась действующая рация, по которой систематически поддерживалась связь с Лондоном. Зачем он туда пошел? Возможно, действительно только возобновить старые контакты, личные, дружеские, человеческие? А возможно, и не только для этого. Его отрицания не могли ведь служить объективными доводами.

Беспокойство росло, назревал перелом. «Я не бог и не притязаю ни на божественную мудрость, ни на божественное милосердие»{344}, — говорит антифашист в одном из романов Генриха Бёлля. В Люблине вспоминали слова Ленина: «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться», но не сразу революция овладевает искусством защищаться{345}. Подчеркивалось, что для польской революции пришло уже время научиться этому.

31 октября. 22 и 29 октября состоялись заседания Политбюро ЦК ППР, на которых была проанализирована новая ситуация в стране и армии.

30 октября ПКНО принял важный декрет «Об охране государства», предусматривающий тяжелые наказания вплоть до смертной казни за принадлежность к нелегальным организациям, противодействие аграрной реформе, саботаж, неподчинение органам власти, хранение оружия, владение без разрешения радиоприемниками, а также утаивание от властей сведений о готовящихся преступлениях{346}.

31 октября Политбюро ЦК ППР приняло резолюцию, оценивающую состояние строительства вооруженных сил новой Польши и определяющую новые политические принципы военной политики партии, осуществляемой народной властью. Текст резолюции свидетельствует о том, что был проделан глубокий анализ проведенной работы, а также объективной обстановки, в которой проходило создание войска. Политбюро партии хорошо видело объективные трудности, тяжелое экономическое положение страны, организационные сложности и слабость кадров армии, ошибки в решении отдельных вопросов организации войска, общее положение, которое было в итоге охарактеризовано как «вызывающее серьезные опасения». В качестве основной причины этого назывались политические факторы.

«Польская реакция, — говорилось в резолюции, — в своей отчаянной борьбе против польской демократии делает главную ставку, с одной стороны, на разрушение армии, а с другой — на овладение ею. Стремление к разрушению армии проявляется в организации массового дезертирства. Стремление к овладению армией проявляется в плановом проникновении в главные звенья под лозунгом «сидеть и вести работу».

Серьезным успехом плановой диверсионной деятельности реакции было признано трагическое событие в ночь на 13 октября — развал 31-го пехотного полка.

Оценив весьма критически прежнюю военную политику и политику армии, Политбюро ППР постановило взять над вооруженными силами шефство. Было решено «смело взять курс на создание офицерского корпуса из молодых поляков — искренних демократов», направить в армию не менее 1000 бывших членов АЛ, провести добровольную мобилизацию среди рабочих, направить в распоряжение армии 500 членов ППР, усилить политическую пропаганду, направленную на срыв деятельности АК и повышение бдительности.

Директивы, содержавшиеся в резолюции Политбюро ППР, стали программой концентрированных усилий партии и народной власти, основой их активной деятельности, направленной на изменение обстановки в войске и в области всей внутренней политики ПКНО. Одним из важнейших событий стала здесь ноябрьская конференция ППР, на которой в докладе «Задачи партии в организации вооруженных сил возрожденной Польши» были представлены новые директивы, возможно, в несколько смягченной, но более конкретной форме. Характерно, что вопросы рассматривались при этом как часть одной из элементарных проблем марксизма — проблемы власти, а также тезиса о необходимости полного разрушения старого государственного аппарата и на этот раз формулировались строго в духе классических образцов и формул, основанных на опыте Парижской Коммуны и Октябрьской революции.

Так, в докладе было отмечено, что главным источником силы реакции в настоящее время является наличие у нее многочисленных собственных кадров, готовых к выполнению самых различных обязанностей, тогда как демократия не имеет таких кадров, что в создающийся аппарат польской государственности реакция стремится внедрить как можно больше своих людей, чтобы с их помощью парализовать работу демократии, что эта акция облегчается, когда на каком-либо важном участке «руководитель теряет бдительность и впадает в политический кретинизм».

«В демократической Польше профессионалы всякого рода нужны, и очень нужны, — говорилось в докладе. — Но если профессионал пользуется своей квалификацией для профессионального вредительства, то такой человек Польше не нужен, такого следует посадить под замок. На место таких профессионалов следует ставить истинных демократов, рабочих, крестьян или интеллигентов, хотя бы и не являющихся профессионалами и не обладающих опытом работы на данном участке».

В духе решений Политбюро ППР на ноябрьской конференции констатировалось, что реакция «развернула враждебную работу в армии, направленную против ПКНО, при помощи части своих офицеров, которые по ее указанию вступили в Войско Польское, чтобы постепенно захватить руководящие должности».

Механическое перенесение опыта, полученного при ассимиляции враждебных элементов в польской армии в СССР, в докладе было признано неправильным, делался вывод: «Многие люди даже в наших рядах первоначально поддались иллюзии, что ввиду оккупации немцами огромной части территории Польши и необходимости вести против них борьбу офицеры старой польской армии искренне вступят в ряды Войска Польского для борьбы против немцев». Практика, однако, показала, что значительная часть этих офицеров вступила в войско для борьбы не против немцев, а против польской демократии. Поэтому их следует изолировать от войска.

Непросто было ответить на поставленный на конференции вопрос: «Почему наша партия, которая в течение всего времени подпольной работы направляла свои главные усилия на организацию вооруженных сил для борьбы против оккупантов, сегодня фактически отказывается от этой работы?»

Многие рассуждали таким образом: если удалось создать 1-ю армию, если поляки, переселенные после сентября 1939 года в Советский Союз, встали на путь демократии, то тем более удастся создать настоящее демократическое Войско Польское в условиях, стократ более благоприятных, в условиях освобождения страны от немецкой оккупации, и тем легче вступят на этот путь офицеры старой польской армии. Но это рассуждение оказалось ошибочным.

В то же время «солдаты Армии Людовой были в своей массе включены в Гражданскую милицию. Как показала практика, это нанесло ущерб армии и даже милиции». В связи с этим «наши члены партии должны стать строителями польского демократического войска. Должны стать его офицерами. Пришло время, чтобы, несмотря на невысокий общеобразовательный уровень, сознательные крестьяне и рабочие пошли в офицерские школы».

Энергичное претворение в жизнь новых директив быстро принесло ряд серьезных положительных результатов. Меры руководства привлекли внимание партии и народной власти к вопросам строительства регулярной армии. Усиленная забота и непосредственное руководство военным строительством позволили в значительной мере, хотя и с немалым трудом, разрешить ряд прозаических, но имеющих решающее значение для будущности войска экономических и организационных проблем, вопросы снабжения войска, обеспечения обмундированием, обувью, питанием. Дислокация вновь создаваемых частей в соответствии с продуманным территориально-экономическим подходом позволила смягчить бытовые и морально-политические трудности. Армия получила несколько сот партийных активистов, многих деятелей и солдат партизанского движения. Добровольная партийная мобилизация десяти тысяч молодых рабочих и крестьян заметно повлияла на обстановку в полках. Шефские комитеты, созданные на предприятиях и в деревнях, укрепляя связь войска с народными массами, способствовали подъему морального уровня солдат. Усилившаяся борьба за порядок, дисциплину, внутреннюю сплоченность частей принесла ощутимые результаты. Уже в ноябре значительно сократилось дезертирство, которое постепенно сошло до уровня лишь эпизодических случаев.

Одновременно, однако, общее изменение политического климата получило выражение в конкретных карательных и профилактических мерах, последствия которых с трудом поддаются измерению. Необходимость изоляции определенного количества старых офицеров была несомненным потрясением как для армии в целом, так и для всех бывших солдат и офицеров АК. Время было такое, что предупредительные распоряжения не раз интерпретировались излишне строго и круто, поскольку, как это обычно бывает в моменты резких политических поворотов, не было недостатка в людях «гибких», бросающихся из крайности в крайность, теряющих выдержку и чувство меры, людей, считавших, что при изменении политической линии существо дела заключается именно в придании повороту возможно большей остроты.

Поистине серьезный поворот был осуществлен в политической работе в армии. Одной из главных причин трудной ситуации ранее были признаны «…недостатки и ошибки в политической работе в войске, недооценка некоторыми звеньями политического аппарата опасности враждебной работы АК, что нашло свое выражение в назначении на политические должности ненадежных аковских элементов, снисходительном отношении к АК в целом и особенно к ее деятельности в прошлом».

Только что созданное Главное политико-воспитательное управление занялось прежде всего реализацией директив Политбюро в центральных учреждениях и учебных заведениях, в органах призыва и формирующейся 2-й армии. Директивы начальника Управления мобилизации и пополнений от 10 ноября уже в категорической форме констатируют: «Не подлежат зачислению в офицерские школы явные сторонники АК и другие враги государства, равно как и элементы, которые намеренно стремятся попасть в военные школы в целях ведения подрывной работы в войске». В отчете начальник Главного политико-воспитательного управления за ноябрь самокритично признает, что Главное политико-воспитательное управление не обеспечило всестороннего руководства политической работой в 1-й армии, находившейся на фронте, в результате чего политико-воспитательное управление 1-й армии проводило ошибочную политику в отношении АК{347}. В связи с этим новые инструкции Главного политико-воспитательного управления об отношении к бывшим солдатам и офицерам АК, изданные в ноябре, указывают, в частности:

«Таким образом, не время проявлять к ним «понимание», «уважение» и терпимо относиться к их «привязанности к прошлому». Каждый работник политико-воспитательного аппарата должен понять, что сегодня нет места ни для каких компромиссов АК с войском. …Сторонников нейтрального или примиренческого отношения к АК рассматривать как аковцев»{348}.

Это, несомненно, отражало политический климат, которого в первые месяцы народной власти не знали ни в левых, пепеэровеких кругах в Польше, ни в лагерях польских войск в СССР.

Именно в это время появляются словесные ярлыки в газетных статьях и выступлениях на митингах, столь болезненно запавшие в память многим людям плакаты, презрительно отзывавшиеся о патриотических намерениях солдат АК, не учитывавшие должным образом линии раздела между солдатами и руководителями, между АК и НСЗ, между заблуждавшимися патриотами и убежденными врагами{349}. Через двадцать лет, когда улягутся страсти, тогдашний деятель «левой стороны баррикады», ныне историк, напишет:

«Клеймили бывших аковцев — и тех, которые уклонялись от исполнения воинской обязанности и призывали к этому в своих листовках, и тех, которые оказались в рядах армии, в этом случае уже на основании обвинений в проникновении»{350}.

И лишь не разобравшаяся в характере и глубине событий в стране польская газета, издававшаяся в Вильнюсе еще Союзом польских патриотов, спустя два месяца била тревогу:

«Количество добровольцев возросло до 500 человек в день, начали приходить офицеры… Эта акция колоссально усиливает в вильненском обществе авторитет СПП и Войска Польского. Многие офицеры и в СПП и в военкомате откровенно говорят о своей принадлежности к АК. Ни СПП, ни военкомат, ни органы безопасности не чинят им по этому поводу никаких трудностей. Как стало известно, в настоящее время они сталкиваются с трудностями уже по прибытии в Польшу. Офицеры из Вильно, которые могли открыто разговаривать в Вильно, в Люблине боятся признаваться в принадлежности к АК, поскольку, как они утверждают, их предупредили, что это может грозить им весьма серьезными последствиями. По этой причине они обескуражены и подавлены. Нам кажется, тех, кто поступил честно в отношении органов СПП и советских органов в Вильно, не следует вынуждать к сокрытию перед польскими властями своего прошлого»{351}.

На сохранившемся в архиве оригинале этого материала имеется приписка, которую знакомый с новыми принципами политики начальник Главного политико-воспитательного управления сделал на полях:

«Заботиться не о возможно большем числе являющихся, а скорее об отправке наиболее подходящих как в физическом, так и в политическом отношении добровольцев».

15 ноября появился организационный приказ Главного командования № 59, в котором говорилось:

«В связи со значительным недобором офицеров, невозможностью в ближайшее время пополнить офицерами части, подлежащие формированию, а также с целью ускорить готовность сформированных ранее частей приказываю:

не формировать…»{352}

Далее следовало перечисление частей, исключенных из плана формирования.

Так была окончательно решена судьба 3-й армии и не сбылись надежды на создание самостоятельного польского фронта.

Обстоятельства. Несмотря на то что рассуждение о разрушении старого государственного аппарата соответствовало классическим формулировкам марксизма на предыдущем этапе его развития, формулировкам и тезисам относительно государственной власти, государственного аппарата (а старым польским коммунистам эти тезисы были хорошо известны), для Польши 1944 года это рассуждение было совершенно новым. Это был совершенно новый политический язык. До этого, а впрочем и после этого, ППР никогда не пользовалась им. Подобная постановка вопроса должна была привести к изменению политического климата в стране и очень серьезным последствиям, которые могли глубоко затронуть всю систему политических отношений в возрождающейся Польше.

Линия ПКНО, непосредственно вытекавшая из совершенно новых для международного рабочего движения практических установок ППР, хотя в 1944 году никто в Польше и не пытался этого сформулировать, выражала ту мысль, которая по прошествии многих лет получила название итальянской формулы: «Кто не против нас, тот с нами». Октябрьский поворот, который возвращал к формуле «Кто не с нами, тот против нас» и даже шел значительно дальше, к чему-то вроде: «Не каждый, кто с нами, тот с нами», вызвал в тогдашней Польше сильное потрясение.

Думается, что охарактеризованное выше изменение политики партии, несмотря на ссылку на классическую доктрину полного разрушения старого государственного аппарата, не было следствием доктринальных и тем более доктринерских факторов. Оно не вытекало из неуместного в тот момент углубления в чистую теорию. Как мне представляется, оно основывалось на анализе тогдашних политических реальностей. Изменить политику партии было решено не под влиянием теоретических рассуждений, а под давлением реальной действительности — объективных, материальных и морально-политических факторов самого различного рода, определявших тогдашнюю действительность, реальную ситуацию, в которой оказались осенью 1944 года Польша и правительство, партия и армия.

Напомним: действительность в политике — многозначное понятие. Та действительность, которая отразилась в сознании, часто играет большую роль, чем реально существующая действительность. Что из того, что спустя 20 лет кропотливые исследователи-историки обнаружат, что тогдашняя, реально существовавшая действительность выглядела значительно менее тревожно. Ну и что? Тогда это не было и не могло быть известно кому бы то ни было. Парадокс, но факт: действительность, никому не ведомая, играет наименьшую роль в процессе творения истории.

Сегодня мы можем подвести итоги: если не считать случая в 31-м полку, в остальных частях 7-й дивизии количество дезертиров не превысило 80 человек, что составляет немногим более одного процента личного состава частей{353}. Вообще, даже в тех частях 2-й и 3-й армий, которые вызывали наибольшие опасения, число дезертиров не превысило 2 процентов личного состава. Следовательно, несмотря на неслыханно тяжелые материальные условия и сложную политическую обстановку, материальные факты лишь ненамного отклонялись от нормального отсева в условиях мирного призыва. Они отнюдь не свидетельствуют об опасности разложения войска, не дают оснований для предположений и опасений, что оружие может попасть не в те руки.

Сегодня расхождение между планом мобилизации и его выполнением мы справедливо объясняем не каким-то бойкотом мобилизации, а несовершенством плана, который был основан на оценочных довоенных расчетах, без учета демографических изменений, происшедших в период оккупации. Анализируя сегодня ход осенней мобилизации 1944 года, мы с основанием отмечаем проявление патриотической воли, сознания долга, высокоразвитых гражданских чувств. Трудности с офицерами мы тоже понимаем совсем иначе. Нам известно, что на территориях, которые могут приниматься в расчет, АК в марте 1944 года имела около трех тысяч зарегистрированных офицеров{354} (в том числе в округах, землях, расположенных за Бугом), около 1800 офицеров на землях, находившихся под властью ПКНО осенью 1944 года{355}. Между тем по мобилизации, объявленной ПКНО, явилось 5760 офицеров{356}, и эта массовая явка свидетельствует о том, что явились офицеры и связанные с АК, и не связанные с ней, а это служит веским доказательством провала всяческих антимобилизационных воззваний.

Сегодня мы знаем, что осенью 1944 года силы подполья, выступавшие против ПКНО, потерпели поражение. Случаи вооруженного сопротивления были, по сути дела, немногочисленны. Всерьез вооруженная борьба началась лишь в 1945—1946 годах. В 1944 году от рук вооруженного подполья по политическим мотивам погибло около 300 человек; в 1945 году — 3500 (не считая в обоих случаях потерь Войска Польского и Советской Армии){357}. Мы не знаем, действительно ли была попытка вооруженного покушения на власть ПКНО. Но мы знаем, что объективно возможностей для организации такого покушения не было.

Однако я повторяю, в политике предвидеть все не всегда возможно. Иногда достаточно представить ту или иную ситуацию и убедить людей в ее реальности. И такое убеждение было создано.

В политике взгляды людей и являются реальной, объективной ситуацией. В том числе неправильные взгляды и ошибки.

Сегодня можно сказать, что если первоначальные попытки проникнуть в государственный аппарат новой Польши или воздействовать на него в духе рассмотренной выше тактики организации «Не» были провокацией, то провокация эта оказалась очень эффективной. Новый курс партии — идейно чистый, разумный и новаторский, прокладывавший путь новой тактике международного рабочего движения и уже полностью сознающий свою ответственность за судьбы своих народов, в этот момент был приостановлен. К счастью, не повсеместно и не полностью.

Не повсеместно, поскольку практически реализация принципов, изложенных 31 октября, затронула не весь государственный аппарат и не всю внутреннюю политику народной власти. Она совсем не затронула, например, такое важное звено, как аппарат правосудия, и лишь в небольшой степени коснулась государственной администрации.

Не полностью, поскольку в практическом осуществлении этой линии, например в армии, при значительной остроте пропаганды, резкости лозунгов, плакатов, суровости директив ее практические постулаты, как мне представляется сегодня, в процессе реализации существенно смягчались. Об этом свидетельствуют как документы, в частности, упомянутые разногласия между Главным политическим управлением и политическим управлением 1-й армии, так и рассказы многих участников тогдашних событий и личные судьбы бывших солдат и офицеров АК, которые позднее участвовали в победоносных битвах народного Войска Польского на Одере и Нейсе.

Давление объективной ситуации, потребностей, наверное не меньших, чем до октябрьского решения, а также все еще огромных возможностей было сильнее, чем те факторы, хотя и реальные, которые породили всякого рода практические искривления и колебания линии партии, по форме определенно доктринерские, а по содержанию — сектантские.

Спустя несколько месяцев Центральный Комитет ППР признал не только необходимой, но и возможной модификацию и официальных, авторитетных концепций по этому вопросу. Майский пленум ЦК ППР 1945 года, для которого характерен уже другой тон, ознаменовался возвращением к глубоко правильным принципам веры в силу и правильность своей линии, веры в искренность патриотической позиции, занятой и прежними политическими противниками.

В решении, принятом пленумом, говорится:

«Сектантское отношение некоторых организационных звеньев и отдельных членов партии к идее создания демократического фронта на широкой основе, их упрощенное представление о темпах процесса исторического развития, а также неспособность почувствовать настроение польского народа привели к тому, что часть некоторых социальных слоев польского народа оказалась недостаточно устойчивой к реакционной агитации». И далее: «Важнейшим препятствием на пути к преодолению выжидательных настроений и прочной стабилизации обстановки в стране являются всякого рода сектантские тенденции»{358}.

В дискуссии на пленуме товарищ Марек (генерал Мариан Спыхальский), который незадолго до этого вновь вошел в состав руководства армией и занял пост начальника Главного политического управления, говорил (цитируется по протоколу):

«Проблема сектантства получает свое выражение в армии. На протяжении периода от люблинской Польши до настоящего момента в армии можно наблюдать несколько упрощенный подход к вопросам. Много говорится о 1-й армии и об АЛ. Обходится молчанием то, что бывшие аковцы тоже внесли нечто позитивное в Войско Польское. Офицеров, которые доказали свое геройство, не продвигают только из-за их аковского прошлого. Пропаганда ведется упрощенно. Люблинская проблема переносится на области, где она не была актуальной…»{359}

Несколькими днями позже, подводя итоги пленума, Владислав Гомулка говорил:

«В рамках демократического фронта могут и должны оказаться все те, кто признал Временное правительство единственной исполнительной властью польского народа и подчиняется всем его распоряжениям. Это означает, что партийная или военная принадлежность польских граждан в период оккупации не может служить каким бы то ни было препятствием для их работы на любом уровне государственной иерархии, если сегодня они стоят на платформе Временного правительства»{360}.

Это был тот самый тон, новый и чистый, который характеризовал политику партии в годы, когда шла самая трудная в тех условиях борьба, — борьба за души людей, за объединение ради общего дела, за то, чтобы в этом объединении нашлось место для каждого человека.

Размышления. Учитывая историческую перспективу, мы сегодня с позиций неоспоримой победы народной власти, обогащенные опытом минувших лет, лучшим знанием и тогдашних позиций людей и их последующей эволюции, подводим итог утратам и приобретениям и не без горечи вспоминаем события и потрясения той осени.

Знание истории, чувство нового, развитое сегодня намного лучше, чем тогда, позволяет нам теперь отметить, сколь сильно те октябрьские дни отличались от всего периода становления народной Польши.

О делах, в конечном счете столь недавних, писать нелегко. Мы уже многое знаем о реальных — объективных, субъективных и психологических предпосылках тогдашних решений. Но наверняка мы знаем не все.

Тогда еще не говорилось об ошибках и извращениях эпохи, хотя они давали о себе знать в судьбах международного рабочего движения: и в вопросе народных фронтов, и в событиях 1937—1938 годов, в испанском вопросе. Их исправляли — молча, по мере возможности и в той степени, в какой они поддавались исправлению. Теория обострения классовой борьбы продолжала оставаться в силе, и, не будучи осуждена и искоренена, она рано или поздно должна была взять верх над реальной оценкой действительной расстановки сил, действительного хода классовой борьбы.

Революция черпает силу в массовости. Массовость возможна только тогда, когда революция открывает приемлемый путь для каждого ее участника, когда общественный интерес сочетается с наверняка субъективной, но реально существующей точкой зрения индивидуума. До той поры революция в Польше вела к росту сил нации, необходимых для освобождения и возрождения. Тот момент ознаменовался ослаблением и ее собственной силы, ограничением широты национального фронта строительства новой, народной Польши.

Брать власть — это значит брать на себя ответственность перед народом за его судьбу, а перед революцией — за позицию народа. Брать на себя ответственность за кого-то и за что-то всегда означает идти на риск.

ППР умела идти на риск, даже сознавая собственную слабость. Она трезво оценивала силу врага. Октябрь 1944 года — это драма тех, кто, понимая заботы страны и сомнения нации, был вместе с тем уверен в подлинности польской революции и опирался на нее, когда шел на риск.

Что из того, что враг действует? Он и должен действовать. Что из того, что собственные слабости обернулись в момент взятия власти против нас в десятикратном масштабе? Наше движение носит справедливый характер, наша программа правильна и пусть не без сопротивления, но должна получить реальную поддержку со стороны общества, которое, хотя и дезориентировано, однако достаточно умно! Надо созидать, организовывать, привлекать. Следует лишать врага аргументов и людей. Действовать справедливо и логично, завоевывать на нашу сторону людей, на которых делает ставку враг. Надо идти на риск! Один, возможно, отойдет в сторону, но двадцать останутся с нами.

Не будем, однако, забывать: революцию делают люди. Разные люди, хотя и одинаково мыслящие. Люди с разным жизненным опытом, разным уровнем интеллигентности и восприимчивости, различным темпераментом, неодинаковой силой характера, способностью противостоять внешним влияниям. Люди, отличающиеся друг от друга по степени смелости мыслей и поступков. Люди, одинаковые по взглядам, но неодинаковые по степени веры и страстности.

Давно известно: источником сомнений в отношении поддержки революции массами являются не только колебания масс. Сомнения порождаются неверием в действительную правильность своей политики.

Давно известно: догматизм — это зачастую всего лишь тупая уверенность в собственной непогрешимости: мы безупречны, мы никогда не ошибаемся, а если что-то не получается, то не по нашей вине, виноват враг. Сектантство же порождается чаще убеждением в собственной слабости: нам нечего предложить народу, следовательно, он не пойдет за нами. Недоверие нередко диктуется глубоко скрываемой безыдейностью: мне-то известно, как все обстоит на самом деле, и я не верю. Не может быть, чтобы другие верили, они только притворяются, чтобы втереться в доверие…

Осенью 1944 года не было недостатка в людях и политических силах, которые стремились убедить Польшу и мир в слабости и неподлинности польской революции. Результатом их одновременных, хотя и необщих усилий было возникновение объективной обстановки, в которой и произошел октябрьский поворот. Ибо в политике объективная обстановка включает и взгляды людей — простых людей и актива, масс и руководителей, друзей и врагов.

Мы можем также сделать вывод, что решение, принятое тогда, было не самым лучшим. Мы имеем все основания утверждать, что существовало множество проблем, подлежащих решению. Независимо от того, как бы это ни было сегодня больно и горько, глубокое беспокойство, несомненным выражением которого были события октября 1944 года, к сожалению, получало и до, и после октября трагическое подтверждение в реальных и неоспоримых фактах.

В частности, были, хотя и не столь многочисленные, как позднее в 1945 или 1946 году, факты вооруженного террора против власти ПКНО, и в том числе особенно компрометирующие, те, которые были направлены против солдат и учреждений Советской Армии. Факты, которые подрывали и уверенность молодой народной власти в себе, и доверие к ней советской стороны.

Было и то, что от сотрудничества с ПКНО отказывались не только «лондонское» правительство, которое находилось далеко, но и сильные группировки Армии Крайовой, ее сеть на местах. Даже Батальоны хлопские, а ведь они были нам ближе всех, не вышли из подполья. Сегодня мы знаем точнее, чем тогда, что одновременно создавалась и консолидировалась подпольная сеть, направленная против ПКНО. Именно в октябре 1944 года Вир, Люциан и Нурт создали на базе прежнего Люблинского округа АК организацию под названием «Движение сопротивления Армии Крайовой». Конференция инспекторов и командующих округами, о которой сообщали, тогда действительно состоялась{361}. Белостокский округ АК полковника Мсцислава вообще не участвовал в операции «Буря» и не вышел из подполья. В сентябре в деревне Осипы, уезд Высоке-Мазовецке, подполковник Мсцислав подписал с Слеповроном, комендантом Белостокского округа НСЗ, соглашение о включении НСЗ в свой округ АК. 10 октября Слеповрон вел переговоры с комендантом округа НОВ Лотом о совместном вступлении обеих крайне правых организаций в Белостокский округ АК{362}. С другой стороны, под руководством генерала Богуцкого, только что назначенного комендантом НСЗ на территории восточных земель (округа Люблин, Подлясе и Белосток), усилилась диверсионная деятельность.

Может быть, не вполне ясно, может быть, с преувеличением, возможно, еще до того, как обозначились внешние проявления этого, польские левые силы в общем-то правильно представляли себе, что люблинская Польша — независимо от ее, бесспорно, конструктивной роли и больших возможностей развития — зиждилась в то время на почве, таящей в себе угрозу тектонических толчков, а через прочное гранитное основание просачивались реки жидкого песка, плывуны, столь опасные для фундамента нового строительства.

Именно тогда, когда в Люблине с тревогой говорили о непримиримой враждебности «Лондона» к ПКНО, 14 октября Комитет по внутренним вопросам совета министров польского правительства в Лондоне одобрил совершенно секретные инструкции о поведении «под советской оккупацией», роспуске АК, укрытии оружия, сохранении связи и руководящих кадров{363}. Еще инструкция эта не дошла до Польши, еще не были изданы практические, указания, но, как и предполагали в Люблине, решение и схема организации уже существовали. Логика классовой борьбы, логика политической борьбы действительно толкала польскую реакцию к развертыванию, усилению и в конечном счете признанию диверсионно-саботажной деятельности и провокаций главными формами борьбы против народной власти. В архиве исторического института имени генерала Сикорского в Лондоне, в бумагах президиума совета министров под номером Л-21 хранится решение совета министров эмигрантского польского правительства в Лондоне от 16 ноября 1944 года. Это решение содержит «новые инструкции для страны» и со всей определенностью указывает:

«Допустить, а там, где возможно, планово организовать проникновение сознательных, истинно польских элементов в войско, администрацию и другие области государственной и общественной жизни…»

В связи с этим прежние директивы о бойкоте отменялись и отмечалось, что «работа по специальности и ради заработка сама по себе не противоречит требованиям национального достоинства и верности государству и правительству».

И далее говорилось:

«Не упуская возможности уклониться от регистрации и призыва, прекратить сопротивление в той форме, которая ведет к уничтожению самого ценного материала».

В заключение следовало:

«На территориях Польши под немецкой оккупацией безотлагательно создать в предвидении вступления советских войск на эти территории специальную сеть конспиративных ячеек… Принять во внимание необходимость создания кадровых и материальных резервов, которые в будущем могли быть использованы для укрепления такой же сети, существующей на местах на советской стороне»{364} (то есть в уже освобожденной части Польши).

Эти директивы были лишь подтверждением официальной инструкции, направленной в Польшу 13 ноября за № 11158/секр., 44. Организационные директивы, изданные 16 ноября, уточняют детали, в частности, в них говорится, что целью тайной организации является «инспирирование надлежащей позиции общества» и «добывание сведений для правительства», что «право на самооборону остается по-прежнему в силе», что «следует добиваться снижения уровня поставок», что хотя правительство обещает провести аграрную реформу, однако то, что «делается сегодня, оно рассматривает как временное положение, а вновь получивших землю — как опекунов».

Здесь не место рассматривать этот новый этап внутренней борьбы в Польше, который выходит далеко за рамки нашего рассказа о годе великого перелома.

В то время, о котором говорим мы (и об этом следует помнить), несмотря на все инструкции, с одной стороны, и все трудности — с другой, люди доброй воли из старого государственного аппарата, в том числе сотни офицеров и тысячи бывших солдат АК, шли на работу и в армию, искренне воодушевляемые лучшими намерениями, чувством гражданского долга, глубоким патриотизмом. Они, хотя им было очень трудно, выполняли свои обязанности так хорошо, как могли; среди растущей неприязни они шли на фронт, проливали там кровь и так же, как пепеэровцы, гибли от пуль «неизвестных преступников». Несмотря на все внутренние колебания и внешние препятствия, они внесли огромный вклад в строительство фундамента народной Польши. Имена многих из них значатся в списке славы павших воинов народного Войска Польского.

Но были и другие — те, что не пошли с нами. Их имен не вспоминают. Наверное, это правильно, но без них история тех месяцев не может быть понята более полно, чем до сих пор.

Рассказывает старший сержант З. З., бывший подхорунжий офицерской школы танковых войск в Хелме:

«Командира роты я знал больше года, еще с партизанских времен, я служил в его отряде. Политика меня тогда не интересовала, но знаю, что мы были в Батальонах хлопских, а потом в Армии Крайовой. Поручник пользовался большим авторитетом, о людях заботился, операции ему удавались, и притом он отличался безумной смелостью, а людям в лесу такое нравится. Он был намного старше нас и уже получил два ранения.

В августе мы всем отрядом и, по-моему, без всяких задних мыслей вступили в народное Войско Польское. Часть людей вместе с нашим командиром — а до войны он был танкистом, кадровым старшим сержантом в танковом батальоне в Журавице — направили в Хелм, в офицерскую школу танковых войск. Он получил звание капитана и стал командиром роты. Я был подхорунжим. Нет, нам, конечно, не нравились плакаты «против АК и правительства в «Лондоне», но мы уже освоили танк, недалек был выпуск, предстояло идти на фронт. В начале марта 1945 года я нес караул в танковом парке школы вместе с 12 подхорунжими. Как-то после полуночи меня вызвал часовой, стоявший у ворот парка. Я увидел группу вооруженных, готовых к маршу подхорунжих своей роты и капитана. Не могу воспроизвести тот разговор — так я был ошеломлен тогда. Теперь-то я думаю, что капитан не вовлек меня в подготовку, потому что в последнее время я болел и находился в изоляторе, а предупредить меня он даже не счел нужным. Слишком уверен был в своем влиянии.

Теперь, когда часовой не подпустил его к танкам, он не скрывал ничего. Он хотел, чтобы мы вместе с ним ушли в лес, он хотел, чтобы мы взяли танки для того, чтобы дезертирство произвело больший эффект. Я помню только, что сказал ему: «Сегодня я вам не подчиняюсь», но не решился вытащить пистолет и выстрелить. Часовой тоже не был в состоянии сделать это. Капитан ушел с частью людей. Нас, кто находился в карауле, выпустили из школы на фронт в качестве младших офицеров».

«Этот капитан — Пилат, Тур, Тарзан, Хлопицкий, Ян Вирский, капитан Лешек, а в действительности Станислав Кулик с группой подхорунжих в ту же ночь соединился с батальоном Цонга, оперировавшим под Хелмом, в течение нескольких месяцев был грозой Люблинщины, а позднее перебрался в Гданьск и Слупск, где основал шпионско-бандитскую сеть под названием «Кадры диверсыйне», ликвидированную лишь после многомесячного преследования и тяжелых боев»{365}.

Все это было позднее. Между тем на фронте остро ощущалась нехватка нескольких десятков командиров танков, в которых так нуждалась обескровленная пехота 1-й армии под Берлином. Напрасно погибли многие, многие люди — на Хелмской земле, на Бранденбургской земле, на Гданьской земле. Их смерть не была необходимой ценой в борьбе за важное для страны дело. Их смерть, их личная человеческая драма только усилили и без того большую национальную горечь.

Здесь необходимо еще раз напомнить, что война продолжалась. Та самая, с 1939 года. Война против немецких захватчиков. Об этом уместно напомнить не только потому, что этот факт особенно важен для проблемы единства польской нации, для выяснения обстоятельств, в которых формировалась польская политическая жизнь, для выяснения надлежащего соотношения отдельных вопросов, стоящих перед нацией, закономерностей, которые определяли ее поведение, и приоритетов в сфере ее потребностей. Постоянное присутствие за Вислой врага, оккупанта, представляет в ином свете польские проблемы, в том числе и внутренние дела поляков. Об этом уже не раз шла речь. Но действительно ли мы, вороша историю Польши, делаем из факта войны, факта немецкого присутствия все выводы? Гитлеровская Германия присутствовала в польской проблематике не только тем, что она существовала, оккупировала, угрожала, что ее еще нужно было победить. Можно ли допустить, что, кроме всего, польские дела не вызывали, как и раньше, активной заинтересованности со стороны Германии? Разве для нее было безразлично, что делается в прифронтовой полосе, на главном стратегическом направлении, на подступах к рейху? Думается, что ни государственному руководству гитлеровской Германии, ни ее политике, дипломатии и пропаганде, ни RSHD — службе безопасности, ни генеральному штабу и вермахту это не могло быть безразлично. Думается, хотя до сих пор никто не интересовался этим вопросом и не пытался исследовать его, что гитлеровская Германия присутствовала в польской проблематике того времени как элемент активный и подвижный, как одна из «движущих сил», как партнер в игре.

Пятый в партии бриджа. 9 июля 1944 года откуда-то снизу, из уезда Люблинского воеводства, местное отделение «двуйки»[26] АК докладывало:

«Акцию пропаганды польско-германской дружбы с жаром осуществляет директор Паннвитц. 24 июня на приеме у И. Р. в фольварке К. он произнес тост за свободную независимую Польшу. Он также сыграл на губной гармошке «Боже, что с Польшей» и национальный гимн польского государства «Еще Польска не сгинела». Танцевал краковяк и куявяк…»

Комично?

«Паннвитц говорил также, что если бы поляки пошли вместе с немцами и помогли им остановить и разгромить большевистскую армию, то Гитлер, наверное, не оказался бы такой свиньей, чтобы не создать им свободного государства. Ибо большевизм ведь угрожает всей Европе»{366}.

В то самое время известного писателя Фердинанда Гётеля, которого немцы однажды уже возили в Катынь, призывали и в Зондердинст, и в пропагандамт[27], и в «правительство генерал-губернаторства» в Кракове.

«Именно в Берлине в связи с возникшими там проектами создания европейской федерации, направленной против большевистской опасности, обсуждается мысль о создании международной антикоминтерновской организации… Немцы, — пишет далее Гётель, — хотели услышать от меня, как отнеслись бы к этому проекту поляки и не соглашусь ли я быть в этом органе одним из представителей Польши»{367}.

Именно в 1944 году немцы активизируют попытки использовать коллаборационистов. В Ченстохове на деньги пропагандамта и с его разрешения выходит пресловутый «Перелом» Скивского и Бурдецкого. Конечно, даже Гётель, несомненно более чем далекий от каких бы то ни было симпатий к большевизму, понимал, что время для польско-германского сотрудничества прошло. Он пишет:

«Направляясь к шефу пропагандамта на вышеупомянутую беседу, я проходил как раз мимо улицы Сенаторской, где только что расстреляли людей. Там уже горят свечи и лежат цветы. Через пару часов нагрянут зеленые машины гестапо, начнутся стрельба и аресты. Именно такие факты формируют польское общественное мнение, и никакие разговоры за столом не могут повлиять на него»{368}.

Я неоднократно высказывал убеждение, что немецкая активность в польской политике в годы оккупации имела целью главным образом не инспирировать сотрудничество, а подготовить компрометацию польских усилий. Акция гитлеровцев, связанная с Катынью, была направлена на использование польского вопроса для внесения раздора между союзниками. Провокации, связанные с дезертирами и пленными из 1-й дивизии из-под Ленино, призваны были подорвать доверие советской стороны к рождающемуся Войску Польскому… Нет никаких оснований сомневаться в том, что именно в 1944 году, в момент, когда военные события, от которых зависели судьбы Германии, разыгрывались на польской земле, немцы не отказались от осуществления этой провокационной линии, не отказались от намерения разыграть польскую карту. В самом деле, известны, например, многие немецкие листовки, которые распространялись на территории Польши и были самым тесным образом связаны с польскими делами, — от произведений вполне в стиле директора Паннвитца, как, например, листок, выпущенный в канун Варшавского восстания: «Поляки! Что вы ждете? Бейте немцев! Я иду, чтобы освободить вас. С уважением — Иосиф Сталин» — вплоть до методически подготовленных и глубоко продуманных шедевров фальсификации и мистификации. У меня имеется, например, коллекция немецких прекрасно изданных, разумеется не подписанных, плакатиков. Штампы пропагандамта на обороте свидетельствуют, что их предполагалось вывешивать не сразу, а в определенной очередности. Это цитаты из произведений таких личностей, как папа Пий XI, папа Лев XXIII и… Юзеф Пилсудский (плакатик с цитатой на фоне профиля усатого «деда»), а также архиепископ Агобард из Лиона. В своей совокупности серия лозунгов призвана была подготовить адресатов к мысли о необходимости подчиниться Германии в совместной борьбе против проклятой богом и людьми идеи большевизма.

В первые дни августа Варшава и фронт были засыпаны поддельными листовками. Одна из них, подписанная «Бур, главный комендант вооруженных сил в стране», наказывала:

«Большевики находятся под Варшавой и заявляют, что они друзья польского народа. Это коварный обман, мы взываем к мести. Большевистский враг столкнулся с той самой борьбой, которая сокрушила немецких оккупантов. Действия в пользу России являются изменой родине… Командиры Армии Крайовой обязаны подавить всякие попытки поддержать Советы. Немцы бегут. На борьбу против Советов! Да здравствует свободная сражающаяся Польша!»{369}

Думается, что ни один из офицеров АК, знакомых с планом «Буря» и имевших постоянную конспиративную связь с шефами, не сомневался, что эта листовка фальсифицирована. Однако представители АК капитан доктор Альфред Пачковский (Ваня), поручник Эдвард Майхерчик (Марат), поручник Юзеф Завистовский (Завиша), поручник Чеслав Пеняк (Мак) столкнулись с немалыми трудностями как в штабе генерала Берлинга, так и в штабе маршала Рокоссовского, пытаясь доказать, что призыв к борьбе против Советов не директива Бура, а немецкая провокация{370}.

Сразу же после начала восстания на Варшаву и окрестности посыпались с самолетов немецкие листовки. В одной из них говорилось:

«Солдаты Армии Крайовой! Как сообщает из Лондона наше правительство, премьер Миколайчик оказался в Москве в таком положении, которое лишает его возможности свободно принимать решения и мешает ему свободно говорить! Намерения, которые скрываются за этим, не вызывают никаких сомнений.

Ввиду этого я провел переговоры с представителями немецких властей с целью договориться о совместных действиях против московских изменников.

Поэтому я приказываю прекратить все враждебные действия против немецких оккупационных властей и немедленно возвратиться на исходные позиции!

Всякий, кто не станет выполнять этот приказ, считается перешедшим на сторону тех, кто покушался на нашего премьера, и подлежит немедленному расстрелу.

Приказы о дальнейших действиях последуют.

Да здравствует Польша!

Главный комендант вооруженных сил страны Бур. Варшава, 2 августа 1944 года»{371}.

Другая листовка, напечатанная совсем другим шрифтом, начинается так:

«Граждане, пробил час свободы…» Далее в ней неоднократно повторяются такие словосочетания, как «свободная народная Польша» и «польская Армия Людова» («польская Армия Людова защищает нашу Польшу»). Заканчивается листовка словами:

«Вельможные деятели Армии Крайовой должны уйти в отставку. Следите за ними. Их подрывная платная работа на службе гитлеровцев закончилась. Смерть фашистам! Да здравствует свободная народная Польша!

Генерал Берлинг, командующий польской армией в России.

Государственная типография в Вильно»{372}.

Эта фальшивка столько же стоит, что и процитированная выше «С уважением — Иосиф Сталин».

Тот, кто видел печатные материалы Армии Крайовой, не поверит в подлинность первой листовки. Тот, кто видел печатные материалы польской армии в СССР, не поверит в подлинность второй листовки. Но мне кажется, что автор первой листовки, якобы Бур, адресовал ее именно на Восток. Ее читателями должны были стать те, кто не был знаком с подлинной пропагандой АК. А вторая листовка якобы генерала Берлинга была адресована Варшаве, тем, кому не было известно, каким языком говорит, чего действительно хочет и за что борется Войско Польское, войско ПКНО.

Представляется, что в обеих этих листовках просматривается немецкий курс в польском вопросе и, во всяком случае, одна довольно важная операция. Очевидно, немцы стремились углубить раскол в польском обществе, углубить недоверие, обострить трения и борьбу между обоими течениями, боровшимися за независимость Польши.

Через несколько дней после поражения восстания немцы стали разбрасывать над позициями 1-й армии у Вислы и в более глубоком тылу листовку, составленную весьма тщательно. На одной стороне ее — семь очень четких фотографий, изображавших выход АК из Варшавы, в частности последний парад повстанческих отрядов, вооруженные отряды, скорее сопровождаемые, чем конвоируемые немцами, а также генерала Бура вместе со штабом, тоже скорее «в обществе» немецких конвоиров, чем под их охраной. А на другой стороне листовки текст:

«Солдаты польских дивизий!

Восстание в Варшаве сломлено…»

Далее тонко и даже, можно сказать, хитро листовка подчеркивала мужество повстанцев, предательство союзников, великодушие немцев («Капитуляция повстанцев состоялась в соответствии с правилами воинской чести… главнокомандующий генерал Бур-Коморовский, а также сопровождавшие его высшие офицеры встретили с немецкой стороны исполненное вежливости отношение»), чтобы подвести читателей к важным выводам: «Людям доброй воли никогда не поздно улучшить между собой отношения», «Полякам не приходится рассчитывать на помощь со стороны этих держав» (т. е. Англии и СССР), а также «Спастись от полной гибели Польша может лишь путем установления дружеских отношений и сотрудничества с Германией». «Польская Армия Крайова усвоила эти уроки… Пришло время и вам понять, что вы сражаетесь не на той стороне фронта». И наконец, даже такое: «Кровь, пролитая героическими повстанцами в Варшаве, окажется напрасной, если вы не уясните себе, что сражаетесь на стороне вашего смертельного врага за проигранное дело».

Это не анонимная листовка. Она открыто, явно немецкая. Это провокация, как и листовки, которые цитировались выше. Повторяю: на немецкой стороне никто не мог серьезно рассчитывать на переход Польши или сколько-нибудь значительной части польского общества на сторону немцев. Однако же не случайно в листовке на прекрасном польском языке излагается логичная аргументация. Она «исполнена» благородной умеренности, такта, рыцарского отношения к солдатам Армии Крайовой и их командованию.

Она тревожит и тем более должна была тревожить тогда.

Она легко могла внушить рассуждение такого рода: «Если немцы говорят об Армии Крайовой столь уважительно, если излагают столь убедительную аргументацию, которая может дойти до адресата, так как основывается на подлинной польской горечи, подлинной боли, то, видимо, они серьезно считаются с возможностью перетянуть Армию Крайову на свою сторону. Видимо, у них есть какие-то надежды. Если они серьезно рассчитывают на отклик в Армии Крайовой, то и с нашей стороны считаться с такой возможностью не было бы чрезмерной осторожностью…»

Тем более что обстоятельства и детали переговоров и соглашения о капитуляции, подписанного генералом Буром с генералом фон дем Бахом по левую сторону польской баррикады, не были известны. В кругах ПКНО подозревали, что они включают как минимум перемирие между АК и немцами. Предпринятая фон дем Бахом и немецкой стороной кампания заигрывания с Буром и повстанцами могла вызывать еще более далеко идущие опасения. Она встревожила даже офицеров Главного командования АК, не страдавших от «чрезмерной подозрительности»{373}. Тем большее беспокойство она должна была вызывать в Люблине.

Не следует недооценивать ловкости организаторов немецкой политической диверсии. Шаг был продуман, и трудно предположить, что это не один из элементов длинной цепи провокаций пропагандистского и непропагандистского характера. Известна нам и другая листовка. Не знаю, кто ее автор. Во всяком случае, она написана кем-то очень хорошо знающим и польский язык, и польские дела, и польские опасения, и польские болячки. Эта листовка напечатана тем же шрифтом, что и «Бюлетынь информацыйны» Главного командования АК. Она подписана: «Командование Армии Крайовой». Эта листовка адресована солдатам народного Войска Польского. На одном из сохранившихся экземпляров видна рукописная заметка: «Жешув, 13 сентября 1944 года». Листовка гласит:

«Солдаты! Вы, принудительно включенные в ненавистные польской нации ряды Берлинга, в своей одежде, со своим хлебом, голодные, ожидаете своей несчастной участи. Запертые в казармах или занятые на учениях, вы не знаете и не видите, как сотни подобных вам поляков, обтрепанных, босых и голодных, почти безоружных, маршируют на фронт. Запертые в казармах, вы не знаете, что ваши братья, поляки из восточных кресов, мобилизованные в марте 1944 года, все еще сидят в лагерях в Сибири, не получив до сих пор мундиров и донашивая свои отрепья. Вы не знаете о том, что их рацион составляет едва две пятых нормы, предусмотренной для немецких военнопленных…»

И далее в том же духе, теми же словами, с теми же аргументами, которые так метко попадали в тревоги, вымышленные опасения и действительные болячки солдат. И наконец:

«Солдаты! Еще раньше, чем вы будете брошены под танки ради чуждых вам интересов, эти железные чудища раздавят ваши уста, шепчущие жалобы, и ваши самоотверженные, бьющиеся горячей кровью сердца, поэтому, пока еще есть время, покидайте казармы, ставшие для вас тюрьмой, — убегайте!

Этого требует честь поляка, этого требует от вас под страхом смерти командование польской армии, этого желает вся нация, этого ожидаем мы, ваши коллеги, в подполье несущие верную службу Родине. Возможностей много. Вас охотно примет каждое отделение Армии Крайовой, каждый солдат АК сердечно вас встретит и укроет в надежном месте… Пусть матка боска осенит вас и даст силу немедленно принять решение. Пока еще есть время!»

Из чьей типографии вышла эта листовка? Она воспринимается как неоспоримая публикация Армии Крайовой. Ибо кто еще так упорно и долго делал ставку и настраивал подчиненных на противодействие мобилизации, кто еще в эмигрантских изданиях столько говорил об опеке над дезертирами…

И все же в листовке есть диссонанс, есть обороты, которые для меня звучат как-то фальшиво. Там есть такие выражения, которые никогда не употреблялись в подлинных официальных и публичных документах, подписанных командованием Армии Крайовой.

Не знаю. Я весьма далек от того, чтобы отпускать грехи руководству АК, я не забываю и о НСЗ, но я также не склонен недооценивать интеллигентности и изобретательности организаторов этой немецкой диверсии.

Итак, кто был тот человек, который, как подпоручник Студзиньский, вступил в Войско Польское и, возможно, организовал и уж во всяком случае положил начало октябрьскому взрыву в 31-м пехотном полку? Взрыву, который был если не единственным, то наверняка коронным аргументом, побудившим принять новые решения, выраженные в резолюции Политического бюро 31 октября 1944 года и повлекшие за собой столь многие и столь трагические последствия…

Не будем недооценивать противника. В канун последней битвы гитлеровская Германия тоже была весьма заинтересована в разжигании гражданской войны в Польше, где советские силы готовились к крупному наступлению. И по чисто военным соображениям, и по политическим — тем самым соображениям, которые уже не раз побуждали немцев использовать трудные польские проблемы против самой же Польши, а также и против единства держав антигитлеровской коалиции.

А в это время из страны мокрыми туманами над Вислой, скользкой грязью на люблинских и подлясских дорогах уходила холодная и голодная осень 1944 года. 29 октября шел снег. 11 ноября над Вислой термометр показывал минус 6 градусов по Цельсию.

ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЯ

Первые… Сначала пошли дожди. Потом кое-где — дождь со снегом. Потом на востоке все чаще шел снег. Осеннее ненастье, все более плотный зимний полумрак окутывали Европу, в которой продолжалась война. В размякшем, пропитанном влагой грунте война вязла, подобно облепленным грязью сапогам пехотинцев и гусеницам танков. Колеса орудий и автомашин месили грязь полей Фландрии, апеннинских склонов, крошили с неприятным треском тонкий ледок на лужах дорог Белостокского воеводства, Подляся, Жешувской земли. Потемневшая от сырости земля, черные стволы деревьев, опавшие листья, бурые от осеннего гниения, грязные пятна снега, смешанного со слякотью… Война не велась, а ползла, утратив размах крупных осенних наступлений, а где-то за горизонтом, затянутым туманами, пропала и надежда на скорую победу. Осенью километры длиннее, а дни короче, чем летом. Сколько их еще должно минуть, прежде чем придет желанный конец?!

Последняя осень казалась самой длинной и нудной, наиболее тягостной и трудной. В жужжании летающих снарядов, в стенаниях земли, на которую с грохотом валились стены разрушаемых домов, война опять пришла на Запад, в Лондон, в английские города, и польские летчики снова поднимались на «битву за Англию». Они защищали этот город, который был, сознавая при этом, что того города, их города, уже нет.

Темнота и туманы, однако, не помешали возмездию. Каждую ночь из Англии и Шотландии польские бомбардировщики летели на восток, на Кельн и Вильгельмсхафен, Штутгарт и Бохум, Дюссельдорф, Эссен и Бонн — 256 вылетов в октябре, 283 вылета в ноябре, 338 вылетов в декабре.

Привычное занятие, трудное, но будничное. Давно уже лишенное пафоса возмездия, энтузиазма надежды и привкуса сильного ощущения.

И на другом краю Европы война, серая и обыкновенная, содрала с мечты о возвращении позолоту надежды. С осенними ветрами, в сером морозном полумраке по утрам самолеты польской авиации на востоке стартовали с разъезженных прифронтовых аэродромов, совершая боевые вылеты на Яблонну и Легионово, Шерань, Тархомин и Бухник, на переправы через Вислу, Буг и Нарев. После двух месяцев действий над Вислой на счету трех польских полков значилось 1989 вылетов, сверх того в ноябре — 351 вылет. Это были вылеты на близкое расстояние — на предместья столицы; вылеты конкретные — для поддержки своей пехоты, которая дорогой ценой вырывала у противника предместья столицы, пригородные поселки и деревеньки на северо-восточных подступах к Варшаве. В ночь на 14 октября 32 самолета полка «Краков» совершили 85 боевых вылетов, а в следующую ночь — 125 боевых вылетов. В эту ночь каждый экипаж стартовал по четыре раза! Польская пехота заняла Жерань. Десятью днями позже удар обрушился на Хенрыкув, Яблонну и Легионово. Самолеты стартовали по три-четыре раза в день. 24 октября пехотинцы 2-й дивизии заняли жераньские поля, на которых теперь построен автомобильный завод. Штурмовые группы батальонов 1-й дивизии очищали от немцев развалины фабрики «Спесс и сыновья» (теперь Тархоминские фармацевтические заводы). 27 октября стрелки первых эшелонов обошли дворец князя Юзефа (теперь здание Академии наук) в Яблонне и продолжали продвигаться через скованные морозом приречные болота и заросли ивняка в Бухник — туда, где сегодня находятся места отдыха варшавян. Истребители полка «Варшава» и штурмовики 3-го авиационного полка, применяя бортовое оружие и ракеты, остановили немецкие танки и гренадер, которые готовились к контратаке. 28 октября линия фронта установилась напротив Кемпы Келпиньской на окраине леса за Легионовом. Пехота медленно закапывалась в промерзающую землю, люди поглядывали на наполненные горячими углями жестяные коробки, с помощью которых можно было хоть чуть-чуть согреть промерзшие подобия землянок на переднем крае.

Днем позже 1-я танковая дивизия на своих «шерманах» с триумфом вступала в Бреду, спасенный ею город, который в соответствии с нормальным «западным» стилем наверняка был бы предварительно стерт в порошок тысячью бомбардировщиков. Польские «брабантские стрелки», называемые «кровавыми рубашками», в течение двух дней истекали кровью, совсем не «по-западному» вытесняя немецкие арьергарды из отдельных кварталов и площадей города. В людской памяти осталось именно то, что они спасли город. Осталась триумфальная дорога, называемая сегодня Поольше Вег (Poolsche Weg), осталась радость жителей. Павшие в бою поляки, окруженные уважением, спокойно спят на пригородных кладбищах. Давно смолкли спокойные деловые голоса сражавшихся, слова приказов, огневых команд, донесений и эти последние флегматичные, чуть ли не бесцеремонные слова ротмистра Гутовского из 10-го полка конных стрелков: «Кончаю связь, так как мой танк горит. Конец». Осталась в памяти триумфальная Поольше Вег, хотя и ее записали на счет канадцев, вступавших в город, когда польская дивизия уже двигалась дальше, на канал Марка, где упорно, мучительно «прощупывала» немецкую оборону за каналом, а потом дальше — на Моердийк, на восток. Дивизия все время вела войну — трудную, изматывающую, нудную и кровавую. Где-то там, в пойме устья Мозеля и Рейна, командир бригады 1-й дивизии полковник Францишек Скибиньский ночью перед очередной, уже которой по счету польской атакой, очередной, уже которой по счету немецкой контратакой записал на своем командном пункте:

«Перенесенные из машины в дом радионаушники пищали как сверчки. В них слышались переговоры на польском, английском, немецком языках и даже, на какой-то отраженной волне, русские огневые команды с восточного фронта. Быть может, из-под Варшавы»{374}.

В ливневых потоках, в желтой грязи, сползавшей с северо-восточных склонов Апеннинских гор, на позициях под Предаппио тонул и 2-й польский корпус в Италии. Вздувшиеся, как в половодье, горные потоки, стекая в долины, становились неодолимой преградой. На скользких дорогах вязли машины, каждый шаг вперед давался в тяжелой борьбе с противником и с природой. Польские спешившиеся батальоны и колонны индийских мулов медленно ползли через реки Ментону и Ламонте, к Форли, на Равенну. Предстояло форсировать немало потоков, взять немало возвышенностей, прежде чем наступление 1944 года окончательно остановится перед рекой Сенио, на пороге долины По. Где-то вдали громоздились Альпы, а за Альпийским хребтом лежала Австрия, а за ней Бавария, Чехословакия… А пока:

«Все ухудшающееся состояние погоды превращало дороги и объезды в настоящие болота, по которым не мог передвигаться механический транспорт».

«Второй и четвертый эскадроны, отрезанные в Цузерцоли в результате вздутия реки и невозможности переправы, снабжались с помощью канатов, переброшенных там, где прежде был мост…

Поскольку мост в Гуальдо полностью снесен и глубина реки к этому времени достигла 2,5 метра, я не смог продолжать движение по шоссе…

Много времени заняла переправа. Всех улан по очереди привязывали к канату, а потом каждый переходил, опираясь на жерди…

Предварительно конфисковав у итальянцев канаты и веревки, я закончил переправу в 18 часов 30 минут. Уровень воды немного понизился, поскольку в течение четырех часов дождь не шел»{375}.

И еще одно донесение — о разведке предполья где-то под местечком Мельдола: «Город занят партизанами, на окрестных возвышенностях к северо-западу от Мельдолы размещены команды по 6—10 человек с пулеметами…» И здесь же кто-то из молодых офицеров польского корпуса, уже привыкший, видно, к боевому взаимодействию с итальянскими партизанами-антифашистами, не без удивления отметил: «Партизаны действуют только севернее Мельдолы, на запад от Мельдолы не высовываются, поскольку индийские патрули вылавливают и разоружают их…»

«…Наступила пора затяжных дождей. Отрезанные от деревень, мы вот уже несколько дней крайне истощены. Исключительно большие трудности с продовольствием… Отсутствие каких бы то ни было перспектив и общее истощение солдат вынудило меня провести частичную демобилизацию, — отмечал в это же самое время, далеко от реки Сенио, в Келецких лесах, командир отряда АК поручник Барабаш. — …Около усадьбы Яцека Сито в Вилькове состоялся последний сбор для сдачи оружия… Выкопанные неподалеку ямы похожи на могилы. Могилы наших надежд. — И еще предпоследняя заметка: — Все реже из Кельце приходят инструкции и приказы. Руководство не дает знать о себе. Не значит ли это, что ему уже нечего сказать нам?»{376}.

Позднее, в отчете за период с 1 октября по 20 декабря 1944 года, делегатура «лондонского» правительства писала:

«Хотя в настоящий период Армия Крайова воздерживается от ведения наступательных действий против немцев, особенно вблизи линии фронта, чтобы не облегчать продвижения Советской Армии и занятия польских земель Советами, однако в результате агрессивных действий немцев в рамках так называемых пацификаций дело часто доходит до вооруженных столкновений с оккупантами, несущими большие потери»{377}.

Это донесение, как и многие другие, выражает скорее намерения политиков, чем действительность. В самом деле, демобилизованные, прячущиеся в укрытии отряды АК, не раз вынуждаемые к самообороне, ведут бои с немецкими карателями, защищая себя и польские деревни. Но и демобилизовались ведь не все… В Прикарпатье держится 1-й полк подхалянских стрелков, кружит в горах краковская группировка «Жельбет», совершает рейды сильный, отлично вооруженный батальон Кедыва «Скала» майора Яна Панчакевича, в тесной и близкой взаимосвязи с советскими отрядами, совершающими рейды, действуют отряды «Шлем» и Хардего. Впереди еще захват партизанами Кальварья-Зебжидовской, где они разгромят тюрьму и освободят заключенных, в том числе генерала Ользу (Брунона Ольбрыхта), бежавшего из лагеря военнопленных, еще Лампарт из АК вместе с советским отрядом из соединения полковника Золотова разгромит карательную экспедицию под Охотницей, освободит 300 арестованных, и еще не раз, вопреки намерениям и инструкциям, партизаны АК будут наносить удары по железным дорогам, мостам, фронтовым эшелонам, а аковская разведывательная сеть в Келецком, Краковском и Познанском воеводствах, в Силезии все чаще будет передавать добытые сведения непосредственно советским разведывательным группам. И в этот период, хотя без приказов и вопреки приказам, усилия партизан и подпольщиков АК будут суммироваться с усилиями партизан Армии Людовой, разведчиков-парашютистов народного Войска Польского, советских партизан и разведчиков.

Однако оперировать в прифронтовой полосе, насыщенной немецкими войсками, перегороженной оборонительными позициями, истощенной и оголодавшей, становится все сложнее. Холод и сырость вызывают болезни. 26 октября часть сил бригады АЛ имени Сыновей земли Мазовецкой вместе с тремя советскими отрядами, сброшенными с воздуха, попала в западню, устроенную немецкими карателями. 170 партизан и солдат в Пацяцких лесах после целого дня осады вырвались ночью из окружения, мелкими отрядами рассыпались по разным направлениям. Преследователи не отставали ни на шаг, настигая измученных боями и переходами партизан. Один из отрядов бригады — отряд поручника Черного (Игнация Седлиха) вместе с советскими парашютистами гвардии капитана Алексея Черниха отступал через Серпецкий уезд. На окраине деревни их настигли гитлеровцы. Отступать под огнем с большим количеством раненых становилось все труднее. Полицейские собаки шли по следу, отмеченному кровью. Под деревней Сицяж в кустах на болоте раздавались выстрелы, рвались гранаты… И лишь спустя двадцать лет станет известно, что худенькая девушка, лежащая в партизанской могиле у деревни Градзанув, парашютистка-радистка группы, сохранившая последнюю гранату для себя, — это Аня Морозова, некогда командир польско-советско-чешской диверсионной группы, уничтожившей в дни битвы под Курском на аэродроме Сеща 52 немецких бомбардировщика.

Итак, осень…

Главные силы АЛ уже ушли на фронт, но еще держатся под Плоцком отряды мазовецкой бригады майора Владислава Мазуры. В Келецком воеводстве продолжают сражаться отряды бригады Бема, в Краковском — отряды «За свободную родину» и имени Варыньского. Почти повсюду, а особенно в 5-м Силезском округе, активно действуют гарнизоны и ударные группы.

Отряд «За свободную родину» уничтожил 27 железнодорожных эшелонов и 2 моста, отряд имени Варыньского — 18 эшелонов и 3 моста, бригада Бема в Радолицанском районе — 18 эшелонов и 2 моста. Ударные группы 5-го округа пустили под откос 10 эшелонов.

Бороться с оккупантами становилось все труднее. Подразделения некогда сильных отрядов АК, отряды АЛ, оставшиеся на зиму по ту сторону линии фронта, как бы заново уходят в подполье или укрываются в отдаленных лесных сторожках, на одиноких хуторах, делают землянки, копают подземные ходы. Руководство и штабы — как, например, штаб Келецкого округа АЛ, полковник Мечислав Мочар, майор Мариан Яниц, секретарь ППР Длинный Янек (Ян Хелховский) — работают в законспирированных укрытиях, чаще всего в бункере, скрытом под погребом, в курятнике, в усадьбе братьев Шумляков в деревне Пентковице или под печью в Вульце Пентковской{378}. И все же организация живет, люди находятся на посту и борются. В памяти участников самых трудных, последних месяцев борьбы осталось именно это усилие, необходимое, чтобы жить, выстоять и действовать, усилие, казалось бы, превышающее человеческие силы… И кое-что еще. Только цифры, в частности цифры из немецких документов, говорят о результатах. Командование вермахта в генерал-губернаторстве в течение трех месяцев — октября, ноября и декабря 1944 года зафиксировало только на территории Краковского и Радомского дистриктов 5085 партизанских операций. Почти по 50 в день! В том числе согласно немецкой оценке было 225 столкновений с партизанскими отрядами, эквивалентными по своей численности пехотной роте, а также 161 нападение на немецкие железные дороги{379}.

Важные рокады, связывавшие через горы фронт в Словакии с фронтом в Прикарпатье, в любой момент могли быть парализованы. Военное производство оккупантов, хромавшее все сильнее, встречало дополнительные препятствия в результате саботажа, перебоев на транспорте и перерывов в снабжении электроэнергией. Действия партизан затрудняли также получение поставок, в Краковском дистрикте до конца года удалось получить лишь 65 процентов планового количества зерна и жиров…

В памяти людей, которые выстояли в борьбе до конца, осталась горечь тогдашних трудностей и несбывшихся надежд.

Туманы окутывают землю над Вислой, не слышно гула самолетов с Большой земли, кончается взрывчатка, не хватает боеприпасов и медикаментов, одна за другой замолкают рации: садятся батареи. С помощью добываемых ценой величайшего риска обычных электрических батареек партизанские рации снова и снова вызывают Большую землю, самолеты, просят сбросить грузы, но Большая земля не отвечает или неопределенно объясняет, что погода, туманы, фронт…

Туманы окутывают землю Польши по обоим берегам Вислы, они стеной стоят над линией фронта, разделяющей польскую землю, разделяющей людей по ту и по эту сторону, они давят и угнетают… И многими овладевает неясная тревога.

Вторые… Лежащая к востоку от Вислы Большая земля — малая люблинская Польша все больше погружалась в свои нелегкие и непростые заботы. Торжественно был отмечен день 11 ноября — довоенный праздник, годовщина первого обретения независимости. В этот день была пущена в ход фабрика «Е. Ведель» в Варшавской Праге, первую продукцию — 80 килограммов карамели — коллектив подарил армии. В ноябре в Люблине состоялось еще одно небольшое торжество. Властям народной Польши были официально переданы извлеченные наконец из тайника военных лет, чудом спасенные в сентябре из осажденной Варшавы, в течение пяти лет укрываемые и охраняемые от захватчиков два больших рулона — скрученные полотна Яна Матейки «Грюнвальд» и «Проповедь Скарги». Национальные реликвии оказались в руках новой власти, и был в этом некий символический смысл, своего рода передача палочки в эстафете продвижения нации к свободе: Грюнвальд — Сентябрь — подпольное государство — рождающаяся народная Польша.

Тогда думали в первую очередь о Грюнвальде. К этому символу обращались мысли и чувства людей. Но была еще и проповедь Скарги. Ведь независимо от смысла прошлых призывов златоустого иезуита, независимо от оценки исторической роли польской контрреформации проповедь Скарги для обыкновенного гражданина Польши была символом стремления сделать Речь Посполитую лучше, призывом осознать потребность глубоких внутренних изменений.

Триумф и изменения. Победа над врагом, победа над слабостями и ошибками, несовершенством собственного дома, своей нации. В тот момент никто не думал об исключительности подвига тех людей, которые спрятали картины. Никто не рассуждал, стоило ли в течение пяти лет рисковать жизнью ради мертвых полотен и неосязаемых духовных ценностей, связанных с ними. Великий подвиг людей во имя сохранения памятников национальной культуры воспринимался как нечто вполне естественное, нормальное, более того, само собой разумеющееся. И просто радовались тому, что удалось спасти полотна, что они сохранились…

Между тем в Люблинское воеводство стали прибывать первые, пока поодиночке, люди с Востока; позднее, когда они двинулись широким потоком, их назвали репатриантами. Польша начинала менять свое место и на физической и одновременно на политической карте Европы. 25 ноября в Коньсковоле бандиты разгромили отделение гражданской милиции, убили его начальника Войцеха Попёлку, партизана АЛ. 30 ноября в поселке Винна были убиты пепеэровцы Антони Яхимчук и Хенрик Заразиньский…

Зачастую на спусковой крючок автомата нажимала обычная серость, порою отчаяние, но нередко и застарелая ненависть.

В письме к «уважаемому господину адвокату» корреспондент из Люблинского воеводства жалуется на то, что чуждый демократический режим «попирает тысячелетнюю национальную христианскую культуру и права свободного человека, будто бы так и должно быть, что нашей измученной родиной будут управлять проклятые продажные изменники, самозванно именующие себя «польскими патриотами», в компании с русскими евреями и московскими коммунистами»{380}.

15 ноября в Люблине профессор Хенрик Раабе открыл учебный год в университете имени Марии Кюри-Склодовской. Беден был этот первый, открытый после освобождения новый университет, созданный народной властью почти на пустом месте. Несколько ученых из тех, кого оккупация лишила всего и кто годами занимался изготовлением папирос или сбором лечебных трав, несколько польских профессоров из Львова, научных сотрудников из Пулавского института, преподавателей, которым в предвоенных, ограниченных узкими рамками высших школах не нашлось места и которые поэтому преподавали в люблинских гимназиях, и еще те немногие, кого нашли в рядах армии и в партизанских отрядах. Среди зачисленных в университет были инвалиды войны и те, кто не проходил военной службы, партизаны и выпускники подпольных учебных классов, сознательные сторонники нового и разочарованные, но уже капитулирующие защитники старого. После многих лет им предстояло стать первым отрядом специалистов, строящих новое. «Гаудеамус игитур» объединял всех.

Рождалась действительность, иногда комическая, иногда трагическая, но обыкновенная и реальная. С неизбежностью естественного развития она крепла, обрастала жизненными реалиями, обнимая, захватывая, подчиняя и связывая сотни, тысячи, десятки тысяч людей.

Поворот воплощался в делах, он происходил без участия тех, кто в течение долгих лет мыслил себя истинными вождями нации. Некоторые из них уже начинали понимать это или во всяком случае сумели оценить необратимость происходящего. 24 ноября в Лондоне кабинет Станислава Миколайчика подал в отставку. Освободившись от сопротивления «твердолобых», Миколайчик стремился получить свободу для еще возможного нового маневра…

29 ноября, в годовщину начала ноябрьского восстания, Театр польский в Люблине дал первое представление в зале городского театра. Это была «Свадьба» Выспянского в постановке Яцека Вощеровича.

Пан, ты видишь

только блох и мотыльков,

нас же ты не замечаешь

и забыл, что в наших душах

наступить рассвет готов.

Ты забыл, что будут скоро

петухи кричать, что город

ждет нас, что со всех сторон

мы пришли сюда с серпами,

с косами и топорами

и что это все — не сон.

В 3-м дивизионе 1-го полка легкой артиллерии артиллеристы возятся у орудий. Еще никто за пределами батареи не знает рядового Александра Карповича, он и сам еще не знает, что полотнище для бело-красного флага, который через полгода он водрузит на берлинской колонне Победы, уже готово.

16 ноября в Люблине впервые собрался Комитет поляков западных земель. Несколькими днями ранее завершили работу курсы работников оперативных групп, призванных сразу после прохождения фронта принимать, обеспечивать и пускать в ход предприятия на тех землях, которые будут освобождены в ходе ожидаемого завершающего наступления. Очередной курс инженер Альфред Вислицкий, руководитель отдела при ведомстве национальной экономики ПКНО, готовил уже в Праге. О подобных группах подумывали и в других ведомствах. Прокладывались маршруты: из Люблина — две группы на Краков и Кельце первым эшелоном, а оттуда — на Катовице и Вроцлав вторым эшелоном; из Варшавы — две группы на Лодзь и Плоцк, а оттуда вторым эшелоном — на Познань и Поморье. И пятая группа из Варшавы — прямо в Восточную Пруссию. Спустя несколько дней, пока еще без названия и официального титула, начало функционировать будущее Бюро возвращенных земель при президиуме совета министров. В то же самое время в еще оккупированной Познани несколько находившихся в подполье польских ученых основали конспиративный научный центр — Западный институт. Еще дальше, за старой польско-германской границей, где-то на Опольщине, высадилась группа польских разведчиков. Утомленные преследованием, они остановились на короткий отдых в деревне, и надо же, чтобы им так трагически не повезло: в доме единственного в деревне закоренелого гитлеровца. Ставшие жертвой предательства, застигнутые врасплох полицией через несколько часов, они оказывали ожесточенное сопротивление. Двое окруженных, Пиндор и Орлинский, отстреливаясь до последнего патрона, погибли в пламени пожара, который охватил усадьбу. Их обугленные тела немцы закопали тут же, в детской песочнице. На другой день над могилой выросла гора цветов. Белых и красных. Цветов срезанных, но, как оказалось, комнатных, выращенных в горшках и принесенных, наверное, из всех домов, из всех окрестных деревень…{381}

Что из того, что ничего этого еще не знают люди, работа которых в Люблине возвещает новое? Нет, все же знают! Знают об этой огромной потребности движения на запад, потребности, диктуемой историей и биением сотен тысяч людских сердец.

Уже проникают на запад первые группы разведчиков Силезского округа АЛ, а неподалеку по Рыбницким и Рациборским лесам кружат разведывательные взводы «скитальцев» Силезского округа АК полковника Янке-Вальтера. Поморцы и кашубы из «Грифа», а вместе с ними парашютисты народного Войска Польского из группы Меткого добираются до Слупска и Пилы. Еще молчат перед последним ударом орудия на фронте, а новая Польша уже возвращается в лице своих первых патрулей на этот завещанный историей путь — путь Пястов, насчитывающий тысячу лет, но и путь генерала Домбровского, насчитывающий неполные сто сорок лет.

Между тем в Лондоне создано новое польское правительство во главе с Томашем Арцишевским, недавно вывезенным из страны. Одним из первых его шагов были разработка и вручение 5 декабря Форин оффису меморандума, в котором говорилось:

«Правительство Речи Посполитой польской убеждено, что правительство Его Королевского Величества заинтересовано в послевоенном будущем Балтийского моря… Польское правительство полагает, что Великобритания будет стремиться обеспечить для себя свободу доступа в эти воды как в военное, так и в мирное время… Польское правительство полагает также, что для Великобритании желательно с этой целью иметь в этой части Балтики, естественно, союзника, который гарантировал бы взаимодействие с Великобританией и обладал бы военным флотом, способным к взаимодействию, а также соответствующим образом оборудованной военно-морской базой. Польское правительство готово к такому сотрудничеству; побережье Польши в силу ее географического положения является выгоднейшими воротами для стран Центральной и Восточной Европы…»{382}

Этим документом польское эмигрантское правительство пыталось открыть новые торги за польские земли.

В связи с польскими дебатами, которые происходили в палате общин 17 декабря, премьер Томаш Арцишевский дал интервью известному английскому журналу «Санди таймс»:

«Дебаты в палате касались не только проблемы нашей восточной границы, но также и западной границы с Германией. Поэтому я хотел бы подчеркнуть, что у нас нет широких экспансионистских намерений. Мы не хотим продвигать нашу границу на запад с целью поглощения 8—10 миллионов немцев. Мы не хотим ни Вроцлава, ни Щецина»{383}.

В то же самое время в Люблине Генеральный секретарь ЦК ППР Владислав Гомулка отвечал на вопросы газеты «Речь Посполита»:

«Крайова Рада Народова… считала, что в новой ситуации, в которой оказался польский народ в связи с началом боевых операций Советской Армии и Войска Польского по освобождению из-под кровавого ярма гитлеровской оккупации нашей родины, политика так называемого польского правительства в Лондоне изменится… Крайова Рада Народова имела основания полагать, что такое возможное при некоторых обстоятельствах изменение политической линии польских эмигрантов сделает возможным создание временного правительства в Польше, состоящего из представителей ПКНО и демократических элементов лондонской эмиграции…»

После пяти месяцев существования народной власти «обнаружился и должен был обнаружиться глубокий смертельный кризис в среде лондонских эмигрантов, который выразился в выходе господина Миколайчика из так называемого эмигрантского правительства в Лондоне… Сегодня положение уже таково, что польский народ потерял интерес к лондонским эмигрантам»{384}.

Неизвестно, прочел ли кто-либо в Форин оффисе заявление Томаша Арцишевского. Реализм британской политики, пусть близорукий, но весьма конкретный, не позволял в тот момент рассчитывать на получение стратегической базы на Балтике… В ночь на 19 декабря 227 тяжелых бомбардировщиков королевских вооруженных сил совершили массированный налет на Гдыню. Ни расстояния, ни погода не помешали британским стратегам проникнуть в районы, столь далекие от их фронта и их признанной союзниками «сферы стратегических интересов». Тяжелые бомбы — от обычных весом в одну тонну и до перевозимых на планерах шеститонных гигантов — обрушились на немецкие суда, портовые сооружения и на город. Распоротый тяжелой бомбой, пошел ко дну (пятью с половиной годами позднее, чем следовало) находившийся в порту линкор «Шлезвиг-Гольштейн», тот самый, который обстрелом Вестерплятте открыл боевые действия второй мировой войны. Это было как бы символом, предвещавшим конец исторической эпохи, эпохи всеобщей войны против германского фашизма.

Английские бомбы разрушили до основания портовые сооружения, набережные, гавани — итог двадцатилетних усилий нашей экономики, показатель зрелости польской технической мысли в предвоенный период — все то, что уже через пару месяцев должно было быть возвращено Польше. Новой Польше.

Бомбардировка Гдыни положила начало целой серии массированных налетов авиации союзников на объекты, имевшие важное значение для будущего развития Восточной Европы и подлежавшие через какие-нибудь две недели передаче в руки освобождавшихся народов Европы, на судьбы которых сухопутные англо-американские войска уже не могли оказать никакого влияния. В ночь на 19 декабря 1944 года в жутком белом свете авиационных ракет над Гдыней была открыта — еще в дни войны — новая послевоенная эпоха.

Третьи… Обширные поля и бараки Майданека после того, как он перестал быть фабрикой смерти, удовлетворяли множество потребностей. Там размещались и запасные полки, и государственные склады еще незначительных материальных резервов, и зародыш Музея мартирологии — уникальный заповедник, где все осталось так, как бросили немцы: обуглившиеся трупы людей в руинах печей крематория, не вывезенная своевременно «экономическая отдача» лагеря — кучи женских волос, отнятые у детей игрушки, очки, снятые с тех, кто шел в печи. Здесь же неподалеку в начале декабря были сооружены шесть высоченных «футбольных ворот» — виселиц. Среди тягостного молчания многотысячной толпы затихал, как бы поглощенный тишиной, мощный гул моторов грузовиков, на которых привозили приговоренных — сотрудников гитлеровского лагеря в Майданеке. Одна за другой машины задом подъезжали под поперечины ворот, на минуту останавливались, а потом делали резкий рывок вперед…

«Мы спешили с организацией этого процесса, — излагает мнение одного из деятелей люблинского периода Ежи Путрамент, — с тем, чтобы предостеречь гитлеровцев там, за Вислой. Если мы будем играть в кошки-мышки с военными преступниками, это может привести к смерти новых и новых узников гитлеровских лагерей. Зная же, какая расплата ждет гитлеровцев за преступления, они станут более осторожными…»{385}.

«Толпа расходилась под гул автомашин. Настроение стало иным, мрачным, — отмечает Путрамент. — Каждый отдавал себе отчет в том, что это ничего не решает»{386}.

На другой день в Люблин пришло сообщение, что в предместье Жешува убиты организаторы аграрной реформы в Жешувском уезде Бронислав Бидонь, Бронислав Бальцер и Бронислав Коза, направлявшиеся в город на конференцию. В другом сообщении говорилось, что в Майдане-Ситанецком погибло 12 молодых деревенских парней-милиционеров. В это же время в Белостоке вступил в войско репатриант Ежи Гураль. Никто не знал, что это Ромуальд Раис — последний из командиров 3-й бригады АК. Спустя полгода он уйдет в лес под псевдонимом Бурый, станет грозой Белостокского воеводства: 49 нападений, 4 сожженные деревни, 137 убитых в течение 15 месяцев активной борьбы против народной власти{387}. Другой, пока не известный органам госбезопасности — Иван Шпонтак, кружит со своими «стрильцами» в районе польско-советской границы… Через три года на счету неуловимого бандита будет 913 убитых и 1029 сожженных крестьянских дворов{388}.

10 декабря из своей конспиративной резиденции в районе Кельце генерал Термит (Леопольд Окулицкий) сообщил в Лондон генералу Копаньскому:

«…Генерал Бур, считаясь с возможностью быстрого занятия территории Польши Советской Армией и перемещения центра тяжести на конспиративную работу против Советов, назначил меня руководителем всей акции, а Нила — начальником штаба… В данный момент он организует сеть «Не» на территориях, занятых немцами, а также готовит людей для усиления работы «Не» на территориях, занятых в настоящее время Советами. В связи с тем что делегат правительства вместе с внутренним советом министров и политическими руководителями партий намеревается при первой возможности расширения фронта перебраться на советскую сторону, Главное командование должно применяться к… (далее неразборчиво) фронта и, поддерживая связь с делегатом правительства, перебросить одновременно и свой руководящий аппарат…»

Патруль 9-го запасного полка в Люблине доставил экземпляр антиправительственной листовки, снятой с кладбищенской стены в местечке Кане, гмина Павлув, уезда Хелм, следующего содержания:

«Соотечественники! Бросайте эту землю, которую вам дала демократия. Которая раньше времени застлала вам глаза. Долой еврейское правительство! Долой красную демократическую армию! Соотечественники, бейте украинцев, где только встретите! Пусть их лапы не оскверняют польскую землю. Кто осмелится сорвать эту листовку, получит пулю в лоб»{389}.

Под листовкой стоял знак перевернутой свастики.

Военной цензурой было задержано письмо. «У нас полный развал, банды, коммунизм и самоуправление»{390}, — писал автор письма. 15 декабря в Белостоке, Сандомире, Жешуве, Люблине и Миньске-Мазовецком по случаю завершения аграрной реформы в пяти полностью или частично освобожденных воеводствах Польши состоялись воеводские съезды крестьянских делегатов.

В тот же день на площади Люблинской унии в Люблине серо-зеленой подковой выстроились 402 выпускника офицерской пехотной школы. Это было первое торжественное производство в офицеры на освобожденной польской земле, первый выпуск молодых офицеров нового офицерского корпуса, формирование которого велось в соответствии с правилами, установленными совсем недавно. 402 молодых парня с освобожденных территорий после двух с половиной месяцев ускоренного обучения сознавали требования, предъявляемые к ним, и роль, которую им доверили. Они были исполнены лучших намерений, но еще столь неопытны, молоды и не уверены в своей судьбе, в своем изменившемся положении. Они были «пожалованными в дворяне»[28], а попросту — командирами пехотных взводов, которым (и в тот момент это было самым важным) завтра предстояло идти на фронт. А жизнь командира пехотного взвода не слишком долга — об этом говорит статистика крупных сражений.

На другой день, 16 декабря, перед рассветом военные автомашины заняли позицию на улицах, ведущих к Ясногурскому монастырю. 700 солдат вермахта густой цепью заблокировали весь Ясногурский район (Ченстохова) вместе с монастырем. 103 сотрудника гестапо приступили к сортировке задержанных: нужный для следствия — следовательно, в тюрьму, ненужный — в лагерь. В тюрьме оказалось 223 человека. Предшествующая этому облава охватила рабочие кварталы. Тогда среди многих других было схвачено 157 членов ченстоховской организации ППР.

«В Кельцах, — пишет о том же периоде офицер АК Заремба, — полицейские орды почти ежедневно организуют безнаказанные облавы, что порождает очень неприятное, даже опасное настроение неопределенности. О том, чтобы выходить в город, вообще нет речи — люди запуганы, встревожены… Атмосфера паники владеет всеми»{391}.

Крупные «очистительные акции» охватывали всю пока еще оккупированную часть Польши. Что это — завершающее обеспечение тылов фронта перед битвой или тупая месть за фиаско жалких коллаборационистских попыток Скивского и Бурдецкого, организаторов польского «антибольшевистского легиона»? Или, наконец, холодный расчет и попросту стремление использовать время, оставшееся до поражения, для увеличения биологических потерь противника и обеспечения для себя более благоприятных условий на старте послевоенного соревнования?

Одновременно тысячи километров траншей и соединительных ходов, выкопанных между Вислой и Одрой, оплетались ивовыми прутьями. На последнем предмостном укреплении рейха копошились сотни тысяч людей с оружием: старая слава великогерманского вермахта, недобитые завоеватели десяти столиц, одичавшие волки, чудом спасшиеся из-под Москвы и Сталинграда, горные стрелки из Норвегии и остатки африканского корпуса, бородатые и перепуганные ветераны первой мировой войны и фанатичные юнцы из гитлерюгенда, жалкие отщепенцы, пытавшиеся устроить антибольшевистский «крестовый поход», лоскутный «оплот», в котором Польша на этот раз уже не хотела принимать участия. Не хотела, хотя ни в одном дворе черной тенью таился страх перед Востоком.

Гитлеровская пропаганда как раз начала распространять в Германии последний боевой лозунг этой войны:

«Радуйтесь, что война продолжается, ибо мир будет еще страшнее».

В тот же самый день, 16 декабря, в 5 часов утра группа армий «Б» фельдмаршала Модели (5-я и 6-я танковые армии СС и 7-я полевая армия — всего 21 дивизия и более 1000 танков) начала предпоследнее контрнаступление в этой войне. В тумане, сделавшем невозможными действия авиации союзников, войска Моделя осуществили 90-километровый прорыв американского фронта и продолжали продвигаться вперед, разбив одну за другой три американские дивизии. Попавшая в окружение 6-я американская пехотная дивизия сложила оружие…

Снова, как и прежде в дни поражений, тысячи людей обратились в бегство перед наступающими гуннами. Американские и английские резервные дивизии с трудом прокладывали себе путь сквозь многотысячные колонны бельгийских беженцев, тянувшихся на запад.

Между Балтикой и Карпатами по главным осям коммуникаций и по сотням боковых дорог с востока надвигались и скапливались в прифронтовой полосе силы, необходимые для последнего сокрушительного наступления. Завершалось восстановление железнодорожных линий, которые летом были полностью разрушены отступающими немцами. Теперь они вновь непосредственно соединили прежние исходные базы летнего наступления на пограничье России и Белоруссии и в Центральной Украине — с фронтом. Поезда с Урала доходили до самого Нарева, до Вислы, в Прагу и даже за Вислу — на сандомирский плацдарм.

От Сувалок до Дукельского перевала в Карпатах на польской земле размещались три советских фронта и фланговые армии еще двух фронтов. Формально те же силы, что и в момент конца наступления, в августе, в сентябре. Но сейчас, накануне января, они являли собой величину совсем иного масштаба! 1-й Белорусский фронт получил 68 460 вагонов с различными грузами для нового наступления. 1-й Украинский фронт — 64 625 вагонов. В этих цифрах не учтены грузы, доставленные автотранспортом (например, для 1-го Белорусского фронта — 923 300 тонн грузов и 100 290 человек).

Прибыло свежее пополнение — сотни тысяч людей. Пехотные дивизии, которые на исходе наступления в сентябре насчитывали по 3,5—4 тысячи человек, теперь имели по 7—8 тысяч, а многие даже около десяти тысяч солдат. Количество исправных и готовых к бою машин в танковых бригадах, танковых и моторизованных корпусах увеличилось в два-три раза и достигло 100 процентов штатного расписания. В сентябре, после вывода полностью истощенных частей, предназначенных для переформирования в резерв Главного командования, на фронте, на польской земле находилось шестнадцать советских общевойсковых армий и одна танковая. В преддверии января — 25 общевойсковых армий и 5 танковых. На фронте от Литвы до Карпат тогда было 142 пехотные дивизии, а теперь 215. Танковых и механизированных корпусов тогда — 9, а теперь — 24.

На плацдармах, откуда должно было развернуться наступление, сосредоточивались силы, накапливались запасы: на магнушевском плацдарме — 2134 вагона боеприпасов, на плацдарме под Пулавами — 1157 вагонов. На варецко-магнушевском плацдарме, где в августе сражалось не более 40 тысяч польских и советских солдат и 120 танков, в декабре находилось 400 000 человек, 87 000 орудий и 1700 танков.

Шла подготовка людей и снаряжения, оружия и боеприпасов, боевых частей и тыловых учреждений, линий коммуникаций и прифронтовых аэродромов, горючего и продовольствия, а также «эвакуационных учреждений». На 2-м Белорусском фронте — 82 тысячи госпитальных коек, на 1-м Белорусском фронте — 128 тысяч коек…

Напряжение сил, военные усилия воюющих стран достигли пика. Советский Союз имел в действующей армии на фронте против Германии 7100 тыс. солдат — около 4 процентов населения. Соединенные Штаты в Западной Европе и на Средиземноморском театре военных действий — 3,5 миллиона солдат, то есть 2,5 процента населения страны. Великобритания — в действующей армии, на западном и итальянском фронтах (не считая войск колоний и доминионов) — 1,3 миллиона солдат, то есть 2,7 процента населения метрополии.

Польша, которая едва начала оправляться после всех поражений, уже имела в рядах регулярных войск на всех фронтах несколько сот тысяч солдат. К концу декабря в польских вооруженных силах на Западе находилось 165 тысяч солдат, в народном Войске Польском — 287 тысяч солдат. В регулярных польских частях при 1-й французской армии и при частях, которые блокировали немецкие гарнизоны, окруженные в глубине Франции, — 6 тысяч солдат. В польских отрядах при югославской армии — около тысячи солдат. В партизанских отрядах, ведущих активные боевые действия и обмундированных по образцу регулярной армии (то есть без учета подпольной сети и необмундированных законспирированных ударных групп) — около 6 тысяч солдат. Всего около 465 000 человек. Если принять во внимание, что поляков как в освобожденной, так и в оккупированной части страны, а также рассеянных по Германии и Европе тогда было около 23 миллионов, то можно сделать вывод, что принимали участие в военных действиях 2 процента населения Польши.

Из них непосредственно на фронте сражались 1-я танковая дивизия в Голландии — 15 тысяч; 2-й корпус в Италии — 50 тысяч; 1-я армия над Вислой — 91 тысяча; польские группировки при французской армии — 6 тысяч; партизанское движение — 6 тысяч; фронт в Югославии — 1 тысяча человек. Военно-морские силы — более десяти кораблей. Польская авиация на Западе — 224 боевых самолета. Авиация народного Войска Польского — 128 боевых и 119 вспомогательных самолетов на фронте. Всего около 200 000 сражающихся солдат.

В тылу всех трех фронтов переформировывались, формировались или заканчивали обучение новые части, которые еще могли принять участие в заключительном акте войны: парашютная бригада, 4-я гренадерская дивизия и 16-танковая бригада в Англии, пополнения для развертывания танковой бригады 2-го корпуса в танковую дивизию, а также 14-я танковая бригада и две бригады стрелков для 2-го корпуса, но самое главное — вся 2-я армия народного Войска Польского: пять пехотных дивизий, две артиллерийские бригады, ряд других частей, а также резервы главнокомандующего — танковый корпус, авиационный корпус, артиллерийская дивизия, минометная бригада и несколько десятков прочих частей.

В декабре 1944 года основную массу наличных польских сил — 287 тысяч солдат — дала новая, народная Польша. Несмотря на все трудности, войско было. Что бы ни говорилось о политических аспектах проблемы, «битва за войско» была выиграна, а это прежде всего была битва со слабостью, убожеством, нуждой, недостатками — с послеоккупационным разорением польского общества. Следует помнить, что почти 300-тысячное войско народной Польши было создано на основе людских резервов трех освобожденных воеводств (5,5 миллиона жителей), польского населения западных областей СССР (около 1,5 миллиона), а также поляков, прибывавших из Советского Союза (около 0,5 миллиона). Всего около 7,5 миллиона. Контингент военнослужащих от этой массы людей уже осенью 1944 года достиг 4 процентов. А в конце войны после многих лет оккупации, потерь, жертв и военного истощения эти усилия были поистине огромны.

Канун. Вот уже в течение трех недель у нас перед глазами этот некогда эффектный вид города со стороны Вислы: арка Брамы страцень, валы Цитадели, круглая башня форта Траугутта, серая угловатая коробка фабрики ценных бумаг, пестрый, как оперение петуха, хребет, образуемый крышами домов на Рыночной площади и улице Бжозовой вплоть до колокольни кафедрального собора, и тяжелая махина Замка — так хорошо знакомая панорама возвышенности Старе-Мяста. Теперь — линия пустых и выжженных окон, выщербленных стен, за которыми не скрывалось ничего, кроме следующего ряда таких же щербатых стен, возвышавшихся одна за другой, выше и выше вплоть до горы развалин где-то в районе рынка. Из окопчиков боевого охранения, которое выставлялось на ночь далеко на песчаные отмели вплоть до покрытой белым в трещинах ледком прибрежной полосы Вислы, казалось, что до того берега, приближенного линзами шестнадцатикратного трофейного «цейса», до стен Цитадели, конца Бжозовой, Каменных спусков рукой подать.

В стереотрубу поддерживавших нас артиллеристов, которая размещалась на платформе старой парашютной вышки, можно было увидеть больше: кошмарную голливудскую декорацию наоборот, макет города, который имел стены не по фасаду, как для фильма, а только сзади. Разворошенный муравейник, тем более страшный, что в нем, выстуженном и покинутом, скованном морозом, припорошенном снегом, никто не протоптал дорожек, а сугробы чаще всего скрывали окоченевшие тела убитых и замученных.

5-я стрелковая рота 9-го пехотного полка занимала позиции в Зоологическом парке — небольшие ямки, вырытые на склоне надвислинского вала, вымощенные соломой, прикрытые дощечками, крышками от ящиков, кусками толя. В каждой из ямок продрогший до костей человек с винтовкой, перед глазами которого днем и ночью мертвая Варшава. Чтобы дойти до этого города, он преодолел тысячу километров!.. А за спиной лежала та часть города, которую удалось спасти, нищая, подавленная обстрелом, с трудом пробуждающаяся к жизни, но для нас все равно кажущаяся большим городом. Линия фронта проходила между домами Праги, и люди жили прямо на фронте. Мы сжились с ними. Утихли горячие сентябрьские споры. Немецкие минометы предпочитали нас, находившихся на самом берегу, немецкая тяжелая артиллерия — штатских. По нескольку раз в день она забрасывала снарядами дома на улицах Тарговой, Виленской, 11 ноября. Это не могло остановить течение жизни. Направляясь в штаб батальона, который находился на углу улицы 11 ноября, я однажды заметил в полуподвале первую открытую лавчонку с жалкими суррогатами товаров. Встречались и люди — люди, одетые в штатское, люди, которые выходили из домов и возвращались в дома, где сидели на стульях, ели за столом, спали в кроватях. Несмотря ни на что. Где все было почти так, как раньше, во времена детства, до того, как пришла война. Где было почти так, как уже скоро будет везде и для всех. В гостеприимных домах, куда можно было время от времени зайти, снять ватник и мундир, умыться по-человечески. Там мы чувствовали себя своими, особенно когда занавешивали окна, как бы в другом, невоенном, «домашнем» времени, хотя светская беседа у складчинного стола — солдатский хлеб и консервы, гражданский самогон и горячий чай — велась вокруг того, какие проходы более безопасны, как избежать обстрела и когда наконец все это кончится.

Приближались праздники, и дети — ведь были и дети — начали украшать елки. В полку намечалась какая-то свадьба, а может быть, и не одна — хотя, говоря по правде, стоит ли серьезно связываться, когда вскоре вы отсюда уйдете, пойдете туда, откуда возвращаются лишь немногие…

Наш наблюдательный пункт располагался на железнодорожной насыпи, под аркой виадука, которого сейчас уже нет, а настоящий командный пункт, где можно вздремнуть, отдохнуть, — в обширных подвалах давно разрушенного старого форта в Голендзинове. Чуть дальше, в глубине, в более новых домах, а точнее, тоже в подвалах продолжали жить обыкновенные жители. В загроможденном и, несмотря на все старания, холодном подвале горели три свечки на елке. Мы пели колядки, а потом — никогда не забыть этого — из темного угла вышла маленькая девочка и… «в честь панов солдат» тоненьким голоском, ломающимся от волнения, а может быть, от холода, пела русские и французские партизанские песенки, с трудом выговаривая, подобно маленькому и жалкому попугайчику, чужие, непонятные слова.

Когда достаточно стемнело, мы с командиром роты переходили от ямки к ямке в окопах над Вислой, поздравляя с праздником находившихся в охранении солдат. Каждый получал пакетик — подарки, присланные школьниками из Бяла-Подляски: написанные круглым детским почерком наивные однотипные пожелания и лишь иногда что-нибудь простое, от себя, «чтобы дорогой солдат не простудился», в посылках — письма, кусочек праздничного пирога, какие-то сухарики, помазанные цветным сиропом, имитирующим глазурь, платочки, иногда — большое везение для солдата — рукавицы из грубой, жесткой домашней пряжи, иногда шарфик.

В подвале в Голендзинове рядом с монотонно попискивавшим телефоном лежал новый, праздничный номер армейской газеты «Звыченжимы», в котором мы прочитали:

«Скоро уже вся Польша будет радоваться свободе. И мы, садясь за рождественский солдатский стол, пожелаем нашим братьям по ту сторону Вислы веры в близкий день освобождения и, делясь своим скромным пайком, поклянемся, что в предстоящих боях за окончательную победу мы не пожалеем ни крови, ни жизни.

За нашим рождественским столом по старому польскому обычаю оставим место для наших отсутствующих близких — тех польских солдат, которых реакционные политики направили по ложному пути. Оставим для них место, ибо они вернутся, как вернулись уже многие из тех, кто был обманут преступным командованием АК»{392}.

Перед рассветом снова, в третий или четвертый раз за эту ночь, началась перестрелка. Я вышел на участок, чтобы проследить за возвращением солдат с постов на Висле. Верхушки деревьев парка уже розовели от зари, пули с того берега щелкали, застревая в стволах деревьев, и чирикали, пролетая над головой. Между пустыми, разбитыми обезьяньими клетками по тропинке, покрытой растоптанным снегом, засыпанной битым стеклом, два солдата почти на четвереньках волочили на плащ-палатке замерзающего раненого, только что снятого с ночного поста. Впалые глаза, оливкового цвета лицо — сколько раз уже я видел и сколько еще раз мне предстоит видеть это, — лишь наверху, по шинели, в которую он был завернут, нескладно и монотонно двигались пальцы одной руки: как бы что-то придерживая, стараясь собрать, прижать, как бывает у раненных в живот. Я посмотрел им вслед. Из шинели в бурый, мокрый снег выпали раскрошившиеся конфеты, мятый испачканный платочек с неуверенной детской вышивкой.

28 декабря дивизии фельдмаршала Моделя замкнули кольцо окружения вокруг местечка Бастонь, ожесточенно оборонявшегося американскими парашютистами. Прорыв глубиной 70 километров уже почти достигал Мозеля, а его острие медленно поворачивалось к Антверпену. В британских и американских штабах по обе стороны прорыва со все большим беспокойством посматривали на небо и на восток. Молились о летной погоде и о наступлении большевиков. Генерал Эйзенхауэр уже бил тревогу президенту Рузвельту и предлагал свои услуги, чтобы попытаться скоординировать действия на западе с планами русских. Усиливалось беспокойство политиков, назревали решения, в результате которых Черчилль направил Сталину известную телеграмму с просьбой ускорить советское наступление.

В тот же самый день 28 декабря специальный отряд Армии Крайовой под Быстшановицами в Радомщанском уезде принял с английского самолета груз необычайной важности. Это были четыре парашютиста — британские офицеры, миссия полковника Хадсона или, как указывают другие источники, подполковника Бартона. Давние стремления и требования Главного командования АК были удовлетворены: прибыла официальная английская миссия связи. Неужели еще верили, что при помощи этих четырех парашютистов можно остановить ход истории?

А она уже приближалась в неторопливом шелесте наших колонн, подтягивающихся как можно ближе к фронту, в сдерживаемом позвякивании саперных инструментов во время скрытного сооружения новых артиллерийских позиций, в молчании опустевшего эфира над Польшей, в «радиотишине», предписанной, чтобы сохранить в тайне прибытие тысяч новых раций, которые заговорят все разом, но только тогда, когда заговорят орудия.

Вечером в канун Нового года на Вислу севернее Варшавы опустился туман, окутав и берега, польский и немецкий, и еще непрочный лед у обоих берегов, и дымящуюся холодным паром черную середину реки. За правым флангом нашего батальона, за голыми полями неподалеку от берега возвышалось единственное тогда здание — белая школа. Напротив, в широко разлившемся течении реки, слегка возвышались поросшие тростником отмели и острова: «Сицилия», «Сардиния», «Корсика» и чуть далее «Кипр» — так они именовались нашими штабами. Более ранние, чем обычно, сумерки уже опустились на землю, когда в тишине, нарушаемой лишь нервным перешептыванием саперов, от нашего берега к островам отплыла флотилия небольших лодчонок. Взвод автоматчиков 9-го полка копошился в промерзшем песке «Сицилии», пытаясь окопаться на всю долгую ночь, а возможно и на день, для боя, который должен был обязательно обеспечить вылазку наших разведчиков на тот берег за контрольным «языком». Перед полночью оттуда, с «Сицилии», на левый берег, по грудь в ледяной воде, подымая над вспененным течением и плывущими льдинами автоматы и гранаты, вел своих людей командир нашей разведки 9-го полка сержант Ян Скутеля — лучший разведчик дивизии, а возможно и армии, человек необыкновенного самообладания, отваги и удачи, которому до сих пор удавалось все…

Нелегко в эти предъянварские дни взять и доставить на свой берег «языка». А он необходим, ибо необходимо перед наступлением уточнить размещение немецких позиций в полосе нашего наступления. Немцы же прячутся, защищаются и безумствуют. Вот и тот, последний, два дня назад, уже будучи схваченным, уже в руках нашего разведчика вырвал чеку из гранаты…

И на этот раз, когда штурмовая группа Скутели ворвалась в окопы немецкого охранения, а лавина артиллерийского огня с польского берега полукругом густых разрывов охватила район действий разведчиков, окоп оказался пустым. Немцев нет и в помине. Только брошенный ручной пулемет да труп с раскинутыми в стороны руками. А светящиеся ожерелья немецких мин пересекаются над зарослями, в которых бродят разведчики.

В этот момент там, в недалеком тылу, в Люблине, на торжественном заседании Крайовой Рады Народовой от имени Польской рабочей партии ее генеральный секретарь Владислав Гомулка говорил:

«Те, кто считает себя поляками, кто не хочет обагрить свои руки братской кровью, те, у кого берут верх любовь к нации и священная ненависть к гитлеровской Германии, все они объединяются вокруг единственного политического представительства нации — Крайовой Рады Народовой, напрягают вместе со всем народом свои силы ради освобождения родины и возрождения ее из руин войны и неволи.

Мы будем добиваться от Временного правительства, чтобы оно поставило в центр программы своей деятельности мобилизацию всех сил нации для ускорения окончательного поражения гитлеровской Германии. Ведь разгром Германии, приближаемый в результате наших усилий на день или на час, означает спасение жизни сотен лучших сынов и дочерей нашей Родины, которые погибают от рук гитлеровских преступников…»{393}

Над «Сардинией» ураган огня. В штабе 9-го полка раздается телефонный звонок: «Что там у вас творится? Почему стреляете?» Подпоручник Адам Каска флегматично отвечает: «Потому что война, а впрочем, тот, кто знает, не спрашивает, а тот, кто не знает, видимо, и не должен знать, ибо это его не касается»{394}.

…И уже лодка с треском ломает прибрежный лед, еще пять шагов, и они в траншее на берегу, в своей глубокой, уютной. Беднарчик и Скутеля волокут беспомощного пленного. Уже позади все нервное напряжение, весь риск вылазки, и страх, и гордость, и детская радость, что все же… — и все это выливается в потоке веселых, беспорядочных, слишком громких слов, в перекрикивании друг друга, в той огромной потребности теперь, в многократно более безопасном, чем те заросли, помещении штаба полка в непритязательных шутках свалить с себя как можно скорее кошмар тех минут. Михаэль Шустер из 91-го немецкого пулеметного батальона доволен не меньше. Потому ли только, что он уже в безопасности? Через несколько дней Шустер вернется на передний край, чтобы через мегафон призывать своих товарищей сложить оружие… За окнами стихает канонада — новогодний салют 1945 года. В соседней комнате стол заставлен банками тушенки, бутылками законно причитающейся приличной праздничной водки. Замерзшие, испачканные желтой, постепенно тающей грязью, еще возбужденные впечатлениями разведчики вместе с офицерами поднимают зеленые жестяные кубки и произносят тосты за Новый год, который принесет победу, за новое правительство, Временное правительство Польской Республики, которое поведет к победе.

А потом, как обычно — да здравствует!

Да здравствует! — Это в честь Советского Союза.

Да здравствует! — Это за героических разведчиков поднимает тост командир полка подполковник Березовский.

Да здравствует наш полковник! — Это разведчики провозглашают в честь командира полка; ровно через пять недель в Поморье он погибнет.

Да здравствуют соотечественники за Вислой!

Да здравствует победа, триумф, возмездие!

Уже светало, и лучи света скользили где-то между верхушками деревьев, когда подпоручник Чеслав Шеляховский начал будить своих людей. Бормоча русские и польские ругательства, они неохотно вылезали из-под укрывавшего их парашюта, разгребали снег, долго, сухо, из глубины разъедаемых холодом бронхов кашляли, проверяли оружие, затягивали ремни и наконец двинулись. О разжигании костра, приготовлении завтрака не было и речи. Впрочем, им все равно уже третий день нечего было есть. Поручник поторапливал. До того как начнется утреннее движение, они должны пересечь шоссе Ландсберг — Франкфурт-на-Одере. Между рядами деревьев, в обрамлении сдвинутых с проезжей части снежных отвалов оно густой черной полосой как бы мокрого, несмотря на мороз, асфальта тянулось вдаль. Кто-то задержался на момент у указателя с названием ближайшей деревни.

— «Дюринсхоф», — прочитал он и сказал: — А здесь будет Польша.

Прыснули горьким смехом. Здесь такими чуждыми показались им весь этот край, этот лес, большой, но непохожий на свой, с деревьями, посаженными рядами, чистый, без покрытия, как бы подметенный метлой, эти дома из красного кирпича, в которые нельзя зайти и которые нужно обходить стороной, эти гладкие асфальтированные дороги, эти придорожные указатели, пугающие, дразнящие желтизной и траурной чернью рамок и букв…

Двинулись дальше в направлении железнодорожной линии, около которой собирались в этот день «подежурить»: посчитать поезда, бегущие на восток. Шла, петляя между деревьями, затерявшаяся в большом лесу над Одрой группа разведчиков. Горстка людей, тонкой нитью радиоволн связанная с Большой землей, со штабом, нитью, которая придавала смысл их уже многонедельному скитанию, риску, страху, обыкновенным человеческим страданиям бездомных, озябших и голодных людей. Шли на выполнение задания парашютисты-разведчики возрожденного Войска Польского, дальняя разведка фронта, передовой отряд новой Польши — здесь, в этом лесу над Одрой, именно сегодня, 1 января 1945 года.

— Здесь будет Польша, — повторил упрямо парашютист. — Ведь где-то она должна быть!

Деревня, которую они встретили на своем пути, сегодня называется Новины-Вельке.

ОБ АВТОРЕ

ЗБИГНЕВ ЗАЛУСКИЙ (1926—1978) — один из видных польских писателей. Свою литературную деятельность начал в 1947 году. В 1960 году издается его первая книга «Пропуск в историю», а позднее — ряд других произведений, раскрывающих проблемы второй мировой войны и зарождения народной власти в Польше.

Вступив в 1943 году добровольцем в формирующуюся на территории СССР 1-ю Армию Войска Польского, он прошел с ней весь ее боевой путь от поселка Ленино до Берлина, принимая непосредственное участие в боях за освобождение Польши. Награжден тремя боевыми орденами. После войны З. Залуский посвятил себя общественно-политической и литературной деятельности.

Он активно работал в области радио, телевидения и кино, был автором и соавтором многих польских и совместных польско-советских фильмов.

Полковник Войска Польского З. Залуский избирался в члены ЦК ПОРП, депутатом Сейма, членом Президиума Центрального Правления Союза писателей Польши. Он был дважды лауреатом государственной премии и трижды лауреатом премии министра национальной обороны ПНР.

Примечания

1

Имеется в виду созданная 1 января 1944 г. Крайова Рада Народова (КРН) — высший представительный орган народно-демократических сил Польши. — Прим. ред.

2

Июльский Манифест Польского комитета национального освобождения, провозгласивший 22 июля 1944 г. образование народно-демократической Польши. — Прим. ред.

3

25 апреля 1943 г. Советский Союз разорвал дипломатические отношения с эмигрантским польским правительством, проводившим враждебную политику против СССР. — Прим. ред.

4

Ян Домбровский — польский генерал, создатель польских легионов на территории Италии 1797 году. — Прим. ред.

5

3 мая 1791 г. сеймом была принята «новая» конституция Польши, отменявшая избираемость королей, утверждавшая слияние Литвы и Польши. — Прим. ред.

6

Право вето в сейме, по которому, если один депутат проголосовал «против», решение большинства не принималось. — Прим. ред.

7

Народове силы збройне — польская реакционная националистическая организация, сотрудничавшая зачастую с оккупантами. — Прим. ред.

8

Эндеки — члены реакционной национал-демократической партии. — Прим. ред.

9

Батальоны хлопские — крестьянские отряды, боровшиеся против оккупантов. — Прим. ред.

10

Немецкие разведывательные самолеты. — Прим. ред.

11

Винценты Витос (1874—1945) — видный деятель правого крыла польского крестьянского движения, основатель и председатель партии «Пяст». — Прим. ред.

12

ZMP — Звензек млодзежи польской (Союз польской молодежи). — Прим. ред.

13

Имеется в виду известный концентрационный лагерь в Березе Картузской. — Прим. ред.

14

Польская крестьянская партия «Пяст» являлась правым крылом крестьянского движения и опиралась на богатую часть крестьянства. В межвоенный период сотрудничала с национал-демократической партией, создав в 1923 г. реакционное правительство Хьены-Пяста во главе с В. Витосом. — Прим. ред.

15

Попытка в швейцарской местности Морж консолидировать в 1936 г. на антинемецкой и антисанационной основе польские центристские политические силы. На этой базе в 1937 г. образовалась партия труда. — Прим. ред.

16

WRN — Wolność Równość Niepodległość — подпольная военно-политическая организация Польской социалистической партии, которая стала действовать после падения Варшавы в 1939 г. Поддерживала политику польского эмигрантского правительства в Лондоне. — Прим. ред.

17

ZWZ — Союз вооруженной борьбы, подпольная военная организация, образованная из кадровых офицеров после капитуляции Польши в сентябре 1939 г., подчинялась эмигрантскому правительству в Лондоне. В феврале 1942 г. влилась в АК. — Прим. ред.

18

ТУР — общество рабочих университетов. — Прим. ред.

19

«Вици» — Союз польской молодежи, образован в 1928 г. как культурно-воспитательная организация — сельские университеты; поддерживал связи с коммунистическим союзом молодежи Польши. В годы войны — организатор БХ. — Прим. ред.

20

Корпус Андерса. — Прим. ред.

21

ONR — Obóz Narodowo-Radykalny — фашистская организация, создана в 1934 г. Вскоре была распущена и позже продолжала свою деятельность под названием «Фаланга», а также как группа журнала «ABC». — Прим. ред.

22

О Павельском см. многочисленные упоминания в монографии Збиневича Ф. «Польская армия в СССР». Варшава, 1963; в мемуарной литературе: Путрамент Е. «Полвека». Т. II. «Война». Варшава, 1964. Многие детали биографии, имеющие весьма важное значение для понимания исторической проблематики, содержит книга Сафьяна З. «Потом наступит тишина». Варшава, 1966, из которой я, с согласия автора, почерпнул эти детали. Место в истории, которое мы определили фамилией «Павельский», отражает сущность ситуации человека, который у Сафьяна З. выступает как генерал Векляр. — Прим. авт.

23

Михал Коза как подлинная историческая личность выступает в ряде работ. Индивидуальные детали его биографии я почерпнул из книги Сафьяна З. «Потом наступит тишина», где Коза выведен под фамилией Маченга. — Прим. авт.

24

Уклоняться, прятаться (польск.).

25

RKU — районный призывной пункт. — Прим. ред.

26

Разведка. — Прим. ред.

27

Гитлеровское ведомство пропаганды. — Прим. ред.

28

В польской армии до 1939 г. первый офицерский чин давал право на личное дворянство. — Прим. ред.

Комментарии

1

Ludwik Landau: „Kronika lat wojny i okupacji”, t. III, Warszawa, 1963, s. 518.

2

Joanna Żwirska: „Jaki masz pseudonim”, Warszawa, 1963, s. 422—425.

3

Melchior Wańkowicz: „Ziele na Kraterze”, Warszawa, 1959, s. 466.

4

Jerzy Fonkowicz: „Pierwsze pistolety”, Warszawa, 1962, s. 163—164. Stanisława Sowińska: „Lata walki”, Warszawa, 1957, s. 275—278.

5

M. Wańkowicz, op. cit., s. 471.

6

Отчет Департамента информации делегатуры правительства за период 1/I—15/II 1944 г. — цит. по: Jerzy Pawłowicz: „Z dziejów konspiracyjnej KRN”, Warszawa, 1961, s. 95.

7

Stanisław Mikołajczyk: „The Rape of Poland. Pattern of Soviet Aggression”, New York, 1948, zał. XIII.

8

Władysław Gomułka: „Artykuły i przemówienia”, t. I, Warszawa, 1962, s. 61—76.

9

Grzegorz Fedorowski: „Leśne ognie”, Warszawa, 1965, s. 25.

10

„Polskie Siły Zbrojne w II wojnie światowej”, t. III, „Armia Krajowa”, Londyn, 1950, s. 552—554.

11

L. Landau, op. cit., s. 419.

12

Там же, с. 518.

13

Там же, с. 584.

14

Maria Dylawerska i Danuta Kaczyńska: „Akcja na Kutscherę”, „Wojskowy Przegląd Historyczny”, nr 4/1959.

15

Там же.

16

Janusz Gumkowski: „Egzekucje ludności w Warszawie”. В кн.: „Eksterminacja ludności w Polsce”, Poznań — Warszawa, 1962, s. 225.

17

L. Landau, op. cit., s. 623.

18

W. Gomułka, op. cit., s. 39—43.

19

Цит. по: „Wojskowy Przegląd Historyczny”, nr 22 (spec.), 1962, s. 342.

20

Там же, с. 362.

21

L. Landau, op. cit., s. 617.

22

Там же, с. 400.

23

Цит. по: Aleksander Skarżyński: „Polityczne przyczyny Powstania Warszawskiego”, Warszawa, 1964, s. 97.

24

„Biuletyn Informacyjny”, nr 46/201 z dn. 18 XI 1943; см.: Władysław Pobóg-Malinowski: „Najnowsza historia polityczna Polski 1864—1945”, t. III, Londyn, 1960, s. 486.

25

A. Skarżyński, op. cit., s. 337—338.

26

„PSZ”, op. cit., s. 548.

27

„PSZ”, op. cit., таблицы личного состава на с. 123.

28

Там же, с. 559.

29

Там же, с. 586—587, а также Tadeusz Sztumberk-Rychter: „Artylerzysta — piechurem”, Warszawa, 1966, s. 214—215.

30

„PSZ”, t. III, s. 591, а также A. Skarżyński, op. cit., s. 190.

31

Цит. по: A. Skarżyński, op. cit., s. 192.

32

G. Fedorowski, op. cit., s. 204—205; T. Sztumberk-Rychter, op. cit., s. 277.

33

Цит. по: A. Skarżyński, op. cit., s. 191.

34

Там же, с. 186—187.

35

George Patton: „Wojna — jak ją poznałem”, Warszawa, 1964, s. 89.

36

„Regularne jednostki ludowego Wojska Polskiego w latach 1943—1945 — Krótki informator historyczny”, Warszawa, 1962, cz. I, s. 39.

37

L. Landau, op. cit., s. 644—645.

38

Melchior Wańkowicz: „Monte Cassino”, Warszawa, 1957, s. 7.

39

Там же, с. 7.

40

Там же, с. 431.

41

„Organizacja i działania bojowe ludowego Wojska Polskiego w latach 1943—1945”, t. II, „Działalność aparatu politycznego”, Warszawa, 1964, s. 193.

42

Там же, с. 206.

43

„PSZ”, op. cit., s. 596—597.

44

G. Fedorowski, op. cit., s. 223.

45

Józef Czerwiński: „Mało znany fragment z dziejów I armii WP”, „Wojsko Ludowe”, nr 7/1959.

46

Owidiusz Gorczakow: „Odpowiedzialne zadanie”. В кн.: „Braterstwo”, Warszawa, 1960, s. 96.

47

„Zwyciężymy”, nr 100 от 1 VI 1944. Цит. по: Fryderyk Zbiniewicz: „Armia Polska w ZSRR”, Warszawa, 1963, s. 310.

48

Там же.

49

„Organizacja i działania bojowe ludowego Wojska Polskiego w 1943—1945”, t. I, Warszawa, 1958, s. 23—24.

50

Там же, т. IV, с. 243—248.

51

Там же, с. 233—234.

52

Там же, с. 232—233.

53

„PSZ”, op. cit., s. 599.

54

Там же, с. 580.

55

Архив Института истории партии 190/6, цит. по: Janusz Gołębiowski: „Walka PPR o nacjonalizację przemysłu”, Warszawa, 1961, s. 66, 68.

56

Tadeusz Szymański: „My ze spalonych wsi…”, Warszawa, 1965, s. 324—325; Edward Gronczewski: „Kalendarium walk GL i AL na Lubelszczyźnie (1942—1944), Lublin, 1963, s. 82—83.

57

T. Szymański, op. cit., s. 333—335; E. Gronczewski, op. cit., s. 83.

58

T. Szymański, op. cit., s. 319—320.

59

„GL i AL na Lubelszczyźnie (1942—1944)”, Lublin, 1960, s. 189.

60

Там же, с. 198—199.

61

Там же, с. 205—206.

62

Там же, с. 214.

63

Документы II отдела Коменды округа АК в Пулавах, Архив Военно-исторического института.

64

„Przez uroczyska Polesia i Wołynia”, Warszawa, 1962, s. 9—20.

65

Там же, а также E. Gronczewski, op. cit.

66

Leon Bielski: „Spotkanie z ziemią”, Warszawa, 1965, s. 150.

67

Мечислав Мочар. Цвета борьбы. М., 1963; Józef Garas: „Oddziały GL i AL 1942—1945”, Warszawa, 1963, s. 132—133.

68

Waldemar Tuszyński: „Walki partyzanckie w lasach lipskich, janowskich i w Puszczy Solskiej (czerwiec 1944)”, Warszawa, 1954, s. 76, а также Jerzy Markiewicz: „Paprocie zakwitły krwią partyzantów — o wielkich bitwach w Puszczy Solskiej w czerwcu 1944 r.”, Warszawa, 1962 — см.: s. 101—102.

69

Цит. по: W. Tuszyński, op. cit., s. 80—81.

70

Nikołaj Prokopiuk: „Na zachodnim brzegu Bugu”, „Wojskowy Przegląd Historyczny”, nr 3/1961, s. 253.

71

Anna Przyczynkówna (Danuta Bór): „W biłgorajskich lasach i w niewoli u Niemców”, Wydawnictwo materiałów do dziejów Zamojszczyzny, t. III, Zamość, 1945—1947, s. 146.

72

Как эти, так и не обозначенные иначе сообщения цит. по: J. Markiewicz: „Paprocie…”.

73

Wojciech Sulewski: „Lasy w ogniu — Zamojszczyzna 1939—1944”, Warszawa, 1962, s. 216—217.

74

N. Prokopiuk, op. cit., s. 256—257.

75

Wacław Czyżewski: „Więc zarepetuj broń…”, Warszawa, 1964, s. 281—285.

76

L. Bielski, op. cit., s. 199—200.

77

Там же, с. 205.

78

Edward Jędrzejowski: „Ze wspomnień komendanta polowej szkoły AL”, „Wojskowy Przegląd Historyczny”, nr 22 (spec), 1962, s. 231.

79

Там же, с. 233.

80

Там же, с. 234—235.

81

T. Szymański, op. cit., s. 402—432.

82

Там же, с. 419.

83

Там же, с. 425.

84

Там же, с. 425, а также „Wojskowy Przegląd Historyczny”, nr 1—2/1965, s. 759.

85

„Wojskowy Przegląd Historyczny”, nr 3/1964, s. 241; T. Szymański, op. cit., s. 431—432.

86

Władysław Anders: „Bez ostatniego rozdziału”, Newton, 1950, s. 247.

87

Дневник Павла Сольского, рукопись, фрагменты опубликованы в журнале „Wojsko Ludowe”, nr 7, 1962.

88

„Dzieje 15 pułku ułanów poznańskich”, Londyn, 1962, s. 380, а также, s. 474.

89

Там же, с. 382.

90

Stanisław Dobrzański: „Czelabińsk — Warszawa”. В кн.: „Słowa żołnierskie”, Warszawa, 1953, s. 145.

91

Medard Konieczny, Kazimierz Sławiński: „Jaki startują o świcie”, Warszawa, 1962, s. 152—154.

92

В. А. Радзиванович. Под польским орлом. М., 1959, с. 35—36.

93

Krystyna Kersten: „Pierwsze dziesięć dni PKWN”, „Polityka”, nr 29, 17 VIII, 1965.

94

Ф. Высоцкий, М. Макухин, Ф. Сарычев, М. Шапошников. „Гвардейская танковая”, М., 1963, с. 119—124; Heinz Guderian: „Wspomnienia żołnierza”, Warszawa, 1958, s. 293.

95

Por. Zenon Welfeld: „Działania I armii WP w rejonie Dęblina i Puław 27.07—6.08 1944”, „Wojskowy Przegląd Historyczny”, nr 1/1958, s. 3—48; „Organizacja i działania bojowe ludowego Wojska Polskiego w latach 1943—1945”, t. II, cz. 1, dok. nr 160—163, 170, 171; Jakub Wachtel: „Azymut Warszawa”, Warszawa, 1962, s. 108—113; Józef Margules: „Frontowi czwartacy”, Warszawa, 1963, s. 163, 155—188; Józef Margules: „W 6 pułku”, Warszawa, 1958, s. 45—106.

96

„Wojskowy Przegląd Historyczny”, nr 1—2, 1965, s. 752.

97

„Wojskowy Przegląd Historyczny”, nr 3—4, 1964, s. 548.

98

Цит. по: Janusz Przymanowski: „Studzianki”, Warszawa, 1966, s. 154—155.

99

Цит. по: „Polskie Siły Zbrojne”. t. III, s. 664.

100

Tadeusz Bór-Komorowski: „Armia Podziemna”, Londyn, 1952, s. 224.

101

Цит. по: Aleksander Skarzyński: „Polityczne przyczyny Powstania Warszawskiego”, Warszawa, 1964, s. 248.

102

Там же, с. 249.

103

Там же.

104

Там же, с. 250.

105

По неофициальной польской стенограмме, см.: Edward J. Rożek: „Allied Wartime Diplomacy — A Pattern in Poland”, New York, 1958, s. 237—242.

106

Antoni Chruściel (Monter): „Powstanie Warszawskie”, Londyn, 1948, s. 13, цит. по: A. Skarzyński, s. 289.

107

Melchior Wańkowicz: „Ziele na kraterze”, Warszawa, 1959, s. 519.

108

См.: J. Rożek, op. cit.

109

Jakub Opoczyński: „Kartki z pamiętnika żołnierza”. В кн.: „Słowa żołnierskie”, Warszawa, 1953, s. 170—172.

110

Stanisław Marek: „Akcja „Trzeci most”. В кн.: „Dynamit”, „Z dziejów ruchu oporu w Polsce południowej”, Kraków, 1964, s. 77—80.

111

M. Wańkowicz, op. cit., s. 518—519.

112

См.: J. Rożek, op. cit., s. 238.

113

„Переписка председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941—1945 гг.“, том I, документ № 321, М., 1957, с. 257.

114

Н. А. Антипенко. „Тыл фронта“, „Новый мир“, 1965, № 8, с. 116—165.

115

Константин Рокоссовский. „Два главных удара“, „Военно-исторический журнал“, 1964, № 6.

116

См.: Włodzimierz Wołoszyn: „Na warszawskim kierunku operacyjnym”. Warszawa, 1964, s. 13—17.

117

„История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941—1945“, том IV, М., 1962, с. 194.

118

По: „Белорусская операция в цифрах“, „Военно-исторический журнал“, № 6, 1964.

119

Н. А. Антипенко, цит. соч., а также его же „Вопросы тылового обеспечения Белорусской операции“, „Военно-исторический журнал“, 1964, № 6.

120

Там же.

121

Там же.

122

По: Высоцкий Ф., Макухин М., Сарычев Ф., Шапошников М., цит. соч., с. 134 со ссылкой на Архив МО СССР, ф. 308, оп. 1148, л. 9—80.

123

Guderian, op. cit., s. 293.

124

„Najnowsze dzieje Polski — Materiały i studia z okresu II wojny światowej”, t. III, Warszawa, 1959, s. 100, 101.

125

См.: „Zeznania von dem Bacha przed prokuratorem RP Jerzym Sawickim. Zburzenie Warszawy”, Warszawa, 1946, s. 33, а также показания генерала СС Эрнста Роде, там же, с. 90.

126

Цит. по: Antoni Przygoński: „Z problematyki powstania warszawskiego”, Warszawa, 1964, s. 185; см. также: A. Borkiewicz: „Powstanie warszawskie”, Warszawa, 1964, s. 411.

127

„PSZ”, t. III, s. 579.

128

Cyprian Kamil Norwid: „Memoriał o młodej emigracji”. Pisma polityczne i filozoficzne”, Londyn, 1957, s. 57.

129

A. Przygoński, op. cit., а также „AL w powstaniu warszawskim na Starym Mieście”, „WPH”, nr 3/65.

130

Janusz Przymanowski: „Studzianki”, Warszawa, 1966, s. 224—231.

131

„PSZ”, t. III, s. 581.

132

См.: Ryszard Nazarewicz: „Nad górną Wartą i Pilicą”, Warszawa, 1964, s. 318—320.

133

Там же, а также „PSZ”, t. III, s. 634.

134

Marina Sołtysiak: „Chłopcy „Barabasza”, Warszawa, 1965, s. 169—171.

135

Там же, с. 146.

136

Józef Garas: „Oddziały GL i AL 1942—1945”, Warszawa, 1963, s. 241—245; Waldemar Tuszyński: „Realizacja planów operacyjnych AL, wiosna — jesień 1944”, „WPH”, nr 22 (spec), 1962, s. 127—130; а также Bogdan Hillebrandt: „II brygada AL „Swit” — там же, s. 156—158.

137

W. Wołoszyn, op. cit., s. 133.

138

Henryk Hubert: „Borem, lasem…”, Warszawa, 1958; s. 176, 180, 348—366.

139

Там же, с. 198.

140

„Rzeczpospolita”, nr 45, Lublin, 1944; M. Żymierski i M. Spychalski: „Wojsko Polskie 1944—1947”, Warszawa, 1947, s. 13—14.

141

W. Wołoszyn, op. cit., s. 216—217, 224—225, 261—263.

142

Józef Margules: „Przyczółki warszawskie”, Warszawa, 1962, zał. 27, s. 291—294.

143

W. Wołoszyn, op. cit., s. 271.

144

См.: „PSZ”, t. III s. 845.

145

Józef Krzyczkowski: „Konspiracja i powstanie w Kampinosie”, Warszawa, 1961, s. 101—168; см.: материалы процесса Здзислава Нуркевича, псевдонимы „Ноц”, „Нечай”, цит. по: Jerzy Lovell: „Start do ziemi ludzkiej”, Kraków, 1964, s. 179—198.

146

См.: Waldemar Tuszyński: „Realizacja planów operacyjnych AL w działaniach partyzanckich na Lubelszczyźnie i Kielecczyźnie, wiosna — jesień 1944”, „WPH”, nr 22 (spec), 1962, s. 120.

147

Adam Borkiewicz: „Powstanie warszawskie”, Warszawa, 1964, s. 491.

148

W. Wołoszyn, op. cit., s. 289.

149

J. Margules, op. cit., s. 221.

150

W. Wołoszyn, op. cit., s. 297.

151

См.: „PSZ”, t. III, s. 864.

152

См.: Т. Rawski, Z. Stąpor, J. Zamojski: „Wojna wyzwoleńcza narodu polskiego w latach 1939—1945”, Warszawa, 1966, s. 591—592.

153

Там же.

154

Цит. по: Jerzy Kirchmayer: „Powstanie Warszawskie”, Warszawa, 1959, s. 376—377.

155

„PSZ”, t. III, s. 883.

156

См.: J. Margules, op. cit., s. 74—75.

157

Tadeusz Bór-Komorowski: „Armia Podziemna”, Londyn, 1952, s. 361.

158

Józef Sęk-Małecki: „Armia Ludowa w Powstaniu Warszawskim”, Warszawa, 1962, s. 149—152, por. również Borkiewicz, op. cit., s. 490.

159

См.: Włodzimierz Wołoszyn, op. cit., s. 78 и следующие со ссылкой на текст телеграммы № 806/оп, 8.8.1944 — Архив МО СССР, з. 233, № ев. 2356, т. 36.

160

Из 21 румынской дивизии, сражавшейся 20 августа 1944 г. против Советской Армии, не были разбиты или разоружены и приступили к борьбе против Германии только 7 (и притом в значительно ослабленном составе). Однако в глубине страны дислоцировались 8 „строевых“ дивизий (численностью от 6,5 до 19,5 тыс. человек), 22 учебных дивизии (численностью от 6 до 9 тыс.), а также несколько десятков меньших частей — учебных, пограничных и специальных. Эти части 23 августа ударили по тылам германской армии. См.: „История Великой Отечественной войны…“, том четвертый, с. 276—279, а также „Вклад Румынии в победу над фашизмом“, Бухарест, 1966 (на русском языке), с. 97—102.

161

По данным Гудериана, Германия поставила Болгарии 88 танков „Панцер-IV” и 50 самоходных орудий (Гудериан, цит. соч., с. 299). Болгарская армия в результате всеобщей мобилизации насчитывала в сентябре 1944 г. 16 пехотных дивизий, 1 кавалерийскую дивизию, 2 кавалерийских бригады, 1 танковую бригаду, 2 бригады пограничных войск — всего 19,5 расчетных дивизий (А. Семерджиев. Строительство и развитие болгарской Народной армии. „Военно-исторический журнал”, 1964, № 9).

162

В сентябре командующему 2-м Украинским фронтом были подчинены для последующего использования на фронте 1-я и 4-я румынские армии, 4-й румынский армейский корпус, а также 1-й румынский авиационный корпус вместе с частями, входившими непосредственно в состав советских армий — 16-я пехотная дивизия и 4-я кавалерийская дивизия. См.: „История Великой Отечественной войны…“, том четвертый, с. 282, а также „România in războiul antihitlerist“, București, 1966, s. 635—647.

163

В сентябре командующему 3-м Украинским фронтом была подчинена болгарская армия. Для непосредственного использования на фронте предназначались 1, 2 и 4-я болгарские армии — 10 пехотных дивизий, 1,5 кавалерийские дивизии и 1 танковая бригада. См.: „История Великой Отечественной войны…“, том четвертый, с. 422; „Приносът на българския народ за разгрома на фашистка Германия“, София, 1964.

164

В результате поражения под Сталинградом баланс сил на восточном фронте изменился не в пользу Германии всего на 22 дивизии.

165

C. K. Norwid: „Głos niedawno do wychodźstwa polskiego przybyłego artysty”. Pisma polityczne i filozoficzne, Londyn, 1957, s. 3.

166

J. Sęk-Małecki, op. cit., s. 168.

167

„Najnowsze dzieje Polski — Materiały i studia z okresu II wojny światowej”, t. IV, Warszawa, 1960, s. 148.

168

J. Sęk-Małecki, op. cit., s. 177—178.

169

„Nowe drogi”, 1964, nr 8, s. 24.

170

Jan Szaniawski: „Jak Bóg oddal Żoliborz” — „Rzeczpospolita”, 5 X 1944.

171

См.: „PSZ”, t. III, s. 865.

172

Philip Gibbs: „Wolność nie ma ceny”, t. II, Londyn, 1955, s. 135—136.

173

Ferdynand Goetel: „Czasy wojny”, Londyn, 1955, s. 164—165.

174

Stanisław Komornicki: „Na barykadach Warszawy”, Warszawa, 1964, s. 339—340.

175

„Syndykalista”, nr 8, z 16 IX 1944, цит. по: Janusz Wojciech Gołębiowski: „Walka PPR o nacjonalizację przemysłu”, Warszawa, 1961, s. 72.

176

В. Василевская. Родина. М., 1951, с. 230.

177

С. Жеромский. Канун весны. Л., 1925, с. 306—307.

178

В. Василевская, цит. соч., с. 230.

179

Там же, с. 231.

180

Z. Landau i J. Tomaszewski: „Zarys historii gospodarczej Polski 1918—1939”, Warszawa, 1962, s. 250.

181

Там же, с. 244.

182

Mały rocznik statystyczny 1939, Warszawa, 1939, s. 267.

183

Mały rocznik statystyczny 1938, Warszawa, 1938, s. 271.

184

Maria Turlejska: „Rok przed klęska”, Warszawa, 1962, s. 44.

185

Henryk Wajn: „Więźniowie polityczni w Polsce. 1918—1939”, „Z Pola Walki”, nr 4/1965.

186

Цит. по: J. Borkowski: „Ruch Ludowy i procesy radykalizacji na wsi”, „Z najnowszych dziejów Polski 1939—1947”, Warszawa, 1961, s. 195—196.

187

См.: Ryszard Nazarewicz: „Nad górną Wartą i Pilicą”, Warszawa, 1964, s. 251; Ignacy Robb-Narbut: „Ludzie i wydarzenia”, Warszawa, 1961, s. 63—65.

188

Marian Sołtysiak: „Chłopcy „Barabasza”, Warszawa, 1965, s. 119—120.

189

Jan Rzepecki: „Wspomnienia i przyczynki historyczne”, Warszawa, 1956, s. 267.

190

Там же, с. 267—268.

191

Aleksander Skarzyński: „Niektóre aspekty działalności BIP KG AK”, „Wojskowy Przegląd Historyczny”, nr 3/1961, s. 87.

192

Речь идет о декларации подпольной Рады едносци народовой, в действительности принятой в апреле 1944 г.

193

Ferdynand Goetel: „Czasy wojny”, Londyn, 1955, s. 217—219.

194

Цит. по: Aleksander Skarzyński: „Polityczne przyczyny Powstania Warszawskiego”, Warszawa, 1964, s. 141—142.

195

Goetel, op. cit., s. 145.

196

Sołtysiak, op. cit., s. 125.

197

Цит. по: Władysław Machejek: „Mała wojna w Polsce południowej”, Kraków, 1962, s. 7—9.

198

Józef Jakubowski: „Odbudowa i reforma szkolnictwa polskiego w pierwszych latach po wyzwoleniu”. В кн.: „Z dziejów Polski Ludowej”, Warszawa, 1966, s. 211.

199

Krystyna Kersten: „PKWN”, Lublin, 1965, s. 31, 92.

200

Дневник Павла Сольского, рукопись, фрагменты опубликованы в журнале „Wojsko Ludowe”, nr 7/1962.

201

Władysław Gomułka: „Artykuły i przemówienia”, t. 1, Warszawa, 1962, s. 510.

202

Edward Gronczewski: „Wspomnienia „Przepiórki”, Lublin, 1964, s. 251.

203

Из писем председателя народного суда и и. о. председателя Люблинской Рады Народовой Зыгмунда Голавского командующему Люблинского округа АЛ от 22.III 44; см.: „GL i AL na Lubelszczyźnie”, Lublin, 1960, s. 168.

204

Там же, с. 168.

205

Там же.

206

Проект телеграммы был подготовлен Отделом информации Бюро политической информации Коменды глувной AK 22.I 44; цит. по: A. Skarzyński: „Niektóre aspekty…”, „WPH”, nr 3/1961, s. 79.

207

A. Skarzyński, op. cit., s. 60.

208

С. Жеромский. Избранные произведения. М., 1954.

209

Ванда Василевская. Родина. М., 1951, с. 230, 231.

210

Цит. по: Władysław Góra: „PPR w walce o podział ziemi obszarniczej 1944—1945”, Warszawa, 1962, s. 63.

211

Janusz Przymanowski: „Lipiec”, „Wojsko Ludowe”, nr 7/1959, s. 24.

212

Krystyna Kersten: „Podział ziemi obszarniczej a osadnictwo na Ziemiach Zachodnich”. В кн.: „Polska Ludowa” — Materiały i studia”, t. III, Warszawa, 1964, s. 55—56.

213

W. Góra, op. cit., s. 180.

214

Там же, с. 106.

215

Там же, с. 139.

216

См.: „Sprawozdanie z kontroli Resortu Rolnictwa i Reform Rolnych w dn. 10—17/X 1944”. В кн.: „Polska Ludowa — Materiały i studia”, t. III, Warszawa, 1964, s. 187—188.

217

W. Góra, op. cit., s. 113.

218

Там же, с. 129.

219

С. Жеромский. Избранные произведения. М., 1954.

220

„Kronika pierwszego roku władzy ludowej”. — „Z Pola Walki”, nr 2/1959, s. 154, 155.

221

Цит. по: W. Góra, op. cit., s. 143.

222

„Kronika…”

223

W. Góra: „Reforma rolna PKWN”. В кн.: „Z najnowszych dziejów Polski”, Warszawa, 1961, s. 312.

224

Bronisław Bełczewski: „Pierwsze dni”, Warszawa, 1964, s. 211, 213.

225

W. Góra: „PPR w walce…”, s. 138—139.

226

Там же, с. 193.

227

Там же.

228

Там же, с. 177.

229

„Reforma rolna — wybór źródeł”. В кн.: „Polska Ludowa — Materiały i studia”, t. III, Warszawa, 1964, s. 195.

230

W. Góra, op. cit., s. 125.

231

Там же, с. 170.

232

Там же, с. 160.

233

B. Bełczewski, op. cit., s. 132.

234

W. Góra, op. cit., s. 166.

235

„Reforma rolna…”, s. 214.

236

W. Góra, op. cit., s. 181.

237

Там же, с. 107.

238

„Głos Ludu” z 16.XI 1944. См.: W. Góra, op. cit., s. 169.

239

См.: „Wieś walcząca o sprawiedliwość i dobrobyt”, Warszawa, 1949, s. 219.

240

St. Mikołajczyk: „The rape…”, приложение IX.

241

Расчеты на основании данных В. Гуры. — „PPR w walce…”, s. 195—197.

242

W. Góra, op. cit., s. 289.

243

Там же, с. 129—130.

244

Там же, с. 197.

245

Maria Turlejska: „Z walk przeciwko zbrojnemu podziemiu 1944—1947”, Warszawa, 1966, s. 29.

246

Zbigniew Safjan: „Zanim przemówią”, Warszawa, 1961.

247

Alfred Lampe: „Szkic tez programowych”. Рукопись, цит. по: Antoni Przygoński: „Alfred Lampe o nowej Polsce”. — „Z Pola Walki”, nr 2/26/1964.

248

С. Жеромский. Канун весны. Л., 1925, с. 163.

249

Погью Ф. С. Верховное командование. М., 1959, с. 355.

250

Дж. Эрман. Большая стратегия. Октябрь 1944 — август 1945. М., 1958, с. 71.

251

Там же, с. 72.

252

Jerzy Piórkowski: „Wierność sobie”, „Sztandar Młodych”, nr 173, z 22.VII 1965.

253

Разработано Бюро политической информации Коменды глувной АК: „Ruch niepodległościowy wobec wkroczenia wojsk sowieckich”, z 16 II 1944, Arch. SW. Arch. Delegatury Rządu, t. nr 334; см.: Aleksander Skarzyński: „Polityczne przyczyny Powstania Warszawskiego”, Warszawa, 1964, s. 126—127.

254

„Polskie Siły Zbrojne w II wojnie światowej”, t. III, AK, Londyn, 1950, s. 559.

255

Цит. по: A. Skarzyński, op. cit., s. 156.

256

Там же.

257

Władysław Pobóg-Malinowski: „Najnowsza historia polityczna Polski”, Londyn, 1960, s. 156.

258

Цит. по: Jerzy Kirchmayer: „Powstanie Warszawskie”, Warszawa, 1959, s. 103.

259

Телеграмма Коменды глувной АК от 2/VII № 944, № 1301/III, цит. по: „Polskie Siły Zbrojne”, t. III, s. 572.

260

„PSZ”, t. III, s. 627, 644.

261

Документы II отдела Коменды Округа АК Пулавы — Архив Военно-исторического института.

262

Jerzy Piórkowski: „Wierność sobie”, „Sztandar Młodych”, nr 173, z 22 VII 1965.

263

„Kształtowanie się podstaw programowych PPR”, Warszawa, 1958, s. 246—247.

264

Там же, с. 249—250.

265

„Organizacja i działania bojowe ludowego Wojska Polskiego w latach 1943—1945”, t. IV, Warszawa, 1963, s. 206.

266

См.: Zenon Welfeld: „Działania I armii WP w rejonie Dęblina i Puław 27.07—6.08 1944”. „Wojskowy Przegląd Historyczny”, nr 1/1958.

267

„Organizacja i działania…”, t. IV, s. 281.

268

M. Spychalski i M. Żymierski: „Wojsko Polskie 1944—1947”, Warszawa, 1947, s. 8.

269

Приказ Главного Командования Войска Польского № 9 от 22.VIII 1944. — „Organizacja i działania…”, t. 1, s. 145, 146.

270

Приказ шефа мобилизации и формирования № 8 от 24.IX 1944, там же, с. 196.

271

В кн.: Spychalski, Żymierski: „Wojsko Polskie…”, s. 90—91.

272

„Organizacja i działania…”, t. IV, s. 380—381.

273

Там же, с. 457—458.

274

Там же, с. 396.

275

Там же, с. 385—386.

276

A. Skarzyński, op. cit., s. 337—338, oraz J. Lovell, op. cit.

277

З. Спирин. „В. И. Ленин и создание советских командных кадров“, „Военно-исторический журнал“, 1965, № 4.

278

Там же.

279

Władysław Nowacki: „Organizacja i działalność Wojsk Wewnętrznych (sierpień 1944 — maj 1945 r.)”. В кн.: „Z walk przeciwko zbrojnemu podziemiu 1944—1947”, Warszawa, 1966, s. 75, 77.

280

„Organizacja i działania…”, t. IV, s. 460.

281

Там же, с. 496.

282

Там же, с. 394.

283

См.: Krystyna Kersten: „Migracje powojenne w Polsce”. В кн.: „Polska Ludowa — Materiały i studia”, t. II, Warszawa, 1963.

284

Центральный Военный Архив. Главное политико-воспитательное управление, т. 76, с. 8.

285

„Organizacja i działania…”, t. I, s. 236.

286

Там же, том IV, с. 400.

287

Там же, с. 432.

288

Там же, с. 795.

289

См.: Maria Turlejska: „Z walk przeciwko zbrojnemu podziemiu…”, s. 27.

290

Цит. по: Ignacy Blum: „Rola partii w organizacji i kształtowaniu ludowego charakteru Wojska Polskiego”, „Wojskowy Przegląd Historyczny”, nr 22 (spec), 1962, s. 73.

291

Там же, с. 74.

292

„Organizacja i działania…”, t. IV, s. 438.

293

Alfred Młocki: „Ze wspomnień. Zbiór pamiętników do historii powstania polskiego w 1830—1831”, Lwów, 1882, s. 301.

294

I. Blum, op. cit, s. 75.

295

Цит. по: I. Blum: „Sprawa 31 pułku piechoty”, „WPH”, nr 3/1965, s. 55.

296

Там же, с. 52, 53.

297

С. Жеромский. Избранные произведения. М., 1954.

298

„Biuletyn Informacyjny”, z 12 VIII 1944, nr 49/257.

299

Akta DOW VII, t. 44.

300

Цит. по: I. Blum, op. cit., s. 59.

301

См.: Krystyna Kersten: „PKWN”, Lublin, 1965, s. 75.

302

Tadeusz Stępniewski: „Zarys organizacji 3 armii WP”. — „Z zagadnień rozwoju ludowego Wojska Polskiego”, Warszawa, 1964, s. 136.

303

См.: K. Kersten, op. cit., s. 106.

304

Marian Naszkowski: „Lata próby”, Warszawa, 1965, s. 421.

305

См.: M. Juchniewicz: „Śladami walk — z dziejów 37 pp”, Warszawa, 1964, s. 11.

306

См.: M. Juchniewicz, op. cit, s. 272, а также список павших, s. 338—348.

307

См.: W. Nowacki, op. cit., s. 122—123.

308

„Sprawa polska w czasie drugiej wojny światowej na arenie międzynarodowej — Zbiór dokumentów”, Warszawa, 1965, s. 602.

309

См.: K. Kersten, op. cit., s. 57, 59—60, 61.

310

Там же, приложение 60, примечание 129, а также с. 85, примечание 294.

311

„Sprawa polska…”, op. cit., s. 522.

312

„История Великой Отечественной войны Советского Союза“, том четвертый, с. 241.

313

К. Телегин. „На заключительном этапе войны“, „Военно-исторический журнал“, 1965, № 4.

314

Józef Sobiesiak: „Brygada Grunwald”, Warszawa, 1964, s. 288—289, 290—301.

315

Józef Garas: „Oddziały GL i AL 1942—1945”, Warszawa, 1963, s. 328—330; Franciszek Księżarczyk: „Droga w ogniu”, Warszawa, 1964, s. 306—310, 313—315, а также Zygmunt Bieszczanin: „Wspomnienia dowódcy oddziałów GL i AL w Krakowskiem”, „WPH”, 3/4/1963.

316

J. Garas, op. cit., s. 248—249, а также Bogdan Hillebrandt: „Działania Gwardii i Armii Ludowej na Kielecczyźnie”, Warszawa, 1962, s. 136—139.

317

J. Garas, op. cit., s. 314—315.

318

Władysław Gomułka: „Artykuły i przemówienia”, t. I, Warszawa, 1962, s. 473, 484.

319

К. Телегин, цит. соч.

320

Заметка С. Миколайчика, см.: „Sprawa polska…”, s. 602.

321

По стенограмме „Zeszyty historyczne „Kultury”, Paryż, 1964, nr 5.

322

См.: Rożek, op. cit., s. 264.

323

Шарль де Голль. Военные мемуары, т. 2, М., 1960, с. 775.

324

Там же, с. 249, 262.

325

Там же, с. 767.

326

„PSZ”, t. III, s. 861.

327

Alfred Lampe: „Szkic tez programowych”. Рукопись, цит. по: Antoni Przygoński: „Alfred Lampe o nowej Polsce”. — „Z Pola Walki”, nr 2/26/1964.

328

К. Телегин, цит. соч.

329

Stanisław Zabiełło: „O rząd i granice”, Warszawa, 1964, s. 244.

330

Stanisław Kopański: „Wspomnienia wojenne 1939—1946”, Londyn, 1961, s. 348.

331

Władysław Anders: „Bez ostatniego rozdziału”, Newton, 1950, s. 344.

332

Jan Kaczor: „Wspomnienia ludowego starosty”, Warszawa, 1961, s. 306.

333

Bronisław Bełczewski: „Pierwsze dni”, Warszawa, 1964, s. 116.

334

Leon Chajn: „Kiedy Lublin był Warszawą”, Warszawa, 1964, s. 41.

335

Władysław Pobóg-Malinowski: „Najnowsza historia polityczna Polski 1944—1945”, t. III, Londyn, s. 781.

336

Там же, с. 779—780.

337

Цит. по: Pobóg-Malinowski, op. cit., s. 634, со ссылкой на № 6030/03 — Архив Гражданской канцелярии президента, см. также: St. Kopański, op. cit., s. 326.

338

J. Sobiesiak, op. cit., s. 20—25.

339

Pobóg-Malinowski, op. cit., s. 789—790.

340

Pobóg-Malinowski, op. cit. s. 880, 881.

341

B. Bełczewski, op. cit., s. 158—159.

342

См.: „Organizacja i działania…”, t. IV, s. 441.

343

Там же, с. 431—432.

344

Генрих Бёлль. Бильярд в половине десятого. М., 1961, с. 178.

345

В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 37. с. 122—123.

346

DzURP, nr 10, poz. 50; K. Kersten, op. cit., s. 77.

347

См.: I. Blum: „Sprawa 31 pp”, s. 45, а также I. Blum: „Z dziejów GZP WP”, „Wojskowy Przegląd Historyczny”, nr 3/4/1963, s. 213.

348

CAW, Szt. Gl.; t. 413, s. 20.

349

См.: „Organizacja i formowanie…”, t. IV, s. 492, а также I. Blum: „Z dziejów aparatu politycznego Wojska Polskiego”, Warszawa, 1957, s. 78—79, 197.

350

Maria Turlejska: „Z walk przeciwko zbrojnemu Podziemiu 1944—1947”, Warszawa. 1966, s. 39.

351

„Organizacja i działania…”, t. IV, s. 597—600.

352

CAW, Szt. Gen., 745, s. 139—140.

353

См.: „Sympozjum poświęcone ofensywie zimowo-wiosennej Armii Radzieckiej i Wojska Polskiego w 1945”, WIN, Warszawa, 1965, s. 304.

354

См.: Z. Załuski: „Finał 1945”, Warszawa, 1963, s. 93.

355

См.: Turlejska, op. cit., s. 30—31.

356

„Organizacja i działania…”, t. I, s. 300—301.

357

Ryszard Halaba: „Z problematyki walk z reakcyjnym podziemiem 1944—1947”. — „Z Pola walki”, nr 4/1966, s. 87.

358

„PPR — rezolucje, odezwy, instrukcje i okólniki Komitetu Centralnego VIII 1944 — XII 1945”, Warszawa, 1959, s. 140—141.

359

Архив Института истории партии, протокол Пленума ЦК от 21 мая 1945 г., отмечено 295/П—2, с. 47.

360

W. Gomułka, op. cit., t. I, s. 251.

361

См.: M. Turlejska, op. cit., s. 28.

362

Tadeusz Łubiński: „Walki z podziemiem zbrojnym NZW w wojew. białostockim”. В кн.: „Z walk przeciwko zbrojnemu podziemiu”, s. 304—305.

363

См.: M. Turlejska, op. cit., s. 37.

364

См.: W. Pobóg-Malinowski, op. cit., s. 789—790.

365

См.: J. Koźliński: „Podziemie na Pomorzu w latach 1945—1947”, Gdynia, 1959.

366

Документы II Отдела Коменды Округа АК в Пулавах, материалы Военно-исторического института.

367

Ferdynand Goetel: „Czasy wojny”, Londyn, 1955, s. 148.

368

Там же.

369

Józef Margules: „Przyczółki warszawskie”, Warszawa, 1962, zał. do nru 68, s. 345, 347.

370

Там же — см. протокол беседы, приложение 68, с. 338—344.

371

См.: Antoni Przygoński: „Z problematyki Powstania Warszawskiego”, Warszawa, 1964, s. 96, 201.

372

Там же.

373

Jan Rzepecki: „Wspomnienia i przyczynki historyczne”, Warszawa, 1965, s. 288.

374

Franciszek Skibiński: „Pierwsza Pancerna”, Warszawa, 1959, s. 384.

375

„Dzieje 15 pułku ułanów poznańskich”, Londyn, 1962, s. 418, 420, 421.

376

Marian Sołtysiak: „Chłopcy „Barabasza”, Warszawa, 1965, s. 205, 211.

377

Архив Института истории партии, 202/Ш-26, с. 18, цит. по: Ryszard Nazarewicz: „WPH”, nr 2/1963, s. 83.

378

Marian Janic: „Idą partyzanci”, Warszawa, 1963, s. 279.

379

Bronisław Bednarz: „Wojskowy wkład Polski w drugą wojnę światową”, „WPH”, nr 1—2, 1965, s. 42.

380

K. Kersten, op. cit., s. 185.

381

Henryk Kawka, Lucjan Wolanowski: „Żywe srebro”, Warszawa, 1959, s. 203.

382

„Sprawa polska…”, s. 638.

383

Там же, с. 655.

384

W. Gomułka, op. cit., s. 141—142.

385

Jerzy Putrament: „Pół wieku”, t. II, „Wojna”, Warszawa, 1964, s. 299.

386

Там же, с. 300.

387

T. Łubiński, op. cit., s. 357.

388

Jan Czapla: „Walka z OUN—UPA w latach 1944—1947”. В кн.: „Z walk…”, s. 421.

389

Akta WPW DOW VII, 44 приложение к рапорту 9zpp, 1, dz. 27—04.

390

K. Kersten, op. cit., s. 185.

391

W. Tuszyński i B. Kobuszewski: „Udział partyzantów i ludności cywilnej w ofensywie Armii Radzieckiej i Wojska Polskiego w 1945 r.”, „WPH”, nr 1—2». 1963, s. 230.

392

„Organizacja i działania…”, t. IV, s. 582.

393

W. Gomułka, op. cit., s. 150—151.

394

Adam Kaska: „07 słucha”, Warszawa, 1962, s. 93.

Content

Сорок четвертый

ПРОЛОГ

КРАСОЧНАЯ ВОЙНА

ЗДЕСЬ, В СТРАНЕ

ДАЛЕКО, ДАЛЕКО…

РЯДОМ

ВМЕСТЕ, НО ПОРОЗНЬ

«…СОРОК И ЧЕТЫРЕ»

ИСКЛЮЧЕНИЕ ИЗ ПРАВИЛА

МОЛЬБА О ЧУДЕ

БУДНИЧНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

РЕТРОСПЕКТИВНЫЙ ВЗГЛЯД

ПОЛЬСКИЙ ОКТЯБРЬ

ТРЕТЬЯ СТОРОНА БАРРИКАДЫ

ЗА ПРАВО НА ПОБЕДУ

ПУТЬ К ЕДИНСТВУ

ПРИЗРАКИ ПОЯВЛЯЮТСЯ НОЧЬЮ

ТАКОВА РЕАЛЬНОСТЬ

ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЯ

ОБ АВТОРЕ

Примечания

Комментарии