Вечный всадник

ПОВЕСТИ

В МОСКВУ ЗА ПЕСНЯМИ

I

— Лешка Кубыкин в Москву едет! За Сергеем Вощихиным!

— Командировали? Специально? Не может быть!

— Точно! Тихонов говорил!

— Разыграл! Как пацанов!

— Нет. Серьезно говорил.

— Неужто Вощихин приедет? К нам? Сюда?!

— А чего? Разве не заслужили?

— Заслужили. Само собой. А вдруг комаров побоится?

— Не должен. С виду крепкий мужик. Свой!

— Вроде свой. И песни поет что надо!

— Песни песнями, а у нас фестивали какой год идут? Третий! А все без Вощихина! Ждите, ребята!

— Ничего, подождем. Лешка кого угодно уговорит!

— Кроме Зинки-кассирши!

— Ну, эта поставила на Тихонова. Она не в счет.

— Уговоры уговорами, а если Вощихин ломаться станет?!

— Ты Вощихина не марай. Кого угодно, а его не трогай. Плохого человека по телевизору не покажут! Где Лешка?

— В «Космосе». Мешает Зинке торговать билетами! В прошлую субботу закупил целый ряд. Брал по одному билету. Она его гонит, а он говорит: «Дайте еще билет». Она спрашивает: «Вам рядом?» А он говорит: «Где хотите!» Вот умора была! Лететь надо. Шеф уже в кабине. Где же Лешка?

— Вон идет!

— Чего-то невеселый?

— Все ясно! Снова от ворот поворот!

— Залезай, ребята!

— Все? Шеф, трогай!

Вертолет вздрогнул, потом, как бы нехотя, оторвался от земли и через несколько минут оставил в стороне городок Нефтеярск, где жили нефтяники, газовики, геологи, трубоукладчики и другой трудовой люд, отвоевавший здесь у гигантского болота довольно большое пространство и совершающий отсюда вылазки в еще не обследованные районы, пробираясь все дальше на север в полумертвую тундру.

Поднялся сильный ветер, и вертолет стал передвигаться скачками, то подпрыгивая вверх, то спадая вниз, но качка длилась недолго, через полчаса показалась новая вырванная у топи поляна с буровой вышкой в центре, и казалось, что для полноты этой победы человека над суровой природой не хватает только трепещущего на вершине вышки алого флага. Но это еще не полная победа, буровики знают, что до настоящего успеха еще далеко и могут пройти месяцы, годы, пока бур, проникая в толщу скрепленных веками пород, будет приближаться к цели, и окажется ли эта цель желанной, и услышат ли они крик обычно спокойного и сдержанного Тихонова: «Нефть! Нефть, ребята! Нефть!» — услышат ли?

Бывали в жизни буровиков праздники и еще будут, без веры жить нельзя, и расчеты и статистика говорят за то, что будут, но прийти к ним нелегко, и порою людей, особенно новичков, охватывает тоска и даже отчаяние — и кажется им, что они попали в своеобразную болотную ловушку, в капкан, который до боли сдавливает душу, и вырваться из него трудно — вокруг нескончаемая, однообразная, унылая топь, сверху давит свинцовое небо, и в ушах гул то ли от буровой, то ли от бешеного ветра, который прижимает к земле все живое. В такие минуты хочется бежать отсюда куда глаза глядят или забыть, где ты и кто ты, но стоит перекинуться с товарищем словом, покурить вместе, пошутить или даже выругаться, вспомнить что-нибудь хорошее или включить транзистор, напасть на теплую песню в исполнении любимого певца, лучше всего Сергея Вощихина, его красивый мужественный голос зазвучит наперекор стихиям и расскажет о смелых, славных парнях, вдалеке от дома творящих чудеса, столь нужные человечеству, и люди на буровой чувствуют, как отпускает их капкан, не таким сильным кажется ветер. Они осознают, что кто-то должен трудиться здесь, порою в нечеловеческих условиях, трудиться ради общего блага, и если это они, то должны гордиться этим, зная, что на них надеется страна, заботится о них и дарит им свои лучшие песни. Прорывается сквозь вой ветра песня, и слушают ее отважные люди, а у кого характер послабее, те уже в иных краях или ведут здесь бичевую жизнь — неделю работают, три недели гуляют, рабочих рук не хватает, вот с бичами и возятся — хоть неделя какого-то прока. Но и сильным людям, бесконечно терпящим бедствие на крошечном островке в болотном море, бывает нужен отдых, разрядка. Они обо всем между собой переговорили, все анекдоты рассказали, и встреча с новым человеком для них событие. Однажды приехал на буровую писатель. Книжки его никто из буровиков не читал и фамилии не слышал, может, тиражи малые, а по телевизору он не выступал, но тем не менее на встречу с ним собралась вся вахта. Даже явился Петька Молчун, обычно мало чем интересующийся человек. Молчуном его прозвали за то, что он ничего не рассказывал о себе, вообще не любил говорить и в ответ на заковыристые вопросы зло сжимал губы. Шуток он не понимал и от них свирепел, и казалось, он в эти минуты готов на самое страшное. После работы ложился на кровать лицом к стене и сразу засыпал. А на встречу с писателем пришел. Сел на последний ряд и сжал губы.

Писатель удивил всех своим обычным видом. Похож на бухгалтера или агронома, не работяга, но и не белоручка. Одет скромно, но чисто. И лицо ничем не выдающееся. Только необычно глубоко сидят усталые глаза, наверно, от тяжести увиденного и пережитого.

Тихонов представил писателя, тот засмущался, начал беседу нескладно, говорил сбивчиво, но потом все уверенней и уверенней, оживился, усталость скрылась за одухотворенностью, он рассказывал о своей работе, об интересных случаях, а под конец вдруг занервничал, но взял себя в руки и сказал: «Дорогие товарищи, вы героические люди. Я это говорю вам прямо в глаза. Вы проникаете в глубь земли, добываете из ее недр нефть и газ, не только дающие нам энергию, но и засоряющие воду и воздух. За это когда-нибудь — и быстрее, чем многие думают, — придется расплачиваться нашим потомкам, а может, и нам самим». Писатель от смущения поправил очки, а буровики застыли в недоумении. Даже Тихонов не сразу сообразил, к чему клонит писатель, но потом стал доказывать, что просторы здесь необъятные и промышленные оазисы не нарушают экологического равновесия, что добыча нефти и газа поможет решить хозяйственные и оборонные проблемы. Писатель, с одной стороны, соглашался, а с другой — стоял на своем, считая, что разрушение природы, где бы оно ни происходило, и рост химического производства ведут к гибели жизни на планете и спасти ее может конец гонки вооружений и полный, безоговорочный мир.

Буровики не все поняли, насчет гонки вооружений и мира поддержали писателя, а в остальном посчитали его неправым, но обижаться на него не стали, поскольку каждый человек, даже писатель, может ошибиться.

И вдруг Петька Молчун побагровел от напряжения и громогласно, четко изрек: «Правда! Все правда!» Буровики растерялись, не знали, как реагировать на слова Петьки, и промолчали, спорить с ним не решились. А помбур Пантелеев, окончивший лишь семилетку, сказал, что, возможно, они в чем-то и не докумекали, а писатель человек ученый, думающий, в этом его работа, и вдруг он до такого допер, до чего у них мозги просто не дошли из-за отсутствия должной тренированности.

«Если бы мы не то делали, то нам бы такие деньги не платили!» — сказал Пряжников — самый старший по возрасту в бригаде, бережливый и аккуратный мужичок. Рабочие засмеялись, даже Тихонов улыбнулся и стал объяснять, что писатель думает глобально, то есть широко, о будущем всей планеты, и боится, что наступит время, когда исчезнут леса, погибнут реки.

— До такого не дойдет! — уверенно сказал Пряжников. — Люди не допустят. Как же без леса? Мы лишнего не берем! Сколько нужно — не более!

— А сколько потребуется через сто лет?! — спросил Лешка Кубыкин.

— Через сто? Кто нужно посчитает. А ты сейчас за собой смотри. Поменьше окурками швыряйся. Отчего пожары? От сухости и от окурков тоже!

— Я же не курящий! — удивленно заметил Лешка.

— Я не о тебе лично сказал, а вообще! — объяснил Пряжников и направился к буровой.

Пряжникова в бригаде недолюбливали за въедливость, ворчание, часто подшучивали над ним, порою до издевки, но внутренне уважали, ценили за его уважение ко всему, что создано человеком, за удивительную, наверно, впитанную в кровь бережливость и аккуратность. Зимой, входя в помещение, никто так быстро и плотно не закроет за собой дверь, как Пряжников, — теплом дорожит. Идет к вахте — не пропустит, поднимет любую годящуюся для печи или костра деревяшку. На трубы не наступит, на дизель не облокотится, а однажды, когда из земли полыхнуло газовое пламя, он стоял растерянный, подавленный и, будучи не в силах обуздать огонь, бормотал: «О боже! Спаси господи! Это что же получается?! В каждую секунду вылетают на ветер двадцать нейлоновых рубашек! О господи!»

— А может, десять или тридцать? — спросил у Пряжникова Лешка Кубыкин. — Ты откуда знаешь?

— Японец сказывал!

— Какой еще японец?

— Что машины привозил. Капиталист. В темных очках, за ними глаз не видно. Может, и плохой человек, но тут я ему верю. Двадцать штук вылетают. Как одна. О господи!

Жилистый, крепкий мужичок Пряжников, хотя фигурой и лицом был невидный, курносый, и настолько, что такого теперь вряд ли где еще сыщешь, но жену с собой привез крупную, осанистую. Живут не ссорятся, друг для друга, лишнего не тратят, одеваются просто, деньги кладут на книжку, копят. «Небось на «Жигули» собираешь?» — как-то спросил у Пряжникова Лешка. «Не бойсь, — ответил Пряжников, — в очередь не стану, не бойсь. Зачем мне «Жигули»? Трактор — это вещь!» — «А кто тебе продаст трактор?» — «Кто-нибудь продаст. Слыхивал, можно взять на БАМе. Где подальше. Там без своей машины, без того же самосвала, на работу не берут. Для вида где-нибудь притопят машину или малость покореженную спишут, а потом починят, покрасят и продают новичку. Он на ней заработает сколько нужно и другому продает. Может, и не так все, там не бывал, но слыхивал, что можно взять трактор!» — «А зачем он тебе?» — «Трактор? Он же в хозяйстве первая вещь! Как раньше без лошади, так сейчас без трактора! Неужто не понять?!»

Лешка больше ничего у Пряжникова не спрашивал, понимая, что и его порою гложет тоска, тянет к родным местам, к привычным с детства сельским просторам, зреющим хлебам и работе на земле, и свой трактор — это мечта несбыточная, наверно, ненужная, но мечта, а с ней живется легче. Всегда интереснее, когда ожидаешь чего-то радостного и стремишься к нему. Это Лешка знал по себе. У него тоже была мечта, хотя тоже несбыточная мечта — с голубыми глазами, но, возможно, и с серыми, поскольку видел он ее по черно-белому телевизору, девушка с гладко причесанными волосами, в центре красивой головки тоненький пробор, взгляд наивный, безмятежный, добрый, сказочный. Она и играла в киносказке роль принцессы, но ждала принца, что несколько смущало Лешку, рабочего человека, но успокаивало то, что дела принцессы были добрые, мысли светлые, как и у любого нашего хорошего человека. Но помимо далекой полуабстрактной мечты у Лешки Кубыкина имелась конкретная, реальная, с подведенными зеленоватыми глазами, с удлиненными ресницами, стройная, с манерной походкой, с вызывающим взглядом, звали ее Зинкой, работала она кассиршей в кинотеатре «Космос», нравилась она Лешке до смерти, и когда он увидел ее первый раз, то обомлел и не мог произнести ни слова. Губы шевелились, а звука не было, как в немом кино. Зинка сразу почувствовала, что он от нее без ума, она знала, что нравится мужчинам, и вела себя с ними несколько пренебрежительно, не настолько, чтобы отпугнуть от себя, но настолько, чтобы держать их в почтении и трепете. Со всеми так вела себя Зинка, со всеми, кроме Тихонова. Встречаясь с ним, Зинка преображалась, куда-то исчезал нахальный взгляд, появлялись робость и даже смущение. Зинка смотрела на него застенчиво, ласково, даже умоляюще. Лешка видел это, терзался и думал, что за один такой Зинкин взгляд он бы, не колеблясь, отдал жизнь. Но в своих чувствах к Тихонову Зинка находилась в положении Лешки. У Тихонова в Ленинграде осталась жена, работающая в Эрмитаже чуть ли не художником. Зинка ей неровня, и шансов у нее на Тихонова практически нет. Он любит свою жену, но когда-то ее обидел, обидел сильно, уехал сюда и ждет прощения. Он об этом рассказывал ребятам, об этом знает Зинка, но все-таки добивается Тихонова. Лешка ревновал ее к начальнику, но и уважал, считая, что у нее тоже имеется мечта, которую не отнимешь, как бы этого ему ни хотелось. Лешка уже не знал, что делать, чтобы привлечь внимание Зинки, — купил кожаный пиджак, модные сапожки, отпустил бороду и баки, но, увидев тщетность своих усилий, сбрил их, стал отращивать усики, а затем, отчаявшись, сбрил и усы.

В десять вечера после начала последнего сеанса он ждал Зинку у выхода из кинотеатра. Она делала вид, что не замечает его, и направлялась в сторону своего дома, а он плелся сзади, потом подходил к ней, заговаривал. Она отвечала односложно, небрежно, выдавливая из себя слова, у дома прощалась подчеркнуто вежливо, а иногда резко уходила, даже не попрощавшись. После таких Зинкиных выходок Лешка расстраивался до глубины души, не мог долго уснуть, решал поговорить с ней серьезно и в случае отказа прекратить встречи, но начиналось утро, и самые твердые решения улетучивались вместе со сном, и он ждал конца вахты, прислушиваясь, стараясь сквозь гул буровой и вой ветра уловить жужжание вертолета, который домчит его до любимой.

Однажды к Лешке подошел один из бичей — рыжий Колюха — и, скаля прогнившие зубы, с противной улыбкой стал рассказывать про Зинку всякие гадости, что приехала она сюда, не имея специальности, а работать уборщицей или подсобницей не захотела и раз затащила после получки к себе Колюху, напоила, а когда он протрезвел, то денег не обнаружил, ни копейки. Он на нее написал заявление в милицию, а там ему сказали, что это уже второе подобное заявление на Зинку, а будет еще одно — и ее вышлют отсюда, но почему-то оставили, а точнее, потому, что у нее был роман с участковым, и это теперь она из себя строит, а раньше все ее знали, у кого хочешь спроси. Слова Колюхи разорвали сердце Лешки, он замахнулся и хотел врезать ему по морде, но совладал с собой, выругался и сказал: «Руки о тебя марать не стану, дрянь! Но еще слово о ней скажешь — убью!» — «Ваша воля, могу и не говорить!» — загримасничал перепуганный Колюха и потом, встречаясь с Лешкой на улице, говорил: «Мое почтение!» — и на всякий случай прикрывал лицо рукой.

«Наврал, мерзавец», — подумал Лешка, но ощутил, что после разговора с Колюхой попала в сердце какая-то заноза и колет до боли, мутя сознание, но стоило Зинке обратить на Лешку внимание, пойти с ним в кино или в концерт, как заноза выскакивала из сердца и оно наполнялось радостью. Самым счастливым в своей жизни Лешка считал день, когда в городском клубе выступал известный композитор. Лешке как ударнику производства дали два билета. Он пригласил Зинку, она согласилась пойти в концерт, весь вечер улыбалась, хлопала, вела себя непринужденно, и Лешке показалось, что ей тоже хорошо с ним и между ними нет той пропасти, что бывает на улице, когда он провожает Зинку, и что Тихонов это ее абстрактная мечта, как и его, Лешкина, кинопринцесса.

Тот вечер Лешка запомнил на всю жизнь и тот концерт. В городском Доме культуры было холодно, зрители сидели в пальто, многие даже не снимали шапок, а композитор вышел на сцену в легком сером костюме. Зал разразился аплодисментами, кто-то предложил композитору утеплиться, но он отказался, сел за рояль и ровным, приятным голосом запел свои песни, и, хотя они много раз звучали по радио и телевизору, встречали их бурно, как старых и добрых друзей. Слушая овации, немолодой уже, но стройный высокий композитор улыбался сквозь черные пышные усы, садился на стул, и его длинные пальцы рождали новую мелодию, и, узнавая ее, люди аплодировали и мелодии, и автору, радуясь тому, что она вызывает у них добрые чувства. Лешка сидел близко к сцене, и его поразили глаза композитора, из глубины которых шло дивное свечение, наверно свойственное гениальным людям, точно так же светились глаза у одного известного прибалтийского гроссмейстера во время сеанса одновременной игры с местными шахматистами. Гроссмейстер был не только великолепным шахматистом, но и объективным великодушным человеком. Он сделал четыре ничьих с действительно сильнейшими игроками, хотя, наверно, мог легко обыграть их. Еще одну ничью он заключил с женщиной и, пожимая ей руку, улыбаясь заметил: «У женщин я никогда не выигрываю!»

После концерта Лешка и Зинка шли рядом, первые минуты молчали, находясь под впечатлением концерта.

— Мне понравилось, — начала разговор Зинка.

— Понравилось? — от неожиданности переспросил Лешка.

— Да. Хорошо. Честно говоря, не очень хотела идти, а теперь не жалею.

— Что ты, Зинка? Разве такой концерт еще услышишь? Я после него даже не чувствую мороза. А ты не замерзла?

— Пока нет.

— В гостинице люди в пальто спят. Мне дежурная рассказывала. И едят в пальто, и спать в нем ложатся, некоторые даже обувь не снимают. А композитор к нам приехал в самые морозы, значит, понимал, что нам сейчас его песни позарез нужны. Тяжело ему. Я видел. С годами труднее. У нас на буровой работает Пряжников. Крепкий еще мужик, но в возрасте. Трудно бывает, лицо кривит, морщится, но от нас не отстает. С характером. Ему на концерт дали один билет, так он отказался: «Я, говорит, не могу без жены!» Я считаю, что он прав. Как же можно пойти одному, без жены? Ведь не на работу, на концерт. Лучше пусть жена идет. Я так считаю.

— Пошли быстрее! — поеживаясь, заметила Зинка, явно желая переменить тему разговора.

— Пошли, — сказал Лешка. — Это хорошо, что нас не забывают! На прошлой неделе закинули на буровую журналиста. Веселый. «Я еще горячий, говорит, прямо из Африки. Меня сюда шеф послал, чтобы я быстрее акклиматизировался. Но я остывать не спешу». Он стал про Африку рассказывать, про их обряды, о том, как однажды на машине врезался в верблюда, но жив остался, а верблюд пошел на бифштексы. Веселый мужик. Визитку мне подарил. Вот. «Будешь в Москве, сказал, звони!» Что ни говори, Зинка, а люди к нам приезжают!

— Приезжают, — вздохнула Зинка. — А насчет «Песняров» ничего не слышно и Вощихин ни разу не был!

— Будет.

— Чего он здесь не видел?

— Тебя не видел, Зинка. Ты самая красивая в нашем городе!

— Не надо об этом, Лешка.

— А дела какие? А люди? Разве он не понимает, не чувствует! Давай на спор, что приедет!

— Что же… Давай. А как это тебе удастся?

— Меня должны послать в Москву.

— Тебя?

— Меня! В командировку. По какому вопросу, не знаю, но пошлют. Обещали. У меня в Москве бабушка. Родная. Как тебе объяснить… Короче, родная. Я в Москве учился до восьмого класса. У нее жил. Бабушка… В двух словах не объяснишь. Короче, заболела она, просит навестить. А кроме нее, у меня родных не осталось. Нигде. Ей под восемьдесят. Может, больше и не свидимся. Понимаешь? Поеду я в Москву, зайду к Вощихину, скажу ему: мол, так и так, мы вас все любим, уважаем и ждем!

— Его всюду ждут.

— Да, всюду. Но мы здесь. Он должен понять!

— Должен.

— Ну?!

— Что ну? Посмотрим, какой из тебя дипломат! — засмеялась Зинка и побежала к дому, затем остановилась у подъезда и махнула Лешке рукой, а он как на крыльях понесся к общежитию, не замечая ни мороза, ни сугробов, ни коварно проглядывающего из-под снега льда, пару раз падал по дороге и потом в общежитии быстро, спокойно уснул, несмотря на то что сосед по комнате — шеф-повар местного ресторана — долго не гасил свет, что-то подсчитывая в уме и на специально разграфленной бумаге.

Слух о том, что Лешка Кубыкин едет за Вощихиным, медленно, но верно покатился по городку и дошел до ребят с буровой. Тихонов не отрицал Лешкиной поездки, но говорил, что в удостоверении не будет написано, что он направляется в Москву за песнями, что это его хорошая, но личная инициатива, едет он в помощь Васькову, к тому же хочет навестить больную бабушку, но если уговорит и привезет сюда Сергея Вощихина, то спасибо. «И Зинка, и ребята обрадуются», — думал Лешка, глядя на ожидавших вертолет буровиков с посеревшими после вахты, обросшими и усталыми лицами, запрокинутыми вверх и с благодарностью глядящими на прилетевшую машину и сменяющих их людей.

II

— Ну и везет тебе, Лешка!

— А что?

— Потеплело к твоему отъезду.

— Сколько?

— Минус восемнадцать.

— Зато ветер будь здоров!

— Но ты не поддавайся! Держись!

— Говорят, в Москве французский коньяк продается. Ты купи самую большую бутылку — и к Вощихину. Пусть знает нашу широту!

— И долготу!

— А рыбку взял?

— Взял!

Лешка Кубыкин прощался с ребятами из бригады и чувствовал себя смущенно, вроде оставлял их на поле сражения, а сам улепетывал в тыл. Он сопровождал начальника конторы по эксплуатации скважин Васькова. Неловко было Лешке перед ребятами, он, краснея, жал руки Пряжникова, Пантелеева, Петьки Молчуна. «Не подведу, — говорил он, — привезу вам самого Вощихина!»

— И микрофон не забудь! — неожиданно сказал Петька Молчун.

— Прав Петька, — серьезно заметил Пантелеев, — у нас аппаратура никудышная!

— До скорого, ребята. Через неделю буду. Скажите Зинке… Ладно, не надо. Приеду — сам скажу.

— Самому сподручнее.

— Не волнуйся, Лешка, никуда она не денется! Будь! Удачи тебе!

Подъехал на машине Васьков и захватил Лешку. Обычно в Москву направляли Витальева, но сейчас он был в другой командировке. Витальев производил впечатление даже на видавших виды министерских чинов. Высокий, худощавый, в сером импортном костюме, казалось, пошитом именно на его фигуру, с напором в глазах, с уверенностью в голосе, он мог пробить самый непробиваемый вопрос, и если бы снимали боевик из жизни буровиков, то на роль героя не нашлось бы человека более подходящего, чем Витальев. «Бур прошел третью тысячу метров! — с горящими глазами восклицал он в министерстве. — А вы нам говорите — нет фондов. Для нас, извините, такого слова не существует. Мы без вас ничто, но мы заслужили «да»!»

Немало делал Витальев для нефтеярцев, но и сам не оставался внакладе. Перед ним, как перед волшебником, открывались малодоступные торговые склады, и, как говорили люди, первая в городе канадская дубленка появилась на жене Витальева, а первая японская аппаратура у его сына. Васьков выглядел и одевался более скромно. У него было доброе лицо, несколько наивные глаза, и о нем в управлении говорили, что дело он не испортит, хотя и вряд ли выиграет, слишком интеллигентен, деликатен и нет в нем от природы той пробивной энергии, что движет Витальевым. Но все-таки на Васькова надеялись, в основном на то, что он встретит в министерстве такого же, как и он, мягкого, культурного человека или возьмет добротой, наивностью, верой в то, что нельзя не помочь нефтеярцам.

— У тебя тетка в Москве? — спросил по дороге в аэропорт Васьков.

— Бабушка.

— Тебе устроиться проще. У меня бронь в гостинице. Но все равно волнуюсь.

— Бронь другому не отдадут. Не имеют права.

— Не имеют… У нас на оборудование тоже фонды кончились, а я за ними еду. Кто-то где-то, наверно, тоже волнуется. Жизнь прожить не поле перейти. Старая пословица, а живет.

— На то и пословица. Народ всегда смотрит в корень.

— Смотрит.

— Через три часа прилетим.

— Погода летная.

— А как в Москве?

— Около нуля.

Самолет почти по расписанию взмыл в небо, внизу остался город, замусоренный аэровокзал с ожидающими вылета пассажирами. Кто-то из них дремал на лавках, кто-то устроился на полу, съежившись в калачик, чтобы уступить место другим, не менее уставшим людям. Какие-то города не принимали, откуда-то еще не прибыли самолеты. Люди в аэропорту мучились часами, днями, сутками. В аэрофлотскую гостиницу не пускали даже больных и матерей с малолетними детьми, и кто в ней живет, всегда было загадкой, но зато со стен аэровокзала с рекламных плакатов на людей глядела улыбающаяся стюардесса, стройная, красивая, в форменном костюмчике, в элегантной пилотке, олицетворяющая собой порядок и благоденствие, которые гарантировались желающим приобрести билеты на воздушные рейсы. Задержки самолетов объясняли непогодой, техническими причинами, а смотревшие в корень люди утверждали, что не хватает горючего, из-за чего мы и в тайгу пробираемся, и в тундру, и в море.

— Должны дать фонды! — сказал Васьков, когда машина набрала высоту. — От нашей работы сейчас зависит многое!

— Вроде должны, — неуверенно произнес Лешка, думая о том, откликнется ли на его просьбу Сергей Вощихин. Лешка представил себе улыбающееся, открытое лицо певца и успокоился.

— Пока нам везет. Даже вылетели без задержки! — улыбнулся Васьков и, откинув спинку кресла, закрыл глаза.

Лешка тоже попытался уснуть, но сразу не смог, вспомнил последнюю встречу с Зинкой, когда он снова плелся за ней по тротуару, она опять отвечала односложно, как бы делая одолжение, и тот вечер, когда они были на концерте известного композитора, показался случайным, и доброе расположение Зинки, видимо, нужно было отнести не к Лешкиным заслугам, а к песням и обаянию композитора, и, чтобы такой вечер повторился, как минимум, требовался приезд Сергея Вощихина.

Подлетая к Москве, самолет пошел на снижение, и в иллюминаторе, как под увеличительным стеклом, перед Лешкой стали вырастать кварталы новых современных зданий, полоски улиц и квадраты скверов. К этой картине не подходило слово окраина, в обычном понимании, со старыми уютными домиками, серыми покосившимися бараками, бесконечно длинными складскими территориями и заброшенными железнодорожными путями. Открывшиеся взору дома могли украсить центр Нефтеярска, и Лешке подумалось, что, наверно, нелегко человеку из дома со всеми удобствами выбраться на Север в продуваемый ветрами и метелями вагончик, где трудно повернуться, но нужно жить и быть готовым к еще более тяжелому быту. Для этого требуется характер и решительность Тихонова, махнувшего к ним из центра, из Питера, как он называл свой город, нужно не страшиться совершить поступок, который может перевернуть жизнь. Когда Лешка пришел на буровую, Тихонов в первые дни присматривался к новичку и его поведению, а потом однажды в обед подсел к Лешке за столик и стал объяснять, что человек проходит на Севере две акклиматизации. При первой привыкает к новому климату организм, а при второй человек привыкает к новой пище, к новому быту, к суровости здешней природы, а главное — к умению бороться с ней. Тихонов рассказывал, что когда первый раз ветер повалил его на землю, то он растерялся от неожиданности. Раньше никогда с ним такое не случалось. Встал, но снова повалил его ветер. Тогда он понял, что порыв ветра нужно переждать, потом вставать, падать и идти снова — и так все время. И ни в коем случае не поддаваться унынию и лени. Утром особенно неуютно, холодно, хочется спать, тянешь до последней минуты, но надо заставить себя оторвать от сна еще пятнадцать — двадцать минут на зарядку и бритье. Ветер обжигает бритое лицо, кажется, что заросшим оно будет меньше страдать от ветра и морозов. И, мол, не случайно северные звери покрыты толстой шкурой. Но ты человек, ты должен сохранить человеческие привычки, выглядеть аккуратно и красиво даже на Севере. И не будет тебе легче под смерзшейся бородой, под сосульками, вырастающими на усах. Будь всегда человеком, и ты быстрее привыкнешь к Северу.

Самолет плавно приземлился на бетонную дорожку и зарулил к зданию аэропорта.

— Приземлились, — очнулся Васьков. — Пока все идет как по маслу.

Вещи получили через полчаса. На стоянке сгрудились такси, казалось, специально переброшенные сюда к нефтеярскому рейсу. Машина ехала быстро, попадая у светофоров на зеленый свет. Замелькали знакомые дома, дворы, кинотеатры, места, где прошло детство, и у Лешки защемило сердце.

Бабушка открыла дверь и вскрикнула: «Алексей!» — а он, не снимая рюкзака, обнял, поцеловал ее и побледнел, увидев, что она сильно похудела и у нее дрожат руки.

— Плоха стала очень? — пытливо посмотрела она на Лешку, а он не подал вида, сказал, что она выглядит хорошо, и улыбался, пытаясь создать веселье, но это ему не очень удавалось.

Он рассказывал с гордостью и пафосом о работе на буровой и шутливо о том, как один электросварщик, сачкуя, спрятался и уснул в газопроводной трубе, что эту трубу начали приваривать, он стал биться, орать, а то там и остался бы. Бабушка широко открывала глаза, поднимала ресницы, смеялась, но руки у нее дрожали и во время разговора, и когда она накрывала на стол, а когда несла чайник, то даже покачнулась. Лешка тут же вскочил, взял чайник из ее рук и потом уже ничего не позволял делать и готовить до самого отъезда. Бабушка напомнила ему Афоню Гвоздева — самого опытного в бригаде рабочего. До буровой он работал в Норильске на никелевой шахте. Лешку пугал землисто-серый цвет его лица, впалые щеки и кашель, не прекращающийся в самые жаркие дни. Казалось, при жизни на лице Афони поселилась смерть. «Ничего, — откашлявшись, говорил Гвоздев, — зато на воздухе, на воздухе всегда хорошо!» Лешка не очень понимал смысл этих слов, только после смерти Афони на поминках их объяснила его жена: «Он всегда хотел работать на воздухе. Ему предлагали, но он не шел. Наверху заработок вдвое меньше. А в шахте воды по колено. Там он и силикоз заработал, и ревматизм, а сервизы, он китайский фарфор уважал, шесть сервизов купил, они ему не пригодились, и мне ни к чему, принимать некого. Сюда приехал — хотел заработать и здоровье поправить, говорил: «Здесь хорошо, здесь на воздухе, тут я долго жить буду!» Недолго пришлось…»

Лешка смотрел на бабушку и вспоминал Афоню Гвоздева, старался отбросить грустные мысли, но постоянно возвращался к ним, глядя на старую мебель, на дедушкины фотографии, на пожелтевшие стены. Отца Лешка не видел и ничего толком о нем не знал, кроме того, что он оставил мать после Лешкиного появления на свет. Лешка жил с отчимом, человеком добрым, не бросившим его после смерти матери. Четыре года Лешка проучился в Москве, и эти годы навсегда остались в его памяти прекрасным временем. Старики не очень баловали его, но занимались с ним, много беседовали, и одноклассники были интересные ребята. Запомнились волейбольные тренировки в «Спартаке» под руководством мастера спорта, который мог не только рассказать о том или ином элементе, но и показать его. Лешка доставал в защите самые трудные мячи, в нападении мог обыграть самый плотный блок соперников, и каждый удачный бросок, каждый точный удар делали его более уверенным и на площадке, и в жизни. После восьмого класса Лешка вернулся к отчиму, поступил в техническое училище и стал учиться на буровика. Он пошел на это сознательно, зная о трудностях, но желая быть самостоятельным и надеясь в жизни на самого себя. Отчим настаивал на учении в институте, и бабушка чуть не умоляла об этом, приводя разные доводы и призывая на помощь память о матери, но Лешка стоял на своем — не хотел четыре года быть кому-нибудь обузой. «Вы старые, — говорил он отчиму и бабушке, — я вам помогать должен, а не вы мне. Я заочно учиться буду!» Но пока он документы в институт не отправлял, думая сначала получить отдельную комнату, устроить личную жизнь. Он работал и много читал. К чтению его приучила бабушка. Покупал почти всю художественную литературу, что поступала в книжный магазин «Прометей». Лешка с трудом, часто не все понимая, одолевал стихи, а в последнее время увлекся книгами, где рассказывалось о жизни замечательных и не очень счастливых людей.

Бабушка была у него единственной родственницей, и пусть они виделись раз в два года, но одно сознание, что у него есть родной человек, которому можно написать, позвонить, с которым можно посоветоваться и просто поговорить о наболевшем, о потаенном, есть человек, думающий о тебе, одно сознание этого в самые трудные минуты поддерживало Лешку Кубыкина и освобождало от вязких пут одиночества.

— Я к тебе, бабушка, еще летом приеду! — насколько мог бодро проговорил Лешка. — В отпуск!

— Зачем? Ты к морю поезжай! Загорай, покупайся! — удивленно произнесла бабушка.

— Видали мы это море! Купались, загорали! — небрежно вымолвил Лешка. — Лучше, чем у тебя, мне не бывает. Честное слово, никакие юга не нужны! А сейчас я приехал в важную командировку!

— Значит, тебя ценят, Лешенька!

— Ценят. Иначе бы в Москву не послали. Не куда-нибудь, а в Москву! И помимо командировки есть задание. Вытащить к нам самого Сергея Вощихина!

— Кого?

— Неужели, бабушка, не знаешь? Сергей Вощихин! Его часто показывают по телевизору!

— Этот мальчик…

— Какой он мальчик? Он постарше меня. Неужели тебе не нравится?

— Не знаю, Леша, может, неплохой певец, но выглядит чересчур благополучно и успокоенно. На лице ни единой нервной жилки, только сытость.

— Ну и что, бабушка? Человек отлично поет, хорошо зарабатывает, модно одевается. Не война сейчас. Не разруха. Не голодным же ходить?

— Может, я ошибаюсь, Лешенька, но в наше время в искусстве настоящие художники никогда так сытно не выглядели.

— Недоедали, наверно?

— И такое случалось. Но даже у самых обеспеченных артистов было на лице беспокойство.

— Боялись чего-то?

— Всякое бывало. Но я не о том — творческий человек, если он по-настоящему творческий, никогда не может успокоиться, он вечно стремится к чему-то новому, лучшему, интересному. Любой человек, не только связанный со сценой. Взять хотя бы твоего деда. Он мосты проектировал, они ему ночами снились, и все более оригинальные, даже практически неосуществимые в те годы. Сейчас, наверно, пришло их время. У меня просили чертежи деда. Я отдала. Помню, в сорок третьем, когда мы из эвакуации вернулись, я по ошибке взяла из них один листочек, хотела разжечь времянку, так дед его из рук вырвал и так заорал, так заорал! Как сейчас помню. Стоит посреди комнаты и орет: «Что ты наделала? Ты целую опору моста чуть не сожгла! Хуже всякого диверсанта!» Шутил дед. Любил шутить. У нас по воскресеньям всегда было весело, танцевали под патефон, смеялись, любили по вечерам гулять, а теперь выйдешь после девяти вечера на улицу — пусто. Люди дома, у телевизора. Я в позапрошлом году ездила в Кисловодск. Мы там с твоим дедом в последний раз отдыхали. Пришла я вечером на улочку, что ведет от вокзала к парку, и своим глазам не поверила: пустая улочка, случайные прохожие, а еще лет десять — пятнадцать тому назад здесь люди гуляли до часу ночи, знакомились, рассказывали друг другу интересные вещи, а люди какие… И горе повидавшие, и невзгоды разные, а веселились, умели отдыхать. Сейчас разучились, что ли? Не понимаю. И больше поют, спортом занимаются, почти не разговаривают. Это я сужу по телевизору. А мы спорили, диспуты проводили. Ты, конечно, знаешь, что такое диспут?

— Слышал, бабушка.

— А я принимала в нем участие! И не раз. Я была заядлая спорщица. Дедушка говорил, что у меня мужская логика, со мной можно разумно разговаривать, и что за это он меня полюбил. Посмотри на лицо деда, на мое, вот мы вместе перед войной, вот с твоей мамой, вот старые уже, дедушка с палочкой, но мы что-то еще ждем в жизни, мы не все сделали, от вас ждем, но ждем, не успокоились. А вот певец твой, этот мальчик…

— Вы его не знаете, бабушка, Вощихин такие песни поет — о голубой тайге, о смелых людях, о счастье, которое впереди, такие прекрасные песни!

— Я не о песнях говорю, ты в эстраде лучше меня разбираешься. Еще чаю налить?

— Я сам, бабушка. И прошу тебя при мне ничего не делать. Я и в магазин схожу, и приготовлю.

— Хозяйка-то на примете есть?

— Имеется.

— Хорошая?

— Красивая.

— Тоже неплохо. Как зовут?

— Зинка.

— Как?

— Зинка! То есть, конечно, Зинаида!

— У вас серьезно?

— У меня серьезно, бабушка. А она любит другого. Но он женат.

— Кто он?

— Тихонов.

— Плохой человек?

— Тихонов? Что ты, бабушка, чудесный человек, внешне ничем не выделяется, но крепче других, терпеливее. И справедливый, чужого не возьмет ни грамма. Он на Зинку даже не смотрит, жену любит, а Зинка от него млеет. Но ты, бабушка, за меня не волнуйся, я стойкий, я сам разберусь.

— Разберешься. Не спеша разберешься. Я тебе на диване постелю, как прежде.

— Хорошо, бабушка, но я еще на Калининский схожу на полчасика, можно?

— Можно. Взрослый уже. Мог бы не спрашивать.

— Не мог, бабушка. А что мои одноклассники, где они? Встречаешь?

— Димку Лосева видела. Слава богу, как не встречаться, в одном подъезде жили.

— Жили?

— Уехал Димка. Женился на чьей-то дочке и укатил в Женеву.

— В Женеву? Вот здорово! А у Зинки вроде совсем нету родителей. Она о них не говорит, а я не спрашиваю. Неудобно. А Володьку Ерхова не видишь? Тоже сосед. Через дом живет.

— Живет. Важный стал. Своя машина. Меня встретил — голову отвернул, сделал вид, что не узнал, хотя видно было, что узнал.

— Володька? Он же у нас без конца вертелся, оставался ужинать, у меня сдувал все контрольные, все диктанты. Я ему сейчас позвоню, я его телефон до сих пор помню!

— Не надо, Лешка. Я не обижаюсь. Меня твой дед научил не обижаться.

— Но если обидели, бабушка, как не обижаться?

— В обиду себя давать нельзя, но обижаться — последнее дело, обидчики этого не заслуживают, велика для них честь — наша обида. Так говорил твой дед, и я так думаю.

— Тут что-то есть, бабушка, как говорит наш Пряжников, тут надо помозговать. Ладно, звонить не стану. Я пошел, бабушка, на полчасика!

Калининский проспект жил в памяти Лешки наполненным людьми, сверкающим огнями вывесок и реклам, всегда праздничным, и свой приезд в Москву Лешка не мыслил без его посещения. По дороге на проспект в окне одного из творческих домов Лешка увидел рекламу выставки картин художника Давида Какабадзе. Лешка прошел мимо рекламы, но потом вернулся. «Ведь это, наверно, выставка того Какабадзе, который, будучи юношей, искал погибающего Пиросмани?!» — вспомнил Лешка книгу о великом грузинском художнике. Выставка была закрыта, но Лешка выпросил у вахтера проспект. Годы совпадали. Это был тот самый Какабадзе.

Лешка вышел на центральный столичный проспект, и настроение у него стало праздничным. Такому настроению не могли помешать ни обыденное освещение — то ли огни горели не на полную мощность, то ли воспоминание о их яркости было преувеличенным, и ни то, что людей на проспекте было мало: прогуливались приезжие, слонялись с равнодушными лицами беспечные юнцы. Только у входа в магазины и вечерние кафе царило оживление. Лешка смотрел на выстроившиеся как на парад высотки, потом на прохожих и не находил на их лицах следов радости. Наверно, эти люди привыкли к проспекту — и он поэтому не вызывает у них больших эмоций, а может, просто устали за день и ушли в свои дела и заботы, а возможно, живут совсем другой жизнью и им сейчас не до веселья.

III

— Живой, Кубыкин?

— Живой, Илья Александрович!

— Я через час приеду. За папками с документацией. А больше ты мне пока не нужен. Займись Вощихиным. Не забудь взять командировку. Я отмечу. Кстати, как бабка?

— Больна, но ходит.

— А что ей еще остается? У меня тоже старики из рук вон, но держатся, я приеду — носятся как с писаной торбой. Откуда у них только силы берутся? Я думаю, они многое делают через силу и всю жизнь работали через невозможное. Привыкли. Умеют использовать внутренние резервы. А их мало осталось. На глаз видно. Ты старушку свою береги. Я тебя отпускаю до воскресенья, а там утром ту-ту! На «Ту-154». Хороший самолет, но пора бы нашу линию освоить «Илам». Час экономии!

— Освоят!

— Я тоже думаю. Не забудь, Кубыкин, спускайся, как договорились. Я на такси.

— Не опоздаю, Илья Александрович!

— Проверяю адрес! Дом сорок семь, квартира тридцать два?

— Все правильно.

— Тогда до встречи.

Лешка передал документацию Васькову. Тот сегодня выглядел франтом. Дома одевался скромно, ходил в синем выцветшем пиджачке, а тут нарядился в замшевый, постригся, надушился, весь цветет. «В министерство едет!» — подумал Лешка, разглядывая Васькова.

— Что ты на меня уставился? — гордо приподняв подбородок, произнес Васьков. — В Москве людей встречают по одежке. Чем черт не шутит! Может, и выбью фонды?! Надо иметь респектабельный вид — тогда тебе поверят. Может, и чушь все это, но Витальеву помогает. Посмотрим!

Васьков уехал, а Лешка отправился на выставку Давида Какабадзе. Картин на выставке было немного. Они занимали холл второго этажа небольшого здания. Лешка остановился у картины, на которой, подперев голову рукой, сидела старая женщина, а за ней виднелась невысокая гора с прилепившимися к ней домиками, с возделанными склонами. «Знакомый пейзаж! — подумал Лешка. — Как в Лоу, где я отдыхал позапрошлым летом. И женщина знакома, хотя я никогда ее раньше не встречал, но знакома. Такое ощущение, что знаю ее давно. Наверно, все матери похожи друг на друга, особенно в старости».

Лешка недоуменно посмотрел на абстрактную картину, написанную яркими красками, резкими мазками. Он попытался понять ее смысл, но не смог. «Не дорос я еще до этого, — подумал Лешка, вспомнил, что не понимал стихи поэтессы, которую видел по телевизору и очень уважал, считая человеком добрым и душевным, и мысленно опять вернулся к картине. — Что хотел сказать ею Какабадзе? Какое у него было состояние, когда он писал картину? Может, мысли перепутались? Или душа разрывалась? Что-то хотел сказать, что-то сложное и, видимо, очень важное. Не мог же просто так и ничто изобразить человек, который искал Пиросмани!»

«Времени мало, — подумал Лешка, — а то бы еще остался, интересно до смысла добраться. Но времени не хватает!»

Лешка взял такси и попросил водителя довезти его до концертной организации, где работал Сергей Вощихин.

— Знаю, — сказал шофер, — недалеко. Минут десять, если без светофоров. Водитель был сравнительно молод, но у него было изрезанное складками лицо человека, повидавшего всякое.

— А вы Вощихина возили? — спросил у него Лешка.

— Нет. А фокусника известного возил. Как раз в тот день, когда ему дали звание народного. За фокусы. За обман дали. Правда, ловко обманывает. Даже завидно! А вы с Севера? — почти не сомневаясь в этом, поинтересовался водитель.

— Разве заметно? — удивился Лешка.

— Заметно, — хитро улыбнулся водитель. — У меня глаз наметанный.

— А на мне что, отпечаток есть? — смутился Лешка.

— Штампа нет, а видно, — уверенно произнес водитель. — Я тоже побывал в ваших краях. Деньгу зашиб. Но быстро промотал. По глупости и по молодости.

— Еще поехали бы.

— Не захотелось. Ведь я там не баранку крутил, а работал проводником винных вагонов. Очень выгодная работа. Остановишься у полустанка, откуда до ближайшего магазина сотня верст, сбросишь пару ящиков — и пошла торговля. Люди, не спрашивая цены, сами переплачивают чуть ли не вдвое. На Севере рубль — не деньги. Сам знаешь. Брал я хорошо. Немного делился с машинистом, чтобы останавливал где надо. А не дашь ему, затормозит состав на спуске и перебьет бутылки. По пути сбывал полвагона. На месте рассчитывался наличными. Государству убыток не приносил. И спекулянтом не считался, поскольку не перепродавал товар. Статьи на меня не было. Но на душе после поездки каждый раз оставался неприятный осадок, вроде обманул я кого-то. И по специальности я не проводник, а водитель. С детства тянуло к баранке. Понял, что не своим делом занимаюсь. И тут еще встретилась хорошая женщина, честная. И с характером. При ней на такое не пойдешь. Устроился водителем. Повозил одного начальника и, конечно, жену его, сыночка, чувствую — и эта работа не по мне. Пересел на такси. Здесь совсем другое. И людям помогаешь. И свое имеешь. Не столько, как на Севере, но хватает. И спишь спокойно. Хотя за день намотаешься вдоволь. Работа не простая. Надо знать, когда приходят поезда, где и когда кончается смена, где транспорт ходит плохо и больше на такси садятся. Своя наука. Но жизнь, конечно, не как у вас. Условия полегче. И дом рядом, и жена, и ребенок. Я к чему все это говорю. Не легко деньги достаются. Вам особенно. Не мое, разумеется, дело, но смотрю, парень ты добрый, и совет хочу дать — не сори деньгами. Жаться тоже не стоит, но и проматывать впустую не резон. Молодость и сила проходят. Это точно. Можешь мне поверить.

— Верю, — благодарно улыбнулся Лешка, вылезая из машины, — но сверху возьми. И не бойся — я не обеднею. Подожди минут десять. Я быстро.

В помещение концертной организации Лешку пропустили свободно. По этажам и лестницам небольшого здания сновали люди с озабоченными лицами. Они подозрительно всматривались в каждого незнакомого им человека, некоторые из них при встрече целовались, но без особого энтузиазма, можно сказать, формально, поцелуются, перемолвятся двумя-тремя фразами и разбегутся. Лешка искал среди снующих людей популярных артистов, но не нашел и подумал, что, наверно, таким артистам не нужно суетиться и за них это делают другие. После небольших колебаний Лешка открыл дверь с табличкой «Концертный отдел». За столом сидела миловидная средних лет женщина, громко говорила по телефону, видимо, мешали помехи.

— Алло! Это Паша? Слушай, Паша. Мы тебе посылаем Заржевецкую! С четырнадцатого. Нет, не по плану. Зачем? Ей нужно. При чем здесь зрители? Возьмешь? Ну ладно! Я тебе в августе пришлю Зонкоба! Нет, не подведу! Сделаешь ему по два в день. Порядок? Целую!

Женщина положила трубку, задумалась, глядя на стену, увешанную старыми, но яркими афишами, на которых, застыв в эффектных позах, улыбались певцы, юмористы, танцоры, акробаты — и все как один бодрые и радостные, совсем не такие, какими выглядят, когда приходят к ней и вымаливают сверхплановые концерты. Выйдя из оцепенения, женщина повернулась к Лешке:

— Вам чего, молодой человек?

— Мне? Вощихина!

— Всем нужен Вощихин! Ох уж это телевидение! Может, Кулькова возьмете? Хороший певец. Член месткома. А вы откуда?

— Я издалека. Нам нужен Сергей Вощихин!

— Из Нефтеярска, что ли? — вздохнула женщина.

— Да! Как вы угадали?! — поразился Лешка.

— Видно. Почему не звонит Зазерский? Он что, заболел? — поинтересовалась женщина.

— Не знаю.

— Чего же вы хотите? Вы из филармонии?

— Нет. Мне бы телефон Вощихина. А еще лучше адрес.

— Я таких справок не даю, — резко переменила тон женщина и схватила трубку зазвонившего телефона: — Алло! Кто говорит?!

Лешка в нерешительности вышел из комнаты, но тут к нему подошел маленького роста черноголовенький человечек и доверительно то ли просто сказал, то ли спросил: «Я могу вам помочь?»

— Очень прошу, — сказал Лешка, — мне нужен адрес Сергея Вощихина.

— Могу, — тихо сказал человечек. — Пять рублей.

— За что? — удивился Лешка.

— За услугу, — не меняя доверительного тона, сообщил человечек.

— Какие пустяки! — обрадовался Лешка и полез за бумажником.

— Спасибо, — сказал человечек, — записывайте: Черногрязская, 8, корпус 2, квартира 67. Записали? Может, вам нужны билеты? Поезд? Самолет? На Таганку? Куда угодно!

— На хоккей! С канадцами! Есть?! — выпалил Лешка, не ожидая такого везения.

— Есть на субботу, — тихо проговорил человечек. — Десять рублей.

— Всего-то! — улыбнулся Лешка, отсчитывая двадцатку. — Два, пожалуйста!

Лешка получил билеты, спрятал их в бумажник, и когда поднял глаза, то человечка не обнаружил, он куда-то исчез — и очень быстро, вроде его и не было. Но в бумажнике Лешки лежали адрес Сергея Вощихина и два билета на хоккей, который Лешка даже не мечтал увидеть воочию, самолично присутствуя на игре в московском Дворце спорта.

Таксист стал разворачиваться в узком переулке, говоря, что через центр они доберутся быстрее.

— Поезжайте как вам удобнее, — предложил Лешка.

— Хватит, отблагодарили, — сказал водитель и повез Лешку через центр.

Лешка попытался открыть дверь в подъезд, но не смог. Дверь стояла намертво. Лешка даже отошел от дома, чтобы посмотреть, живут ли в нем люди. «Кажется, живут, — решил Лешка, увидев занавешенные окна и цветы на подоконниках. — Но как люди в него попадают?» Ждать разгадки пришлось недолго. К двери подошла не по возрасту модно одетая старушенция, нажала кнопки, на которые Лешка не обратил внимания, и дверь открылась. Лешка последовал за старушенцией.

— Вы к кому? — спросила она.

— К Вощихину.

— А код знаете?

— Какой код?

— Ну, вы ничего не знаете, — опасливо посмотрела на Лешку старушенция. — Без кода сюда нельзя. Позвоните Вощихину, он скажет вам код, и вы сами откроете дверь.

— Зачем звонить, когда дверь открыта?

— А вдруг Вощихин вас не хочет видеть или вообще вас не знает, а если вы вдруг…

— Что я? — покраснел Лешка, и старушенция, смягчившись, сказала:

— Извините, ходят тут всякие.

— Кто бы ни ходил, но так прятаться от людей? Неудобно. У нас бичей полно, то есть пьяниц, они за водку все отдадут: и что плохо лежит, могут взять, и что хорошо лежит, бывало, захватывают, но мы обходимся без кода. Перед собой стыдно так прятаться, вроде вокруг все шпионы и у вас дома какие-то секреты, о которых люди не должны знать. Неудобно.

— Да, неудобно, но это мера защиты — и, поверьте, есть от кого, — вздохнула старушенция. — Вощихин живет на седьмом этаже.

Лешка остановился у квартиры номер шестьдесят семь, и сердце у него забилось от волнения, оттого, что он без звонка, по телефону всего не объяснишь, без приглашения сейчас войдет в чужую комнату к популярному человеку, возможно, оторвет его от дел, от репетиции, но мысль о Зинке, о ребятах, которым он обещал привезти любимого артиста, придали Лешке силы — и он нажал кнопку звонка. Кто-то подошел к двери, но открывать ее не спешил, видимо рассматривая Лешку в глазок.

— Кто там? — раздался из-за двери глухой голос.

— Алексей Кубыкин! Из Нефтеярска!

— Откуда? Повторите!

— Из Нефтеярска.

— Вы от Зазерского?

— Я от ребят, от всего Нефтеярска!

Дверь отворилась, и Лешка увидел в метре от себя самого Сергея Вощихина, правда, не в концертном бархатном костюме, а в короткой пижаме, и лицо у него было не улыбающееся и мечтательное, а совсем обыкновенное, даже очень, немного удивленное, но все же популярное любимое лицо.

— Извините, Сергей, не знаю вашего отчества, извините, что без разрешения, но я от ребят, вот привез вам, — сказал Лешка и стал разворачивать рыбу, затем достал бутылку французского коньяка, купленного сегодня в большом гастрономе; он даже не представлял, что спиртное может столько стоить, но, не раздумывая, купил, только спросил у продавщицы: «Это французский коньяк?» — «Французский». — «А сколько звездочек?» — «Много. Наполеон!» — «Бонапарт?» — «Может, и он. Будете брать или разговаривать пришли?» — «Буду брать!»

Посмотрев на подарки, Вощихин улыбнулся и впустил Лешку в комнату.

— Проходите. У меня не убрано.

— Что вы, что вы, не беспокойтесь! Я к вам ворвался, но вы поймите, ребята хотят вас услышать. Они сейчас там, на буровой, вокруг ни души, темень, дни еще короткие, и если вы приедете, то будет праздник! После такого праздника можно на одном дыхании работать год, а может, и два! Правда!

— Вы серьезно? — изогнул брови Вощихин.

— А как же? Такой заряд бодрости получим! Праздник будет! — чистосердечно произнес Лешка.

— Вы говорите о моем приезде? — ухмыльнулся певец и осторожно опустил себя в кресло. — У меня гастроли расписаны на два года вперед.

— Но всегда можно выкроить день-два.

— Не всегда.

— Я понимаю. Но как сказал один известный артист, фамилию не запомнил, необычная, он сказал, что «если нельзя, но очень хочется, то можно!».

— А кто сказал, что мне очень хочется ехать к вам?

— Вы сами говорили.

— Где?

— Всюду! Вы пели, что едете за туманом, за запахом тайги! У нас, конечно, леса реденькие, но туманы бывают, и трудностей, которые вам нипочем, сколько угодно, и романтика жива, ну, словом, имеется все, что нужно вашей душе, приезжайте!

— М-да, — улыбнулся Вощихин на этот раз не восторженно, не как по телевизору, а с неприятной ухмылкой, от которой Лешке стало не по себе. — М-да, бывает всякое. Я догадывался. Но… Так понимать мои песни, в буквальном смысле? М-да!

— А как же их еще понимать? — искренне удивился Лешка. — Отличные песни!

— Неплохие, — вздохнул Вощихин, — но сам я люблю джазовые импровизации, иногда по настроению пою для друзей романсы.

— А песни? — от удивления выпучил глаза Лешка. — Я думал, что вы живете песнями?!

— Живу, — опять вздохнул певец, — живу песнями. Я вам подарю пластинку. Как вас зовут?

— Алексеем. Вы мне надписать хотите? Лучше всем ребятам. Например: «Буровой С-22».

— Хорошо.

— А когда вы все-таки к нам приедете?

— Когда? А вы настырный. Но я вас обманывать не стану. Приеду, когда прикажет Министерство культуры.

— Мы туда напишем. Попросим.

— Пишите.

— Напишем, но я думал, что вас уговорю, ребятам обещал, теперь засмеют, а Зинка вообще! Понимаете?!

Вощихин посмотрел на огорченное лицо Лешки и раздраженно подумал, что этот парень или нахал, или сумасшедший. Не станет же нормальный человек тащиться за тысячу километров, чтобы пригласить к себе любимого певца. Если убрать наивный взгляд, то парень больше смахивает на нахала. Пришел без приглашения, просит прокатиться чуть ли не на край света и даже не предлагает особые условия и оплату. А вдруг его подослал Маилов? Противнейший человек. Не переносит чужого успеха. Вощихин вспомнил, как два года назад на северных гастролях он не доехал по разбитой зимней дороге до дальнего райцентра и директор филармонии — дружок Маилова — написал жалобу, обвиняя певца в отказе выступить перед тружениками леспромхозов. И случилось это как раз в то время, когда подавали документы на повышение ставки. А сейчас могут дать звание. Не хочет ли Маилов и теперь подстроить ему каверзу? Не только хочет, но и мечтает об этом. Одно непонятно — почему он тогда не организовал официальное приглашение, как в прошлом году, когда вместо Южной Америки пришлось ехать в Южно-Сахалинск? Ясно! При официальном приглашении вопрос будут решать организации, а тут в случае личного отказа Маилов состряпает письмецо от имени обиженных нефтяников, пошлет куда надо, там, не разобравшись, присовокупят его к документу с отказом обслуживать лесников, и не видать ему, Сергею Вощихину, никакого звания ни в этом, ни в следующем году. Пока удастся доказать, что письмо липовое, сколько воды утечет, и захотят ли в этом разбираться — тоже вопрос. Маилов жаден, но на подлость средств не пожалеет. Коньяк куплен в магазине, но откуда взялась чудная рыба? Опять вопрос. Возможно, что парень и не от Маилова, а сам по себе хитрец и проныра, поспорил с ребятами на большую сумму, что привезет известного певца, вот и выбросил приманку в виде спиртного и закуски, пустил в ход демагогию в надежде, что певец испугается громких слов и прикатит к нему на буровую.

— Вы о чем думаете? — спросил Лешка, глядя на искаженное мыслями лицо певца. — Может, сомневаетесь в том, что мы вас достойно встретим? Не сомневайтесь. Все будет в порядке. Тихонов обещал выделить деньги на подарки. Он не обманет. Сказал — значит, сделает!

— На какие еще подарки? — небрежно, как бы между прочим, поинтересовался певец.

— На сувениры всякие, на фирменный шлем, на книгу о нашем крае, отличная книга, напечатана в ГДР, вам понравится!

Вощихин покраснел, считая, что Лешка откровенно издевается над ним, хотел немедленно выгнать его из дома, но вспомнил о Маилове, сдержался и, через силу улыбаясь, выдавил из себя:

— Вот вам моя пластинка, вот лично вам моя фотография. Так… «Дорогому Алексею на добрую память. Сергей Вощихин. Москва. Март. XX век». Будет память. А завтра вечером приходите на концерт. По афишам узнаете адрес. Ждите у служебного входа от семи до полвосьмого. А как вы попали ко мне, не зная куда?

— Попал. Добрые люди помогли.

— Ладно. Идите.

Встреча с певцом длилась недолго, говорили быстро, и, выйдя на улицу, Лешка сразу не сообразил, что получил отказ, что зря обнадеживал Зинку, ребят, он был возбужден встречей, рассматривал пластинку с улыбающимся Вощихиным, но постепенно в сознании Лешки стал вырисовываться другой Вощихин — официальный, холодный и в конце концов даже расчетливый, похожий на Лешкиного соседа по общежитию, ресторанного шеф-повара, когда он подсчитывает прибыль. Но тут Лешке показалось, что он что-то недопонял, что не мог Вощихин отказать ребятам. Он отказал ему, Лешке, потому что он нахально ворвался к нему в дом, а завтра Вощихин разглядит его лучше, поймет, что Лешка не нахал, а ходок, посланный людьми, что пришел за помощью и ему, его ребятам отказать невозможно. И насчет песен Лешка не все уразумел. Разве станет человек петь то, что ему не нравится? Поешь, когда поет душа, когда не можешь не петь. А за пластинку и карточку спасибо. Зинке можно показать, ребятам, чтобы видели, что он ездил не зря. А вдруг зря?! Лешка обратно шел пешком, спорил сам с собой, доказывал себе, сомневался, а потом решил до завтра выкинуть все из головы, утро вечера мудренее, но встреча с певцом снова и снова возникала в его памяти, а потом певца сменили ребята в рабочих полушубках с покрытыми инеем усами и бровями. Улыбаясь, они кричали ему: «Ну как, Лешка?! Когда приедет Вощихин? Ты видел его?» — «Видел! — отвечал им Лешка. — Но мы пока не договорились! Он очень занят. У него план! На два года вперед!» При слове «план» ребята перестали улыбаться и разошлись по местам. Предвещая сильный мороз, над буровой вставало багрово-красное солнце. Застучали по ледяному покрову улицы каблучки Зинки, перед Лешкой всплыло ее лицо с недовольной гримасой: «А еще спорил! Лапшу на уши вешал!» Затем неожиданно все видения перемешались: и певец, и ребята, и Зинка, и буровая, и багрово-красное солнце, в глазах зарябило от смешения красок, от разноцветных пятен, странных образований, почти так же, как на увиденной утром картине, и Лешке показалось, что он начинает улавливать ее суть.

IV

— Лешенька, ты закупил весь базар! Курага! Гранаты! Мне нельзя гранаты!

— А редиску можно?

— Можно. Уже появилась редиска?

— На рынке она не сходит.

— Я не езжу на рынок, Лешенька.

— Понимаю, бабушка. Но теперь ты будешь бывать на рынке. Не волнуйся, казна не оскудеет. Жены у меня нет, дети не плачут. Одна ты у меня, бабушка! Поглощай витамины, живи сто лет!

— Мама бы посмотрела, какой ты стал… Самостоятельный… Она за тебя так боялась…

— Не плачь, бабушка, не надо. А маму я часто вижу. Она мне во сне снится, всегда живая, но молчит. Я хочу ей что-то сказать, но не могу. Потом просыпаюсь — и мне не верится, что ее нет рядом. Одна цыганка объяснила, что мама моя не умерла, пока я ее вижу, думаю о ней. Цыганка зарабатывает деньги, но на этот раз по-своему угадала. Не плачь, бабушка!

— Я не плачу, Леша. Почему ты мне не рассказываешь про певца? Он тебя не принял?

— Принял. Разговаривали. По душам… Но я еще не все понял, не во всем разобрался. Сегодня иду на его концерт. Я не навязывался. Он сам пригласил, обещал встретить.

— Хорошо. А то я боялась, что он тебя обидит. Такой может.

— Какой такой?

— Я тебе уже говорила. Рабочий человек независимо от профессии всегда выглядит в общем-то одинаково. Токарь ли он, буровик, ученый ли, артист — у рабочего человека всегда лицо труженика, у одного обветренное, у другого нежное, но в том и другом видны нерв, напряжение, усталость. Мне всегда нравились мужчины с усталыми лицами.

— Тогда, бабушка, мои ребята тебе понравились бы. Иногда, бывает, валишься с ног, но усталость приятная, знаешь, что выложился, что сделал все возможное. Ты меня понимаешь, а Зинке этого не объяснишь.

— Трудно, Лешенька, объяснить человеку то, через что он сам не прошел, что не прочувствовал. Ищи человека, который поймет тебя.

— Но я, бабушка, люблю Зинку. Буду ждать, пока она поймет. Сиди. Я сам приготовлю салат. Сейчас сбегаю за сметаной.

— А может, не надо?

— Надо, бабушка. Приготовим салат как полагается.

— Возьми баночку для сметаны, у нас в магазине только развесная.

Лешка чуть ли не впервые в жизни завтракал медленно, никуда не спеша. Во время отпуска в доме отдыха подгоняли официантки, им нужно было готовить столы для другой смены, и самому приходилось спешить на пляж, чтобы не упустить солнце, а тут было так хорошо, спокойно, что не хотелось выходить из-за стола. Лешка подумал, что если бы рядом сидела Зинка, то вся семья была бы в сборе, пришло бы счастье. Хотя Зинка могла бы не понравиться бабушке, могла бы, но бабушка умная, деликатная, она не показала бы вида и все было бы о’кэй. Было бы? Где сейчас Зинка? Ходит у конторы, чтобы встретиться с Тихоновым? Замерзшая, съежившаяся, с посиневшим носиком, пальцы под перчатками сжала в кулачки. Тихонов ее не любит и никогда не женится на ней. А она ходит… Пусть! Все равно когда-нибудь поймет, что Лешка любит ее больше всех на свете! А если не поймет… Будет плохо. Но он не пропадет. У него есть сказочная принцесса, правда, она не ведает о его существовании, но она есть!

— Ты о чем задумался, Лешка?

— Так, бабушка. Ничего. Жить можно! А к маме я пойду в субботу.

— Может, с кем-нибудь из ребят увидишься? Да, забыла тебе сказать, под самый Новый год звонил Толя Юкаров, о тебе спрашивал.

— Толька? Я про него читал в «Спорте». Мастер международного класса! Чуть ли не лучший разводящий в Союзе!

— Разводящий? Странное амплуа!

— Не странное, а ответственное. Это игрок, пасующий мяч другим, от точности его паса зависит атака. Если плохо даст пас, то могут освистать.

— А если хорошо?

— Тогда не освищут, но аплодисменты все равно сорвет атакующий.

— Значит?

— Ничего это, бабушка, не значит. Кто-то должен быть пасующим. Я понимаю, о чем ты хочешь поговорить, надо атаковать, надо учиться дальше.

— У тебя светлая голова, Лешенька. Пятерки приносил.

— Случалось, и пятерки. Случалось, и белые грибы. Отличное было время. Я во дворе пропадал, в спортзале, а лучше бы дома сидел с тобой, с дедушкой, говорили бы.

— Что ты, Лешенька! Детство это детство. Ты позвони Юкарову.

Лешка набрал номер Толи. В трубке раздался молодой женский голос и с гордостью сообщил, что Анатолий Евстафьевич сейчас на сборах, а потом, не заезжая домой, едет с командой в Бухарест, будет через три недели, что ему передать? «Передайте, что звонил Алексей Петрович Кубыкин», — с пафосом, но иронически произнес Лешка. «Он вас знает?» — «По всей видимости». — «А ваш телефон у него есть? На всякий случай я запишу». — «Не надо записывать. Будет случай — я сам ему позвоню, а то, что звонил, передайте». — «Хорошо. Алексей Петрович Кубыкин. Я передам».

Лешка положил трубку и подумал: «Наверно, это была Толькина жена, гордится мужем — лучший разводящий, а голос похож на Зинкин, такой же манерный». Интересно, как будет говорить Зинка, когда выйдет за него замуж, наверно, так: «Алло! Алексея Петровича Кубыкина нет дома. Он сейчас героически трудится на буровой С-22. После работы он полетит в Нефтеярск, на аэродроме у него должен взять интервью журналист из центральной газеты, потом у него торжественная встреча в кафе «Юность» по поводу дня рождения Петьки Молчуна, потом он, если не задержится, возвратится домой. А если задержится, то что передать? Он вас знает? И вы его знаете?! Это неудивительно, Алексея Петровича Кубыкина знает вся страна!»

«Ну и Зинка, ну и дает!»

— Леша, ты опять о чем-то замечтался? — неожиданно донесся до него голос бабушки.

— Замечтался, — сказал Лешка, уходя с неохотой из чудесного мира грез.

Весь день Лешка провел у бабушки. Выправил осевшую дверь, починил люстру, натер до блеска полы. Бабушка говорила, что в нем таится заботливый, хозяйственный муж, что Зинаида этого не разглядела, а то бы давно прибрала его к рукам. Время пролетело незаметно, пора было идти на концерт, и Лешка надел на себя самые модные вещи по последней нефтеярской моде — черный кожаный пиджак, черные вельветовые брюки, черные полусапожки, яркую желтую рубашку и не менее яркий оранжевый галстук. Вещи были импортные и производили впечатление даже на Зинку. «В Москве встречают по одежке, — вспомнил Лешка слова Васькова. — Если так, то пусть увидят, что орс не забывает буровиков, завозит им то, что не часто увидишь даже в московских магазинах». Лешка в антракте будет прогуливаться по фойе, и москвичи начнут гадать: «Кто же это так фирменно одет? Молодой дипломат или гениальный ученый? Артист или фарцовщик? Хоккеист или торговый работник?» На большее у них не хватит фантазии, потому что они не встречали буровиков, а если и видели, то по телевизору в тулупах или робах, облепленных мошкой, небритых и обросших. Удивительно, почему телевизионщики снимают их только на производстве? Можно подумать, что они, кроме буровой, нигде не бывают. А песни им поют в основном героические, песни хорошие, но все исключительно бодрые, жизнерадостные, как будто у них в жизни одни радости и не бывает горя и несчастной любви.

Лешка был у входа в концертный зал в точно назначенное время. Вскоре подкатил на машине Вощихин, за ним в автобусе подъехали музыканты. Лешка отдал бы очень многое, чтобы Зинка увидела их встречу. Пусть Вощихин не слишком обрадовался ей, формально, но ловко протянул руку, сказал «Добрый вечер», глядя куда-то мимо Лешки, а затем подтолкнул его к входу, пошел вперед, предложил раздеться в своей гримерной, что-то сказал мужчине с подобострастным взглядом, тот посмотрел на Лешку, поменял взгляд и повелительно приказал глазами следовать за ним, пусть встреча с певцом была скоротечна, но Лешка общался с самим Вощихиным. И вот Лешка сидит в первом ряду боковой ложи рядом с важными людьми, напыщенными, благоухающими дорогими духами, и это, видимо, от зависти сказала злая билетерша, что Вощихин снова притащил своего врача, парикмахера и массажистку. «А вы кто ему будете?» — спросила она у Лешки. «Я для него ищу нефть!» — ответил Лешка, повергнув билетершу в изумление, которое у нее не проходило до конца концерта.

Первым на сцене появился пухленький, добродушный конферансье и стал рассказывать о женщинах и вообще о том, что будет, если объединятся все женщины. Затем он говорил о значении женщины в нашем мирном строительстве, доказывал, что все лучшие слова женского рода. Любовь — женского рода! Весна — женского рода! Свадьба — женского рода! А вот развод — это уж слово мужского рода! Зрители улыбались, кое-кто даже захихикал, больше всех смеялся сам конферансье. И вдруг неожиданно грянул свадебный марш. Конферансье поспешил объяснить, что ровно год назад в этом зале познакомились славный юноша и очаровательная девушка, сегодня они официально зарегистрировали свой союз, а сейчас весна, и эти события символичны — весна и любовь. «Давайте же поздравим молодых! — предложил конферансье, разбросав в стороны руки от переполнившего его восторга. — Давайте пожелаем молодым негасимой любви и вечного счастья!» С новой силой грянул марш, в проходе зала появились молодожены. Зрители им зааплодировали. Молодожены поднялись на сцену. Конферансье подарил им куклу, похожую на ту, что иногда прикрепляют к радиатору машины, везущей в загс жениха и невесту. Конферансье на этот раз уже невнятно, но, видимо, снова что-то очень хорошее пожелал молодым, и те, счастливые, гордые, чинно проследовали за кулисы.

Зрителям понравился пролог к концерту, у них было хорошее настроение, и только Лешка сидел обескураженный, подавленный, у него колотилось сердце, и он не мог мысленно переварить, что сейчас произошло, поскольку в невесте он узнал свою далекую полуабстрактную мечту с теми же невинными глазами, с той же прической, узнал сказочную принцессу, что долго искала принца и сегодня наконец-то нашла, и уже в реальной жизни. И он, Лешка, тоже наконец-то наяву встретил свою сказочную мечту, но не для того чтобы обрести ее, а потерять окончательно и к тому же сразу в момент встречи. Хрупкая, но яркая мечта, за которую он цеплялся в трудные минуты после Зинкиных выходок, светившая ему как необыкновенной красоты звезда, внезапно погасла и разбилась на мелкие осколки, ранящие сердце и сознание. Лешка не слышал, что говорил конферансье, не видел, кто на сцене пел, танцевал, жонглировал и показывал фокусы, лишь к концу концерта Лешка немного пришел в себя и первым захлопал, когда конферансье объявил выступление Сергея Вощихина. Музыканты заиграли бодрую мелодию, и, покачиваясь в такт музыке, вертя головой, как цирковой медведь, на сцену вышел популярный улыбающийся певец, запел о манящих его просторах, палатках и смелых людях, зрители опять зааплодировали ему, а Лешка покраснел, чувствуя если не обман, то что-то сходное с ним, и улыбка певца показалась ему неестественной, несвойственной Вощихину в жизни. Зрители приветствовали певца, скандировали, а Лешка подумал, что он никогда не скажет своим товарищам и никому вообще, даже бабушке, которая в общем-то оказалась права в мнении о Вощихине, не скажет о своих чувствах, пусть люди получают удовольствие от его песен, пусть радуются, что не так часто выпадает на их долю.

После концерта Лешка зашел в гримерную к Вощихину, тот деловито переодевался, с его лица уже исчезла приподнятость и окрыленность, так благотворно повлиявшие на зрителей. «Спасибо, — сказал ему Лешка. — Я вам очень благодарен. До свидания!» — «Всего хорошего», — не глядя на Лешку, буркнул певец. Лешка направился к двери, взялся за ручку и вдруг понял, что не может уйти, не сказав еще раз Вощихину о том, как ждут его ребята на буровой, он повернулся и сказал: «Извините, Сергей, я знаю, что вы очень заняты, но я не могу сказать ребятам, что вы не приедете, просто не могу лишить их надежды на встречу с Сергеем Вощихиным!» Певец самодовольно улыбнулся и снисходительно кивнул головой, видно привыкший к такого рода просьбам, а Лешка почувствовал себя униженным, вроде холопа, попросившего милостыню у барина и в ответ удостоенного небрежного, ни к чему не обязывающего кивка головой. Обиженный, недовольный собой Лешка вылетел из комнаты и чуть не столкнулся в коридоре со своей сказочной мечтой. Он узнал ее сразу, хотя на ней вместо свадебного наряда были джинсы, свитер, и это поразило Лешку, поскольку она представлялась ему в сказочном одеянии.

— А как же ваша свадьба? — вырвалось у Лешки, бывшего не в силах скрыть изумление. Мечта посмотрела на него с улыбкой и кокетливо произнесла:

— Какая свадьба? Я еще не встретила достойного человека, которому могла бы доверить свою жизнь!

— Простите, — продолжал Лешка. — А что же было на сцене?

— На сцене я играла невесту. Вам понравилось?

— Понравилось…

— А мне не очень. Я сегодня была не в форме, и платье мне мешало, опять взяли не мой размер.

— Где взяли?

— В ателье проката. В прошлый раз взяли сорок четвертый, а сегодня сорок восьмой, а мне нужен сорок шестой. Платье было велико. Вы заметили?

— Не заметил. Все было прекрасно. Только…

— Только что, говорите, не стесняйтесь!

— Не стоит, может быть.

— Нет, скажите, меня интересует именно ваше мнение.

— Все хорошо было, — смущенно сказал Лешка, — но зачем было нужно разыгрывать?

— Кого?

— Нас. Мы верили, хлопали, желали счастья от души!

— Ну и чудесно. Значит, задумка режиссера вполне удалась!

— Теперь я понимаю. Но все-таки… Мы за вас так порадовались. Думали — какая хорошая пара! И жених был симпатичный.

— Этот получше. Из ГИТИСа. А вчера был из циркового училища. Вышел на сцену и стал строить рожицы, как клоун. Представляете, что творилось в зале?! Пришлось его заменить. Вы уходите?

— Да.

— Вас, конечно, повезет Сергей Вощихин.

— Нет, нам с ним в разные стороны.

— Странно, а может быть, к лучшему. Тогда пойдемте вместе?

— Ага! — не веря происходящему, задыхаясь от волнения, еле вымолвил Лешка, и ему показалось, что он смотрит сказочный спектакль, где играет роль благородного принца, рядом с ним идет прекрасная принцесса, его Мечта, еще более красивая, чем Зинка, Мечта, которая смотрит на него с интересом, нежно, ласково и никогда не обидит его.

Вмиг улетучился неприятный осадок от встречи с Вощихиным, позабылись выходки Зинки, и сама она показалась далекой и полуабстрактной.

— Вы куда сейчас? — спросила Мечта.

«Куда прикажете!» — хотел выпалить Лешка, но сдержался и сказал: «К бабушке», — сказал так по-детски искренне, что Мечта всплеснула от удовольствия руками:

— Вы просто ангел! Как вас зовут?

— Леша.

— А меня зовут Викторией, Викой.

— Викой? А я думал, Василисой или Марьей.

— Почему вы так решили?

— После фильма, где вы играли принцессу.

— О, это была редкая удача! На роли принцесс я подхожу, на другие роли меня берут неохотно, хотя других значительно больше. Вот я и играю невест, снегурочек, зайцев…

— Хорошие роли.

— Не успокаивайте меня. Что может сказать Снегурочка? Что любит детей и Дедушку Мороза. Что может сказать заяц? Что кроме них он еще любит морковку. А невеста, как вы убедились, вообще не говорит ни слова.

— Не огорчайтесь. Вы еще свое скажете. А платье вам шло.

— Ого, Леша, вы говорите комплименты! И ко всему вы еще оптимист!

— В нашем деле иначе нельзя.

— Я понимаю! — с каким-то определенным подтекстом сказала Вика, и Лешка покраснел, настолько проникновенно она сказала: «Я понимаю». Неужели она догадалась, что он буровик и трудится далеко отсюда среди болот и ветров, что ему нужна верная и понимающая его подруга?!

— Может, поужинаем? — осмелев, предложил он.

— С удовольствием, — согласилась Вика.

Лешка быстро поймал такси. Потом, несмотря на позднее время, проник с Викой в переполненный ресторан.

— Как вам это все удается? — загадочно проговорила Вика.

— Удается, — просто ответил Лешка, скрыв от нее, что за проход в ресторан и места уплатил по десятке, да и останавливая такси, раскрыл пятерню, показывая таксисту, что готов уплатить пять рублей.

Лешка заказал икру, осетрину.

— О, вы угадали мои вкусы! — воскликнула Вика. — С вами очень приятно! — «Мне с вами тоже», — хотел сказать Лешка, но сдержался, считая это преждевременным. — Не надо тостов, я не люблю официальщину и знаю, что вам нужно отдохнуть, — сказала Вика.

— Ладно, — согласился Лешка. — Но я не устал…

— Не скромничайте, при ваших перегрузках требуется разрядка.

Они некоторое время молчали, а потом снова разговорились. Лешка рассказал, что был на выставке картин Давида Какабадзе, который в юные годы нашел погибающего от нищеты и одиночества Пиросмани, предложил ему деньги, а тот их не взял, сказав, что художник не может брать деньги от художника, что потом самого Какабадзе долго не признавали, до самого конца жизни, он очень страдал от этого. И очень интересно знать — искал ли кто-нибудь Какабадзе и хотел ему помочь в тяжелые для него годы.

— Вас это волнует? — опустила голову Вика.

— Очень! — воскликнул Лешка. — Как это может не волновать! Если человеку трудно, всегда переживаешь!

— Но когда это было с Пиросмани, с Какабадзе?

— Сравнительно давно. Но при чем здесь время? Боль — она и через века остается болью. Разве вы не чувствуете страданий Сократа, муки Коперника?

— Я меньше читаю, чем вы, меньше знаю, — сказала Вика, — я не думала, что вы такой тонкий, чувствительный.

— Я?! — удивился Лешка. — А читаю я действительно немало. Приучила бабушка.

— Опять бабушка! Вы просто чудо! — улыбнулась Вика. — Вам пора, и я устала. Вы меня проводите?

— Конечно! — быстро встал Лешка.

— Вы знаете, в общем-то я вас себе таким и представляла! — сказала Вика, когда они вышли на улицу.

— Вы? Меня?

— Да. Вы смелый и умный мужчина!

— Вы шутите, не надо, — смутился Лешка.

— Нет, я говорю серьезно, — взяла его под руку Вика. — Вы надежный человек. Я это сразу почувствовала! Вы завтра очень заняты?

— Нет, только с утра…

— Не рассказывайте, это мне знать не обязательно, — улыбнулась Вика. — Потом сами расскажете, разумеется, то, что можно. А сейчас ничего не говорите. Вы — чудо!

— Это вы! — откровенно признался ей Лешка и хотел рассказать о том, что она многие годы была его сказочной мечтой, там, на далекой буровой, когда долгими ночами начинает казаться, что ты попал на край света, и если у тебя нет преданной любимой, то должна быть хотя бы мечта, без которой просто трудно выжить.

И еще о многом хотел рассказать ей Лешка, намного больше, чем говорил Зинке, потому что Вика совсем не такая, по-другому к нему относится и поймет его во всем, хотел, но ничего не сказал, поскольку она просила его ничего не говорить и думая, что он все это успеет рассказать ей потом — и даже не раз.

Лешке казалось, что сказочный фильм не кончается, стремительно развивается его сюжет, двигаясь к счастливому концу, и Лешка подумал, что он участвует в самой лучшей кинокартине века, достойной самых высоких призов и премий, а может, это не фильм, а сладостный сон, но рука Вики лежит на его руке, он ощущает ее дыхание, значит, это все наяву, значит, и в жизни могут сбываться самые несбыточные мечты.

V

— Здравствуй, Лешечка! Не узнаешь? Неужели я так изменилась?

— Галчонок? Какая ты стала!

— Не та уже?

— Что ты, Галчонок! Ты по-прежнему очень красивая. Звезда восьмого «Б»!

— Когда это было, Лешечка? Почти десять лет назад.

— Ты не изменилась. Только посолиднела. Мы тогда считали, что ты непременно станешь киноартисткой. И мы потом будем хвастаться, что учились в одном классе с Галей Александровой!

— Я уже не Александрова.

— Замуж вышла?

— Третий год, Лешечка! Замужем! Но признаться, за все эти три года я была счастлива считанные дни… Мало кому об этом рассказываю. Поверь.

— Что случилось, Галчонок?

— Обыкновенная история, Лешечка. После школы поступила в институт легкой промышленности. Училась на модельера, мечтала о создании красивой одежды, представляла себя в этой одежде, красивую жизнь. В двадцать один стала подумывать о замужестве, а вокруг одни студенты, ухаживают, предложение делают, но какая с ними красивая жизнь? Отец у меня инженер, мама экономистка, помогали, но это все не то. А мне хотелось быть самой нарядной. Я переживала, когда видела, что какая-то дурнушка одета лучше меня. Вся надежда на хорошего жениха, а его все нет и нет. Тут за моей подругой стал ухаживать один парень, даже не парень, а молодой мужчина тридцати лет, с машиной, бывает за границей. Короче говоря, отбила я Виктора у своей лучшей подружки. И бог меня наказал за это, Лешечка. Хочешь — верь, хочешь — нет, а покарал. Вскоре после свадьбы Виктор пришел домой пьяный. Я думала — случай. А потом еще и еще — и все пьяный приходит, на меня злится. Я у него спрашиваю: «Что с тобой? Что я тебе сделала плохого?» А он говорит: «И ты виновата, и я предатель. Я предал Валентину!» Валентина это моя бывшая подружка. И ты знаешь, Лешечка, что такое в доме пьяный и злой мужчина?! Бывали случаи — я на себя руки наложить хотела. Не нужны никакие тряпки, ни машина, ни мебель, ничего не надо! Лишь бы рядом был хороший, любящий тебя человек! Ничего больше! Я о тебе вспоминала. Ведь ты мне нравился, Лешечка!

— Я?

— Ты. Но тогда ты интересовался только волейболом. Я ходила смотреть, как ты играешь. Помнишь?

— Помню. Я думал, тебе нравится волейбол.

— Я спорт терпеть не могу. Виктор смотрит, а я ухожу на кухню или иду гулять с дочкой. Машину мы продали. Виктора за границу посылать перестали. Ни красивой жизни, ни любви, одно мученье.

— Не унывай, Галчонок. Все еще уладится! — сказал Лешка и подумал, что обманчива бывает внешность.

Галя выглядела модно одетой, холеной девушкой, и можно было подумать, что у нее благополучно сложилась жизнь, не хуже, чем у Вощихина, та же сытость на лице, но в глубине глаз у нее затаилась грустинка, человечность, а в глазах певца зияла пустота.

— Я надеюсь, что все обойдется, Лешечка. Если Виктор забудет Вальку, то пить перестанет. Уйти от него? Запьет по-черному. Я думала… Много. Остается одно — нести свой крест. Я все о себе. Ты-то как? Уехал и пропал, я думала, что тебя не увижу никогда. А встретила — обрадовалась очень. Ведь тогда хорошее было время, Лешечка!

— Хорошее, — сказал Лешка, и при воспоминании о школьных годах вновь защемило сердце. Он понимал, что их не вернуть, как не воскресить из небытия мать, дедушку, теплоту родных, беззаботность детства, и от этого загрустил. И Галю жаль, хотя сама во многом виновата. Хорошо, что это понимает. — Я стал буровым мастером. Работаю в Нефтеярске. Холост. Приехал навестить бабушку. Вот вкратце и все, — доложил он однокласснице.

— Буровым мастером?! Когда ты взлетал над сеткой, я думала, что ты станешь выдающимся человеком, даже космонавтом.

— Нет, Галчонок, я работаю на земле. И не жалею. А летаю достаточно. К нам на буровую только по воздуху и доберешься.

— Женишься когда?

— Может, через год, может, завтра.

— А серьезно?

— Говорю правду, Галчонок. Я здесь с такой девушкой познакомился, с такой девушкой!

— Красивая?

— Мечта!

— Значит, красивая. Я ей заранее завидую. И вообще я стала завидовать всем женщинам, которые живут счастливо. Знаю, что завидовать плохо, но справиться с собой не могу. Где вы познакомились?

— В концертном зале.

— Если бы знала место, где найду счастье, я бы туда ходила каждый день.

— Если бы знала. Ходить надо больше. И для здоровья полезно!

— Я свое отходила, Лешечка, а тебе желаю счастья.

— И я тебе, Галчонок!

Лешка метеором пронесся по магазинам, минуя очереди, но купил необходимое. День для него начался удачно — бабушка чувствовала себя лучше, у нее почти не дрожала рука, на весу еще заметно было, а положит руку на стол — вроде совсем не дрожит. Потом позвонила Вика, пригласила вечером к себе домой. Лешка слышал ее приятный ласковый голос и не верил в происходящее, хотя понимал, что это не сон и не сказочный фильм, а что-то более реальное. Лешке вдруг показалось, что Вика играет роль принцессы, он — роль принца, что они сейчас находятся на сцене, идет спектакль, и телефон на столике, и мебель в комнате — это все театральный реквизит. Не видно зрителей, но это объяснимо. Спектакль показывают по телевидению. За Лешкиными движениями следят миллионы людей, они слышат каждое его слово. Он хочет сказать любимой, что безумно рад ее приглашению, настолько, что сердце вырывается из груди, хочется плясать или сделать что-нибудь сверхъестественное — взлететь над сеткой метра на три и поверх рук блокирующих вонзить мяч в площадку противника или пригласить в ресторан хороших людей со всего земного шара, пусть гуляют и радуются Лешкиному счастью. А что? В театре все можно. Хотел Лешка сказать об этом Вике, но застеснялся, вокруг столько народа, и вымолвил только три слова: «Приду. Большое спасибо».

Вика попрощалась с Лешкой, сладко и загадочно произнесла «До встречи», и ему показалось, что спектакль продолжается, только без зрителей, закончился показ очередной серии, а герои и вне спектакля по-прежнему живут и любят друг друга.

Бабушка выслушала его рассказ о знакомстве с Викой и спросила:

— А как же Зинаида?

— Зинка совсем другое дело! — объяснил Лешка.

— Я понимаю, Леша, сейчас не принято долго ухаживать, но чтобы девушка приглашала юношу домой на второй день знакомства — я такого не припомню!

— Бабушка, а если любовь с первого взгляда?!

— Бывает, Лешенька! — улыбнулась бабушка, ей льстило, что внук понравился красивой девушке, да еще артистке. — Дай бог, у вас все сложится хорошо. А кто у нее родители?

— Не знаю, бабушка, сегодня познакомлюсь с ними. А вообще: какое это имеет значение?

— Большое, Лешенька. Яблоко от яблони недалеко падает. И дай бог, чтобы родители Вики оказались хорошими людьми, чтобы тебя приветили!

— А что они могут иметь против меня? Зарабатываю честно, дочку готов носить на руках! Что им еще надо?!

— Дай бог, Лешенька, все будет хорошо!

Ровно в семь вечера Лешка стоял у входа в квартиру Вики с цветами, шампанским, тортом и рыбой в руках. Дверь открыла Вика, улыбнулась ему самой приятной, самой красивой из своих улыбок, даже лучше, чем в сказочной пьесе, пригласила в переднюю и представила матери:

— Знакомься, мама, Алексей Кубыкин!

— Бузунова. Нина Павловна! — расцвела в улыбке полная женщина в декольтированном платье.

Казалось, она была счастлива, как никогда прежде в своей жизни. Глаза ее сияли, а от глубокого, взволнованного дыхания поднимались и опускались выглядывающие из декольте груди. Мать Вики напомнила ему героиню из веселой оперетты — женщину немного взбалмошную, с причудами, но добрую, хорошую, и, казалось, романтический спектакль, в котором играли он и Вика, перешел в веселую музыкальную комедию, где бывают несуразицы, водевильные ситуации, но все к всеобщему удовольствию заканчивается благополучно и счастливо. Мать Вики протянула Лешке руку, и он неожиданно для себя поцеловал ее, поцеловал так ловко, как будто привык к этому, хотя сделал это первый раз в жизни. В этот момент Лешке показалось, что он готов совершить все, что угодно, любой смелый поступок, готов ради Вики. Она в модном платьице со множеством карманчиков, с погончиками на плечиках казалась ему сверхсовременной кинозвездой, в которую просто не вправе не влюбиться ни один мужчина на свете, и, привези он ее в Нефтеярск, это была бы не меньшая сенсация, чем прибытие Вощихина или какого-нибудь известного хоккеиста. Даже Тихонов одобрил бы его выбор, даже Пряжников крякнул бы, как после стопки перцовой водки, и сказал: «Хорошая баба не последняя вещь в хозяйстве», и Петька Молчун наконец-то разинул бы рот и вымолвил: «Ну, даешь, Кубыкин!» А Зинка боялась бы показаться ему на глаза, тем более если бы он был с Викой, потому что сравнение было бы явно не в ее, Зинки, пользу. Она покусала бы пальцы от обиды, Зинка… И тут Лешка поймал себя на мысли, что почему-то слишком много думает сейчас о Зинке, когда рядом его мечта. Он посмотрел на Вику, она околдовала его, и Зинка моментально скрылась в кинокассе, откуда ее не видно, если не пригнуться и не заглянуть в окошко, а делать этого Лешке не хотелось. Он смотрел на Вику и, кроме нее, не замечал в комнате ничего, ни изящной итальянской мебели, ни обильного стола, дорогой посуды, и Вика улыбалась ему, как может улыбаться только настоящая мечта.

— Прошу к столу! — раздался радушный голос Нины Павловны. — Вы привезли чудесную рыбу! У вас еще бывает?

— У нас бывает, — едва не пропел Лешка, ему показалось, что Нина Павловна не говорит, а поет вступительную арию из оперетты, и он должен подпевать хозяйке.

— Садитесь, Алексей, напротив Вики. Я буду ухаживать за вами! — допела арию Нина Павловна.

— Что вы? Я должен! — удивился Лешка.

— Разрешите мне! — просительно улыбнулась Нина Павловна. — Сделайте одолжение! Это будет для меня большая честь!

«Ничего себе встреча! — подумал Лешка. — Пантелеев увидел бы — перестал ныть, что недоучился, что буровик незаметная, непрестижная профессия, что из-за этой профессии за него не пошла замуж учительница, которую он любил и которая в ответ на его предложение сказала: «А о чем мы с тобой будем разговаривать? Ведь ты, кроме своей работы, ни о чем говорить не можешь. О работе, спорте и еще о дружках». Не права эта учительница, не прав Пантелеев. Дело не в профессии, а в человеке, можно заняться и самообразованием, а главное — нужно больше читать и стараться осмыслить прочитанное.

— Вам можно положить шпроты? — умильно улыбаясь, спросила Нина Павловна. — И, разумеется, с лимоном? Салат?

— Спасибо.

— Викочка, возьми себе! Ах, я забыла открыть шампанское!

— Можно, я, — встал из-за стола Лешка.

— Ни в коем случае, отдыхайте! — приказным тоном проговорила Нина Павловна, умело управляясь с бутылкой. — Первый тост — за успехи! За успехи на небесах, извините, я оговорилась, за успехи в просторах Вселенной и на нашей прекрасной земле! Будьте здоровы!

Лешка благодарно кивнул головой, не понимая, при чем здесь небеса и тем более просторы вселенной, и подумал, что теперь, видимо, модно говорить тосты с космическим уклоном, чтобы быть на уровне достижений современной науки и техники.

— Викочка мне говорила, что кроме физики и биологии вы интересуетесь искусством, — откинулась на спинку стула Нина Павловна. — Какой вы интересный человек!

— Я? — засмущался Лешка. — Я обыкновенный, но искусством я действительно интересуюсь, и литературой, и историей, а с физикой всегда был не в ладах, в школе имел тройку.

— Браво! — чуть не подпрыгнула от восторга Нина Павловна. — Из троечников вышли все великие люди!

— Ну что вы, наверно, не все. Например, Иван Грозный учился прилежно, хорошо знал грамоту, даже занимался своеобразным писательством. Кстати, считаете ли вы его великим человеком?

— Я? Ивана Грозного? Несомненно! — уверенно произнесла Нина Павловна.

— А я стал сомневаться в его величии, — сказал Лешка и допил шампанское. — Конечно, он на свой самодержавный лад старался двинуть Россию вперед. Но как, какой ценой? При помощи интриг, подлости и злодейства. За счет бедняков. Даже расплачивался за работу землями и людьми! И рубил головы, рубил сотнями, тысячами. Довел страну до такого краха и нищеты, что вспыхнула крестьянская война. Как может быть великим человек, убивший другого, да еще ни в чем не повинного? И что бы он ни завоевал, что бы ни воздвиг, кстати руками народа, он всегда перед его судом, перед историей останется убийцей!

— Вы правы, — занервничала Нина Павловна, и Лешке показалось, что она прекрасно вошла в роль опереточной героини и ей не хочется перестраиваться на драматический, серьезный лад. — Получается так, как говорите вы, я раньше не подумала об этом, поскольку далека от истории. Я вам не полностью представилась. Я имею некоторое отношение к песням и сразу же прошу у вас прощения.

— За что? — удивился Лешка.

— За некоторые песни. Они бывают чересчур примитивными. Но вы меня должны понять. Мы просим авторов, чтобы они придумали что-нибудь этакое, всем понятное. Буквально всем. Например, у человека пропало животное, он грустит по этому поводу, переживает и ищет пропажу.

— Корову?

— Зачем так глобально? Будем считать, что пропала коза или любимая собачка, какая-нибудь Жучка или Мурка, — жеманно произнесла Нина Павловна, явно тяготея к жанру оперетты.

— Мурка — кошка, — вступила в разговор Вика, по-прежнему оставаясь наивной сказочной принцессой.

— Извини, дочка, извините, Алексей, остановимся на Жучке. Я понимаю, что это китч, массовая культура, но что поделаешь, если это нужно.

— Нужно? — удивился Лешка и почувствовал, что своим вопросом вылез из рамок жанра, в котором играет Нина Павловна, что его некстати тянет к драме и он не может остановить себя.

— Да. Никуда не денешься. Но если посадить самый нехитрый текст на хорошую мелодию, то может получиться забавная штучка, — лукаво улыбнулась Нина Павловна. — Главное, чтобы содержание песни было всем понятно, всем, и в первую очередь там — на Камчатке, на Севере, в Сибири, там. Вы меня понимаете?

— Понимаю, — покраснел Лешка, проваливаясь в драму. — Я сам оттуда. Мы любим песни. Но народ у нас понятливый. В ресторане музыканты поют другие песни. Серьезные. С настроением. Чаще одного автора. Мы достали его книжку. Отличные стихи. Он наш человек, по лицу видно — мужественное, вроде трудился он у нас на буровой, или где-то на шахте, или у доменной печи. За людей болел! Как же вы его здесь не уберегли? Такого человека! Он нас помнил, знал, что мы там живем, что там хорошая песня нужна больше, чем где-либо.

— Вы родились там? — удивленно вскинула брови Нина Павловна, ей очень не хотелось уходить из оперетты, где так мило и приятно.

— Нет, я уже говорил, я там работаю, — сказал Лешка, понимая, что драмы не избежать.

— Бываете в Казахстане? — заволновалась Нина Павловна. — У вас там находится известный объект!

— Не знаю, — искренне вымолвил Лешка и опустил на тарелку недоеденную шпротину. — Я работаю буровиком в Нефтеярске.

— Вы?! — вскрикнула Нина Павловна и, сверкнув глазами в сторону Вики, стала нервно теребить край скатерти. — Вы остроумный человек!

— У нас на буровой все ребята такие, — улыбнулся Лешка, стараясь подыграть Нине Павловне, чтобы она не расстраивалась, показать ей, что и в драме может быть улыбка и не надо страшиться драмы. Жизнь состоит не из одних улыбок и опереточных несуразиц.

— На буровой?! — взвизгнула Нина Павловна.

— На буровой, — пролепетал Лешка, видя по лицу Викиной мамы, что произошло нечто неслыханно ужасное, и сознавая, что неожиданно драма переходит в непонятный ему фарс, может быть, даже в трагедию.

Нина Павловна резко встала из-за стола — и за ней Вика, обе направились на кухню, ничего не объяснив Лешке и словно не замечая его. Нина Павловна громко хлопнула коридорной дверью. Лешка в первый момент растерялся, а потом сник, он подумал, что чем-то обидел женщин, стал вспоминать разговор с ними, но, не находя в своих словах ничего плохого, расстроился еще больше, похолодело сердце, в ушах возник однообразный гнетущий шум, он нарастал, приглушая доносившиеся из кухни голоса.

— Вот к чему приводят уличные знакомства! — выкрикнула Нина Павловна.

— Мы познакомились после концерта, — начала оправдываться Вика. — Я тебе уже рассказывала. Он вышел от Вощихина, а ты знаешь, что Вощихин выступает перед космонавтами, мог с ними познакомиться, я подумала, что это молодой космонавт, из еще не полетевших…

— Из уже не полетевших! — прервала дочку мама.

— Сейчас ты можешь говорить что угодно, а вчера сама сказала, что у него явно космическая фамилия, — попыталась перейти в наступление Вика.

— Кубыкин? Космонавт Алексей Кубыкин! Очень может быть! Но он не космонавт! Ты глупа даже для артистки. В прошлом году ты привела домой физика, а он оказался фарцовщиком! — не сдавала позиции Нина Павловна. — И этот типчик тоже вызывает сомнения, для буровика одет очень хорошо, заговаривает зубы Иваном Грозным. Иди посмотри, не стащил ли он что-нибудь, как твой «физик»! Тот японский зонтик унес! Совсем новый!

Лешка не слышал этих слов, но ощущение трагедийного поворота спектакля наполняло его душу и сжимало сердце. Снова хлопнула дверь, появилась Нина Павловна. Она подозрительно осмотрела его, мило улыбаясь, но формально, как иная теледикторша, стала желать ему успехов в труде и личной жизни, показывая всем своим видом, что встреча окончена и его просят удалиться.

Лешке показалось, что земля уходит из-под ног и он чувствует себя как когда-то давно в классе пятом, когда его сшибла машина и, пролетев по воздуху метров семь, он упал на асфальт, в горячке не почувствовал боли, и только потом заныли придавленная нога, ушибленное тело. В комнату влетела Вика, но лицо у нее было не тем, что в фильме, где она играла принцессу. Черты лица те же, а глаза, взгляд — они напугали Лешку, они тоже были из фильма, но принадлежали другой героине — злой фее, которая старалась разлучить влюбленных. Лешка под напором этого взгляда попятился к выходу и не заметил, как оказался на лестнице. Ничего не чувствуя, кроме пустоты и боли, он спустился вниз, пошел переулком к широкому проспекту. Там сновали машины, двигались люди, было оживленнее, но легче ему не стало. Лешка позавидовал артистам. Они отыграют роль, пусть даже самую трагедийную, разумеется, устанут, но выйдут из образа, разгримируются, отдохнут и живут дальше своей жизнью. А что делать, если трагедия разыгрывается не на сцене? Где взять силы, чтобы выжить? Дикая боль пронзила душу, боль от обиды, разочарования и больше всего от перенесенного унижения. «Зинка бы так не поступила, — подумал он. — Если что не по ней, то сразу прогнала бы, даже с матом, но объяснила бы, а так, ни с того ни с сего, не смогла бы. Чем я им не угодил? Я ничего не скрывал!»

Люди шли мимо страдающего Лешки, и это не было для него странным, они шли по своим делам. Если бы беда случилась с Лешкой в Нефтеярске, то он поспешил бы к Тихонову или Пряжникову, облегчил свою душу, выслушал их советы. «А к кому пойти здесь? — вздохнул Лешка. — Бабушку расстраивать нельзя!» И тут Лешка вспомнил про веселого московского журналиста, приезжавшего к ним на буровую, Лешка нашел его визитку и бросился к телефонной будке.

— Алло! — сердитым голосом проговорил журналист.

— Здравствуйте! — обрадовался Лешка. — С вами говорит Алексей Кубыкин из Нефтеярска!

— Чем обязан?

— Ничем. Вы меня помните?

— Нет.

— Я с буровой С-22! Вы у меня брали интервью!

— Я у многих брал интервью.

— Ну… Ну вы еще мне рассказывали, как в Африке наехали на верблюда!

— Я это многим рассказывал.

— Как же вам напомнить? Вы были веселый. Дали мне свою визитку. Вспоминаете?

— Что-то вспоминаю… Как вас зовут?

— Алексей Кубыкин!

— Кубынин?

— Нет. Кубыкин.

— Алексей?

— Точно.

— Что-то вспоминаю, — тянул время журналист, думая, как отвязаться от назойливого провинциала, не понимающего, что в командировке у него было время для общения, а сейчас нет, полно своих дел. — Привет, старик! Я тебя вспомнил! — переменил тон журналист, найдя выход из неудобного положения. — Но увидеться мы не сможем. У меня срочная работа. Завтра идет в набор. Просижу за ней до поздней ночи. «Ради нескольких строчек в газете!»

— Понимаю, — сказал Лешка. — Но я у вас много времени не отниму. Пять — десять минут. Очень нужно поговорить.

— Что у тебя? Нелады на стройке? Поссорился с начальством?

— Нет, я на буровой работаю. И начальник у меня хороший. Мне надо поговорить по личному вопросу.

— По личному? — испуганно переспросил журналист, решив, что парню негде ночевать и он остановится у него дома. — Пойми, дорогой, я бы с удовольствием увиделся, но не могу оторваться от работы, прервать ход мыслей. Пока пишется, надо работать. Прервешься, выйдешь из колеи — и делу конец. И не только в этом загвоздка. У меня сегодня ночует теща. А всего две комнаты. В одной теща с ребенком, в другой я с женой. Положить тебя некуда.

— Мне не надо. Я устроился, — сказал Лешка.

«Хитрый парень, — подумал журналист, — простачком прикидывается, а придет — начнутся тары-бары, проболтает до ночи, а наступит ночь — не выкидывать же его на улицу!»

— Вы меня слышите? — взволнованно спросил Лешка.

— Слышу, — сухо произнес журналист. — Но увидеться нам никак не удастся.

— Может, тогда завтра?

— Завтра мой материал пойдет в набор, придут гранки, завтра не будет даже минуты. Жаль, что не встретимся. Но если что нужно, какие трудности возникнут на строительстве, мы отреагируем, пошлем корреспондента. Не сомневайтесь. Поможем!

Зазвучали короткие гудки, но Лешка не положил трубку на рычаг, рассматривая ее, потертую, побитую, и ему показалось, что люди оттого так небрежно обращались с ней, что она поведала им немало горечи и неприятностей. А может, наоборот, сами были грубы и жестоки. В душе Лешки разрасталась обида, в памяти возникали встречи с Вощихиным, с Викой, ее мамой, на все это наслоился разговор с журналистом, и сердце сдавила тоска, как в минуты отчаяния на буровой, когда кажется, что судьба забросила тебя на край света и нету отсюда ни спасительного пути, ни даже тропинки надежды.

Сунув швейцару пятерку, Лешка проник в ресторан, где вчера был с Викой, увидел столик, за которым они сидели. Он был свободен, на нем лежала табличка «Заказан», и Лешка подумал, что, наверно, этот столик несчастливый и, зная это, официант специально не подпускает к нему посетителей, но почему тогда он не сделал этого вчера? «Вчера работал другой официант!» — решил Лешка. Он прошел через зал в буфет и сказал буфетчику: «Дайте что-нибудь!»

— В пальто не обслуживаем! — пренебрежительно ответил буфетчик, но не сразу, а через минуту.

Лешка снял пальто и повесил его на левую руку, правой доставая из кармана деньги.

— Вам еще? — спросил буфетчик, спустя минуту после того, как Лешка одним глотком опорожнил стакан.

— Хватит! — твердо сказал Лешка. — Разобраться надо!

— В чем? — вздрогнул буфетчик, моментально отреагировав на его слова.

— В жизни! — заключил Лешка, надевая пальто.

— Бывает, — спустя минуту, сам себе проговорил буфетчик, а Лешка в это время голосовал у выхода из ресторана, останавливая такси и другие машины.

Он держал в руке листочек с адресом приезжавшего к ним в Нефтеярск известного композитора, его московские координаты передал Лешке Тихонов на случай, если будет трудно найти Вощихина. Листочек, как белый флажок перемирия, трепетал в воздухе, а машины мчались мимо, как будто им был не нужен мир, и спешили туда, где сейчас разгорался бой.

Неожиданно рядом с Лешкой затормозил старенький обшарпанный «Запорожец», водитель приоткрыл дверцу и кивком головы пригласил сесть в машину. Лешка назвал водителю адрес и сказал:

— Отвезите побыстрее. Я вас отблагодарю.

— Постараюсь, — ответил водитель. — Но благодарить меня не надо.

— Это как? — удивился Лешка.

— Очень просто. Не надо.

— А зачем же вы остановились? — ничего не понимая, выпучил глаза Лешка.

— Вам было нужно. Очень. Вот я и остановился, — объяснил водитель. — У вас и сейчас растревоженное лицо. Вы очень спешите. Разве я не прав?

— Правы, — изумленно вымолвил Лешка, внимательно посмотрел на водителя, и его лицо показалось ему знакомым. — Я вас где-то встречал.

— Вполне возможно.

— Вы писатель? Мне кажется, что вы выступали у нас на буровой.

— Я был в Нефтеярске! — оживился водитель.

— Значит, это вы, — улыбнулся Лешка и почувствовал, что тоска на мгновение разжала свои объятия. — Я помню, как вы заступались за природу. Мы после вас долго спорили. Извините, я забыл вашу фамилию.

— Не в фамилии дело, — засуетился писатель, доставая из кармана авторучку. — Вас послала ко мне, судьба. Даже не верится!

— Меня? — улыбнулся Лешка.

— Да! — твердо произнес писатель. — Мы должны с вами увидеться. Непременно. Вот мой телефон. Как освободитесь, обязательно позвоните. Я буду ждать. Только не забудьте, позвоните. Я вам все потом объясню!

Писатель неумело вел машину, стараясь быстрее довезти Лешку, и чем больше старался, тем больше нервничал, проскочил светофор, но милиции рядом не было, и их не задержали.

— Я плохо вожу машину и вообще не люблю ее! — признался писатель.

— Зачем же тогда купили? — спросил Лешка.

— Жена, — вздохнул писатель. — Жену я люблю.

Он остановил машину у нужного Лешке дома и еще раз, прижимая руку к сердцу, попросил позвонить ему. Лешка, недоумевая, закрыл дверцу и вновь почувствовал себя в состоянии, похожем на то, которое испытывает боксер, очутившись в нокдауне, а еще точнее — получивший нечестный, не предусмотренный правилами удар.

Лешка долго метался по подъездам, будучи не в силах сообразить, в каком из них находится нужная квартира, но, найдя ее, почувствовал, что туман в голове рассеивается и мысли обретают стройность. «Опять иду без предупреждения!» — вздрогнул Лешка, но дверь уже открылась, на пороге стоял известный композитор в длинном голубом халате цвета прозрачной морской воды, и Лешке показалось, что композитора сейчас окунули в эту воду, настолько для него неожиданным было появление Лешки. «И этот в халате, и Вощихин, — подумал он, — может, у них такая униформа?!»

— Вы ко мне? — тараща глаза, спросил композитор.

— К вам! Я от Тихонова из Нефтеярска! Помните?

— Помню, — уверенно сказал композитор, но удивление с его лица не исчезло. — С вами что-то стряслось?

— Почему вы так считаете? — поразился его догадливости Лешка.

— Я просто вижу, что вы возбуждены, время позднее. Если бы ничего не случилось, вы бы не пришли.

— Не пришел.

Композитор задумчиво склонил голову набок, внимательно рассматривая Лешку и вспоминая то далекое время, когда ему было не больше лет, чем сейчас этому парню, и приехал он к известному музыкальному деятелю, с которым познакомился в родном волжском городе. Деятелю нравился город, его восхищали волжские плесы, неповторимый по красоте песчаный откос, и, когда ему представили местное юное дарование, он сразу повел его к роялю, заставил показать свои песни, внимательно прослушал их и, разведя руки в стороны, торжественно произнес: «Я покорен! Своеобразная гармония! Удивительная мелодичность! Из этого юноши наверняка выйдет толк! Пусть приезжает ко мне, я помогу, обещаю, талантам надо помогать!» Окрыленный этими словами, юноша до утра бродил по набережной, рисуя себе самые радужные картины, и через месяц взял расчет в своем электрохозяйстве и налегке с одним чемоданчиком и половиной инженерного оклада отбыл в другой город. Музыкального деятеля он там не застал, его возвращения из командировки пришлось ждать две недели, ночуя то в гостинице, то на вокзале. Но, несмотря на мытарства, это были чудесные дни, полные надежд и радости творчества, в голове рождались новые мелодии, они наполняли душу, ум. Все трудности в это время забывались, даже отступали голод и сон. Наконец прибыл деятель, но юношу он принял только через несколько дней, долго не узнавал его и о помощи не обмолвился ни одним словом, даже не посоветовал, как дальше жить и что делать. Это так подействовало на юношу, что он долго не мог прийти в себя, шатался по городу растерянный, полупьяный, как сейчас стоящий перед ним парень. Потом взял себя в руки, и помогли ему люди, даже не связанные с музыкой, помогли своим добрым расположением, в чем он тогда нуждался более всего. Композитор оторвался от воспоминаний, поднял голову и, отвечая своим мыслям, тихо произнес:

— Наверно, это поджидает в жизни каждого.

— Что это? — спросил Лешка.

— Кого что, — улыбнулся композитор, — кого первый обман, кого — первое предательство, кого — первая измена. Что случилось с вами? Проходите, расскажете. Может, я смогу вам помочь? Вам, наверно, негде остановиться?

— А теща у вас не ночует?

— Извините, но у меня уже давно нет тещи. И при чем здесь она? — удивился композитор.

— Очень при чем! Понимаете? Нет, вы не понимаете! И то, что вы хотите мне помочь, тоже при чем, очень при чем, и то, что вы Тихонова помните, все это имеет большое значение! Нет, вы не понимаете, но вы чудесный человек — и вам большое спасибо, спасибо! — шагнул к композитору Лешка. — Громадное вам спасибо за все, за ваши песни и за то, что вы для меня сделали!

— Я?! — пожал плечами композитор.

— Конечно, вы! — чуть не завопил Лешка и решил приврать, чтобы спасти положение. — Я проездом в Москве. А Тихонов просил непременно передать привет от него лично, от всех наших ребят и пригласить вас в Нефтеярск. Самолет задержался. Я только прилетел, не знал, как быть, стеснялся зайти, но Тихонов просил… Это такой человек! Понимаете?

— Понимаю, — улыбнулся композитор и погладил усы. — За привет и приглашение спасибо. Буду жив — приеду.

— Будете, — прощаясь, сказал Лешка. — Вы просто обязаны жить! Приезжайте!

Лешка вышел на улицу, ощутил под ногами твердую землю и подумал, что до этого момента летел в бездонную пропасть, пытался ухватиться за что-нибудь надежное и верное, чтобы задержать падение, но тщетно, а сейчас нашел опору и выбрался из пропасти. Он даже улыбнулся, встретившись взглядом с проходившей мимо него девушкой. Обычно в таких случаях девушки опускали глаза, а эта смотрела на него прямо и, как ему показалось, даже со вниманием. Лешка почувствовал уверенность в себе и осмелел настолько, что догнал девушку и с волнением, но четко вымолвил:

— Вы меня не боитесь?

— Я? — остановилась девушка. — Почему я должна вас бояться? Вы пьяны?

— Не очень. И не в этом дело. Я если и выпью, то никогда не теряю рассудок. Но неужели вы меня не боитесь?

— Вы совсем не страшный.

— Я — буровик!

— Ну и что?

— Я буровой мастер! Из Нефтеярска!

— Очень интересно. Я мечтаю побывать в Нефтеярске. Но пока не закончу учебу, вряд ли удастся.

— Зачем вам в Нефтеярск?

— Я будущая журналистка.

— Журналистка? — выпучил глаза Лешка.

— Вы меня боитесь? — кокетливо улыбнулась девушка. — Я такая страшная?

— Нет, вроде добрая. У вас глаза честные, — похвалил ее Лешка.

— Честные. Мне об этом говорили.

— Глаза — глазами, — замялся Лешка, вспомнив о Вике, и подозрительно посмотрел на девушку.

— А дела — делами, — договорила она за него. — Я вас понимаю. Думаете, что родители пристроили дочку на престижный факультет? Ничего подобного! Я поступила сама. До этого три года проработала в многотиражке. На заводе.

— Значит, знакомы с нашим братом, — дружелюбнее проговорил Лешка.

— Знакома. Но буровика вижу впервые. Знала, что вы неплохо зарабатываете, но таким модным не представляла. Вас обычно показывают в спецодежде на фоне вышек и тундры.

— Мы там работаем.

— Я понимаю, что ваш труд необходим, но смотришь, как вы на морозе, на ветру одни, вдали от всех, всего, и вас становится жаль!

— Нас? Мы не жалкие, вы это зря!

— Вы меня не так поняли. Вы сильные, но живете неполной жизнью.

— Мы? Там?! И неполной жизнью?! Извините, пожалуйста!

— Не спешите с выводами. Вы меня выслушайте. Я у Чехова в записных книжках нашла простую и в то же время удивительную мысль. Воображаемый собеседник говорил писателю, что «человеку нужны три аршина земли». — «Не человеку, а трупу, — ответил Чехов, — человеку нужен весь мир». Я об этом много думала. Вот вы… Вы там работаете для всего мира. В буквальном смысле этих слов. Добываете газ, который идет на Запад. И вы должны иметь весь мир!

— У нас бывает импорт, — заметил Лешка.

— Я не только об этом, — улыбнулась девушка, — я считаю, что хорошо было бы продолжить телепередачу «Сегодня в мире» и говорить не только о международных событиях, но и о том, что в этот день произошло в мире прекрасного, где и какая родилась новая добрая книга или пьеса, где какое создано нужное людям изобретение или сделано открытие. Ведь все прекрасное — общее достояние человечества. Весь мир читает колумбийца Маркеса и русского Шукшина! Понимаете?

— Соображаю, — ответил Лешка, — я видел только фильмы Шукшина, а книги не попадались. Надо спросить у Тихонова. Может, у него есть. Зато песни мы слушаем. И наши, и зарубежные. Слов не знаем, а смысл понятен. Радость у человека или грусть — сразу чувствуешь. Вот Третьяковку к нам, конечно, не привезешь. Но кто хочет, хоть раз в жизни, но обязательно приедет в Москву и посмотрит. Поэтому вы нас не жалейте. Поможете культурой — будем благодарны, от души, но жалеть нас не стоит. Мы не пропадем. Вы о себе подумайте. Сейчас вечер, поздно, а вы одна.

— Я поссорилась с родителями, — объяснила девушка, — и опять из-за Юрки. Хороший парень. Из другого города, и мама считает, что он отнимет у нас комнату.

— А любовь? Разве не существует?! — обиделся за парня Лешка.

— Мама говорит, что Юрка не мог полюбить меня, потому что он видный, а я так себе.

— Что вы, девушка, вы очень интересная. А когда говорите, то от вас невозможно взгляд отвести. И как можно не верить человеку?! Нужно верить. Без этого жизнь — не жизнь!

— А вдруг человек обманывает? — возразила девушка.

— Человек… Бывает… Но веру в людей терять нельзя, — искренне произнес Лешка и посмотрел на небо. — Если вы, конечно, желаете иметь весь мир. Хорошие слова. Но он больно большой, этот мир! Не в обхват!

— Кому как, — сказала девушка и, попрощавшись, исчезла за углом.

Лешка остался один и подумал, что еще несколько часов назад, когда он был счастлив, ему под силу было все и не таким большим и недоступным показался бы мир, а девушка эта умница, и хоть жалеет его, но все равно молодчина.

VI

— Извините, я рано?

— Это вы? Из Нефтеярска? Спасибо, что не забыли. Восемь утра для меня не рано.

— Я завтра уезжаю.

— Заходите сейчас.

— Можно?

— Нужно! Я вас очень прошу. Где вы находитесь?

— На улице Воровского.

— А я живу на Качалова. Совсем рядом!

Утренняя Москва волновала Лешку свежим, еще не загазованным воздухом, неповторимой красотой старых домов, таинственно вырастающих из темноты и похожих на сказочные дворцы, и напоминающими грандиозные пчелиные соты современными зданиями, и чинным движением серьезных автобусов, казалось, осознающих в это время свое особо важное значение, и людьми с деловитым выражением лиц или озаренными необычайной мыслью, а то и похожими на нефтеярцев, людьми, спешащими к проходным, в министерства, в институты и такие учреждения и ведомства, которых не сыщешь в другом городе.

Рабочая столица напоминала Лешке Нефтеярск. Только в родном городе люди были одеты попроще и лица у них были более напряженными и закаленными от встреч с жестокими морозами, или безжалостным ветром, или с другой напастью, уготованной им добровольно выбранной судьбой, трудной, но по-своему прекрасной и даже счастливой. Не ждет нефтеярцев столь комфортабельный, как в столице, транспорт, уютное метро. С ходу берется приступом холодный, дребезжащий от ветхости автобус, и, казалось, не выдержит он напора крепких, здоровых тел, лопнет как шар, а он каждый раз выдерживал и упрямо полз по рытвинам, лужам, колдобинам и, казалось, двигался, не потому что мог, а потому что так было надо.

Буровиков и других рабочих из вахты отвозил к вертолетному аэродрому крытый грузовичок, на брезентовой стенке которого выделялось написанное белой краской слово «Люди!» с восклицательным знаком в конце, призывающим проявить к ним внимание, заботу, доброту и все то, чего заслуживает человек. Лешка подумал, что, наверно, стоило бы иметь при себе такое приспособление, на котором в любой нужный момент могла вспыхнуть надпись: «Человек!» — загореться тогда, когда кто-нибудь забывал о том, с кем встретился.

Лешка быстро дошел до дома, где жил писатель, и, только войдя в подъезд, подумал, что не знает, зачем приглашен, но это его не смутило, поскольку любой человек, побывавший в Нефтеярске, казался ему если не земляком, то очень близким по духу человеком. С земляком можно поговорить о родных местах, земляку можно и нужно помочь, впрочем, как и любому человеку, но делать скидку или прощать дурное нельзя. Лешка вспомнил, как у них на буровой во время работы заснул молодой помбур Витька Лактионов. Думали, от усталости, а оказалось, что он мертвецки пьян. Пошли разговоры; что Лактионов ленинградец и Тихонов его простит как земляка и, мало того, скоро переведет в мастера, раньше чем других. А Тихонов его уволил и записал в трудовую книжку, по какой причине. Многие удивились, а Пряжников от изумления даже ахнул и сказал Тихонову: «Как же ты земляка?!» — «Вот так, — не опуская глаз, вздохнул Тихонов. — Другого, может быть, и оставил, а земляка не могу». Видно было, что сам переживает, но, вероятно, иначе поступить не мог. Уволил Лактионова, но деньги на дорогу дал ему свои.

Дверь Лешке открыла жена писателя, она извинилась, что не может накрыть на стол, опаздывает на работу. Писатель тоже стал извиняться перед Лешкой:

— Вы только не подумайте, что у меня машина, что я… Короче — я не люблю машину!

— Вы об этом говорили, — не совсем понимая писателя, сказал Лешка, недоуменно глядя на его немного сконфуженное лицо. Оно было у него таким и на буровой, и при первой встрече в Москве, и сейчас. Казалось, он в чем-то виноват перед людьми, как будто знает их беды, но не может помочь и от этого сконфужен.

— Он у меня ненормальный, — вступила в разговор жена. — Он стыдится, что у него машина.

— Старая, но все-таки машина! — попытался подбодрить писателя Лешка.

— Не в этом дело, — усмехнулась жена, — он считает, что пока машина не всем доступна, как телевизор или холодильник, то он не вправе иметь ее. Должен жить, как большинство людей. Мне рассказывала свекровь, что в детстве на него нельзя было надеть новенький костюм. Мальчик не хотел выделяться. И сейчас вельветовый пиджак висит в гардеробе мужа третий год. Он надел его всего один раз, когда мы пошли в театр, и весь вечер ерзал в кресле, ему казалось, что на него смотрят — и смотрят осуждающе. Муж у меня, извините за выражение, чокнутый.

— Если бы я был нормальный, то вряд ли женился бы на ней, — шутливо заметил писатель.

— Сейчас он говорит правду, — не без гордости сказала жена. — Он был влюблен в меня безумно, влюблен так сильно, что купил машину, купил, потому что я хотела. И он возится с ней до сих пор. Значит, еще любит меня. Если говорить откровенно, то я тогда совершила ошибку. Машина отнимает у него время, силы. И вообще нельзя человеку навязывать то, что противно его существу. Простите, я спешу. Я вам объяснила, с кем вы встретились, и ухожу со спокойной совестью. До свидания.

Жена ушла, тихо прикрыв дверь, и писатель пригласил Лешку в комнату, где у окна стоял письменный стол, а стены закрывали книги. Лешка еще никогда не видел столько книг у одного человека и обратил внимание на то, что они не блестели новенькими корешками, как у иных книголюбов, а имели рабочий вид, были книгами, которые читаются.

— Вы здесь работаете? — спросил Лешка, смущенный молчанием писателя.

— Здесь, — уклончиво произнес писатель. — А хотелось хотя бы день потрудиться на буровой.

— Зачем вам? — простодушно удивился Лешка.

— Чтобы почувствовать, как вы живете, — сказал писатель.

— Я вам расскажу, как работает буровая, — предложил Лешка.

— Нет, лучше расскажите о том, как живете, — сказал писатель. — Хотя, увы, ничто не заменит ощущение, какое получаешь сам, находясь на месте героя. Многое можно домыслить, но детали… Детали придумать нельзя. Правильно сказал один военный писатель о том, что многие еще напишут о войне — и, возможно, интереснее, чем писатели — участники войны, но никто потом уже не напишет, как звучал выстрел той или иной пушки.

— Разве это важно? — спросил Лешка.

— Важно, — ответил писатель. — Важно, чтобы знать, что ощущал человек, слыша скрежещущий звук выстрела и протяжное, жуткое, как смерть, эхо. Вы не читали мою повесть о рыбаках?

— Не читал, — покраснел Лешка.

— В этом нет ничего удивительного, тираж крохотный, тридцать тысяч на нашу страну. Это капля в море. Повесть, мне кажется, удалась. Я прочувствовал жизнь рыбаков до мелочей. Я пошел с ними в плавание. Первый же шторм поверг меня на койку. Я как наименее полезный на судне человек занимал самую неудобную койку, расположенную в носовом кубрике, поперек судна, и меня вздымала вверх каждая волна и бросала вниз, выворачивая наизнанку. Только на седьмые сутки, когда горели от жажды сухие внутренности и нечем было рвать, прекратилось головокружение и я чего-то поел. Меня предупредили, что каждый момент пребывания на судне опасен для жизни. Может смыть волна, ударить или порезать трос, и он же, неожиданно выпрямившись, может вышвырнуть за борт. При шторме опасно ходить по коридорам, можно разбиться о переборки. И вскоре я понял самое важное, что на судне нельзя быть лентяем и трусом, плохому человеку в минуту опасности могут не протянуть руку. Через неделю я научился сшивать тросы — и на меня стали глядеть с уважением, как на человека, делающего что-то полезное. Кроме того, я еще помогал повару и бондарю. Держался более уверенно, но однажды забылся, увлекся какой-то мыслью, и сорвавшаяся с места бочка раздавила мне руку. Слава богу, левую. Вот, видите, три пальца покорежены, срослись неровно. Я плавал на среднем рыболовецком сейнере, и по штату нам не полагался врач. Его обязанности исполнял механик. Он облил поврежденное место йодом, крепко перевязал руку бинтом и сказал: «Все!» Я пошел в кубрик, лег на койку, но не успел обдумать происшедшее, как передо мной выросла мощная фигура боцмана. «Вставай, иди в камбуз», — сказал он. «Не могу», — кривясь от боли, простонал я и тут же увидел у своего носа волосатый боцманский кулак. Тогда я внутренне возмущался, негодовал и только потом понял, как важна на маленьком корабле любая, даже небольшая человеческая помощь. Правая рука не болела, и я помогал повару, а когда засохла рана, я трудился наравне с другими матросами. И еще я понял, что если бы моя рана была более опасной, то сейнер все равно продолжал бы свой путь. До базы двенадцать суток хода. Вернуться — значит сорвать путину, остаться без улова, без заработка. Жестокая необходимость заставляет людей забывать о своих и чужих ранах. Жизнь на судне должна продолжаться, что бы с кем ни произошло. На прилавке селедка выглядит спокойной, смирной, кажется, что ловить ее не стоило ничего. Но если бы покупатели знали, какой ценой достается она на Северном море, какие нагрузки выдерживают рыбаки, когда идет лов, то ценили бы ее дороже севрюги. На плавбазах тоже тяжело, но там предусмотрены две смены, а у нас была одна. Сейчас сеть с рыбой трясут специальные машины, а тогда мы это делали вручную. Нечеловеческий труд. Немеет спина, отказывают руки, ничего вокруг не видишь, не чувствуешь, но автоматически встряхиваешь сеть в едином порыве с другими рыбаками. Это надо пережить. И еще надо было привыкнуть к медузам. Казалось, они как кипяток ошпаривают руки. Я не спал ночами, мучаясь от ожогов, но сравнительно скоро перестал ощущать боль. То ли привык к медузам, то ли дал своему организму команду перестать реагировать на них. Я пошел в море, когда мне было уже за сорок. Считал себя мужчиной, но по-настоящему возмужал только там на корабле. Я сейчас ничего не боюсь. Ходил рядом со смертью, и теперь она мне не так страшна. Но самое главное — я понял суть рыбацкой жизни, сам прочувствовал заманчивость и прелесть риска, радость от преодоления нечеловеческой усталости и счастье от богатого улова. Я видел волны, корежащие железо, научился их остерегаться, перестал их бояться. И когда сходил на берег, то с ужасом смотрел на свое зыбкое коричневое заржавевшее суденышко, с которого начисто смылась краска и, которое, по сравнению со мной, выглядело бесконечно унылым. Мне дать выспаться, меня побрить, приодеть — и я хоть куда, а его приводить в порядок придется не один месяц. Можно домыслить что угодно, вплоть до отчаяния и радости рыбака, написать, как поднимает волна судно и как швыряет его вниз, но, не ощутив этого, нельзя написать о том, как во время падения с десятиметровой волны у рыбаков вытягиваются лица, прирастают к палубе ноги и захватывает дух и как в этот момент брошенная на стол карта парит в воздухе до тех пор, пока судно не вернется на воду. Трудно домыслить даже такую мелочь, как рыбацкий мат. Может, и не нужно? Но больно он колоритен. Я на всю жизнь запомнил, как ругался наш боцман, когда мы не замечали, что при подъеме из воды начинает рваться сеть. Это был потрясающий монолог, полный негодования и набора удивительных ругательств с самыми неожиданными метафорами и словосочетаниями. Так мог ругаться только весьма незаурядный человек, каким и был наш боцман, впрочем, на берегу человек скромный и даже застенчивый. Я видел людей в экстремальных условиях, познал в них себя, и повесть получилась. Теперь вы понимаете, почему я хотел встретиться с вами. Я сейчас наблюдал за вами и многое уже увидел.

Взволнованный писатель вразвалочку, как заправский моряк, зашагал по комнате, и Лешке показалось, что хозяин квартиры идет по палубе корабля, стоящего у причала, но готового в любой момент сразиться с морской пучиной. Увлеченный рассказом писателя, Лешка представил себя на своем корабле, на буровой, плывущей по снежному морю вдали от берегов, где живут люди, растут леса и сады. Ведет корабль опытный добрый капитан, за ним можно идти хоть на край света, рядом смелые, отважные матросы, и все они плывут за своим уловом, который ждут чуть ли не во всем мире. Путь к этому улову и далек, и долог. Через трескучие морозы и ожидания, через комариные тучи и боль, через ветра и отчаяние. Медленно, но упорно движется к заветной цели корабль, его накрывает снежная волна, и становится темно, как ночью, и жутко, как перед смертью, но вот корабль вырывается на поверхность и взлетает над волной, пусть это длится мгновения, но даже их достаточно, чтобы на метр продвинуться вперед. Плывет но снежному морю корабль, но вдруг матросам начинает казаться, что он стоит на месте, сел на мель — и не снять его оттуда никаким буксиром. Они одни в бескрайнем море, и никто не спешит им на помощь. Почему никто? Тут нужно открыть книжку умного и доброго писателя или напеть песню знакомого композитора — и улетучится одиночество, и корабль сдвинется с места, и ветер наполнит его паруса.

— Я вас, наверно, замучил разговорами, — остановился писатель. — Давайте позавтракаем.

— Я уже завтракал, — сказал Лешка.

— Может, отметим встречу? — предложил писатель.

— Не могу, — сказал Лешка, — у меня сегодня такой день, что не могу.

— Тогда подогрею чай, у меня индийский! — похвастался писатель.

— От чая не откажусь, — улыбнулся Лешка, и ему показалось, что он знает этого человека давно, с момента, когда впервые увидел его и услышал, о чем говорит, что отстаивает.

И встретились теперь они вовсе не случайно. Писатель остановил машину, увидев его расстроенное лицо, мечущийся взгляд, остановил потому, что добрый, отзывчивый человек, а остальное — это уже совпадение. Лешка почувствовал себя увереннее и решил никому не рассказывать о том, что с ним произошло. Пусть писатель увидит, что буровики люди твердого духа.

— Я все не решаюсь спросить, как у вас дела. Вчера мне показалось, что вы были чем-то обескуражены, — сказал писатель.

— Вам показалось, — уверенно произнес Лешка. — Дела мои прекрасные!

— Не сомневаюсь, — пристально посмотрел на Лешку писатель. — Но, может, с вами все-таки что-нибудь случилось?

— Что может со мной произойти?! — манерно вымолвил Лешка и начал рассказывать о Тихонове, о Пряжникове, о других членах бригады, о их героических делах.

Рассказал о снабженце Григории Осиповиче, который где-то чудом раздобыл для них шпроты и хвастался, что этих банок больше нет ни у кого в округе радиусом в сотню километров. Рассказал о поварихе Вальке, маленькой некрасивой девушке, уехавшей подальше от неудачной любви к ним на Север и готовящей из незамысловатых продуктов отличные супы, а из морской рыбы блюда, отведав которые оближешь пальчики, а когда дошел до Зинки, то восторгался ею долго, говорил, что она писаная красавица и большая умница, что такую девушку не найдешь даже в Москве, и тут неожиданно погрустнел, но быстро взял себя в руки и снова заулыбался.

— Я хочу вам помочь, — тихо сказал писатель, выслушав Лешку.

— Нам? Помочь?! — удивился Лешка. — Одна студентка уже хотела.

— И я тоже хочу, — спокойно произнес писатель. — В одной области есть дорога, ведущая к туристическому центру, и среди людей, живущих на этой дороге, бытует выражение: «дом на трассе». По негласному указанию все заборы и фасады каждого такого дома радуют глаз свежей краской, заборы ровные, крепкие, без дыр, фасады отремонтированы, выглядят браво и туристам, проезжающим по этой трассе, предстают чуть ли не образцовыми. А что за фасадами этих домов — с трассы не видно, но это не значит, что все в порядке и не осел фундамент или не прохудилась крыша. Меня не столько интересует мнение туристов об этом «доме на трассе», сколько его общее состояние. Может, в нем накопился сор, который боятся выметать, чтобы не испортить впечатление туристов. Но если вымести сор из каждой избы, то в ней станет чище и будет дышаться легче. Это элементарно. Я хочу, чтобы улучшилась жизнь в каждом доме, и не когда-нибудь, а сегодня. В жизни без трудностей, без конфликтов не бывает. Мне интересно знать, что у вас не получается, что вам мешает.

— Мешает? — задумался Лешка. — Надо у Тихонова спросить.

— А сами вы не знаете?

— Знаю. Не хватает нового оборудования, — сказал Лешка, посмотрел в глаза писателя и осекся, увидев, что тот все понимает и чувствует. Лешка покраснел и, чтобы скрыть смущение, стал пить остывший чай, пил его осторожно, маленькими глотками, как будто он был горячим, и наконец, придя в себя, заговорил взволнованно: — Если хотите, чтобы стало лучше, напишите обо всем. Я люблю Маяковского. Он писал о том, чем гордился и что ненавидел, о советском паспорте и о том, что надо волком выгрызать бюрократизм, о дряни. Напишите о Колюхе!

— О ком? — переспросил писатель, не разобрав имени.

— О Колюхе. Есть у нас в городе бич с таким именем. И не он один бездельничает. Но о нем и ему подобных никто не пишет. Пишут о Тихонове, о Пряжникове, обо мне, а о Колюхе — никто. И это его устраивает. Он ведет преспокойную хмельную жизнь, опустился до того, что может сделать любую гадость. А если бы о нем писали, если бы на него все показывали пальцем — не уверен, чтобы он чувствовал себя спокойно. А то что же выходит: мы вперед идем — и он с нами?! И еще скажу — есть люди, которые в жизни не сачкуют, не экономят здоровья, силы и чувства, и есть другие, которые сто раз просчитают, во что им обойдется каждый шаг и какая от него личная выгода. У одних одна отдача, у других иная. Мы, буровики, проникаем в глубь земли, а в глубину наших душ заглядывают не всегда. Возьмите кино. Нашу жизнь иногда показывают поверхностно, в основном, тогда, когда мы на работе. А души нашей почти не касаются, наших переживаний, обид, ошибок, страстей. В лучшем случае от новатора уйдет жена, уйдет к какому-нибудь приспособленцу или краснобаю. Это чтобы мы попереживали малость. А потом вернется. Чтобы мы опять возрадовались. А у нас трагедии бывают. Один парень бросился в ледяную воду, что прорвалась в котлован, хотел спасти машину. Вытащил, а сам на всю жизнь остался инвалидом первой группы. Ему потом говорили: «Стоила ли эта машина твоего здоровья?» А он отвечал: «Вероятно, не стоила, но я об этом тогда не думал и сейчас думать не хочу». Инвалид первой группы. Сегодня жив, а что с ним будет завтра — никто не знает. Даже врачи. И в семьях не у всех все ладно. И безответная любовь не редкость. Я думаю, что она будет даже при коммунизме. И если фильм трогает, задевает душу, то зрителей полно. И рекламы не надо. Вот в индийских фильмах — трагедии. Хотя фильмы не очень. Но люди на них идут. И боевики бывают не ахти, но народ на них валит, желает посмотреть другую жизнь. Я так считаю. А вам за внимание и теплоту спасибо.

— Благодарю, — сверкнул глазами писатель. — Вам далеко? Я подвезу!

— Не надо, — покачал головой Лешка. — Ведь вы не любите машину.

— Не люблю, — согласился писатель. — Пропади она пропадом!

VII

«Здравствуй, мама! Я пришел к тебе. Но не расставался с тобой никогда. Я смотрю на фотографию и вспоминаю, что ты редко была веселой, и вижу твой тревожный взгляд, ты знала свою судьбу и волновалась за меня, переживая, как я буду жить, когда останусь один. Не беспокойся, мама, у меня все хорошо, почти все, полностью хорошо, наверно, не бывает ни у кого. И у меня есть трудности, я еще не во всем разобрался, люди встречаются разные — добрые, злые, с виду добрые, но на деле злые, могут понравиться и обидеть. Тут надо проявить выдержку, не обидеться, не обозлиться на всех людей вообще. И мне это удается. Правильно говорил дедушка: «Обидчики не достойны нашей обиды!» Я знаю — один человек ранил тебя в самое сердце. И эта рана мучила, съедала тебя всю жизнь. Я помню, как об этом сказал врач: «Нож вынут, а рана осталась». Ты моя милая, дорогая мамочка, ты была такой нежной, доверчивой, ты не могла справиться с обманом, не выдержала удара и, познав горе, очень волнуешься за меня. Не беспокойся, мама! Я теперь знаю цену плохим людям, знаю, что от них можно ожидать, и если столкнусь с ними, то буду держаться увереннее. Я презираю их, но мстить им не собираюсь, не хочу опускаться до их незавидного бытия. И я думаю, что если бы срезали северные надбавки, то даже в нашей передовой бригаде могли поредеть ряды. Это правда, и правда, мама, что есть такие люди, как Тихонов, не во всем безупречные, могут даже в чем-то ошибиться, но в главном честные, и совершенно не играет роли, откуда человек родом — из города или из деревни. Тихонов — ленинградец, Пряжников — из села, наша бабушка, композитор, студентка, писатель — москвичи, но душевный настрой, отношение к жизни у них схожи, и я верю им, мама. Я обязательно буду учиться, чтобы у меня был весь мир, пусть не весь, но хотя бы в такой мере, чтобы жить стало интереснее. И я добьюсь своего. Я стал сильнее, мама, честное слово! В конце лета я приеду на целый месяц. Мы еще о многом поговорим с тобой. Не тревожься за меня, до свидания, мама!»

Лешка привстал с железной скамейки, вбитой в землю возле могилы матери, и пошел по аллее мимо уже знакомых памятников. Некоторые могилы находились в запустении — то ли родственники забыли умерших, то ли сами легли рядом.

Лешка разыскал в колумбарии уборщицу тетю Дусю, маленькую болезненную женщину с постоянно удивленными глазами, наверно, оттого, что она часто видела покойников, а смерть хотя и закономерное явление в жизни, но всегда неожиданное и поразительное. Тетя Дуся работала на кладбище с войны, знала всех, кто посещал могилы на ее участке, и, увидев Лешку, сказала:

— Сын Кубыкиной. Что-то давно не бывал?

— Целый год, тетя Дуся.

— И бабушка твоя всего один раз приезжала, в годовщину.

— Тяжело ей, — сказал Лешка, — болеет.

— Болеет, слабенькая стала. Я тоже целый месяц пролежала, думала, не поднимусь.

— Не надо болеть, тетя Дуся.

— Не надо… Разве болезнь тебя спрашивает — надо или не надо! А ты где пропадал целый год?

— Я живу не в Москве.

— А где же?

— В Нефтеярске.

— Ох, куда тебя занесло! А я, грешным делом, думала, что ты артист. У Фиоретовых сын артист, одиннадцать лет уже не появляется, видно, все на гастролях. И к Зотову никто не ходит. Полковник в отставке. Раньше друзья навещали, однополчане, а теперь и их не видно. Время бежит. Времечко.

— Я вам денег хочу дать, тетя Дуся, чтобы вы на могиле цветы посадили, травку. Мама любила свежую траву. Пусть растет как память.

— Сделаю, сынок. Если бы ты не пришел, я бы все равно посадила. Знаю, что за тобой не пропадет.

Лешка отсчитал тридцатку и передал деньги уборщице.

— Многовато! — подняла она глаза на Лешку.

— Ничего, тетя Дуся, за такое не жалко, а в конторе я уплатил за пять лет вперед.

— Чего это ты?

— На всякий случай, мало ли что. У нас всякое бывает, тетя Дуся. И вертолет хлопнуться может, и человек не выдержать, а зимой не хватает кислорода, да и летом в жару дышать нечем. Молодому полегче, а кто в годах — мучается, за так деньги не платят.

— Не платят, — вздохнула уборщица, — но без денег тоже нельзя. У меня дочка замуж вышла, родила, а что муж зарабатывает — все уходит на питание. Я их одеваю и обуваю. Береги себя, Кубыкин, а насчет могилы не волнуйся. Я присмотрю. Я здесь каждый день бываю, кроме среды. Теперь мне спокойнее, знаю, что ты не в Москве, понятно, почему редко бываешь. А за Фиоретовых обидно, и Зотова жалко. Хоронили — полно народу было, а сейчас у них никого, вроде и не жили люди. Приходи, Кубыкин!

Последний день перед отъездом выдался напряженным. Рано утром, еще до разговора с писателем, позвонил Васьков. Лешка договорился с ним на сегодня о встрече в главке, на завтра о встрече в аэровокзале. Потом Лешка поехал на кладбище. Затем прошелся по магазинам. В очереди за апельсинами он чувствовал себя неспокойно. На него и его рюкзак косилась старушенция с изможденным от болезней лицом, глядела обиженно и осуждающе. Когда подошла Лешкина очередь, она не выдержала:

— Тут за полкило стоишь и не знаешь — достанется ли, когда другие рюкзаки набивают!

Лешка покраснел, не зная, куда убрать рюкзак, хоть отбрасывай его далеко в сторону, чтобы не слышать такое, завертел рюкзак в руках, но тут неожиданно заговорил мужчина, стоящий за ним в очереди:

— Мы на двоих берем. Успокойтесь, бабуся. И, между прочим, вы зря нервничаете. Вам это вредно. И, кстати, нервничаете без причины. Ведь вы столько прожили, столько повидали, а говорите странные вещи.

— Вот именно — прожила, повидала… Хватит! — насупилась старушенция, выпятив нижнюю губу.

— Так… Так… — улыбнулся мужчина. — Снова сердитесь. И снова зря. А небось во время войны делились с соседом последней коркой хлеба…

— Делилась! — уверенно произнесла старушенция. — А как же иначе?

— Я так и думал, — продолжал мужчина. — А сейчас пожалели соседу апельсинов. Присмотритесь к нему получше. Это ваш сосед!

— Первый раз вижу! — четко вымолвила старушенция и метнула на Лешку враждебный взгляд.

— Редко встречаетесь, — понимающе произнес мужчина. — Дом у нас агромадный. Растянулся на тысячи километров. Одни подъезды в центре, другие — на окраине. В центре чаще бывают апельсины. Вы, бабуся, и завтра их возьмете, а сосед с окраины заехал сюда на денек-второй, так зачем ограничивать соседа? Он же сосед! Из дальнего подъезда. Или вы не из нашего дома?

Пораженная старушенция пробормотала в ответ что-то невразумительное, отвернула голову в сторону и замолчала.

— Не дрейфь, парень, бери, сколько тебе надо, — шепнул Лешке мужчина. Лешка обернулся и увидел немолодого человека с морщинистым лицом, но живыми, проникновенными глазами. Лешке показалось, что на лицо мужчины наброшена сетка и сними ее — он вмиг помолодеет. — Да, — вздохнул мужчина. — После войны у меня останавливалась сноха из Елецкого района. Привозила на продажу мясо. Парное. Везла его в большом деревянном сундуке. А теперь приезжает с тем же сундуком… Но уже с пустым… Да, дом у нас агромадный. Накормить нелегко. Но надо. А ты, парень, издалека?

— Из нефтеярского подъезда! — пошутил Лешка.

— Слыхивал! Боевой подъезд! — сказал мужчина и одобрительно посмотрел на Лешку. — Счастливо тебе, сосед!

— Спасибо, — сказал Лешка, и ему показалось, что вокруг него не москвичи, а нефтеярцы, и даже косившаяся на него старушенция обычная нефтеярская бабушка, уставшая от забот и поэтому немного сварливая.

В большом промтоварном магазине Лешка задержался у рекламы, приглашающей на показ мод, и, хотя времени было в обрез, взял билет, чтобы потом рассказать Зинке, как наряжаются московские модницы. Зинка обрадуется его рассказу и поймет, что даже в Москве он думал, заботился о ней.

Лешка расположился в первом ряду у самого помоста, на который должны были выходить манекенщицы, и с удивлением заметил, что в зале много мужчин. Рядом с ним сидели двое. Слева от него облокотился на ручку кресла молодой морской офицер, а справа еле уместился в кресле жгучий брюнет с массивным золотым перстнем на руке.

К микрофону подошла маленькая пухленькая женщина с напудренными щечками и объявила показ мод открытым. Зазвучала приятная джазовая музыка, и на помост, легко скользя по настилу, плавно покачивая телом, выплыла первая манекенщица на длинных, как жерди на заборе, ногах.

Пухленькая женщина заговорила о направлениях современной моды, о демонстрируемом костюмчике, но Лешка смотрел не на наряд, а на лицо манекенщицы, очень похожей на Вику. Та же лживая улыбка, тот же обманчиво приветливый взгляд, за которым, как он считал, скрываются надменность и злость. Лешка хотел, чтобы эта манекенщица побыстрее покинула помост, но вот на нем появилась вторая красотка, и она опять была похожа на Вику. И шестая и седьмая девушка походили на нее. Ему стало страшно. Он хотел встать и уйти, но было неудобно перед соседями. Брюнет восторженно хлопал в ладоши, сверкая перстнем, сладко причмокивая и стараясь громкими, восторженными восклицаниями привлечь внимание манекенщиц. По лицу морского офицера расплылись радостное удивление и блаженство. Он не аплодировал, весь уйдя в созерцание красоты. И тут Лешка подумал, что он, наверно, ошибается, что сходство манекенщиц с Викой чисто внешнее, и не могут все девушки быть коварными и злыми, и не обязательно за красотой должна прятаться злость. По крайней мере, в кино часто встречаются красивые, добрые и умные героини, и вообще — почему красавицы не могут быть такими отзывчивыми, как студентка из университета, с которой он познакомился? Могут.

Зинка обозлена на мужчин, а вообще-то добрая, и если он пробудит в ней любовь и нежность, то станет самым счастливым человеком на свете.

Начался показ купальных костюмов, и брюнет взвыл от восторга, выбросив вверх руки и сверкая белками глаз, а морской офицер подался вперед и засиял, как будто первым на корабле увидел долгожданную землю.

Лешка внимательнее, дружелюбнее посмотрел на манекенщиц, и они ему с каждой минутой нравились все больше и больше, а одна из них, черненькая, коротко стриженная, с подведенными глазами, с задорным взглядом, напоминала Зинку, и он подумал, что если бы Зинку холили, лелеяли и одевали так же, как манекенщиц, то она выглядела бы не хуже их.

Лешка вырвал из записной книжки листочек, написал на нем, что моды ему по душе, но интересно знать, когда начнут изготовлять модную одежду для северных районов Западной Сибири, подписался: «Зина из Нефтеярска» — и послал листочек пухленькой женщине. Она пробежала его взглядом и попросила Зину из Нефтеярска подойти к ней после окончания показа.

Громче заиграла джазовая музыка, пронзительно запела солирующая труба, на помост одна за другой в своих лучших нарядах прошествовали все манекенщицы.

Брюнет в растерянности развел руки, то ли не зная, на ком из девушек остановить выбор, то ли пытаясь мысленно обнять их всех сразу. Погрустнел морской офицер, наверно вспомнив о том, что ему уходить в дальнее плавание, ловить в дальномер не морских наяд и русалок, а заданные цели, и неизвестно, когда еще он увидит столько женской грации, изящества и красоты.

Лешка подошел к пухленькой женщине и представился:

— Я из Нефтеярска.

— А где Зина? — спросила она, удивленно вскинув брови.

— Зина в Нефтеярске, — сказал Лешка. — Писал записку я. От ее имени. Зина моя невеста, она красавица, но зимой со спины нас с ней не отличишь. Мы одеты в брезентовые куртки. На меху. Теплые куртки, но плохо пошитые и одинаковые для мужчин и женщин. На ногах кургузые сапоги. На головах громоздкие шапки-ушанки. Для мужчин одежда более-менее подходящая, а на женщинах не смотрится, даже, на мой взгляд, уродует их. У нас много молодежи. Модой интересуемся. Даже очень. На концерте или танцах все модные, а зимой, в холода на улице, на работе все одеты серо, уныло, от этого даже выглядим на одно лицо. Приезжайте к нам, поживите в наших условиях, посмотрите наших людей, и вы поймете, какая одежда нам нужна. Не только теплая, но и красивая. И не обычная. Край необычный, дела какие… Мне нравится одежда космонавтов. И удобная, и современная. Нам бы такую. Ведь мы тоже первопроходцы!

— Мы обо всем этом думаем, — серьезно сказала пухленькая женщина. — Одежда для северных районов Сибири стоит в нашем плане.

— Не может быть? — удивился Лешка.

— Факт! — улыбнулась пухленькая женщина.

— Вот это здорово! — воскликнул Лешка. — Наша одежда в плане! Значит, мы ее скоро дождемся. Можно об этом сказать Зинке?

Женщина вдруг смутилась, и на ее напудренных щечках проступил румянец.

— Дождетесь, — опустила она веки. — Но учтите, что от Дома моделей до массового производства путь не близкий…

— Ничего. Мы терпеливые, мы подождем, — улыбнулся Лешка. — Но вы тоже учтите, что молодость наша не вечна… Учтите это в своих планах!

На показ мод Лешка попал случайно, а заехать в ресторан, где он был с Викой, наметил с утра. Он не осознавал, почему его тянет туда, и только позже понял, что, видимо, всю жизнь будет вспоминать тот вечер, потому что был тогда счастлив, по-настоящему счастлив, пусть только один вечер, но прекрасный и его не забыть.

Лешка попал в ресторан, когда уже начал играть оркестр. Столик, за которым он сидел с Викой, был занят двумя девушками, они пили воду и, видимо, ожидали кого-то. «Я был не прав, это самый счастливый столик! — подумал Лешка, и у него первый раз в жизни кольнуло сердце. — Забегался», — решил он, не догадываясь, что в его сердце навечно поселилась боль и она будет проявляться со временем реже, но будет, потому что человеку всегда больно, когда от него уходит мечта, и воспоминание об утрате всегда отзывается в сердце. Девушки за столом рассматривали Лешку, он улыбнулся им и пошел в буфет.

— Вам как всегда? — спросил запомнивший Лешку буфетчик.

— Нет! — неожиданно для себя сказал Лешка. — Дайте самую дорогую коробку конфет!

— Есть финские!

— Давайте.

— Учтите, у нас с наценкой. Зато ваша дама останется довольна, конфеты с ликером!

— Кажется, бабушка любит с ликером.

— Бабушка, — спустя минуту цокнул языком буфетчик. — Знаем мы этих «бабушек» в восемнадцать лет!

Из ресторана Лешка заехал на Калининский проспект. Там у входа в кафе толпилась молодежь. На ступеньках у магазина «Мелодия» стояли иностранцы, держали в руках пластинки и что-то восторженно восклицали на своем языке, по всей вероятности, радостные слова, о чем догадаться было нетрудно, поскольку радость или грусть в переводе не нуждаются. Лешка зашел в магазин, и ему сразу бросилась в глаза пластинка Вощихина. На обложке крупным планом было изображено его чуть улыбающееся целеустремленное лицо. По сравнению с большинством зарубежных певцов Вощихин выглядел солидно и дисциплинированно, как будто сфотографировался для документа.

Лешка купил Зинке пластинку Вощихина и с теплотой подумал, что если будет летная погода, то уже завтра он увидит Зинку, снова пойдет провожать ее из кинотеатра до дома, но не позволит так, как прежде, небрежно разговаривать с ним. Она сама должна почувствовать, что он изменился, стал другим, должна, но почувствует ли?

Лешка в последний раз окинул взглядом проспект и сказал: «До встречи!» Он, конечно, будет вспоминать этот проспект, и особенно тогда, когда ветер начнет раскачивать буровую, прижимать людей к земле и когда любой комфорт начинает казаться непостижимо желанным и недоступным. И еще подумал Лешка о том, что при расставании все кажется более дорогим, даже то, что до этого не очень ценил, и стало грустно, что завтра он уже не сможет любоваться этой асфальтово-стеклянной красотой, но все равно хорошо, что она есть.

Лешка возвратился домой вечером. Открыл дверь, и тут же зазвонил телефон. Приятный с оттенком усталости баритон извинился за поздний звонок. Номер телефона дал ему знакомый Лешке писатель. Баритон работает редактором в журнале, который шефствует над нефтедобытчиками Сибири.

— Читаю журнал и беру книги из собранной вами библиотеки, — сказал Лешка, — так что за шефство спасибо.

— Пожалуйста, — сказал редактор. — Но я к вам с просьбой. Не могли бы вы попробовать… Написать для нас. Мы посылаем к вам журналистов, писателей, им, как говорится, со стороны виднее, они многое замечают, а вы человек изнутри, из глубины жизни, вы можете написать точнее и главное — более выстраданно. Попробуйте… Станете нашим рабкором. Будем вызывать вас на творческие семинары. Присылайте написанное. Мы литературно поможем. Сами приезжайте. Забронируем вам гостиницу.

Лешка хотел с подковыркой спросить, что будет, если он приедет просто так, без написанного, сделают ли ему тогда номер шефы, но передумал, потому что ничем не обязанный ему человек, и, судя по голосу, усталый, позвонил по делу и без личной корысти.

— Совсем другая работа, я никогда не писал, — замялся Лешка. — Не обещаю, что получится, но попробую. Может, и напишу. Но о чем?

— О своей работе! — воскликнул редактор.

— Зачем? — удивился Лешка. — Я хорошо работаю. И ребята вкалывают не хуже, а кто и лучше. Хорошая работа — наш закон. Зачем же о ней писать, писать о том, что все знают?

Редактор затих на другом конце провода, потом выговорил хмуро:

— Может, кто-то мешает вашей работе? Напишите об этом!

— Писали уже и в главк, в министерство.

— Хм, — задумался редактор. — Ну… Тогда напишите о том, что вам не хватает. Не может быть, чтобы у вас было все, что хотите?

— Тут вы правы, — согласился Лешка, — тема интересная. Очень.

— Чего же вам не хватает? — встрепенулся редактор. — Квартир? Товаров? Говорите смелее!

— Чего скрывать, мы об этом много между собой говорим, — сказал Лешка, — но не товаров нам не хватает, хотя и с ними не густо, и не квартир, о которых пока мечтаем, а порою мучает отсутствие справедливости: хотелось бы, чтобы удача светила только достойным людям, чтобы хорошие, трудолюбивые люди жили лучше и дольше. Вы меня понимаете?

— Кажется, в основном, — замялся редактор. — Короче, вы пишите, мы разберемся. Еще раз извините за поздний звонок!

Лешка представил себя за письменным столом, с глубокомысленным видом склонившимся над бумагой, и потрясенного этим событием, с вылезшими на лоб глазами соседа по общежитию — шеф-повара. Работа захватит Лешку, и целых три, нет, пожалуй, целых два вечера он не будет у кино встречать Зинку, и, взволнованная, она сама прибежит к нему и спросит — не заболел ли он. «Нет, — скажет Лешка. — Я вчера закончил первую главу». — «Чего?!» — изумится Зинка. «Первую главу романа!» — просто, как будто ничего особенного не произошло, скажет он. «О чем роман-то, о любви?» — нетерпеливо и с любопытством начнет выспрашивать она. «И о любви тоже, — вздохнув, скажет он. — Я немного устал. Можно пойти прогуляться». — «Можно!» — обрадуется она, сама возьмет его под руку и умоляюще нежно посмотрит на него, как смотрит на Тихонова.

Невеселая реальность нахлынула на Лешку, и фантазии улетучились. По телевизору шла программа «Время». Услышав Лешкины шаги, бабушка спрятала дрожащую руку за спину и повернулась к нему:

— Набегался? Не очень? Слава богу. А я смотрю телевизор. Ты знаешь, Леша, я могу пропустить любую передачу, даже «В мире животных», но «Время» смотрю всегда. Не могу заснуть, пока не узнаю, где война, где кризис, где землетрясение и вообще что где происходит. Приучили нас к международному положению, приучили лекциями, последними известиями, но, по-моему, не только в них дело, а в людях: они так устроены, что беспокоятся друг за друга, где бы они ни жили. Твой дед всегда переживал, если в какой стране наводнение случилось или какое другое стихийное бедствие. У нас в те времена, судя по прессе, ничего не происходило. Наверно, горы были сознательные, реки из берегов не выходили, сейчас немного «подраспустились». Зато горы стали как горы, реки как реки. Нормально стало. К радиоприемникам телевизор добавился, смотри, слушай, что в мире происходит, переживай на здоровье. Я помню, когда умер Черчилль, то твой дедушка сильно расстроился, и я ему сказала: «С чего бы это? Ведь ты недолюбливал Черчилля?» — «Не любил, — сказал дед, — но с ним окончилась целая эпоха, а это что-то да значит. Ведь и мы в это время жили!» Твой дедушка любил выражаться философски, и когда ему стало совсем тяжко, то он не сказал, что умирает, а вымолвил тихо: «Земля обновляется!» Я к чему тебе говорю, Лешенька, земля действительно обновляется, и мне уходить скоро.

— Нет, бабушка!

— Смешной ты, Леша! Тебе не хочется, и ты говоришь «нет!». А жизнь к тебе не прислушается, пойдет дальше. Поговорить с тобой хочу о деле житейском, ты меня выслушай. Мы с дедом много не накопили, но что есть, тебе достанется, и не об этом разговор. Хочу сказать о квартире. Мы с дедом здесь почти сорок лет прожили, здесь мама твоя родилась, ты жил, и это твоя квартира, по праву твоя. Я больная, нуждаюсь в уходе, а ты единственный родственник. Пропишут тебя ко мне, Леша, будешь жить в Москве, тут тебе и все удобства, и климат получше, и снабжение, и вообще жизнь интереснее. Женишься, заживешь семьей. Как твоя девушка? Виделись?

— Был у нее дома, познакомился с мамой.

— Ну и как?

— Как… Порядок, бабушка. Мама сказала, что у меня чудесная профессия, что она мечтала о таком женихе для своей дочери.

— Какая хорошая женщина!

— Да, бабушка, и дочка — красавица, но мне она вдруг разонравилась.

— Вот те на! Ни с того ни с сего?!

— Сам не знаю почему, но разонравилась!

— Ладно, Лешенька, не беда. В Москве красавиц много. Другую подыщешь.

— Пока не собираюсь. У меня есть Зинка. Ты знаешь, бабушка, у Зинки характер не золотой, даже не серебряный, с ней о многом не поговоришь, но люблю я все-таки ее, она — своя.

— Пожалуйста, Лешенька, приезжай с Зинаидой. Я слова не скажу.

— Спасибо, бабушка, я никогда об этом не думал. Мы вместе… Соблазн большой. Я к тебе, бабушка, приеду в отпуск, как обещал, а насовсем… Не знаю.

— Тебе что-то здесь не нравится, Леша?

— Нет, бабушка, тут здорово. Что и говорить — Москва! Но что я здесь буду делать? Чего искать в московской земле? Хотя у нас там не курорт и бывают такие минуты, такие минуты, бабушка, я тебе честно говорю, такая тоска гложет и так холодно, что отдашь все, чтобы очутиться в тепле, рядом с тобой, пить чай и, сидя в этом кресле, спокойно смотреть телевизор. Вчера одна москвичка меня даже пожалела.

— Вика?

— Не Вика. Я даже не знаю, как ее зовут. Студентка с факультета журналистики. Она в чем-то права. Здесь, в Москве, мир ближе. И люди тут необыкновенные. Композиторы какие! У нас в бригаде есть свой композитор, но у него все песни на одну мелодию. А когда он хочет показать нам новую песню, то мы ему говорим: «Ты слова прочитай, а мелодию мы знаем». Он обижается, но поет. Мы терпим, потому что это для него отдушина. Она у каждого своя. Кто футболом дышит, кто деньги на книжку кладет — радуется, кто на все идет, чтобы хоть на время забыться. Я тоже могу нарушить режим… Не хмурься, бабушка, лишнего себе не позволяю. У нас каждый на виду. Меня все знают, а здесь… Здесь ты, бабушка. Друзья есть. Новые появились. Отличные люди. Но не люблю я у вас ходить в магазины. Мне кажется, что люди на меня смотрят, словно я покупаю не то, что мне положено. Лучше сбегать в свой продуктовый, взять хлеба, банку рыбных консервов. Как все. И никто на тебя не посмотрит с укором или сверху вниз. А порою мне еще кажется, что тут я вообще не заметен. Тут я капля в море. А у себя — я Лешка Кубыкин! Звучит! И вообще у нас жизнь более звучная, люди говорят громче, иногда даже переходят на крик. Наверно, оттого что дела большие, и еще от боли, ведь многие дома побросали, родных, вот и тоскуют. Чувства у людей большие, немалые переживания, иногда даже через край плещут. На соседней буровой отец ударил сына гаечным ключом, чуть не зашиб. Разозлился по делу, но чересчур. Не в себе был. А когда понял, что натворил, горевал сильно. Сына покорежил. Большое горе. И просторы у нас большие, и заработки… и комары. У вас, подмосковные, вроде крошечных самолетиков, приземлятся на лоб — сразу не почувствуешь, а у нас тяжелые бомбардировщики — идут на голову как на таран, только держись. Ты не подумай, бабушка, я на жизнь не жалуюсь — как-никак живу в городе, а неподалеку в поселке есть общежитие, девушки живут в бараке, без удобств, без воды, девушки… Вот кого пожалеть можно и даже нужно. Многим нелегко, но уезжают единицы. Людей удерживают дело и заработки. Это без громких слов. И еще нас объединяет одна судьба. Она бывает и счастливая, и горьковатая, можно ее поменять, но зачем? Я туда поехал по своей воле. Не все себе правильно представлял. Там труднее, чем казалось. Но не отступать же?! Там остались ребята, Тихонов. И если решусь уехать, то как посмотрю им в глаза? Тихонов не поверит, а Пряжников узнает о моем бегстве, сплюнет и скажет: «В семье не без урода, а дезертир самый страшный урод, от него один вред!» Даже Петька Молчун выругается и руки не подаст. И честно говоря, не могу я без них, без Зинки. Ты пойми, бабушка, они — там, а я соберу вещички, помашу ручкой и сюда? Не плачь, бабушка, я к тебе приеду в отпуск. Если надо — за свой счет возьму. Тихонов отпустит. Он и сейчас помог мне навестить тебя.

Москва не спешила расстаться с Лешкой. Нелетная погода собрала под крышей аэровокзала толпы людей. Лешка позвонил бабушке и сказал, что улетает через полчаса. Он не хотел лишний раз расстраивать ее. Перед его отъездом она заплакала, у нее покраснели веки, задрожала рука, в глазах вспыхнули боль и отчаяние. Она обняла Лешку с таким чувством, как будто прощалась навсегда. Он тоже едва не заплакал, сдержал себя, но душа его в эти минуты страдала, ибо разлука с родными и любимыми всегда печальна и тяжела. Позже в памяти Лешки всплывали другие расставания других людей. Железнодорожные платформы, вскинутые в прощальных жестах руки, слезы провожающих, искаженные рыданиями лица. Родные и любимые расстаются, кто по воле судьбы, кто в погоне за счастьем, и лишь потом, на исходе своих дней, начинают думать, стоило ли разлучаться, было ли счастье, и вообще — что такое счастье?

Васьков при встрече с Лешкой виновато улыбнулся, наверно, не выбил фонды. Они бродили по аэровокзалу, который напоминал местами то восточный базар то цыганский табор, то старую ночлежку, то просто скопище неприкаянных людей.

Среди ночи наконец-то объявили посадку на нефтеярский рейс. Оживился грустный Васьков, обрадовался Лешка. Уже в самолете, закрепляя привязные ремни, он подумал, что, где бы ни был человек, пусть в самых расчудесных краях, его все равно рано или поздно потянет домой.

Самолет приближался к Нефтеярску, в темноте ярко пылали факелы горящего газа, где-то работали невидимые с высоты буровые. Лешка прильнул к окну, пытаясь приблизительно определить, в какой стороне находится его буровая, и вдруг внизу слева от самолета загорелись огни города.

Самолет, подпрыгивая, полетел по бетонке, и Лешка почувствовал, что соскучился по Нефтеярску, хотя далеко не полностью отстроился городок и выглядит хаотично, из-за недостатка помещений гнездятся одна над другой конторы, и до идеальной чистоты еще далеко, и недоделок хватает, может, стоило сначала подготовить жилье, а потом уже забрасывать сюда людей, но, наверно, как всегда, поджимали сроки; пусть недостаточно благоустроен и обжит еще Нефтеярск, но тянет сюда Лешку как в родные места.

Спускаясь по трапу, Васьков поднял воротник пальто и заметил Лешке:

— Завтра отчитываться, а у меня вести не ахти какие — фонды пока не получил. Не смог я попасть к тому, кто решает этот вопрос, не принимает, и все.

— Очень занят?

— Наверно. К тому же у меня не тот уровень.

— Чего? Образования?

— Ну и смешной ты, Кубыкин. В нашей канцелярской жизни ничего не смыслишь. Должность у меня не соответствует должности человека, к которому я хотел попасть на прием. Собирался поехать Витальев, но не смог. Его, возможно, приняли бы. Он на том уровне, а я не на том. Я попал к референту, передал письмо, объяснил ему ситуацию, а он уже изложил нашу просьбу своему шефу, тот отказал. Я спрашиваю у референта: «Вы ситуацию ему объяснили?» — «Нет, — говорит референт, — он у меня ничего не спрашивал». — «А вы сами рассказать не могли?» — «Не мог, — говорит референт, — если бы он спросил, я бы рассказал». — «Давайте все-таки введем вашего шефа в курс дела, — предлагаю я. — У нас топь, мерзлота, механизмы быстрее, чем положено, выходят из строя». — «Давайте, — говорит референт, — изложите все это письменно и подробнее, я доложу. Но теперь уже только через месяц. Шеф послезавтра уходит в отпуск». — «Может, тогда пойти к заму?» — «Зам подобные вопросы не решает». — «Тогда завтра пустите меня к шефу!» — «Шеф занят». Я не знал, в чем загвоздка, и только потом сотрудники этого отдела рассказали мне, что шеф принимает людей только соответствующего уровня. Я в это верю, но не понимаю, откуда взялась такая условность. Жаль, что не смог поехать Витальев. Может, еще сотрудники отдела помогут. Обещали. Они понимают, что дело важное. И хотя таких, как мы, приезжает много, но отнеслись они ко мне с пониманием. Интересно, а что ты скажешь дома о Вощихине?

— Скажу, что приедет, — твердо решил Лешка. — Если настоящий, если творческий человек, то приедет. Потому что песни рождаются у нас!

— И у нас тоже, — улыбнулся Васьков, — не только в столице!

Стюардесса пригласила пассажиров в багажное отделение. Уставший от полета Васьков начал разминать руки:

— Апельсины везу. Две сумки. В прошлый раз взял бананы, совсем зеленые. Думал, дойдут, а они так и не дозрели, пришлось выбросить. Деньги жаль, и еще заметь, что у них тоже подхалтуривать стали. Видимо, посрывали эти бананы в конце квартала! Эх-ма!

— Да, — вздохнул Лешка, — трудности развития, но они с ними справятся быстро.

— Почему? Бывал там?

— Не был, но по телевизору видел, как они танцуют. Лихо. Двигают всем телом. Энергии у них много. Должны хорошо работать. И женщины там красивые, ловкие… И если бы не Зинка…

— Ну и фантазер ты, Кубыкин!

— А что? Влюбиться можно. Вполне. И вообще у них благодать — тепло, фрукты висят на деревьях, природа красивая, я бы там погулял, нормально.

— И с Зинкой покончил?

— С Зинкой? Что вы?! Никуда мне от нее не деться. Это я нафантазировал ради шутки. А мир посмотреть охота, узнать, как люди живут, что создали, о чем думают.

Лешка полез в карман за квитанцией от багажа и вместе с ней вынул билеты на хоккей. «Ну и завертелся ты, брат! — поразился Лешка. — Даже пропустил игру с канадцами! Как сыграли наши? Должны выиграть!» Лешка представил себе выезжающих на лед наших хоккеистов в ярких рубашках и блестящих шлемах, они осторожно пробовали лед коньками, как бы примеривались к нему, а в это время противники сгрудились в раздевалке вокруг тренера и, мрачно жуя резинку, наверно, вынашивали коварные планы; за хоккеистами неожиданно появились тоже наши — ребята с буровой, эксплуатационники, строители и другой нефтеярский народ в грязных рабочих робах, затем выскочил на лед сияющий Вощихин в бархатном костюме, как манекены заскользили по матовой поверхности Вика и Нина Павловна, за ними бойко запрыгал журналист, кокетливо проехала Зинка; обнявшись и о чем-то разговаривая, проплыли Тихонов и известный композитор; за ними заскользила по льду странная на вид, но обаятельная пара — юная студентка и немолодой, но бодрый писатель; осторожно, стараясь не поранить лед, прокатился Пряжников; в углу катка в стороне от людей крутился Петька Молчун. И вдруг Лешка обомлел и расширил глаза. Он увидел самого себя. Пытаясь догнать Зинку, мчался Лешка Кубыкин в черном пиджаке, с ярким галстуком на груди, с торжественно улыбающимся лицом. Под прожекторами Лешка лучше разглядел себя и понял, что в одежде и прическе подражает Сергею Вощихину. И выглядит одним из вариантов этого певца, и даже не вторым, третьим, а тысячным. Лешка снял пиджак, отвязал галстук, растрепал приглаженные волосы, убрал трафаретную улыбку и покатился к Зинке. Она удивленно, но внимательно посмотрела на него, вроде заметила в нем что-то особенное, свойственное только ему лично. Лешка разбежался, набрал максимальную скорость и оторвался ото льда, совершая немыслимый и неизвестный доселе самым опытным фигуристам высоченный прыжок. Зал ахнул, открыла рот Зинка, и глаза ее от изумления полезли на лоб. Лешка парил в воздухе мгновение, но оно показалось ему прекрасной вечностью, а когда он опустился на лед, зрители встретили его ревом восторга, и больше всех хлопала Зинка, от радости подпрыгивая и крича: «Ку-бы-кин! Ку-бы-кин!» У входа на каток остановилась довольная удачей внука бабушка, положила на бортик катка дрожащую руку. Тут хоккеисты начали предматчевую разминку, и все находившиеся на льду люди перемешались, потом закружились в пестром хороводе, быстрее и быстрее, их стало трудно различить. «И те наши, и эти наши», — подумал Лешка, стараясь узнать пролетавшие мимо него фигуры.

— Чей рюкзак?! — услышал Лешка сердитый женский голос, и каток мгновенно растаял в его сознании.

Получив вещи, Лешка вышел из аэровокзала и сразу попал под сильнейший порыв ветра, но не согнулся, только стал к нему боком и двинулся к остановке автобуса, где стояли люди — и, видимо, давно. Они потирали замерзшие щеки, переминались с ноги на ногу и не обратили особого внимания на подошедшего Лешку, но молча приняли в свою компанию, и ему среди людей не таким резким показался ветер, и на душе стало теплее, сквозь рев ветра к нему прорывалась песня, в которой были гул буровой и пение птиц, радость и боль, разочарование и надежда, то, из чего слагается жизнь.

1980

СНЕЖНЫЕ И ДРУГИЕ ЛЮДИ

I

Ютти жил высоко в горах, но в стороне от главной вершины, куда летом пробирались альпинисты. Ютти боялся людей. Последнее время они не тревожили его, а прежде ему казалось, что они охотятся за ним. Люди внимательно разглядывали остатки его пищи, вертели в руках обглоданные им кости, даже брали их с собой, не раз шли по его следу, но Ютти всегда удавалось скрыться.

Он знал в горах каждую расщелину, каждый камень и передвигался со скоростью и сноровкой снежного барса, а иногда быстрее его, и после очередной схватки новая шкура этого редкого зверя устилала пол пещеры Ютти. Немало красивых мягких шкур подарил Ютти снежной девушке Атти. Она жила тоже в стороне от туристских троп, но пониже, где дышалось легче и даже летом росли цветы, и Ютти, перескакивая с камня на камень, любил мчаться навстречу девушке. Он с радостью и удивлением смотрел на Атти, как на единственную диковинку, украшающую его жизнь.

Ютти привык к охотничьим победам, научился предугадывать движение снежных лавин, хорошая пища поднимала его настроение, давала силу, но все это было обыденным, а каждая встреча с Атти заново восхищала его, заставляя делать то, что в обычной обстановке даже не приходило ему на ум. Ютти ходил на руках, прыгал, подражая диким козам, чванливо и напыщенно поводил головой, изображая орла, и, выпятив грудь, напрягая мускулы, показывал самого себя, готового защитить Атти от кого угодно. Его вдохновляло упругое тело Атти, гордо и красиво посаженная головка и обладающие неведомой силой карие глаза, смотревшие на него то в упор, то сбоку, а то и с высоты, всюду преследующие его глаза, от блеска и силы которых он то немел, то наполнялся смелостью, энергией и буйной фантазией.

Ютти считал Атти единственной и самой красивой снежной девушкой на свете и думал правильно, так как другой снежной девушки не существовало. Атти он нравился, но она не спешила перебираться в его пещеру, хотя прекрасно знала, что иного снежного мужчины в горах нет. Может, в ней играло природное женское кокетство, или, вопреки действительности, она ожидала появления другого снежного принца, или хотела, чтобы барсовые шкуры покрыли не только пол, но и стены пещеры, опасаясь, что после ее перехода к Ютти он на радостях обленится и станет меньше охотиться, а может, мечтала, чтобы ради нее Ютти совершил что-то доселе необычное, например, стоял на голове и одновременно поводил ею, изображая орла, а может, просто проверяла его чувства.

Ютти был терпелив и не торопил события. Ему доставляло удовольствие видеть Атти, быть рядом с нею, помогать девушке и просто думать о ней.

Напялив на себя новую козлиную шкуру с проделанными в ней дырками для рук, Ютти спешил вниз, к пещере Атти, камни пружинили под его ногами, облегчая бег, а сердце стучало все быстрее и от бега, и от теплого, светлого чувства.

Ютти вбежал в пещеру, но Атти там не оказалось. Вещи лежали на своих местах, в том числе и подаренные им различные предметы, найденные в мешке, оброненном кем-то из людей в труднодоступное ущелье. Ютти всегда гордился своими подарками, но про себя, не показывая этого девушке, а сейчас он даже не подумал о них и его стала охватывать неясная тревога. Атти обычно далеко и на большое время не отлучалась. Она ходила за водой к роднику, собирала хворост и лишь в теплые дни могла подолгу лежать среди цветов и смотреть на небо, следить за проходящими тучами, ожидая, когда они откроют солнце, и радуясь, когда само солнце пробьется сквозь них. Ютти располагался рядом с девушкой, тоже следил за солнцем и вместе с ней радовался каждой удаче доброго светила. Это были счастливые минуты в его жизни, и потом, в холодные вечера, когда снег забивал вход в пещеру и дыру в стене, мешая выходу дыма, отчего приходилось тушить огонь, когда от мороза не спасали даже теплые и нежные шкуры, мерзли ноги и непроизвольно начинали стучать зубы, Ютти вспоминал эти мгновения, но не расслаблялся, а, наоборот, вставал, размахивая руками, прыгал на одном месте, пока не разогревался, затем пробивал отверстие в забившем выход снеге и, утопая по пояс в рыхлом белом болоте, неудержимо стремился к Атти, неся ей в найденном мешке сухую козлятину и чудесные камни, которые при ударе друг об друга высекали искру и радостную улыбку на лице девушки.

Но теплые дни еще не наступили, еще даже не зацвели цветы, в углу пещеры лежал хворост, в сосудах из оброненного людьми мешка стояла вода. «Может, Атти решила пополнить свои запасы?» — подумал Ютти. Он посчитал, сколько времени должно уйти на это, и стал ждать девушку, но прошло положенное время, даже то, что Ютти добавил на всякую случайность, и тогда отчаяние вытолкнуло его из пещеры, хотя он и знал, что искать Атти в горах дело нелегкое. Сначала Ютти побежал к водопаду, затем в открытый ветрам лесок, где обычно валялись сучья, по дороге осматривая ущелье, куда, оступившись, могла упасть Атти. Но девушки нигде не было. Ютти вдруг перестал чувствовать себя Ютти — сильным охотником, который знает, для кого добывает пищу и ради кого готов вступить в смертельную схватку с любым хищником. Ютти вдруг ощутил, что из его жизни ушло самое главное, силы стали покидать его, и он, ушедший в себя, потрясенный горем, даже не обратил внимания на то, что за высоким камнем затаился барс, мечтающий отомстить ему за гибель своих собратьев, и ниже опустился орел, радуясь слабости этого надоевшего ему охотника и ожидая момента, когда он сможет вонзить свой клюв в его горло, наполненное теплой и душистой кровью.

Ютти вспомнил, что раз в году Атти навещала могилу своих родителей, похороненных под грудой мелких камней по ту сторону гор. Атти уходила туда в дни, когда снег в горах оставался только на самых вершинах, а сейчас еще не растаял даже в лесу. Рано еще Атти навещать родителей. Ютти отогнал от себя спасительную мысль. В ту же секунду, осмелев до наглости, открыто вышел из-за камней и приготовился к прыжку барс, еще ниже разминая клюв, опустился орел.

«Но я не видел Атти мертвой!» — вдруг подумал Ютти и почувствовал, что постепенно оживает. Атти нет здесь, но где-то она должна быть, и он, сильный охотник, найдет ее, найдет во что бы то ни стало!

Силы и уверенность наполняли Ютти, и, почуяв это, стал пятиться назад барс и набирать высоту орел.

Ютти поднял голову и увидел громадную птицу.

«Не могла же она утащить Атти! — подумал он. — Девушка достаточно ловка, чтобы увильнуть от самого большого орла. И она просто так не сдалась бы этому хитрому барсу, спрятавшемуся за камень и сверкающему оттуда злыми, полными дикого безрассудства глазами». Он, Ютти, наверняка нашел бы место их борьбы и в худшем случае останки девушки.

«Люди? — мелькнуло в голове Ютти. — Да, люди! Кто же еще!» Это они охотились за ним, это они похитили у него Атти!

Ненависть вспыхнула в его душе, появилось неодолимое желание отомстить людям за долгое унизительное преследование, за Атти.

«Но людей очень много. И у них есть длинные предметы, при помощи которых они в мгновение валят с ног здоровенного кабана». Нет, ему не совладать с ними! — понял Ютти и от бессильной злобы, в отчаянии понесся вниз, туда, где, по его расчетам, должна находиться Атти. Он бежал, забыв об опасности, и спустился по склону так низко, как раньше никогда не позволял себе, и даже не заметил, что выскочил на протоптанную людьми тропинку.

Люди увидели его первыми. Это были туристы. Подъем в гору утомил их, требовалась разрядка, а тут подвернулся им явно оригинальничающий заросшими волосами субъект в длинной шкуре, и они дружно рассмеялись.

Ютти поднял голову, увидел людей, тут же хотел бежать, но задержался, так как они показались ему не такими страшными, как прежде, когда шли по его следу, они стояли и улыбались, разглядывая его и даже не помышляя о нападении.

— Ну и хиппарь! — сказал один из туристов.

— Перший класс! — согласился другой.

— А может, это снежный человек? — восторженно пролепетала девушка с громоздким рюкзаком и тонкими чертами гриновской героини.

Взрыв смеха потряс группу, расхохотался даже ее руководитель, штатный тренер турбазы, который вообще никогда не смеялся, так как устал от бесконечного лазания по горам и от беспечных туристов, ржущих по любому поводу.

— Хватит, — произнес он, напустив на лицо серьезность и ответственность за порученное ему дело.

Группа невозмутимо двинулась вперед, обернулась лишь девушка, признавшая в Ютти снежного человека. Она нежно, по-доброму посмотрела на него из-под пригибающей ее к земле ноши, чем-то напомнив ему Атти, и у Ютти снова защемило сердце, опять в его душе закипела ненависть к людям, которые похитили у него любимую и, возможно, сейчас так же мучают ее, как и эту девушку, водрузив на ее спину громадную поклажу.

В то же время его озадачило миролюбие людей — не хитрость ли это? Но другого выхода у Ютти не было, и он побежал наверх, сначала в пещеру Атти, где по-прежнему было пустынно, а потом и в свою, набрал в мешок еды, положил туда камни, высекающие огонь, несколько любимых Атти блестящих камешков, самый острый топорик, барсовую шкуру для ночлега и уже медленно, осторожно начал спускаться вниз к людям, где томилась и ждала его Атти, которую он непременно спасет и, если будет надо, станет бороться за нее беспощадно, потому что без нее нет ему на земле жизни.

II

Солнце палило на всю мощность, прямо перпендикулярно вонзая лучи в тела отдыхающих и издеваясь над людьми, готовыми ради загара разрушать свою вегетативную нервную систему. Но у солнца свои заботы, а у людей — свои, и кто поверит людям, что они хорошо отдохнули на юге, если их тела и лица не потемнеют до такой степени, что некоторых из них можно будет принять за гостей из быстро развивающихся стран.

Солнце вершило свое дело настолько уверенно и методично, что кое-кто из людей сдавался, покидал належанные на пляжах места и сонно разбредался по домам и близлежащим столовым. Жара почти что обезлюдила набережную, пусть на время, но все же отлучила людей от торговых точек. Оживление царило лишь у винно-пивных автоматов. Холодное пиво иллюзорно возвращало бодрость, рыбешка, продававшаяся тут же не менее высохшим старичком по рублю за штуку, создавала видимость праздничного настроения, а сухое вино по двугривенному за стакан будоражило душу и развязывало языки. Поэтому у автоматов всегда было людно и шумно, за исключением тех случаев, когда не завозились напитки или отсутствовали механик Евгений и приходящаяся ему женой кассирша по размену монеты Наташа. Это случалось крайне редко, обычно не чаще пяти-шести вечеров за сезон, когда в местном концертном зале играл какой-нибудь известный скрипач, пианист или симфонический оркестр. В такой вечер Евгений тщательно брился, разыскивал и четко обозначал потерявшийся в суете буден пробор, надевал модный финский костюм и выходил во двор небольшого домика, где они с женой снимали комнату; в ожидании супруги он нервно прогуливался по узкой каменной дорожке, на которой трудно было разойтись двоим и которую хозяева наверняка бы ликвидировали и засадили фруктовыми деревьями, если бы имелась возможность передвигаться по воздуху.

Наташа готовилась к походу в концерт не менее тщательно, придавая пышность и воздушность слежавшейся прическе, четкость линии бровям, и, облачившись в фирменный джинсовый костюм, купленный за полцены у сильно загулявшей курортницы, выходила вместе с мужем на набережную. Они шли чинно, не оглядываясь по сторонам, только Наташа не без удовольствия косила глаза на женщин, заметивших на ее руке кольцо с бриллиантом. Евгения и Наташу вполне можно было принять за респектабельную курортную пару, по крайней мере Евгений в эти минуты чувствовал себя не менее чем преуспевающим доктором наук, часто издающим свои книги, на гонорар от которых он подарил жене кольцо с драгоценным камнем. А на самом деле все было гораздо прозаичнее. Еще три года тому назад Евгений работал в КБ большого города инженером и, будучи по натуре человеком нервным и обидчивым, считал, что заведующий отделом Муравьев из-за злого умысла не повышает Евгения в должности и тем самым лишает тех материальных благ, которые он заслуживает. Евгений мог доказать начальнику, что достоин лучшей участи. Для этого нужно было сдать кандидатский минимум, поступить в заочную аспирантуру и защититься, но, как считал Евгений, этот путь для него унизителен, так как в течение нескольких лет ему по-прежнему придется находиться под началом Муравьева и терпеть его издевательства. Разумеется, можно было подыскать другое КБ, но, по мнению Евгения, это не гарантировало его от другого Муравьева. И тогда Евгений избрал путь, ведущий к материальному благополучию и одновременно наносящий Муравьеву и ему подобным непоправимый моральный и научно-технический урон, связанный с утечкой из КБ и вообще из науки его, Евгения, мозгов. С гордым видом победителя он подал Муравьеву заявление об уходе с работы по собственному желанию. Последние два слова он подчеркнул дважды, символизируя этим истинное наличие у себя такого желания. Муравьев пробежал заявление глазами и, к удивлению. Евгения, не рухнул всем своим могучим телом на стол и не закатил глаза от глубокого обморока, а спокойно поставил свою подпись. «Видимо, не понял значения происходящего», — подумал Евгений и в знак протеста на следующий день снял с работы свою жену Наташу, трудящуюся на секретарской должности в одном из химических НИИ.

Целую неделю он ждал месткомовских гонцов от раскаявшегося Муравьева, еще неделю выделил на то, что в КБ будут искать ему полноценную замену и не найдут, в результате полетит план, вместе с ним и премия, и тут уж сам Муравьев приползет к нему и на коленях будет умолять вернуться обратно.

Прошел месяц, но не появлялись ни гонцы, ни признавший свои ошибки Муравьев. Наташу просили не уходить с работы, хотя бы отработать две недели с момента подачи заявления, но она не согласилась, считая это сделкой с совестью и представляя себя по меньшей мере женой декабриста, последовавшей за супругом в далекую ссылку.

«Они еще пожалеют!» — многозначительно произнес Евгений, доставая с антресолей просторные чемоданы. Дорога, ведущая его к желанным материальным благам, лежала через курортный городок, где ощущалась нехватка в технических силах, способных обеспечить бесперебойную работу винно-пивных автоматов.

Однажды, находясь там на отдыхе, Евгений познакомился у пивного автомата с полным человечком, который, крякая от удовольствия, потягивал пиво и после очередного стакана вытирал со лба пот большим клетчатым платком.

— Жарко! — с улыбкой, как бы извиняясь, объяснил он Евгению. — Но чувствую себя отлично!

— У вас здоровый организм, — заметил Евгений.

— Не жалуюсь, — удовлетворенно произнес человечек. — Все дело в климате. Горы, море, с другой стороны степь, сухой воздух, короче говоря, грех не быть здесь здоровым.

— Выходит, вы местный? — спросил Евгений.

— Выходит, — процедил человечек, его маленькие узкие глазки неожиданно забегали по сторонам и, резко остановившись, застыли на Евгении: — А вы кто будете?

— Курортник.

— А по профессии?

— Инженер-механик.

— Очень нужная профессия, — вздохнул человечек. — У нас в городке вам бы не было цены!

— Это почему? — поинтересовался Евгений.

— Дефицитная профессия. Я бы давно уволил механика по этим автоматам, но не могу найти ему замену, — вздохнул человечек. — Пьет, сволочь, и вообще ведет себя как приехавший с дальнего Севера курортник, деньги швыряет на ветер и к тому же еще хвастается этим, болтает черт знает что! Трепач! В торговле! Вы понимаете, что это такое?!

— Нет, — искренне признался Евгений.

— Тогда вы ничего не понимаете, — покачал головой человечек. — Вы только не подумайте, что я боюсь его болтовни. У меня в делах полный ажур. Я работаю аккуратно, меня даже зовут знаете как?

— Нет.

— Аккурат Аккуратович! А вас?

— Евгений.

— Что-то знакомое. Ах да, есть известный поэт с таким именем. Но поэт мне не нужен, а инженер-механик вот как требуется! — сказал Аккурат Аккуратович и провел по горлу рукой.

— Странный у вас механик, — заметил Евгений. — И ведет себя странно. Я инженер и ничего лишнего позволить себе не могу.

— У нас вы все могли бы! — загадочно улыбнулся Аккурат Аккуратович, достал листочек бумажки и написал номер телефона. — Это на всякий случай. Нужно будет — позвоните. Спросите Бондарева. Я вижу, вы человек интеллигентный, не подведете. А я вас не обижу. И не бойтесь, у меня во всем полный аккурат!

Евгений вспомнил об этом разговоре через два года, когда незримый и негласный конфликт с Муравьевым достиг апогея. Предварительно созвонившись, Евгений выехал для переговоров с Аккурат Аккуратовичем.

— Вовремя приехали, скоро сезон начнется, — радушно встретил его Аккурат Аккуратович и сразу перешел к делу: — У меня во всем полный аккурат. И сухое вино, и особенно пиво согласно правилам торговли имеют границы крепости. Пусть будут низшие границы. Это никого не волнует. Ни закон, ни даже потребителей. Они мечтают лишь о том, чтобы было пиво, и в жару потребляют его в таком количестве, что довольны все — и потребители, и закон, и мы, работники торговли!

— Понимаю. Но я еду сюда не один, а с женой, — сказал Евгений.

— Это сложнее. Хотя жену, пожалуй, можно посадить на размен монеты. Но куда же тогда девать Ларису? Ладно, это моя забота! — протянул руку Аккурат Аккуратович. — Дело сделано! До встречи!

Евгений переехал в курортный городок в конце апреля, легко снял неплохую для юга комнату и приступил к руководству автоматами. Получку они с женой получили в конторе местного торга, а через час к Евгению подошел Аккурат Аккуратович и вручил ему конверт.

— Первый раз! Надо отметить! — засуетился Евгений.

— Надо! — спокойно сказал Аккурат Аккуратович, направляясь к винному автомату. Он помыл два стакана, поочередно подставил их под струйку вина и, наполнив, поставил на столик.

— Вот так! — сказал Аккурат Аккуратович. — Дай бог не в последний!

— Спасибо, — покраснел Евгений.

— Не за что. Каждому свое, — многозначительно произнес Аккурат Аккуратович. — Сейчас без техники никуда. Не случайно говорят, что мы живем в век прогресса. Какой хитрый автомат! Наливает грамм в грамм! Но ты, человек, сделай так, чтобы он наливал на пять граммов меньше. Нормы почти что допускают. И никто ничего не заметит, а мы сразу почувствуем. Твое дело. Можешь этим и не заниматься. Но я хочу тебе дать простор для творчества! Чтобы ты не закисал. Понимаешь, инженерик?!

Евгения покоробило это наглое предложение и особенно слово «инженерик», произнесенное с явным пренебрежением, до которого не доходил даже сам Муравьев.

Евгений хотел вспылить, поставить на место этого зарвавшегося торгаша, но почувствовал всю безысходность своего положения (не возвращаться же обратно в КБ) и смолчал, плотно сжав губы. В ту же секунду он решил отомстить этому Аккуратовичу, доказать ему, что он не «инженерик», а инженер с большой буквы, с самой что ни на есть пребольшой в человеческом понимании размеров шрифта. И Евгений очень скоро и умело сделал так, что автомат стал недоливать вино и пиво, но не на пять граммов, а только на четыре. Евгений считал, что этим он проявил гуманизм по отношению к потребителям и одновременно одурачил Аккурат Аккуратовича. У того действительно не сходилась бухгалтерия, он стал нервничать, подозрительно посматривать на автоматы и даже замахиваться на них рукой. Но не один Аккурат Аккуратович нервировал Евгения, его раздражали подвыпившие клиенты, смотревшие на механика как на официанта и при любой неисправности автоматов вопившие истошным голосом: «Механик! Механик!» Евгений вспоминал ребят из КБ, сердце сжималось от тоски по привычному и, казалось, навек потерянному образу жизни. Да еще жена говорила: «Не могу я смотреть на эти пьяные рожи. То нахально глазами раздевают, то глядят как на жулика, пытающегося их непременно обсчитать. А вчера подошел ко мне завсектором из нашего НИИ и от удивления рот разинул. А я говорю: «Следующий! Проходите быстрее, не задерживайтесь!» Стыдно стало. Я теперь всегда с опаской поглядываю на очередь — как бы не встретить кого-нибудь из наших. Из наших… Не наши они уже теперь».

От горьких слов жены еще больше щемило сердце, на нижние ресницы накатывалась слеза, но тут перед взором Евгения вставало холодное, невозмутимое лицо Муравьева, и сентиментальность мгновенно испарялась, оживали старые душевные раны, и начинали казаться мелкими и ничтожными все другие обиды.

«Зато здесь хорошую денюжку платят! — говорил Евгений жене. — Мы еще покажем этому Муравьеву, мы еще посмотрим — кто — кого!» Заочная борьба с бывшим начальником велась повседневно и сравнительно скоро увенчалась первой значительной победой, выразившейся в покупке золотого кольца с малюсеньким, но настоящим бриллиантом. Евгений торжественно надел кольцо на палец Наташе. Она прижалась к Евгению и еще раз подумала, что поступила правильно, отказавшись от двухнедельной зарплаты и последовав за мужем на этот курорт. От перенесенных страданий и нахлынувших чувств слезы брызнули из глаз Евгения, и он, не скрывая их, гордо приподнял подбородок:

— Это слезы счастья, Наташа! И мы еще покажем, кто мы и на что способны!

— Ты у меня самый лучший! — ворковала на груди у Евгения жена, любуясь своим колечком.

Походы на симфонические концерты Евгений считал маршами протеста, желая ими показать, что он нисколько не опустился, по-прежнему в высшей степени интеллигентный человек, у которого, вопреки проискам Муравьева, растет благосостояние и респектабельность.

Евгений и супруга специально проходили мимо винно-пивных автоматов, презрительно поглядывая на ошеломленных и изнывающих от жажды клиентов, которые при виде столь шикарной пары начинали думать, что от жажды у них начинаются галлюцинации и они видят не механика с кассиршей, а иностранных господ туристов или большое курортное начальство.

Далее супруги следовали мимо особняка Аккурат Аккуратовича, из садика которого надрывался дешевенький проигрыватель, вещающий миру голосом Аллы Пугачевой о том, что не все могут короли.

— «Аккорд» держит, сквалыга! — усмехнулась Наташа. — А что ему стоит купить «Грюндик»?!

— Ничего не стоит, — согласился Евгений. — Зато у него все и всегда в аккурате! Осторожный человек. Этого у него не отнимешь! Но до ужаса бескультурный!

С видом явного интеллектуального превосходства продефилировав мимо особняка Аккурат Аккуратовича, супруги выходили на кишащую курортниками набережную. Чего бы только ни отдал Евгений за встречу с Муравьевым, но мог ее и отложить, надеясь в дальнейшем предстать перед ним в еще более великолепном и неотразимом обличии — в фирменном чистошерстяном костюме, в японских часах фирмы «Сейко» самой последней модели и наимоднейших узконосых туфлях с высоченным каблуком. Но пока этот момент не наступил, болела душа, и поэтому на концерте, при звуках старинной сонаты, Евгению начинало казаться, что он распят на винном автомате и не один Муравьев, а десятки Муравьевых глумятся над ним, выплескивая ему в лицо недопитое пиво, и мало этого: видя его жажду, медленно и смачно потягивают сухое неразбавленное вино, отказывая ему даже в единственном глотке. А он терпит это надругательство и ради сохранения своего достоинства, и ради достоинства всех обиженных этими Муравьевыми. Беснуется солнце, мучает жажда, силы покидают распятого мученика, но тут трагичного Баха сменяет нежный Равель, и Евгению чудится, что кто-то из его рук и ног выдирает гвозди, — это заботливый и деловой Аккурат Аккуратович. Стоящая рядом с ним Наташа тут же смачивает йодом раны и ловко бинтует их. Вытащен последний гвоздь, забинтована последняя рана, и Евгений даже неожиданно для себя взмывает вверх и уже в не замызганном пивом венгерском джинсовом костюмчике, а в самом высококачественном джинсовом облачении фирмы «Вранглер», взмывает под радостные крики и аплодисменты товарищей по КБ, товарищей по несчастью и честных тружеников всего света. Недолго длится этот блаженный и ни с чем не сравнимый по ощущениям полет, Равеля сменяет современный композитор, а это означает, что концерт приближается к концу и впереди нудная работа под солнцепеком у осточертевших винно-пивных автоматов. Успокаивало лишь то, что эта работа не доставляла Евгению особых хлопот. Автоматы были хорошо отрегулированы, механика требовали редко. Раза два-три в день к нему подходили, как правило, пожилые, нервные клиенты и требовали, чтобы он прогнал расположившуюся рядом с автоматами группу заросших волосами юнцов в грязноватых майках и шкурках, по мнению клиентов, мешающих своим непотребным видом нормальному отдыху и потреблению напитков.

Евгению тоже не нравились грязные одежды юнцов, но он считал, что своим видом они протестуют против всякой несправедливости и тем самым против бесчеловечных действий Муравьева. Поэтому Евгений отвечал нервным клиентам, что у нас в стране демократия: кто не хочет мыться и стричься, тот не моется и не стрижется, и если не наносит этим вреда обществу, то никто не имеет права посягать на его личность, но если клиентам не по душе это хипповое собрание, то они могут перейти к автоматам на другом конце набережной. Нервные клиенты подозрительно косились на Евгения, но не жаловались, по крайней мере заявлений в торг на него не поступало.

На следующее после концерта утро, ровно в одиннадцать Евгений включил автоматы и радостно обомлел, увидев среди группы хипповых юнцов здоровенного детину, настолько первобытного вида, настолько заросшего и в такой немыслимой шкуре, что, наверно, сам Муравьев вздрогнул бы от ужаса и страха, встретив этого хиппаря, несомненно протестующего против всякого мракобесия и унижения человеческого достоинства в любой форме.

III

Ютти спустился к перевалу, за которым горбились маленькие горы, а за ними, по его расчетам, должны были находиться люди. Но людей он увидел раньше, чем думал. Укрывшись в больших шипящих мешках, они передвигались по ровной, хорошо утрамбованной полоске твердой земли, ныряющей между горами и, видимо, ведущей к людским пещерам. Преодолев страх, Ютти спустился на эту полоску и пошел вдоль нее. Люди в мешках проносились мимо, не обращая на Ютти внимания, а он, услышав приближающийся шум, каждый раз крепко сжимал в руках топорик, ожидая внезапного нападения.

Постепенно Ютти успокоился и даже стал вглядываться в прозрачные стенки движущихся мешков, но ни в одном из них не увидел Атти.

Неожиданно его взору открылось море. Издалека и с высоты оно не казалось бескрайним, и Ютти принял его за горное озеро очень больших размеров. А вот людские пещеры, построенные над землей, настолько поразили его воображение, что на какое-то время он забыл об Атти и о всякой опасности. Он не ожидал, что пещер будет так много. Он даже не представлял себе, что людей такое громадное количество, что они живут вместе, и с грустью вспомнил о своей одинокой судьбе и о том времени, когда он жил с родителями и рядом была семья Атти, как они сообща охотились и потом, уминая добычу, грелись у очага. Ютти подумал, что поступил правильно, не вступив в борьбу с людьми. Он не справился бы с ними и навсегда потерял Атти.

Полоска привела Ютти прямо к пещерам, и он позавидовал людям, построившим для себя такие просторные и удобные жилища. Ютти удивляло миролюбие людей, ему было непонятно: почему они раньше охотились за ним, а сейчас не трогают его, но отняли у него Атти? Их много, страшно много, и, видимо, трудно будет разыскать среди них любимую. Поэтому Ютти решил терпеливо ждать встречи с ней.

Солнце выползало из-за моря, как бы заманивая людей на пляжи, гладило их ласковыми ультрафиолетовыми лучами, чтобы потом, когда они разомлеют от неги и блаженства и потеряют над собой контроль, превратить пляжи в гигантские сковородки.

Ютти позавтракал сухой козлятиной, напился воды из фонтанчика и подумал, что будет делать, когда кончится еда. Не подниматься же за ней в горы? Позволят ли люди ему охотиться здесь? И вообще: где они берут пищу? — ведь поблизости не видно никаких животных. Ютти вышел на перекресток нескольких полосок и вздрогнул, увидев группу очень похожих на себя людей. Их было четверо — двое юношей и две девушки. У всех четверых волосы спадали до плеч, тела прикрывали короткие шкурки неведомых Ютти животных, а вот животы и ноги укрывала выгоревшая, вытертая материя с массой заплат. В первый момент Ютти подумал, что это тоже снежные люди, только с других гор, но, внимательно разглядев их, он понял, что ошибся, что у этих людей слабые руки, которые не справятся ни с барсом, ни даже с обычной горной козой, а на лицах и в телах вялость и леность, совершенно несвойственные снежным людям. Зато все четверо приняли Ютти за человека из своего клана, они поразились его фирменной шкуре, наверняка твердому характеру, который позволил ему довести себя до такого первобытного вида — мечты каждого хиппаря.

Они подошли к Ютти и, не скрывая восторга, стали знакомиться.

— Рем, — представился первый юноша.

— Ромул, — протянул руку второй.

Ютти не знал, что делать с ней, и в ответ инстинктивно протянул свою руку ладонью вверх. Ромул ударил по ней своей рукой и рассмеялся:

— Порядок! Будем знакомы!

«Интересно они знакомятся», — подумал Ютти и на всякий случай нащупал рукой острый топорик.

— БТ, — в книксене присела перед ним первая девушка и протянула руку для поцелуя.

Ютти решил тоже проявить миролюбие и, как Ромул, сильно ударил по руке девушки. БТ вскрикнула от боли и испуга, а остальные трое рассмеялись, приняв этот неожиданный жест Ютти за оригинальную шутку.

— А это наша Мальборо! — с гордостью произнес Рем, показывая на вторую девушку.

Хорошо скроенное создание с длинными ногами, гибкой фигурой и нахальным взглядом небрежно кивнуло головой. Ютти подумал, что она могла бы жить в горах и со временем ее можно было бы брать с собой на охоту; конечно, ей далеко до Атти, та более легкая и сильная, но с такими задатками вполне можно стать снежной женщиной.

Мальборо даже не подозревала о своих возможностях в этом направлении, но ее заинтересовал необычный наряд Ютти, и она выдавила из себя несколько слов:

— А как вас зовут?

— Как зовут? — переспросил Рем, удивленно глядя на молчащего Ютти.

— Не стесняйся, говори, — улыбнулся Ромул, — ведь я по паспорту Роман, Ромка, а ты кто?

— Ютти! — догадавшись, что от него хотят, выдохнул Ютти.

— Ютти? — удивилась Мальборо. — Вы из Финляндии?

Ютти не понимал, что они спрашивают, и занервничал, судорожно сжимая мешок.

— Да ты не волнуйся, — стал его успокаивать Рем. — Тут все свои. Может, ты язык не понимаешь. Шпрехен зи дойч? Суоми?

— Нет, он не оттуда, — уверенно сказал Ромул и заговорщически подмигнул Ютти: — Может, ты из Ельца или Клинцов? Я тоже раньше стеснялся, говорил, что из Киева, а сам я родом из Конотопа. Теперь не стесняюсь, говорю прямо: «Из Конотопа!» Это даже оригинально. Москвичей здесь как нерезаных собак. А из Конотопа я один! А ты откуда? Чего молчишь?

— Не с гор же свалился? — спросил Рем, показав на ближайшую гору.

Ютти наконец догадался, что от него хотят, но, вспомнив прежние преследования, показал на горы в противоположную сторону от своей пещеры.

Юноши и девушки расхохотались его очередной, по их мнению, шутке, к тому же сказанной с такой тоской на лице и грустью в глазах, что не засмеяться было просто нельзя.

— Караим? — в ответ пошутил Ромул, толком не зная значения того, что спрашивает.

— Ютти! — громко произнес Ютти, решив, что люди забыли, как его зовут.

— Пошли, — сказала БТ, — от него сейчас ничего не добьешься. Забалдеет — сам расколется.

— Пойдемте с нами, — на всякий случай на «вы» обратился к Ютти Ромул: «Вдруг этот тип на самом деле из Финляндии или из Швеции! У них там тоже немало оригиналов! И почище наших!»

Ромул был самым старшим в группе по возрасту и по положению — все остальные его слушались. Он прекрасно понимал, что они не имеют ничего общего с западными хиппи, больше выпендриваются, чем протестуют, а если и протестуют, то только против принципа «каждому по труду, от каждого по способностям». Трудиться они не любили, особенными способностями не обладали, а жить хорошо хотели. Но общество не шло им навстречу. И это несовпадение они объясняли местью общества за то, что они особенные, не такие, как все, а вся особенность их заключалась в нечесаных шевелюрах и рваной, заношенной одежде. Ромул прекрасно понимал это, но такая игра его устраивала и в какой-то мере успокаивала — он работал грузчиком в овощном магазине, и без образования надеяться на большее ему не приходилось, а тут он чувствовал себя на высоте положения, чуть ли не начальником, которого не только слушаются, но уважают и даже любят. У Ромула был давний роман с Мальборо, а проще — с Веркой, машинисткой из Брянска. Они списывались и каждый год проводили отпуск в этом курортном городке. В прошлом году они приняли в свою компанию Рема и БТ. Рема звали Николаем, жил он в Кременчуге, закончил ПТУ, но не пошел на завод и находился в основном на иждивении родителей, зарабатывая немного на почте за доставку в ночное время срочных телеграмм.

БТ по паспорту значилась Люськой, работала она секретарем в одном из московских жэков, но не хвасталась московской пропиской, понимая, что в жизни для девушки очень многое значит внешность, а данные у нее были весьма средние, и, как считали ее подруги, она, если брать в расчет туристов, могла претендовать на замужество лишь с представителем очень дружественной нам Болгарии. Ее потому и прозвали по названию болгарских сигарет — БТ.

Зато Мальборо, обладая незаурядной внешностью, могла рассчитывать на иное, и не случайно ей дали имя американской сигаретной фирмы.

Ромул знал цену каждому в своей группе и нисколько не удивился, когда заметил, что Мальборо не без любопытства рассматривает Ютти, подозревая в нем финна или другого фирменного иностранца. Ее подозрения увеличились, когда вся группа уселась у винно-пивных автоматов, и Ютти достал барсовую шкуру и расстелил ее на асфальте. Мальборо с непривычной для себя элегантностью уселась рядом с Ютти, нежный мех вызвал в ней бурю приятных чувств, и скользивший по морю прогулочный катер превратился в ее воображении в прогулочную трансатлантическую яхту. На капитанском мостике в белом джинсовом костюме и ковбойской шляпе стоял Ютти, рассматривая в подзорную трубу загадочный иноземный порт с тропическими пальмами, обезьянами и бананами, которые можно было бесплатно и без очереди сорвать с любого дерева. А внизу на палубе в кресле-качалке сидела Мальборо и курила «Кент». На ней была розовая туника, синие джинсовые туфли и белый тюрбан. Кресло раскачивал слуга-негр и пел голосом Джо Дассена нежную любовную песню.

— Миледи! — обратился к ней с капитанского мостика Ютти. — Не хотели бы вы попробовать джина со льдом?

— Хочу с тоником! — капризно ответила Мальборо.

— Тоник кончился, — неожиданно высказался негр голосом официанта из брянского ресторана «Десна».

— Милый друг! — сказала Мальборо Ютти. — Как ты думаешь, в этом порту есть тоник?

— Там все есть, даже сервелат! — скрипящим от многочисленных выпивок голосом ее родного брата проговорил негр.

Этот слуга стал раздражать Мальборо, и она пригрозила ему:

— Пой Джо Дассеном, а не то уволю!

Слуга ничего не ответил ей, но скорчил злую гримасу.

— Ютти! — изо всех сил закричала Мальборо. — Он устроит на корабле восстание — и мы никогда не попадем в Гонолулу!

— Кукиш с маслом! Тебе никогда не видать Гонолулу! — зло проговорил негр голосом предместкома из конторы, в которой работала Мальборо.

— Ютти! — завопила Мальборо. — Ютти, ты слышишь меня?! Пусть он поет Джо Дассеном!

— Я исправлюсь, миледи! — снова заговорил своим голосом слуга-негр, но запел песню из репертуара Льва Лещенко.

«Обман! Кругом сплошной обман!» — подумала Мальборо, пришла в себя и увидела в море удаляющийся прогулочный катер, перед собой винно-пивные автоматы и курортников, а из грез наяву осталась одна барсовая шкура. Мальборо еще раз пощупала ее, сомнений не было, она сидела на шкуре из настоящего натурального меха, и рядом с ней находился загадочный необычный хиппарь с целеустремленным взглядом, он впивался им в проходящую перед ним вереницу отдыхающих, как будто искал в ней кого-то позарез ему нужного, даже больше — необходимого как воздух, не замечая, что слева от него расположилось отнюдь не дурное создание, относящееся к нему с интересом и весьма благосклонно.

Евгений включил автоматы и, заметив Ютти, сразу подошел к нему.

— Евгений, — улыбаясь сказал механик и протянул руку.

— Ютти, — улыбнулся Ютти, сильно стукнув ладонью по руке Евгения.

«Это у них такой обычай», — подумал Евгений и сказал:

— Вы бы наверняка не понравились Муравьеву. Я ему тоже оказался не но нраву, и он пытался сгноить меня на маленькой ставке. Но не на того напал! Мы еще посмотрим, кто — кого! Увижу — мимо пройду, руки не подам, а вам — всегда пожалуйста!

Евгений решил показать Ютти свое расположение снова протянул руку и опять получил по ней сильный удар.

— Ютти! — четко произнес Ютти, удивляясь, что люди плохо запоминают его имя.

— Евгений! — еще раз представился Евгений, предварительно убрав руки за спину. — Давайте выпьем за наше знакомство!

Он на минуту скрылся в помещении за автоматами и вынес оттуда чайник с вином и два стакана.

— Это настоящее, — гордо прошептал он, наполняя стаканы до самых краев. — Чтобы жизнь была полная!

Солнце закончило свое заигрывание с курортниками и обрушило на них поток разящих лучей. Хотелось пить и Ютти: последовав примеру Евгения, одним большим глотком осушил стакан.

— Еще? — спросил Евгений и протянул руку за стаканом, но, увидев замахнувшегося соседа, успел вовремя убрать ее, и Ютти, промахнувшись, попал по столу.

Ютти подумал, что человек не хочет больше контактировать с ним, и направился к расстеленной на асфальте шкуре, а Евгений, недоуменно пожав плечами, взял в руки чайник, стаканы и понес их в помещение за автоматами, удивляясь силе воли этого хиппаря, отказавшегося не только от общения с ним, но и от бесплатной выпивки.

Ютти опустился на шкуру и вдруг почувствовал, что одна рука Мальборо обнимает его за спину, а другая протягивает наполненный стакан.

«Ударить или нет?» — подумал Ютти. До спины он не дотянется, а если ударить по руке со стаканом, то выльется жидкость. Ютти взял стакан и выпил вино. После этого одна рука девушки убрала стакан и легла на его колено, а вторая нежно и приятно прошлась по позвоночнику. У Ютти закружилась голова, соседство Мальборо возбуждало его и уводило прочь от того, ради чего он очутился здесь.

— Атти! — собрав остатки сознания, закричал Ютти и протянул руки к проходящей мимо него толпе.

— О жене вспомнил! — усмехнулся Ромул.

— Дай ему еще стаканчик — обо всем забудет! — подзадорил Мальборо Рем. — Слабак! У нас в Кременчуге таких можно встретить только в диетической столовой!

— Дистрофик! — резюмировал Ромул и добавил: — Или законченный алкаш. От рюмки косеет!

А Ютти протягивал руки к людям, как бы желая сказать: «Ну что плохого я сделал вам? Отдайте мне мою Атти, мою любовь, мое счастье, мою жизнь!»

IV

Солнце закончило свою зверскую работу и, словно опасаясь мести обожженных жертв, благоразумно пряталось за горы. Автоматы работали четко, стараясь обслужить возможно большее число травмированных солнцем курортников.

Евгений заметил, что теперь все без исключения клиенты кажутся ему вполне приличными людьми, пропасть, разделявшая его и их интеллекты, куда-то исчезла, да и не в ней оказалось дело — клиенты способствовали росту товарооборота местного торга и, самое главное, его, Евгения, процветанию. Евгений заново отрегулировал автоматы, и они стали недоливать ровно пять граммов, приведя в соответствие бухгалтерию Аккурата Аккуратовича, тем самым успокоив его, не такого уж плохого человека (а у кого нет недостатков?) и, что тоже немаловажно, увеличив долю прибыли механика и кассирши.

Наташа перестала бояться встречи со своими прежними сотрудниками, считая себя более передовым человеком, находящимся намного ближе к жизни, чем они, прозябающие среди колб и реторт и получающие по сравнению с ней сущие копейки. Семья готовилась нанести Муравьеву второй и на этот раз комбинированный удар — на прицеле были серьги с бриллиантами для Наташи и японские золотые часы для Евгения. Муравьев об этом даже не подозревал, и тем неожиданнее и сильнее должен был подействовать на него удар. Кому Евгений мог рассказать об этом, а поделиться наболевшим очень хотелось, пожалуй, только с Ютти, ярко и гневно протестующему хиппарю, но он весьма недружелюбно отнесся к механику. И еще удивляло, что Ютти по-прежнему днями просиживает со своей компанией у автоматов, но не пьет ни вина, ни пива. «Это весьма смахивает на голодовку!» — восторженно подумал о нем Евгений и был недалек от истины. Ютти давно уже прикончил захваченную с собой козлятину, а зверей для охоты не было.

— Хочешь есть? — однажды спросил у него Ромул.

Ютти молчал.

— Жрать хочешь? Ам-ам? — пояснил Рем, имитируя принятие пищи.

Ютти утвердительно кивнул головой и несказанно обрадовался тому, что сможет утолить голод, и тому, что люди оказались значительно лучше, чем он думал. Многое в их жизни поначалу его пугало, особенно умение двигаться по воде и даже небу. А потом после долгих и мучительных размышлений стало восхищать и это, и умение делать другие чудеса, и не просто чудеса, а полезные для жизни. «Вот бы перенести их в горы!» Но быстро передвигаться по земле, да еще в длинных мешках, которые однажды при нем столкнулись и покалечили много людей, он бы никогда не стал. Куда лучше ходить по земле, как он и другие умные люди. Их множество, и они придумали и сделали много интересного. Но ведь Ютти тоже человек, к тому же попавший в беду, а люди пока ничем не поделились с ним и даже не предложили пищу. Это больше всего поражало Ютти. У себя в горах он первым делом накормил бы пришельца. Он даже стал думать, что люди хотят уморить его голодом. Но вот наконец один из них, видимо, предлагает ему еду. Значит, люди решили позаботиться о нем! А как могло быть иначе? Ведь они люди! И они должны помочь ему в поисках Атти!

— Атти! — закричал Ютти. — Атти! Атти!

— Может, спагетти? — спросил Ромул. — Спагетти! Спагетти!

— Атти! Атти! — стоял на своем Ютти и показал рукой на Мальборо, чтобы люди поняли, что он ищет девушку.

— Смотрите, ему еще и баба нужна! И пожрать не дурак, и развлечься с бабой! Губа не дура! — захихикал Рем.

— Тебе нужна Мальборо? — озабоченно спросил Ромул. — Мальборо?! Мальборо?!

— Атти! Атти! — твердо произнес Ютти.

— А Одри Хепберн не хочешь? Одри Хепберн! Одри Хепберн! — издеваясь, предложил Рем.

Ютти отрицательно покачал головой:

— Атти!

Он догадался, что эти люди не знают Атти и предлагают ему другую девушку. Значит, они как-то хотят помочь ему. Тогда пусть найдут его любимую. И они помогут ему, поскольку знают теперь, как ее зовут.

— Так что же тебе надо — бабу или ам-ам? — снова захихикал Рем.

— Ам-ам! — кивнул головой Ютти, с удивлением для себя вымолвив новые слова.

Все рассмеялись от того, как испуганно и странно произнес он их.

— Тогда башли на бочку, сеньор! — картинно поклонился Ромул, но побоялся протянуть руку.

Ютти в растерянности молчал.

— Жрать хочет, а жмотничает! — констатировала БТ.

— Валюту жалеет, скупердяй! — угрюмо заметила Мальборо.

— А вы жмот, сударь! Жмот! Жмотище! — заключил Ромул.

— Ютти! — сказал Ютти, подумав, что его называют другим именем.

— Дураком прикидывается! На дармовщинку пожрать хочет! — съязвила БТ. — Не на таких напал!

— Придется реквизировать у него барсовую шкуру! — решил Ромул. — Тем более он задолжал нам за жилье!

— А конфликта не будет?! — предупредила Мальборо.

— Не будет, — сказал Ромул. — Совершим товарообмен. За шкуру дадим ему майку, трусы и пляжные туфли. Он, видимо, нудист, но у нас это могут не понять, и нагорит всем. Придется ему приодеться!

Рем отвел Ютти в свою комнату, где они вместе ночевали, свернул шкуру, а взамен сунул ему туфли, плавки и майку с головами четырех популярных певцов. Увидев, что Ютти растерялся, он помог ему облачиться в новое одеяние. Ютти этому не сопротивлялся, даже обрадовался, давно заметив, что так одеты многие люди, и помня, что отец с детских лет приучал его отличаться не одеждой, а силой и ловкостью.

— АББА! — сказал Рем, показывая на изображенный на майке популярный эстрадный коллектив.

— Ам-ам? — переспросил Ютти.

— Они? — усмехнулся Рем и тихо сказал: — У тебя валюта есть? Не бойся. Мы сейчас с тобой вдвоем. Никто не узнает. Есть?!

Ютти догадался, что у него что-то спрашивают, и, для того чтобы увильнуть от вопроса, полез в свой мешок, достал оттуда несколько прозрачных камешков, с которыми он и Атти забавлялись, наблюдая, как они блестят и переливаются под солнечными лучами, и высыпал их на ладонь Рему.

— Это мне? — от удивления выпучил глаза Рем.

Ютти ничего не ответил, поеживаясь от непривычного ощущения материи, а взбудораженный Рем со шкурой под мышкой и камнями в руке выскочил из комнаты.

— Камешки необработанные, покажем ювелиру! — осмотрев их, посерьезнел Ромул. — А он — ничего, этот фирмач, совсем не похож на акулу капитализма! Легко расстается с ценностями! Даже удивительно!

— А ты этих акул видел? — съязвила БТ.

— В «Крокодиле»! Сколько угодно! — с претензией на остроумие отпарировал Ромул.

— Как бы мы все не угодили в этот «Крокодил». Вместе с акулами! — сверкнула глазами осторожная Мальборо. — А вдруг это не фирмач? А вдруг это…

— Оттуда? — ухмыльнулся Ромул. — Чепуха! До такой маскировки они еще не дошли!

— А кто же он тогда? — спросила БТ.

— Кто? Кто есть кто? Кто же он? — не найдя сразу ответа, стал тянуть время Ромул, чтобы не уронить перед компанией авторитет всезнающего человека. — Я думаю… Да, я почти не сомневаюсь, что это какой-нибудь большой ученый, по всей вероятности — академик. Они очень странные люди, чудаки, одним словом — того.

— А откуда у него камешки? — засомневалась Мальборо.

— Он — геолог, точно геолог! — нашелся Ромул, и все ему поверили.

Камешки, а заодно и барсовую шкуру отнесли местному ювелиру, именующему себя, судя по вывеске, мастером по обработке полудрагоценных камней, которые изредка еще выбрасывало на берег когда-то богатое ими море. Ювелир объяснял этот факт очень просто: «Нельзя же у моря только брать, лишь брать и брать, вы ему и дайте что-нибудь, а уж потом берите. Море не успевает за вашими потребностями. Вы думаете, что в море мало только сердоликов или опалов? А где бычки?!»

Ювелир сразу отложил в сторону пять из принесенных Ромулом семи камней, а два поднес ближе к глазам и, будучи не в состоянии скрыть радость, причмокнул от удовольствия:

— Откуда они у вас, молодой человек?

— Камни необработанные! — со знанием дела ответил Ромул.

— Понимаю, — протяжно и нудно произнес ювелир. — Значит, желаете сказать, что по профессии вы геолог. Я вас правильно понял?

— Правильно, — нервно вымолвил Ромул.

— Я вам охотно верю, охотно, понимаете? — продолжал свою игру ювелир. — Вы и шкуру принесли…

— Необработанную, — прервал его Ромул.

— Понимаю, вы еще и охотник, так сказать, по совместительству с геологической деятельностью еще и охотитесь, это сейчас очень модно…

— Что модно? — явно нервничая, не выдержал Ромул.

— Модно работать на двух ставках. Видимо, неплохо зарабатываете? А? — вопросительно уставился на Ромула ювелир и, увидев, что клиент достаточно сильно разволновался и потерял уверенность, резко закончил: — За все получите пятьсот рублей!

— За шкуру? — быстро пришел в себя Ромул и решил перехватить инициативу. — Меха сейчас, сами знаете, в цене. Выходит, пятьсот за шкуру?

— За мою веру к вам! — побагровел от деланного негодования ювелир. — Пятьсот! Наличными! На юге! У моря! Вы меня понимаете?!

— Ладно, — после небольшого раздумья сдался Ромул. — На юге деньги имеют особый аромат. Вы правы.

— У меня такая профессия, — перешел на прежний заунывный тон ювелир. — Я не могу ошибаться.

— Все. Давайте башли! Меня друзья ждут! — закончил разговор Ромул.

Ювелир молча отсчитал ему пятьсот рублей, хотел что-то сказать, но, посмотрев на Ромула, только развел руками: мол, как хотите, сделка завершена, всех вам благ, катитесь к черту.

Деньги разделили на четыре части.

— Может, ему отвалим? Немного? — предложила Мальборо.

— С какой стати? — возразил Ромул. — Ведь мы его кормим!

Действительно, они доставали Ютти пищу. Они заходили в столовую самообслуживания, набирали на раздаче холодные закуски и, чтобы не расплачиваться, не доходили до кассы, даже до горячих блюд, где их мог заметить кассир, и возвращались обратно. Ютти питался салатами из огурцов и капусты, творогом и кефиром, а жаждал мяса, без которого не обходился ни один день его жизни в горах. Ютти готов был вынести любые трудности, мучения, даже одно из самых тяжелых для него испытаний — голод, но боялся обессилеть и быть не в состоянии спасти Атти. Он долго присматривался к работе столовой и увидел, что люди в конце раздачи получают мясо, а отдают за него то, что Ромул и Рем называют башлями. Ютти сидел на полу и думал: «Они взяли у меня шкуру, я отдал им цветные камешки. Неужели им будет жалко дать мне совсем ненужные для охоты и разведения огня пустяковины, за которые дают мясо?!»

Ромул закончил дележку денег и побледнел, увидев, с каким решительным видом к нему направляется Ютти.

— Башли! — подойдя к Ромулу, с горским акцентом вымолвил Ютти.

— Чего? — от неожиданности переспросил Ромул.

— Башли! — повторил Ютти и нахохлился, как орел перед нападением на добычу.

Таким его Ромул еще никогда не видел и, забыв о своем авторитете, промямлил:

— Ты извини, Ютти. Мы просто не успели вручить тебе твою долю. — Затем он полез в карман и вытащил оттуда десятку: — Ничего не поделаешь. Придется скинуться!

Все последовали его примеру, и, получив деньги, довольный Ютти побежал к столовой. Там он, как все люди, взял поднос и стал в очередь. Когда он молча появился перед девушкой, отпускающей вторые блюда, и пронзил ее голодным и диковатым взглядом, то она настолько опешила и растерялась, что вместо слов: «Мясо кончилось» — подала ему отложенную для себя порцию и вместо рожков положила туда картофель-фри. В конце раздачи он отдал кассирше все четыре десятки.

«Проверка пришла!» — смекнула она, тут же вернула три десятки, а с четвертой сдала точно, хотя обсчитывала каждого клиента на две-три копейки, что в конце дня давало немалую прибыль. А тут она перепугалась и уже до закрытия не обсчитывала никого. Увидев и на следующий день Ютти, она решила, что если на ее след напали и если этот, работающий под хиппи, товарищ не перестанет здесь столоваться, то ей придется перевестись в другую столовую или даже поменять профессию.

Насытившись хорошим куском мяса, Ютти почувствовал прилив сил и в надежде встретить Атти до позднего вечера дежурил на набережной. Он вернулся в комнату, которую снимал Рем, только после того как набережная опустела полностью. Рема дома не было. Он вернулся вместе с Ромулом и девушками уже за полночь. Вся компания, изрядно накачанная коньяком и шампанским, нетвердо держалась на ногах, но излучала веселье и даже радость.

— Погуляли — финиш! — первой объяснилась БТ.

— Отходную справляли! Завтра уезжаем! — доложил Рем, и все вдруг замолчали, сообразив, что нескоро им придется так здорово погулять на немалые и шальные деньги, расплачиваться беспечно, бросая десятку на чай, да еще в интуристовском ресторане, плясать до упада, затем голенькими искупаться в море, согреться коньячком, когда еще?

Пьянее всех был Ромул, но вида не подавал и даже сумел сосредоточиться. «Отдых как отдых, — думал он. — Но погуляли сегодня славно! Рассказать в Конотопе — никто не поверит. Здорово здесь. И уважение, и клевая баба. Разве ее заманишь в Конотоп? Но, возможно, и на следующий год они увидятся. Если бы точно знать, то работать было бы веселее. А то скука. Туда — ящики с картошкой, обратно — пустые, туда ящики с яблоками, обратно — пустые. Еще хорошо, когда с яблоками. А вот пойдет капуста…»

Молчание длилось недолго. Первым его нарушил Рем. При одном воспоминании о ночных дежурствах на почте, беготне по уснувшему городу, когда по десять — пятнадцать минут ждешь, пока тебе откроют дверь и, чертыхаясь, примут срочную телеграмму, а она о внезапном приезде нелюбимого родственника или вообще чужого человека, бывает, о смерти близкого, и тогда начинаются слезы и стоны, при одном воспоминании об этом сегодняшний вечер казался ему счастьем, настоящим счастьем, и хотелось обнять весь мир.

— Я люблю тебя, Ютти, ты настоящий друг! — неожиданно бросился Рем к Ютти и вдруг зарыдал: — Тебе ничего для друга не жалко! Ничего! Ты — настоящий друг! «Если друг оказался вдруг…» А ты — настоящий!

Затем Ютти обнимала Мальборо, искренне, по-женски ласково и, уткнувшись ему в плечо, приговаривала:

— Прощай, Юттюшенька, прощай! Хоть ты и не тот, кого я ищу, но все равно не поминай лихом. И не какая я не Мальборо, а Верка, секретарша я. Понимаешь, Юттюшенька? Каждый день вокруг меня одни и те же морды, ходят и командуют: «Это сделай! то напечатай! а то перешли!» Каждый день! А ты добрый. Прощай, Юттюшенька, и не поминай лихом!

БТ хотела броситься ему на колени, но решила, что после Мальборо не произведет никакого впечатления, хотела оставить ему свой телефон, но раздумала давать его чокнутому человеку. И даже если он очухается, то, будучи академиком, никогда ей не позвонит — вокруг него наверняка вертится масса других девушек.

Ромул решил, что его авторитет не позволяет ему фамильярничать, и как мог официальнее сказал:

— Ютти, если будешь в Конотопе, то спроси у любого Ромула — и тебе скажут, где меня найти. Спроси у любого!

Ромул победоносно оглядел компанию, но не обнаружил на лицах друзей желаемого эффекта. Каждый думал о своем.

— Уезжаем! — неожиданно радостно закричал Рем, потому что было очень тоскливо, а душа требовала веселья.

— Едем! — поддержала его Мальборо. — «Мы едем, едем, едем в далекие края!»

— Я в Кременчуг! В Кре-мен-чуг! В Кре-мен-чуг! — показал Рем далеко за горы.

— А я в Ко-но-топ! Ко-но-топ! Ко-но-топ! — передразнил Ромул Рема и показал в другую сторону, хотя им было почти по дороге.

Ютти понял, что с ним прощаются, что от него уходят люди, которые относились к нему не враждебно, и пусть многое в их поведении странно, но с ними можно общаться. Эта мысль успокоила Ютти, но через мгновение он подумал о том, что люди живут и в других местах и могли в другое селение увести Атти. Ему будет очень трудно найти ее. Очень трудно. Но он теперь станет есть мясо, у него появится больше сил, и он обязательно разыщет свою любимую. Ютти решил показать, что способен на многое, и к великой радости всех присутствующих четко произнес еще одно новое для себя слово: «Ко-но-топ!»

V

То ли утомилось солнце, то ли распоясались облака, заслонив небосвод, но над курортным городком нависла мрачная грозовая пелена, опустошившая пляжи и даже уменьшившая горестную толпу у винно-пивных автоматов. Несчастные люди. Кто из них пришел сюда от скуки, не найдя более привлекательного места для отдыха, кто якобы в медицинских целях — расширить сосуды в связи с повысившимся давлением и в атмосфере, и в организме, а кто от малой культуры и потребности просто выпить.

— Сегодня дирижирует Мравинский! — дипломатично заметила Наташа мужу.

— Знаю, — нервно сказал Евгений. — Пусть дирижирует. У него своя работа, у нас — своя!

— Ты прав, — сказала Наташа, вспомнив разговор с местным ювелиром, который обещал ей показать новый серебряный перстень с очень забавным камешком. «Это будет третий удар по Муравьеву. Вот обрадуется Евгений!» — подумала она, а вслух сказала: — Я готовлю тебе приятный сюрприз. Это во-первых. А во-вторых, уходить ни в коем случае нельзя, так как тут же накляузничает Лариса.

Речь шла о кассирше, сидевшей до Наташи на размене денег. Лариса была немолодой, но еще довольно красивой женщиной, к тому же блондинкой, что на юге имеет немаловажное значение. Она в свое время закрутила роман с человеком, который сейчас занимал в городе довольно высокий пост, и хотя был уже женат, имел двух детей, но, как говорили люди, по-прежнему благосклонно относился к Ларисе, то ли в память о былом, то ли по каким другим причинам. Аккурат Аккуратович долго думал, куда пристроить Ларису, и в конце концов нашел ей место метрдотеля в небольшом ресторане второго разряда.

Лариса коротко постриглась, сшила себе черный костюмчик, который должен был подчеркивать серьезность и значимость ее новой должности, и выглядела так, как будто собиралась идти на службу не в ресторан, а в монастырь. Но клиенты второразрядного ресторанчика не понимали важности ее положения, делали ей недвусмысленные предложения и даже хватали за руку, как рядовую официантку. Это злило Ларису, и новая должность не устраивала ее ни морально, ни материально, поскольку официанты не хотели делиться с ней чаевыми, а как заставить их — она еще не знала.

Лариса не без сожаления вспоминала спокойную, хорошо оплачиваемую работу на размене денег и не могла простить приезжей семье потерю этого места.

Вопросы бесперебойной работы автоматов ее не волновали, и она решила отомстить Наташе и Евгению, обвинив их, разумеется анонимно, от имени массы отдыхающих, в антисанитарном состоянии автоматов. На большее она не решилась, опасаясь поссориться с Аккурат Аккуратовичем, имевшим в городе большое влияние, в том числе и на ее бывшего возлюбленного. Санитарная комиссия напугала Евгения, он обещал собственноручно подметать площадку перед автоматами и был вынужден множество раз поднимать тост за чистоту и гигиену торговых точек, дегустируя с членами комиссии неразбавленное вино, хранящееся в безобидных чайниках.

Но на этом месть Ларисы не закончилась, и она подговорила двух симпатичных, хорошо успевающих в школе мальчишек незаметно уносить от автоматов стаканы, что ребята стали делать, и весьма ловко, не столько за вознаграждение, сколько из озорства.

«Стаканы! Механик, стаканы!» — раздавалось чуть ли не ежечасно, и вконец издерганный Евгений нес новые стаканы, не зная, сколько их понадобится завтра — десять, пятнадцать или двадцать пять. Наташа, занятая разменом денег, не могла отвлекаться и уследить за ворами, а сообщать в милицию и привлекать ее внимание к работе автоматов Евгений не решался. Ситуация создалась напряженная. Лариса торжествовала.

Ютти каждый день приходил к автоматам и, покинутый уехавшими хиппарями, сидел там один, не спуская глаз с проходивших людей. Ночевал он на лежаках у моря, пустяковины, за которые ему давали мясо, кончились, а любимая девушка не появлялась. Иногда внимание Ютти отвлекали крики у автоматов, вслед за которыми выбегал покрасневший Евгений с выпученными глазами и новыми стаканами.

Ютти было жалко кричащих людей, которым не из чего было пить, раздосадованного Евгения. Он давно уже заметил ребят, ворующих стаканы, и, когда они, очень постаравшись, устроили у автоматов скандальную обстановку, в несколько прыжков догнал их и привел к Евгению.

Ребята расплакались, просили не говорить родителям, не сообщать в школу и все свалили на тетю Ларису, пускавшую их за это в ресторан послушать музыку и посмотреть на взрослую жизнь.

Евгений несказанно обрадовался — наконец-то прекратится это безобразие, и будет посрамлена Лариса, и наконец-то этот гордый хиппарь решил завязать с ним отношения, совершив столь гуманный поступок. Евгений притащил чайник с вином, но Ютти отрицательно покачал головой.

— Вы меня обижаете, — искренне сказал Евгений. — Я вам так обязан. Может, вам что-нибудь нужно? Скажите! Не стесняйтесь!

Ютти почувствовал, что к нему расположены, что-то предлагают, и четко вымолвил: «Башли!»

Евгения эта просьба обескуражила, и он даже сразу не смог ответить.

— Пожалуйста, — помедлив, сказал он, но ему не захотелось давать деньги. Прежде для поимки злоумышленников он бы пожертвовал большую сумму, а теперь что-то мешало расставанию с деньгами, и все его существо противилось этому акту.

— Может, дадим немного? — шепнула ему Наташа. — Может, ему на жизнь надо?

«Небось на выпивку просит», — хотел сказать Евгений, но вспомнил, что Ютти не пьет, и задумался: «Конечно, как интеллигент интеллигенту я должен помочь этому человеку. Мы из одного клана, мы против Муравьева. Но почему я должен помогать материально? Это уж будет чересчур вызывающе! К тому же примитивно. Лучше протестовать в душе, морально поддерживать друг друга, морально, а не материально!»

— Башли! — повторил Ютти, не видя в руках Евгения пустяковин, и от волнения грозно засопел.

— Дай ему десятку! — взвизгнула Наташа. — А не то… не то он сам начнет воровать стаканы!

Евгений похолодел от этой мысли и полез в карман пиджака, но, нащупав там бумажку в двадцать пять рублей, посчитал, что это многовато для Ютти, и снова ощутил в себе нежелание расставаться с деньгами. Ютти смотрел на Евгения непонимающими глазами — неужели ему жалко пустяковин? Попади он в горах в тяжелое положение и обратись с просьбой к Ютти — разве он не помог бы ему и пищей, и одеждой и не пустил в жилище?

Ютти стало жалко Евгения: видимо, он настолько слаб, что не может обеспечить всем необходимым даже себя. От такого несчастного человека нельзя требовать ничего.

Ютти с жалостью и сочувствием посмотрел на Евгения и подумал, что, когда у него будут пустяковины, он обязательно поделится ими с этим бедным человеком.

Ютти сел на свое место и снова уставился на проходящих мимо людей. Он уже очень долго ищет Атти. Люди идут и идут, им нет конца, но он должен когда-нибудь наступить, но прежде должна показаться Атти. Ютти бросится к ней навстречу и скажет: «Атти, я столько времени искал тебя, я столько прошел и пережил ради нашей встречи, и я еще раз понял, что не могу жить без тебя!»

Немолодой мужчина с грустными, тронутыми хмелем глазами присел рядом с Ютти и протянул руку:

— Обрезкин я, Михаил Федорович Обрезкин.

— Ютти, — тихо вымолвил Ютти, но бить по протянутой руке не стал, заметив, что люди от этого вздрагивают и кривятся от боли.

— Странное имя, — сказал Обрезкин. — Я вас давно приметил. Вы чем-то опечалены. И я тоже. От меня ушла жена. Банально. Понимаю. Но ничего поделать с собой не могу — десять лет прошло, а до сих пор переживаю. И обида гложет. Ведь мы любили друг друга. А расстались в этом городе. Я еще тогда был полным сил, задорным. Приехал сюда во главе экспедиции. Искали мы снежного человека. Безуспешно. Но я верил, что он существует. А может, мне просто хотелось, чтобы он существовал. И вот однажды рано утром, когда ребята из экспедиции еще нежились в спальных мешках, решил я прогуляться по горам. «Может, мы ищем снежного человека не в то время, когда надо? — подумал я. — Ведь должен же он когда-нибудь охотиться?!» Карабкаюсь я по горам, выхожу на ровную площадку и вдруг слышу шум — бежит кто-то. Смотрю — зверь. Барс! Несется изо всех сил. А за ним — снежный человек! Йети! Честное слово! Не надо смеяться или иронизировать. В этом месте все смеются. А зря. Я этого снежного человека видел в упор. Вот как сейчас вижу вас. Роста он приблизительно вашего. Он меня не заметил. Я успел спрятаться за камень. Через метров двадцать нагнал он барса, схватил за шею и начал душить. Зверь пытался вырваться, но через полминуты затих навсегда, а снежный человек насколько мог распрямил согнутые плечи и гордо поскакал с ним по камням куда-то наверх. Кстати, вы зря так горбитесь. У вас может увеличиться сутулость. Йети скрылся, а я бегом к ребятам. Еле их растормошил. Весь день прочесывали мы окрестность. Нашли обглоданные кости горной козы. Мясо поджаренное! Поджаренное на костре! Явно человеком! А мне потом говорили: «Конечно, человеком, но почему именно снежным? Может, это просто туристы готовили шашлык?» Какие туристы? Они там не бывают! Их тропы в стороне! Но мне никто не верил. А может, не хотели верить? Спускаемся мы в город. Звонит мне по телефону шеф: «Сворачивайте экспедицию. Мы больше не можем тратить средства на неактуальную романтику!» — «А какая романтика актуальная?» — спрашиваю я. «Вы ребенок или дурак! — говорит шеф. — Немедленно возвращайтесь!» А на следующий день в газете появилась статья самого Котягина, в которой научно доказывалось, что снежного человека не существует. Я прочитал эту статью и улыбнулся. Но после того как меня проработали на разных инстанциях, да еще на каких и какие люди, я уже больше не улыбаюсь. Возможно, мне тогда померещилось — и я увидел то, что хотел видеть, короче, нафантазировал. Нет йети и не было!

Обрезкин посмотрел на Ютти, и глаза его стали очищаться от хмеля, от волнения заколыхалась грудь, он даже захотел встать, но о чем-то задумался и сокрушенно покачал головой.

«Как переживает человек! — подумал Ютти. — И называет имя, очень похожее на наше. Может, он ищет кого-нибудь из снежных людей, так же, как я Атти?! Но у нас в горах никого не было с точно таким именем. Может, он путает? Вдруг я смогу ему чем-то помочь и он перестанет так сокрушаться?!»

— Ютти! — взял человека за руку Ютти и показал на себя, а потом на горы. — Ютти! Атти! Отти! Етти!

— Вы верите в снежного человека?! — усмехнулся Обрезкин. — Миф это, легенда, даже говорят, что чистейший бред. Нет и не было йети! Нет и не было! Лучше послушайте, что произошло дальше.

Крепко поссорились мы тогда с женой. Она назвала меня неудачником и сказала, что после статьи Котягина у меня нет никаких перспектив и что она жалеет о потерянных со мной годах. Тут я не вытерпел и назвал ее негодяйкой. Погорячился. Не вошел в ее состояние — все-таки женщина. Не подумал об этом. Был еще молодой, горячий и невыдержанный. Слово за слово. Поругались мы напрочь. Она первой мириться не хотела, а я считал себя обиженным, ведь я для нее жил и хотел найти снежного человека не только ради науки, но и для того, чтобы она могла гордиться мною. За горячность я потом извинился, но было уже поздно. И после проработок, после ее ухода я стал выпивать. Иногда так всего сжимает, что сил нету. Когда не ладится работа, придет на помощь коллектив. А когда не складывается личная жизнь? Тут мы одни. Сами с собой. И надеяться не на кого. Ты, я смотрю, тоже весь извелся. Извини, что я с тобой перешел на «ты». Такое ощущение, что уже видел я тебя где-то и мы давно знакомы. Извини. Нелегко тебе. Сразу видно. Если хочешь, расскажи о себе. Может, полегчает. Не хочешь — не надо. Ты человек сильный. Наверно, мог бы задушить барса. Ты молодец. Ты надо мной не смеешься, и в награду я расскажу тебе сказочную историю. Никому не рассказывал, а тебе так и быть.

Поведал мне о ней один западный ученый по фамилии Биллмауер. На симпозиуме в Лозанне. Давно это было. Еще до статьи той злополучной. На приеме разговорились. В конце симпозиума. Биллмауеру я понравился. «У вас в глазах есть ненормальный блеск! — сказал он мне. — И в облике одержимость! Вы настоящий ученый!» Смотрю я сейчас на себя в зеркало и ничего такого не нахожу. Может, тогда что и было или, может, он перехвалил меня? Какое это теперь имеет значение?! А история, рассказанная мне Биллмауером, весьма занимательна. По его словам, в начале прошлого века несколько цирковых магов покинули арены и решили создать чудеса для всего человечества, чтобы люди могли подивиться неведомому, окунуться в мир романтики, отвлечься от обыденности жизни и просто отдохнуть после работы. Качество чудес, масштабы арены цирков и количество зрителей магов не устраивали, и их можно понять. Фокусники привлекли к работе ученых, и вот одна из таких комплексных групп, тайно именующая себя «Фокус-Мокус интернейшнл», куда входили и русские люди, организовала взрыв доселе неизвестного человечеству вещества — на воздушном шаре подняли его над глухой тайгой и взорвали. Эффект был невообразимый. И уже многие десятки лет так называемая «тайна тунгусского метеорита» волнует умы ученых и людей всего света. «Лучше совместно разгадывать тайны, чем воевать!» — дружески улыбаясь, сказал мне Биллмауер. По его словам, другая комплексная группа этого же сообщества соорудила из разных материалов подводное чудовище и запустила его в Лох-Несское озеро. «А снежный человек? — спросил я. — Его тоже имитировал кто-нибудь из магов?» — «Нет, — сказал Биллмауер. — В списках чудес этого сообщества снежный человек не значится». Я весь затрепетал от этих слов, и, возможно, действительно тогда в моих глазах был ненормальный блеск. Как быстро летит время. Кажется, это было совсем недавно. Со мной была Лена. Она всегда старалась сопровождать меня. Куда бы я ни ехал. Она не ревновала меня. Просто ей было интересно со мной. Всюду. И как глупо мы расстались. Обидно, что так несуразно. И вот, когда я начинаю думать о несуразице своей жизни, меня всего сжимает. Будь добр, брат, сходи разменяй трояк и возьми вина. Мне стыдно появляться у автоматов. Сегодня весь день торчу.

— Башли! — удивился Ютти, увидев протянутый ему трояк, да еще от человека, которому он ничего не дал и ничем не помог.

«Значит, есть добрые люди, такие же, как я», — подумал Ютти и, забыв о голоде, побежал к автоматам. Разыскав Евгения, он с радостью протянул ему деньги. «Издевается!» — подумал Евгений, но через мгновение его осенило: «А не провокация ли это? Не хочет ли этот хиппарь вовлечь его в свою организацию? Возьмешь деньги — потом от них не отвертишься. Ишь какой свирепый вид! От такого просто не уйдешь!»

— Я вас не знаю! Вы обознались! — взяв себя в руки, по мере возможности спокойно произнес Евгений и повернулся к Ютти спиной.

А Ютти удивился и решил, что у этого человека появились пустяковины, и тогда он с чистой совестью направился в столовую, быстро поел там и снова занял свое место у автоматов, с новой силой вглядываясь в проходящих.

— Где вино? — полусонно спросил Обрезкин. — Нет вина! Ты добрый человек, ты видишь, что мне уже нельзя пить. И деньги мне не давай. А то я сам пойду и выпью. Ты очень добрый человек!

VI

Наступил бархатный сезон, и солнце заигрывало с отдыхающими, то одаривая их благодатным теплом, то кокетливо прячась за тучи и заставляя с надеждой, но томительно ждать своего возвращения.

В курортном городке многие уже знали Ютти и говорили о нем хорошо, поскольку хиппарь вел себя спокойно, и даже милиция, наблюдая за ним, тяжело вздыхала, мечтая о таком же поведении иных, не так оригинально одетых отдыхающих.

Ютти обычно сидел на своем месте, но иногда срывался с него и бежал навстречу сходящей с пристани женщине, не говоря ни слова, брал из ее рук тяжелые вещи и нес их до стоянки такси. Некоторые из женщин при этом вздрагивали, пугаясь облика Ютти и еще больше столь неожиданной помощи, а другие думали, что это один из видов знакомства, что Ютти заигрывает с ними, и потом очень удивлялись, когда, поставив вещи у машины, он молча удалялся прочь. Одна женщина догнала Ютти и сунула ему рубль. Ютти покраснел, так как считал, что мужчина не может принимать от женщины ничего, кроме ласки, нежности и помощи при лечении ран, и поэтому в ответ протянул оставшуюся у него рублевку. Теперь уже покраснела женщина и, разъярившись, долго бранила Ютти, а он не понимал за что и удивленно таращил глаза.

Помощь Ютти женщинам отдыхающие оценивали по-разному: женщины — как приятное чудачество, мужчины — как унизительную игру и угодничество. Но в общем-то Ютти прослыл добрым и отзывчивым человеком, обладающим чудесным даром — слушать другого, с ним можно было поделиться горем и бедой, и хотя в ответ он чаще всего безмолвствовал, но зато не спорил, не осуждал, не зная языка и считая себя не правым судить кого-либо и за что-либо. Время от времени к нему подсаживались посетители винно-пивных автоматов и, будучи подогреты солнцем и вином, начинали разговор без знакомства и особых предисловий.

Однажды Ютти внимательно слушал и разглядывал расположившегося с ним рядом сравнительно молодого, но располневшего мужчину в спортивном костюме и с побуревшим от алкоголя лицом, пытаясь по его интонации и жестам понять, что с ним произошло.

— Ты, брат, небось молот метал? — начал мужчина. — Я сразу догадался — руки у тебя длинные, плечи крепкие. Небось за семьдесят фугал? Чего молчишь? А я в волейбол за мастеров. Шесть лет в высшей лиге! Здорово, а? Чего молчишь? У меня с математикой всегда плохо было и с русским, а с прыжком — хорошо. Потом пас улучшил, прием наладил. В команду мастеров пригласили. На радостях с поляками залупил со второго по четвертому — целую минуту зал аплодировал! Во! Чего молчишь? Привык я к аплодисментам. Красивый был. Сильный. За границу ездил! Девушки одна к одной! Я на них сверху вниз поглядывал, вроде не замечал — и порядок, балдели от меня! Во! Чего молчишь? Другие режимили, в инфизкульт поступали, а я все за счет здоровья. На тренировках любые нагрузки выдерживал. И все довольны были. Но вдруг что-то у меня с прыжком случилось… И с пасом. А на одном приеме не выедешь. Во… Чего молчишь? Учиться идти? У меня с математикой всегда было плохо. И с русским. Какие еще были предметы — даже не помню. А тренером без диплома сейчас нельзя. Физоргом работаю. «Руки вверх, руки вниз». Во… Чего молчишь? И до того дошел, что теперь от баб сам балдею. Во… И тоска крутит, вертит. Ведь я к другому привык — аплодисменты, цветы, заграница, девушки и, само собой, уважение, почет. А теперь всего лишь: «Поставьте ноги на ширину плеч!» А их как ни ставь, все равно сыграешь в ящик. Рано или поздно. Разве вру? Чего молчишь? Вот приму свои граммы — и прыжок появляется, и аплодисменты, и все прочее! В мыслях, конечно… А у тебя такое бывает? Чего молчишь? Молот тоже долго не пофугаешь. Во… Может, выпьем? Теперь уж все равно. Чего молчишь? Ну, как знаешь. А я пойду. Во…

Ютти переживал, что не знает языка людей, но в данном случае почти не сомневался, что рядом с ним сидит некогда очень сильный, а теперь потерявший в себя веру охотник и ему необходимо вернуть уверенность. Ютти догнал человека и стал прыгать перед ним, напрягая мускулы рук и ног, как бы призывая делать то же самое и снова стать сильным.

— Во! — поразился мужчина. — Где же ты пропадал с таким прыжком?! А я уже свое отпрыгал. Пойдем лучше выпьем! А?

Мужчина наполнил стакан вином, поднес его ко рту, но Ютти вырвал у него стакан и выплеснул содержимое, считая, что эта жидкость, от которой мутится голова, помешает человеку хорошо охотиться.

Мужчина от неожиданности оторопел, а потом посмотрел на Ютти как на врага, совершившего страшное преступление. Ютти не понимал, чем вызвано такое гневное осуждение, и, недоуменно пожав плечами, отошел в сторону.

Иногда устав от непривычно долгого мышления, новизны впечатлений и палящего солнца, Ютти засыпал, и во сне ему слышался то журчащий ручеек, то шум водопада, то скрежет сползающего с гор ледника. Моментами Ютти казалось, что он видит Атти, но не в толпе людей, а идущую среди гор. Она думает о нем, улыбается и при этом ускоряет шаг, чтобы быстрее прийти к нему. Ютти мгновенно просыпался, напрягал зрение, ожидая появления любимой, но проходили минуты, часы, а ее не было.

Люди со своими разговорами не очень отвлекали Ютти от наблюдения. Лишь одна тетка, размазывая на лице слезы и косметику, часто хватала его за руку, считая, что он мало смотрит на нее и, видимо, не вникает в ее дело. Говорила она смачно, от души:

— Вот, милок, жисть какая! Кто кого обхитрит! Один ты, дурачок, всех слушаешь без выгоды. А я и тебе не верю. Может, ты писака какой? Мне про одного рассказывали. Тоже всех слушал, слушал, а потом все в книгу записал. Деньжищ получил — аж на две машины! Я тоже не дура. Каждый зарабатывает как может. Не знаю, говорить или не говорить? Вроде ты и впрямь дурачок. Скажу. Не удивляйся — я торгую картошкой. Скажешь — простое дело, а глянь получше — не простое. Это еще придумать было надо. Мозгами поворочать. Женскими мозгами и не в ту сторону! Ну, ладно. Снимаю я дубленку, лисью шапку, португальские сапоги и напяливаю на себя спецодежду. Это значит — полушубок, валенки и платок на голову. Тушь смываю, помаду сдираю, мешок в руки и в магазин. В овощной. Набираю пакеты с картошкой и ссыпаю ее в мешок. Усек, в чем дело? Дурачина! Ты молчи и слушай. Отъезжаю я от этого магазина на пять-шесть остановок. Захожу в приличный дом, поднимаюсь на последний этаж и начинаю сервис, то есть доставку товара на дом. «Картошечка! Кому нужна картошечка!» — звоню я по квартирам. Тут хозяйки выбегают. «Смотрите, — говорю я им, — какая картошка! Разве в магазине такую найдете?!» Они то на картошку смотрят, то на меня. Во мне не сомневаются. Вполне сельский, трудовой вид. Меньше пяти килограммов никто не берет. Я тут же на безмене отвешиваю. По сорок копеек за килограмм. А в сильные морозы по полтиннику. В среднем имею на килограмме тридцать пять копеек. Картошка кончается — опять в магазин еду. Там она завсегда есть. А насчет стыда и совести и говорить не хочу. Я их обманываю. Они, видать, еще кого-то. Жисть такая. Ведь я не ради себя стараюсь. Я бы и без дубленки прожила, и без лисы. Ведь живу без мужика. Одиннадцатый год. Ради дочки все. Надо было ее на ноги поставить и в институт определить. Сколько я денег на это извела, сколько передавала этим всяким преподавателям. И тем, и тем… Не сосчитать! Я, конечно, считала, на всякий случай, и, если бы дочку в институт не приняли, я бы им такое показала! Ну, ладно… Теперь доченька моя, слава богу, на последнем курсе. Замуж собралась. И за кого ты думаешь? Ты на меня смотри! Так лучше будет! За профессорского сынка! Весь из себя тонкий, нос с горбинкой, лоб в три ладони, только малость прыщавый. И моя ничего. Плотная, и груди, и задок — все при ней. И скоро диплом будет. Не скрою — захотелось мне породниться с этими профессорами, вместе с ними чаи погонять, послухать, о чем они ведут разговоры. Дело к свадьбе. Я шубу на себя напяливаю, лису сажу на голову, ноги вдеваю в португальские сапоги и знакомлюсь с будущим зятем. Мерси-пожалуйста. Он руку дочкину просил, а я ему говорю: «Коли любишь, то всю бери, с руками и ногами». Стала готовиться к свадьбе. Какие расходы! Пришлось новый дом освоить: «Кому картошечки?!» — кричу. Открывается дверь, и на пороге появляется — кто ты думаешь? Да ты сюда гляди! Сюда! Мой будущий зятек! Увидел меня в полушубке и валенках и с лица сразу сбледнул, но держит фасон. «Проходите, говорит, будьте как дома!» Тут евойная мать выскакивает, папаша ихний — профессор в пижаме и шлепанцах. Сын им чего-то на ухо шепчет. «Ну все, думаю, не бывать свадьбе, не гонять мне с профессором чаи. Ладно. Обойдусь. Но дочку жалко. До смерти. Одна она у меня». Слышу, в соседней комнате родители шушукаются. Жду, когда гнать начнут. Время идет, а не гонят. Мать орет, значит, против, и вдруг слышу — ихний отец-профессор начинает подавать голос: «Нашему растяпе как раз нужна такая невеста! Видать, она в мать пошла, работящая, деревенская! Куда хочешь пробьется. Наш с ней никогда не пропадет!» Затем снова зашушукались. Скоро выходят и улыбаются, за стол приглашают испить чайку с яблочным джемом. И тут подумала я, что эти профессора хотят обхитрить нас. Уж чересчур любезные и стелются. Видать, моя дочка большего стоит. А они, сукины дети, желают породниться с нами и на нашем горбе своего сыночка вывести в люди! Ну куда ты снова глядишь? Ты скажи — права я или не права?! Жисть какая! Никому верить нельзя! Кругом обман! И ты молчишь! Боишься правду сказать, шкурник!

Ютти показалось, что эта женщина похожа на раненую и разъяренную тигрицу, охраняющую свое потомство, и в каждом живом существе видит потенциального врага. Если бы он знал, где у нее рана, то помог бы, покрыл больное место целебными листьями. Ютти хотел показать свое миролюбие, снял с себя майку и протянул женщине.

— Да ты действительно дурачок! Неужели ты думаешь, что я напялю на себя этакую срамотищу?! — провизжала женщина и, покачивая бедрами, засеменила по набережной.

«Жаль беднягу!! Она еще долго будет мучиться!» — подумал Ютти, но вслед за ней не пошел, зная, как опасно да и бесполезно иметь дело с ранеными тигрицами.

Разные люди подходили к Ютти, а один седовласый мужчина с еще черными усами и бровями долго бродил вокруг него, присматривался, что-то шепча про себя, закидывая вверх голову и жестикулируя руками, пока наконец не решился подойти:

— Желаю здоровья, генацвале! Будет здоровье — счастье будет! А что, кроме здоровья, нужно человеку? Кому больше ничего, а мне еще нужно, чтобы у человека был свой финт! О! Не понимаешь? Популярно объясню. Месхи знаешь? Плохо, что не знаешь. Играл в футбол такой футболист. Нападающий. И был у него свой финт. Мог обыграть любого защитника. В любой команде. В любой стране. О! И все защитники, все тренеры и даже научные работники пытались разгадать финт Месхи. Но ничего не получилось. Такой сложный был финт. Сейчас много хороших игроков, все они обучены обводке, но каждого из них можно остановить. Почему? Потому что все они обучены тому, что уже известно. Да еще одинаково обучены. Ни у кого из них нет своего финта. Месхи тоже останавливали. Подножку делали, за трусы держали, толкали в спину. Кто? Те, у которых не было своего финта! И они хотели, чтобы его не было у Месхи! Но это другой разговор. Я тебе еще расскажу. Жил у нас в Абхазии князь. Не хочу врать — жил на нетрудовые доходы. И другие были князья, и так же жили. Но у этого был свой финт — вывозил он со всего света самые диковинные растения и сажал парки по всему нашему побережью. Не для себя сажал, для всех людей. Построил туберкулезный санаторий для детей бедняков. Он до сих пор стоит. И растения разрослись. Других князей позабыли, а об этом помнят, до сих пор говорят и потом говорить будут. Потому что был у этого человека свой финт. О! Пойдем со мной, генацвале, я тебе еще расскажу. Я, ты, все мы генацвале. Не понимаешь? Ге-нац-вале!

Мужчина взял под руку Ютти и повел его по набережной. Ютти не стал сопротивляться, почувствовав исходящую от человека теплоту и подумав, что человек, говорящий с таким искренним чувством и темпераментом, вряд ли желает ему зла.

Вскоре они подошли к небольшому ресторану. Мужчина критически осмотрел наряд Ютти, покачал головой и, достав из бумажника десятку, сначала одну, а почесав затылок, и вторую, вошел в ресторан.

Лариса, в строгом черном костюмчике, с непроницаемым, как бы застывшим лицом, холодно встретила посетителей. Нисколько не смутившись, мужчина осторожно опустил в карман ее костюмчика двадцать рублей, что-то прошептал ей, и с тем же невозмутимым взглядом она проводила посетителей в отдельный кабинет. Затем мужчина сбегал на кухню, договорился с поварами о качестве и цене пищи и, вернувшись в кабинет, продолжил разговор с Ютти:

— Я тебе прямо скажу. Я за тобой давно смотрю. Здоровый, сильный, а сидишь на одном месте. Ждешь чего-то. А может, ищешь. И терпеливо-терпеливо. Не пьешь, не куришь, не знаю, когда ешь, а все ждешь и ждешь. Я бы так не смог. Терпение — о! Значит, у тебя есть свой финт. Выпьем? Не хочешь. Тогда я выпью за твое здоровье. Ты сациви попробуй. Вкусно? О! Скоро принесут шашлыки! Пальчики оближешь! Я не знаю, кто выдумал такое чудесное блюдо, но это был человек со своим финтом! О! Будь здоров и пусть сбудутся все твои желания! У меня тоже есть одно желание. Я тебе расскажу. Финта своего нет, а желание есть. Не умею я писать стихов. А какие у нас поэты! О! Не умею танцевать, как в балете. А как у нас танцуют в балете! О! Не умею петь. А как у нас все поют! О-о-о! «Тбилисо»… Нет, не умею. Выпьем за людей, у которых есть талант, талант петь или делать чеканку, талант слагать стихи или готовить вино, талант ждать или любить. За людей со своим финтом! О! А я работаю культурником в доме отдыха. Э-э-э… Но у меня есть большой сад. В этом году за огурцы я взял восемьсот рублей, за помидоры — тысячу двести, за мушмулу — полторы тысячи, за черешню — еще больше, потом пошли персики, абрикосы, виноград, мандарины… Я купил своему младшему внуку стереофонический магнитофон, старшему — «Жигули», детям я уже давно все купил. Я не случайно рассказал тебе о князе. Он посадил парки, а я хочу построить в нашем поселке стадион. Я и еще два соседа готовы дать на это деньги. Мы хотим, чтобы в нашем поселке вырос новый Месхи с новым финтом! Но как это сделать?! Никто не знает. Ни я, ни соседи. Дал бы взятку, но не знаю — куда и кому. Вот и ты молчишь. Слушай, почему ты всегда молчишь? Очень умный, что ли?! О! Извини, генацвале, не подумал, может, ты чем-нибудь болен? Может, тебе какое лекарство требуется? У меня невестка заведует аптекой. Хорошо. Я говорить буду. Выпьем за то, чтобы ты не зря ждал, чтобы все наши ожидания сбылись при нашей жизни, или при жизни наших детей, или при жизни наших внуков и правнуков — не имеет большого значения, потому что они тоже наша жизнь! О!

Мужчина и Ютти еще долго бродили по пустынной набережной. Мужчина пел, пританцовывая на ходу, рассказывал анекдоты и сам им смеялся громко и заразительно. Прощаясь, он обнял Ютти, и на его глазах сверкнули неподдельные слезы:

— Прощай, генацвале, будем живы — еще увидимся. Э-э-э… Вряд ли увидимся. Я завтра уезжаю домой. Я прожил жизнь, я знаю, что мы много говорим и желаем много хорошего друг другу, и я знаю, сколько сбывается из того, что мы желаем. Мы с тобой больше не увидимся, и я тебе последнее скажу. Несколько лет тому назад это было. Продаю я на базаре черешню. Подходит ко мне женщина, не наша, курортница, и просит сто пятьдесят грамм черешни. Весной это было. Черешня только появилась. Сто пятьдесят грамм! Я даже вешать не хотел! Э-э-э… Издевается, нахалка! Через силу, чтобы не оскорблять женщину, отвесил ей эти сто пятьдесят грамм, отвесил и сплюнул. А она покраснела и заплакала. И вдруг я чувствую, что со мной что-то происходит и из моих глаз тоже начинают капать слезы. Понял я, что не издевается она, а для ребенка покупает. Сто пятьдесят грамм. Больше не может. О! И точно — пошла она в сторону туберкулезного санатория, что еще тот князь построил. Когда тебе хорошо, то думаешь, что всем хорошо. Э-э-э…

Мужчина еще раз обнял Ютти и, махнув рукой, направился к гостинице. Ютти было жалко плачущего человека, очень доброго, накормившего его чудесным мясом, он долго смотрел ему вслед, ожидая, что тот вернется и о чем-нибудь попросит его, но человек скрылся за углом.

Ютти хотел повернуть назад, но тут из-за угла показались девушка и юноша, они двигались медленно, покачиваясь, и в первый момент можно было решить, что они еле бредут от усталости или даже ранения. Но вот они подошли ближе к Ютти, и по их безмятежным улыбающимся лицам он понял, что они счастливы и чувствуют себя так же, как когда-то и он с Атти среди травы и цветов в далекой горной ложбине. Ютти опустил голову, не завидуя этой паре, а для того, чтобы своим взглядом не смутить ее, но через мгновение выпрямился, почуяв, что влюбленным грозит опасность. На них надвигалась мрачная фигура с глазами, сверкающими холодным безрассудным блеском. Одурманенная плохим портвейном, одинокая и от этого озлобленная, она не могла вынести чужого счастья и ринулась на влюбленных. Девушка отпрянула в сторону, а юноша, выпятив грудь, встал перед ней, защищая от нападения. «Я поступил бы так же и не дал бы в Обиду Атти!» — подумал Ютти, с восхищением глядя на юношу, который заметно уступал противнику в росте и силе. Ютти хотел броситься наперерез фигуре, но не успел, она навалилась на юношу, и тут произошло чудо — юноша обхватил шею нападающего, резким ударом ноги подсек его ноги, и громадная фигура шлепнулась на асфальт. Ютти обомлел от происшедшего, первый раз в жизни он увидел, чтобы маленький человек мог победить такого большого. Фигура, сопя и сморкаясь, отползла в сторону, юноша повернулся к девушке, и тогда фигура неожиданно вскочила и снова бросилась на юношу, занеся над ним острый блестящий предмет. Ютти знал повадки хищных зверей, не спускал глаз с фигуры и на этот раз успел схватить ее руку и резко отвести назад. Фигура взвыла от боли и, поняв, что теперь придется драться с двумя людьми, попыталась вырваться, но Ютти крепко держал руку. Фигура умоляюще загнусавила и даже прослезилась.

— Отпусти, — сказал юноша и, видя, что Ютти не понимает его, показал рукой, что прощает нападающего.

Ютти покачал головой, считая, что такого человека отпускать нельзя, но юноша стоял на своем. Ютти разжал пальцы, и фигура, размазывая слезы, заковыляла прочь.

— Спасибо, вы спасли меня, — сказал юноша. По признательному взгляду юноши Ютти догадался, что его благодарят. Он улыбнулся, но от усталости улыбка получилась вымученной. — Вы устали, вам нужно отдохнуть, — понял юноша и предложил Ютти пойти к нему домой.

Ютти стоял в нерешительности, не понимая, что в точности говорит ему юноша, но не сомневаясь, что что-то доброе. Тогда юноша взял Ютти за руку и повел к дому, где он снимал комнату. По дороге он рассказал, что работает монтажником.

— Высотником! — гордо сказала девушка и показала наверх, а Ютти подумал, что идет рядом с человеком, который летает в больших ревущих птицах, больше всего на свете поразивших его воображение.

Ютти восхищенно посмотрел на юношу и еще раз поразился его силе.

— Вы-сот-ник! — гордо произнес Ютти.

— Мон-таж-ник! — в такт ему проговорила девушка, и они засмеялись.

Юноша привел Ютти к себе в комнату, угостил мясом, завернутым во вкусную оболочку, напоил горячей сладкой водой и показал на большую широкую лежанку.

— Спите, а мы пойдем погуляем, — улыбнулся юноша и направился к двери.

Ютти понял его и отрицательно замотал головой, он не мог допустить, чтобы юноша лишился счастья, какое испытывал он, находясь рядом с Атти, и подумал, что этот юноша еще добрее его, что он, Ютти, вряд ли решился бы на такой поступок. «Вот они какие добрые, люди! — подумал Ютти. — Наверно, я еще очень мало знаю их, и они не понимают моего языка, не знают, кто я и чего хочу».

Ютти решительно замотал головой, взял юношу за руку, подвел к лежанке и, улыбнувшись ему самой теплой, благодарной улыбкой, повернулся и вышел из комнаты. Ютти направился к морю, но даже морской ветер не вдохнул в него бодрость, настолько устал он за день, полный событий и переживаний. Ютти пробрался на пляж, лег спиной на свободный лежак и стал смотреть на небо. Солнце отдыхало, уйдя за горы и набирая силы для следующего дня, но черноту неба нарушали звезды. Они не могли заменить солнце, но они светили. А любой свет — это всегда надежда. И так разумно устроена природа, что хоть одна звезда — но она всегда горит на самом черном небе. Ютти смотрел на звезды и думал, что люди совсем не страшны, некоторые из них помогают ему, и даже те плохие, что увели Атти, должны вернуть ему любимую. Ютти очень надеялся на это и содрогнулся при мысли о том, что бы было, если бы он потерял надежду.

VII

Солнце находилось в распрекрасном настроении, обогревая нежными лучами тела и души курортников, а они, распластав себя на лежаках, от блаженства щурили глаза. И море едва шевелило волнами, походя на гигантский спокойный пруд. Безветренная тишина обуяла курортный городок, дышалось настолько легко, что забывались неприятности и беды.

Такого счастливого дня Евгений не припоминал в своей жизни. Радовался он и прежде, когда окончил школу, но тревожило будущее, грустно было расставаться с ребятами. И диплом инженера не принес ему ощущения счастья — неясно было, как дальше сложится жизнь. Счастье пришло, когда он познакомился с Надей. Целую неделю он парил над землей, влюбившись по уши в миловидную и умную девушку, и, несмотря на средний рост, в эти дни на баскетбольной площадке он перехватывал мячи у самых высоких, но не влюбленных гигантов. Казалось, счастью не будет конца. Но ровно через неделю пришлось шмякнуться на твердую поверхность планеты, когда стало ясно, что Надя никогда не станет женой младшего научного сотрудника. В отместку ей он через месяц женился на Наташе, с которой встречался еще до знакомства с Надей. Со временем боль и тоска отвергнутой любви покинули его, хотя иногда при воспоминании о Наде щемило сердце. Но сегодня Евгению впервые показалось, что не он потерял Надю, а она его, что он поступил совершенно правильно, женившись на Наташе. Жена поддержала его в самую трудную минуту жизни и стала ему преданным другом и соратником в нелегкой борьбе с Муравьевым. И вот в награду за верность сегодня утром Евгений торжественно надел на ее безымянный палец золотое кольцо с бриллиантом в четыре карата. Местный ювелир обещал еще подумать в этом направлении, улыбаясь и нежно воркуя: «С вами приятно иметь дело, голубчики. Хочется, чтобы хорошие вещи попадали к хорошим, интеллигентным людям. Наведывайтесь, голубчики, всегда буду рад!»

«Это уже полная победа! — засиял Евгений, представляя себе вид Муравьева, ошеломленного блеском драгоценнейшего камешка. — Ха-ха! У Муравьева отвиснет челюсть и задергается левая нога, как бывает после разноса у начальства!» Евгений вдруг почувствовал себя сильным, твердо стоящим на земле человеком, чуть ли не колоссом, и море показалось всего лишь большой лужицей, которую можно преодолеть без особого труда, а клиенты у автоматов представились приковылявшими на водопой гусаками, индюками и другой мелкой домашней птицей. Зато Наташа увиделась не кассиршей в вылинявшем от солнца халатике, а принцессой в одежде от Диора и сидящей не на табуретке, а в резном кресле времен Людовика XIV с подобающим этому монарху видом, когда он произносил свою известную фразу: «Королевство — это я!»

Но чего-то, по мнению Евгения, все же не хватало у Наташи. «Драгоценностей!» — мелькнуло у него в голове, и он стал мысленно украшать жену, набрасывая на нее колье, ожерелье, браслеты, кольца и перстни на каждый палец, мало этого — самое массивное кольцо с лунным камнем он с трудом, но продел ей сквозь маленький нос, после чего бездыханного Муравьева унесли на носилках неизвестно откуда появившиеся слуги в белых одеждах и тюрбанах.

— Механика! — неожиданно закричал один из гусаков, оказавшийся Аккурат Аккуратовичем, в шутливом, а значит, хорошем расположении духа, что свидетельствовало о наличии в его голове новой идеи, сулящей немалые прибыли.

— Я здесь! — не без радости вернулся к действительности Евгений и улыбающийся предстал перед начальством. — Чем порадуете, Аккурат Аккуратович?!

— Пока ничем! — сузил глазки Аккурат Аккуратович, оглядываясь по сторонам: — Вы не видали тут заросшего волосами чудака?

— Сегодня еще не появлялся, — сказал Евгений, не понимая, зачем мог понадобиться шефу этот странный субъект. — Кстати, он уже торчит здесь третий месяц! Длинный у него отпуск!

— Так-так… — углубившись в свои мысли, задумчиво произнес Аккурат Аккуратович.

— На днях ни с того ни с сего этот тип предложил мне трояк! — продолжал Евгений.

— Предложил деньги?! — не скрывая изумления, воскликнул Аккурат Аккуратович, что бывало с ним крайне редко. — Этот?! Деньги?!

— Да, я сам поразился, — сказал Евгений. — И разумеется, не взял их.

— Почему?

— Мало ли что… Странный субъект… Не пьет, не пристает к женщинам. Сидит сиднем, уставившись в одну точку. Ни разу не видел, чтобы он купался. Очень странный субъект!

— Да… Да… — задумчиво почесал затылок Аккурат Аккуратович и, как бы очнувшись от сна, раскрыл глаза: — А ты почему не плаваешь?

— Видимо, приелось, Аккурат Аккуратович. Первые дни регулярно купался — утром, в обед и вечером. Как закон. А теперь что-то не хочется, — развел руками Евгений. — Сам не пойму почему.

— А чего тут понимать, дорогой товарищ, — осклабился Аккурат Аккуратович, делая ударение на слове «дорогой». — Акклиматизировались, дорогой товарищ, стали местным жителем, дорогой. Только не надо всем демонстрировать, что вы такой дорогой…

— Я вас понимаю, — покраснел Евгений. — Я буду осторожен!

— Вот и хорошо! — сузив глазки до такой степени, что не стало видно зрачков, произнес Аккурат Аккуратович и внезапно опять повеселел: — Тогда все будет в аккурате, не будь я Аккурат Аккуратович!

Солнце усилило натиск лучей, и Аккурат Аккуратович ушел в тень. А Ютти еще спал, хотя обычно просыпался рано, до прихода людей, которые, к его удивлению, с утра нежились на лежаках, вместо того чтобы охотиться. «Видимо, поэтому они выдают мясо только в обмен на пустяковины, а не всем желающим», — думал Ютти. И голод, и мысли об Атти, о затянувшихся поисках мучили его всю ночь. Он заснул только под утро. Неожиданно его разбудил мужской голос:

— Извините, молодой человек, но это наш лежак. Вот квитанция: «Иванов. На десять дней». Я не шучу. Я и есть Иванов.

Ютти открыл глаза и увидел мужчину и мальчика, жующего яблоко.

— Другие места проданы, а я с ребенком, — смутился мужчина и, заметив, что Ютти, глотая слюни, смотрит на жующего яблоко сына, достал из сумки самый крупный плод и протянул его Ютти: — Возьмите. Мытое.

Ютти взял яблоко, быстро проглотил его, затем спустился к морю, зашел в воду по колено и, заметив проплывающую рыбку, резким рывком вытащил ее на поверхность и отнес мальчику. Улыбнулся мужчина, засмеялся от радости мальчик, а довольный собой Ютти направился к автоматам, размышляя о том, какой добрый человек этот Иванов: «Непонятно, как он узнал, что я голоден, ведь я не просил у него пищу. Значит, он очень понимающий человек, даже больше, чем я, и как хорошо, что я ответил добром на его доброту!»

«Хороший хлопец, — подумал мужчина об Ютти, хотя его смущали четыре странных головки, изображенные на майке Ютти. — Уж если нельзя без моды, то лучше бы носили «Песняров» или Зыкину».

Мужчина приехал на курорт из таежного леспромхоза, куда можно было добраться летом по реке, а зимой лишь при помощи воздушного транспорта. Бригадира пятой бригады шестого леспромхоза Терентия Михайловича Иванова покоробил внешний вид Ютти, особенно майка и небритое лицо, делающее его похожим на Миклухо-Маклая, но, к сожалению, только внешне, и это сходство еще больше подчеркивало его, по всей видимости, немалые моральные и прочие недостатки, связанные с плохим примером в семье и неважной постановкой воспитательной работы на предприятии, где он трудился.

«А хлопец все-таки ничего, не совсем пропащий! — подумал мужчина после того, как Ютти совершил хороший поступок, подарив его сыну морскую рыбку. — Может, еще поумнеет, выправится!»

Но не этот случай, а нечто совсем другое сблизило с Ютти Терентия Михайловича, заставив его осторожно, извиняясь, разбудить занявшего его лежак парня и подарить ему самое крупное яблоко. Симпатию возбудило ненормальное для человека положение Ютти, наверное не сумевшего снять комнату на переполненном курорте.

Терентий Михайлович вспомнил, как позапрошлым летом приехал с сыном в Москву, чтобы показать ему столицу, как тряс своим бригадирским удостоверением перед администраторами гостиниц, как те смотрели на него с удивлением и усмешкой, как пришлось заночевать на голой скамейке в грязноватом вокзале рядом с таборными цыганами, бесконечно галдящими, снующими и кормящими маленьких детей.

На следующее утро Терентий Михайлович посадил сына в такси, благо деньги не успел истратить, да особенно и не было на что (у них в поселке, за исключением косметики и апельсинов, товары получше; японцы в обмен на лес присылают, и никакой очереди), и повез сына по Москве, хотя галопом по Европам, но показал ему основные достопримечательности, а вечером укатил с ним домой. Достопримечательности понравились, но и обида осталась. В поселке Терентия Михайловича уважали, не раз сиживал он в президиумах с начальством, даже областным, был награжден медалями, массой грамот и вымпелов и никогда не испытывал унижений. В леспромхозе все жили одинаково — питались в одной столовой, стриглись у одного парикмахера, мылись в одной бане, одевались из одного магазина, правда, начальство носило зимой лисьи шапки, а рабочие кроликовые, но на это никто не обращал особого внимания, и при большом желании можно было достать даже каракулевую папаху.

А тут чем-то не показался он администраторам гостиниц, вроде есть люди поважнее и почище его. Может, им не понравилась его обыкновенная фамилия?

Терентий Михайлович пожалел тогда, что не захватил с собой областную газету, где о нем писали так хорошо, что самому не во все верилось. И на юг он поехал без особой радости. Давали путевку, но на него одного, без ребенка, а очень хотелось показать сыну море. Вот он и прикатил сюда нервный, с опаской, снял каморку, где впритык стояли две кровати, мало с кем общался, дни проводил на пляже и не жалел на фрукты денег, хотя они дались ему нелегко, особенно зимой в жестокие морозы, да и весной в половодье доставались ненамного проще.

Терентий Михайлович с грустью смотрел на удаляющуюся фигуру бездомного Ютти, думая о превратностях и несправедливостях, еще имеющих место в общем-то хорошей нашей жизни.

Ютти занял свое обычное место, устремил взгляд на проходивших мимо людей, но тут же, потрясенный, вскочил, услышав рядом с собой голос, говоривший на языке снежных людей.

— Нука зера копа, Ютти! — ошеломили его слова, которые в переводе со снежного означали: «Не пугайся, я свой, Ютти!»

Ютти вскочил и увидел небольшого человечка с узкими глазами.

— Я сразу узнал тебя, Ютти, — сказал человечек на том же языке. — И по одежде, и по походке. Я жил на две скалы выше, чем твоя семья. Успокойся, я свой. Моего отца звали Маленький Отти. Он был небольшого роста, щуплый, с короткими руками. Его разорвали барсы. А мать умерла еще раньше. Чем-то отравилась. Ну и рвало ее, бедную, ну и трясло перед смертью. Страшно вспомнить. Я остался один. Меня хотел взять в свою семью твой отец. Сам ты был тогда совсем крошечный, а сейчас не просто Ютти, а Большой Ютти. Ты выжил. А если бы я остался в горах, то, наверно, и меня сожрали бы барсы. Зачем вымирать? Зачем жить в пещере, когда можно в хорошем доме. Правильно я говорю?

— Не знаю. Но знаю, что мы родились там! — показал Ютти на горы.

— Ну и что? — усмехнулся человечек. — Какую роль играет место рождения? Разве я обязан чем-нибудь тем камням, на которых я родился? Кем бы я был там? Маленьким Етти. Наверно, самым маленьким. А тут я Аккурат Аккуратович! Уважаемый в городе человек! Пойдем, я тебе покажу, где живу, и самое главное — как живу!

Ютти обрадовался встрече с земляком, хотя что-то его в нем настораживало, но что, он не мог понять, и последовал за Аккурат Аккуратовичем.

— Слушай, Етти, — сказал Ютти, — я спустился сюда по важному делу.

— Хочешь наладить торговлю барсовыми шкурами? Я тебе помогу.

— Нет, Етти. Я ищу Атти.

— Какую Атти?

— Дочку Итти.

— Разве у Итти была дочка? Наверно, она родилась после того, как я покинул горы.

— Видимо, так. Я люблю Атти больше жизни. Ее увели люди. Но я найду ее. Обязательно найду!

— Брось заниматься чепухой, Ютти.

— Нет, это очень важно, Етти.

— Етти? Что ты заладил: «Етти, Етти»! Я уже больше тридцати лет как Аккурат Аккуратович. Не смей так больше называть меня!

Аккурат Аккуратович поставил перед Ютти миску с вареным мясом и, наблюдая за тем, как он с жадностью поглощает пищу, погрузился в свои думы. А они были непростые и возникли с того момента, когда он заметил Ютти.

«Здоровенный дурак!» — подумал о нем Аккурат Аккуратович.

Дураками он считал всех наивных людей, бесконечно верящих словам и обещаниям, и удивлялся, как их много среди курортников. Но встречались люди жестокие, суровые, не поддающиеся ни на какие уловки. Таких людей он уважал и даже побаивался, а дураки, по его мнению, были прямо созданы для того, чтобы их обманывать. И Аккурат Аккуратович задумался о том, как ему получше использовать этого наивного снежного парня. Он даже удивился, что у него не возникло никаких родственных чувств к своему соплеменнику, и обрадовался этому. «Молодец, закалился что надо!» — мысленно похвалил он себя, и было за что — к своей цели Аккурат Аккуратович неуклонно стремился всю жизнь. Еще с того момента, когда сошел с гор и увидел массу людей.

«Я пробьюсь и займу среди них достойное место! — решил он. — Чего бы это мне ни стоило!» На первых порах пришлось нелегко. С трудом давался язык, мучительно шло учение в школе, но после того, как достал диплом об окончании торгового техникума, он посчитал себя готовым для победного восхождения по жизни. Был диплом, но отсутствовали знания и умение. Зато в большом количестве имелось нахальство. Молодой специалист стал выступать на всех собраниях городского пищеторга, критикуя за нерадивость и другие грехи своих старших товарищей по работе. Кое-кто посчитал его выскочкой, а кое-кому понравилась его боевитость. Один из начальников стал использовать его для борьбы со своими конкурентами. Поначалу мучила совесть, но молодой специалист пересиливал себя и успешно прошел первое тяжелое испытание, напав на собрании, и совершенно незаслуженно, на человека, приютившего его сразу после того, когда он, спустившись с гор, голодал и бедствовал. А потом, после перемены конъюнктуры, он так же поступил со своим начальником. Это было уже проще. Меньше мучила совесть, и не так сильно скребли на душе кошки. А совершив подлость в третий раз, он почти не переживал. Только выпил немного лишнего, потому что его ни с того ни с сего охватил озноб, хотя был теплый вечер. Он и его сослуживец решили отметить продажу левого товара. Выпили.

Затем сослуживец надумал искупаться, полез в воду, поплыл, и вдруг ему свело ногу. Он стал звать на помощь. Аккурат Аккуратович сидел на берегу, смотрел на тонущего соучастника и закалял характер. Когда сослуживец окончательно скрылся под водой, он вынул из его пиджака деньги и, неожиданно почувствовав озноб, пошел в ресторан, где хватил лишнего. Зато тут же забыл все. И в дальнейшем не помогал никому, а при случае даже старался устранить ненужного свидетеля. Но делал все настолько осторожно и без следов, что сослуживцы прозвали его Аккурат Аккуратовичем; прозвище это приклеилось к нему, и со временем он сам стал называть себя только так, полагая, что эти имя и отчество повышают его авторитет.

Аккурат Аккуратович смотрел на жующего Ютти, мысленно вырисовывая план действий и подводя баланс с большим плюсом в итоге.

— Надо начинать новую жизнь, Ютти! — сказал он. — Перед тобой открыты все дороги! И я помогу тебе выбрать самую верную!

— Хорошо, Етти. Но подожди. Сначала я найду Атти.

— Опять ты зовешь меня Етти. Ну, ладно, бог с тобой, но смотри при людях не называй меня так, лучше промолчи. И зачем тебе Атти?

— Я люблю ее.

— Неужели нет других женщин? Посмотри вокруг — их тьма! Я подыщу тебе невесту намного лучше Атти!

— Нет, мне нужна только она.

— Ладно, я найду тебе Атти.

— Ты найдешь?! — встрепенулся Ютти и, подойдя к Аккурат Аккуратовичу, нежно погладил его по голове.

— Брось ты это, — высвободил голову Аккурат Аккуратович, — я сказал, что помогу тебе. Как снежный человек снежному человеку! Понимаешь?

— Понимаю. Вернешь мне Атти, я сделаю все, что ты попросишь! — сказал Ютти. — Я убью столько барсов, сколько ты захочешь!

— Верю. Но не спеши. Благодарить будешь потом! — неожиданно для Ютти захихикал Аккурат Аккуратович. — Иди спать. Я постелю тебе в сарае. Хотя можно и не стелить. Ведь ты привык спать на земле!

— Ну и что, — сказал Ютти. — А под голову я кладу вот это.

— Мешок! — снова захихикал Аккурат Аккуратович. — Уже успел прибарахлиться. И майка на тебе модная! И шорты! Молодец! Молодец!

На следующий день Аккурат Аккуратович приступил к выполнению намеченного накануне плана. Утром он отвел Ютти в овощной магазин, где находился винный отдел и где требовался рабочий. Познакомив Ютти с его обязанностями и продавцом Клавдией Васильевной, которую постоянные клиенты именовали кратко «шестеркой», поскольку она из-под полы продавала за шесть рублей водку, стоившую пятерку с копейками, Аккурат Аккуратович отозвал продавщицу в подсобку и кратко изложил ей план действий.

Кивая головой, с лицом, опухшим от портвейна, употребляемого по принципу: «Быть рядом с товаром — и не отовариться?!» — Клавдия Васильевна внимала Аккурат Аккуратовичу и даже прослезилась, подумав о том, какой он умный и внимательный к ее запросам человек.

— Значит, недостачу полностью повесим на него? — уточнила она в конце разговора.

— А на кого же еще? На тебя, что ли?! — пошутил Аккурат Аккуратович.

Согласно его плану в конце месяца Клавдия Васильевна должна была утаить значительную сумму выручки, сославшись на то, что новый рабочий утащил несколько десятков ящиков дорогостоящих вин и коньяков.

— Каждый день давай ему по бутылке, чтобы люди видели, что он выходит не с пустыми руками! — посоветовал ей Аккурат Аккуратович.

— Это само собой! — кивнула головой Клавдия Васильевна. — Будет сделано!

Оставив Ютти в магазине, Аккурат Аккуратович направился в отдел кадров торга. Там он официально оформил Ютти на работу по неизвестно откуда очутившейся у него трудовой книжке некоего Филькнера Матвея Семеновича, безвозвратно выбывшего из курортного городка. Все было в ажуре, и причин для волнений не было. Но вечер начался тревожно. Клавдия Васильевна донесла, что новый рабочий исправно носит ящики с вином, но наотрез отказывается брать бутылку, игнорируя общеторговый принцип: «Быть рядом с товаром — и не отовариться?!» При этом показывает на голову и вспоминает какую-то Атти.

Это известие расстроило Аккурат Аккуратовича, так как через две недели он собирался вызвать работника из контрольной организации и показать ему Ютти с бутылкой в руках, после чего, учитывая фантазию этого работника, число недостающих бутылок можно было увеличить до количества, сулящего автору плана и Клавдии Васильевне вполне роскошную жизнь. Дело усугубила бы чужая трудовая книжка да еще немота Ютти, не способного ничего объяснить, а по вероятному мнению следователя — просто не желающего говорить, чтобы не выдать сообщников и не получить больший срок за групповое хищение.

— Где Атти? Ты нашел Атти?! — набросился на Аккурат Аккуратовича вернувшийся с работы Ютти.

«Он сумасшедший, с ним нужно быть осторожнее», — подумал Аккурат Аккуратович и сказал:

— Будет тебе Атти!

— Когда?!

— Завтра!

— Когда?!

— Ну завтра, после того как снова зайдет солнце и ты придешь с работы. Не благодари. Все потом, все потом! — выставил вперед руки Аккурат Аккуратович, останавливая бросившегося к нему Ютти.

Аккурат Аккуратович оставил ликующего Ютти в сарае, а сам пошел в дом, думая, что этого снежного парня нужно задержать во что бы то ни стало, хотя бы на неделю, в течение которой практически возможно совершить большое хищение и оно будет выглядеть правдоподобно.

«Но как заставить Ютти остаться? Где найти эту неведомую Атти?!» — ломал голову Аккурат Аккуратович и, тяжело вздохнув, набрал номер продавщицы отдела:

— Клава, это я. Горим мы с тобой, Клавочка!

— Что такое, Аккурат Аккуратович?! Не может быть!

— Может, Клавочка. Ютти помешался на почве любви. И если я завтра не найду ему его Атти, то он наверняка сбежит. Наверняка!

— Что же делать, Аккурат Аккуратович? Черт знает на чем горим! Даже обидно! Неужели нет выхода?!

— Нет, Клавочка! Вот только если ты заменишь эту Атти…

— Я?!

— А кто же еще, Клавочка? Ты, Клавочка! Кто же еще?!

— Я постараюсь, Аккурат Аккуратович, но не знаю, как получится… — растерянно пробормотала продавщица.

— Как получится, так получится, Клавочка, уж ты постарайся, очень постарайся! — жалобно попросил Аккурат Аккуратович и повесил трубку.

Клавдия Васильевна услышала короткие гудки, но еще долго держала трубку в руках, уйдя в свои мысли, вспомнив молодые годы, когда она имела вполне товарный вид, еще не расплылась и лицо у нее было свежим, не одутловатым, как сейчас, когда можно было прочно устроить личную жизнь, а она порхала, незаметно опускаясь, считая, что вечно будет молодой, а когда одумалась, то рассчитывать на серьезное отношение к себе со стороны мужчин было трудно, и они называли ее уже не Клавочкой, а «шестеркой» или еще хуже, а из всех радостей жизни остались деньги и пьяное забытье.

Она наконец положила трубку, достала выходное платье, которое надевала по праздникам, но никуда в нем не выходила, французские духи, которыми ни разу не пользовалась, индийскую помаду, хранившуюся на какой-нибудь торжественный случай, и начала подготовку к завтрашнему вечеру.

Ютти застал Аккурат Аккуратовича и Клавдию Васильевну за накрытым столом. В нос ему ударил резкий, но приятный запах горных цветов, среди которых он когда-то лежал с любимой, но к этому запаху примешивался и другой, шедший обычно от винных автоматов. Одетая по фирме, изрядно политая французскими духами и накачавшаяся для храбрости вином, Клавдия Васильевна встала-из-за стола и, кокетливо подмаргивая, уставилась на Ютти. Он оценил ее мощную фигуру и маленькие, но крепкие ноги, незаурядную вероятно, способную остановить снежную лавину в начале пути, но взгляд его метался по комнате в поисках любимой.

— Куда смотришь? Вот Атти! Вот! — громко произнес Аккурат Аккуратович.

— Нет, Етти, — растерянно пролепетал Ютти. — Я не вижу ее.

— А я кто? Атти — я, Атти! Самая настоящая! — пьяненьким сопрано неожиданно пропела Клавдия Васильевна и сделала несколько нетвердых шагов в сторону Ютти. — Аккурат Аккуратович, включите нам музыку! «Парижское танго», пожалуйста!

Аккурат Аккуратович направился к проигрывателю, но Ютти преградил ему дорогу.

— Етти, скажи, где Атти? Ты нашел ее? — бледнея, произнес он.

— Вот Атти! Разве не видишь! — в испуге выкрикнул Аккурат Аккуратович.

— А вы на иностранном языке разговариваете, Аккурат Аккуратович! Я даже не знала! — перейдя на баритон, фамильярно заметила продавщица, но и она через мгновение испугалась, увидев, как у Ютти наливаются кровью глаза и от злости звереет лицо.

Ютти догадался, что он обманут, но не понял — почему, и самое страшное — обманут не чужими людьми, а соплеменником, которому он не сделал ничего дурного, а, наоборот, только выполнял все его просьбы, таская тяжеленные ящики и получая взамен немного мяса один раз за длинное время, пока не взойдет и спрячется солнце. А ведь за это время он мог пропустить Атти и потом никогда не найти ее. Еще никто в жизни так зло не поступал с Ютти, у него начал мутиться разум, руки его потянулись к шее Етти, хотелось задушить его, как дикого барса. Дрожащий от страха и озноба Аккурат Аккуратович юркнул за спину продавщицы, выставляя ее вперед, но Ютти одним движением руки отстранил женщину, он не слышал ее истошного крика, не видел ничего, кроме покрасневшей шеи врага, он схватил ее руками, начал сжимать, но, услышав предсмертные хрипы Етти, резко отбросил его в угол комнаты. Нет, он не может никого убивать! — пронзила мысль сознание Ютти. Людей много. Ему не справиться с ними. Он должен найти Атти. Прежде всего он должен найти любимую.

Ютти кинул ненавидящий взгляд на лежащего без памяти Аккурат Аккуратовича, не замечая обезумевшую от происшедшего продавщицу, вышел из дома, забрал из сарая шкуру, мешок и побрел к набережной. Сознание и спокойствие постепенно возвращались к Ютти, и он увеличивал шаг, незаметно переходя на бег, и ему показалось, что он бежит не по ровному асфальту, а по горам, бежит навстречу Атти, бежит навстречу своей любви.

VIII

Солнце в очередной раз пряталось за горы, бросая курортников на произвол судьбы, которая на этот вечер не одарила их разнообразием культурного отдыха. У входа в филармонию висела афиша, извещающая о концерте приезжего пианиста. Фамилия его привлекала внимание, так как была похожа на фамилию известного хоккейного игрока, но в репертуаре пианиста не значились произведения современных композиторов-песенников, и большинство отдыхающих проходило мимо концертного зала, направляясь к двум кинотеатрам, где в первом шел приключенческий фильм из средневековой жизни, но билеты на него были проданы еще вчера, а во втором были билеты на детектив из современной жизни времен гражданской войны, но он уже не один десяток раз показывался по телевидению. Люди ненадолго задерживались у кинотеатров и шли к набережной, где их ждали вечерняя прохлада и винно-пивные автоматы. Был еще в курортном городке новый стационарный цирк на две с половиной тысячи зрителей, способный каждый вечер поглощать изрядную толику отдыхающих, но их собиралось не более двух-трех сотен. И причиной этому было отсутствие в программе громкого циркового имени. Популярных гастролеров не привлекал даже черноморский климат. Самые здоровые и бойкие из них рвались выступать в далеких еще незнакомых с их искусством странах, не страшась каменных и даже лесных джунглей, а постаревшие и уже всюду побывавшие гастролеры выбирали города с умеренным климатом, хорошей гостиницей и сносным диетическим питанием.

В местном цирке работал молодежный коллектив под названием «Поиск». Название это понравилось в цирковом главке и других инстанциях, но зрителей почему то не устраивало, вероятно потому, что они хотели видеть артистов, уже чего-нибудь нашедших.

Представление начиналось с торжественного пролога, во время которого на манеж выходили участники со стягами спортивных обществ. По первоначальной задумке режиссера программы Константина Баскуева вместо спортивных стягов должны были выноситься знамена союзных республик. Это было солиднее и привносило мысль об интернациональном духе поиска. Но отличную задумку поломала член художественного совета цирка, бывшая воздушная гимнастка Эльвира Кохановская, документально доказавшая, что в составе коллектива имеются представители всего четырех национальностей, представляющих лишь три союзные республики и одну автономную область. По словам Кохановской, задумка режиссера не отражала жизни, с которой он, по-видимому, недостаточно глубоко знаком.

Баскуев не стал спорить с бывшей гимнасткой, чтобы не вызвать на себя огонь ее коллег-пенсионеров, выступающих единым фронтом, в душе возмущаясь обвинением в незнании жизни, кстати, проведенной им на земле, а не под куполом цирка, где Кохановская кувыркалась до тех пор, пока на одном из представлений у нее не выпала вставная челюсть. Знамена пришлось заменить стягами, что значительно обеднило замысел программы, хотя и придало поиску спортивный характер. Жилистый акробат с подкидной доской читал в прологе стихи о поиске, читал громко, местами переходя на крик, так как очень старался, пытаясь доказать, что не зря за это получает добавочную четвертушку к основной ставке.

В зале сидел сам автор стихов, маститый цирковой поэт Лев Эвриков, и наслаждался своим творчеством. В его произведении присутствовали и азарт молодости, и пафос, и еще очень многое нужное и полезное, вычитанное из газет, но им самим не пережитое, и поэтому после громких стихов раздавались еле слышные аплодисменты приличия, и далее программа шла ни шатко ни валко, не спасали ее даже соло-клоун в очень ярком наряде и с большим крашеным носом, и дорогостоящая группа смешанных хищников, которая беспрерывно доставляла цирку новые расходы, связанные с непомерным аппетитом зверей и обслуживающего их персонала.

Директор местного цирка грозился преждевременно прекратить гастроли, и это нервировало Баскуева, поскольку мог пострадать его авторитет и пришлось бы прекратить отдых жены и дочки-студентки, временно оформленных в коллектив костюмерами.

Пытаясь спасти программу, Баскуев вызвал из столицы автора стихотворного пролога, который внес в него новую прекрасную мысль о вечности молодости, но после этого сборы нисколько не поднялись, а продолжали падать с угрожающей быстротой. Директор предложил отправить домой автора и вызвать известного фокусника, ушедшего на пенсию, но сохранившего реквизит и слывшего человеком добрым и общительным. Он не отказал бы им в приезде и спас положение. Баскуев резко отмел этот вариант. Дело в том, что он был далеко не бесталанным режиссером, но, будучи человеком сверх меры самолюбивым, не терпел рядом с собой талантливых людей, полагая, что они отберут у него часть успеха. Ему удавалось найти оригинальные режиссерские ходы, но, окружив себя малоспособными артистами, он никак не мог интересно и художественно воплотить задуманное. В результате он ничем не проявил себя в театре, затем на эстраде, а сейчас безуспешно работал в цирке. И вот директор объявил ему о том, что с понедельника прекращает гастроли его коллектива «Поиск». Баскуев, озадаченный этой новостью, не спеша прогуливался после представления, стараясь оттянуть неприятный разговор с женой. Он и без нее прекрасно знал, что дочка занимается в тяжелом техническом институте и ей необходим хороший отдых, что условия жизни в гостинице лучше, чем в частном секторе, и будет ужасно, если их попросят из гостиницы. Баскуев вышел на набережную. От моря веяло прохладой, но не такой унылой, как из пустого зала. Роковая темная синь бесконечного водного пространства манила в свои вечные объятия, но прохлада бодрила, хотелось еще жить и творить, и Баскуев отвернулся от мертвенной сини. Он сразу обратил внимание на странного субъекта, пытавшегося разжечь костер самым первобытным способом. Субъект ловко и, как отметил Баскуев, вполне профессионально бил кремень о кремень, высекая искры, которые в конце концов подожгли бумагу и хворостинки. Субъект пододвинулся поближе к костру, склонился над ним, вбирая в себя его тепло, и Баскуеву показалось, что он видит почти готовый цирковой номер, в котором есть экзотика, и нужный реквизит, и сложный трюк зажигания костра от двух камней, и хорошая мысль о постижении человеком тайн природы.

Ютти уже не боялся общения с людьми, привык, что они подсаживаются к нему и о чем-то говорят, а этот человек оказался необычайно настойчивым, что-то долго доказывал, тянул куда-то с собой и, видимо, очень нуждался в его помощи. Было поздно, людей на набережной становилось все меньше и меньше, и Ютти пошел за человеком. Ночь он провел в цирковой гостинице, а утром собрался пойти на свое обычное место, но человек караулил его у выхода и ни за что не хотел отпускать. Тогда Ютти пошел с ним к Аккурат Аккуратовичу. Тот с компрессом на шее, согнувшись калачиком, лежал на кровати. Увидев Ютти, он издал нечленораздельный звук и забился под одеяло. Ютти снова почувствовал ненависть к своему соплеменнику, но сдержался и, не зная, как объясниться с человеком, попросил Аккурат Аккуратовича узнать, чего от него хотят. Баскуев темпераментно объяснил Аккурат Аккуратовичу, что он думает сделать из Ютти циркового артиста, и очень быстро, потому что номер без малого готов. Попутно Баскуев пообещал оплатить Аккурат Аккуратовичу его труд как переводчику при иностранном гастролере. Но добиться согласия от Ютти было нелегко. Он не верил своему соплеменнику, видя в его предложениях хитрый подвох.

— Болван! — не выдержал Аккурат Аккуратович. — На тебя будут смотреть тысячи людей, десятки тысяч и тебя увидит Атти!

— А если не увидит? — вспомнив предыдущий обман, ощетинился Ютти.

— За это я не отвечаю! — в испуге прокричал из-под одеяла Аккурат Аккуратович и только через несколько минут, высунув голову, добавил: — Все может быть, но шансов увидеть Атти у тебя больше там, чем на набережной!

— Ради встречи с Атти я готов на все! — сказал Ютти. — Но смогу ли я сделать то, что просит от меня этот человек?

— Сможешь! Ты это делаешь каждый день!

— А как на это посмотрят люди?

— С удовольствием! — воскликнул Аккурат Аккуратович. — Ты станешь известным циркачом, и люди будут счастливы увидеть тебя! Будут платить за это деньги! Давать тебе башли! Понимаешь?!

— Нет, — насупился Ютти, и на его шее от волнения заиграли желваки. — Нет, не понимаю. Ты снова обманываешь меня, Етти!

— Он неисправимый! — взвизгнул Аккурат Аккуратович, опять забиваясь под одеяло. — Не веришь — спроси у этого человека, болван!

Ютти перевел взгляд на человека, и тот утвердительно закивал головой, даже разыграл перед ним целую пантомиму, преобразившись в важного человека, улыбающегося и пожимающего ему руки.

— Тебя будет благодарить цирковое начальство! — объяснил действия человека Аккурат Аккуратович.

— А люди?

— При чем здесь люди?! — завопил Аккурат Аккуратович. — Люди будут платить башли! Цирк выполнит план! Все получат премии! Чего тебе еще надо?!

— Люди! — упрямо произнес Ютти. — Я всего лишь охотник!

— Он, наверно, боится людей, — обратился Аккурат Аккуратович к человеку. — Боится, что они осудят его, но не пойму за что.

— Наоборот! — закричал человек. — Переведите, что от его выступления люди получат хороший эмоциональный заряд и на следующий день выйдут на работу в отличном настроении. Разве этого ему мало?!

Ютти не верил словам Аккурат Аккуратовича, но человек без конца утвердительно кивал головой, смотрел умоляюще, и Ютти поверил ему.

В понедельник цирк не закрылся, и у его входа вырос большой рекламный щит.

Скоро! Скоро! Скоро!

Новый аттракцион:

«Ютти — снежный человек!»

Постановка Константина Баскуева

Принимаются коллективные заявки

В правой части щита во весь рост красовался улыбающийся Ютти, с длинными, но аккуратно подстриженными волосами, на плечах, как бурка, сидела козлиная шкура, а ноги были обуты в стилизованную под старину обувь. В каждой его руке торчал кремень, от которого исходил яркий пучок зеленых искр, зеленых не потому, что художник был модернистом, а просто из-за нехватки у него красной и желтой краски.

Репетиции шли вечером после представления. Ютти злило присутствие Аккурат Аккуратовича, но он вынужден был смириться с этим, не понимая без его перевода указаний режиссера.

Аккурат Аккуратович выдал себя за дальнего родственника Ютти, объяснив его странности заболеваниями в детстве, согласился получать за него деньги, но отказался расписываться за них в ведомости.

Ютти вместо фамилии чертил на бумаге крестик, не подозревая, что еще сравнительно недавно так расписывались некоторые известные, но неграмотные циркачи. Зная крутой характер Ютти и опасаясь скандала, Аккурат Аккуратович платил за него в цирковой гостинице и часть денег выдавал на питание, каждую выдачу шепча про себя; «С паршивой овцы хоть шерсти клок!» Кроме зарплаты Ютти Аккурат Аккуратович выбил для себя повышенный гонорар за перевод.

— А вы с какого языка переводите? — однажды поинтересовался у него Баскуев.

— С какого надо, с того и перевожу! — отрезал Аккурат Аккуратович.

— Нет, вы скажите, все-таки интересно знать! — не унимался режиссер. — К тому же от языка зависит оплата перевода!

— Чего же вы раньше об этом не сказали! — оживился Аккурат Аккуратович. — Трудный язык для перевода, очень трудный. Один я его знаю!

— Неужели вы один?! — не поверил режиссер.

«А кто же еще знает язык снежных людей?!» — хотел перейти в наступление Аккурат Аккуратович, но сдержался и, не найдя сразу ответа, промямлил:

— Здесь знаю я… И, возможно, еще несколько человек в Гималаях… Несколько… Не больше…

— Ого! Вы набиваете себе цену! — улыбнулся режиссер. — Все равно больше чем как за перевод с суахили мы вам заплатить не сможем.

— Платите как за этот, — согласился Аккурат Аккуратович. — Но учтите, что я работаю в позднее время, и поэтому прошу удвоить число часов, иначе говоря, платите за час как за два. Понятно?

— Понятно, — вздохнул режиссер. — Надеюсь, нас никто проверять не станет?

— Да это и проверить невозможно! — успокоил его Аккурат Аккуратович. — Все будет в ажуре!

Режиссер быстро разгадал в Ютти недюжинные природные способности, целеустремленность и даже своеобразную артистичность. Нетрудно было догадаться, что его ждет успех и со временем будут говорить больше о нем, чем о режиссере, но отступать было некуда.

— Вы очень быстро зажигаете огонь! — кричал Баскуев на Ютти. — Сначала пройдитесь по манежу, покажите себя, свои бицепсы, свою шкуру, дайте зрителю привыкнуть к себе. А теперь покажите, что у вас в руках только кремни, только кремни и больше ничего! Затем спокойно собирайте хворост. Где хворост? Почему не насыпали хворост! Быстрее! Разбрасывайте его по всему манежу. А теперь вы собирайте! Не спешите. Помните о метражности номера. Собрали — хорошо. Теперь садитесь и, сосредоточившись, начинайте бить камень о камень. Сильнее бейте! Здесь начнется барабанная дробь — и вас должно быть слышно. Бейте! Опять вы зажгли костер! Нельзя так быстро! Вы же в цирке, а не дома! Зритель может подумать, что это очень легкое занятие. Не будет трюка. Бейте! Осечка — хорошо! Еще раз осечка — прекрасно! Теперь встаньте и еще раз пройдитесь по манежу. Вы волнуетесь, вы переживаете неудачу. О, как у вас замечательно получается переживание! Даже слеза выскочила! Слезу уберите. Это перебор. А теперь садитесь и, вновь сосредоточившись, бейте! Еще раз бейте! Дробь! Где дробь?! Бейте! Раз! Еще раз! Еще много, много раз! Тут добавим цыганскую удаль! Шире замах! Бейте! Ура! Есть огонь! Радуйтесь! Все радуются? Звучит марш! Где марш?! Теперь идите по манежу! Выпятив грудь! Ведь вы постигли новую для себя тайну природы! Вы — человек! Вы — созидатель огня! Огонь! Почему потух огонь? Снова сырой хворост! Где сухой?! Облейте его бензином! Пусть горит ярче! А вы шагаете все увереннее и увереннее! Перед вашими взорами сверкают огни! Снова слезы! Откуда у вас слезы? Почему вы плачете?

— Атти! — вытирая глаза, сказал Ютти, показывая на пустой зал.

— Он ищет Атти, свою любимую, — объяснил Аккурат Аккуратович.

— Где Атти? Почему нет Атти? — продолжал режиссер. — Посадите в зал девочек из пролога! Пусть герой успокоится! Вы видите огни будущих зданий! Бог с вами — вы видите огонь в глазах любимой и вздымаете вверх правую руку со сжатым кулаком, как будто забили гол, выступая за сборную команду по футболу в решающем матче с бразильцами!

— С бразильцами! Мы еще у финнов выиграть не можем! — неожиданно вмешался в репетицию Аккурат Аккуратович.

— Пусть с финнами! Вы забили гол финнам! Го-о-ол! Торжествуйте! Ликуйте! Но вы рыдаете? Что с вами? Неужели вы не можете представить себе, что выиграли у финнов?! — недоуменно произнес режиссер и прервал репетицию.

На приемку новой работы приехала Эльвира Кохановская. Аттракцион ей понравился, но с некоторыми оговорками. Она предложила вместо козлиной шкуры надеть на Ютти баранью, а вместо стилизованной обуви — берестяные лапти. По ее мнению, в таком виде Ютти будет больше похож не на абстрактного первобытного человека, а на прямого предка славного Ильи Муромца. Она еще хотела упрекнуть режиссера в недостаточном знании первобытной жизни, имея в виду элементы цыганской удали в поведении Ютти, но, возбужденная необычным зрелищем и под воздействием курортной обстановки, милого обеда на открытой веранде ресторана и в ожидании не менее милого ужина, она не стала придираться к мелочам и разрешила показ аттракциона с учетом ее замечаний.

В день премьеры у входа в цирк собралась громадная толпа жаждущих увидеть столь необычное зрелище, но на рекламном щите висело объявление о том, что на первую декаду месяца все билеты проданы.

Терентий Михайлович завтра уезжал, и ему очень хотелось показать сыну циркового снежного человека. К ним в поселок редко приезжали хорошие артисты, а чаще всего второсортные ансамбли лилипутов или бригады, составленные из утративших форму артистов-пенсионеров, подрабатывающих в разрешенные им для этого два месяца в году. А тут бередил душу и вызывал законный интерес новый, доселе невиданный аттракцион с участием хотя и актера, но все-таки в образе еще никем толком не виданного снежного человека.

Терентий Михайлович уже потерял надежду достать билеты, но ему неожиданно повезло, видимо в противовес за все прошлые невезения. Два гражданина после долгой и тяжелой внутренней борьбы отдали ему свои билеты и направились к винно-пивным автоматам, то ли пожалев Терентия Михайловича, то ли оттого, что тяга к пиву пересилила в них влечение к искусству. Терентий Михайлович сердечно поблагодарил их и в предвкушении интереснейшего зрелища, счастливый, расположился на третьем ряду партера, прижимая к себе не менее счастливого сына и приговаривая: «Ну и везуха нам сегодня, сынуля, ну и везуха!»

В зале царила праздничная атмосфера. И пролог сегодня принимали лучше, чем всегда, и номерам аплодировали больше. Ютти должен был выйти на манеж в конце программы после группы смешанных хищников. Время, в течение которого убиралась клетка, по задумке режиссера, должно было еще больше подогреть интерес зрительного зала.

В ожидании своего выхода Ютти стоял у форганга за кулисами рядом с соло-клоуном.

— Известным теперь станешь! — сказал ему клоун, поправляя сместившийся влево нос. — И правильно делаешь, что молчишь. Смотри не начни говорить, а то никуда не пошлют. Я по неопытности начал с разговоров. И куда меня послали? Не дальше Киева! Мне один умный человек так и сказал, что язык дальше Киева меня не доведет! Разве во Франции или Японии понимают наш язык? Я замолчал, то есть перешел на пантомиму, и меня сразу послали в Бенин. Я теперь играю недотепу, у меня все валится из рук, и всем смешно. В отличие от бюрократов, недотепы есть всюду, и мой образ понятен всем. Но, в отличие от их недотеп, я в конце преображаюсь — и у меня все получается. Даже очень здорово! И все довольны! Всюду! А если бы я говорил, то меня никогда не послали бы в Бенин! И теперь я жду, куда пошлют дальше!

Ютти подружился с клоуном и считал его самым великим человеком, поскольку он вызывал у людей улыбки, приносил им радость. И Ютти каждый раз смеялся вместе с людьми, хотя и не всегда понимал, чем вызван смех, смеялся за компанию. Ему нравились жонглеры, поражала их ловкость, но удивляло, что они много времени отдают столь бесполезному занятию, как бросание шариков. Дрессировщики восхищали Ютти, он считал, что они умеют разговаривать со зверями, смущало то, что они держат их в клетках и наказывают хлыстом.

А клоун пленил Ютти безоговорочно, и он переживал, что не знает языка людей, чтобы смеяться вместе с ними — заразительно и от всей души. И сейчас Ютти внимательно слушал клоуна, стараясь понять, что он говорит, и на всякий случай улыбался, считая, что Петя всегда говорит смешное.

— Ютти здесь? — подбежал к ним Баскуев. — Слава богу, тут! Готовьтесь, Ютти. Выйдете сразу после стихов. Как хорошо, что я не послушался директора и не отпустил поэта! Чудесные стишата получились! Прямо в жилу!

В зале погас свет. Луч прожектора осветил форганг и бледного акробата из номера антиподистов, привыкшего работать не головой, а ногами. От волнения и страха он позабыл начало стихотворения. Молчал зал, молчал и акробат. Лев Эвриков из состояния эйфории перекочевал в состояние обморока. Скривив лицо, отвернулся в сторону директор, даже у бесстрашной воздушной гимнастки Эльвиры Кохановской задрожали губы, как и в тот злополучный вечер, когда она потеряла в воздухе челюсть, падение которой возвестило конец ее артистической карьеры. Даже Ютти напрягся за кулисами, взволнованный затянувшейся тишиной. Гнетущее предчувствие провала повисло над манежем и залом. Закружилась голова у акробата из номера антиподистов, зашатался пол под его ногами, и тут на плечо акробата легла уверенная и твердая рука режиссера Константина Баскуева. Обращаясь одновременно к акробату и залу, он стал читать стихи, за множество репетиций выученные наизусть:

Кто смело покоряет горы

И изменяет русла рек?

Мы! Нам подвластны все просторы!

Мы движем наш двадцатый век!

А кто же начал, кто, который

Дал мыслям и уму разбег?!

Он к вам спешит и выйдет скоро,

Он — Ютти — снежный человек!

Приоткрыл веки Лев Эвриков, на прежнее место вернулась голова директора, успокоились губы Эльвиры Кохановской.

— Зрители ничего не заметили, — прошептал директор. — А Баскуев все-таки молодец!

Режиссер увел за собой обескураженного акробата, и на манеже появился освещенный всей аппаратурой цирка Ютти. Шум удивления и восторга пронесся по залу. Ютти медленно двигался по кругу манежа, вглядываясь в лица сидящих. Когда он поравнялся с Терентием Михайловичем, тот сразу узнал в нем парня, которого согнал с лежака. Терентий Михайлович покраснел, потому что теперь ему стало стыдно вдвойне за свой проступок: нарушил сон человека, да еще такого артиста!

Каждое движение Ютти, каждый его жест бурно воспринимался залом. А Ютти не обращал внимания на реакцию зрителей, делал все естественно, даже мастерски разыграл неудачу с камнями, и зал поверил ему, переживая ее вместе с ним. А когда огонь все-таки вспыхнул, зрители заревели от восторга и радости за успех и настойчивость Ютти. Звучал марш, а Ютти шел по манежу, выпятив грудь, гордо подняв голову, улыбаясь, но в глазах его было столько боли, что, когда он снова поравнялся с Терентием Михайловичем, тот не выдержал и опустил глаза, почувствовав какую-то грубую фальшь во всем происходящем. А Ютти продолжал шествовать по манежу, осыпаемый цветами, под равномерные выстрелы скандежа, обращаясь взглядом к невидимой любимой: «Тебя нет сегодня, Атти, но ты придешь ко мне. Ты не можешь не прийти, потому что я люблю тебя больше жизни!»

IX

Легкие прозрачные облачка закрывали солнце, как занавес артистов, и казалось, что вот-вот занавес раздвинется — и начнется солнечное представление, но начало его задерживалось, и отдыхающие с нетерпением поглядывали на небо. Среди них томился и Аккурат Аккуратович. Он ушел в очередной отпуск, чтобы поработать в цирке, ушел, травмированный Ютти. Мало того что Ютти сбежал из магазина, расстроив гениально задуманную комбинацию и едва не задушив ее автора, он теперь стал гастролером, с ним приходилось обращаться весьма почтительно, и не виделось пути, как уничтожить его или хотя бы дискредитировать. Те деньги, что Аккурат Аккуратович зарабатывал на Ютти, не составляли даже малую часть ускользнувшей суммы, но с этим печальным положением еще как-то можно было смириться, а вот с головокружительным успехом бывшего подчиненного, его нарастающей славой справиться было труднее. Отпуск заканчивался, а нервы Аккурат Аккуратовича походили на отработанные и туго натянутые скрипичные струны, по которым оставалось провести смычком, чтобы они издали противный скрежещущий звук или лопнули.

Аккурат Аккуратович понимал, что находиться в таком состоянии не безопасно, можно сорваться, ошибиться, допустить ляп, и решил развеяться, отправившись на теплоходе в круиз по Черному морю. Для компании он пригласил Евгения и Наташу.

— У нас другие планы, — сказал Евгений, узнав стоимость билетов.

— Не жмись, дорогой! — снова с ударением на последнем слове проговорил Аккурат Аккуратович.

— Я не жмусь, — обиделся Евгений. — Но столько платить за семь дней?!

— А хоть и за один день! — усмехнулся Аккурат Аккуратович. — Раз живем! Получай удовольствие от жизни!

— А может, действительно получим удовольствие? — заметила Евгению жена.

— Не сомневайтесь! — уверенно произнес Аккурат Аккуратович. — Лучшего отдыха в смысле сервиса и всего прочего не найдете!

Евгения поразил современный вид теплохода и сам факт, что он ступает на трап белоснежного корабля, который ранее казался ему чем-то недоступным из прочитанной в детстве романтической сказки.

— Что я говорил? Смотрите! Наслаждайтесь! — торжествовал Аккурат Аккуратович, показывая супругам каюту с кондиционером и всеми удобствами, бассейн, музыкальный салон, модерновые бары.

— Добрый день! — уважительно поздоровался бармен с Аккурат Аккуратовичем, и Евгений понял, что его шеф бывал здесь прежде.

— Здравствуй, Вася! — мило улыбнулся ему Аккурат Аккуратович. — Что новенького?

— Ничего особенного, возили фээргэшников.

— Ну и как?

— Ничего.

— А почему пошел на эту линию?

— Обязали. Время отпускное, народу не хватает.

— Да… — посочувствовал бармену Аккурат Аккуратович.

— Наши мани тоже нужны, — возразил бармен. — Я тут дачу себе приглядел. У самого моря. Художник продает.

— Дачу купи, — посоветовал Аккурат Аккуратович. — Не помешает. А нам сделай по бокальчику. И даме еще шоколадку.

Бармен, наполнил три бокала и спросил:

— На столике будете или здесь?

— Здесь, — сказал Аккурат Аккуратович, усаживаясь на стульчик у стойки. — Выпьем за начало круиза! Чтобы все мы были здоровы!

— А вы слышали, что разбился Купецкий? — изобразив на лице переживание, сказал бармен.

— Это какой Купецкий? — спросил Аккурат Аккуратович.

— Который поет в кино.

— А, знаю. Неужели разбился? Насмерть?

— Нет, живой, — сказал бармен и ушел в подсобку, произведя, как он считал, впечатление близости к актерским кругам и, следовательно, человека светского и культурного, впечатление, соответствующее его финансовому положению.

Когда однажды какой-то молодой физик, сидя в баре, пошутил, сказав, что здесь правят мясники и бармены, то Вася посчитал это не шуткой с долей правды, а правдой с долей шутки и подумал, что для своего высокого положения ему не хватает культуры. Но читать книги, ходить в театры и на выставки он не собирался, полагая, что, для того чтобы прослыть эрудированным человеком, достаточно знать, кто из популярных артистов где сейчас играет, с кем сошелся, от кого ушел, бросился в запой или завязал, разбился или натворил чего-нибудь этакое. Иногда Вася высказывал свои мысли и по поводу игры того или иного артиста, и никто из клиентов с ним не спорил. Вася поначалу удивлялся этому, а потом стал считать, что хорошо разбирается в искусстве.

— С вас тринадцать двадцать, — сказал Вася, вернувшись из подсобки.

— Вот, пожалуйста, Васенька, — полез за деньгами Аккурат Аккуратович.

— Он нас обсчитывает! — шепнула ему на ухо Наташа.

— Он работает! — так же тихо ответил ей Аккурат Аккуратович. — Веселитесь, ребята! Получайте удовольствие от жизни!

На корабле отдыхало несколько человек из круга Аккурат Аккуратовича, людей осторожных, под которых трудно подкопаться, и он постепенно успокаивался, чувствуя, что они вместе пока еще сила, хотя вокруг сгущаются тучи и кое-кого из знакомых уже посадили. Он сразу узнавал сродни себе по крепкому сложению, тугим шеям, напористым взглядам и еще по какому-то неуловимому признаку общности, который помогал опознать своего человека даже в нетипичном для их круга субтильном типе с кроткими глазами. Но на корабле плыло множество других людей. Один из них был соседом по столику в ресторане. Аккурат Аккуратович определил в нем большого начальника, сильного положением и не терпевшего никаких возражений. «У него в кабинете не меньше пяти телефонов!» — подумал Аккурат Аккуратович и засуетился, догадавшись, что начальник хотя и не посмотрел на него, но знает род его занятий, цену и вообще, не поднимая глаз, все видит и чувствует на расстоянии десяти — пятнадцати метров.

— Вот это нюх! — позавидовал ему Аккурат Аккуратович и, находясь под своеобразным гипнозом, исходящим от руководящего соседа, купил в киоске газету и стал ее демонстративно читать во время обеда, уткнувшись в передовицу.

Начальник, не отрывая взгляда от тарелки, почувствовал преднамеренность его действий и скривил такую рожу, что Аккурат Аккуратович растерялся и, скомкав газету, не нашел ничего лучшего, как подложить ее под себя.

К радости Аккурат Аккуратовича, начальник на второй день сошел с корабля, видимо добравшись до места более солидного отдыха. За столом его заменил невзрачный белобрысый мужчина со спортивной выправкой и открытым взглядом.

— Военный, — шепнул Аккурат Аккуратович Евгению. — Капитан или майор.

— Не выше, — согласился Евгений.

Каково же было их удивление, когда за ужином сосед появился в кителе с генеральскими погонами.

— Я вас понимаю, — улыбнулся он. — Не представительный у меня вид. Массивности не хватает. Извините. Таким мать родила. И отец у меня тоже не отличался весом. Но человек был основательный. Очень любил песню про тачанку. Все хотел с автором слов познакомиться. И вот однажды, будучи проездом в Москве, узнал адрес автора, приехал к нему домой с цветами, с бутылкой коньяка. Выходит автор, а отец от удивления голос потерял. Думал, что автор такой героической песни должен быть богатырем с большой головой и усищами, могучего телосложения, говорливый, а тут стоит перед ним скромный, обыкновенный человек, худой, со впалыми щеками, да еще в очках. Отец растерялся, сует ему цветы, бутылку. Автор цветы взял, а бутылку — нет! Вот какими бывают герои! А вообще-то, как я заметил, люди с крупными фигурами пользуются уважением. В армии особенно. Помню, во время войны разъезжала по фронту актерская бригада, с популярным конферансье. Он был высокого роста — один метр девяносто два сантиметра — и весил сто тридцать четыре килограмма. Но не только в сантиметрах и килограммах было дело. Веяло от него величием, но не надменным, а человеческим, и, я еще бы сказал, демократическим благородством. Его любили все, а генералы величали только по имени и отчеству. Рядом с ним всегда было спокойно, и когда он говорил со сцены, что враг будет разбит, то все в это верили не только потому, что в это нельзя было не верить, но и потому, что это говорил Человек. Я читал в книге, что его нежно любили и Маяковский, и Есенин, приглашали в свои компании, хотя, как известно, друг с другом встречались не часто. И что интересно, в этом общем признании доброго артиста и широкой души человека они были близки по своему восприятию жизни, хотя внешне казались совершенно различными людьми. И генералы чувствовали в этом артисте равного себе по значимости человека. И принимали его с особыми почестями, приглашали к своему столу, а он соглашался, но с условием, чтобы не забыли других артистов. Он их ни в чем не отделял от себя ни на сцене, ни в быту, и они были благодарны ему за это. А когда он умер, то все с горечью обнаружили, что у него нет никакого звания, что он даже не заслуженный артист. Зато похоронили его на Новодевичьем кладбище как артиста воистину народного. На панихиде в Центральном Доме работников искусств зал был переполнен. Вошли солдаты с опущенными знаменами, отдавая ему последние воинские почести как славному бойцу. А он и был таковым всю жизнь. Об этом люди говорили. У гроба. Говорили, как после его пламенных выступлений на передовой, где эстрадой служила платформа грузовика или просто опаленная войной земля, люди шли на врага заряженные ненавистью к фашизму и любовью к Родине, говорили, как он в своих фельетонах отстаивал все передовое в нашей жизни и крушил то, что мешало жить, как потом, уже в мирное время, он едва не замерз в степи, пробираясь в далекий целинный совхоз, куда давно не приезжали артисты, как поддерживал все новое на эстраде и в искусстве, а это не так-то просто, и для этого надо обладать определенным мужеством; как в тяжелые годы помогал несправедливо осужденным людям, а в те времена об этом даже подумать было опасно, а он помогал, и не мысленно, а на деле, посылая посылки в далекие северные места, доверяясь своей гражданской совести. И как показала жизнь, совесть его никогда не обманывала. Об одном поэте появилась в газете разгромная статья, а артист продолжал петь с эстрады его песню. Поэт был добрый и остро переживал косное в нашей жизни. Не все это сразу правильно поняли. А артист почувствовал это, душой и дыханием слившись с поэтом и с героем его песни, обыкновенным московским пареньком, навсегда ушедшим на войну, где взаправду стреляют. Я думаю, что эта песня будет вечно жить. Она простая и правдивая. Я запомнил ее исполнителя живым, как он выходил на эстраду в театре сада «Эрмитаж» и, «обыгрывая» свои недюжинные габариты, говорил: «Мы прошли войну и разруху, мы прошли огонь, воду и медные трубы! И, как видите, на нас, комсомольцах тридцатых годов, это никак не отразилось!» Его слова звучат до сих пор в моем сердце, и я помню, я знал паренька из той песни… Может, вам не интересно все это?

— Что вы?! Что вы?! — засуетился Аккурат Аккуратович. — Даже очень интересно!

Он незаметно толкнул в бок заскучавшего Евгения и сверкнул глазками, показывая внимание и заинтересованность. Генерал на мгновение задумался и, положив руки на стол, сказал:

— Война… О ней можно говорить бесконечно. Но мы на отдыхе. Извините за долгий разговор. Что-то расчувствовался. С годами жизнь переосмысливается. Хочется с другими поделиться. Вот я к вам и прицепился.

— Никак нет! Было очень интересно! — вытянулся по струнке Аккурат Аккуратович. — Рады и дальше стараться!

Генерал оказался общительным человеком. Родом был из Смоленска, а служил в Средней Азии. После отдыха на корабле собирался навестить мать, а заодно и побывать в родной стороне, отдохнуть от службы и среднеазиатской жары. Аккурат Аккуратовича и Евгения он поразил своей демократичностью, и им было лестно трижды в день питаться за одним столом с генералом.

Евгения раздражала немолодая женщина в голубеньком в горошек сарафане, сидящая за соседним столиком: то ей не нравился обед, то концерт, то еще что-нибудь.

— Отдыхает за свои кровные, — объяснил Евгению Аккурат Аккуратович. — Небось с каждой получки деньги откладывала. Нелегко ей дался этот круиз. Вот и сравнивает — как ей деньги достались и как ее за них здесь обслуживают. Не приведи господь так жить и так отдыхать!

Смешавшись с другими людьми, разноязычные, разнокалиберные аккураты аккуратовичи заполнили бары корабля, возлежали на шезлонгах у бассейна, крутили ручки игровых автоматов, постоянно пожирающих жетоны и очень редко выплевывающих их в виде выигрыша.

Евгений лежал на спине в бассейне, в этом одомашненном море, которое ежедневно наполняется чистой морской водой, приятно покалывающей тело, поднимающей настроение, и ему подумалось, что такого блаженства он еще никогда не испытывал в своей жизни. Рядом с ним, как ласковый и верный дельфин, плескалась Наташа, а лежащие на шезлонгах аккураты аккуратовичи неожиданно показались ему морскими тюленями, котиками и даже китами, которые шевелили от удовольствия усами. «Я тоже дельфин, — подумал Евгений, — и мы все одна стая. И как здорово, что мы здесь вместе. А где-то там на душной и пыльной земле злобствует Муравьев. КБ не выполняет план, и за это Муравьева разносит начальство. От шефа летят перья, пух… Почему пух? Отлетела рука, куда-то покатилась подстриженная под польку голова…»

— Евгений! Иди сюда! — прервал его грезы Аккурат Аккуратович. — Наша очередь идти в финскую баню!

— Не знаю, как быть, у меня не ахти какое сердце, — пожаловался Евгений, вылезая из бассейна.

— При чем здесь сердце? Ты трусишь, потому что никогда раньше не бывал в сауне! Идем! Ничего с тобой не случится! — приободрил его Аккурат Аккуратович и открыл дверь в баню.

Евгений сел на вторую полку, а Аккурат Аккуратович — сразу на третью.

— О, ты уже потек! — минут через пять заорал он. — Если потек, то, значит, у тебя здоровый организм! Получай удовольствие от жизни! Этому тоже нужно учиться! Я дал матросу червонец — и баня на целый час наша!

— Завтра я возьму! — сказал Евгений, перебираясь к Аккурат Аккуратовичу.

— Молодец! — прокричал Аккурат Аккуратович. — Сейчас прибавим парку! Учись брать от жизни свое! У меня сосед — инженер по канализации. У него ничего нет. Только раз ему повезло. Купил для дочки очень породистого щенка. Тот подрос и стал брать на выставках все медали. А у меня все есть, кроме такой собаки. Прошу соседа продать ее мне. Отказывается. Тогда я за нее предложил такую сумму, что он задумался. Дочка у него на выданье, встречается с чьим-то сынком, а у самой нет даже дубленки. Думал сосед, думал и все-таки продал мне собаку. Купил дубленку дочери, но и шуба ей не помогла. У меня все было и все есть, а у соседа ничего не было и ничего не будет. Деньги идут к деньгам! О, как ты здорово течешь! На первый раз хватит. Айда в бассейн!

Вечером после концерта с участием популярного певца Аккурат Аккуратович и супруги перебрались из музыкального салона в ночной бар. Там уже играл оркестр. Вася разносил напитки и, заметив Аккурат Аккуратовича, бросился ему навстречу:

— Я вас слушаю!

— Как всегда, — сказал Аккурат Аккуратович, усаживаясь за столик.

— В следующий раз поедешь — и тебя так же встречать будут! — сказал он Евгению.

Аккурат Аккуратович достал из кармана банку с черной икрой, открыл ее и сказал:

— Ешьте, ребята! Зачем мажете на хлеб? Ешьте ложками! Получайте удовольствие от жизни!

Начались танцы. Евгений церемонно пригласил Наташу, и они сразу включились в бешеный ритм танца, распираемые здоровьем и беззаботностью, возбужденные от рок-музыки, звучащей не из колонок проигрывателя, а из мощной японской аппаратуры настоящего оркестра.

Рядом с ними танцевал Аккурат Аккуратович, подпрыгивая и размахивая руками перед юной партнершей с раскрасневшимися щечками, одетой в черный свитерок и джинсы. За столик вернулись только Евгений и Наташа, а Аккурат Аккуратович вышел из бара с партнершей и появился один примерно через час, расточая супругам улыбки.

— Вы прекрасно танцуете! — сделала ему комплимент Наташа.

— Стараюсь не отставать от молодежи! — зарделся Аккурат Аккуратович. — Ведь я еще холостяк. Никак не решусь жениться. Жалко расставаться со свободой. Что хочу, то и делаю!

— А куда вы спрятали свою очаровательную девушку? — загадочно улыбаясь, полюбопытствовал Евгений.

— Отдыхает. У меня в каюте! — заговорщически подмигнул им Аккурат Аккуратович. — Она из трюма. Там сидячие места. Студентка. Сами понимаете. Пусть студенты немножко поспят! А что? Девушке повезло. И выспится, и хорошо отдыхать будет — с фруктами, с вином! Что еще нужно студенту?!

Евгений и Наташа выпили за здоровье Аккурат Аккуратовича, он поднял тост за их здоровье. Потом снова танцевали, потом снова пили.

Аккурат Аккуратович подозвал Васю, что-то прошептал ему на ухо, и тот через несколько минут принес на столик популярному певцу дорогие напитки. Певец благодарно посмотрел на Аккурат Аккуратовича и улыбнулся ему самой уверенной и обаятельной из своих улыбок, которую он обычно посылал только многочисленным зрителям.

Аккурат Аккуратович подошел к певцу и попросил спеть для него свою любимую песню. Певец без раздумий согласился. Он много пел по заявкам ткачих и хлеборобов, шахтеров и металлургов, воинов и милиционеров и посчитал, что один раз может спеть по просьбе подпольного богача, тем более что на нем ничего не написано и его вполне можно принять даже за переодетого в штатское работника милиции.

— Сейчас будет петь для нас. Мою любимую. Про рощу и птаха! — шепнул Аккурат Аккуратович супругам.

Певец пел звонко, от души, и Наташе с Евгением показалось, что они сидят не в баре, а в сказочной роще, на ветвях которой покачиваются неведомые зарубежные птицы, но почему-то замороженные и в целлофановых пакетах.

Певец окончил петь, все ему зааплодировали, в том числе и Наташа с Евгением, уже вернувшиеся из рощи в бар, но побывавшие по дороге в телевизионной концертной студии, где пел тот же певец, а их в это время показали на всю страну крупным планом и сидевший дома у телевизора Муравьев вздрогнул и ослабевшей рукой стал набирать номер неотложки.

Бар заполнялся, за столик к певцу подсела невысокая, но складная акробатка с черными горящими глазами и заговорила так громко, что Наташа и Евгений стали невольно прислушиваться к ее словам.

— Сегодня свершилось чудо! — торжественно привстала со стула акробатка, как будто ее приподняла неведомая сила. — Я встретила свою любовь!

Певец криво усмехнулся, зная возраст и семейное положение акробатки, а она, даже не обратив на его улыбку внимания, продолжала:

— Да, я встретила любовь. После одиннадцати лет разлуки. Я горжусь тем, что любила, что люблю этого человека! Я не могу назвать его имя. Он очень известен. Очень. Давно женат. У него дети. А когда-то он любил меня, предложил выйти за него замуж. Я испугалась. Я акробатка, за спиной цирковое училище, пишу с ошибками, а он гений. Посчитала себя недостойной его, его таланта, знаний. Уехала на полгода на гастроли, мучилась, но не писала ему. Так мы и расстались… А сегодня я его увидела. Плыву вдоль пляжа и вижу — стоит он… Осунувшийся, бледный… Я все время следила по газетам за его успехами, неудачами, недавно узнала от друзей, что он болел, перенес тяжелую операцию… Заметно сдал, похудел. Я из моря ему крикнула: «Миша! Я здесь! Плыви ко мне!» Он встрепенулся, словно долгие годы ждал моего голоса, увидел меня, заулыбался счастливо и, не раздумывая, шагнул в воду, через волны рванулся ко мне навстречу и вдруг скрылся в воде, вынырнул и опять скрылся. Я думала, что он ослаб, закричала, люди его узнали, вытащили из воды, а он говорить не может, но сияет от радости, что я рядом. А когда заговорил, то признался, что не умеет плавать. «Как же ты полез в воду?!» — спрашиваю я. «Тебя увидел!» — говорит он и без конца улыбается. Я ему объяснила, что выступаю на корабле, что уеду вечером, а он смеется, вроде не слышит или не понимает. Только перед самым отплытием погрустнел, но, прощаясь, через силу все-таки улыбнулся, чтобы я его запомнила веселым…

Акробатка замолчала и полезла в сумочку за платочком. Певец почесал затылок и прильнул к бокалу.

— Ненормальная баба! — шепнула Наташа Евгению. — И любовь у них дурацкая!

— От нечего делать! — объяснил Евгений. — Сами себе устраивают стрессы!

Зашумел оркестр, собирая не снившиеся обычным ресторанным музыкантам чаевые за исполнение национальных мелодий, кондиционер не успевал вышвыривать из бара накопившийся сигаретный дым, и вдруг Евгений увидел перед собой страшного человека: у него отвисла нижняя челюсть, голова тяжело дышала, издавая звериные хрипы и вращая ошалевшими от выпитого дикими глазами. Евгений вмиг отрезвел, у него похолодело сердце. Но тут страшное видение превратилось в Аккурат Аккуратовича, который, придя в себя, как ни в чем не бывало улыбнулся и сказал: «Погуляли — и хватит! Пора по каютам!»

Наташа и Евгений поднялись на палубу и еще долго стояли обнявшись и наслаждаясь теплом, возникающим от соприкосновения тел, и бодрящим воздухом, который бывает только далеко от берега, от суеты жизни, только в открытом море.

Завтрак они проспали. Затем Евгений пошел в финскую баню, а Наташа осталась в каюте и познакомилась с горничной Олей. Они понравились друг другу, и Оля рассказала ей про свою жизнь. До корабля она жила в Краматорске, это недалеко от Донецка, и временно работала в местной гостинице, убирала комнаты. Собиралась подать документы в институт, но тут ей сказали, что на морские корабли требуются горничные и бортпроводницы. Она послала свои документы, и ей очень быстро открыли визу, быстрее, чем другим девушкам, и, наверное, потому что она в школе много занималась общественной работой и в быту вела себя скромно. В Краматорске остался ее жених Виктор. Она обещала ему поплавать два года и вернуться, а он обещал ее ждать. Но на корабле она познакомилась с мичманом Юрой. Он высокий и симпатичный. Моряки надолго уходят в рейсы, и у многих на корабле имеются любовницы. Кстати, оставшиеся на берегу жены тоже не остаются в долгу. Такова личная жизнь некоторых моряков. Юра говорил, что он холостой и ухаживает за ней серьезно. Виктор тоже хороший. Но он был далеко. А Юра здесь. Она поверила Юре, а когда вернулись в порт, то его встретила женщина. Юра сказал, что это жена, а сам он подлец и прочее и просит у нее прощения. Но она его не простила и больше уже никому не верит. Никому, кроме Виктора. Он пишет, что любит ее по-прежнему. А подружки пишут, что он встречается с девушками. Но она все равно верит Виктору, потому что подружки могут от зависти соврать, и вообще кому-то надо верить. Без этого очень трудно. Она уже приготовила себе приданое. У нее две дубленки и несколько джинсов, не говоря о других вещах. Она убирает каюты, и заграничные туристы каждый день дают чаевые. Зарабатывает она не меньше старпома, хотя и делится с кем положено. Побывала во многих странах. Очень интересно. Но ходить там надо только группами. Однажды она пошла одна. Это было… Впрочем, страну называть не обязательно. У нас с этой страной сейчас хорошие отношения. У рынка к ней пристал мужчина и стал предлагать деньги. Она ему сказала, что она из Страны Советов, что комсомолка и у нее жених в Краматорске. Но мужчина ее не понял или не хотел понимать и стал хватать за руки. Тогда она вырвалась от него и побежала. Он за ней. Она бежит, и никто не думает приходить к ней на помощь. Все чужие и, видимо, друг другу не друзья, не товарищи и не братья. Все проходят мимо и не обращают на нее внимания. Однажды с ней произошел подобный случай в Краматорске. Но тогда был поздний вечер и за ней гнался наш хулиган. А тут дело было днем. И, как назло, нет полицейских. Ни одного. То ли у них был обед, то ли этот мужчина их специально подкупил и они спрятались. Скоро она стала выдыхаться и почувствовала за спиной его горячее дыхание. Тут она вспомнила всю свою жизнь. И детсад. И школу-продленку. И маму. И Виктора. Мама долго будет оплакивать ее, и Виктор тоже. Он хороший. И если встречается с девушками, то не серьезно. Он ее любит. И девочки вспомнят подружку Олю, как они вместе с ней собирали в школе металлолом, как ходили в турпоходы, выступали в самодеятельности. Она уже приготовила этому мужчине последнюю фразу о том, что не продается ни за какие деньги, а какие он предлагал, она не знает, потому что боялась обернуться. Но тут показался порт — и мужчина отстал. Виктор ей и сейчас пишет. А Юра при встрече ухмыляется. Завел роман с новой бортпроводницей. Она знает, что он женат, но говорит, что это не играет особой роли. А для нее, Оли, играет. Она хочет иметь семью. А просто так встречаться не желает. Она любит Виктора и приготовила ему в подарок кожаный пиджак.

— Красивый? — спросила Наташа. — Покажи!

Оля после обеда принесла пиджак, и он оказался как раз на Евгения.

— Ну, ладно, — сказала Оля. — Если вам очень нужно, то я продам. Мы через месяц идем в Марсель. Я там другой возьму.

Оля ушла, а Евгений еще долго вертелся у зеркала, любуясь обновкой и предвкушая появление в ней перед Муравьевым.

— Пожалуй, мы экипированы. Как ты считаешь? — спросил Евгений у жены.

— Вполне, — сказала она, надевая на палец перстень с бриллиантом в четыре карата. — Не стыдно показаться кому угодно!

— Тогда сразу после корабля продлим отпуск — и домой! Пока загорелые! Хорошо? — предложил Евгений.

— Хорошо! — прижалась к мужу Наташа.

Был поздний вечер, когда они, несколько одурманенные фешенебельным отдыхом, сошли с корабля на берег, и первым, кого увидели на набережной, оказался Ютти. Евгений, находясь в чудесном всепрощающем настроении, приветливо помахал ему рукой, но Ютти никак не отреагировал на это и не замечал идущих за ним следом похихикивающих поклонниц и зевак с полуоткрытыми редкозубыми ртами. Он устал, устал от представлений в цирке, и вообще от новой, будоражащей нервы жизни, и — самое страшное — он устал ждать свою любовь. Ютти моментами казалось, что он даже забыл, как выглядит Атти. Тогда он напрягал память, вспоминая о том, как они вместе ели у костра, как Атти поила его настойкой из трав, когда он заболел и его тело содрогалось от судорог, как они лежали рядом на траве, смотрели на небо и как это было прекрасно. Воспоминания возвращали ему образ Атти, живой Атти, и он снова начинал верить, что найдет ее, начинал верить, но уже не с такой силой, как раньше, ибо человеческие силы велики, но не беспредельны.

X

Южное солнце пыхтело, стараясь перед дальней дорогой согреть авиалайнер и улетавших домой Наташу и Евгения. Через два с половиной часа супругов встретило другое солнце — и не такое жаркое, и не столь жгучее, но тем не менее придавшее праздничность их возвращению.

Утром Наташа и Евгений постриглись в самой модной парикмахерской и прямо оттуда — красивые, модные — поехали в КБ. Евгений зашел в комнату, где проработал три с половиной года, увидел своих ребят, склонившихся над кульманами, замер в ожидании эффекта, который произведет его появление. А ребята смотрели на него и Наташу как на пижона и фирменную девушку, на эту загорелую сытую пару совсем из другого мира, и не понимали, зачем они пожаловали в КБ.

— Да это Женька? — неуверенно произнес один из ребят.

— Вроде Женька! — улыбнулся другой парень.

— Это я, ребята! Неужели не узнали?! — закричал Евгений и бросился пожимать руки.

— Ну даешь! — окружили его ребята, щупая кожаный пиджак. — Натуральный! Ну даешь! Прямо как из-за границы! Где был?

— Мы с женой из круиза!

— Вокруг света?

— Нет. Пока по Черноморскому побережью.

— А мы тебя вспоминали. Прошел слух, что ты уехал в другой город. И правильно сделал. В своем королевстве никогда не будешь пророком. Давно защитился?

— Что? — от неожиданности переспросил Евгений.

— Диссертацию защитил давно?

— А, диссертацию. Сравнительно недавно.

— Небось сразу докторскую?

— Да нет.

— Не скромничай. По виду меньше чем на доктора не тянешь.

— Кандидатскую защитил.

— Ну даешь! А какая тема?

— Тема… Да что вы, ребята, при чем здесь тема? Столько лет не виделись! — попытался перевести разговор в другое русло Евгений и вдруг почувствовал, что на его плечо опустилась чья-то властная рука.

Евгений обернулся и увидел Муравьева. Рядом с ним стоял его бывший начальник с безмятежной улыбкой на лице и без признаков даже предынфарктного состояния.

— Молодец! — сказал Муравьев. — Я слышал, что ты защитился. Молодец. Честно говоря, я сомневался в том, что из тебя выйдет ученый, думал, что не хватит для этого настойчивости и терпения. Но рад, что ошибся. Кстати, в каком городе ты защитился? Я слежу за всем новым, что появляется по нашей теме.

У Евгения закружилась голова, он побледнел и вдруг почувствовал в своей руке руку Наташи.

— Ребята, мы с Евгением приглашаем вас в шашлычную! Давайте отметим встречу! — придя на выручку мужу, торжественно произнесла она.

— Еще семь минут до перерыва, — посмотрел на часы Муравьев. — Да ладно, идите, а то не будет свободных мест.

Евгений заказал напитки, сациви, харчо и шашлыки.

— Ну даешь! — зашумели ребята. — Видать, книгу выпустил! И не одну! Подарил бы! Ну даешь!

Ребята говорили тосты за встречу, за удачу, за Евгения, за его жену, а потом стали разговаривать между собой. Сначала обсуждали очередной вариант проекта, потом перекинулись на новый спектакль в драматическом театре. Тут заспорили всерьез насчет основной мысли спектакля. Одни говорили, что пьеса тонко раскрывает подлость, а другие считали, что она о том, что с подлостью не всегда борются и она мирно сосуществует рядом с благородством и честностью.

Евгений напрягался, стараясь вникнуть в эти разговоры, но многое не понимал и вдруг резко ощутил, что далек от них и от жизни этих когда-то близких ему ребят.

— Смотрите, какое кольцо подарил мне супруг! — увидев растерянность мужа, пришла ему на помощь Наташа и выставила вперед палец с кольцом. — Бриллиант! Четыре карата!

— Ну даешь! — тихо простонали ребята и кто недоуменно, а кто и презрительно посмотрели на Наташу, потом с жалостью на Евгения, переживая за него как за ученого, у которого жена такая мещанистая и примитивная, а он, поняв это и разозлившись, с неприязнью глядел на их грустноватые итээровские лица, отечественную и в лучшем случае гэдээровскую или польскую одежду и вдруг почувствовал между собой и ними непреодолимую стену или даже баррикаду, сознавая, что они на разных сторонах этой баррикады и никакая сила уже не может их соединить.

Особенно нервировал Евгения очкастый и длинноносый проектировщик Борис. Он смотрел на Евгения как на пришельца с другой планеты и, видимо, не понимал, с какой стати Евгений пригласил их в шашлычную. Если бы он сделал это после защиты или выхода книги — Борису была бы ясна причина и объяснимо наличие средств. Ведь он считал, что все нормальные люди живут как он, а у него каждая копейка на учете. На первом месте в бюджете жена и ребенок, далее — театр и книги, и только на последнем месте он сам. Борис может часами стоять у театральной кассы, развлекая кассиршу, рассказывать ей сногсшибательные, совсем ему не интересные истории из жизни известных людей, во время разговора хитроумно выведывать вкусы кассирши, чтобы преподносить ей по праздникам приятные подарки, урывая деньги из своего крохотного бюджета, годами появляясь на работу в одном выцветшем костюмчике и имея для выхода другой, хотя и не выцветший, но старомодный пиджак, — и все для того, чтобы раз-два в полгода достать билет на интересный спектакль.

Та же самая картина повторяется у Бориса с продавщицей книжного магазина, но с добавлением того, что потребности у нее побольше, чем у кассирши театральной, и включают различные поручения, вплоть до доставки ее дочки из детского сада до магазина, а иногда и в обратном направлении. Еще в годы совместной работы Евгений смеялся над этим унижением Бориса и тем, как он упивается какой-нибудь книгой или пьесой, ходит после них как пьяный, пораженный своеобразным наркотическим ударом культуры, бредя прочитанным или увиденным и, как говорят, поймав от этого кайф, сделавший его безудержно счастливым. И на работе Борис мог получить удовольствие от любой мало-мальски удачной идейки, даже не своей, а коллеги, даже своего соперника на повышение по должности. И научную проблему он себе выбрал трудную и узкую, и готов был копаться в ней всю жизнь, не будучи даже уверен, что откроет что-нибудь путное. Евгений считал Бориса просто дураком и в лучшем случае чокнутым или каким-то отрешенным от жизни блаженным существом. Но внутренне Евгений чувствовал, что они в чем-то антиподы, и необузданная одержимость Бориса с каждым годом все более раздражала его, как и сам факт того, что существует рядом с ним человек совсем другого склада, до неимоверности наивный и честный.

Вот и сейчас Борис смотрел на Евгения распахнутыми от удивления большими и глубокими глазами, вызывая у него чуть ли не физиологическую ненависть.

— Обед кончился! Нам пора! — стали быстро собираться ребята. — Сам знаешь, Муравьев — зверь! Потом никогда не отпустит!

Евгений побледнел от столь неожиданного и сильного удара, но взял себя в руки и, через силу улыбаясь, сказал:

— До новых встреч, ребята!

— До новых, — нехотя согласились ребята.

И прощались они с ним странно, отводя в сторону глаза, а один из них не выдержал и сказал:

— Держись, старик! Не унывай. И главное — работай! А жена пусть давится своими бриллиантами!

Тот же авиалайнер через несколько дней приземлил Наташу и Евгения в аэропорту курортного городка. Они вышли из самолета, щурясь от яркого солнца, обдавшего их сразу привычным и, как им показалось, даже родным южным теплом.

— Купим домик, начнем сдавать курортникам, соберем на машину. На своей еще покатаемся, вот увидишь! — сказал Евгений, усаживая жену в такси.

За окошками «Волги» замелькали знакомые строения, улицы, скверики, все было на своих местах. Наташу и Евгения удивил лишь мрачный Ютти, сидевший в машине с интригующей надписью: «Киносъемочная». Машина везла его в горы, именно в то место, где находилась пещера Атти, везла на съемки фильма, которыми руководил режиссер Илья Батасов. Илья считался в кинокругах режиссером-середнячком, не стремившимся к революции в этом массовом виде искусства, но и не провалившим еще ни одного фильма. Это устраивало и его начальство, и в какой-то мере завистливых коллег, которые поэтому не распускали о нем особенно пакостных слухов и при встрече лобызались с ним почти что искренне. Секрет такого благополучия Батасова заключался в его осторожности. За всю свою творческую жизнь он не поставил ни одного фильма по оригинальному сюжету. Он экранизировал театральные пьесы — и отнюдь не острые, конфликтные или даже проблемные, а хорошо апробированные и нравящиеся определенной части зрителей натуралистической сентиментальностью.

Перед тем как экранизировать пьесу, Илья собирал мнение о ней на всех возможных инстанциях и в случае их доброго отзыва выезжал в города, где игралась эта пьеса. Там он собирал в свою мозговую копилку наиболее интересные решения местных режиссеров и актеров, после чего писал режиссерский сценарий и считал себя готовым к съемкам. Но не все в жизни Батасова обстояло так легко и благополучно, как казалось. Его нервировал успех, который редко, но все-таки выпадал на долю более смелых, чем он, коллег. Ни один его фильм не посылали ни на один фестиваль, но зато его направляли на фестивали и, бывало, вместо создателей конкурсного фильма. Это в некоторой степени скрашивало жизнь, но не доставляло полного творческого удовлетворения. И, кроме того, в его жизни был человек, который время от времени мешал ему работать. Этого человека звали Мариной, и она приходилась Батасову законной женой. До замужества Марина работала в уважаемой газете, была там на хорошем счету, и никаких противопоказаний против брака с ней Илья не обнаружил. У Марины хватало ума и интеллекта, чтобы показаться, если она хотела, тонкой и доброй женщиной, что вкупе с прекрасными внешними данными делало ее мечтой холостяков с самыми высокими запросами. Но на поверку многое вышло иначе. Марина признавала и любила только сильных мужчин, даже в какой-то степени жестоких, которые были в состоянии повелевать ею и даже доставлять ей страдания. Таких мужчин она обожествляла, хотя и мучилась, встречаясь с ними, и плакала от унижений и обид. Зато добрых, благородных и влюбившихся в нее поклонников она считала слабыми людьми, презирала их и как только могла издевалась над ними. Познакомившись с Батасовым, Марина сразу, не вникая в его характер, решила, что он станет ее мужем, так как втайне мечтала сменить профессию, зная, что путь к вершинам журналистики весьма долог и труден, а в кино можно достичь успеха куда быстрее. Ничего не подозревавший Батасов сделал ей предложение и очень скоро пожалел об этом. Вопреки требованиям супруги, он отказался снимать ее, опасаясь сплетен и провала фильма. В результате разразились бурные семейные скандалы. Не став актрисой кино, Марина начала лицедействовать в жизни и довольно умело играла поочередно то жену-слугу, то жену-деспота.

— Чего прикажешь, милый? — играла она жену-слугу. — Я слушаю тебя, говори! Я сделаю все, что ты пожелаешь! Помыть пол — пожалуйста! Сварить картошку — один момент! Ты превратил меня в домашнюю хозяйку, в рабу кухни, но я вынесу все, а готова на все потому, что люблю тебя. О, какой ты сильный! Как я люблю тебя!

После таких излияний Батасову становилось не по себе, но было еще хуже, когда жена входила в роль деспота.

— Ты никогда не снимешь свой бездарный фильм! — надменно подняв голову, начинала она монолог. — Ты ничтожество. О, какой ты слабовольный! Ты хочешь, чтобы я помыла пол? К ногам! Поцелуй мои ноги! Сварить картошку? Никогда! Ни за что! Иди в свою столовую, и я посмотрю, в каком виде ты вернешься оттуда! Нет, ты не вернешься. В лучшем случае тебя привезут. В санитарной машине! Или на катафалке! О, как ты ничтожен! О, как я ненавижу тебя!

Каждый раз после такого монолога Илья бледнел, испуганно глядя на жену и умоляя ее прекратить издевательства: «Мариночка, как ты можешь, ведь еще вчера ты любила меня, говорила, что я сильный, а сегодня я это… Как ты можешь, Мариночка?!»

Тут жена обычно закатывала глаза, при этом зрачки почти полностью уползали под веки, и громогласно объявляла: «Я все могу! Я многолика!»

Илья Батасов хватался за голову, начинал быстро шагать по комнате, но не находил выхода из создавшегося положения.

В конце концов у него сдали нервы, и он решился снять переводную пьесу, в которой была роль снежного человека по кличке Бен Кровосос, и на роль жертвы Бена, девушки Джейн, утвердил Марину. Она настолько растерялась от неожиданной удачи, что не знала, какую роль сыграть в этот момент, и все-таки остановила выбор на жене-деспоте, процедя сквозь зубы: «Ты никогда не снимешь этот фильм! О, какое ты ничтожество!»

Ее слова в некоторой степени едва не оказались пророческими. Очень трудно было найти актера на роль Бена. Апробированные, авторитетные артисты, игравшие во многих фильмах положительных героев, боялись испортить свое гражданское реноме и отказывались от роли кровожадного чудища. Соглашались комики, их снимали мало, и они были готовы играть кого угодно. Но комики вместо страха могли вызвать смех. Оставался один выход — пригласить какого-нибудь зарубежного артиста, но это было связано со многими сложностями и не понравилось начальству, которое считало, что среди пристойных артистов вполне можно найти человека, опустившегося до уровня снежного субъекта. Но это не устраивало Батасова, так как на Бене в сценарии лежала большая смысловая нагрузка и режиссер хотел, чтобы эту роль играл не опустившийся тип, а личность. Задерживалось начало съемок, Батасов нервничал, и тут директор фильма потащил его в местный цирк, где Илья увидел актера в образе снежного человека, того, которого он искал, и настолько выразительного, что его не нужно было даже гримировать. Режиссер посчитал это подарком судьбы, на радостях расцеловал директора картины, отчего директор размяк, даже прослезился, так как всю свою предыдущую киножизнь проходил не целованным ни одной творческой единицей. Казалось, все идет как нельзя лучше. Договорились, что цирк, кроме субботних и воскресных дней, будет до вечера отпускать актера, но произошел беспрецедентный случай — цирковой актер отказался от съемок в полнометражном художественном фильме. Режиссер через переводчика говорил актеру о том, что после этого фильма он станет популярным и сможет без конца и края выступать со своими творческими вечерами, обеспечив себе не самую плохую жизнь до гробовой доски. Но и это не прельстило актера. Спас положение переводчик, объяснив артисту, а им был Ютти, что его увидят люди во всех городах страны, и непременно Атти.

Наступил первый день съемок, и Марина, сообразив, что сегодня ей так или иначе придется подчиниться мужу, играла роль жены-слуги, время от времени шепча Батасову на ухо: «Что прикажешь, милый? Я слушаю тебя, говори. Я сделаю все, что ты пожелаешь! О, какой ты сильный!»

Покорность жены, хорошая солнечная погода настроили Батасова на творческий лад, и он внимательно отнесся к начинающему киноактеру.

— Ютти, дорогой, — обращался к нему Батасов. — Почему вы прыгаете как акробат? Вы — снежный человек и должны неуклюже, по-медвежьи переваливаться с камня на камень. Не прыгайте. Аккурат Аккуратович, объясните ему, пожалуйста. Так, лучше. А теперь вы неожиданно увидели Джейн. У вас загораются глаза, хищно двигается челюсть, вы протягиваете к ней руки. Не стесняйтесь. Хватайте ее за груди! Марина, ничего не поделаешь, это кино. Зачем вы заложили руки за спину? Аккурат Аккуратович! Так. Так. Протягивайте руки к Джейн! Хватайте ее за груди! Где груди? Бутафор, быстрее! Так. Хватайте! Неужели она вам противна?! У нее высшее образование плюс такие формы! Хватайте! Ютти, что с вами! Почему вы не хватаете?!

— Он влюблен, — объяснил режиссеру Аккурат Аккуратович. — Он никого не хочет видеть, кроме своей Атти. Он на ней помешался!

— Ютти, вы действительно сошли с ума! — попытался уговорить артиста режиссер. — Вы играете снежного человека, а не Ромео. Что такое любовь? Сейчас это вообще называется сменой партнеров, а вы тут разминдальничались! Вы снежный человек, дикарь, у вас не должно быть вообще никаких чувств, кроме грубых животных инстинктов. Ну, хватайте же ее побыстрее! Солнце заходит!

Ютти не слушал размахивающего руками режиссера, что-то объясняющего ему Аккурат Аккуратовича и грустно смотрел на тропинку, ведущую к пещере, в которой раньше жила Атти, взгляд его заскользил по горам, и вдруг на одной из них он увидел медленно движущуюся точку. Это был не барс и не дикая коза. Ютти не поверил своим глазам. Бешено заколотилось сердце, потемнело в глазах, но через секунду к нему вернулось прежнее сознание, и он отчетливо разглядел Атти. Неведомая сила наполнила Ютти, он забыл обо всем, что с ним произошло, испарилась усталость, спало нервное напряжение. Ему показалось, что Атти движется в его сторону, и он как на крыльях понесся навстречу своей любимой.

— Что он делает? — воздел к небу руки режиссер. — Солнце заходит! Куда от помчался, ненормальный?!

— В магазин! — уверенно сказал осветитель.

— Не успеет! — покачал головой ассистент режиссера. — Зря побежал. У всех магазинов сейчас обед!

— Ничего, — сказал осветитель. — У «шестерки» возьмет. У нее и в обед можно!

Один Аккурат Аккуратович догадался, что случилось, и, понурив голову, медленно побрел вниз. Он даже забыл о потерянных деньгах, и ему вдруг стало жалко самого себя, стало грустно оттого, что он ни разу не любил и ни разу не познал счастья. Женщин на его пути было много, но ни на одной из них он не хотел жениться — не на Ларисе же или Клавке?! А хорошие женщины (он непременно желал иметь приличную жену, опасаясь, что ему подобная изменит в трудный момент или — еще хуже — предаст), хорошие женщины были ему недоступны. Разве они будут жить с таким человеком, как он?

— Аккурат Аккуратович, вы-то куда?! — донесся до него крик режиссера.

«Если бы я знал», — усмехнулся про себя Аккурат Аккуратович и смахнул с ресницы слезу, появлению которой он удивился не меньше, чем неожиданно поплывшему бы по горам теплоходу. Но теплоход по горам не плыл, а слеза была. От нее еще остался след на ладони. Аккурат Аккуратович не помнил, когда он плакал в последний раз и плакал ли вообще. Неизвестно откуда и с чего выскочившая слеза испугала его, и он быстро засеменил по тропинке подальше от этих мест и возникающих здесь мыслей.

А Ютти бежал наверх, карабкаясь по камням, не чувствуя усталости и бесконечно радуясь тому, что люди не похищали его любимую и сами привели к ней. Атти то исчезала из поля его зрения, скрытая холмами или скалами, то возникала снова, постоянно увеличиваясь в размерах, он уже различал ее головку и охапку хвороста в руках. Она услышала шум и вздрогнула — не охотится ли за ней барс, а потом увидела Ютти и от неожиданности выпустила из рук хворост.

Ютти остановился метрах в трех от нее и, будучи не в силах справиться с собой, заплакал.

— Где ты был, Ютти? Что с тобой случилось? — спросила девушка и подошла к нему. — Ты не ранен?!

— А где была ты? — тихо спросил Ютти.

— Я ходила к родителям!

— Как? Ведь ты бываешь у них в другое время, когда в горах пропадает снег?!

— В этот раз я решила пойти к родителям раньше.

— Почему? И почему ты не предупредила меня об этом?!

— Я не знала, что скажут родители.

— А что они сказали тебе?

— Они сказали, что ты хороший охотник, что ты любишь меня и будешь всегда моим другом и защитником! — страстно проговорила Атти и взяла его за руку. — Я верю родителям. Они ушли от меня давно, но до сих пор помогают мне советами. Я люблю тебя, Ютти!

Ютти показалось, что произошло колдовство, свершалось чудо — и Атти в любой момент может исчезнуть.

— Атти! — трепетно прошептал он, осторожно поднял девушку и понес ее на их любимое место, туда, где цвели цветы и где им всегда было хорошо.

Они лежали рядом и молчали. Солнце то пряталось за облака, то радостно выползало из-за них, но Ютти не замечал ни солнца, ни облаков. Он думал, что должен рассказать Атти о том, как любит ее, сколько пережил и, конечно, о живущих внизу людях.

Солнце надолго скрылось за облаками, а Ютти лежал рядом с Атти и боялся шелохнуться, чтобы не нарушить колдовства. Только иногда он осторожно протягивал руку, робко касаясь ладони Атти и проверяя — не исчезла ли любимая, и его можно было понять, потому что настоящее счастье не часто приходит к человеку.

XI

Солнце проработало на износ целое лето, а теперь блаженно покоилось на небесах, небрежно разбрызгивая вокруг себя еле теплые лучики и лишь создавая видимость трудящегося в поте лица светила. Обманутые этой видимостью курортники сбрасывали с себя одежды, подставляли жаждущие загара тела солнечным лучам, но, не получив желаемого, уныло одевались, с недоверием поглядывая и на солнце, и на вечнозеленую растительность, а заодно и на винно-пивные автоматы.

В курортном городке наступил если не мертвый, то предынфарктный сезон. До инфарктного состояния дело никогда не доходило, потому что дома отдыха и санатории функционировали круглогодично. А вот количество «дикарей» в городке явно поубавилось. Остались только влюбленные парочки, которым вместе было хорошо в любую погоду, а также отдельные личности, по тем или иным причинам не сумевшие отдохнуть в благодатное время. В санатории понаехали люди из глубинки и окраин страны, куда, по всей вероятности, не доходили летние путевки. Эти люди предпочитали покупать напитки в магазинах, а к автоматам подходили только для того, чтобы воспользоваться стаканами и столиками. У Евгения резко упали заработки. Это бесило его, и даже внешний вид отдыхающих выводил из себя. Евгения стали раздражать немодно одетые люди, он презирал их, считая субъектами второго сорта и своими потенциальными врагами, которые завидуют ему и могут посягнуть на его достаток.

Особенно действовал ему на нервы неказистый мужчина по имени Ваня. Он ежедневно после обеда приходил к автоматам, нацеживал стакан пива и, часами смакуя напиток, глядел на Евгения, на его жену и на окружающую обстановку, как будто что-то высматривал и выискивал. Ваня приехал из далекого молдавского села, где работал дояром на ферме и откуда выбирался очень редко — три раза в Бендеры, два в Бельцы и один раз в Кишинев. И то ненадолго. Новые люди, новая обстановка, не виданное никогда прежде море настолько увлекли его, что он мог разглядывать их без конца, просто из интереса, и смотрел на Евгения и Наташу из любопытства, а не по долгу работника народного контроля, за которого принимал его Евгений. На курорт Ваня попал случайно. Из «Сельхозтехники» к председателю колхоза пришла горящая соцстраховская путевка. И тогда председатель вспомнил о Ване, вспомнил в последнюю очередь, но не потому, что не уважал этого дояра, а потому, что тот был человек безотказный и нетребовательный, хотя и выполнял в колхозе одну из самых трудных работ — возился с нетелями. И вообще был неприметный, природа обделила Ваню внешними данными, выдав ему маленький рост, востроносое личико, хилую прическу, тонкие руки и ноги, неширокие плечи, что все вместе делало его человеком неопределенного возраста, отчего его всегда называли по имени. Председатель колхоза очень удивился, когда узнал, что Ване идет шестой десяток и ему недалеко до пенсии, вспомнил, что никогда и ничем не поощрял этого бескорыстного человека, участника войны, и настолько расчувствовался, что оплатил Ване дорогу до курортного городка и обратно. Ваня быстро собрался в путь, уложив в нехитрый чемоданчик две рубашки, две смены белья, бритвенный прибор и мыло. Костюмов у него было два — рабочий и праздничный. А пальто одно — демисезонное. Ваня одевался как и все односельчане в его возрасте и, поскольку редко куда выбирался из деревни, не ощущал потребности в иной одежде. И только на курорте, когда неожиданно пригрело солнце и все поспешили на пляж, он обнаружил, что у него нет плавок, и в трусах почувствовал себя неудобно, но все-таки полез в воду, желая всей душой, всем телом ощутить неведомое доселе море. Холодная вода обожгла Ваню и чуть не вытолкнула на берег, но он удержался, так как привык терпеть боль и усталость, особенно на работе, от тяжести которой немели пальцы и от однообразия раскалывалась голова.

Ваня всем своим видом показал, что не испугался холодной воды, и даже сделал несколько плавательных движений, хотя и не умел плавать. Люди как ошпаренные выскакивали из моря, а Ваня, натерпевшись и порядком замерзнув, позже всех спокойно вышел на берег, как будто с ним ничего не произошло. Стойкостью и хладнокровием он обратил на себя внимание всего пляжа, и люди увидели, что он выносливый и не такой хлипкий, как кажется в одежде, и у него пусть не широкие, но вполне крепкие плечи и руки трудового человека. С Ваней стали шутить курортники, начали разговаривать, а это было для него высшей радостью, признанием и даже необходимостью — ведь ради общения с новыми людьми он и решился поехать на дальний южный курорт. У Вани было двое сыновей, и оба учились в Кишиневском университете. Он не верил, что они поступят в университет, опередив городских ребят, но случилось так, что их туда приняли. Сначала старшего, а потом и младшего. Каждый раз в семье был праздник. Ваня надевал праздничную рубашку с вышивкой, принаряжалась жена, и от счастья морщинки разглаживались на ее лице и она становилась такой же, как в молодости, веселой и звонкой. Первого сына она родила вскоре после начала войны, еще не зная, что муж погиб. А когда узнала, долго горевала и лишь через четыре года вышла замуж за Ваню. Некоторые односельчане подшучивали над ней, мол, взяла баба мужика с полвершка да и внешностью неприглядного, но она никогда об этом не жалела, так как Ваня усыновил ее ребенка и не делал никаких различий между ним и их вторым общим сыном, к тому же приносил домой все заработанное. Она переживала, что председатель недостаточно ценит Ваню, что порою колхозники относятся к нему насмешливо, а он в разговоре не может постоять за себя и даже на праздники стесняется надеть на пиджак орден Славы третьей степени, полученный им за форсирование Днепра. А Ваня жалел жену, у которой супруг не такой видный и горластый, как у других женщин, с горечью смотрел на нее, как она тайком утирает слезы в годовщину гибели первого мужа, жалел ее и сам мучился, но не говорил ей об этом.

Зато была у них в семье одна общая и настоящая радость — дети. Высокие и красивые, трудолюбивые, они были гордостью родителей — старший уже закончил учебу и остался работать в Кишиневе, а младший учился на третьем курсе. Нельзя сказать, чтобы Ваня не любил свою работу. Он понимал, что приносит людям большую пользу, что без него колхоз не выполнит план по молоку. Ваню не смущало, что самые лучшие коровы достаются не ему, а, знатной доярке, чтобы не снижался ее авторитет, его не пугал ежедневный тяжелый труд дояра, разрабатывающего нетелей, не коробили пустые обещания председателя установить на ферме электродоилку и транспортер для уборки навоза, но Ваня, не желая детям легкой жизни, хотел, чтобы они узнали другую, более интересную и разнообразную жизнь, которую он видел бывая в городах и по телевизору. Он для этого трудился до изнеможения, ничего лишнего не покупая себе и отсылая все деньги в город, чтобы его дети выглядели не хуже, а даже лучше городских. И когда старший сын привез домой диплом специалиста высшей квалификации, Ваня заплакал от счастья и подумал, что он сам что-то важное упустил в этой жизни, хотя и прожил ее не зря. Сын рассказал о своих планах, о том, что собирается жениться на кишиневской девушке. Она работает медсестрой в больнице, и он обязательно привезет ее показать отцу и матери, пошутил, что сначала распишется с ней, а потом покажет, все засмеялись и неожиданно замолчали. Подобное случалось часто. Общих тем для разговоров было мало. Раньше, до отъезда сыновей в город, Ваня говорил с ними обо всем — и о своих коровах, и о делах на ферме, в колхозе, о том, что произошло у соседей, кто куда уехал, что привез, кому что сказал, и дети со вниманием слушали его. Теперь они жили иными интересами, колхозная жизнь привлекала их уже в меньшей степени, о своих делах они не рассказывали, боясь, что отец не поймет их. А Ваня хотел знать о детях все, ведь это были его плоть и кровь, ради них он жил и их жизнью хотел жить сейчас, но душевный, обстоятельный разговор у них никак не получался. Ваня решил сказать детям, что он не виноват в том, что мало учился, у него так сложилась жизнь. После войны в колхозе не хватало рабочих рук, да и надо было кормить стариков, об учебе и думать не приходилось, и пусть он в жизни многое потерял, многое не знает, но жил и работал честно, детям за него краснеть никогда не придется, и если он что-то не знает, то пусть они объяснят ему это, пусть даже засмеются, если он скажет что-нибудь не так, но только не молчат, пусть разговаривают с ним, делятся радостями, и бедами, и своими мыслями — ведь он их отец! Ваня хотел сказать это детям, мысленно все обдумал, а вслух произнести не решался. Молчание детей терзало его душу, и поэтому он с радостью поехал на юг, чтобы встретиться с новыми людьми, узнать другую жизнь и тем самым стать ближе к детям. Ваня возликовал после того, как поразил курортников своей выдержкой, продержавшись в ледяной воде дольше всех, и люди стали разговаривать с ним, а он жаждал этого, впитывая в себя массу новой информации. Вечерами он просиживал у телевизора, смотря подряд все передачи; дома после работы на это просто не хватало сил, а сейчас он от начала до конца смотрел все фильмы, все концерты, даже симфонические, все передачи из музеев и выставок, пытаясь хоть что-то запомнить, и заснул лишь однажды, когда передавали репортаж с молочной фермы. На пляже Ваня познакомился с худым лысоватым человеком, который отдыхал в Доме творчества писателей и назвался литературоведом. Ваня спросил у него, чем он занимается.

— Тургеневым! — гордо ответил человек.

— Но он вроде умер? — осторожно заметил Ваня.

— Умер. Факт! — улыбнулся человек. — Но произведения его будут жить вечно!

— Это хорошо, — сказал Ваня. — Я думаю, что обо мне тоже когда-нибудь вспомнят односельчане, скажут: «Никто лучше Вани не обращался у нас с нетелями!» А может, не скажут? Не знаю. Но хотелось, чтобы сказали. Не для себя. Для детей. Чтобы им было за отца не стыдно. И чтобы память была. Хорошая.

— Интересно говорите, — сказал человек. — Прямо как из неплохого современного романа.

— Вот почитать бы его! — попросил Ваня. — И еще хочется посмотреть на живых писателей! Что за люди?!

— Книгу я вам принесу завтра, — улыбнулся человек, — а писателей сейчас здесь маловато. Не сезон. Отдыхают всего два поэта. Но их вместе никогда не встретишь. Не разговаривают они друг с другом.

— А почему? Не поделили что?

— Не знаю, — сказал человек. — Может, что и не поделили. И еще они очень разные.

— А хорошие? — уточнил Ваня.

— Разные, — уклончиво ответил человек.

На следующий день человек притащил ему толстую книжку. Ваня читал ее перед сном. Не все было ему в ней понятно, но в общем книга понравилась, так как рассказывала о добрых, честных и не очень удачливых в жизни людях.

Ваня старался поменьше спать, побольше увидеть и поговорить с людьми. После обеда, когда в санатории наступал мертвый час, он шел к автоматам и мог подолгу потягивать из стакана пиво, глядеть на людей и, конечно, на бескрайнее и загадочное море, вспоминать услышанное и увиденное, и ему постепенно начинало казаться, что он находится в кругу семьи, его умные, ученые дети говорят с ним на равных и на самые замысловатые темы, и он сам задает тон разговору, а на душе его спокойно и радостно, как было когда-то раньше, когда дети еще не уезжали из дома.

Евгений с ненавистью смотрел на блеклый пиджачок Вани, на его обветренное и от этого бронзового цвета лицо, и тревожные мысли прыгали в его голове: «Почему он целый день тянет один стакан! И все время глазеет по сторонам? Работяга? Отпадает! Народный контроль? Похоже. И глазеет, глазеет. Но почему так долго не раскрывается? С ума сойти можно!»

Евгений подошел к сидящей без работы Наташе и спросил:

— Что ты думаешь по поводу этого типа? Почему мало пьет?

— Денег нет, — спокойно ответила Наташа.

Евгений удивился, что такая простая мысль не пришла ему в голову, и подумал, что действительно могут быть люди, у которых нет денег на лишний стакан пива.

— Что с тобой происходит? — спросила Наташа.

— Ничего, — буркнул Евгений.

— Не обманывай меня. Я все вижу. После того как мы вернулись из города, ты не находишь себе места!

— А ты находишь?!

— Сволочи! — не выдержала Наташа. — Ты — им, а они? Как они на меня посмотрели?

— А на меня? — скривил лицо Евгений. — С какой жалостью! Они, инженеришки, смотрели на меня с жалостью!

— Мерзавцы! — плаксивым голосом произнесла Наташа. — Ну, ничего, мы им еще покажем!

— Что покажем?! — огрызнулся Евгений. — И когда?! До следующего сезона пять месяцев!

— Неужели ничего нельзя придумать?! — грудным, исходящим из глубины души голосом вопросила Наташа.

— Можно, детки вы мои, все в нашей жизни можно! — неожиданно раздался голос незаметно подкравшегося к ним Аккурат Аккуратовича.

— Что еще? — с досадой вымолвил Евгений. — Станем недоливать десять граммов?!

— О, вы уже стали грубить старшим, детки мои! — и назидательно, и в то же время ласково проговорил Аккурат Аккуратович. — Такие замечательные детки — и произносят такие нехорошие слова!

— Мы не грубим, Аккурат Аккуратович! — сказала Наташа. — Но жить тошно! Вам всего не понять. Но поверьте мне — жить стало тошно и даже противно!

— О, какой я непонятливый! — по-актерски взмахнул руками Аккурат Аккуратович и затем внезапно посерьезнел: — Хватит играть в детство! Есть неплохой взрослый вариант!

— Слушаем, Аккурат Аккуратович! — почти одновременно выпалили Наташа и Евгений, так как шеф никогда не бросал слова на ветер и впервые так солидно обратился к ним.

— Так вот, повзрослевшие мои детки! — продолжал Аккурат Аккуратович. — Вы, возможно, помните отиравшегося здесь хиппаря в шкуре?

— Помним! — со скоростью пули выстрелили из себя молодые супруги.

— Так вот, этот хиппарь обычно живет там, — показал Аккурат Аккуратович на горы. — Недалеко от самой вершины.

— Чего он там нашел?! — прыснул Евгений.

— Об этом и пойдет разговор, — оглядевшись вокруг, сказал Аккурат Аккуратович. — По имеющимся у меня сведениям, он нашел там драгоценные камни.

— Не может быть?! — вырвалось у Наташи.

— Может! — уверенно произнес Аккурат Аккуратович. — Один из них на вашем кольце. Его принесли ювелиру типы, с которыми жил этот хиппарь. Сомнений нет — камни его! Может, он там обнаружил целую кимберлитовую трубку!

— И никому не проболтался?! — вздрогнула Наташа.

— За это я ручаюсь! — успокоил ее Аккурат Аккуратович. — Камешки имеются! Взять их у него — наша задача! Понимаете?

Супруги незамедлительно закивали головами.

— А как? — спросил Евгений.

— Наконец-то слышу голос мужа! — сузив глазки, надменно улыбнулся Аккурат Аккуратович. — Об этом мы поговорим отдельно!

XII

Декабрьское солнце вспыхнуло над курортным городком с летней силой, обрадовав отдыхающих и озадачив работников пляжей, убравших лежаки на зимнее хранение.

— Тепло — это хороший знак! — сказала мужу Наташа, подставив лицо солнечным лучам. — Нас ждет удача!

— Хотелось бы в это верить, — более сдержанно выразился Евгений.

Душа его жаждала реванша за фиаско в своем бывшем КБ, сердце замирало от восторга при мысли о возможной добыче. Не страшило ничто — ни опасности в зимних горах, ни встреча со здоровенным полудиким хиппарем, даже полнейшее отсутствие опыта восхождений.

На свежем утреннем воздухе дышалось легко. Поднималось яркое солнце, освещая горы, которые снизу представлялись близкими и невысокими.

— М-да, вершина в туманной дымке! — покачал головой Аккурат Аккуратович.

— Не в туманной, а в бриллиантовой! — поправил его Евгений.

— Ну-ну! — хитро улыбнулся Аккурат Аккуратович. — Тогда пошли!

Курортный городок еще спал, и поэтому никто не обратил внимания на странно экипированного для этих мест мужчину в шубе, шапке-ушанке и тяжелых лыжных башмаках.

У подножия горы Евгений остановился:

— Иди домой, Наташа. Дальше мы пойдем вдвоем. За нас не волнуйся. Не замерзнем. Смотри — как солнце распоясывается!

Наташа понимающе улыбнулась. Евгений приветливо помахал ей рукой, стараясь при этом походить по меньшей мере на участника антарктической экспедиции, но это получилось у него неуклюже и неестественно. Наташе вдруг захотелось остановить его, захотелось, чтобы он остался с ней, но при мысли, что она сможет покинуть место кассирши и вообще этот городишко, зажить в свое удовольствие, ушли прочь плохие предчувствия — и она мысленно проговорила ему вослед, подобно жене полярного исследователя: «Иди, милый, и пусть не страшат тебя льды и снега, иди навстречу своей цели — и награда найдет тебя! Я верю в это! И я жду тебя с победой!»

Первым на горную тропу вступил Аккурат Аккуратович, за ним Евгений. Сухая и окрепшая от ночного заморозка земля облегчала ход.

— Жарко, — сказал Евгений, расстегивая воротник шубы.

— Пар костей не ломит, — отдуваясь, заметил Аккурат Аккуратович, — выше похолодает. И не дай бог начнется пурга. А вообще-то грех жаловаться. Погодка сегодня как по заказу. Ни ветра. Ни дождичка. И видимость отличная. Только на вершине туман. Будь там осторожней. И запомни — Ютти нашего языка не знает. Ты ему покажи, что потерял Наташу, что ее ищешь. Это он поймет. И тут же подари спички. С огнем там туговато. Ютти тебя примет хорошо. Пользуйся гостеприимством, но не вздумай ухлестывать за его бабой!

— Что вы, Аккурат Аккуратович, я не по этому делу! — улыбнулся Евгений.

— Моя обязанность предупредить, — нахмурился Аккурат Аккуратович. — Дай Ютти привыкнуть к тебе. А дальше действуй сообразно обстановке. Не торопись. Одному ходить не советую. И гор не знаешь, и не ровен час наткнешься на барса. Ну и, наконец, запомни главное — выручку от камней разделим пополам.

— Как договорились, Аккурат Аккуратович.

— Смотри, если что утаишь, я все равно узнаю. Лучше со мной не шути.

— Я вас разве подводил?

— Не подводил. Но мое дело — предупредить.

— Сколько можно! — обиделся Евгений.

— Не знаю, — посуровел Аккурат Аккуратович. — А теперь передохнем. Только недолго.

Они сели на большой пологий камень, отпили из фляги по глотку воды и замолчали, то ли уйдя в свои мысли, то ли экономя силы перед дальнейшей дорогой. Хорошо протоптанная, еще не покрытая снегом туристская тропа петляла среди камней и кустарников, пересекла рощу и выскочила на каменистую площадку, за которой, суживаясь, переходила в тропинку, ведущую к вершине.

— Вот здесь были киносъемки. А он побежал вон туда! — прервал затянувшееся молчание Аккурат Аккуратович и показал в противоположную от тропинки сторону. — Запомни эту площадку. Здесь всегда найдешь тропу.

— А если выпадет снег? — спросил Евгений.

— Тропа и под снегом видна, — угрюмо ответил Аккурат Аккуратович. — Южные горы — не Гималаи. Все. Тут мы с тобой распрощаемся!

Евгению вдруг не захотелось оставаться одному, он решил задержать удаляющегося Аккурат Аккуратовича и для этого что-нибудь спросить у него, но от внезапно наступившего волнения не нашел что и с досады, махнув рукой, побрел в сторону от тропы, осторожно ступая с камня на камень.

Евгений понимал, что сам вряд ли разыщет жилище Ютти, но надеялся встретить хиппаря. Он поднимался все выше и выше по склону горы, камни которой были слегка припорошены снегом, и уже не чувствовал жары. Облака угрожающе повисли над его головой, он никогда не видел их так близко, и они показались ему отнюдь не романтическими. «Ничего в жизни само собой не приходит! — подумал Евгений. — Счастье дается с боя! А за что он воюет — известно: за теплое место под солнцем! И с кем воюет — знает. С Муравьевым! А может, не только с ним, а и с ребятами из КБ, и другими людьми, живущими на свои кровные?! А ну их всех к черту! Каждый устраивается, как может!»

Евгений сплюнул и остановился. Отвесная скала стала на его пути. «Вот вам и южные горы, Аккурат Аккуратович! — громко произнес он вслух. — Южные горы, конечно, не Гималаи, но и я не Абалаков!» Никто не ответил ему, даже эхо. Евгений повернул обратно, чтобы отыскать иной путь наверх. Он подошел к скале с другой стороны и увидел уступы, равномерно расположенные друг за другом и — похоже, что специально выдолбленные кем-то. Евгений поднялся на скалу и почувствовал, что дышать стало труднее, закружилась голова, налились тяжестью ноги, и казалось, что облака вот-вот накроют его и он потеряет ориентацию. Евгений стал двигаться без определенного плана, останавливаясь и разглядывая местность, но следов пребывания человека он не обнаружил. Солнце скрылось за облаками, стемнело и резко похолодало. Евгений решил готовиться к ночлегу, снял рюкзак и, обессиленный, прислонился спиной к скале. Он на секунду закрыл уставшие от напряжения глаза, а когда открыл их, то увидел перед собой Ютти. Евгений не раз представлял себе встречу с ним, но не предполагал, что она будет так неожиданна и страшна. Обросший, нечесаный Ютти стоял в настороженной позе и пронзительно смотрел ему в глаза. Евгений боялся шелохнуться и не мог вымолвить ни единого слова. А Ютти еще днем заметил Евгения, узнал его и не мог понять, зачем этот слабый человек пришел в горы, что ему тут нужно, не собрался же он охотиться на барса или кабана, в его руках нет даже длинной палки, из которой люди убивают животных, да и ходят люди не в этих, а в других местах, здесь не появлялись уже давно. «Он чего-то ищет!» — догадался Ютти, но из осторожности подошел к Евгению только тогда, когда тот устал и нуждался в помощи.

— На-та-ша! На-та-ша! — еле вымолвил Евгений, следуя совету Аккурат Аккуратовича, и скорчил грустную физиономию.

«Я был прав. Он ищет свою любимую!» — подумал Ютти, вспомнив о том, что среди людей, поднимающихся в горы, он не раз встречал женщин, вспомнил о том, как сам искал Атти, и решил во что бы то ни стало помочь пришельцу. Ютти взял в руки рюкзак и показал Евгению, чтобы он шел за ним.

— На-та-ша! — на всякий случай еще раз жалобно проскулил Евгений.

Они прошли всего метров сто, остановились у скалы, где уже побывал Евгений, тут Ютти взял его за руку и, отодвинув кустарник, пригласил войти в жилище. Евгений очутился в просторной пещере. В центре ее горел костер, у которого на корточках сидела девушка в шкуре, в широкополой старинной шляпке на голове. Увидев Ютти и Евгения, она в замешательстве встала. Ютти стал что-то объяснять ей, она его внимательно слушала и боязливо смотрела на пришельца. Евгений тем временем осмотрел пещеру и обнаружил в ней выход для дыма и множество шкур, посуду, два стула, плетеное кресло и фанерную табличку с латинскими буквами: «Tawerna Ben and K°». Этот оставшийся после киносъемок реквизит, включая шляпку, забытую актрисой, Ютти давно перенес в свою пещеру. «А он не такой дикий! — подумал Евгений. — И малюет себе понемножку. И с латинским шрифтом знаком. Видимо, я все-таки был прав. Это — выдающийся хиппарь! К тому же очень скрытный. И партнершу подобрал себе под стать. Клевая баба! А насчет языка — или хитрит, или, будучи нацменом, плохо его знает и поэтому отмалчивается». Евгений достал коробки со спичками, зажигалку и протянул их Ютти, который, не скрывая радости, стал показывать Атти, как при их помощи добывается огонь. Атти сначала пугалась, а потом запрыгала от восторга и благодарно посмотрела на Евгения.

«Комедию передо мной ломают, — решил он. — Этот мужик подработал башли в цирке, а сюда хипповать забрался. С отличнейшим кадром. Но какое мне до них дело? Им по душе такая жизнь, а мне — другая. Пусть разыгрывают из себя дикарей, если им это нравится!»

Ютти принес сухую козлятину, воду и положил перед Евгением. Тот без колебаний принялся за ужин, а закончив его, растянулся у костра на барсовой шкуре. Он хотел поблагодарить хозяев, но не успел, так как сон мгновенно сковал его уставшие за день сознание и тело.

Евгений проснулся почти в полной темноте. О наступившем дне говорил только луч света, проникающий в пещеру через отверстие для дыма. Еле тлевшие угли костра при вспышках освещали оставленный ему завтрак. Прожевав мясо, Евгений выбрался из пещеры и увидел Ютти, разрубающего тушу козы большим и острым камнем. Рядом стояла Атти, укладывающая отрубленные куски в глубокую яму, видимо служившую естественным холодильником.

Заметив Евгения, Ютти прекратил работу, бросил оставшуюся часть туши в яму, засыпал ее снегом и сказал грустно-грустно:

— На-та-ша! На-та-ша!

Затем он предложил Евгению следовать за ним.

«Ну ладно, — подумал Евгений, — будем играть в вашу игру. И пусть победит сильнейший!»

Впереди шел Ютти, за ним Евгений, и замыкала шествие Атти. Они выбрались на тропу, по которой летом ходили туристы, и пошли по их маршруту, заглядывая во все ущелья и даже расщелины. Ютти часто оборачивался, с болью глядя на Евгения и считая, что тот тяжело переживает потерю своей любимой. К полудню они вернулись обратно, ближе к пещере, подкрепились козлятиной и продолжили поиски. Забравшись на высокую отвесную скалу, Ютти знаком остановил Евгения и, осторожно ступая по узкому наклонному выступу, вместе с Атти дошел до его конца и стал обозревать окрестность. Евгений присел на громадный камень и ударил ногу о покрытый снегом другой камень, подпирающий тот, на котором он сидел.

«Если вытащить маленький камень, то большой покатится вниз и сметет в пропасть Ютти и его бабу, — подумал Евгений и удивился пришедшей в голову мысли. — Смешно! Еще недавно я и не помышлял о подобном! Смешно! А может, и удивляться нечему? С волками жить… Почему с волками? Каждый сражается за кусок хорошей жизни. И я свой не упущу ни за что! Я его заслужил. Я не остался гнить в КБ, а вышел на колосящееся денежными купюрами поле брани, где рядом со мной такой богатырь, как Аккурат Аккуратович! Богатырь… Но ему хватит и трети выручки. Ведь он как человек осторожный остался внизу. Рискую только я! Ну что же, кто рискует, тот и выигрывает!»

Печальный Ютти подошел к Евгению и сокрушенно покачал головой. Смеркалось. Они возвратились в пещеру. Атти зажгла спичку и поднесла ее к хворосту. Загорелась одна веточка, за ней вторая, третья, вспыхнул костер и озарил каменные своды пещеры, которые показались Евгению таинственными, а самого себя он представил сказочным героем и улыбнулся, вспомнив о том, что каждая сказка кончается хорошо.

«А вот и Иванушка-дурачок пожаловал!» — улыбнулся Евгений, глядя на Ютти, который, стараясь развеселить гостя, стал показывать свой цирковой номер. В самые напряженные моменты, когда должна была звучать барабанная дробь, Атти била палкой о палку, а в конце номера зааплодировала, как заправский зритель. Ютти поклонился ей, склонил голову перед Евгением и, выйдя из образа артиста, рассмеялся. Захохотала Атти и, запустив руки под одну из шкур, достала оттуда множество цветных и блестящих камешков. Она подошла к костру и стала показывать их Евгению. В отблесках пламени камешки засверкали, засветились, бросая дивные отражения на своды пещеры.

Евгений сначала не поверил своим глазам и даже протер их, чтобы убедиться в реальности происходящего. Невообразимая радость наполняла его душу, и он еле сдержал себя, чтобы как ребенок не запрыгать на месте и не захлопать в ладоши. Ютти обрадовался хорошему настроению гостя и стал готовить праздничный ужин, жаря козлятину, нанизанную наподобие шашлыка на сырой ивовый прут, и очищать от кожицы сладкие коренья.

Столь быстрое и неожиданное развитие сказочного сюжета вывело Евгения из равновесия, и, пытаясь успокоиться, он вышел на воздух.

«Порядок, все идет как надо, — сказал он сам себе. — План действий прост — завтра нужно отстать или любым другим путем оторваться от Ютти и его бабы, забрать камни и чесать отсюда!»

Когда Евгений вернулся в пещеру, Атти уже убрала камни обратно под шкуру, а Ютти разделил мясо на три части и дал гостю самый большой и сочный кусок.

«Черт их разберет — хиппи они или дикари, — подумал Евгений, с жадностью поглощая своеобразный бифштекс с кровью. — Сейчас это не играет никакой роли! Завтра камни станут моими! И не надо будет вкалывать и воевать на этом поле с колосящимися деньжищами. Их нужно будет только подбирать! Нагнулся — и ты хозяин жизни! Тебе уже не нужно утром вставать на работу, думать о завтрашнем дне, унижаться перед этим богатырем Аккурат Аккуратовичем! Богатырем? Какой он богатырь? Ничтожество! И он не получит ни гроша! Ему хватит и того, что он имеет с автоматов. А я вернусь в город, заберу Наташку и полечу с ней в любую сторону! Месяц гуляем! Нет — два месяца! Нет — три! Целый квартал. Поедем в круиз на корабле! На самом лучшем! В самой дорогой каюте! В суперлюксе! А потом, если захочу, то еще вернусь в КБ! Не сразу. Сначала какой-нибудь талант из младших научных слепит за меня кандидатскую. За четверть одного камешка. А за половину мне напишет докторскую не кто иной, как сам Муравьев! Напишет, как миленький. И никуда не денется! А дальше — посмотрим!»

Лицо Евгения светилось от счастья, и Ютти с удивлением смотрел на гостя, подумав, что он не такой слабый, каким казался раньше, и легко переносит потерю любимой.

Утро выдалось на редкость солнечным и ясным, очистилась от тумана вершина горы и засверкала, как малодоступная, дорогостоящая игрушка.

«Погодка сказочная! — выходя из пещеры, подумал Евгений. — Как раз для счастливого конца!»

Ютти решил продолжить поиски по прежнему маршруту и снова первым ступил на тропу. Пройдя около километра, Евгений остановился, сделав вид, что расстегнулся башмак, но тут же замедлила движение идущая за ним Атти, обернулся готовый прийти на помощь Ютти. Под разными предлогами Евгений останавливался еще несколько раз, и каждый раз, ожидая его, как вкопанные застывали Ютти и Атти.

— Идите вперед, идите сами, а я пойду в другую сторону, — показал им Евгений. — Так будет лучше! Так мы быстрее найдем Наташу!

Они поняли его, но Ютти отрицательно покачал головой, не решаясь оставить гостя одного.

«Попался в капкан! — раздраженно подумал Евгений, не видя возможности оторваться от преследователей. — И солнце, как назло, разбушевалось, устроило настоящую баню. Когда надо, его нет! А когда не надо — пожалуйста!» Евгений распахнул шубу и снял шапку. В этот момент Атти обошла его и вместе с Ютти двинулась по выступу скалы, чтобы еще раз внимательно осмотреть окрестность. Взгляд Евгения остановился на большом камне, и чем он дольше смотрел на этот камень, тем холоднее становился рассудок, а по разгоряченному телу внезапно ударил легкий озноб.

«Похолодало, что ли?!» — вздрогнул Евгений и запахнул шубу. Еще через мгновение он перевел взгляд на Ютти и девушку, склонившихся над пропастью, и тело его покрылось испариной, опять стало невыносимо жарко. Евгений присел и ухватился руками за маленький камень, удерживающий большой от падения в пропасть.

«Сейчас или никогда! Сейчас или никогда!» — ровно, как метроном, но лихорадочно зазвучал в его голове голос, похожий на голос Левитана, но с интонацией Аккурат Аккуратовича. Перед глазами Евгения заискрились самые различные драгоценные камни, от каждого из которых, как от большого прожектора, исходил поток лучей, освещающий белоснежный морской лайнер, двухэтажную виллу среди пальм и цитрусовых деревьев, черный ракетообразный автомобиль с Наташей, полулежащей на радиаторе и улыбающейся не хуже любой голливудской кинозвезды, у автомобиля в угодливой позе склонился Муравьев с бархатной тряпочкой в одной руке и докторской диссертацией в другой.

«Сначала вытри пыль диссертацией! — приказал ему Евгений. — На кой бес она мне сдалась при всем этом?!»

Муравьев бросился выполнять его приказ, орудуя диссертацией и доводя машину до немыслимого блеска. Но вдруг ни с того ни с сего поток лучей начал ослабевать, стали блекнуть и растворяться корабль, и вилла, и машина, и Муравьев, обретающий независимый вид. Евгений почувствовал, что чудесное видение может исчезнуть навсегда, и с нечеловеческой силой рванул на себя маленький камень, освобождая дорогу накренившейся громадине. Евгений подтолкнул ее, и она, набирая скорость, покатилась вниз по выступу скалы, на самом краю которой в ужасе прижались друг к другу Ютти и Атти. Ютти понял, что ему не остановить громадину, и, крепко обняв Атти, взмыл вместе с нею в воздух, пропустив под собой смертельный камень. Евгений не видел, что сталось с ними, он мчался в сторону пещеры, то покрываясь испариной, то дрожа от озноба, сбросив мешавшие ему шубу и шапку. Бешено колотилось сердце, дорога прыгала перед его глазами; тяжело дыша с хрипотой, переходящей в рычание, он ворвался в пещеру, залез руками под шкуру, нащупал заветные камешки и издал нечленораздельный звук, напоминающий рев многотысячного стадиона, приветствующего гол любимой команды.

«Все!» — вырвалось у Евгения, и он стал постепенно приходить в себя, отбросил шкуру, забрал камешки, но не решился положить их в карманы и оставил в руках, считая, что так будет надежнее. Евгений не пожалел, что расстался с шубой и шапкой, набросил на плечи самую большую барсовую шкуру, а другую, немного меньшую, обмотал вокруг головы как чалму.

Ютти и Атти еще долго стояли на выступе скалы, не понимая, что произошло.

— Не мог же сам камень сдвинуться с места? — сказал Ютти. — Он стоял здесь столько времени, сколько я помню себя. Его мог сдвинуть только человек. Но почему он это сделал? Ведь мы встретили его как самого дорогого гостя и старались помочь ему. Старались как могли. Может, он обезумел от горя? Но по его виду этого не скажешь. Может, он съел плохой корень и у него помутился рассудок?!

— Нет, — сказала Атти. — Я собрала только хорошие корни. И мы их ели вместе.

— Я ничего не понимаю, — сказал Ютти. — Наверно, с этим человеком приключилась какая-то беда и мы должны помочь ему! Ты меня понимаешь, Атти?

Атти кивнула головой, взяла его за руку, и они стали подниматься вверх по выступу.

Евгений вышел из пещеры в новом одеянии с рюкзаком, туго набитым барсовыми шкурами, и тут же столкнулся с Ютти. Евгению показалось, что он видит дурной сон или кадр из самой страшной киносказки. Лицо его перекосилось от страха, онемели губы, чуть не остановилось дыхание, и он медленно на ватных ногах попятился назад, а потом, собравшись с силами, рванулся в сторону и, не разбирая дороги, помчался вниз по склону горы.

Ютти тоже перепугался, увидев Евгения в необычной одежде, и поначалу принял его за большого неведомого зверя, но потом узнал гостя и побежал вслед за ним, чтобы успокоить его и, если нужно, вывести на тропу, ведущую к людям.

Камни летели из-под башмаков Евгения, он несколько раз падал, сильно ушибаясь, но вставал и снова бежал вниз, остервенело стремясь ускользнуть от погони.

Страх обуял его, и в голове чередовались кадры из кинокомедий с уморительно смешными погонями и кадры из кинодрам, заканчивающихся страшной гибелью героя, в том числе гильотиной и даже линчеванием. Неожиданно между этими кадрами всплыло обаятельнейшее личико популярной телевизионной дикторши, с очаровательной улыбкой обратившейся к Евгению: «Спешите! А не то Ютти разорвет вашу глотку и станет пить из нее кровь! Уважаемые телезрители, учтите, что детям до шестнадцати лет смотреть этот фильм не рекомендуется!»

— И я не хочу! — завопил Евгений, но тут телеэкран погас, и он увидел, что бежит по выступу и все ближе и ближе приближается к его краю.

Евгений остановился, обернулся и увидел Ютти, медленно шедшего к нему с протянутыми руками и как бы желающего сказать: «Осторожно, человек, дай мне свою руку — и я спасу тебя!» Но тут опять перед взором Евгения вспыхнул телеэкран — и та же дикторша с высоко взбитой прической и тонкими губами, обворожительно улыбаясь, напомнила ему, что сейчас произойдет с его глоткой, после чего для уважаемых телезрителей будут передавать второй тайм футбольного матча между динамовскими командами Москвы и Тбилиси.

— И я хочу футбол! Почему не передают первый тайм?! — закричал Евгений и увидел перед собой Ютти, тянувшего к нему руки. Евгений захотел схватиться за них, но в ужасе оттого, что рассыплет сжатые в кулаках драгоценные камни, сделал шаг назад и, оступившись, полетел в пропасть. Вопль ужаса и разочарования скользнул по горам, и они ответили ему гробовым молчанием, каким многотысячный стадион встречает гол в ворота любимой команды. Только барс, услышав этот вопль, встрепенулся и расширил горящие глазки в предвкушении легкой и сладкой добычи. Он рванулся в ущелье, ноздри его раздувались все больше и больше по мере приближения к жертве, но на полпути он недовольно зарычал и был вынужден повернуть назад, услышав шаги Ютти.

Евгений лежал в неестественной позе человека, поскользнувшегося на ровном месте. Только кулаки его по-прежнему были сжаты, и из них не выпал ни один драгоценный камешек.

Ютти печально смотрел на Евгения и, дождавшись Атти, стал вместе с нею укладывать на его тело мелкие камни, из которых вскоре выросла небольшая каменная грядка.

— Этому человеку будет очень тяжело, — сказала Атти. — Никто не придет на его могилу и даже не поговорит с ним!

— Мы придем! — уверенно сказал Ютти.

— Мы? — удивилась Атти. — Я думаю, что он был плохим человеком. Почему мы должны навещать его?!

— Потому что он человек, — сказал Ютти. — И если он плохой, то в этом виноват не только сам. Ведь и мы, и живущие внизу люди — это одна большая семья, и в нее входит каждый человек независимо от того, где родился и как выглядит. Люди очень разные, и кое-кого из них нужно усмирять, если он дикий и злой, как барс, но самое важное в том, что люди должны помогать друг другу: сильный — слабому, богатый — бедному, умный — несмышленому. Иначе жизнь не станет лучше. Ты понимаешь меня, Атти?!

На горы опускались сумерки, очертания скал и ущелий размывались наступившей темнотой, и только вдали загорелись еле различимые глазом, мерцающие, как искорки, крошечные огоньки.

— Там живут люди, — сказал Ютти и нежно приблизил к себе Атти. — Эти люди творят чудеса, они умные, добрые, сильные и сделают так, что нигде и никогда не будет ничего плохого.

— Может, они не гонятся за нами, а ищут нас, чтобы помочь?! — предположила Атти.

— Я об этом много думал, — сказал Ютти. — Пожалуй, ты права, Атти. Я на всю жизнь запомнил людей, которые помогли мне: «Вы-сот-ник! Об-рез-кин! Кло-ун Пе-тя! Ге-на-цвале! И-ва-нов! Вы-сот-ник!»

Ютти и Атти устремили свои взоры на сверкающий огнями курортный городок, а его обитатели жили обычной жизнью и, возможно, даже не подозревали, с какой верой и надеждой смотрят на них другие люди.

1978

РАССКАЗЫ

СЛУЧАЙ В ЛЕСУ

Тимофеев получил лицензию на отстрел зайца. И вот идет Тимофеев по лесу, довольный собой и возможностью поохотиться, чистый воздух вдыхает, под ногами у него снег пружинит, в организме радость нарастает, и вдруг прямо перед ним куст шевельнулся, а под кустом показалось что-то серое. Тимофеев вскинул ружье, прицелился и только тогда разглядел, что это не заяц, а чей-то валенок. Затем из-за куста появилась голова директора стройкомбината и говорит:

— Проходи! Проходи! А то лосей спугнешь!

«Ишь ты, на лося вышел!» — подумал про себя Тимофеев, но, будучи человеком независтливым, спокойно пошел дальше в самом распрекрасном настроении. Далеко забрался в лес. И шума шоссе уже не слышно, и гудка электрички, звенит в ушах одна лишь лесная тишина. «Не жизнь, а сказка!» — подумал Тимофеев и вдруг почувствовал за собой дыхание, обернулся и своим глазам не поверил — стоит перед ним не кто иной, как он сам, в точности такой же мужчина, так же одетый, с таким же ружьем, только на лице у него не радость, а волнение.

— Ты кто? — спрашивает у него Тимофеев.

— Тимофеев, — отвечает двойник.

— Не может быть! — говорит Тимофеев.

— Вот смотри! — говорит двойник и протягивает ему лицензию на отстрел зайца.

— «Разрешается Тимофееву Г. Н.», — читает Тимофеев и, бледнея, говорит: — Ведь я тоже Г. Н. У кого же из нас право на отстрел зайца? У меня или у тебя?!

— У тебя, — улыбается двойник. — Хотя я и есть ты.

— Ничего не понимаю, — говорит Тимофеев. — И ты меня не путай. Я есть я. И если у меня право на отстрел, то зачем здесь ты?

— А затем, — говорит двойник, — чтобы предостеречь тебя, чтобы ты от чрезмерной радости варежку не разевал, позабыв о том, что в лесу полно волков!

— Твоя правда! — вздрагивает Тимофеев. — Я о них совсем забыл. А их действительно развелось до черта! Овец режут, чуть лесника не растерзали!

— Что же ты, охотник, в свое время их полностью не истребил? Ведь матерые хищники!

— Нельзя было. Люди заговорили, что от них большая польза лесу, мол, волки это лесные санитары, отсеивают слабых, держат других зверей в отличной физической форме.

— Отсеивают? Держат в форме? — усмехнулся двойник. — Сжирают! Держат в постоянном страхе! Разве это жизнь, когда от страха теряешь сон и боишься сделать лишний шаг?!

— Не жизнь это, — согласился Тимофеев. — Одно мучение, а не жизнь!

— Сколько с волками ни возились — и приручить старались, и дрессировать, — а они все равно в лес смотрят, — продолжал двойник. — И с людьми бывает подобное. Как тут не вспомнить Генку Перочинного! Распустили в детстве парня. Товарища ножом пырнул. Кровь почувствовал. Сколько его ни воспитывали, дважды сажали, а он выходит и снова ножичком грозит. Думаю, что его уже не перевоспитать!

— Что ты говоришь?! — испугался Тимофеев. — Разве можно не верить в воспитательный фактор?!

— Я верю, — сказал двойник. — Но уж больно в этом Генке много звериного. Или возьми нашего Грюндина. Через трупы шагает. А с виду ничего. Улыбчивый, кудрявый, но когда забывается, слетает у него с лица маска и проглядывает истинное нутро!

— Волк и есть! — согласился Тимофеев, с опаской оглядываясь по сторонам.

— Да не бойся, — улыбнулся двойник. — Один ты в лесу. И ты прекрасно знаешь, что это Грюндин убил Левкина.

— Нет, Левкин умер от рака.

— Может быть. Но Грюндин постоянно унижал его, стараясь этим доказать свое превосходство. Левкин страдал от его грубости и невежества.

— Но умер все-таки от рака. Справка есть.

— А рак отчего? Никто не знает. Может, он и рождается от хамства, от унижения человеческого достоинства? Сколько средств и внимания мы тратим на борьбу с раком! А если бы часть этих средств и внимания бросить на борьбу с грубостью и невежеством, то, может, и рака было бы меньше?!

— Что ты опять говоришь?! — воскликнул Тимофеев.

— Это не я говорю, а ты, — улыбнулся двойник.

— Я ничего такого не сказал, и нечего на меня катить бочку. Я отдыхать пришел. Охотиться. Я имею право на заслуженный отдых?

— Имеешь. Охоться на здоровье. Но ведь иногда и подумать надо. В городе не до этого. Самое время — на охоте. Хотя вообще-то, если говорить честно, убивать надо только в случае необходимости. А то зверя в себе будишь. Становишься циничным. И даже можешь убить красоту. А зачем? Пусть ползает, прыгает, летает, парит!

— Я лебедей не стреляю! — похвалился Тимофеев.

— А уток? — поинтересовался двойник.

— Утки — другое дело.

— Почему — другое? Пусть они менее привлекательны, чем лебеди, но это не их вина. И если их не трогать, не уничтожать, дать им свободно развиваться, то, возможно, они станут красивее, а со временем даже прекраснее лебедей!

— Ух ты, куда загнул! — вспотел от удивления Тимофеев.

— Это ты «загнул», — опять улыбнулся двойник. — Неужели ты до сих пор не понял, что я и есть ты, Тимофеев, только думающий?

— Понимаю, — вздохнул Тимофеев. — Значит, если задуматься, то и в зайца палить нельзя. Ясное дело. Зла никому не приносит. Детям нравится. А достается ему, бедняге, будь здоров. Ведь это только в мультфильмах заяц дурачит волка. Правильно я понимаю?

Тимофеев обернулся и замер от удивления — на полянке появился заяц, а двойник исчез. У Тимофеева заблестели глаза, учащенно забилось сердце, расчистилась голова, и он вскинул ружье. Почуяв беду, заяц прыгнул что было мочи, но приземлился, уже сраженный тимофеевской дробью.

— Ну и зайчище! — подбежал к нему возбужденный Тимофеев, обвязал зайца ремнем и, перебросив через спину, поспешил прочь из леса.

Моментами он даже переходил на бег, опасаясь появления своего двойника. И, только выйдя из леса, Тимофеев замедлил шаг, проходя мимо ребятишек, которые с восхищением смотрели на охотника и его добычу.

ЛОДОЧНИК И РУСАЛКА

Прохор работал лодочником на станции, принадлежащей санаторию, работал уже свыше тридцати лет, и ему казалось, что вся его жизнь состоит из детства, войны и службы у реки. Детство представлялось ему безоблачным и до наивности прекрасным. Война жила с ним по сей день, горемычная и боевая, часто напоминая о себе болями в сердце и печени — следствием тяжелой контузии. А служба у реки, не очень утомлявшая его, была будничной, и на другое занятие он и не рассчитывал, имея инвалидность второй группы.

Лодочная станция располагалась в небольшой бухте на речке районного значения, и только в бухте вода была чистой, здесь купались отдыхающие, а русло реки постепенно высыхало и зарастало водорослями и тиной. Прохор вздыхал, наблюдая за гибелью реки, сравнивал ее со своим старением, считая и то, и другое неизбежным, поскольку нельзя повернуть вспять годы и некому расчистить реку. «Санаторий отремонтировать можно. Он подчиняется директору, — говорил Прохор. — А река кому? Неизвестно. В этом и загвоздка!»

Зимой Прохор чинил лодки, а летом давал их отдыхающим в залог под курортные книжки. Жизнь текла спокойно, однообразно, но скуки он не ощущал, работая на природе. Однажды в середине лета подошли к его будке двое парней в майках с иностранными буквами. Один весь заросший, как партизан в лесу, а другой с длинными гладкими волосами и почти что девичьим лицом. Попросили лодку.

— А курортные книжки есть? — проявил бдительность Прохор.

— Нет, у нас другие книжки, — сказал заросший и издали показал какой-то коричневый документ.

— Другие? — задумался Прохор, вглядываясь в лица парней, не похожие ни на начальственные, ни на уголовные.

— Чего зыкаешь?! — неожиданно взвизгнул парень с девичьим лицом. — Разве мы не люди?!

— Люди, — согласился Прохор и нехотя дал им весла от лодки.

Прошел час, второй, третий, наступил вечер, а парни не появлялись. Тогда Прохор сел в лодку и поплыл вдоль берега. У места, где река подходила к шоссе, сердце у него учащенно забилось и закружилась голова, когда он увидел на песке следы лодки и машины.

— Утащили! — догадался он. — Вот тебе и люди… Откуда они такие?

Прохор вспомнил свое детство, показавшееся ему сейчас сказочным и населенным безупречными людьми, и пусть среди них был уличный забияка Колька, подражавший героям популярного в те годы артиста кино Петра Алейникова, но и этот Колька никогда не совершил бы такую подлость. А товарищи по роте? Ожесточенные, суровые и беспощадные к врагу, они делились друг с другом последним сухарем, последней щепоткой табаку. Только раз пошутили, увидев у Прохора полный кисет махорки, выменянной им на сухой паек у некурящего солдата. И шутили до тех пор, пока Прохор не раздарил полностью всю махорку. А эти на тебе — украли! И не как обычные воры. А хуже. С помощью обмана! Людьми прикинулись!

Директор санатория пообещал списать лодку, но, потрясенный случившимся, Прохор не мог прийти в себя и для успокоения выпил целый стакан водки. Вообще-то он пил редко. По праздникам. Две-три рюмки. И лишь в День Победы выпивал целый стакан. Чтобы почувствовать. И тут себе позволил. Но радости, как в праздник, не ощутил. Еще горше на душе стало. И мысли разбегаются. В таком состоянии стыдно идти домой, и направился Прохор к речке в надежде, что вечерняя прохлада быстрее отрезвит его. Сел Прохор на плот, посмотрел на речку и глаза протер, увидев, как заколыхалась вода и вылезло из нее чудище, облепленное водорослями и тиной.

Испугался Прохор, бежать хотел, но чудище как-то странно захихикало и промолвило:

— Чего боишься, старик? Я обыкновенная русалка!

— Русалка?! — изумился Прохор.

— А кто же еще, — вздохнуло чудище, — настоящая русалка. И хвост у меня, и все другое, что полагается, и звать меня Мариной.

— Мариной?

— Мариной! — кокетливо поджала хвост русалка.

— Пусть так, — немного очухался Прохор, — но почему ты в воде живешь, а не умытая?

— В какой воде? — усмехнулась русалка. — Ты бы в такой воде пожил!

— Но ближе к берегу вода почище. Умылась бы. Чтобы людям не стыдно было показаться. И для себя самой. Ведь ты все-таки эта… Марина.

— Я уже и забыла, что я эта, — снова вздохнула русалка и вдруг заговорила озлобленно: — А людям показываться? Да еще готовиться к этому? Зачем? Смолоду дурочкой была — верила я им. А теперь? Фиг!

Русалка опять захихикала странным и, как показалось Прохору, голосом подвыпившей женщины.

— Что-то я тебя не понимаю, — признался Прохор.

— А чего тут неясного, — взмахнула хвостом русалка и задумчиво улеглась на спину. — Давно это было. Познакомился со мной Нептун. Из отдыхающих. Высокий. Кудрявый. Красивый как бог. Золотые горы обещал, замки. На руках носил. А срок путевки кончился — бросил меня. Даже адрес не оставил. Я мучилась. Переживала. Потом встретила другого Нептуна. Из Черного моря. Тот меньше говорил, больше угощал меня черноморскими напитками, я от них голову потеряла. Затем… Третий Нептун говорил, что живет в Авачинской бухте — самой большой бухте мира — и готов увезти меня с собой. Я и ему поверила. А потом случайно увидела его обратный билет и выяснила, что живет он в пустыне и от его стойбища до ближайшего оазиса с водой четыреста километров! Четвертый Нептун… Уже и не помню. И незачем его вспоминать. Махнула я тогда на все рукой и опустилась в эту воду. А в чистую уже и не хочется. Я к этой привыкла.

— Что ты?! — испуганно засуетился Прохор. — Не, повезло тебе. Нечестные люди повстречались, точнее, не люди, а Нептуны. Но есть и хорошие. Их больше. Меня тоже сегодня обманули. Вот я и выпил лишнего. Но выпил, и все, баста. Я человек стойкий!

— А я не стойкая, нисколечки! — захихикала русалка и скрылась в воде, пустив на поверхность несколько пузырей.

Долго не выходила из памяти Прохора эта встреча, но постепенно забылась, тем более что весной наконец-то стали очищать речку и никакой русалки в ней не обнаружили. Директор санатория объяснил Прохору, что осенью у них проводил отпуск товарищ, которому подчиняется все вокруг, и поскольку он собирается отдыхать здесь каждый год, то есть шанс, что речку начнут даже углублять. Скоро прошел слух о расширении лодочной станции, о том, что накинут к зарплате, у Прохора поднялось настроение, и он стал обслуживать отдыхающих не только исправно, но и с приветливой улыбкой. Жизнь пошла по новой, более веселой колее, но снова до середины лета. Вырос у будки седоватый плотный мужчина под руку с нахальной черноволосой девицей и потребовал лодку. Прохор увидел его впервые и попросил курортную книжку. Мужчина побагровел, посмотрел на Прохора сверху вниз и с барским пренебрежением промолвил:

— А может, еще чего попросишь?

Ужаленный прошлогодним обманом, Прохор хотел вспылить, но сдержался и тихо сказал:

— Предъявите курортную книжку.

— Я?! — рявкнул мужчина. — Ты у меня требуешь?!

— Я, — покраснев, сказал Прохор. — И я не мальчишка. И вообще кабы не контузия… Я бы…

— Что бы? — несколько смутившись, но не меняя тона, продолжал мужчина: — Ты должен понимать, что не в документе дело. Может, ты еще в залог паспорт потребуешь? «Дубликат бесценного груза!» И это в то время, когда мы, не щадя сил, но вот решили отдохнуть — и тут пожалуйста! «Предъявите!» Да я тебе такое сейчас предъявлю! Ты меня на всю жизнь запомнишь!

— Не пугайте! — стиснув зубы, вымолвил Прохор. — Я больших чинов не имел, но воевал. Как все.

— Вижу, — снисходительно улыбнулся мужчина. — А то бы… Давай весла! Стыдно! Инвалид, старый уже, а забыл, кто у нас человек человеку. Мы тебе платим пенсию, льготы даем, скидки, а ты забыл. Нехорошо!

— Ничего я не забыл, — обидевшись, буркнул Прохор, передавая весла.

Мужчина и девица неуклюже полезли в лодку, а Прохор закрыл дверь будки, и душа его заныла от унижения, от обиды за свою невысокую должность, за то, что инвалидность помешала ему занять достойное место в жизни, не позволившее бы этому типу тыкать и измываться над ним.

Отдыхающие вернулись к ужину, а мужчина с девицей не появлялись. Снедаемый неприятным предчувствием, Прохор сел в лодку. На берегу у шоссе он обнаружил следы мужских и женских туфель, колеса машины, но вмятины от лодки не нашел. Он поплыл вниз по течению и только через час увидел приткнувшуюся к островку лодку.

«Уж лучше бы он утащил ее, — подумал Прохор, — лучше бы оказался вором, но не говорил красивые слова: «человек человеку». А что он сделал человеку? Даже лодку не вернул, зная, что я инвалид. Интересно, как бы он вел себя во время войны?» Прохор привязал брошенную лодку к своей и начал упорно грести против течения.

«Он бы предал! — обожгла мозг Прохора догадка. — При случае предал! Красивые слова говорит, в глаза смотрит и врет, врет! И девица явно не жена ему. Жену обманывает. Форменный предатель! И небось немалый пост занимает. Тем опаснее будет его предательство! Надо было документ потребовать! Запомнить фамилию!»

Вернувшись домой, Прохор долго кружил возле буфета. Хотел сдержаться, но не смог совладать с нервами. Подойдя к речке, он наклонился к воде, набрал ее в ладони, но не донес до рта, увидел перед собой хвост русалки.

— Марина! — вскрикнул он.

— Она самая! — хмельным голосом пропела русалка, еще более чем прежде обвитая водорослями и тиной. — Чего глаза выпучил? Не первый раз встречаемся!

— Не первый! — кивнул головой Прохор. — Но чего это с тобой?!

— Со мной? Вроде ничего!

— Но на тебе тина!

— Ну и что?

— Как что? Ведь речку-то очистили!

— Речку… Пригнали земснаряд и очистили. А вы душу попробуйте, душу!

— Да, — опустил голову Прохор. — Видимо, нелегкое это дело. И время требует. Как же быть? Знаю! Тебе надо повстречать хорошего человека, то есть, по-вашему, хорошего Нептуна, отогреешься ты с ним! Понимаешь?!

— Понимаю. А где его взять, желанного? В нашей речке нету! Я ее уже всю обшарила. Может, в Индийском океане плавает, голубчик?! — неожиданно перейдя на бас, захохотала Марина, вызвав рябь на поверхности реки.

— Зачем ты так? — участливо заметил Прохор. — Я к тебе по-хорошему!

— Я вижу, — смягчилась русалка, — и знаю, что хороших Нептунов больше, чем плохих. Поэтому и живу! Надеюсь еще встретить своего Нептушу! Надеюсь… Жду… А пока… Гони за бутылкой! Выпьем за все хорошее, за то, чтобы всем и всегда было хорошо!

— Нельзя! — покачал головой Прохор. — Не дело это. Вином беду не зальешь. Нужно подумать, что сделать, чтобы в жизни не было обмана!

— Думай! Только не вечность! — неожиданно посерьезнев, громко вымолвила русалка, вильнула хвостом и исчезла — то ли нырнула в глубину, то ли растворилась в набежавшем на воду тумане, словно ее и не было. Но из ближайшего леса до Прохора донеслось эхо: «Думай! Только не вечность!»

БЫСТРЫЕ ДЕНЬГИ

Под тяжестью солнца полегла пожелтевшая трава, и казалось, что деревья осели в землю.

Иван Петрович слышал, как ругался приезжий кинорежиссер, снимавший на солнце детектив из времен гражданской войны.

— За что погиб герой нашего фильма, я знаю, — говорил он оператору. — А за что гибнем на этой жарище мы?!

— За хлеб насущный, — мрачно резюмировал оператор, отснявший уже немало подобных фильмов. — После съемки надо проверить — все ли вернутся в гостиницу. Вчера «генерал» не дошел. Заснул в сквере на лавочке.

— Набрался?

— От теплового удара.

— Жаль. Ему завтра в атаку вести солдат.

— Ничего, поведет. Артист опытный. Мы его водой окатим, фуражку на голову — и в атаку!

— Да, — вздохнул режиссер, — я бы в такую жару ни в какую атаку не пошел.

— Это вы, — заметил оператор, — вы за прежний фильм первую категорию отхватили. А артист театра? Ему подфартило — он и на жару не посмотрит. Побежит бодро. Как при легком морозце!

Иван Петрович вспомнил этот нечаянно подслушанный разговор, собираясь за город на опытное хозяйство, где располагался его участок с новым сортом груши. Насколько новым получится сорт — Иван Петрович судить еще не мог. Селекция — дело непростое. Многое зависит от генетических свойств материала и от удачного скрещивания. Кто-то из друзей рассказывал ему, что в прежние годы, когда могли приниматься волевые решения, на один конный завод пришел мало смыслящий начальник и взял обязательство вырастить в течение пятилетки самую быструю в мире лошадь. Конюхи и жокеи попытались ему возражать, мол, нет еще такой возможности, у нас еще ни одна лошадь из двух минут двенадцати секунд не выбегает, а у них из двух выскакивают.

— И у нас выскочат, — сказал начальник. — «Кони сытые бьют копытами!» Следует хорошо кормить лошадь, кормить отборным овсом, и она побежит как надо. Но поскольку на всех лошадей кормов не хватит, то будем откармливать одну кобылу.

Отобрал начальник на свой вкус орловского рысака, думал, что это отечественная порода, а когда узнал, что название пошло от графа Орлова, что вывез граф эту лошадь из Арабского Востока, то сильно пригорюнился. Но деваться было некуда, на лошадь ушло много кормов. Уж он и гонял ее по ипподрому, призывал к сознательности, но ничего не помогло. Не в состоянии была лошадь выбежать даже из двух минут и пяти секунд, поскольку родители ее из двух двенадцати не выходили. Такова в точности была эта история, возможно, и нет, но нечто похожее наблюдал Иван Петрович и в своем институте, куда поступил младшим научным сотрудником. Через два года после него пришла туда Галя Коротченко, стройная и крепко сбитая девушка с веселыми глазами. Тогда этого ему было достаточно, чтобы влюбиться в нее сильно и безоговорочно. Позже, когда у них родился ребенок, возросли трудности и расходы, совместная жизнь оказалась делом сложным, начались ссоры, но у обоих хватило воли сохранить семью. В институте Галя занималась выведением новых сортов черешни и преуспевала. Руководитель у нее был человеком творческим и почвы в их районе идеальными для черешни — супесчаный чернозем. Город утопал в садах. Их постепенно вытесняли заводы и новые жилые кварталы. Но в старой части города и сейчас вряд ли сыщешь домик, рядом с которым не стояли бы черешни. А вокруг города сады, сады, бесконечные ряды черешен, яблок и груш. Летом в город стали прибывать отдыхающие, хотя поблизости не было даже приличной речушки. Люди приезжали на фрукты, получая здесь хорошую и недорогую витаминную зарядку. Жара помогала выращивать отличные фрукты и мешала, если не приходили на помощь дожди. Местные люди говорили, глядя на струящиеся с неба потоки воды: «Золото полилось!» Но в эту весну не было еще ни одного стоящего дождя. Это волновало и колхозников, и сотрудников института. Иван Петрович думал о своем опытном участке, который находился за городом в часе езды. Лет через пять туда пройдет оросительный канал, закружатся над полями дождевальные установки, обогащая землю водой, а людей обильными урожаями, но пока поливка проходит вручную, и как справляется с нею в такую жару дежурящий там Илья-пророк, Ивану Петровичу было неизвестно. Илья, немолодой мужчина, прежде участник одного из самых первых вокально-инструментальных ансамблей, после рождения третьего ребенка перешел на работу в оркестрик местного ресторана. Знакомым он объяснял этот переход тем, что во время бесконечных гастролей по стране дети растут без отцовской помощи и присмотра, а злые языки говорили, что Илья постарел и ему стало стыдно выходить на сцену вместе с молодыми ребятами и распевать песенки о плаксивой любви, стучащих рельсах, ревущей тайге и воющей тундре.

Вечером Илья усаживался за ударную установку на возвышении в углу ресторанного зала, где на фоне серебристого задника не так выделялась его поседевшая с пролысиной голова, а днем он дежурил на опытном участке института. Сотрудники прозвали его пророком за узкое, библейского типа лицо и за то, что он любил предрекать отсутствие дождей, что чаще всего и случалось. Иван Петрович доверял Илье, считая, что в таком возрасте, да еще будучи человеком искусства, он должен относиться к работе добросовестно. Но в это утро Ивана Петровича тревожило состояние опытного участка, и виной тому была необычная жара. О новой груше мечтал Иван Петрович, видел в ней смысл своего бытия. Сын его Виктор хорошо или, может, не очень, но определился в жизни и зарабатывает прилично. Жена идет в гору. За границей бывает. На выставки и симпозиумы возит свою необыкновенную черешню величиной с полпальца. Славная черешня. Всему миру на удивление. Жаль только, подзабыла супруга о том, кто ей помог вывести этот сорт, о своем руководителе, человеке умнейшем и бескорыстном. Жаль, Ивану Петровичу с учителем не повезло. Его руководитель походил на директора конного завода, что хотел без длительной селекции вывести лошадь-рекордистку. В результате вырастали плоды с каменистыми местами в мякоти, далекие от сочных и душистых бергамота, дюшеса и беры. А ведь груша прививается и на райские яблоки, и на айву, боярышник, рябину, даже на миндаль и гранат. Множество вариантов для селекции. И как считал Иван Петрович, вполне возможно создать в наших условиях грушу не хуже французской или бельгийской. По силам это ему, и жаль, что немало времени потерял он, пока добился права на самостоятельную и — главное — чисто научную работу. Ведь на выращивание и внедрение нового сорта груши уходит не менее тридцати лет. На черешню и вообще косточковые плоды — двадцать. Тоже большой срок. А семечковые — тридцать. Половина человеческой жизни. Для Ивана Петровича — это вся оставшаяся жизнь, а может, и не хватит ее, чтобы увидеть результаты своего труда.

— Галя, я сегодня не пойду в институт, — сказал Иван Петрович во время завтрака. — Может, в конце дня появлюсь. Не раньше.

— Неужто на участок собрался? В такое пекло! — удивленно вскинула брови жена.

Иван Петрович вздохнул, подумал, что за долгие годы она не научилась понимать его, а вчера устроила скандал, узнав, что будущую грушу от хочет назвать «Галинкой»: «Я свою черешню назвала «Валерий Чкалов», а ты назови грушу «Гагаринкой», а то придумал «Галинка». Ни то ни се!» — «Как, это же твое имя!» — в свою очередь засмеялся Иван Петрович. Жена на секунду задумалась, а потом, набросив на лицо непроницаемую маску, твердо изрекла: «Все равно «Гагаринка» будет лучше!»

Иван Петрович знал, что жену ему не переубедить. Он ничего не ответил на ее вопрос, надел соломенную шляпу и открыл дверь.

По тенистой стороне улицы он добрался до шоссе и стал голосовать. Одна за другой мимо пролетали равнодушные машины, оставляя на плавящемся асфальте следы от шин. Минут через десять остановился самосвал, из кабины высунулся детина с красным лицом, то ли от жары, то ли от выпитого, и спросил:

— Далеко тебе, папаша?

— До опытного хозяйства, — сказал Иван Петрович.

— Садись, — небрежно бросил водитель, — пару целковых дашь — и порядок!

В кабине было душно, как в парилке.

— Солнце сегодня зверское, — смахнул со лба капли пота водитель, обдав Ивана Петровича запахом неведомого ему спиртного зелья. — Не хмурься, папаша, такая наша работа!

— Какая такая?

— Строим оросительный канал.

— Так это для нас.

— Для кого?

— Для нас. Для нашего института и для колхозников.

— Для колхозников — понятно. А для вас лично для кого?

— Я в институте садоводства работаю. Вывожу новый сорт груши.

— И скоро выведешь?

— Лет пятнадцать осталось.

— Ого! Пятнадцать лет! Их еще дожить надо!

— Надо.

— Я бы не смог столько ждать.

— Почему?

— Натура другая. Я быстрые деньги люблю. Заработал — получил. А как же еще? Небось тебе много платят?

— Не жалуюсь.

— Значит, тыщу!

— Намного меньше.

— А мне нужна тыща! Я раньше работал в шахте под Донецком. Не подошло. Работа опасная. И не всегда фартовая. То мощный пласт угля идет, то слабый. Бывает, измучаешься и не заработаешь. А здесь все от тебя зависит. Сколько грунта перевез — столько получаешь. До тыщи не дотягиваю, но близко к ней подхожу.

Водитель прибавил скорость, обгоняя рейсовый автобус, а Иван Петрович подумал, что этот водитель чем-то напоминает ему сына: «Ну, конечно, сын тоже любит быстрые деньги! В институт не пошел, сказал: «Я не дурак, чтобы пять лет учиться на инженера или шесть на врача. Лучше поеду в Москву торговать черешней. А еще лучше в Мурманск». Да, на черешне у нас зарабатывают неплохо. Где весной люди из Каменки, из Вознесенки? На базаре в столице! Нанимают рефрижератор и гонят его прямо на Центральный московский рынок. За сезон по двадцать тысяч выручают. Подавай им золотые вещи, дубленки, лисьи шапки. Что почем знают и моду тоже. И в сберкассу деньги не несут. Им спокойнее, когда они рядом под матрасом лежат или за иконкой. Неужто и сын таким вырастет?! Пошел учиться на годичные курсы пчеловодов и уже знает, чем можно кормить пчел, если жара убьет акацию и другие цветы. Сахарным сиропом! И знает, что мед от этого будет некачественный, говорит: «Все равно потом сахаром разводить!» Вот тебе и сынок! Обман запрограммировал! А подавал надежды, красивый парень. Мечтал артистом стать. В кино сниматься. И теперь подумывает. Но как? «Я, говорит, приеду в Москву на киностудию и не с пустыми руками! Большую банку меду дам режиссеру, поменьше оператору и директору картины. Роль не дадут, а в эпизоде снимут! Хороший мед сейчас редкость!» Да, редкость… Не поэтому ли за моим сынком бегают девушки? Богатый жених! Своя пасека! Каждый год прибавляет ульи. Почем у нас на рынке мед? Ого! А в Москве еще подороже! И женит на себе моего Виктора эта толстенькая Катька. Точно. Не броская девчонка, но хваткая. Мать у нее доярка. Говорят, что честная, трудолюбивая женщина. Интересно эта Катька про нее рассказывает: «Мама у меня хорошая, но дура. Встает чем свет и детей кормит, готовит к школе, потом бегом на ферму, там коров подоит, навоз из-под них выгребет, потом домой снова детей кормить, затем опять на ферму — и до девяти вечера. А жить когда? Я в доярки не пойду. Я не дура!» Да, Катька не промах. Рядом с пасекой парники выроет, накроет их пленкой, и вот вам в апреле — мае свежие огурчики, а ей быстрые деньги. В Семеновке они работают в две смены. У них остается больше времени для отдыха.

Один писатель-«деревенщик» утверждал, что общение с домашними животными облагораживает человека, возвышает его душу. Конечно, это так. Но можно подумать, что общение с хорошей книгой меньше подействует на человека.

Сельская молодежь теперь валит в город. Пусть в общежития, в горячие цеха, но в город. А из Семеновки не бежит. Есть тут о чем подумать. И водитель этот, судя по телосложению и выговору, тоже родом из деревни, а вот перебрался в город. Зато Виктор мой — из города в деревню. Но и тот и другой в погоне за быстрыми деньгами».

— Выходит, ты, папаша, вкалываешь больше для общества, для будущих поколений? — съязвил водитель. — У меня дед был. Известный в районе человек. Пятитысячник! Колхозы организовывал. Тоже для будущих поколений старался. Так он в старости даже не получал пенсию. Пятитысячник! Давай-давай!

— Жизнь наша еще несовершенна, — философски заметил Иван Петрович. — Бывают ошибки.

— У вас бывают! — вдруг резко вымолвил детина. — А у нас своя правда. Нас не обойдешь. Дед мой не пил. Только по большим праздникам. И чего он в жизни повидал? Ничего! Какие радости? Бабка говорит, что часто улыбался. А чему? Хоронили его в клубе. Вот и вся радость. А где меня похоронят — какая разница? Но при жизни будьте добры! Я план даю. И перевыполняю! Для вас же канал роем. Чтобы вы, хильняки, черешню хрупали! А ты чего нам даешь? Через пятнадцать лет грушу обещаешь? А вдруг ничего не выйдет? Не получится твоя груша! Значит, от тебя никакого проку нету? Значит, ты бесполезный человек?

— Как сказать, — покраснел Иван Петрович, — ученый может ошибиться, зато другие уже не пойдут по этому пути, учтут ошибки.

— Ты за других не прячься, ты о себе говори. И не думай, я не против науки. Самолеты нужны и машины. Я понимаю. Но без груши твоей обойтись можно. Вон у матери в саду прямо за хатой груша стоит. Бера!

— А у меня еще лучше будет! — сказал Иван Петрович.

— То ли будет, то ли нет! — усмехнулся детина. — А пока ты сидишь на нашей шее! Факт! Поэтому помалкивай в тряпочку! И не учи меня жить! Я не меньше тебя ученый. Сколько мне платят и сколько тебе? Выходит, кто нужнее? Молчишь? И правильно делаешь!

До опытного хозяйства они ехали, не проронив ни слова, но когда показались вдали сады, детина улыбнулся и сказал:

— Вот и приехали. Таких, как ты, за день пяток подвезу и баб с базара. Не очень густо, но все ближе к тыще!

Иван Петрович вылез из душной кабины, ему даже показалось, что повеяло прохладой, но через пару минут горячий воздух снова затруднил дыхание.

Ильи на участке не было, и, судя по треснувшей от чрезмерной сухости земле, уже несколько дней. «И в институт не заходил, — подумал Иван Петрович. — Может, больной? Или… Гастрольную жизнь вспомнил, загудел? Или жары испугался?» Сторожка, где хранился шланг, была закрыта. Рядом валялось ржавое ведро. «Замок сидит крепко, не собьешь, — подумал Иван Петрович и, подняв ведерко, направился к колонке. — Слава богу, груши живы! Но дышат еле-еле. Еще час-два, и пропали бы шестнадцать лет работы! Хорош музыкант! Даже не позвонил! Вот тебе и музыкант!»

Иван Петрович вылил воду на корни первого деревца, и она быстро исчезла, уйдя в трещины и испарившись, как на раскаленной жаровне. Казалось, земля не пила целую вечность, настолько она была ненасытна к влаге. Иван Петрович опрокидывал одно ведро за другим, но почва лишь слегка чернела, чтобы вскоре опять покрыться засохшей коркой. Он таскал воду, пока не закружилась голова и деревца не запрыгали перед ним в туманной дымке. «Ничего, — успокоил он себя, — должно прийти второе дыхание». Вспомнился случай из студенческой жизни, когда он, сдавая зачет по физкультуре, совершенно нетренированный вышел на старт пятикилометрового кросса — десять кругов по лесным тропам. Через два круга сдавило грудь, стали ватными ноги, но он не остановился, перешел на шаг, потом постепенно выровнялось дыхание и неожиданно с новой силой заработало сердце. Тогда он пришел к финишу третьим, чем изумил тренера. «Когда это было?! — вздохнул Иван Петрович. — Я мог не спать сутки и не ощущать усталости. А сейчас недоспишь ночью — и затормаживаются мысли, ходишь как вареный. Теперь, разумеется, на второе дыхание можно не рассчитывать, хотя бы первое вернулось!»

Тяжело передвигая ноги, Иван Петрович приблизился к опытному участку жены и не поверил своим глазам — под черешней «Валерий Чкалов» виднелась свежеполитая земля.

«Значит, сегодня утром здесь побывал Илья! — догадался Иван Петрович. — Почему же он не полил мой участок? Устал? А для Галиной черешни силы нашлись. Черешня входит в план внедрения этого года. За нее весьма скоро премируют ученых и их помощников. Вот откуда прыть у Ильи-пророка. Маячат быстрые денежки. А за грушу «Галинка» когда еще отломится и отломится ли вообще?!»

Иван Петрович сжал губы и, подняв ведро, поспешил к колонке. Он носил воду до тех пор, пока не понял, что у него не хватит сил добраться до шоссе. У шоссе захотел опуститься на землю, но испугался, что не сможет встать, когда остановится машина. «Только бы дотянуть до дома, — думал Иван Петрович, — только бы не потерять сознание. А завтра позвоню в институт, подниму тревогу, спасут участок».

Рядом затормозил тот же самосвал, что вез его утром, но уже груженный песком, из кабины высунулся детина с еще более красным и обалдевшим лицом.

— Куда тебе, дедуля? — спросил он.

— До города, — ответил Иван Петрович.

— Годится. Два рубля дашь — и порядок!

Иван Петрович протянул водителю руку:

— Подсоби.

Парень втащил Ивана Петровича в кабину:

— Где тебя разморило, дедуля?

Иван Петрович поразился, что его не узнали. Неужели он настолько вымотался?

— Где разморило? Я участок поливал, — стащил с головы шляпу Иван Петрович, но не почувствовал облегчения.

— Небось свой участок имеешь? — сказал детина. — А на своем вкалывать не в тягость. Подумаешь, во что твоя работа потом обернется, и силы прибавляются. Правильно я говорю? Правильно! Если бы у меня был свой сад, я бы баранку не крутил, пропади она пропадом. Никак подходящую бабу не подыщу. Есть на примете парниковая девка. Свое имеет. И у тебя небось уже не один мешок с деньгами. Где хранишь? Под кроватью? Не бойся, дедуля! Я не грабитель. Я все сам, своими руками добываю. Этот месяц удачный — на рекорд иду!

— Перевыполняешь план? — спросил Иван Петрович.

— При чем здесь план, дедуля? У меня свой план — финансовый. В этом месяце могу дотянуть до тыщи! Понимаешь, до целой тыщи! А ты когда на рынок повезешь черешню? Если в субботу или воскресенье, то могу подсобить. Договоримся!

— Нет у меня никакой черешни, — еле шевеля губами, вымолвил Иван Петрович.

— А чего ты поливал?

— Участок.

— Чей?

— Институтский.

— Чужой, значит! В жару! Ну и чудак ты, дедуля! У меня был дед такой же чудак. Я думал — он последний. Оказывается, еще есть. Не пойму я вас. И не хочу понимать. Одно ясно — протрубил мой дед всю свою жизнь зазря. Мебель старая. Часы-ходики. И никакой сберкнижки. Оставил жене пару сотен на похороны. Даже ордена не имел. Бабка рассказывала, что ждал награды к юбилею, к этому, когда праздновали стране пятьдесят лет. Бабка советовала деду сходить в партком, о себе напомнить, другие ходили, а дед не пошел, сказал, что в его личной карточке все написано. Но никто в эту карточку не посмотрел. Ордена деду не дали. Бабка говорит, что это его сильно подкосило. А так бы прожил дольше. Правда, хоронили его всем селом. И меня теперь старшие зовут не иначе как Федоровым внуком. Деда Федором звали. Вот такая история. Я деда жалел, но как он чудиком жить — извини-подвинься!

Водитель посмотрел на Ивана Петровича, ожидая одобрения, но увидел бледное, осунувшееся лицо с полузакрытыми глазами и спросил:

— Чего это с тобой, дедуля?

— Притомился малость, — ответил Иван Петрович, чувствуя, что теряет сознание.

— Эхма, — сказал водитель, — чего только на свете не бывает! У нас в деревне знаешь как кормят зимой коров? Солому поливают горячим пойлом, а сверху посыпают щепотками комбикорма, создавая видимость хорошей пищи. Ну прямо фокус! Как в цирке! Корова корм съедает, но молока все равно дает мало. Вместо пяти литров — три. Это же корова, скотина, сколько получает — столько отдает. А вам, чудикам, подкинь что-нибудь вроде комбикорма, заведи вас, обещая неизвестно что, так вы горы сдвинете. А потом протягиваете ноги. Разве я говорю неправду, дедуля? Почему молчишь? Дышишь еще?

— Дышу, — прохрипел в ответ Иван Петрович, чувствуя боли в сердце и подступившую в горлу тошноту.

— Чего-то ты мне не нравишься, дедуля! Но ты смотри — дыши! — приказал Ивану Петровичу. — Я с полной машиной в больницу не потащусь! Через весь город переть! Пока не стемнело, я еще одну ездку сделаю. А это знаешь сколько? Молчишь? Бог с твоими рублями! Я сейчас высажу тебя. А в больницу не повезу. Я тебя не сбивал. Сбил бы — отвез. Тут ответственность. А здесь ты сам попросился. Слышишь?

Водитель остановил машину, чертыхаясь, вынес Ивана Петровича из кабины и посадил на землю, прислонив к дереву. Иван Петрович усилием воли открыл глаза.

— Живой! — обрадовался водитель. — Посиди, дедуля. Отдохни… Кому нечего делать — подвезет тебя. А у меня — работа! Сам понимаешь!

Водитель залез в кабину, включил зажигание, и машина резко тронулась с места, оставляя за собой клубы пыли.

ЧЕРКЕС НИКИШИН

Для городского человека горы всегда таинственны, даже если обжиты, и многое здесь необычно. Особенно зимой. То теплынь нахлынет, хоть снимай пальто, то ударит мороз, то опрокинется необъятная небесная цистерна, обрушив на землю целый водопад. Пройдет час, и высохнет асфальт, а за ночь покроется снегом, но к середине дня очистится от него и засверкает под лучами яркого солнца. И ничто не может нарушить здесь первозданность природы: ни покрытые асфальтом горные дорожки, называемые терренкурами, ни разбросанные вдоль них торговые киоски, ни оседлавшие перекрестки фотографы с треножниками и повисшими на животах фотоаппаратами.

Сказочная природа и чистейший воздух, начисто забытый, возникающий лишь в воспоминаниях самого раннего детства, раскрепостили душу Никишина, он спускался в город из «Долины роз», любуясь доверчивыми белочками, несущимися навстречу любой протянутой руке, зачастую пустой, что, к удивлению Никишина, не обескураживало зверьков, то ли привыкших к обману, то ли безмерно верящих в общечеловеческую добродетель.

Никишин остановился у очередного фотографа и с улыбкой стал рассматривать прикрепленные к небольшому стенду фотографии, на которых нарядившиеся в черкесские костюмы люди, задрав подбородки и выпятив груди, застыли в позах гордых и неприступных горцев. Некоторые действительно выглядели грозно, особенно насупившаяся «черкешенка» из Узбекистана с орденами и медалями на груди, и широкотелый серьезный «черкес» с пышными украинскими усами. В памяти возникли пушкинские строчки «…Черкес оружием обвешен, он им гордится, им утешен…», образы лермонтовских героев, поражающие неистребимой вольностью.

— А меня таким снять можно? — спросил Никишин.

— За деньги все можно! — буркнул фотограф, не видя в Никишине клиента.

Но Никишин не смутился, представил себя горцем, несущимся на горячем скакуне по скалистой дороге навстречу неведомому врагу, но, сообразив, что врага, которого следовало бы изрубить шашкой, у него нет, он решил, что мчится навстречу счастью, добру и миру, за которые, как он знал с юных лет, тоже нужно бороться.

Никишин протянул руку к висящему на стенде черному черкесскому костюму с газырями и пристегнутым спереди кинжалом. На мгновение в его голове мелькнула трезвая мысль: «Зачем это мне — культурному современному человеку?! — Но еще через секунду он отбросил сомнения: — Как зачем? Кем до этого я был в своей жизни? Кем особенным? В школе пионервожатым. Затем вратарем в институтской команде. А потом рядовой инженер. Уже четыре года без повышения. Меня даже в местком не выбирают. Говорят, что чересчур добрый человек и нет во мне той жилки, что позволяет выбиться в лидеры. Пусть так. Но почему мне хотя бы на отдыхе не побывать черкесом — смелым и отважным человеком?!»

— Вот еще возьми, — более ласково процедил фотограф, передавая Никишину похожую на белую астру шапку времен Хаджи-Марата.

— Спасибо, но мало оружия! — с досадой сказал Никишин, ошеломив фотографа. — Всего один кинжал. Еще бы саблю да пару ножей!

Никишин резким движением руки насадил на голову шапку, выпрямил плечи и блеснул глазами. С таким же залихватским видом и диковатым взглядом он получился на фотографии, долго рассматривал себя, входя в глядевший на него образ, и неожиданно подумал: «За кого я теперь должен болеть? За тбилисское «Динамо»? А как же мой многострадальный «Спартак»?! Пожалуй, я должен болеть за местную команду. Но стоит ли переживать за футболистов, выкладывать за них душу, слушая диктора, который вопит: «Го-о-о-ол!» — и называет игроков молодцами, даже героями. Был до него, еще до эры телевидения, радиодиктор — он относился к футболу несколько иронически, и правильно делал. Ведь это игра! Игра, и только! И участвуют в ней не герои, а игроки, в лучшем случае мастера. От игры можно получить удовольствие, зарядиться бодростью, оптимизмом. Но болеть всей душой за футболистов?!»

Никишин задумался, подперев подбородок рукой, как роденовский мыслитель: «За кого болеть?! Неужели не за кого? Почему? Горец — он храбрый, но и очень добрый человек, потому и храбрый. Ему есть за кого болеть: за друга, если он попал в беду, за соседа, если он заболел, за здоровье родителей, родных, наконец за урожай, за общий труд.

Болеть за это вполне достойно, достойно горца и вообще каждого человека!»

Никишин почувствовал, что освободился от «Спартака», как от чего-то лишнего, отнимающего время и силы, и легкой, пружинистой походкой направился по новому для него терренкуру к Олимпийскому центру, где после Олимпиады царило запустение и на размытой дождем гаревой дорожке зияли лужи. Тем не менее сам центр, построенный высоко в горах, вызвал у Никишина восхищение. «Стадион в горах есть, магазины, даже ресторан стоит, а воздух какой, а природа?! Вот где и нужно жить человеку!»

Подъем разгорячил Никишина, у него разыгрался небывалый аппетит. «Как у настоящего горца», — подумал Никишин и вдруг почувствовал неодолимое желание сменить пресную санаторную пищу на острую кавказскую еду.

Через полчаса он сидел в шашлычной «Чайная роза», теребя от нетерпения засаленную салфетку.

— Вы откуда? — спросил у него немолодой с желтоватым лицом мужчина.

— Я местный! — нервно ответил голодный Никишин.

— Лечитесь?

— Я местный, я здесь живу!

— Вам повезло, тут рай, много кислорода, — улыбнулся мужчина. — А я из Магадана, лечусь. Вы, может быть, знаете — говорят, что для полного курса нужно пить нарзан тридцать суток, а отпуск, как известно, двадцать четыре. И еще одни люди говорят, что в день достаточно трех стаканов, а другие утверждают, что необходимо двадцать. Раньше пили постольку.

— Раньше, — вздохнул Никишин, — раньше больные проходили лечение на всех местных курортах, начиная с железных вод и кончая кислыми!

— Но как все-таки лучше? Вы местный, вы должны знать!

— Лучше быть здоровым! — порекомендовал Никишин и обратился к официантке: — Девушка, примите заказ!

— Что будете? — небрежно выдавила официантка.

— Так… Так… Бастурму! Три порции!

Никишин рвал зубами сопротивляющееся мясо, соревнуясь с соседом по столику, и чувствовал, что его организм наполняется силой, в душу приходит отвага и он готов теперь совершить доселе невозможное. Прежде он робел, встречая красивую женщину, считал, что не достоин ее любви, даже побаивался ее, а сейчас подумал: «Эх, была не была! Черкес я или не черкес?!» — и подсел за столик к очень обаятельной и модно одетой девушке.

— У нас есть такой обычай, — сразу сказал он, прямо глядя ей в глаза, — когда встречаешься с красавицей, то должен поднять бокал за ее красоту!

— У кого это у нас? — осторожно поинтересовалась девушка.

— У черкесов! — уверенно и гордо произнес Никишин.

— Вы совсем не похожи на кавказца. Только акцент.

— Не похож? — улыбнулся Никишин и протянул девушке фотографию. — Это я в горах. В родном селении!

— Тут другое дело, — улыбнулась девушка.

Она стала рассказывать о себе, что зовут Леной, приехала сюда из Иркутска, там закончила политехнический и работает в заводском КБ, что любит интересных людей, в мужчинах ей нравится уверенность, решительность, а вообще для нее основное качество, характеризующее человека, — это смелость.

— Давайте осилим большой перевал! — тут же предложил Никишин. — До темноты вернемся!

— Давайте! — засмеялась она.

До отъезда они почти не разлучались и по нескольку раз прошли все перевалы и терренкуры. Каждый день обедали в «Чайной розе».

На улочке, ведущей от вокзала к парку, они наблюдали за работой очень старого, казалось, даже древнего точильщика. Машина у него была оригинальной, со множеством различных дисков, и на ней на металлической дощечке было выгравировано: «Мастер Тамразов».

— Это не для хвастовства, — заметил Никишин. — Для ответственности. Зарабатывает Тамразов немного, но дело не бросает. Хранит традицию. И вообще кавказцы народ трудолюбивый. Без труда в горах ничего не вырастишь, ничего не построишь. Древний и храбрый народ. Когда-то даже украинских казаков называли черкесами. За смелость. Отсюда названия городов Черкассы и Новочеркасск. И кто бы ни приезжал на Кавказ по службе, лечиться или по воле судьбы, все равно становился нашим!

— Это в каком смысле? — спросила Лена.

— Брали в плен! — улыбнулся Никишин. — Стремлением к вольной жизни, справедливостью, своим гостеприимством. Пушкин? Наш! И Лермонтов всей душой принял Кавказ. И Есенин писал, обращаясь к Кавказу: «Ты научил мой русский стих кизиловым струиться соком!»

Вечером в ресторане Никишин заказал лезгинку и неожиданно для себя встал на носки, отбросил правую руку в сторону, левую установил на уровне груди и плавно поплыл вокруг Лены, заговорщицки подмигнув ей: «Кто написал эту музыку? Наш! Михаил Глинка! Лезгинка из оперы «Руслан и Людмила»!» Никишин убыстрил движения и танцевал так лихо, что сидящие в зале стали в такт хлопать ему и кричать: «Асса!» А после танца пожилой кавказец подошел к нему и сказал: «Хорошо, брат! Глядя на тебя, молодость вспомнил. Хорошо. Так может танцевать только настоящий черкес!»

На следующий день Никишин и Лена поднялись к «Храму воздуха» — в то время единственному безалкогольному ресторану в мире, и там под облаками он признался ей в любви и, как истый черкес, тут же предложил руку и сердце. Над ними в вышине парил орел, а может, другая птица, но они считали, что это непременно орел, потому что их сердца звучали на самой высокой ноте и хотелось видеть мир в самых больших измерениях. И потом в городе Никишин подарил любимой сувенирный черкесский кинжал, размерами не меньше настоящего, а ценою даже подороже.

Домой и друзьям полетели тревожные просьбы о денежной помощи. Отправив телеграммы, Никишин старался не думать о долгах, упоенный впервые пришедшей к нему любовью. Он даже не замечал косых взглядов, которые на него бросали старички и старухи, когда он шел по парку в обнимку со своей любимой. Ему казалось, что его приветствует с пьедестала сам Лермонтов и загнанный в клетку Демон отчаянно завидует его свободе и счастью. Даже день отъезда не омрачил настроения Никишина. Он говорил Лене, что скоро вызовет ее к себе, твердо верил в это, давал слово горца, и оно звучало в его устах как клятва в вечной любви.

На работе сослуживцы не узнали Никишина. Их поразило его загоревшее среди зимы лицо и бесстрашный взгляд, пришедший на смену робкому и застенчивому. Мало того, когда к Никишину бросился сотрудник и хотел рассказать об изменениях в составе «Спартака», то Никишин посмотрел на него сначала с пренебрежением, а потом с сожалением и резко произнес:

— Какое это имеет значение?! Кто перешел — тот перешел! Поживем — увидим!

Все утро он разбирался в лежащих на столе бумагах и вдруг громко на всю комнату сказал:

— Опять наши разработки малоэффективны! Опять далеки от производства!

В комнате воцарилась зловещая тишина, какая, наверно, должна быть перед концом света.

— Безобразие! Так дальше работать нельзя! — заключил Никишин, изумив сослуживцев прямотой высказывания и неизвестно откуда появившимся акцентом.

— Что с вами, Никишин?! — первой придя в себя, сказала самая опытная и выдержанная сотрудница. — Вы представляете, что теперь могут сказать о вас?!

— Что?! — не дрогнув, выпалил Никишин. — Мне наплевать на то, что обо мне кто-то что-то скажет! Я честный человек!

— Я не спорю, — сказала сотрудница, — но о ваших словах может узнать начальство! Представляете, что с вами тогда будет?

— Я — черкес! Я ничего не боюсь! — гордо вымолвил Никишин, задрав подбородок и выпятив грудь.

После этого сослуживцы один за другим повыскакивали из комнаты, чтобы поскорее и подетальнее обсудить происшедшее. Ими высказывались мнения, что, возможно, у Никишина мать черкешенка и, наконец, в нем пробудилась генетически закодированная смелость, а более вероятно, что он получил по материнской линии большое наследство — сад, или стадо овец, или даже то и другое — и поэтому ему теперь не страшны никто и ничто.

Узнав о случившемся, начальник отдела внимательно просмотрел личное дело Никишина и затем вызвал его к себе в кабинет.

— Мы вас послали отдыхать на юг! Мы! — грозно вымолвил начальник. — И, кстати, по соцстраховской путевке. Послали отдыхать, а не для того чтобы вы потом изображали черт знает что!

— Во-первых, не вы, а местный комитет! — сверкнул глазами Никишин. — Я заслужил отдых! И я ничего не изображаю!

— Вы черкес?! — ухмыльнулся начальник. — А что в личном деле написано вашей же рукой? Может, вы еще потомок Чингисхана? Или Рокфеллер?

— Я не Рокфеллер, — снизил тон Никишин, вспомнив о долгах. — Но я говорю правду в интересах дела! Я прав!

— Да, вы правы, — нахмурил брови начальник, — но скоро начнется реорганизация отдела и тогда могу оказаться прав я! Вы меня понимаете?!

Никишин хотел сказать, что все равно истина на его стороне и он победит. Пусть не сразу, пройдя мытарства, но победит, в крайнем случае завербуется на Север, не пропадет, он вольный как птица, но тут он вспомнил о больной матери, не выходящей из дома, о сестренке, которой надо нанимать преподавателей для поступления в институт, и еще о том — полетит ли на Север его голубка?

Никишин вдруг ощутил, что у него опускается подбородок и снова становится впалою грудь. Собрав силы, он поднял голову, но вместо плывущих облаков и парящего в небе орла увидел серый потолок и пыльную люстру. Стало трудно дышать. Как задыхающаяся без воды рыба, Никишин судорожно глотнул воздух, но он был далек от горного и не принес бодрости.

— Вот так-то лучше! — сказал начальник, глядя на поникшую фигуру подчиненного. — Теперь вы похожи на самого себя. Идите и работайте!

Растерянный Никишин поплелся в свою комнату, думая о том, как он будет теперь смотреть в глаза других черкесов, полюбит ли его такого Лена, и еще о долгах, повисших на нем, как тяжелые вериги. Оставалось покориться судьбе, но вдруг Никишин услышал, что забилось его сердце — сильно, настойчиво, бьется и говорит: «Не спеши, рассчитайся с долгами, накопи силы, наберись духа и посражайся за правду! Хотя бы раз в жизни! Пусть не равны силы, пусть ты проиграешь, но ты должен дать бой! Черкес ты или нет?! А мама, сестренка и Лена поймут тебя. Даже станут гордиться тобой. Вот увидишь!» Сердце стучало так громко, что Никишину показалось, будто его слышат окружающие, по крайней мере самая опытная сотрудница в отделе посмотрела на него и, вскинув брови, испуганно проговорила:

— Никишин, сходите в нашу столовую. Там сегодня на второе есть люля-кебаб!

— Спасибо, дорогая! — с акцентом поблагодарил Никишин. — Да спасет тебя бог от снежной лавины и злого навета!

Вечером он написал Лене, что в связи с резко изменившимися обстоятельствами они вряд ли смогут скоро увидеться, но их встречи он не забудет никогда, потому что это были лучшие дни в его жизни. «Не забывай меня, жди! — закончил он письмо. — Твой черкес Никишин».

ВАРЬКА И БОРОДУЛЯ

Председатель колхоза Бородуля был известен далеко за пределами области не только размерами своего хозяйства, завидной молокосдачей и тремя миллионами свободных денег на балансе колхоза, но и тем, что не боялся говорить правду, даже горькую, и любил общаться с интересными людьми. То затащит к себе в колхоз известного ученого, то популярного поэта, то редактора центральной газеты или журнала. Не все приезжавшие сразу признавали в нем председателя. Обычно зимой и осенью на Бородуле была потертая кепка или недорогая шапка-ушанка, старое демисезонное пальто и не менее новые туфли, в которых не жалко шагать по грязи или размокшему полю. Бородуля больше походил на счетовода или сельского учителя, чем на председателя. Не было в его облике ничего начальственного — ни нахмуренных бровей, ни сердитых глаз, ни солидности, выработанной долгим сидением в кресле и президиумах собраний. Но хозяин в нем чувствовался. И по обстоятельному разговору, где для него была важна каждая мелочь, и по зоркому, проницательному взгляду, которым он пытался разглядеть человека, и по тому, как он крепко и уверенно стоял на земле. Неожиданно, лишь на мгновение в его глазах проглядывали осторожность и даже испуг, которые бывают у независимого человека, обрастающего завистниками и даже врагами и не ведающего, откуда может прийти опасность. Впрочем, все это не мешало ему говорить откровенно с самыми важными гостями. Они приезжали к нему и без особого приглашения. Кто посоветоваться, а кое-кто познать истину — как обстоит дело с мясо-молочной проблемой и сколько времени уйдет на ее решение.

— Столько-то лет! — задумчиво, но твердо говорил Бородуля.

— А может, меньше? — с надеждой в голосе спрашивали приезжие.

— Нет! — вздыхал председатель. — И это при условии, что Варька после школы останется в колхозе!

— Варька?! — изумлялись знатные приезжие. — Что за персона?

— Персона! — уверенно говорил Бородуля.

— Чья-то дочь? — с намеком, загадочно улыбались приезжие.

— А как же! Дочка! Доярки нашей Катерины!

Приезжие от неожиданного ответа вздрагивали и недоуменно смотрели на председателя:

— Красавица, что ли?!

— Это смотря на чей вкус, — улыбался председатель, — мне нравятся крепкие, ядреные женщины. А Варька… Вроде мальчика. Худенькая. Шустрая. С характером. Если что не по ней, прямо скажет. Ребятам нравится. На танцах нарасхват!

— Значит, современная! — понимающе говорили приезжие.

— Современная! — соглашался Бородуля. — А вот мать ее Катерина — женщина старого покроя. Нелегкую жизнь прожила. У нее одна точка отсчета в жизни, а у Варьки другая. Варька по телевизору многое видит: и светлые цеха, и работниц в белых халатах, и красивые проспекты, и высотки, и моды всякие, и ревю, и другие удовольствия. И кажется Варьке, что ко всему этому она будет близка в городе. Попробуй ее теперь удержать в колхозе. За это бороться надо!

— Бороться нужно за урожаи, за продуктивность животноводства! — оживлялись приезжие.

— Совершенно с вами согласен! — улыбался Бородуля. — А от кого зависят урожаи и продуктивность? От Варьки! У меня есть доярка. Сравнительно молодая. Тридцать семь лет. Ширковец Надежда. Любит поэзию. Читает самых сложных поэтов. И понимает. Я не все понимаю, а она разбирается до тонкостей. Шпарит стихи наизусть. Может час читать, может два. И от каждой коровы получает по пять тысяч литров в год! Не смейтесь! Подождите! Какая между этим взаимосвязь? Прямая. Умение и человеческая культура — они в одной упряжке. Сходите на ферму и полюбуйтесь, как Надежда управляется с коровами. К каждой свой подход имеет. Каждой — особое внимание, одну доит в одно время, другую позже или раньше, но именно тогда, когда требуется. Есть такой термин — «добыча золота». В нем прослушивается романтика. «Добыча молока» звучит казенно, по-канцелярски, но лучше, чем «надой молока». Вы посмотрите, как Надежда добывает молоко. У нее свои секреты добычи, движения плавные, лицо одухотворенное. Тоже романтика… для тех, кто понимает! Ну, а теперь, дорогие гости, прошу вас отобедать!

Гости поднимались на второй этаж ресторана, в банкетный зал, где через несколько минут вспыхивал диковинный камин с оригинальным верхом в виде шлема русского воина. От шлема по стене до потолка тянулось мраморное покрытие, призванное изображать струящийся дым.

— Это тоже соорудили для Варьки? — однажды не без иронии заметил один из приезжих.

— И для Варьки тоже, — посерьезнел Бородуля. — В городских ресторанах нет ничего похожего!

Председатель не кривил душой. Камин обошелся колхозу в немалую копеечку. Десятки проектов пересмотрели, пока выбрали. Отдельно художнику, отдельно мастерам заплатили. А расчет был простой — будет чем гостей удивить и Варька пусть знает, что у нее в колхозе ресторан красивее и лучше любого городского. Варьке только что исполнилось семнадцать, ей и потанцевать хочется в приятной обстановке, и себя показать. Поэтому строительство ресторана Бородуля считал одним из важных козырей в борьбе за Варьку, ведущейся с городом, а точнее, с радиотехническим заводом, где платили неплохо и работа была почище. Зато в городе Варька должна была жить в общежитии, по четыре человека в комнате, вдалеке от родных, а в колхозе строились новые дома, поразившие Варьку своим названием — коттеджи.

— Это что такое? — спросила Варька у председателя, и глаза у нее заблестели. — Что-то заграничное?!

— Только название, — объяснил председатель. — А проект наш. Очень удобные двухэтажные домики на две семьи с приусадебными участками, с крытой стоянкой для машины.

— Небось дома панельные? — покосилась на председателя Варька.

— Почему? Кирпичные! Строим надолго, чтобы здесь люди жили! — сказал Бородуля. — Для себя строим!

Сдержал слово председатель, возвел в колхозе красивые коттеджи, торговый центр, а клуб на пятьсот мест уже давно манил по вечерам Варьку и танцами, и кинофильмами, и концертами.

Не любил Бородуля вокально-инструментальные ансамбли за небрежные одежды музыкантов, за чересчур громкую игру, но ради Варьки приглашал самые популярные группы, которые на село не заманишь калачом. А председатель и не рассчитывал на калач. Собирал правление, и решало оно выделить сумму, которая потом и вручалась именитым эстрадникам. Кое-кому в районе казалось, что Бородуля выбрасывает деньги на ветер, на пустячную эстраду, а он не спорил с этими людьми, даже соглашался, зная, что зато Варька не будет считать себя в чем-то обделенной, живя в колхозе. А это важнее, чем даже урон, который нанесут ее культурному развитию приглашенные ансамбли. Кстати, с ними и побороться можно. Хотя бы с помощью той же поэзии. Конечно, рассчитывать на то, что Варька сама пойдет в магазин и купит хорошую поэтическую книжку, было трудно. И где они в продаже, эти хорошие книги? Поэтому Бородуля приглашал к себе в колхоз самых популярных поэтов — и непременно тех, кого часто показывают по телевизору и на выступление которых непременно придет Варька, хотя бы только для того, чтобы увидеть их «живьем». А там, гляди, прислушается к стихам, понимать начнет. Пока молодая, пока нет детей — самое время приучать к стихам. Потом поздно будет. Надежда Ширковец — исключение. У нее мать в библиотеке работала, носила домой книги и с детских лет приучала читать стихи.

Но как заманить в колхоз известных и популярных поэтов? Правление поможет, но этого мало. Бородуля звонил поэтам домой. Они отказывались приехать, ссылаясь на занятость, на заграничные поездки. «Куда собрались? — спрашивал у них Бородуля. — В Чехословакию? Очень хорошо! Так вы же мимо нас поедете! Загляните на два-три денька! Не пожалеете! Я вас свожу в заповедник! Там такие сосны! До самого неба! Больше нигде не увидите! И ходят по лесу муфлоны, лоси, зубры! Днем — чудо, а вечером — сказка! Животные орут! Между собой разговаривают! Не надо никаких джунглей! Приезжайте! И заодно посмотрите на нашу сельскую жизнь. У нас в колхозе она не очень сельская. А в соседнем — увидите. Ведь вы — поэты. Вам без этого нельзя». Поэты в трубке замолкали, затем отнекивались уже не так решительно и в конце концов приезжали. И не жалели. Потом у них стихи рождались, на прежние не похожие, может, и не самые звучные, но необычные и по тональности, и по смыслу. И для Бородули такие встречи не проходили бесследно. Говорил он с поэтами на общие темы, на городские, на сельские, и от этих бесед, как от огня, вспыхивали в его голове искры идей, порою не имеющие ничего общего с тем, о чем говорилось. Таково свойство умного, доброго разговора — будить человеческую мысль. «И, видимо, не случайно, — думал Бородуля, — еще до революции люди собирались для общения. Ученые, композиторы, художники, писатели, врачи, адвокаты, любители литературы и искусства съезжались, к примеру, под Смоленск в усадьбу графини Тенишевой и там проводили одну-две недели в дружеском и небесполезном общении. Друг у друга набирались ума. Ну а сейчас едут люди к председателю колхоза-миллионера! И пусть меняются времена, а тяга к общению остается и не исчезнет до тех пор, пока жив на земле человек!»

Бородуля показывал гостям клуб, коттеджи, фермы. Вечером гости выступали перед колхозниками. По дороге к клубу Бородуля рассказывал приезжим о том, что начал строительство клуба с основания колхоза, еще тридцать лет назад, когда укрупнялись мелкие хозяйства. Клуб построил раньше, чем новые фермы, и не прогадал, не потерял людей, ту же Надежду Ширковец. Она сейчас услышит поэта, о встрече с которым не могла бы даже мечтать в ином городе.

«Можно начинать, — говорил Бородуля, глядя через дырочку кулис в зал. — Варька уже пришла. И Катерина тоже. Вы и для нее что-нибудь почитайте. Не попроще, а попонятнее. Ведь проработать четверть века дояркой, и многие годы без машинного доения, — это подвиг! Без красных слов. Действительно подвиг! Вы это учтите!»

Поэт выходил на сцену, и в зале прекращались разговоры. Лица Варьки, Катерины, Надежды смотрели на поэта с интересом и с таким неподдельным вниманием, ради которого стоило сюда приезжать, даже без того чтобы услышать в заповеднике ночные вопли экзотических животных и погреться у дорогостоящего уникального камина.

После вечера Бородуля провожал гостей до машины, интересовался, не знакомы ли они с популярной эстрадной дивой и не могут ли они поговорить с ней о приезде в колхоз. Денег заплатят столько, сколько она захочет, скупиться не будут.

— Вам так нравится эта певица? — спрашивали гости.

— Что вы, не так! — испуганно говорил Бородуля, прикинув в уме сумму, которую может запросить певица. — Но Варька на ней помешалась. Говорит, что услышать ее — мечта жизни. А для Варькиной мечты ничего не пожалеешь…

— Дайте хоть посмотреть на вашу Варьку! — попросил однажды известный поэт. — Где она?

— А вон, — сказал председатель, показав на группу выходящих из клуба девушек. — Вон в сером платке!

— Так они все в серых платках! — сказал поэт.

— То-то и оно, — покачал головой председатель. — В сельпо забросили только серые. И второй год других не завозят. А может, и не производят? А у Варьки знаете какие запросы? Растущие!

Гости уезжали из колхоза, наполненные впечатлениями, чистым воздухом, душистыми щами из щавеля, картофельными оладьями со сметаной. Уезжали довольные приемом, некоторые с улыбкой на лице, некоторые задумавшись, и если попадали сюда снова, то первым делом спрашивали:

— Как Варька? Осталась?!

— Осталась, — вздыхал Бородуля.

— Чего же вы вздыхаете? Значит, все в порядке?! — улыбались гости.

— Не все. У меня Варька осталась, а из соседнего колхоза уехала… Зойка, — мрачнел Бородуля, морщил лоб и уходил в свои думы, нелегкие думы хозяина земли.

БЕСОВСКИЕ ШТУЧКИ

За ночь ветер нагнал облака, хмурое небо выглядело неприветливо, раздраженно, как будто его чем-то расстроили. Снег стал от влажности липким, неприятным.

Иван Васильевич ночью ворочался, спал плохо, проснулся раньше обычного, до полшестого утра. Будучи уже немало лет председателем колхоза, он выработал у себя привычку вставать рано, чтобы успеть до темноты сделать намеченное на день. В шесть утра начинало работать радио и, как считал Иван Васильевич, должна была приступить к труду вся страна. Поэтому, находясь в командировках, в гостинице он не выключал на ночь приемник, и тот ровно в шесть уже звучал на полную громкость, будя соседей по комнате и другим номерам. Люди жаловались дежурной, а та разводила руками: «Такая у него привычка!»

— У кого это у него? — интересовались люди.

— Разве не знаете? У председателя колхоза «Вперед»!

Восемь лет назад Иван Васильевич возглавил незавидное хозяйство, с трудом, постепенно, но выправил его. И когда теперь иные председатели жаловались на плохую землю, нехватку людей и техники, им в пример приводили колхоз «Вперед» и его председателя.

Иван Васильевич тяжело поднялся с кровати, даже вовремя загремевший приемник не улучшил настроение. За окном было пасмурно. И на душе не лучше. «Не хочется ехать в район! — подумал Иван Васильевич. — Зачем вызывают? Вроде прорабатывать не за что. По всем статьям отчитались. По обществу «Урожай» не всех охватили? А кого осталось охватывать? Бабку Зою? Ей девятый десяток пошел! Сторожихой работает. И за это спасибо!»

Иван Васильевич вышел из дома, не дождавшись шума колхозного газика. Шофер Николай, как всегда, запаздывал. «Избалованный городской жизнью человек!» — подумал о нем председатель, считая водителя городским по той причине, что он два года прожил в городе с официанткой местного ресторана, пока не убедился в ее амурах с бойким усатым лейтенантом. После этого Николай вернулся в колхоз, женился на доярке Насте, всем хвастался своей красивой и верной женой, заверяя, что больше в жизни ему ничего не надо, но когда в городе проезжал мимо ресторана, руль в его руках становился непослушным.

Наконец прибыл Николай. Попытался отшутиться, объяснить опоздание тем, что не отпускала молодая жена, но, почувствовав, что у председателя неважное настроение, осекся на полуслове и всю дорогу ехал молча.

В город прибыли полдесятого.

«В самый раз, небось городские уже очухались!» — вздохнул Иван Васильевич, посмотрев на часы. Он поднялся по широкой лестнице на второй этаж и нехотя открыл дверь приемной.

— Здравствуйте, Иван Васильевич, — поздоровалась с ним сидящая за пишущей машинкой кокетливая девушка с нежной кожей и прилежно расчесанными длинными волосами.

«Ишь ты, какая городская! — видя ее, каждый раз мысленно восклицал Иван Васильевич и сейчас подумал, что у колхозных девчат вряд ли когда-нибудь будет такая гладкая кожа и ласкающий взгляд вид. — Ее бы к нам на ферму — да к транспортеру с навозом!»

— Проходите, Иван Васильевич, — проворковала девушка. — Егор Платонович свободен.

Председатель кивнул головой и решительно открыл одну, а затем и вторую дверь, отделявшую кабинет от приемной. Иван Васильевич не раз задумывался, зачем нужны две двери. Чтобы из приемной не доносился шум? Но откуда ему быть? Все тихо ждут. Привыкли. А может, это сделано для солидности? Чтобы произвести впечатление на входящих? Или по фантазии архитектора? А может, был конец года, оставались лишние фонды и их нужно было во что бы то ни стало израсходовать?! Пустяковая штука, а все-таки интересно знать, с каким расчетом сотворена. А может, вообще без всякого расчета?

Иван Васильевич вошел в кабинет и сразу уперся в окруженный эскортом стульев длинный стол, покрытый зеленым сукном с заметным слоем канцелярской пыли, которая, видимо, настолько въелась в материал, что ее невозможно уже снять с него никаким пылесосом. Стол находился в перпендикулярном положении к другому столу, они вместе составляли знак «Т», в свое время обозначавший на аэродромах место посадки самолетов.

— Присаживайтесь, председатель, — услышал Иван Васильевич ровный, без особых интонаций голос, по которому было трудно судить о настроении и намерениях его владельца.

— Добрый день, Егор Платонович! Что нового у вас в городе? — улыбнулся председатель, стараясь оттянуть неприятный разговор.

Доброжелательных бесед с начальством он не припоминал, но прежде каждый раз знал, за что будет разнос или что с него будут требовать, а сейчас даже не приходило в голову, о чем думать, что последует и с какой стороны.

— Есть новости! — оторвавшись от бумаг, сказал Егор Платонович, подняв седеющую голову с еще крепкой и тщательно подстриженной шевелюрой.

— Есть?! — дернулся Иван Васильевич, успев в очередной раз отметить, насколько городским выглядит теперь Егорка.

Они учились в одной деревенской школе и добирались до нее каждый день по шесть километров туда и обратно пешком, через лес, в любую погоду, даже в пургу и большие морозы. Егорка учился плохо, но по дисциплине получал только пятерки и всегда покорно-заискивающе глядел на учителей, вымаливая у них положительные оценки.

— Есть новости! — повторил Егор Платонович. — А как не быть новостям, когда мы движемся куда?..

— Куда? — от неожиданности вопросом на вопрос ответил председатель.

— Да! — усмехнулся Егор Платонович, обозначив этим свое доброе расположение духа, что в некоторой степени успокоило Ивана Васильевича. Забыл, как называется вверенный тебе колхоз? «Вперед»! Туда мы и движемся. Вперед! На месте не стоим и не можем! Иначе нас, сам понимаешь! А что должно соответствовать нашему движению вперед?

— Что? — снова растерялся председатель.

— Да-а-а! — небрежно процедил Егор Платонович. — Не выспался ты сегодня, что ли?

— Не выспался, — признался председатель.

— Зимняя спячка у тебя, как у медведя? — засмеялся Егор Платонович, оскалив неровный ряд крепких, налезавших друг на друга зубов.

«Зубы-то у него наши, не городские, — подумал про себя Иван Васильевич. — И смеется сегодня по-нашенски. Значит, к добру. Даже не верится!»

— Так вот, — посерьезнел Егор Платонович. — Движемся мы вперед, и согласно нашему поступательному продвижению растут наши люди, и ты, Иван Васильевич, вырос! Достаточно!

«Я?» — хотел переспросить председатель, но, опасаясь новых шуток, сдержался.

— Ты! — сказал Егор Платонович, отвечая на его мысленный вопрос. — И решили мы поручить тебе «Сельхозтехнику». Дело важное, не надо объяснять. Но ты справишься. Мы в тебя верим. Приступай. Не тяни. Квартиру мы тебе уже подыскали. Две комнаты на двоих. Ведь вас двое?

— Я и жена, — промямлил Иван Васильевич, с трудом переваривая неожиданно свалившееся на него предложение. — Сын в Москве учится.

— В Москве — хорошо. Столица! Но считай, что потерял ты сына, не вернется он уже к тебе обратно. Приглядит себе москвичку, дело молодое, пропишется и даже в отпуск не навестит. Вспомнишь мои слова. У меня с дочкой такая же история приключилась. Как выскочила в Москве замуж, даже носа к нам не кажет, только телеграммы отбивает — вышли столько-то и к такому-то числу, лучше телеграфом. Хочет хорошо жить! И пусть живет! Ведь мы ради этого, честно говоря, и животов своих не жалели! Ведь правда, Иван Васильевич?

— Правда, — вздохнул председатель, наблюдая, как Егор Платонович вбирает в себя живот. — Выходит, мне в город переезжать?

— А как же! Все удобства будут! Газ, ванна, теплый туалет! Мы в свое время зады по дворам поморозили, хватит! И тебе пора уже отведать городской жизни! Небось жена узнает — обрадуется?

— А как же, обрадуется, — кивнул головой Иван Васильевич и неожиданно для себя изрек: — Дело действительно ответственное, и сразу согласиться не могу. Подумать надо!

— Чего тут думать?! Во всем у тебя будет рост — и в положении, и в зарплате, и в удобствах! — неподдельно изумился Егор Платонович, а затем, с большим усилием склонив набок крепко посаженную голову, которая потянула за собой туловище, произнес: — А может, ты хитришь, председатель, хочешь выбить из нас трехкомнатную квартиру? А? Признавайся!

— Ничего я такого не хочу! — покраснел Иван Васильевич и вдруг почувствовал, что в его голове еще не укладывается мысль о том, как он сможет руководить этой «Сельхозтехникой», да еще в районном масштабе, и сможет ли?

— Не могу я сразу решить! Не могу — и все! — побагровев, выпалил Иван Васильевич, но сделал это непроизвольно и, как ему показалось, под чьим-то нажимом.

— Чего это с тобой? — не смог скрыть на лице испуга Егор Платонович, что случилось с ним в присутствии подчиненного едва ли не в первый раз в жизни. — Бес в тебя вселился, что ли?!

— Не знаю, — откровенно вымолвил Иван Васильевич. — Может, и бес попутал. Извини, Егор Платонович. Такое дело! Извини!

Председатель вышел из кабинета растерянный, забыв о существовании второй двери и заработав синяк. Но боли он не ощутил и стремительно пронесся мимо девушки в приемной, сбежал вниз по лестнице, плюхнулся на сиденье газика и, не поблагодарив открывшего ему дверцу Николая, бросил ему: «Гони домой!» Газик резко рванул с места, но потом полетел по асфальту плавно, лишь у ресторана едва не выехал на тротуар. Иван Васильевич прикрыл глаза и откинулся на спинку сиденья, находясь во власти непонятного и волнительного состояния, охватившего его в кабинете Егора Платоновича. До колхоза добрались к полудню. Тучи на небе сгустились.

— Что за погодка! Аж душу наизнанку вытягивает! — попытался заговорить с председателем Николай. — Если бы не жена молодая. И не работа…

— Понимаю, — прервал его Иван Васильевич. — Остановишь у дома!

Председатель достал из-под крыльца ключ, отворил дверь и увидел, что дом прибран, на столе свежая скатерть, на окнах чистые занавески, хоть принимай гостей. Жена постаралась. С чего бы это? Иван Васильевич посмотрел на часы. Скоро обед, через час жена придет с фермы, надо ее подождать, вдвоем обедать веселее.

Иван Васильевич прилег на диван, но вскоре спрыгнул с него, услышав продолжительные раскаты грома.

«Гроза! В феврале!..» — поразился он, подошел к окну и увидел двигающееся к его дому громадное огненное пятно. Оно неумолимо приближалось, слепило глаза, и настолько, что Иван Васильевич отпрянул от окна. В этот момент опять прогремел гром — и пятно мгновенно исчезло.

«Шаровая молния!» — подумал потрясенный увиденным председатель, начал озираться по сторонам, молнии не обнаружил, но от волнения и даже страха присел на диван, увидев за столом неизвестного пожилого мужчину в демисезонном пальто, резиновых сапогах и шапке-ушанке.

— Вы откуда? — твердо произнес Иван Васильевич, вдруг ощутив спокойствие и даже уверенность в себе.

— Я? Из вас вышел! — приподнял брови незнакомец.

— Как из вас? Вы имеете в виду из нас, из народа? — уточнил председатель.

— Как вам будет угодно! — обиженно вымолвил незнакомец. — Я в вас вселился, я из вас и вышел!

— Лично из меня?

— Да.

— Кто же вы?

— Бес.

— Вы шутите? — побледнел председатель.

— В моем возрасте уже не шутят, — вздохнул незнакомец. — Не волнуйтесь, я вселился в вас три часа назад, в приемной у Егора Платоновича.

— Точно! — вздрогнул Иван Васильевич. — Было такое. Я от переезда в город начал отказываться! От повышения! И вообще…

— Это все я, — сказал незнакомец. — Вы не поедете в город. Тем более руководить районной «Сельхозтехникой»!

— Я? Почему?!

— Вы не готовый для этого человек!

— Не готовый? Почему?

— Подумайте — и сами поймете. А я сделал свое дело и могу уходить. Я всего-навсего бес. Не верите? — Незнакомец снял с головы шапку, и на председателя уставились два выгнутых вперед рожка. — Не пугайтесь. Я добрый бес. Я приношу людям беспокойство, но заставляю их волноваться, чтобы уберечь от зла, от необдуманного поступка. Бесовская любовь — это тоже мое занятие, вернее, мое увлечение. Когда мужчина и женщина любят друг друга безумно, до исступления, то люди считают, что во влюбленных вселился бес. Ха-ха! Когда человек совершает несуразное с их точки зрения действие, то в этом человеке, по их мнению, тоже присутствую я! И это истинная правда! Вы, надеюсь, в этом убедились?!

— А гром? А шаровая молния?! — пожал плечами председатель.

— Бах-бах! — тихо засмеялся незнакомец, от удовольствия двигая рожками. — Вас смутило шумовое оформление! Это для эффекта. Мы, бесы, любим, когда вокруг нас шумиха. Мы вселяемся в иных музыкантов, и после этого их электроинструменты начинают звучать с такой силой, что оглушают не привыкших к этому людей. И вот уже возникают бесовские инструменты, бесовские ансамбли. А если к ним привыкнуть, прислушаться, может, они и не такие бесовские? Гроза в феврале — не странно ли это? Странно? Моя бесовская шутка! И не больше!

— Нет! — вдруг выкрикнул окончательно пришедший в себя председатель. — Гроза! Гром! Это все можно объяснить с точки зрения науки. Я телевизор смотрю! Я все знаю! И это значит: я — не готовый человек?! Для чего не готовый? Я перевыполнил план заготовок, у меня благодарности…

— Простите, — встал из-за стола незнакомец. — Я опять вынужден вселиться в вас!

В тот же миг раздался грохот, отблеск молнии озарил комнату. Оглушенный Иван Васильевич присел на диван и, оглядевшись, убедился, что он в комнате один. Подойдя к окну, председатель увидел быстро расползавшиеся по небу облака, как будто кто-то им скомандовал: «Вольно! Разойдись!» — увидел робкие, но веселые лучи солнца, хотел улыбнуться, но не смог и выругался, снова ощутив волнение.

«Что значит я не готовый?! — окутала его мозг беспокойная мысль, а за ней возникла другая и повлекла за собой целый поток сознания: — Точно, не готов я руководить «Сельхозтехникой»! Ведь я с полеводческой бригады начинал! Не знаю даже, как подступиться к этому трактору! И слабинка есть. По субботам и воскресеньям бываю не очень трезвый. В прошлом году телятник загорелся. Как назло, в воскресенье, а я качаюсь. И многие мужики тоже. Еле загасили. А с чего пожар вышел? По моей халатности. Пожарники советовали в кормоцехе кирпичные стены построить, а я отмахивался: мол, стоит телятник тридцать лет и еще столько простоит, пока не сгниет дерево. А дерево не кирпич. Печь накалилась — и дерево вспыхнуло. На авось понадеялся. Нет во мне стержня, чтобы во всем на уровне держаться. Потому, видимо, сбои даю и селькора Федора из колхоза выпроводил. Сатиры его не выдержал. Он тоже хорош — по всякому поводу писал в газету. Ферма стынет — пишет, удобрения не завезли — снова писулька, клуб на замке — целый фельетон! Можно подумать, что все беды в одном нашем колхозе! А вообще-то парень душевный, за дело болел. Куда-то на Север завербовался. Вернется — помирюсь. Бог с ним, пусть себе пишет. А клуб до сих пор не работает. Кино в коровнике крутим. Под мычание коров! Форменная срамота! Правильно писал Федор. И если бы у него духа хватило, если бы еще пару фельетонов отписал, то сегодня играла бы в нашем клубе музыка! Наверняка! А сам я что? Что думал? Факт! Не готовый я еще руководить в районном масштабе. Колхозники ко мне привыкли. Знают меня, прощают слабости. И жену терпят. Как председательшей стала, к ней не подойдешь. Голову запрокинет, смотрит поверх всех. Как принцесса, не менее. Прическа на ней трехъярусная. Неведомо как держится. А что под прической — это только я знаю. И лучше никому не говорить. На ферму как на бал идет — на высоченных каблуках. У входа в сапоги переобуется, а после работы обратно. И что в магазин из одежды или обуви приходит, она первая осматривает прямо в подсобке. Кто ей такие права давал? Никто! Колхозники злятся, но терпят. Кто из-за боязни, а кто меня обидеть не хочет. И ежели она в городе зачастит по магазинам и базам — сраму не оберешься! А что я сам? Чем отличаюсь? В городе спектакль смотрели — я многого не понял. Учитель понял, загорелся, что-то мне доказывает, я с ним соглашаюсь, но о чем разговор — не разумею. В ресторане тетрадку с обозначением блюд назвал кормовой ведомостью, а она называется «меню». Люди смеялись. До коликов. Не рановато ли брать под начало столько народу и техники?! Техники! Ведь она у меня до сих пор под открытым небом! Николай новую «Волгу» в один день загубил, потому что был не готовый к ее вождению. И правильно сказал обо мне этот чертов бес — не готовый я еще, совсем не готовый! Но с другой стороны, когда еще случай подвернется? Годы бегут. Не век же здесь сапогами месить грязь? Охота по асфальту пройтись, в ванне полежать, постричься, как люди. Я ведь уже стал городских ненавидеть, потому что они ничем меня не лучше, а живут чище, интереснее. Конечно, они в этом не виноваты, но и меня понять можно. Я всю жизнь, как говорится, провел на переднем крае. Заслужил отдых. Пусть кто-нибудь подменит меня. Пора уже. И совершенно зря попутал меня этот бес! Я прямо так и скажу Егору Платоновичу. Но поверит ли? Засмеет еще. А может, и взаправду галлюцинация была? После шаровой молнии?»

На следующий день с утра, как по приказу, засветило на полную мощность солнце, захрустел под ногами снежок, дышалось легко, как будто кто-то выпустил в воздух гигантскую кислородную подушку. Николай вовремя подал газик. До города доехали быстро, с разговорами. Николай хвалил свою жену, и чем больше рассказывал о ее прелестях и способностях, тем неувереннее звучал его голос. Иван Васильевич в нужных местах поддакивал шоферу, улыбался, чувствовал себя прекрасно.

Только при въезде в город его смутил продолжительный раскат грома.

— В самом центре бабахнуло! — заметил Николай. — Солнце светит, зима, и на тебе — гром!

— А может, учение идет в воинской части? — засомневался председатель.

— Воинская часть где? И где бабахнуло? — возразил Николай.

Иван Васильевич занервничал, вышел из машины, забыв захлопнуть дверцу. В приемной его встретила кокетливая девушка, изменившая в этот день прическу, собрав длинные волосы в красивый, тщательно уложенный пучок.

Взволнованный Иван Васильевич даже не обратил внимания на трюк городской красотки, рванулся к дверям, но девушка остановила его:

— К Егору Платоновичу нельзя! У него посетитель!

— Кто такой?

— Не знаю, — сказала девушка, — зашел без спроса. Прямо в пальто. Даже шапку не снял.

— И долго не выходит?

— Полчаса как.

Иван Васильевич одним махом отворил обе двери — посетителя в кабинете не было. Вдоль длинного стола, обхватив голову руками, ходил задумавшийся Егор Платонович.

— Здорово, Егор Платонович! — бодро проговорил председатель. — Погодка сегодня что надо!

Егор Платонович оторвал от головы руки и нервно произнес:

— А кто знает, что надо?!

Иван Васильевич впервые увидел начальство таким взбудораженным, в чем-то сомневающимся и без разрешения опустился на стул.

— Кто знает?! — блеснул прежде невыразительными глазами Егор Платонович. — Что я знаю?! А умею и того меньше! Я ведь раньше по теории специализировался, а с практикой встречался только на практике. Идею знаю, а как воплотить — ума не приложу!

— Вы?! — оцепенел от такого признания председатель.

— Я, — опустил голову Егор Платонович, и лицо его от стыда покрылось красными пятнами. — Не готовый я к практической деятельности. Вот бросаю тебя на «Сельхозтехнику». А ты готовый?!

— Не, не очень, — неожиданно для себя отрицательно покачал головой Иван Васильевич, еще минуту назад мечтавший о переезде в город. — В колхозе справляюсь. В основном. Но этого мало. Вот клуб отремонтирую, потом покрою асфальтом центральную улицу, хотя бы центральную, затем котельную построю, чтобы у всех была горячая вода, и еще малость рюмку подзабуду, жену урезоню, подучусь, вот тогда…

— А где людей для стройки возьмешь? — вставил вопрос Егор Платонович, нервно теребя пальцами борт пиджака.

— А, была не была, приглашу шабашников! Пусть незаконно, пусть переплачу, но дело сделаю! Для людей! Для своих! — на одном дыхании проговорил Иван Васильевич.

— Эх, куда загнул! Совсем близко к жизни! — ужаснулся Егор Платонович, но в этот миг где-то поблизости раздался треск — и на лице его стали блекнуть пятна. — Опять гром?! — более спокойно, но еще с ноткой волнения в голосе произнес Егор Платонович. — Кажется, надо мной, на третьем этаже?

— Вроде не гром, — сказал Иван Васильевич. — Похоже, Николай мотор пробовал. У него так же тарахтит.

— А почему тогда молния сверкнула?! — встрепенулся Егор Платонович, но больше для формальности, пальцы его перестали теребить пиджак, и в глазах пропал блеск.

— Разве была молния? Я ничего не заметил! — удивился Иван Васильевич, но вдруг переменил тон: — Может, это все бесовские штучки?! Может, готовые мы? На все?! Готовые!!!

— Может! — неожиданно согласился Егор Платонович и полностью принял обычный вид.

— Я и говорю — готовые мы! Факт! — радостно потер руки Иван Васильевич, но затем покосился на окно, увидел, что ветер опять нагоняет тучи, и в нерешительности почесал затылок.

НЕВЕРОЯТНОЕ ДЕЛО

Невероятное дело свалилось на голову молодого следователя Виталия. В понедельник к нему приковылял дедушка Тамраз и, прямо глядя в глаза, сообщил об исчезновении из опекаемого им колхозного стада двух больших баранов.

— Волки съели? — усмехнулся Виталий.

— Нет, — покачал головой дедушка.

— А кто? — спросил Виталий.

Дедушка развел руками, а потом показал на небо.

— Отдали богу душу? Так, что ли, запишем? — снова усмехнулся следователь.

— Не знаю, — сказал дедушка. — Хочешь — верь, хочешь — нет, юноша, но в пятницу вечером рядом с моим стадом опустилась на пастбище большая машина. Вышли из нее три человека и попросили у меня двух самых лучших баранов.

— Подожди, дедушка, — прервал его Виталий. — Ты сначала людей опиши. И что это была за машина?

— Машину не разглядел. Темно было. А люди странные. В плащах, и на лицах маски.

— Какие маски?

— Черные. И с дырками, для глаз.

— А откуда люди?

— Оттуда! — тяжело вздохнул Тамраз и опять показал на небо. — С планеты Килым.

— Что с тобой, дедушка? — испугался следователь. — Тебе плохо? Может, ты устал или перегрелся на солнце?

— Я? Устал?! — блеснув глазами, вскочил со стула Тамраз. — На пенсию намекаешь? Да я еще…

— Успокойся, дедушка! — сказал Виталий. — Садись. Всякое бывает!

— К-хе, — согласился Тамраз. — Но такого еще не было, юноша. Я им говорю, что не могу отдать баранов. А они говорят: «Хорошо. А когда приезжают друзья из других районов и вы с ними гуляете, то откуда берутся барашки?» — «Так это друзья! — говорю я. — И за барашками приходит сам председатель!» — «Мы тоже друзья, хотя и с другой планеты, — смеются они. — И мы тоже сами пришли за барашками. И поверь нам, что твой председатель никогда не станет ссориться с такими друзьями, как мы!» Больше не сказали ни слова, пошли к стаду, отобрали самых лучших баранов, связали им ноги, погрузили в машину и стали ее заводить. «Хотя бы скажите — с какой вы планеты?» — кричу я им. Они ответили, что с планеты Килым, но был большой шум, и я мог напутать. Потом шум стал еще больше — и они улетели. Вот и все, юноша!

— Да-а-а, — почесал затылок Виталий. — Невероятное дело! Ладно, дедушка, идите к своему стаду. Мы разберемся и, если будет нужно, вас вызовем сами.

Следователь навел справки о Тамразе и, лишь после того как убедился, что дедушка слывет в округе честнейшим человеком, доложил о случившемся своему шефу. Вопреки ожиданиям Виталия, шеф не выразил особого удивления.

— В какой век живем? — сказал он. — На другие планеты летаем! И нет ничего удивительного, что кто-то прилетел к нам. И вообще стоит ли говорить о двух барашках? Пусть и на других планетах знают, как хороша и прекрасна жизнь на Земле!

Слова шефа, необычный размах его мышления озадачили молодого следователя, к тому же страстное желание увидеть пришельцев с другой планеты настолько раззадорило воображение, что в пятницу после работы он направился в район, где паслось стадо дедушки Тамраза.

Сытые, нагулявшиеся за день бараны, подогнув ножки, уже расположились на заслуженный отдых, когда на горизонте появилась движущаяся точка, направляющаяся к стаду и все время растущая в размерах.

«Вертолет, — подумал следователь, укрывшийся в придорожной ложбинке. — Но в нашем районе нет вертолетов. Есть только в области. У горноспасателей».

Из машины вышли три человека в длинных плащах, масках и направились к дедушке Тамразу.

— Сколько берем сегодня? — сказал один из них.

— Не меньше трех! — сказал второй.

— Не меньше! — согласился третий.

Бешено заколотилось сердце у Виталия и от страха задрожали колени, потому что голос первого пришельца очень походил на бас его шефа, голос второго ничем не отличался от баритона директора местного торга и голос третьего лишь напоминал тенор начальника областной горноспасательной службы.

В дальнейшем все происходило как во сне. Что-то требовал первый пришелец, до невероятности повторяя жесты шефа Виталия, что-то поддакивал ему второй, ноги баранам вязал третий. Сопротивлялся Тамраз, закрывая телом самого крупного барана и требуя письменного разрешения председателя колхоза. Но куда было справиться старику с тремя здоровенными пришельцами. Виталий хотел помочь пастуху, но ноги следователя буквально приросли к земле, и он не мог покинуть укрытия.

В субботу в районе всю ночь гуляла гигантская свадьба. Директор местного торга выдавал свою дочь за сына шефа Виталия. Молодой следователь грустно жевал кусок сочного шашлыка и запивал его вином из бутылок без этикеток, очень смахивающих на левое производство.

— О! Молодой человек! — услышал Виталий голос вчерашнего пришельца, обернулся и увидел подошедшего к нему шефа. — Рад тебя лицезреть на свадьбе моего сына, да еще с шашлыком в зубах и бокалом в руках! Это чудо? Нет! Это наша чудесная жизнь! В какое время живем? А?!

Шеф отошел в сторону, а Виталий подумал, что жизнь действительно полна чудес, что, пожалуй, стоит проверить, где вчера вечером находились его шеф и директор торга. Но тут следователь вспомнил телеспектакль «Солярис», в котором космический океан без конца и края продуцировал двойников людей, вспомнил эти сцены и содрогнулся: «Может, и вчера это была работа космического океана?! И вдруг на смену моему шефу придет точно такой же другой?! И директора торга сменит ничем не отличающийся от него двойник?! Да еще оба станут мстить?!»

Виталий похолодел от этих мыслей, залпом осушил бокал вина, засунул в рот большой кусок шашлыка и решил больше не ворошить это невероятное дело.

СПИХАЧЕСТВО

Хороший человек и рационализатор Семушкин сообразил универсальную оснастку для токарных станков, которая позволяла даже рабочему низкой квалификации и высокой лености повышать производительность труда на двадцать процентов. Семушкин поспешил обрадовать своим изобретением людей. Товарищи по работе сказали:

— Молодец, Семушкин, считай, полдела сделал. Теперь пробивай свое изобретение!

— А чего тут пробивать? — удивился Семушкин. — Оснастка нужная. Дураку видно!

Семушкин подготовил необходимые чертежи, составил таблицы и выводы и все это понес туда, где принимают подобные изобретения. Предварительно он побрился в парикмахерской высшего разряда, где ему нечетко подровняли виски, сняли лишние с точки зрения парикмахера волосы, а остальные уложили и спрыснули совершенно непахнущим одеколоном, то ли от природы таким, то ли разведенным. Семушкин хотел сказать, что нужно еще подровнять виски, но парикмахер легким и непринужденным движением спихнул его с кресла и безапелляционно произнес:

— Следующий!

В учреждение, где принимают изобретения, Семушкин проник сравнительно легко. Пожилой мужчина с выгоревшей повязкой на рукаве поначалу не хотел пускать Семушкина, подозрительно косился на него, как на врага, но, в конце концов выяснив, что он идет не в столовую, а по делу, пропустил и даже подпихнул к большой двери, на которой висела табличка: «П. П. Пантелеев».

Грузный человек с оплывшим лицом услышал, что в его кабинет вошел Семушкин, но поднял глаза не сразу, а через минуту, когда Семушкин от столь неожиданного холодного приема успел растеряться и отчасти потерять дар речи. Пантелеев мгновенно оценил возможности и опасность рационализатора. По неровно подстриженным вискам он понял, что Семушкин человек нетребовательный, покладистый, а по наивным и чистым глазам решил, что он не станет жаловаться и склочничать. Пантелеев молча взял из рук Семушкина пакет, с удивлением вынул из него чертежи и таблицы, как будто ожидал чего-то другого, затем положил их обратно, встал, крепко пожал руку Семушкина и, одобрительно кивнув ему, спихнул в соседний кабинет.

Там за мощным столом сидел юркий человечек со смазливым личиком и пустыми серыми глазками. При виде Семушкина он стал источать из себя улыбки, радостные вздохи и междометия, быстро просмотрел чертежи и таблицы, участил улыбки, добавил к ним восклицания, обещания и спихнул рационализатора в комнату, расположенную в конце длинного коридора. В комнате сидели два еще недавно молодых человека — брюнет с нахмуренными белесыми бровями и блондин с пшеничными, тщательно подстриженными усиками. Семушкин застыл в нерешительности, не зная, к кому из них обратиться.

— Вы были у Бахметьева? — неожиданно и очень серьезно вопросил брюнет.

— У какого? — еле вымолвил растерявшийся Семушкин.

— У того, который в командировке, — уточнил брюнет.

— Не был, — покачал головой Семушкин.

— Ну вот, — вздохнул брюнет и спихнул Семушкина блондину.

Блондин откинул голову назад и, приглаживая усики, вопросительно посмотрел на рационализатора:

— У вас чего?

— Универсальная оснастка для токарного станка! — гордо произнес Семушкин. — Повышает производительность от двадцати до восьмидесяти процентов!

— И чего вы хотите? — как бы между прочим поинтересовался блондин.

— Внедрить! — радостно воскликнул Семушкин.

— А! — удивленно зевнул блондин. — А кто ваши соавторы?

— У меня нет соавторов, я все сам придумал, во внерабочее время, — стал объяснять Семушкин.

— Хорошо, оставьте, — сказал блондин, — а лучше возьмите и покажите Бахметьеву.

— Но он в командировке, — возразил рационализатор.

— Вернется, — отпарировал блондин, — не пройдет и года. Он уехал обмениваться опытом. Ваше изобретение как раз по профилю Бахметьева.

— Так что же — откладывать на год внедрение? Вы шутите. Ведь прибыль от моей оснастки за год составит, даже по одному нашему заводу, знаете сколько? — начал подсчитывать в уме Семушкин.

— Ладно, — вмешался в разговор брюнет, — если вы все-таки настаиваете на своем, то пойдите и зарегистрируйте свое изобретение у дяди Васи.

— У кого? — выпучил глаза Семушкин. — У какого дяди Васи? Который в командировке?!

— Он внизу, у входа, — мрачно произнес блондин и выпихнул Семушкина в коридор.

Дядей Васей оказался пожилой мужчина с выгоревшей повязкой. Он сказал, что зарегистрировать изобретение сегодня не может, поскольку забыл дома очки и вообще стоит здесь для того, чтобы не пускать чужих работников в столовую.

— Что же мне делать?! — воскликнул отчаявшийся Семушкин, тяжело дыша и вращая обезумевшими глазами.

— Идите вы! — сочувственно произнес дядя Вася и спихнул Семушкина в парадное.

Многократно спихнутый Семушкин вернулся домой настолько взбудораженным и ослабевшим, что жена, не любившая возиться с больным мужем, решила спихнуть его врачам и позвонила в районную поликлинику. Во второй половине дня пришла немолодая женщина в неопрятном и приблизительно белом халате. Обремененная заботами и неудачливым мужем и по этой причине не прочитавшая за последний десяток лет ни одной медицинской и даже другой книги, она тусклыми, ничего не понимающими глазами уставилась на Семушкина, прослушала его сердце, измерила давление, но установить диагноз не смогла и спихнула пациента в больницу, в терапевтическое отделение. Заведующий отделением посчитал, что у Семушкина нарушена нервная система, к тому же в не меньшей степени, чем сердечная, и спихнул его в неврологическое отделение. Заведующий этим отделением презирал терапевтов, находя их плохими специалистами. Бегло осмотрев Семушкина, он бросил ему: «Вы еще не наш больной!» — и спихнул обратно в терапевтическое отделение. Окончательно спихнутый рационализатор по дороге в терапию потерял сознание. Нянечка Дуся медленно везла тележку, ожидая, что больной сунет ей в карман халата рублевку, но, находясь в забытьи, Семушкин не сделал этого, и нянечка спихнула его студенту, проходившему в больнице практику. Студента определили в институт родители, он не любил медицину и обожал медсестру Катю из хирургического отделения, мечтая стать соло-гитаристом какой-нибудь популярной группы или, на самый худой конец, писателем. Студент оживленно болтал с Катей, звуками, жестами и мимикой передавая ей свои впечатления о концерте рок-группы «Гладиолусы». Тележка с Семушкиным, брошенная нянечкой Дусей и еще не принятая студентом, покоилась у лифта, ее задевали проходящие мимо люди, рационализатора шатало из стороны в сторону, от этого, казалось, вот-вот остановится сердце, и вдруг в его памяти замелькали кадры прожитой жизни, начиная с детства и кончая изобретением, которым почему-то не заинтересовались люди. «Может, оно пригодится обитателям других цивилизаций?» — подумал Семушкин и из последних сил ринулся в космос. Старт прошел удачно, но через минуту сдавило голову и сердце. «Перехожу в невесомость!» — подумал Семушкин и, ворвавшись в неизведанные просторы вселенной, вместо инопланетян увидел до боли знакомого по картинам и фрескам старца в белом одеянии и с венчиком на голове. Старец уныло посмотрел на Семушкина и, косясь на мерцавшую вдалеке Землю, тяжело вздохнул:

— Еще одного спихнули!

ОТГУЛ

Садчиков взял на вторник отгул. Жена утром побежала на работу, а он посмотрел по телевизору вчерашнюю вечернюю передачу и направился в кино. До начала сеанса оставалось больше часа, в кинотеатр еще не пускали, а на улице мороз, да еще с ветром, не очень-то погуляешь. И решил Садчиков на время укрыться от непогоды в картинной галерее. И все-то удовольствие за двадцать копеек. Купил он билет и, снимая пальто, сказал гардеробщице: «Посмотрю, что у вас здесь новенького!» Разделся и поспешил в зал. Огляделся, стал посматривать на картины и очень удивился увиденному, поскольку на них были изображены князья, графы и прочие вельможи. Но больше других поразила его громадная картина, изображающая распятого Христа. «Мученик. Жалость вызывает», — подумал Садчиков, но тем не менее в этом зале не задержался, поскольку там находились картины чуждой ему тематики. Во втором зале было потеплее и посовременнее. Там тоже висели портреты, но уже не вельмож, а лучших людей города.

Отогрелся Садчиков, повеселел, но вдруг ударил по его коже мороз, так как увидел он на одной из картин самого себя. Картина называлась «Строители», и в центре группы крупным планом был изображен не кто иной, как он, Садчиков, к тому же в полный рост и при широкой улыбке.

«Вот это да!» — подумал Садчиков, простоял у этой картины не менее получаса и чуть не опоздал в кино. Смотрел он фильм, а все об этой картине думал. Домой пришел, обед согрел, две тарелки борща пропустил, а картина по-прежнему не вылезает из его головы. Вечером друзья пришли.

— Пойдем, — говорят, — шарахнем по одной, а дальше посмотрим.

— Не могу, — отвечает им Садчиков. — Я там в трезвом виде изображен.

— Где там? — изумились друзья. — На стенде «Не проходите мимо»?

— Бросьте шутковать, ни к чему! — обиделся Садчиков и повел товарищей в галерею.

— Точно! — посмотрев на картину, сказали они. — Один к одному! Вылитый! При своей нахальной улыбке! И главное — трезвый. Выходит, ты теперь выпивать не будешь?!

— Выходит, — развел руками Садчиков. — Как-то неудобно. Хоть бы до той поры, пока не закроется выставка.

— Ладно, — согласились товарищи и на следующий день рассказали об этом факте на работе.

Тут все стали поздравлять Садчикова, кто-то предложил включить его в культсектор. Узнала жена и бегом к соседкам, кричит на всю кухню: «Мой-то в картинной галерее висит! Видали?!» Соседки ей, конечно, завидуют, но виду не подают, поздравляют, а одна из них говорит: «Ишь ты куда твоего занесло, но, однако, и мой висит в списке отличных доноров, так что тоже на виду!»

Ну, а сам Садчиков сияет и чувствует — в нем что-то происходит, что-то меняется, а что — пока понять не может. Вдруг безо всякой причины помог подсобнице донести ведро с раствором. Дома поужинал и, вместо того чтобы разлечься у телевизора, подмел полы и даже вынес во двор мусор. В субботу товарищи зашли за ним, чтобы вместе пойти на футбол, а он им ни с того ни с сего такое брякнул, что перепугал их и сам насмерть перепугался.

— Не могу, — говорит, — сегодня в филармонии концерт старинной музыки!

Товарищи онемели и, пятясь назад, молча выкатились из квартиры. Садчиков хотел за ними побежать, но вспомнил про картину и пошел гладить выходной костюм.

Вечером уселся он с женой во втором ряду филармонии, от волнения и непривычной обстановки обмахивается программкой, вроде ему не хватает воздуха. Тут на сцену вышел скрипач, поклонился зрителям и несколько раз провел смычком по струнам.

— Это он еще не играет! — объяснил Садчиков жене. — Настраивает инструмент!

Затем музыкант вскинул голову, уперся подбородком в деку и заиграл по-настоящему, а Садчиков заерзал на сиденье, как будто ему что-то мешало.

— Хватит дергаться! — прошипела жена. — Тебя в картинной галерее вывесили, а ты концерт высидеть не можешь!

— Твоя правда, — взял себя в руки Садчиков.

После концерта все аплодировали музыканту. И Садчиков тоже.

— Не так уж и страшно было, — сказал он жене. — Я думаю, что со временем привыкну к ней, к этой скрипке.

— Человек ко всему привыкает, — поддержала его жена. — Уж лучше скрипку слушать, чем твоих дружков после футбола!

Садчиков обиделся за товарищей, но спорить с женой не стал, потому что ощущал в себе явную перемену. Начал интересоваться работой, усовершенствовал транспортер, в троллейбусе уступал старикам место, даже женщинам, подписался на «Советскую культуру» и взял в библиотеке несколько книг о жизни художников.

— Ты плачешь?! — вскрикнула ночью жена, впервые за совместную жизнь ощутив на подушке слезы мужа.

— Угу, — сквозь рыдания вымолвил Садчиков. — Модильяни жалко. Итальянский художник. Гений, а всю жизнь голодал, мучился! Зато теперь за его картины большие тыщи дают! А зачем ему эти тыщи, когда он давно уже в земле сырой? Ему бы при жизни их, при жизни, понимаешь?!

— Понимаю, — дрожащим голосом сказала жена. — Жалко человека. Но чем ты ему помочь можешь? Ничем!

— Все равно жалко! И скрипка вспоминается. Помнишь, как она плакала! Видимо, по этому художнику. Забыть ее не могу! — вытирая слезы, заключил Садчиков и нежно прижался к супруге.

На следующий день после работы он забежал домой, переоделся и направился в галерею. На этот раз Садчиков внимательно осмотрел картины в первом зале, проверяя, не затерялся ли среди них шедевр Модильяни или кого-нибудь из импрессионистов. Во втором зале он долго крутился возле других полотен, стесняясь подойти к картине со своим изображением. Наконец, когда в зале осталось мало посетителей, он остановился у заветной картины, наклонился, чтобы узнать фамилию художника, и чуть не потерял сознание. Под неразборчивой фамилией он прочитал год создания картины и место ее действия — Нурекская ГЭС. «Да я там никогда не был! — подумал он и зашатался. — Выходит, это вовсе и не я!»

Садчиков еще раз посмотрел на свое изображение и немного успокоился:

— Вроде я. И улыбка моя.

Работник музея, к которому он обратился за разъяснением этого случая, сказал, что такое возможно: по всей вероятности, художник видел Садчикова и он послужил ему прообразом для строителя Нурекской ГЭС.

— Значит, художник не был на этой ГЭС! — пришел к выводу Садчиков.

— Не обязательно, но возможно, — сказал работник музея. — В искусстве всякое бывает.

Садчиков не все понял и вышел из галереи потрясенный, не зная, как ему жить дальше: если это он, то все в порядке, все идет путем. А если это не он?!

Дома Садчиков растерянно передвигался по комнате, не зная, улечься ли ему у телевизора или подмести пол и вынести мусор. После долгой внутренней борьбы Садчиков все же взял в руки веник и вздохнул:

— Привык уже. Ничего не поделаешь! И скрипка в душу влезла. Никуда теперь от нее не денешься!

КОСТЬ

Жучка копалась в мусорной яме, чуя, что где-то под тряпьем, грязной бумагой и пустыми банками таится вкусная добыча. Собака упорно работала лапками, пока не ухватила зубами жирную кость. Радостно повизгивая и виляя хвостом, Жучка выбежала на дорогу, стала играть с костью, но вскоре снова зажала ее в зубах, увидев перед собой немецкую овчарку. Большая собака хищным взглядом пронзила Жучку, считая, что после этого она добровольно отдаст ей кость. Но Жучка не пожелала расставаться со своей находкой. Тогда овчарка ринулась на Жучку, повалила ее на землю и вырвала кость. Жучка жалобно заскулила, у нее даже не хватило духа залаять на обидчицу, а овчарка, чтобы показать свое превосходство, выпустила кость из пасти и победно вскинула голову.

В это время мимо собак проходил прогуливавший школу старшеклассник Филя. Ему было нечего делать, и он ногой выбил кость из-под самого носа овчарки. Собака бросилась за внезапно ускользнувшей добычей, но Филя хитроумным финтом обвел овчарку, и она, не затормозив, чуть не врезалась в дерево. Тут Жучка попыталась снова овладеть костью, но Филя ловким финтом обманул и ее, и опять подскочившую к нему овчарку. Ему понравилась эта игра, и он принялся раз за разом обводить сопящих и визжащих животных.

Люди спешили по своим делам и не обращали внимания на забаву долговязого школьника. Один лишь Николай Петрович — тренер футбольной команды цементного завода — как завороженный наблюдал за этой игрой, забыв, что жена послала его в магазин за молоком.

«Какой парень! — мысленно восторгался он. — Какая техника! Какая координация движений!»

Собаки устали и разуверились в том, что смогут отнять кость у Фили; тяжело дыша и высунув языки, они уселись на тротуаре, морды их погрустнели, и настолько, что, посмотрев на них, Филя захохотал и помчался по улице, гоня перед собой кость.

— Молодой человек! Молодой человек! — услышал он за спиной голос мужчины и позвякивание пустых молочных бутылок. Филя в недоумении остановился. — Вы откуда? — спросил мужчина.

— А вам это зачем? — недоверчиво произнес Филя, опасаясь, что вопрос касается его прогула.

— Я — Николай Петрович. Тренер футбольной команды цементного завода, — представился мужчина. — А как зовут вас?

— Филя, — успокоился Филя и точным ударом направил кость под идущую машину.

— Очень приятно, — улыбнулся Николай Петрович. — Вы где-нибудь играете?

— Играю, — сказал Филя. — Во дворе. И еще на пустыре. Около школы.

— И только?! — обрадовался тренер. — Приходите к нам на стадион!

— На стадион? — не поверил Филя. — А возьмете?

— Возьмем, — уверенно сказал тренер. — Приходите завтра в пять. Прямо в раздевалку.

— У меня бутсов нет, — опустил глаза Филя.

— Дадим! — похлопал его по плечу тренер. — И бутсы, и гетры, и футболку, и… Короче говоря, не обидим!

Новичок сразу пришелся ко двору, и после нескольких тренировок его включили в основной состав. Николай Петрович занимался с ним индивидуально, надеясь, что со временем Филя прославит команду и своего тренера.

Шестнадцатилетний вихрастый паренек постоянно просачивался сквозь защиту противников, сея в ее рядах замешательство, а иногда и настоящую панику. Команда цементного завода поползла вверх по турнирной таблице и едва не заняла первое место в первенстве города, отстав лишь на очко от команды электронщиков.

«Если бы я нашел Филю неделей-двумя раньше, быть бы нам чемпионами!» — подумал Николай Петрович, но особенно не расстроился, предвкушая грядущие победы.

Весть о переходе Фили в команду электронного завода ошеломила Николая Петровича, и он, забыв о поручениях жены, поспешил к юному футболисту.

— Вы за бутсами? — как ни в чем не бывало встретил его Филя. — Не волнуйтесь. Отдам. И бутсы, и гетры, и футболку, и тренировочный костюм.

— Бог с ним, с этим инвентарем, — вздохнул Николай Петрович. — Ты, Филя, лучше скажи, почему уходишь. Ведь я тебя нашел! Я с тобой занимался!

— Это точно, я не отрицаю, — спокойно сказал Филя. — Я и в газете об этом говорил. Но что было, то было. Надо жить дальше!

— Ну и живи себе на здоровье! — ничего не понимая, сказал тренер. — Разве я мешал тебе?

— При чем здесь вы? Атмосфера мешала! — нервничая, стал объяснять ему Филя. — Разве вы не знаете, какой воздух на цементном заводе: всякие там вредные испарения, пыль и прочее. Разве не знаете?!

— Но ведь ты и бываешь там два раза в месяц! — возразил трекер.

— Все равно, — стоял на своем Филя. — И стадион рядом с заводом. Все равно!

— Брось чепуху молоть, парень, — не выдержал Николай Петрович. — Мы тебе аттестат выправили! Без троек!

— А они диплом об окончании техникума обещали! — откровенно признался Филя. — И новый дом у них сдается раньше вашего. В самом центре. И вообще!

— Как знаешь. Всего тебе хорошего. Если надумаешь вернуться, приходи, — сказал тренер, считая, что битва за Филю еще не проиграна: «Молодой парень! Что он понимает в жизни? Побольше благ урвать хочет. И побыстрее. Ничего. Еще можно поставить его на место».

В городском спорткомитете Николай Петрович долго доказывал, что его команда ничем не хуже коллектива электронщиков, что Филя сыгрался с его ребятами и для городского футбола будет лучше, если Филя останется у цементников. Да и с воспитательной точки зрения нехорошо развращать парня подачками и посулами.

— Вы во многом правы, — ответили тренеру. — И мы понимаем, что цементное производство — важная отрасль городской промышленности, но ведущей его отраслью все же является электроника. И будет закономерно, если сильнейшей в городе останется футбольная команда электронного завода. Тем более именно ей предстоит защищать честь города в областных соревнованиях. Вот так!

Обескураженный случившимся, Николай Петрович понял, что навсегда потерял Филю, от этого сник, помрачнел и совсем растерялся, столкнувшись в дверях с тренером команды электронщиков. Тот посмотрел на его лицо и громко засмеялся. Победная улыбка не сходила с лица тренера противников до тех пор, пока неожиданно для него не заулыбался Николай Петрович.

— А ты чего радуешься? — спросил тренер электронщиков.

— Да так, ничего! — загадочно произнес Николай Петрович, представляя, какое лицо будет у этого тренера, когда областная команда утащит у него Филю.

КИНОГИПНОЗ

У нас в конторе прямо после производственного собрания состоялась лекция о киногипнозе. Лекция необычная, и поэтому все остались на своих местах. На сцену вышел плотный мужчина с большой седеющей головой, высоким лбом и умными глазами.

— Профессор! — решили мы и не ошиблись. Он обстоятельно рассказал о своем эксперименте и предложил нашему вниманию гипнотический фильм.

В зале погас свет, и на экране показался сосуд, из которого по капле вытекала вода. Капля то увеличивалась в размерах, то уменьшалась, но каждый раз монотонно шлепалась на тарелку. Громко и под однообразную музыку. И так все двадцать минут. Затем зажегся свет, на сцену снова вышел профессор и попросил нас покинуть свои места, чтобы выяснить, кого этот фильм загипнотизировал. Вышли мы из рядов и видим, что в креслах остались три человека — расчетчица Олечка, старший экономист Перфильев и начальник нашей конторы Иван Степанович. И все трое спят. Мы зашумели, обсуждая происшедшее. Тут неожиданно проснулся Перфильев и протянул вверх руку, думая, что началось голосование. Оказалось, что он заснул еще во время собрания. А остальные двое загипнотизировались. Профессор вывел их на сцену и говорит:

— Вы — птицы! Летите, голуби, летите!

И вдруг Олечка и Иван Степанович замахали руками и стали плавно передвигаться по сцене.

— Как чувствуете себя? — спрашивает профессор.

— Чудесно! — отвечает Олечка.

— Изумительно! — восклицает Иван Степанович. — Хочется творить, даже дерзать. Еще никогда в жизни так великолепно себя не чувствовал!

— Где вы сейчас летите? — спрашивает у него профессор.

— Над Римом!

— А сейчас?

— Над Парижем!

— А в данный момент?

— Над Рязанью!

— Вот и хорошо. Приземляйтесь на зеленое поле. Так. Прекрасно. А теперь собирайте цветы.

Тут Олечка и Иван Степанович согнулись и стали срывать цветы. Вроде как на самом деле.

— «Ромашки спрятались, поникли лютики», — грустно запела Олечка.

— А вот и не спрятались! — говорит ей Иван Степанович и показывает, по всей видимости, ромашки. — А вот вам и лютики. Смотрите — только распустились!

— Хорошо! — говорит профессор и обращается к Ивану Степановичу: — Вы влюблены в эту девушку. Серьезно. Без памяти. Итак, вы влюблены!

Тут Иван Степанович шмякается перед нашей расчетчицей на колени и говорит не своим, по-юношески взволнованным голосом:

— Я люблю вас, Ольга! Как только может любить душа начальника конторы!

А та хоть и под гипнозом, но ему не верит и говорит:

— Чепуха это. Встаньте, Иван Степанович. Что люди скажут!

— Пусть говорят что угодно! — восклицает Иван Степанович. — Я люблю вас, Ольга! И уже давно! Хотите — я для вас спою?

— Арию?

— Могу и арию. Но она у меня плохо получается.

— Тогда марш? Я знаю, что вы очень любите марши!

— Кто вам сказал? В моем сердце звучит совсем иное: «Надежды маленький оркестрик под управлением любви». Понимаете?

— Не понимаю вас, Иван Степанович! У вас — жена!

— Ну и что?! Я ее не люблю и никогда не любил! Ведь мы как поженились. Семьи у нас похожие. Да и оба мы были растущие, перспективные. Вот и поженились. А чувства настоящего не было. Ни вот столечко. Чужие мы с ней. А вас я полюбил сразу, с первого вашего прихода в контору! Не верите? Хотите — я ради вас встану на голову!

— Хочу! — неожиданно для нас и даже для себя соглашается Олечка и с победной улыбкой смотрит на Ивана Степановича, который подбирает живот и медленно опускает голову.

Тут профессор сообразил, что эксперимент принимает опасный характер, подошел к Олечке и Ивану Степановичу, что-то тихо сказал им, и они разгипнотизировались. Конечно, что с ними произошло, ничего не помнят. Олечка удивилась, что стоит на сцене, покраснела и сбежала в зал, а Иван Степанович подошел к профессору и говорит:

— Разрешите от всего нашего коллектива поблагодарить вас за доставленное удовольствие и пожелать вам дальнейших успехов в научной работе и личной жизни!

Профессор в ответ протянул руку и вздрогнул: видимо, догадался, что загипнотизировал начальника. А в зале шум, веселье, народ требует продолжения гипноза, ведь мы привыкли видеть Ивана Степановича совсем другим: суровым, формальным и очень осторожным, а тут — человек: летает, песни поет, влюбляется. Профессор нерешительно смотрит на нас, на Ивана Степановича, не знает, что делать дальше.

А Перфильев отоспался и кричит: «Даешь гипноз!» И другие сотрудники его бурно поддерживают.

Тогда Иван Степанович обращается к залу и говорит:

— Если вам так понравилась лекция, то мы еще раз пригласим товарища профессора. А сейчас пора по домам. Завтра нас всех ждет работа!

Расходились мы довольные, лекция понравилась, вот только об Иване Степановиче и о себе думали с горечью: ведь если бы его на все время загипнотизировать, то, может быть, он и судьбу свою нашел, прожил бы совсем другую жизнь, да и контора наша совсем по-другому работать стала.

СМЕРТЬ КОЩЕЯ

Кощей Бессмертный на самом деле был очень страшен. Еще бы — столько лет прожить на свете. Остались у него одна кожа, да кости, да еще внутренние органы. Эти органы функционировали вполне прилично, так как Кощей вел предельно спокойную жизнь, ничем не интересовался, ни во что не вмешивался, никогда не был женат и вообще с людьми общался крайне редко — работал в одной организации ночным сторожем. Вечером получит ключи у вахтера, а утром — сдаст. Вот почти все общение. И знал Кощей, что он очень страшен, его боятся люди и даже пугают им своих детей. «Если не будешь есть манную кашу, то придет Кощей Бессмертный и заберет тебя!» — говорила мать ребенку, и тот, насмерть перепугавшись, начинал глотать ненавистную кашу. Но в последние годы дети пошли эрудированные, мало верящие в старые сказки, и некоторые матери обращались к Кощею за личной помощью. Кощей приходил к ним домой, делал еще более страшное, чем обычно, лицо, грозил навсегда забрать к себе капризное дитя, и в ста случаях из ста это дитя тут же опускало в рот ложку с кашей. Кощей брал за свой визит недорого, не больше, чем врач из платной больницы или жэковский монтер. Не слишком роскошно, но жил себе не тужил. И надо же было попасться на его пути чрезмерно умному и бесстрашному ребенку по имени Эдик.

— Я не боюсь тебя, Кощей! — сказал он.

— Почему? — удивился старик и скорчил самую страшную из своих гримас.

— Не боюсь, и все, — улыбнулся Эдик. — К тому же ты не похож на настоящего Кощея. Я его в кино видел. Там он совсем другой.

Кощей стал объяснять, что именно он настоящий, что, вероятно, режиссер и художник плохо знают жизнь, что кино и жизнь иногда бывают непохожи, но Эдик отрицательно покачал головой и не стал есть манную кашу.

— И вообще, дедушка, — сказал он, — неужели вам не стыдно всю жизнь пугать людей?!

— Не знаю, — растерялся Кощей. — Я никогда об этом не задумывался.

— Зря, — сказал Эдик. — Исправиться никогда не поздно. Конечно, Иваном-царевичем вы уже не станете, но если будете чаще улыбаться, то «с голубого ручейка начинается река, ну а дружба начинается с улыбки». Понимаете?

Кощей кивнул головой, хотя ничего не понял, но ушел от Эдика впервые в жизни взволнованным. По какой причине — точно не известно. То ли потому, что его в первый раз в жизни назвали дедушкой, то ли оттого, что не сработало его уродство, или потому, что не получил привычной десятки. Не привык Кощей к волнению. Сердце забарахлило, и испугался старик: «Неужто мне конец пришел? А я еще ничего путного в этой жизни не сотворил! Разве это профессия — держать людей в страхе, быть вечным пугалом?»

Тут вспомнил Кощей, что лежат у него в кладовке трехверстовые сапоги. Достал он их, от пыли очистил и бегом к Эдику.

— Вот, смотри, — сказал он ему. — Сапоги-скороходы. Конечно, не импортные, не семимильные, но тоже ничего. Один шаг в них сделаешь — и махнешь за три версты.

— Не врешь? — спросил Эдик.

— Нет, чтоб я умер, — поклялся Кощей. — Это никакое не волшебство. Эти сапоги — все, что осталось от одной древней и погибшей цивилизации. Подошва, соприкасаясь с землей, приводит в движение портативный механизм, и ты летишь максимально на три версты. Расстояние можно регулировать, уменьшая или увеличивая нажим подошвы на землю.

— Ты молодчина, Кощей! — сказал Эдик. — Немедленно покажи свою находку людям!

— А может, не надо, — засомневался Кощей. — Они привыкли к тому, что я их пугаю, а здесь…

— Чего здесь?! — перебил его Эдик. — Ты впервые можешь принести людям пользу — и боишься! Стыдно, дедушка!

— Ладно, мальчик, — первый раз за свою долгую жизнь улыбнулся Кощей и пошел показывать людям чудо-сапоги. Большинству людей они понравились — и скоростные, и удобные, и, наверно, недорогие, всего-навсего обувь, а не «Жигули» или «Волга».

Только некоторые владельцы автомашин нахмурились: «Чего же это будет, если наладят массовое производство таких башмаков? Все быстро передвигаться начнут? И еще быстрее, чем мы на своих машинах?!»

А у одного работника автосервиса даже лицо перекосилось: «Придется профессию менять? Учиться на автосапожника?» И кое-кому еще не пришлись по вкусу эти сапоги. «Люди перестанут превышать скорость, смогут в нетрезвом виде мчаться по шоссе — и ты их не тронь, ничего с них не возьми?!» — ужаснулся один человек. «Обойдемся! Ведь жили без этих сапог!» — сказал другой. А еще один в фуражке таксиста вплотную подошел к Кощею, взял его за впалые грудки и просипел: «Если ты, старая рухлядь, не спрячешь свои трехверстки, то я в один момент из бессмертного сделаю тебя смертным!»

Перепутались мысли в голове у Кощея: «Что же это получается? Одни люди от моих сапог в восторге, а другие за них же уничтожить меня хотят? Почему? Что я сделал плохого?!»

Не смог Кощей понять всех сложностей жизни, поскольку многие годы сторонился людей. Сдали у него нервы, сердце, зашалила печень. А тут еще кто-то распустил слух, что Кощей есть Кощей и от него можно ждать одни лишь пакости. Не выдержал старик такой нервотрепки и умер. От сердечной недостаточности. Как обычный человек. Но умирал с улыбкой на лице. С трагической, но все-таки с улыбкой. Потому что хоть под конец жизни, но все-таки стал человеком, и не только врагов приобрел, но и друзей. И еще понял Кощей, что теперь он на самом деле бессмертный, потому что сделал людям добро и они рано или поздно воспользуются им. И тот, кто отыщет его сапоги, и кто организует их производство, и кто первым полетит на них — тоже станут бессмертными.

Подумал об этом Кощей, страшные складки на его лице разгладились до такой степени, что оно могло показаться даже юношеским, но тут остановилось сердце. Сказался возраст. Многие люди жалели Кощея. Больше всех переживал Эдик и поклялся во что бы то ни стало разыскать чудо-сапоги.

— Я их обязательно найду. Ведь людям тогда станет жить намного легче! — сказал он.

А другой мальчик скептически посмотрел на него: «Зачем искать? Это долго, нудно и обременительно. Лучше быть страшным, чтобы тебя все пугались!» Подумал он об этом, безобразные складки обозначились на его лице — и так резко, что оно стало старческим.

ВЫСШАЯ ФОРМА

Сидел Кузякин в пивном баре. Пил пиво. С подсоленными сухариками. Чувствовал себя нормально. И захотелось ему поговорить. А сосед по столику попался хмурый. И странный. Длиннющий. С большими ушами. И одну кружку пива тянул целый час. С громадными усилиями, но все-таки втравил его Кузякин в разговор. Начали с погоды и дошли до неопознанных летающих объектов. Кузякин прямо сказал, что все это чушь и ни в какие иные цивилизации он не верит. Сосед еще больше нахмурился. Тогда Кузякин заказал полдюжины пива уже без сухариков и после пятой кружки грозно вымолвил:

— Нету!

— Чего нету? — поинтересовался сосед.

— Нету! — икнул Кузякин. — И все!

— Очень примитивно вы рассуждаете, — загадочно улыбнулся сосед. — Есть и другие цивилизации, и люди, правда, иногда пребывающие в плазменном состоянии.

— Это как понимать? — собрав остатки сознания, спросил Кузякин.

— А вот так, — сказал сосед, — человек превращается в плазму. Это высшая форма существования. Желаете попробовать?

«Не бреши», — хотел сказать Кузякин, но вместо этого почему-то кивнул головой и пробормотал:

— Давай! Только сперва пиво допью.

Кузякин тщательно опорожнил последнюю кружку, после чего сосед вытащил из кармана какой-то предмет наподобие зажигалки, щелкнул им, сверкнул на Кузякина шальным взглядом и исчез. А Кузякин ощутил довольно сильный толчок в затылке и вдруг перестал чувствовать голову, руки, ноги, а потом и все остальное тело. Зато разлилось по нему неведомое ранее блаженство, как будто насосался он воблы с чешским пивом.

— Вы сейчас представляете собой легкое прозрачное облачко, — донесся до Кузякина голос соседа. — Вы — плазма, то есть высшая форма человеческого существования!

«Пусть облачко, нехай высшая форма, на все плевать, когда так хорошо! — подумал Кузякин. — И не нужны мне фирменные джинсы, и не буду я копить деньги на машину, а стану читать стихи, наслаждаться Дебюсси и творить на земле лишь добро!»

Взыграла в Кузякине совесть, оторвался он от пива и поспешил в свою родную контору, поскольку до конца рабочего дня еще оставалось целых полтора часа. Влетел через форточку в актовый зал, а там заканчивается собрание. Выступают его коллеги, приводят цифры выполнения плана и при этом радуются, а некоторые от удовольствия даже потирают руки.

— Липа это! — выкрикнул Кузякин. — Я точно знаю. Я сам эти цифры выводил. Зачем втирать очки управлению? Оно передает наши цифры в министерство, а то еще выше. На нашу продукцию люди станут надеяться, а ее будет с гулькин нос! Липа это! И все!

— Кто это пищит? — удивился начальник конторы.

— Это я говорю — Кузякин! — прокричал Кузякин и только тут заметил, что все его слова сливаются во что-то похожее на пищание.

«Наверно, теперь на другой скорости разговариваю, — подумал Кузякин. — Но ничего. Я свое мнение изложу в письменном виде, пошлю куда надо и до тех пор буду посылать, пока не покончу с этим очковтирательством!»

Довольный собой, вылетел Кузякин из актового зала и лег на курс прямо к дому. Влетел через форточку в спальню и застыл в центре комнаты от неожиданной картины: жена его Зинуля стоит у зеркала и волосы расчесывает, а на кровати сидит его закадычный дружок Иван Григорьевич и шнурует ботинки.

— Не спеши, — говорит ему Зинуля, — муж сегодня пивом накачивается. Придет поздно.

— Да, — вздыхает Иван Григорьевич, — не уделяет он тебе внимания.

— И не нужно мне его внимание, когда он выпивши, — вздыхает Зинуля и спрашивает: — Ты курил?

— Нет, — говорит Иван Григорьевич.

— А откуда это облачко появилось? — говорит Зинуля и показывает на Кузякина.

— Мы его сейчас! — поднимается с кровати Иван Григорьевич и начинает хлестать по Кузякину полотенцем, подгоняя к форточке.

Кузякин хотел объясниться, но вовремя понял, что писком делу не поможешь, и выскочил во двор.

«Вот это ситуация! — помрачнел Кузякин, но через секунду перестал злиться и, находясь в высшей форме человеческого существования, признал свои ошибки в отношениях с женой, понял, что она устала от него, истосковалась по человеческому теплу и нашла отдушину в виде Ивана Григорьевича. — Мне остается только одно — поднять бокал за их счастье!» — решил Кузякин и полетел в сторону пивного бара. Там он опустился на свое прежнее место и вдруг снова ощутил голову, руки, ноги, а потом и все остальное тело. Подняв глаза, Кузякин увидел, что над ним склонился длиннющий сосед с большими ушами и, слегка потрепывая его щеки, приговаривает: «Ну вот и хорошо, вы снова в нормальном состоянии».

«К черту такое состояние! — подумал Кузякин. — Голова раскалывается, тошнит, в ногах слабость… Хочу опять в плазму!»

Кузякин стал искать глазами соседа, но тот снова исчез. Кузякин обреченно посмотрел по сторонам, расплатился за пиво и, задевая за стулья, вышел из бара. Постепенно сквозь головную боль в мозг Кузякина стали просачиваться мысли, и его чуть не хватил удар.

— Что же я в конторе наговорил?! — зашатался Кузякин. — Ведь мне еще там работать! Слава богу, они не разобрали мой писк! А этому Ивану Григорьевичу я переломаю все ребра. Я ему покажу где раки зимуют, покажу, что я человек, а не какая-нибудь плазма!

БЛОКНОТ В СЕБЕ

Однажды, в свободное от работы время, я отошел от забот и вдруг почувствовал, что внутри меня возникло какое-то образование. Не то застрял комплексный обед, не то увеличилась печень, не то еще что-нибудь воспалилось. День прошел, второй, а образование не исчезало. И тогда я отправился в поликлинику. Там мне сделали рентген, и я отчетливо разглядел на снимке обыкновенный блокнот, исписанный мелким почерком.

— Не волнуйтесь, — успокоил меня врач. — Случай редкий, но у людей в возрасте встречается. В этом блокноте запечатлелась ваша жизнь.

— Вся?! — испуганно спросил я.

— Не знаю, — сказал доктор, — вам виднее.

Я внимательно пригляделся к снимку и вижу — блокнот довольно большой. Может, он во мне и раньше сидел, только был настолько тонкий, что я его не замечал. А теперь даже ощущаю и чувствую, как во мне оживают его страницы. Даже могу открыть его на любом месте. Страницы детства малость поистерлись, не совсем разборчив на них текст, но тем не менее я к ним часто возвращаюсь, поскольку они светлы и прекрасны.

Страницы любви… Они разбросаны по всему блокноту — и, видимо, потому, что я не нашел еще свою настоящую, единственную любовь.

Я обыкновенный человек, и в моем блокноте есть свои страсти, увлечения, радости и беды, даже свои мнения.

Блокнот сидит во мне, и, кроме меня, его не может прочесть никто, и вряд ли он кого-нибудь интересует. Люди судят обо мне по моим делам, моим поступкам, а любимой, которая хотела бы связать со мной судьбу и разглядеть меня получше, пока нет. Поэтому я поразился, когда мне позвонил один знакомый и просипел в трубку:

— Слушай, старик, говорят, что ты собираешься жениться. Правда это или нет?

— Нет, я не собираюсь жениться.

— Ладно, старик, кончай трепаться! Посмотри, что там у тебя?

— Где?

— Ну в этом… в блокноте. Весь не листай. Смотри ближе к концу. Примерно на двести шестнадцатой странице.

От неожиданности я открыл эту страницу и действительно обнаружил там свое последнее, но неудачное увлечение.

«Может, знакомый видел мой блокнот на рентгеновском снимке? Но там трудно разобрать текст. Пожалуй, даже невозможно! А сам я открывался лишь двум-трем близким друзьям!» — подумал я и спросил:

— Откуда ты знаешь?!

— Секрет фирмы, старик. И не в этом дело. Смешно, как ты страдал, старик, как убивался! Из-за какой-то бабы! Надеюсь, ты на ней не собираешься жениться?

— Это мое дело, — говорю я. — Придет время — узнаешь.

Приятелю мой ответ не понравился, и он обиженным тоном произнес:

— Темнишь, старик. А зря. Ищи нормальную бабу, с хорошей работой, с хорошей квартирой, на морду не смотри. И ради бога не влюбляйся. Береги нервы! Кстати, ты смотришь сейчас футбол? Как плохо играют наши! И вообще!

— Что вообще?

— Не темни, старик. Там у тебя, примерно между семидесятой и семьдесят пятой страницами, о поэте одном написано.

— О каком поэте?

— Ну, выступал по телевизору, ты его слушал и думал.

— Ну и что? Думал.

— А что думал? Темнишь, старик. Мысли у тебя не того, и поэт чепуховый. Ишь ты, по заграницам разъезжает. Его бы послать туда, где кончается асфальт?

— Он и там побывал. И не раз.

— Все равно — чепуховый поэт и вся его писанина никому не нужна! Одни разговоры. Кстати, о чем ты с ним разговаривал, я сейчас уточню, да — на двести сороковой!

— Не помню уже.

— А зря. Могу напомнить. Кончай это, старик! Давай увидимся, выпьем!

— Я не пью.

— А на двенадцатой?

— Когда это было. В студенческие годы. Теперь уже здоровье не то!

— А на сто восемнадцатой? На двести пятьдесят шестой?

— Там… Настроение было соответствующее, хорошие люди.

— А я, выходит, плохой, старик? И вообще! Что ты думаешь вообще?

— Когда?

— Ну, на будущих страницах.

— Утро вечера мудренее, — отшучиваюсь я. — Там видно будет.

— Будет, — сипит знакомый. — Но ты смотри, очень там не мудри.

— Постараюсь, — иронически соглашаюсь я и спрашиваю: — А что у тебя на сотой странице?

— У меня?! — вздрагивает знакомый. — У меня нету…

— Чего нету?

— Ни сотой, ни этого…

— Как же ты живешь без этого?

— Так и живу, старик. И зачем он мне, когда у других имеется, когда у других полистать можно.

— У других нельзя. Мой блокнот — он мой! Понимаешь?

— Понимаю, старик, но ты меня тоже пойми.

— Не хочу! — резко говорю я. — Пора тебе заводить собственный блокнот. Ведь мы ровесники!

— Дудки! Меня не проведешь! — сипло смеется знакомый. — Видали дурака — заводить собственный блокнот! Уж лучше породистую собаку завести. Она щенков дает. А что тебе дал твой блокнот? Посмотри — уже на четвертой странице тебе худо, потом на восемнадцатой, тридцать первой, шестьдесят второй, восемьдесят четвертой, сто первой, сто сорок четвертой… Этого тебе мало?

— А на девятнадцатой, на сто тридцать шестой, на двести четырнадцатой?! Там что?! — возражаю я.

— Ну, вроде ты был там счастлив, старик. Вроде. И всего три раза. Стоит ли из-за этого заводить такую обузу?

— Стоит! — решительно говорю я и кладу трубку.

Во мне оживают страницы счастья, душу наполняет радость, хочется работать, сотворить что-нибудь интересное. Я знаю, что потом во мне оживут другие, менее веселые страницы, могут проглянуть даже горестные — и я буду не в силах вырвать их из своего блокнота. А может, и не стоит вырывать. Ведь это мой блокнот. Он растет в размерах, увеличивается, даже порой затрудняет дыхание, давит на сердце, но он растет, значит, я живу — и, видимо, не зря, если мой блокнот вызывает интерес у других. Снова звонит телефон.

— Слушай, старик, — сипит в трубку знакомый. — Я хочу уточнить — что там у тебя на триста двенадцатой?

ФОКУС И ИСКУССТВО

Даже фокусники не вечны. Тяжело заболел старый фокусник и начал вспоминать свою жизнь, сколько трюков он придумал, какую радость людям принес. Об ошибках стал вспоминать. Как после войны на базаре купил у бабки яйцо и тут же на ее глазах разбил и вынул из него золотую монету. Бабка раскраснелась, отошла в сторону и перебила все яйца. Хохотал над ней фокусник, люди смеялись, восхищались его умением, а ему потом стыдно стало — не столько над жадностью и невежеством подшутил, сколько над бедностью. И продукт жалко. Ведь время было ох какое голодное. Много лет с тех пор прошло, а и сейчас стыдно. В остальном вроде жил нормально. По три-четыре концерта в день делал, но старался, кажется, выходило без халтуры. Благодарностей много. Сына хорошего вырастил. Здоровый парень. Мозговитый. Женился и отца не забывает. Заходит часто.

Только подумал об этом фокусник, как раздался в дверь звонок. Сын пожаловал. Принес отцу яблоки и приятную весть:

— Скоро станешь дедом, отец!

— Спасибо, — обрадовался фокусник. — Я уж думал — не дождусь.

— Дождешься, — сказал сын. — Дело нехитрое. Все будет чудесно! Одна закавыка — с жилплощадью. Тесновато нам у тещи. Ты нас к себе пропиши.

— Так и у меня одна комната! — удивился предложению сына фокусник.

— Но ты человек заслуженный, тебе с нами большую квартиру дадут!

— Попробую, — согласился фокусник, хотя не любил за себя просить и одалживаться у других.

Позвонил фокусник своему старому другу жонглеру Бричкину: мол, как быть в таком положении? Жонглер сказал, что есть очередь на улучшение жилищных условий, но в ней простоишь не менее четырех-пяти лет.

— А у меня вот-вот внук появится! — сказал Бричкину фокусник.

— Тогда нужно — сам знаешь что!

— Что? — переспросил фокусник.

— Сам знаешь! Не слышишь меня, что ли? — громко сказал жонглер.

— Слышу. Догадываюсь. А кому?

— Есть человек. Сам знаешь.

— Знаю. Но сколько нужно?

— Это не телефонный разговор.

— Что ни говори, а я не могу — вот так прийти и… не могу, — признался фокусник.

— Тогда сделай это завуалированно, при помощи фокуса. Тебе и карты в руки! — заключил Бричкин и положил трубку.

Хотел фокусник отказаться от этой затеи, но сын наседал на него, жонглер подбадривал, и, когда немного отпустила болезнь, пошел фокусник на прием к человеку, который мог ему помочь в улучшении жилищных условий. Изложил просьбу.

— Поставят вас на очередь, подойдет — получите, — сказал человек.

— Но мне желательно побыстрее, у меня заслуги, я всю жизнь работал, имею благодарности.

— Все равно дело непростое, — вздохнул человек.

— Тогда я вам покажу фокус! — решился фокусник.

Фокусник достал трехрублевую бумажку, положил ее в кулак, дунул на него и спросил:

— Где бумажка?

Человек недоуменно пожал плечами.

— У вас в верхнем кармане, — сказал фокусник, подошел к человеку и спросил: — Можно взять?

— Пожалуйста, берите, — сказал человек, — только я вам не верю. Еще раз покажите фокус.

Покраснев, фокусник достал несколько больших бумажек, сложил их в кулак, дунул и сказал:

— Где бумажки? У вас в верхнем кармане! Можно взять?

— Не надо, я вам верю, — сказал человек.

Через год сын фокусника справлял новоселье, говорил тосты, хвалил отца, а тот сидел грустный и о чем-то думал

— «Не надо печалиться», — пропела фокуснику невестка.

И Бричкин сказал:

— Молодец, такого фокуса даже я от тебя не ожидал!

Тут фокусник схватился за сердце и прилег на кровать. Сын бросился к телефону вызывать «скорую», а жонглер стал подбадривать товарища:

— Не волнуйся, старик, ты всю жизнь работал, кое-чего накопил, а имея деньги, любой фокус показать можешь!

— Нет, — покачал головой фокусник. — Это не искусство. Настоящее искусство — это всю жизнь прожить честно!

Тут приехала «скорая», фокуснику сделали укол, ему стало лучше, и новоселье продолжалось. Бричкин поднял тост за товарища, который дал в своей жизни тысячи концертов и всегда нес людям настоящее искусство. Все за это выпили, кроме фокусника.

— Не могу, — сказал он, — сердце не позволяет…

ФОТОГРАФ

Долгие годы проработал Афанасий Иванович фотографом в южном санатории «Прибой», и скопилась у него масса нереализованных групповых фотографий, хотя снимал он отдыхающих в самых экзотических местах — у громадного каменного орла, взмахнувшего крылами не столько для полета, сколько для того, чтобы произвести впечатление на курортников; у аляповатого желто-красного бюста великого поэта, который воевал здесь с горцами и, воскресни сейчас, наверно, вызвал бы на дуэль скульптора; у грохочущей горной речки на перекинутом через нее изящном мосточке, оставленном нам в наследство от прошлых времен и построенном не только для передвижения, но и для украшения жизни.

Большинству отдыхающих нравились и орел, и бюст поэта, и даже мосточек, но фото покупали далеко не все. Афанасий Иванович однажды просмотрел нереализованные снимки, и его шатнуло от прорезавшей мозг мысли: «Неужели снятые на фото люди не нравятся сами себе?! — Афанасий Иванович смотрел на серьезные, в лучшем случае торжественно-напряженные, а иногда и вовсе угрюмые лица и все более убеждался в правоте своей мысли. — Я бы и сам не купил эти фото, — подумал он. — Им чего-то не хватает. Что-то не то в людях… Не на собрании все-таки находятся, а на отдыхе… Ну, конечно, им не хватает улыбки! Ведь человек хочет сохранить себя в памяти веселым! Тем более на курорте! Как я раньше не догадался?»

На следующий день Афанасий Иванович расположил отдыхающих веером у каменного орла, навел на группу объектив и загадочно произнес:

— Сейчас отсюда вылетит птичка!

Никто из курортников не улыбнулся.

— Честное слово, — растерянно продолжал Афанасий Иванович, — вылетит птичка! Не верите?

— Нет, — сказал пожилой нервный отдыхающий. — Щелкайте быстрей. У нас времени нету!

— Вы же на отдыхе! — покраснел фотограф. — Здесь всякое бывает! Сейчас вылетит птичка!

— Не вылетит! — уверенно сказал пожилой отдыхающий. — Или щелкайте, или мы дальше пойдем!

— Правильно! — поддержали его другие курортники. — Пусть птичка на обед вылетит, а здесь мы без нее обойдемся! Щелкайте!

Люди нахмурились еще больше, и фото вышло совсем никудышным.

У бюста поэта Афанасий Иванович рассказал отдыхающим курортную историю о том, как жена позвонила мужу из дома отдыха и спросила: «Как поживает наша кошечка?» — «Она сдохла», — ответил супруг. «О какой ужас! — воскликнула жена. — И зачем ты сказал об этом сразу? Нужно было подготовить меня, сказать, что наша кошечка сидела на крыше и, о чем-то задумавшись, упала и разбилась. Кстати, как поживает моя тетя?» — «Сидит на крыше!» — ответил супруг.

На мосточке фотограф рассказывал отдыхающим шутки из репертуара выдающихся эстрадников, улыбки вспыхивали на лицах людей, но гасли так быстро, что он не успевал запечатлеть их на пленке.

«Что же им мешает улыбаться в нашем образцовом санатории? — подумал Афанасий Иванович. — В образцовом… Может, им не нравится отдых у нас?»

Утром после завтрака фотограф повел отдыхающих к орлу и, взмахнув руками, не менее решительно, чем эта гордая птица, громко сказал:

— Дорогие товарищи! Вы отдыхаете в нашем чудесном санатории. Отдыхаете хорошо, но у нас еще имеются недостатки. Сейчас разгар сезона, санаторий переполнен, и врачи не в состоянии тщательно исследовать здоровье каждого из вас, уделить достаточное время лечению. Далее. У повара большая семья и громадный аппетит. Каждый вечер он тащит домой корзину продуктов. Официантки тоже не уходят с пустыми сумками. У них нет другого интереса, кроме воровства. Или закрывай на это глаза, или открывай, но оставайся без кадров. Далее. Культурник скуку наводит, человек примитивный, но трезвый. Предыдущий завклубом закончил институт культуры, но пропил стационарный магнитофон и вел танцы под баян, пока не пропил и его. Далее. Директор… Я ему как-то на собрании сказал обо всем этом, но он помрачнел и обиделся: «Зачем вы говорите о том, что у нас есть недостатки. Это грустно». — «Ладно, — сказал я, — я буду говорить о том, что у нас нет недостатков. Это действительно будет смешно!»

Тут Афанасий Иванович посмотрел на отдыхающих и обомлел — лица у людей посветлели, они улыбались от души и раскованно.

«А ведь я рассказал им отнюдь не веселые вещи», — подумал фотограф и быстро сделал снимок. Но спешить было некуда. Люди улыбались и оживленно обсуждали услышанное.

— Еще говори! — крикнул ему пожилой нервный мужчина. — Нам спешить некуда!

— Могу еще, — продолжал Афанасий Иванович. — Для перевыполнения хозяйственного плана мы в каждую комнату поставили по лишней койке. Конечно, в тесноте не в обиде, но лучше и не в обиде, и не в тесноте. Правильно?

— Правильно! — поддержали его курортники. — Правду говоришь! Точно! Все как есть!

— Недостатки имеются, но коллектив у нас в общем-то хороший, — заключил Афанасий Иванович, — и мы приложим все усилия, чтобы наш санаторий стал действительно образцовым!

— Молодец! — похвалил его пожилой мужчина, а кое-кто даже зааплодировал.

Те же слова, но уже другим отдыхающим говорил фотограф у бюста поэта, у мосточка и тут же снимал веселых смеющихся людей. Через несколько дней к нему за фотографиями выросла длинная очередь.

Пожилой нервный мужчина взял сразу три фото и, расплывшись в улыбке, сказал:

— Спасибо, настроение у меня подняли. Когда не все хорошо, а говорят, что полный порядок, то не очень веришь, что будет лучше. А когда говорят по делу, веришь и знаешь, что плохое непременно уйдет. Вот так. Спасибо вам!

— Не за что, — хотел улыбнуться Афанасий Иванович, но вздрогнул, увидев приближающегося к нему директора санатория.

Директор, нахмурившись, отозвал фотографа в сторону и тяжело вздохнул:

— Прослышал я про твои речи и решил с тобой расстаться. По самой нехорошей статье. Но чудо какое-то произошло с людьми. Ворчать перестали. Никто ни на что не жалуется. Даже тип, который сейчас взял у тебя фото. Он мне раньше не давал прохода, просто замучил, а теперь всем нам пожелал успехов. Искренне. От души. Понимаешь, от всей души! Я лично ничего не понимаю. Но если людям нравится, то давай!

— Слушаюсь! — по-военному отрапортовал Афанасий Иванович и улыбнулся: — Я им еще скажу, что директор у нас не все понимает, но есть надежда, что со временем начнет понимать! Вот обрадуются!

ГРАФ ВОЛОДЯ

Володя числился техником и танцевал в ансамбле заводского Дома культуры. Танцевал здорово, и настолько, что его пригласили в балетную труппу местного театра музыкальной комедии. Зарабатывать он стал поменьше, зато официально был оформлен артистом. Володя танцевал матросов, монтажников, разбойников и особенно удачно графов. К его статной фигуре и тонким чертам лица очень подходили фрак, цилиндр, манишка, белые перчатки и тросточка.

— Ну прямо вылитый граф! — говорила ему после спектакля старая реквизиторша Анастасия Павловна. — Только не хватает горбинки на носу! А в остальном чистая графская порода!

Володя смеялся над ее словами, вспоминая рабоче-крестьянские родословные отца и матери. Графов он не то чтобы презирал, но не считал достойными людьми, будучи знаком с ними по опереттам, где они были в основном кутилами, мотами и весьма недалекими субъектами.

Володя освобождался от фрака, манишки, снимал шляпу, перчатки, откладывал в сторону тросточку и, натянув свой пиджачок, чувствовал себя преотлично и, самое главное, спокойно. Дома лежал диплом техника, и Володя знал, что, как бы ни сложилась его актерская карьера, он в жизни не пропадет.

Было уже десять вечера. Автобусы ходили редко. Такси проносились мимо. Володя шел домой пешком мимо чудом сохранившейся стены бывшего городского кремля и высоченного действующего собора, привлекавшего основное внимание интуристов, минуя ресторан, откуда доносилась современная музыка, где танцевала и, по всей видимости, находилась Лилька — красивая девушка, тайно любимая им, но не обращающая на него никакого внимания. Володе захотелось зайти в ресторан, но, чтобы попасть туда и получить место, нужно было дать рубль швейцару и три официанту. Володя не был жадным человеком, но ему претили купеческо-княжеские замашки, и он шел домой, вдыхая свежий весенний воздух, и на душе его разливалась благодать при мыслях о том, что в новом сезоне «Спартак» заиграет еще лучше.

Таким образом Володя проводил почти каждый вечер, но однажды случилось непредвиденное. Реквизиторша Анастасия Павловна, страдающая прогрессирующим склерозом, ушла из театра, захватив ключи от гримерных, где лежали вещи артистов: Стали искать слесаря, но Володя, не дождавшись его прихода, вышел на улицу во фраке, цилиндре и с тросточкой в руках.

Не прошагал он и ста метров, как рядом с ним затормозило такси и водитель вежливо приоткрыл дверцу:

— Бонжур, садитесь!

Володя оторопел от этих слов, но, догадавшись, что его приняли за иностранца, взял себя в руки и небрежно бросил водителю: «Езжайте, езжайте!» — чем заставил его вздрогнуть и так же вежливо прикрыть дверцу.

«А я и взаправду артист!» — улыбнулся про себя Володя, остановившись у входа в ресторан и лениво вертя в руках тросточку.

Швейцар вытянулся перед ним по струнке и вместо выкрика: «Местов нету!» — поклонился и широко распахнул дверь. Через несколько минут Володя уже сидел за столиком у самой эстрады.

— Чего изволите? — заговорщически прошептал ему официант, с уважением поглядывая на фалды фрака. — Могу сделать севрюжку горячего копчения!

— А сельдь по-французски можете? — с прононсом произнес Володя.

— Сельдь? Селедку, наверно? — вслух подумал официант и извинительно вымолвил: — Простите, имеется только иваси.

— Так и быть, посмотрим, что это за продукт, — снисходительно согласился Володя. — И еще сто грамм!

— Чего?! — удивленно переспросил официант.

— Сто грамм и бутылка пива. Я правильно говорю по-русски? — выпучил глаза Володя.

— Правильно, мистер! — кивнул головой официант и помчался выполнять заказ.

Сосед по столику приветливо улыбнулся и восторженно посмотрел на Володю:

— Сразу видно, что вы деловой и экономный человек. Одним словом — хозяин! Надолго к нам пожаловали?

— Йес, — рассматривая сидящих в ресторане, вымолвил Володя и покраснел, увидев в другом конце зала Лильку.

— Не стесняйтесь, будьте как дома! — заулыбался сосед по столику. — Мы друзей встречаем от души! С хлебом и солью! Нам для друзей ничего не жаль! Давайте выпьем за дружбу! За расширение торговых связей!

— Мне еще заказ не принесли, — попытался отказаться Володя. — Понимаете!

— Понимаю! Вы — интеллигентный человек! — мощно заулыбался сосед. — Но вы нас очень обидите! Прошу! Дружба не знает границ! Давайте поднимем рюмки! «Эту песню не задушишь, не убьешь!»

От дальнейших разговоров с соседом Володю избавил загремевший вокально-инструментальный ансамбль. Начались танцы. Володя оглянулся в сторону Лильки и вдруг увидел, что она, загадочно и ласково улыбаясь, прыгающей походкой направляется именно к нему.

«Идет! Ко мне!» — от радости застучало сердце у Володи, и он торжественно поднялся навстречу девушке. Она сразу положила руки на его плечи и спросила:

— Вы разговариваете по-русски?

— Конечно, йес, — приветливо улыбнулся ей Володя.

— А хотите, я узнаю, откуда вы?

— Хочу.

— Вы из Швейцарии или Бенилюкса. Я угадала?

— Угадала, — погрустнел Володя, и сердце у него защемило от разочарования и обиды.

— А вам нравятся русские девушки? — не унималась Лилька.

— Нравятся, — вздохнул Володя, с неохотой продолжая танец, а Лилька не понимала, что происходит, и танцевала с прежним энтузиазмом. На улицу они вышли вместе.

— А хотите, я угадаю, кто вы? — интригующе заглянула она ему в глаза.

— Не хочу, — нахмурившись, сказал Володя, стараясь прекратить неприятный для него разговор.

— А я все-таки скажу! Вы — фирмач! На худой конец какой-нибудь специалист! Я угадала?

— Нет, — усмехнулся Володя. — Я — граф!

— Ой, как здорово! — завопила Лилька. — Живой граф! При фраке и цилиндре! Как я прежде не догадалась?! Вот дура!

«Это точно», — хотел сказать Володя, но сдержался.

— А как вас зовут? — спросила Лилька.

— Вольдемар.

— Граф Вольдемар! А по-русски вы граф Владимир, Володя, понимаете?

— Понимаю. Я и есть Володя. Самый настоящий. И мне пора домой, — приподнял цилиндр Володя.

— Не может быть, вы шутите! — засуетилась Лилька. — Вы Вольдемар. Я сразу почувствовала в вас что-то необычное. И вы, конечно, остановились в «Интуристе». Там самый шикарный ресторан. Мы можем еще успеть туда!

— Мы с вами уже никуда не успеем! — решительно произнес Володя. — Теперь я понимаю, почему вы меня раньше не замечали. Не велика птица. Всего-навсего Володя. А вы сами кто? Графиня? Или баронесса? И неужели вам не стыдно?!

— Мне? Что вы говорите?! — вылупила глаза Лилька. — Вы… Вы, наверно, прогрессивный деятель?

— Угадали, — усмехнулся Володя. — Весьма прогрессивный. А вы?

— Я? Вам все равно ничего не понять! Граф, с манишкой, а ведете себя как плебей! — огрызнулась пришедшая в себя Лилька и, развернувшись на каблуках, запрыгала в сторону ресторана.

А Володя побрел домой в самом что ни на есть плохом настроении. И только дома, сбросив с себя графские доспехи, облачившись в запасной пиджачок и вытянувшись на диване, он немного успокоился и даже не без гордости подумал: «Граф — ну и что? Для кое-кого, возможно, и величина. А что мне ему завидовать? Сегодня князь, а завтра — грязь! А у меня как-никак две профессии! К тому же «Спартачок» набирает форму! Так что ничего, проживем!»

ЭКСТРАСЕНС

Паша Тюбиков обнаружил в себе необычные способности еще в школе, когда заболела его соседка по парте Неля Заичкина. Паше не хотелось, чтобы она уходила домой, и он мысленно стал передавать ей свою энергию, напрягаясь и искажая от усилий лицо. Неля заулыбалась и почувствовала себя лучше, а к концу урока у нее даже прошел насморк. И когда Неля путалась у доски, Паша тоже помогал ей собраться с силами. Правда, сам он после этого ощущал слабость, но она скоро проходила. И, возможно, Тюбиков не обратил бы особое внимание на свои способности, если бы не стал болельщиком. В газете написали, что центрфорвард его любимой команды нарушает режим и поэтому находится в плохой форме. Но на следующей игре этот футболист поразил всех своей неутомимостью и напором, забив один за другим три гола. Стадион ревел, счастливые тренеры недоумевали, а Тюбиков радовался победе, но после матча с трудом встал со скамьи. И в других матчах блистал этот футболист, его даже взяли в сборную, но за рубежом он еле передвигался по полю, поскольку Паша не мог передавать энергию на большие расстояния.

Для Тюбикова стало ясно, что он может вселять силу в других людей и — самое главное — помогать больным и тем, от кого зависит успех в любом важном деле, даже в футболе, который влияет на настроение и самочувствие миллионов.

Паша поделился своим открытием с Нелей Заичкиной, но она пропустила его слова мимо ушей, поскольку ей нравился в то время футболист, забивающий голы с помощью Тюбикова. И учитель физики, выслушав Пашу, усмехнулся и сказал ему:

— Я вас понимаю: хотите прослыть суперменом! Зачем? Занимайтесь лучше, а не придумывайте черт знает что! Вы не ковбой в прериях!

И участковая врачиха не поверила Тюбикову и даже хотела выписать нервоуспокаивающее лекарство, но, будучи неимоверно уставшей, поленилась заполнить рецепт.

— Вы мне не верите?! — обиделся Тюбиков, напрягся, исказив лицо, и ожившая врачиха бросилась в переднюю, не понимая, откуда у нее появились силы. — Это сделал я! — крикнул ей вдогонку Тюбиков, но врачиха его не услышала, а может, не хотела слышать, не желая перегружать больными неврологический диспансер.

Тюбиков растерялся, видя, что ему никто не верит, но решил все-таки доказать свое, передавая энергию самой отстающей ученице в классе Зине Куликовой, которой грозило получение троечного аттестата. Зина впервые в жизни заработала четверку, и когда Паша рассказал ей о своих способностях, то попросила его об этом молчать. Тюбиков был счастлив, что наконец-то нашелся человек, поверивший ему, и никому больше не рассказывал о своем феномене, хотя ему очень хотелось, чтобы о нем узнала Неля Заичкина. Подошла пора выпускных экзаменов, и, получив аттестат, Неля Заичкина вышла замуж за футболиста, а расстроенный Тюбиков вскоре женился на Зине Куликовой.

— Теперь можешь говорить о себе всем! — сказала Зина после свадьбы. — А не захочешь — я расскажу! И не вздумай больше передавать свою энергию вхолостую!

— Что значит вхолостую? — поинтересовался Тюбиков.

— А за так! — объяснила Зина. — За здорово живешь!

Вечерами после работы Зина стала приводить домой разных людей, оставляющих в передней свертки, но чаще всего конверты. Тюбиков пыжился из последних сил, награждая клиентов энергией и искажая от натуги лицо.

— Ну выдави из себя еще хоть немножко! — умоляла Тюбикова жена. — Такой человек пришел! Обещал стенку!

— А откуда он ее возьмет? — спрашивал Тюбиков, вспоминая жуликоватое лицо клиента.

— Какое тебе дело? — взрывалась Зина. — Он же у тебя не спрашивает, откуда ты берешь энергию?!

— Я силы отдаю, последние, — в очередной раз исказил лицо Тюбиков, не подозревая, что говорит правду.

На прием к Тюбикову пришел еще сравнительно молодой мужчина с отекшим от пьянства лицом и дряблым от бездействия телом. Тюбиков старался что было мочи, втягивал в себя живот, но не был в состоянии вдохнуть живость в клиента, а тот, не привыкший к невыполнению своих желаний, занервничал и, приподняв голову, желчно произнес:

— Чего это там у вас заело?

— Наверно, плохо пообедал, — смутился Тюбиков.

— Есть надо хорошо, — вздохнул мужчина, — особенно с похмелья. Но это ваша забота. Будьте добры, соберитесь. Я уже собрал вам стенку!

— Постараюсь! — надулся Тюбиков, но все его усилия были напрасны.

И на работе в КБ карьера Тюбикова приостановилась. Сначала, узнав о феномене подчиненного, начальник приблизил его к себе и перед важными совещаниями, перед докладами или рандеву с миловидной машинисткой Валечкой вызывал к себе Тюбикова и говорил:

— Давай, Паша, что есть до последней калории, у меня сегодня ответственный день! Я должен быть в полной форме!

Тюбиков старался изо всех сил, кряхтел, сопел, до тех пор пока бледные щеки начальника не заливал румянец.

Начальник обещал назначить Тюбикова руководителем группы, но, не получив от него очередную порцию энергии, с сожалением заметил:

— Что-то стряслось с тобой, Тюбиков, что-то у тебя разладилось. И я это чувствую, и Валечка заметила. Разберись с собой. А с назначением на новую должность придется повременить!

Тюбиков хотел сказать, что он все-таки сделал немало, что устал и, видимо, износился, но из скромности промолчал и удрученный вернулся домой.

Там его встретила ошалевшая жена.

— Уже все всё знают! — закричала она. — Захожу я сегодня в овощной, спустилась в подсобку за манго, а мне говорят: «Не положено!» Я говорю: «А вы знаете, кто я такая?! Я жена экстрасенса!» А мне говорят: «Знаем, видали, сегодня экстра, а завтра уцененка!» Это я «уцененка»! И все из-за тебя!

Перепуганная Зина отправила Тюбикова на курорт, потом показывала его врачам, другим экстрасенсам, но восстановить феномен не удалось.

— Ты тогда еще в школе обманул меня, Паша, — прощаясь, сказала она. — Говорил, что все можешь, а сам не смог из себя выдавить даже стенку!

— Но я выдавил «Жигули», кооператив, — возразил Тюбиков, — шубу, кольца!

— А на новую мебель тебя не хватило! И вообще ты кончился. Неужели не понимаешь? — рассмеялась Зина, бросила в сумку кольца и направилась к «Жигулям».

Тюбиков остался один, у него освободились вечера, и однажды в пивном баре к нему за столик подсел мужчина с расплывшимся лицом, черты которого еще проглядывались и показались знакомыми.

— Вы, случайно, не играли раньше в «Известняке»? — спросил Тюбиков.

— Играл! — обрадовался тому, что его узнали, мужчина. — И еще как играл! Люди после моих голов ставили трудовые рекорды!

— Это я, — заикнулся Тюбиков. — В какой-то мере.

— Вы? При чем здесь вы?! — удивился футболист.

— Я болел за вас! — уточнил Тюбиков.

— За меня многие болели. А сейчас иду по улице — и никто не узнает. Жена ушла. Потребительница и вообще не человек!

— Ушла, — покраснел Тюбиков. — От меня тоже ушла жена.

Они разговорились, и футболист, потягивая пиво, весь вечер рассказывал о том, как давал точные пасы и бил по воротам, радуя людей.

— А у вас случалось что-нибудь подобное? — спросил он у Тюбикова перед закрытием бара.

— Было, — подумав, сказал Тюбиков. — Еще в школе. Вылечил девочку, которая мне очень нравилась.

— А что было потом? Вы поженились?

— Нет, — опустил голову Тюбиков. — Но все равно это было прекрасно… А жена ушла — бог с ней!

— Правильно. И ну их, мещанок, к чертям! — улыбаясь, воскликнул футболист и поднял кружку с пивом. — Зато у нас есть что вспомнить!

ЧУРИКОВ И ЧАРЛИ ЧАПЛИН

Чуриков всю жизнь прожил в родном городе и никогда не встречался с Чарли Чаплином. Даже не состоял с ним в переписке. Хотя дважды Чуриков собирался написать любимому артисту. Первый раз, когда его, честного труженика, ни за что ни про что облаял директор фабрики, и другой раз — зимой в Крыму, где абсолютно здоровый Чуриков по соцстраховской путевке замерзал в желудочном санатории.

Но оба раза Чуриков не отправил письма. Он не собирался жаловаться на судьбу или обидчика. Он искал человека, который мог бы поддержать его добрым словом. Но один из друзей Чурикова в то время был в командировке, второй болел, вроде поговорить было не с кем. И тут Чуриков вспомнил о любимом киноартисте и представил себе, что его герой Чарли работает в соседней мастерской. Он прошел в жизни через множество испытаний, унижений и поэтому, как никто другой, может понять другого человека. Он вне всякого сомнения обстоятельно выслушал бы Чурикова, согрел его светом добрых и грустных глаз и дал бы совет — ни в коем случае не унывать. Чуриков подумал, что попади Чарли к ним в заводскую столовку, он наверняка опрокинул бы поднос с суточными щами и биточками на грубого мастера. Тот изверг бы из себя лавину мата и отбросил Чарли к выходу. В этот момент открылась бы дверь, входящие люди споткнулись о Чарли, возникла бы куча мала. Чарли с трудом выкарабкался бы из этой кучи, поправил кепку и, как ни в чем не бывало, отправился в красный уголок, где, голодный и помятый, провел оставшееся обеденное время за чтением «Советского спорта» или игрой в домино.

Многие смеялись бы над Чарли, но только не Чуриков. Он смеялся, когда Чарли дурачил незадачливых полицейских и напыщенных богачей. А когда доставалось самому Чарли, Чуриков нервничал и переживал за друга. Он не понимал людей, которые хохотали над тем, как Чарли, оболваненный конвейером, по инерции отрывал пуговицы и дверные скобы. Эти люди, видимо, не знали, что такое труд на конвейере. Но Чурикову встречались и другие люди, чуткие, понимающие жизнь. С одним из них, инженером из Москвы, Чуриков познакомился в санатории на зимнем юге. Поначалу интересный разговор у них не получался. Болтали о погоде, питании, футболе. И только. А после лекции о творчестве Чарли Чаплина разговорились по душам. Инженер считал, что без таких людей, как Чарли Чаплин, было бы скучно и трудно жить на свете.

— Само собой, — соглашался Чуриков. — Если юмора нет, то, значит, плохи дела! Нельзя без смеха!

От инженера Чуриков узнал, что Чаплин живет в Швейцарии, у него одиннадцать детей, что он вполне обеспеченный человек.

— Хорошо! — сказал Чуриков. — А то мы бы ему организовали сбор средств. Выручили бы его! Непременно!

— Слава богу, он не нуждается! — улыбнулся инженер. — Хотя говорят, что его последний фильм провалился.

— Не может быть! — оживился Чуриков. — Про стоящего человека часто сплетни распускают. Особенно про очень стоящего!

— Бывает, что и про обыкновенного, — сказал инженер. — Я сам не ахти какой пост занимаю, на собрании поспорил с директором, так чего он потом про меня не говорил! Мол, и бабник я, и, конечно, склочник, даже пьяница!

— Ты?! — рассмеялся Чуриков. — Ты пьяница?! А на какие шиши?!

— Это мало кого волнует, — вздохнул инженер.

— Как мало кого? А Чарли Чаплина?! — оживился Чуриков. — Пусть он в котелке, с тросточкой, но свой! Это сразу видно! Ему про тебя расскажи — такую фильму отгрохает: насмеешься и наплачешься! А на душе полегчает! Может, я не прав?

— Прав, — улыбнулся инженер.

Приятно возбужденный беседой, Чуриков лег на кровать, и перед его глазами запрыгала нелепая фигура Чаплина, быстро семенящего по пыльной дороге. Но вдруг Чарли остановился, о чем-то задумался и, видимо вспомнив о каком-то важном и неотложном деле, помчался обратно. Через несколько секунд он уже стоял прямо перед Чуриковым, отряхивался от пыли, смущенно улыбался и, пытаясь скрыть не уходящую из глаз грусть, подмигивал:

— Не хнычь, Чуриков! Ведь живем!

— Живем! — засиял Чуриков, но от неожиданной встречи растерялся. — Вы как приехали? — спросил он. — По туристической путевке или по культурному обмену?

— Ни то ни другое, — изобразил на лице Чарли, картинно раскланялся и, нацепив котелок, снова засеменил по дороге.

«Ну и болван я! — подумал Чуриков. — Нашел о чем спрашивать. Лучше бы поинтересовался его делами, семьей, рассказал бы о своем житье-бытье, ведь жена болеет и сын с нехорошими дружками связался, да и самого порой тоска заедает».

Но было поздно. Фигура Чарли уже маячила где-то у горизонта.

«Как нелепо получается! Почти завсегда так! — обиделся на себя Чуриков, но через мгновение успокоился. — А что? Нормально выходит! Почти как у Чарли!»

Чуриков встал с кровати, взял в руки зонтик и, имитируя походку артиста, прошелся по комнате. Засмеялся инженер, затем Чуриков.

— Хватит! — остановился Чуриков. — Все равно как у него не получится. У каждого своя работа. Хотя, пожалуй, нет, у него не работа! Что-то другое. Не знаю, как сказать, как выразить, но у него и не игра это…

— Вы хотите сказать — искусство? — предложил формулировку инженер.

— Больше! — воскликнул Чуриков. — У него такое, что всем нужно! Как воздух! Кстати, говорят, у них там сильно загрязнен воздух. А такому человеку долго жить надо, как можно дольше! Для всех нас!

Со времени этого разговора прошло несколько лет. Чуриков не раз вспоминал о Чаплине и тужил, что по телевидению показывают его не так часто, как хотелось.

О смерти Чаплина он узнал из программы «Время». Было уже полдесятого, на улице темень, валил снег, но Чуриков надел пальто и вышел из дома. В ресторан не пускали.

— Друг у меня помер, — сказал Чуриков швейцару. — Понимаешь?

Швейцар, он же по совместительству гардеробщик, да еще с правами дружинника, внимательно посмотрел на Чурикова и, не заметив на его лице следов опьянения, открыл дверь.

— Друг-то небось с войны? — спросил швейцар. — Время последних уносит, время нелегкое было, ох нелегкое. С войны, значит, дружок?

— С войны! — неожиданно для себя гордо сказал Чуриков. — С нашей, общей. Ох как он фашистов ненавидел. Досталось им от него! Навек запомнят!

— А как звали друга-то? — поинтересовался швейцар.

— Чарлз Спенсер! — гордо произнес Чуриков.

— Понимаю, встречались на Эльбе! — догадливо заметил швейцар.

— Много где побывали! — вздохнул Чуриков и, сняв шапку, застыл на месте, как будто была объявлена минута молчания.

На следующий день Чуриков пошел в церковь, и не потому, что верил в бога, а больше для порядка, и заказал священнику сорокоуст по Чарли Чаплину.

— А он православный? — выпучил глаза священник.

— Считай, что нашей веры! — подумав, произнес Чуриков.

ЧУДО В КОСТЕРАХ

Само название города для бывалого, поколесившего по стране человека говорит немало, и о Костерах он скажет, чем известен этот городок, и еще добавит, что про него написана песня. Не каждый большой город может похвастаться таким фактом. А про Костеры песня сложена. И не стандартная, не маршевая и трескучая, а теплая, лирическая, с простым, но трогательным припевом: «Ох, Костеры мои вы, Костеры, растревожили сердце мое!» Автор слов и музыки забыт, и, видимо, потому, что не был профессионалом, писал для души и не зарегистрировал свое произведение там, где положено. С давних пор песня считается народной, и по этой причине даже самые злые критики не решаются предъявить претензии ни к ее примитивной мелодии, ни к далеким от высокой поэзии стихам. По местному радио передают лишь мелодию, и поэтому весьма трудно выяснить, что именно разбередило, растревожило сердце автора. Остается гадать: может, воспоминание о проведенном в Костерах детстве, чистом, беззаботном, но ушедшем навсегда; может, и вся жизнь не очень легкая и не слишком веселая; может, прекрасное большое чувство, когда-то испытанное здесь и прерванное горькой разлукой, а может, просто бескорыстная сыновняя любовь к этому селению, где люди живут вдалеке от культурных и других благ большого города. И вполне вероятно, что автор создавал эту песню не только по душевному настроению, но и для того, чтобы привлечь внимание к родным Костерам и рассказать о них всему свету. И еще надеялся автор, что песня найдет чутких, внимательных слушателей, которые, вникнув в широкую и грустноватую мелодию, поймут, что Костеры расположены в Центральной и, как сейчас говорят, Нечерноземной части России, развитию которой теперь уделяется большое внимание. Но, несмотря на такое расположение, Костеры до сих пор являются глубинкой и, по мнению некоторых местных жителей, даже забытым богом местом. Под богом подразумевается областное начальство, не выделяющее Костерам необходимые для роста средства под предлогом того, что соседнему промышленному райцентру скоро исполнится двести лет и он в первую очередь нуждается в омоложении. Костерчане вздыхают, думая о том, что их городку уже за двести шестьдесят, до круглого юбилея далековато и еще надо дожить до него. Обиды имеются, но у местных жителей есть достаточно причин для гордости за свой городок, едва ли не самый красивый в области. На живописных желто-зеленых холмах, как в сказке, застыли опрятные деревянные домики с высокими каменными фундаментами. Домики на удивление почти что одинаковой высоты и схожей архитектуры. И это не случайно. Костеры издавна населяли скромные, независтливые люди, не любившие выделяться и тем более хвастаться друг перед другом ни нарядами, ни домами, ни богатством, и, как рассказывают старожилы, даже местные купцы одевались не намного лучше других горожан и не сорили деньгами. В центре Костер у базара на небольшом холме укрепилось самое высокое здание — старый заброшенный монастырь. Он не охраняется государством, оборудован под склад тары, но не потерял своей величавости и как любая художественная древность преисполнен таинственности и вызывает у туристов закономерный интерес и даже почтение. У подножия монастыря, почти вплотную с его широкой стеной, в бойницах которой прячутся от дождя птицы, протекает тихая речка Стера, настолько спокойная, что отражение монастыря в ней почти не колеблется и в безветренную погоду похоже на объемную фотографию.

В сотне метров от монастыря Стера сужается, течение ускоряет бег, особенно в том месте, где входит в покрытые досками берега. Здесь костерские женщины полощут белье. Как правило, подвозят его мужчины, на тачках или мотоциклах, потом становятся рядом с женщинами, тщательно выжимают выполосканные ими вещи и складывают в тазы.

Среди мужчин встречаются и мужья, и отцы, и сыновья, и даже женихи. В Костерах полоскание белья носит чуть ли не ритуальный характер, к нему относятся уважительно и понимают, что если юноша у всех на виду пошел с девушкой полоскать белье, то у него к ней не только любовь, но и самые серьезные намерения.

Одинокие женщины полощут белье сами. Костерчане вздыхают, жалеют их в это время, хотя и в другое им живется не сладко.

На противоположном от монастыря берегу речки поблескивают песчинки серебряного пляжа. В большом городе его наверняка назвали бы золотым, но костерчане из-за скромности, а может, от недостатка фантазии не решились на это. Прямо за пляжем разлетаются во все стороны заливные луга, окаймленные в черте горизонта еле видимыми и пылающими при закате лесами.

Местные жители прежде не ощущали красоту Костер — и, видимо, потому что привыкли к ней и потому что в своем отечестве все кажется обыденным. Но после того, как на лето к ним стали приезжать люди из больших и известных городов, костерчане не упускали случая похвалиться перед ними своей природой.

— Вы только посмотрите-е-е! — торжественно и протяжно произносили они. — Какая красота-а-а! Воздух како-о-о-ой! Чистота-а-а! А молоко-о-о? Настоящее-е-е!

Приезжие, широко раскрыв очи, глазели на дивную местность, заглатывали упоительно свежий воздух, как малые дети к соске припадали к крынке молока и без раздумий и торгов снимали жилье, стоившее вдвое дешевле, чем на юге, и проводили отпуск среди спокойствия и березово-сосновой благодати, как страшный сон вспоминая дикарский отдых на Черноморском побережье. И что удивительно: даже никогда не жившему здесь человеку Костеры начинали казаться родными и близкими. Видимо, играла роль генетическая связь с предками, которые обитали в таких же малых селениях среди лесов и полей.

О природных прелестях Костер еще знали только дотошные туристы и немногочисленные отдыхающие, а слава городка как центра уникальной лаковой живописи к этому времени перешагнула границы области и даже страны.

Началось с того, что в двадцатые годы три костерских мастера организовали художественную артель «Народная живопись».

До этого они писали иконы, но уже в предреволюционные годы спрос на религиозный инвентарь явно уменьшился. Да и нелегко было угнаться за мастерскими больших городов, где давно уже перешли на промышленный способ производства. Там каждый мастер рисовал только отдельную деталь иконы, а та, как по конвейеру, передвигалась от одного работника к другому.

— Разве это дело? — вздыхали костерские мастера. — Всю жизнь рисовать волосья у Николы-чудотворца?! Разве тут разойдешься?!

Вздыхали мастера, каждый в одиночку бился над иконой, стараясь придать ей своеобразие, но покупатели этого не понимали, предпочитая настоящему искусству более дешевые поделки, заполнявшие иконный рынок. Зачах в Костерах этот промысел, сменили профессию мастера: кто в деревню подался, на земле осел, кто сапожное ремесло освоил, кто плотницкое, но многих душа к рисунку тянула, к творчеству. И вот три мастера: Яков, Кузьма и Аким — уже после революции объединились в артель, чувствуя, что могут еще трудиться как художники.

Башковитые были мужички. Не сразу за работу сели. Думали, как такой рисунок создать, чтобы он сердце радовал и не был на другие похож. Пробовали и так и сяк, пока свое не нашли. И вскоре люди стали отличать их работы от уже известных палехских и федоскинских. Костерские мастера рисовали свои сюжеты на более светлых тонах, на фоне бирюзового или золотистого неба, изумрудной зелени лугов и ярко-синих волн. Помогала им в работе и окружающая природа, и незаурядная фантазия, многое подсказывал опыт старых костерских иконописцев, у них они переняли и хватку, и умение рисовать тонко и изящно. Под легким нажимом тончайших как волосок беличьих кисточек оживали на поверхностях деревянных шкатулок былинные герои, мчались по бранному полю славные добры молодцы на легких как птицы конях с изогнутыми лебедиными шеями, настороженно голосил золотой петушок и очаровывала всех прелестная барышня-крестьянка.

Прилежно, с выдумкой трудились мастера. И оставили после себя хороших учеников. Вернулись ученики с войны и вскоре создали новую артель «Народное искусство».

Долгое время артель ютилась в двух полуподвальных комнатках. Зимой мастера мерзли, летом от духоты и сырости мучились, но дело не бросали. И хотя времена были неустроенные, голодные, не пропадала у людей тяга к красивому. Раскупались изделия костерских мастеров, а после того как получили приз на иностранной выставке, добавили к названию артели «Народное искусство» слово «современное» и переименовали в фабрику. Одновременно увеличили управленческий аппарат, повысили план и внесли изменения в ассортимент продукции. Наряду с лесными пейзажами и фольклорными героями на шкатулках замаячили стройные и высокие заводские трубы, элегантные самосвалы на ажурных мостах и волнистые романтические линии электропередач. Начальство фабрики считало, что в искусстве костерских художников должен присутствовать сегодняшний день, а покупателей лаковых изделий тянуло ко дню вчерашнему, точнее, давно прошедшему, особенно иностранцев, которым, видимо, надоели свои трубы, самосвалы, мосты и электрические линии.

Увеличивался спрос на продукцию, расширялась фабрика, в мастерскую приходила молодежь, и местная, и из соседних районов, в основном девушки. Костерские ребята уезжали в большие города, уходили служить в армию, так что проблема женихов существовала. Девушки по вечерам скучали на танцах и, чтобы забыться, до упада танцевали друг с другом. К оставшимся в Костерах парням относились несерьезно и снисходительно, считая их в какой-то мере уцененными по сравнению с высококачественными, то есть уехавшими из городка. После танцев двигались по улице развернутым строем и, чтобы скрыть тоску, пели какую-нибудь популярную песню, и чем громче, бодрее пели, тем тоскливее она звучала. Но девушки не унывали — у них была интересная работа, они могли вложить в нее свои мысли, свои чувства, могли выразить себя. А любовь, как они считали, рано или поздно, но придет. Об этом и в песнях пелось, и в кинофильмах говорилось, и они в это свято верили. Иначе бросили бы и работу, и Костеры и махнули по лимиту в другие города, хоть на стройку, хоть в горячий цех.

Девушки одевались современно, для своих мест с большим вкусом, слывя в районе законодательницами мод, и, конечно, носили джинсы, доставали их самым немыслимым путем за невероятные деньги; у одной из них даже был штатский джинсовый костюм итальянской перепечатки, но как он попал в Костеры, она никому объяснить не могла, а сколько за него заплатила — боялась сказать даже подругам, не говоря уже о родителях.

Старшее поколение Костер, особенно женское, в одежде проявляло консерватизм, чему в немалой степени способствовал ассортимент местного промтоварного магазина и непоколебимое мнение, что одежда юных лет самая лучшая. Старухи ходили в плюшевых пальто и серых вязаных платках, ездили в таком виде покрасоваться в областной город и возвращались оттуда разгоряченные, радостные, опоясанные связками баранок и сушек, как пулеметными лентами Анка-пулеметчица из кинофильма «Чапаев».

Старухи косились на девушек, порою ворчали по поводу мини-моды или юбок с разрезами, но в душе гордились внучками, считая их ничем не хуже красоток из балета «Фридрихштадтпаласта», который часто показывали по телевизору в передаче «Ритмы зарубежной эстрады».

— Наших только приодень, — говорили они, — на каблук поставь, от работы ослобони да научи так же вертеться — кого хошь перепляшут! Наши все могут!

— Это уж точно! — поддерживали бабок захмелевшие старички.

Старухи крестились, видимо вспоминая свою молодость, шли хозяйничать по дому, недоверчиво, но пользовались различными электроприборами, безоговорочно отвергая лишь электросамовар и признавая без всяких скидок один телевизор.

Телевидение было основным каналом общения костерчан со всем миром. Оно ежедневно приносило в их домики новости, позволяло побывать в самых дальних и недоступных точках планеты, даже во враждебных странах, проникнуть на дно морское и в космос, увидеть летящих космонавтов, больших политических деятелей и самых популярных певцов, другими словами, все, что раньше можно было даже не всегда услышать, теперь можно было лицезреть, и даже в цветном изображении.

Поэтому телевизионные передачи в Костерах смотрели много и с интересом. Сумятицу в сердце костерчан вносили лишь показы международных футбольных и хоккейных матчей, в которых наши спортсмены проигрывали соперникам из стран, терзаемых экономическим кризисом. Эти поражения очень обижали и раздражали костерских болельщиков, они писали письма в самые различные инстанции, требуя наказать виновных, и радовались как дети снятию очередного тренера сборной. Но неудачи наших футболистов ни в коей мере не подрывали любовь костерчан к телевидению. Они знали наперечет всех его дикторов и наиболее уважаемых называли по именам и с нежностью, а самых почитаемых величали только по фамилии, гордо, с восклицательным знаком в конце.

Весьма интересный народ живет в Костерах. Отсюда родом ныне известные люди — и среди них ученый, военачальник, хороший поэт, не говоря уже о художниках местной фабрики. Но сами костерчане считали, что живут обыденно, думали так до тех пор, пока однажды не подул сильнейший ветер, лопнуло стекло на базе потребсоюза и на пятачок перед табачным киоском не попадали блоки с сигаретами «Винстон».

Люди бросились занимать очередь, а продавцу ничего не оставалось, как собрать блоки и начать торговлю.

Не успели кончиться сигареты, как пошел проливной дождь и несколько человек видело, что в местной речке появилась живая рыба, а точнее, щука, которая высовывала голову из воды и жадно ловила жабрами дождевые капли.

Еще не высохли лужи, а в городке стало известно, что в местном народном театре вместо пьесы Островского собираются ставить современную комедию.

В этот день все автобусы приходили и отправлялись из Костер точно по расписанию. Ну а вечером в фабричном клубе состоялся хороший эстрадный концерт, и в то же время местная футбольная команда со счетом 6:0 победила соседей из Орловиц, у которых не выигрывала с довоенных лет.

Костерчане пылко обсуждали эти события, и только старожилы города — и в основном еще бодрые, не охваченные инфарктами и стенокардией старички — заметили, что именно в этот день в Костерах появился странный человек лет сорока пяти, с громадным лбом, переходящим в элегантную, возможно даже столичную, лысину. На плече у человека сидел попугай, обученный русскому языку и без акцента повторяющий каждые три-четыре минуты одну и ту же фразу: «Хочу пива!»

Человек вышел из гостиницы и направился по центральной улице к базару. За ним шествовали ребятишки в надежде, что попугай выкрикнет еще что-нибудь не менее оригинальное. А любители пива с пониманием глядели на попугая и вздыхали:

— Птица, а ведь тоже хочет!

Слух о попугае, громогласно требующем пива, расстроил директора Костерского потребсоюза, еще два года назад обещавшего открыть пивной бар на месте забегаловки, где торговали винным зельем, от которого воротило самых заядлых потребителей спиртного.

Человек прошел мимо забегаловки, мимо базара, спустился к Стере, продолжил путь по прибрежной улице, поднялся к парку и через пятачок вернулся в гостиницу, где его уже поджидал корреспондент из стенгазеты потребсоюза. Он представился журналистом, с бывалым видом открыл блокнот и задал первый вопрос:

— Нас интересует цель вашего визита в Костеры. Скажите о ней, пожалуйста, если это возможно.

— Возможно, — ответил человек, — я приехал сюда исключительно по личным мотивам.

— По каким мотивам? Если не секрет?

— Не секрет. В вашем городе жила девушка, которую я очень любил.

— Имя? Фамилия? Может, я знаю?

— Звали ее Таня. Фамилия ни к чему. Я просто хочу увидеть ее родной город, узнать условия жизни, в которых она провела юность.

— Простите, а попугай имеет какое-нибудь отношение к вашему приезду?

— Нет. Попка всегда со мной.

— Ваша птичка, видимо, очень любит пиво. И наш потребсоюз приготовил ей презент — ящик чешского пива! Пусть напьется вдоволь. Успокоится.

— Спасибо, мой попугай пьет только воду. Большим любителем пива был его прежний хозяин.

— Теперь все понятно. А мы думали…

— Чего вы думали?

— Мы удивлялись, что ваш попугай заклинился на пиве. Может, он хочет еще что-нибудь?

— Хочет.

— Что? Пусть говорит сейчас.

— Не надо. Он устал за день.

— А все-таки пусть скажет. Хотя бы лично для меня. Я не буду записывать.

— Он ничего больше не скажет. Он устал.

— Спасибо! Извините за визит! — попятился к двери корреспондент газеты и осторожно покинул номер.

На следующий день в магазине торговали чешским пивом, финским сахаром и индийскими коврами. А вечером человек с попугаем уехал из Костер. И больше там не случалось ничего подобного. Ни через неделю, ни через две.

И тогда старожилы решили, что в Костеры приезжал волшебник. И только самый опытный из них утверждал, что это был не волшебник, а начальник.

— Кто бы он ни был — не играет особой роли, — сказал другой старожил. — Лишь бы еще приехал!

— Приедет, — сказал самый опытный старожил. — Я слыхал, что его зазнобу звали Татьяной. И если это та Татьяна, которую я знаю, то наверняка приедет!

Но прошли месяцы, годы, а человек с попугаем в Костерах не появлялся.

— Гостиница у нас плохая, — объяснял костерчанам самый опытный старожил. — Вот и не едет к нам начальство. А когда приезжало, хорошо было!

— Да, — вздыхали старики, — было время! Зато о нас в газетах часто пишут, мол, делаем мы не просто шкатулки, а форменные чудеса! Весь мир удивляем!

— Это правда, — довольно улыбались костерчане. — Но хорошо было бы, если бы и нам хоть изредка чудеса подбрасывали. Хотя бы то же пиво! Ух и крепкое было, забористое!

О невиданном чуде еще долго помнили в Костерах, но постепенно стали забывать. Городок зажил прежней жизнью. Зимой в Костерах под тяжелыми снежными шапками дремали уютные домики, до пяти вечера работала фабрика, до семи шумели столовые, до десяти горели огни в клубе, между одиннадцатью и двенадцатью часами гасли экраны телевизоров, холод сковывал Стеру, как бы крепкими вожжами придерживая бег жизни. А летом городок оживал, расцветали сады, радовала глаз прозрачная речка, до поздней ночи бродили по улочкам влюбленные и просто взволнованные от необычного состояния раскованности разогретые теплом люди, головы пьянил свежий воздух и необъяснимо сладкое чувство простора, в бешеных ритмах и звуках беспечно надрывались транзисторы, проигрыватели, магнитофоны, и наперекор им, не так громко, но до боли задушевно пела у воды чья-то гармонь: «Ох, Костеры мои вы, Костеры, растревожили сердце мое!»

ЦЫГАН ЛЯЛЯ

Ляля появился в Мареничах, когда ему было восемь лет. Еще раньше поселилась там его бабка. Проходил через Мареничи табор и оставил в приемном покое больницы тяжело дышащую и, как, видимо, считали цыгане, умирающую женщину. А врачи ее выходили, поставили на ноги. И осталась старая цыганка в этой больнице. Работала нянечкой, жила сначала в процедурном кабинете, а потом в небольшой комнатушке, где раньше хранились лекарства, носилки и пустые баллоны для кислорода. Еле уместились в этой комнатушке кровать и стул, а для стола места не нашлось. Поэтому ела цыганка на стуле или на кровати, постелив на нее газету. Жила спокойно, тосковала по табору и не знала, что его уже не существует. Не разбежался он, не осел на землю, а был преобразован в эстрадный коллектив под названием «Идущие за солнцем». Эстрадный администратор по фамилии Гуречко обещал цыганам безбедную кочевую гастрольную жизнь, к тому же с проездом за счет государства. Себе выговорил только их суточные и зарплату художественного руководителя коллектива. Цыгане посоветовались и сказали ему «добре», принимая Гуречко за украинца. Стали репетировать, распределили роли — кому петь, кому танцевать, а кому и то и другое делать. Кто по возрасту уже не мог драть глотку, трясти плечами и бедрами, изображали на сцене «фон», то есть цыганский табор в разноцветных одеждах, и, когда нужно, хлопали, кричали и даже подвывали. Сам Гуречко отпустил бороду, облачился в сапоги, в цыганскую одежду и перед началом представления читал громко монолог, написанный не менее бойким, чем он, московским автором. В монологе говорилось о цыганах, всю жизнь безуспешно шагавших за солнцем в поисках счастья. Шли цыгане по степям и горам, недоедали, мокли под дождем, мерзли на снегу, но пели песни и танцевали в надежде, что в конце концов они догонят солнце и оно обогреет их. И неизвестно, удалось бы это когда-нибудь цыганам, если бы не советская власть, которая не могла остановить солнце, но остановила цыган, приучила их к оседлой жизни, и теперь солнце светит над их головами и поют они новые песни, лишь веселые, и танцуют новые танцы, лишь радостные, и если грустят порою, то лишь вспоминая свою прежнюю горькую жизнь. Гуречко очень проникновенно читал этот монолог и моментами сам себе казался если не олицетворением советской власти, остановившей цыган, то уж наверняка согревшим их солнцем. Ежедневно по несколько раз в день он читал этот монолог, и со временем ему стало казаться, что он сам пережил все цыганские беды и радости и сам не кто иной, как заправский цыган, самый главный в коллективе, и он обязан выглядеть внушительно, для чего на каждом из его пальцев должен сверкать большой перстень из литого золота. Цыгане не перечили своему руководителю, безропотно отдавали ему суточные и еще благодарили, так как Гуречко не раз выручал их из милиции, куда они иногда попадали, промышляя днем до начала концертов гаданием и спекуляцией. Гуречко как руководитель эстрадной бригады обещал милиции улучшить воспитательную работу и приложить все усилия для искоренения пережитков прошлого во вверенном ему коллективе. Милиция вздыхала, но отпускала цыган с миром, не желая срывать концерты с битковым аншлагом и тем самым лишать свою собственную филармонию столь ожидаемой прибыли, которой она сможет покрыть убытки по симфоническому оркестру.

«Идущие за солнцем» работали много, но старели солисты и солистки, а молодого пополнения не было. У одной из певиц коллектива подрос сынишка, которого назвали Лялей в честь популярной цыганской актрисы Ляли Черной. Но не помогло популярное имя. Сынишка не умел ни петь, ни танцевать, даже в «фоне» сидел неуклюже, и сколько ни билась с ним мать, сколько ни старался специально приглашенный режиссер, ничего путного из мальчика не получилось. И тогда мать решила родить еще одного ребенка, чтобы вскоре он мог пополнить ряды ансамбля. И надо же такому случиться, что «Идущие за солнцем» гастролировали недалеко от Мареничей. Мать поехала туда узнать, где похоронена ее старушка, пришла в больницу и сразу же наткнулась на свою прародительницу. Сколько тут было взаимной радости, слез и стонов. Счастливая мать решила обрадовать старушку и на следующий день привела к ней внука, который мог теперь скрасить ее последние годы. «Идущие за солнцем» поехали дальше, а Ляля остался в Мареничах. Он и бабушка спали на одной кровати, а когда бабушка умерла, Ляле оставили эту комнатушку, негласно объявив его сыном больницы. В школе учителя помогали ему по математике и литературе, общими усилиями дотянули Лялю до восьмого класса, а после окончания восьмилетки он пожелал стать строителем, и, наверно, потому, что прослышал, будто строителям в первую очередь дают жилплощадь. Ляля уехал в областной город, где поступил в строительное ПТУ, получил хорошую специальность и заехал в Мареничи только попрощаться, обещая, что он еще вернется сюда и отблагодарит всех друзей, кто помог ему стать человеком.

— Куда же ты собрался, Ляля? — спросили у него знакомые.

— Куда? — загадочно улыбнулся цыганенок. — Скоро узнаете из газет!

Знакомые и друзья разворачивали газеты, искали там сообщений о Ляле, некоторые думали, что ему под силу сигануть даже в космос, но центральная печать безмолвствовала. Наконец на имя одного из учителей пришел пакет с газетой из далекого города Усть-Кут. В газете писали, что бригада строителей местного СМУ намного раньше времени сдала важный бамовский объект и среди других отличившихся строителей значилось имя Ляли.

Ляля обосновался в городе на Лене, жил там в общежитии без особой надежды скоро получить квартиру. Отдельную площадь давали семейным людям. А у Ляли не было ни жены, ни даже невесты. Летом он попробовал ухаживать за черноглазой, похожей на цыганку, студенткой из строительного отряда, но безуспешно. Студентка жила в большой десятиместной палатке, на брезентовой стенке которой мелом была выведена непонятная ему надпись: «Хилтон». Студентка объяснила Ляле, что это они написали для юмора, для иронии, что «Хилтон» — это знаменитая фирма, имеющая самые шикарные гостиницы во многих столицах мира. Ляля не понял, что здесь смешного, но то, что студентка только кажется цыганкой и что у нее жених в автодорожном институте, он уразумел. Ляля знал, что есть у них на громадной стройке ГрузБАМ, АрмБАМ, но переживал, что нет ЦыганБАМа, где он мог бы найти себе невесту-цыганку. День занимала работа, а вечером сжимала сердце тоска, и Ляля шел в железнодорожный ресторан, где было меньше горожан и больше командированных, и садился за стол к приезжим. Осмелев, он торжественно говорил, что у него сегодня родился сын, и просил соседей по столу отметить вместе с ним это радостное событие. Соседи всегда верили ему, желая счастья и Ляле, и его жене, и его сыну. У Ляли выступали на глазах слезы то ли от счастья, то ли от горести, он обнимал соседей и уходил в общежитие зареванный. Но когда тоска сжимала сердце, неодолимо разрывала душу, он иногда становился злым. Однажды, находясь в таком состоянии, он схватил за обшлаг пиджака какого-то приезжего — видного и гладко выбритого человека — и закричал на весь ресторан: «Чистеньким отсюда хочешь уехать, чистеньким? А я тебя сейчас в грязи вываляю!» — «Попробуй», — спокойно ответил человек и прямо посмотрел ему в глаза. В этот момент руководитель ресторанного оркестра объявил, что в ресторане ужинает группа артистов — участников фестиваля «Огни магистрали». Все зааплодировали. Что-то знакомое уловил Ляля в чертах человека и отпустил пиджак. «Ты… Ты Камо играл? — спросил Ляля. — И цыгана? А? Тебя еще засекли плетью, тебя?» «Меня», — улыбнулся человек, и слезы брызнули из глаз Ляли, он приник к груди артиста и как цыган цыгану рассказывал ему о том, что нет у него жены-цыганки, а без такой жены не видать ему полного счастья на этом свете.

Артист уехал, подарив Ляле свою визитную карточку. «Смотрите, артист мне подарил, — хвастался Ляля товарищам. — И на прощанье мне сказал: «Не унывай, Ляля, еще встретишь любовь!» И Ляля не расставался со своей мечтой, откладывая деньги на покупку золота. Он думал, что когда встретит свою цыганку, то смело придет к ее отцу, тот увидит, сколько у него золота, поймет, что перед ним надежный человек, и отдаст ему в жены свою дочь. Пусть цыган бедно одет, пусть не имеет крыши над головой, но если у него много золота, то он желанный жених в цыганской семье. Таков старинный обычай, Ляля знал его и копил деньги, видя во сне и слитки золота, и прекрасную цыганку, поющую и улыбающуюся только ему одному. Однажды, будучи на вокзале, забежал Ляля за болгарскими сигаретами в вагон-ресторан стоящего на пути поезда Лена — Москва и столкнулся в дверях с проводницей.

— Куда лезешь? Не видишь ничего! — не очень ласково, но и не очень грубо сказала она и, вероятно, как-то особенно посмотрела на него, так посмотрела, что Ляля остановился и, забыв про сигареты, глядел на нее и молчал, пока не отошел поезд.

Не цыганкой она была и с виду неказистая. Но взгляд ее запал ему в душу, и на обратном пути он уже встречал ее у того же вагона, а она, увидев Лялю, заулыбалась и приветливо помахала ему флажком. И снова они ни о чем толком не поговорили, только улыбались, одаривая друг друга теплыми взглядами. А через два рейса она сошла в Усть-Куте. Было воскресенье, и они до вечера гуляли по берегу Лены. Река в этом месте была неширокой и холодной, особых эмоций не вызывала, как и окаймляющая ее на противоположном берегу негустая растительность. А городской берег был очищен от леса и на площадке у клуба моряков запружен вместительными японскими контейнерами и грузовиками фирмы «Като». Но Ляле в этот день все казалось прекрасным — и река, и леса, и контейнеры. Он забыл о тяжелом труде строителя БАМа, за который хорошо платят, но он стоит этого, а может, даже большего, забыл о неуютном общежитии, об однообразной нехитрой кормежке, о том, что сильно изменился здесь, огрубел, даже, видимо, одичал немного, несмотря на то что к ним на БАМ бесконечным потоком двигались эстрадные бригады. Ляля казался себе интересным, умным и благородным принцем, идущим под руку с не менее прекрасной королевой, которую он готов перенести через любую лужу и вырвать на ее пути любую корягу. Он узнал, что юную королеву зовут Верой, что отца она не знала, а мать оставила ее на попечение бабушки и укатила с молодым мужем куда-то на Север. Первое время мама писала, а потом и письма перестали приходить, и где живет она, и жива ли, Вера не ведает, но если бы мать вернулась, то она бы ее простила и даже ухаживала за ней, но она, Вера, хотя с виду и слабенькая, но гордая и ни за что не станет разыскивать ее сама. Пусть нелегко ей, но она уже привыкла жить одна, в дороге забываешься, люди вокруг, хотя и разные, и порой такое говорят, что от обиды тянет разреветься. Ляля хотел сказать, что у них похожие судьбы и он тоже одинок, но вдруг почему-то стал хвалить свою маму, говорить, какая она нежная и ласковая и как она любит его, и ей наверняка понравится Вера, так как мама обожает скромных и послушных девушек. Вера заулыбалась и поспешила на вокзал, встречным поездом она уезжала на свою станцию Лена. Но поезд запаздывал, и они целый час целовались на перроне. Вера уехала, и вскоре Ляля почувствовал, что не может жить без нее, и подумал, что, наверно, ей без него тоже будет трудно. Они взяли отпуск и поехали отдыхать к южному морю. Ляля ликовал от радости и лишь однажды зло вымолвил: «Вернусь домой и пойду к своей жене-цыганке!» А Вера поверила ему и испугалась: «Твоя воля, Ляля, но как же я теперь жить буду?» Ляля ничего не ответил, а утром целовал ее без конца и края, они даже не пошли на пляж. Ляля все целовал ее и говорил: «Пошутил я, нет у меня никакой жены-цыганки и не будет! Ты — моя единственная жена!» — «Я?!» — не поверила Вера и прижалась к нему всем телом. А он вдруг заплакал и, целуя ее, говорил сквозь слезы: «Нет и не будет цыганки. Ты у меня одна!» Вера усомнилась в его словах, глядя на молодых и красивых девушек, щеголяющих на курорте модными нарядами. Он заметил это и сказал: «Куда смотришь, Вера, смотри на небо, на горы, на худой конец на меня смотри, или я тебе не нравлюсь?» — «Нравишься, Лялечка, — щебетала она в ответ. — Я без тебя жить не смогу, не смогу, это точно, я уж много думала, а горы красивые, и небо, но когда ты рядом!»

И тут решил Ляля, что не нужно ему больше копить деньги на золото, не будет у него жены-цыганки, а будет Вера, и не в золоте счастье, а в человеке. Нашел Ляля место, где фарцовщики торгуют импортными тряпками, одел Веру по всей фирме и себя не забыл. «А теперь поедем в Мареничи, — сказал он ей, — там живут мои друзья. И пусть они не цыгане, но я им своей жизнью обязан!»

Обещал Ляля отблагодарить друзей и сдержал слово. Снял на весь вечер ресторан и пригласил туда врачей и сестер из больницы, учителей и других знакомых.

Вера счастливая и смущенная сидела в центре зала, а у Ляли горели глаза при виде полных столов — пусть люди знают, что Ляля стал настоящим человеком, честно зарабатывает деньги, может достойно угостить своих друзей. И он не один — у него есть хорошая жена и будут хорошие дети. Главный врач поднял тост за Лялю и его жену, все закричали «горько-о-о!», а у Ляли вдруг заныло сердце: «Что же это получилось?! Жена-то у меня не цыганка!» Сразу поблекли лица друзей, потускнела большая люстра, висевшая над столами, и почудилось, что жизнь пошла совсем не в ту сторону. «Надо немедленно прекратить это страшное, никому не нужное веселье!» — подумал Ляля. Он вышел в центр зала, поднял руки, гневным взглядом окинул Веру, их взгляды встретились. На Лялю смотрели добрые, наивные глаза, они улыбались ему, и сердце у Ляли снова екнуло, как во время их первой встречи, опустились вниз руки, и он виновато замотал головой:

— С ума я сошел. Счастье пришло, а я… Эх, «ехал цыган по селу верхом, видит, девушка идет с ведром…». А ну, выходи плясать, чавелы! «Посмотрел — в ведре том нет воды. Знать, ему не миновать беды!»

ЛЮДИ И ЧЕРТИ

Крутая волна у берега Балтийского моря поднимает серебристый веер брызг. Уже апрель, но от моря еще веет зимним холодом, ветер пронизывает теплую одежду, но мужчина и женщина стоят у самой кромки моря. Мужчина удивленно смотрит на бушующее море, как будто увидел его впервые. Он похож на стареющего сказочника, который, рассказывая сказки, сам поражается тому, что говорит, и тем самым создает вокруг себя атмосферу загадочности, предшествующую чуду. Женщина похожа на подростка, рано познавшего горе или переболевшего тяжелой болезнью. Лицо у нее бледное, плотно сжаты губы, глаза внимательно следят за набегающей на берег волной.

— Настоящее море! Не то что в Рижском заливе, — говорит мужчина. — Там курортное, а тут настоящее!

— Ага, — жмется к нему женщина. — Но очень холодное. Простудишься, Антон.

— Если напиток в шашлычной не разводили, то не простужусь! — улыбается Антон. — Видишь чертика на волне?

— Где?

— Опоздала, Илга. Пропал уже. Волна так изогнулась, что получился черт!

— Опять, — вздыхает Илга, — тебе всюду мерещатся черти!

— Нет, не всюду, — говорит Антон, — а сейчас я его видел: лохматый, темно-синий, с тремя глазами! Даже не с глазами, а с проемами для них!

— Страшный?

— Черти все страшные. На то они и черти. Но в каждом из них есть что-то человеческое. Надо разглядеть.

— Что же ты увидел человеческого в морском черте?

— Ему тоже холодно, как и нам, он извивался, чтобы согреться. Посинел, бедняга.

— Бедняга?

— В какой-то мере. Он одинок. И это понятно — кому хочется возиться со страшилищем?!

— Нашел кого жалеть! Черта! Он бы тебя не пожалел!

— Пойдем, Илга, ты совсем замерзла.

Они прошли через пляж к машине, в которой сидел Янис, родной брат Илги. На нем были теплая куртка с капюшоном, джинсы, кроссовки. Он походил на спортсмена, но только внешне. Физически развит нормально, но не больше и не настолько, чтобы о нем можно было бы с уверенностью сказать, что он спортсмен. У него умные глаза человека, думающего не только о том, как обогнать соперника или забросить в кольцо мяч. Но сейчас он ведет себя как спортсмен перед стартом. Волнуется, даже высунул из машины голову, ожидая сестру и Антона.

— Я вас заждался, — сказал он, нервно заводя мотор. — Насмотрелись?

— Кое-что увидели, — улыбнулся Антон.

— Черта! — догадался Янис.

— С тремя глазами! — сказала Илга.

— Новый черт! Значит, вылепишь! — решил Янис.

— Наверно, — сказал Антон. — Сделаю, но с двумя глазами. Третий он будет держать в руке, как запасной.

— Потом покажешь, — сказал Янис. — Я начинаю верить, что в море живет черт. Это он попутал нашего Арвидса!

— Кого?

— Арвидса. Нашего старшего механика. Случилось это прошлым летом. По дороге в Кейптаун. У Арвидса был день рождения. Ну, выпили как полагается. Вино кончилось. А везли мы технический спирт. Арвидс говорит: «Сейчас мы его попробуем». Все говорят: «Что ты, спирт для этого не годится. Всех предупредили». А он говорит: «Это мы сейчас узнаем — годится или не годится!» Глаза сверкают, не остановить его было. А считался спокойным человеком!

— Черти тут ни при чем, — уверенно произнес Антон. — Море… Одиночество… Тоска… Поговорить хотелось. Забыться. Без вина не мог. Жаль человека.

— Жаль, Антон. Ты, как всегда, рассуждаешь логично. Возразить нечего. И черти у тебя выразительные, смотришь на них, и начинает казаться, что где-то ты их уже встречал. Игрушки, а как живые!

— Игрушки? — переспросил Антон. — Я их только леплю в виде игрушек. Как солдатиков.

— Но делаешь чертей, а не солдатиков?

— Солдатиков выпускают фабрики. И к тому же они друг на друга похожи, в одной форме, а черти у меня все разные!

— Я тебя понимаю, — кивнул головой Янис. — Я до моря на заводе работал. На станке-полуавтомате. Весь день течет перед тобой металлическая лента, и станок через каждые десять сантиметров пробивает в этой ленте три отверстия. Ты помогаешь станку, потому что он полуавтомат. Вторая половина автоматизации — ты. Я понимаю — работа нужная, но для нее надо иметь определенный характер. Как у Илги. Она терпеливая, и, кроме семьи, школы, ей ничего не требуется. Дети, любимый муж, ученики — и все. А меня угнетало однообразие, тянуло мир посмотреть, другие страны. Я на флоте с низов начинал, с промрабочего. Разделывал рыбу на плавбазе. Потом взяли на сухогруз. В Японии был! В Финляндии! В Швеции! В море домой влечет, а дома зовет море. Так и мотаюсь между домом и морем. Нравится! Я такое видел! Раньше Илге рассказывал. Она слушает, но так, между прочим. А вот заговоришь о детях — вся внимание. Лучше моей сестрички матери не сыщешь! Повезло тебе с женой, Антон!

— Повезло, Янис. Под конец жизни повезло.

— Почему под конец?

— Не знаю, так подумалось.

— Хорошо, если просто подумалось. А то бывает, что человек предчувствует беду или кончину.

— Случается, Янис.

— И предчувствие счастья, наверно, бывает. Но у меня еще не было. Я не ждал, что Илга после всего, что произошло, встретит тебя. Вечное тебе спасибо, Антон! И не спорь! Я давно хотел тебе об этом сказать и сказал, и все! Посмотри сюда — мы сейчас проезжаем Импортный район, — мотнул головой Янис в сторону складских помещений. — Торговый порт! А дальше пойдет Экспортный район. Ни в одном городе нет районов с такими названиями. Кое-кому они не нравятся. А по мне в самый раз. Экспорт! Импорт! Звучит современно. Прошлым летом в Импортном районе загорелся хлопок. Самовозгорание. Никто не виноват. А может, виноват. Кого нужно сняли. А может, кого не нужно. Беспорядка хватает. В обоих районах грузчики подворовывают. Сами вскрывают ящики! Вот черти!

— Получерти, — улыбнувшись, уточнил Антон.

— Кто наполовину, а кто еще на четвертинку. И чего только с этими грузчиками не делают — и отчитывают их, и наказывают, а они тащат! — продолжал Янис. — Чертовщина какая-то! Разве я не прав?

— Прав, Янис. Говоря о таких делах, не грех выругаться. По-моему, воровство — признак слабости и низкой культуры. Не имеет человек сил и возможностей для иной жизни — вот ворует и пьет.

— Возможно, так, Антон. И самое удивительное, что это воровство по существу прощают! У нас на судне ходил парень из Гусь-Хрустального. Он рассказывал, что у них на хрустальном заводе тоже тащат. Рюмки, фужеры, бокалы, даже вазы! В специальных поясах выносят. Потом продают у гостиницы приезжим. А на проходной — контроль. И на выходе из каждого цеха тоже. Кого-то пропускают. Интересно почему? Кого задержат — лишают тринадцатой зарплаты. Так он после этого каждый день тащит! Ему теперь терять нечего! И с завода не уволят. Кадров не хватает! А за границей такого работничка в один момент вышвырнули бы на улицу! И с волчьим билетом! А с ним не возьмут ни на одну квалифицированную работу. Только дробить и таскать камни. У них — строго! Может, и нам так надо?

— Я не против строгости, Янис. Строгость хороша, но не чересчур.

— Что значит чересчур?

— А то, что нельзя человека лишать надежды. Даже самого плохого человека. Надо оставить ему форточку, чтобы его тянуло к свежему воздуху.

— А если не потянет?

— Человека потянет.

— А если все-таки нет? — стоял на своем Янис.

Антон нахмурился и ничего не ответил.

— Я понимаю — надо верить в человека, — сказал Янис. — Но тоже не чересчур. Кстати, я в каждый рейс беру твоего чертенка с пивной кружкой. Он приносит мне удачу. И ребят веселит. Очень смешной чертенок. Похож на нашего кока. Тот тоже любитель пива, и во время рейса у него вырастают рога!

Янис и Илга засмеялись, улыбнулся Антон. За окном машины показалось море, медленно отходящий от берега танкер.

— «Ауксне», — сказал Янис и замолчал, уйдя в свои мысли.

На автостанции Илга и Антон пересели в рейсовый автобус. Им нужно было поехать в Резекне за детьми, оставленными у матери Илги, и затем уже к себе домой в Луидзу.

Автобус резво побежал по сухому ровному шоссе, за окном замелькали малознакомые пейзажи, и Илга подумала, что Антона не случайно считают странным человеком. Он профессию выбрал странную и взял в жены женщину с двумя детьми, что тоже объяснить не просто. Отношения с Гуннаром у Илги складывались куда яснее. Гуннар учился в педагогическом институте на факультете физвоспитания, а она на филологическом. В Гуннара были влюблены все студентки. Он был высокий, красивый, с будто высеченными из камня строгими чертами лица, на улице его даже путали с популярным киноартистом. Говорил мало и казался девушкам гордым, недоступным. Они его даже побаивались. А Илга не испугалась. Она однажды подошла к нему и предложила пойти вместе с ней в кино. Гуннар согласился. И потом они часто бывали вместе. Но никто не принимал их встречи всерьез. Илга была маленькой некрасивой девушкой с обидчивым выражением лица, но живой, внутренне не унывающей и готовой бороться за удачную судьбу. Гуннару нравилась ее смелость, даже своеобразная одержимость в достижении желаемого, хотя многие считали это обыкновенным нахальством и предрекали Илге трагическую развязку. Но Илга верила в искренность, в силу своих чувств, на свадьбе искрилась, как только что взошедшая на небосвод яркая звездочка, победно, но не зло поглядывала на ошарашенных подруг, и те даже стали сомневаться в своих безрадостных предзнаменованиях. Илга решила закрепить победу, народить побольше детей, чтобы крепче привязать к себе Гуннара. Но тут, наверно, и совершила ошибку. Гуннар еще не был готов стать внимательным, заботливым отцом. Их распределили в Луидзу, дали одну комнату. Илга работала в школе на полставки. Утром с детьми сидел Гуннар, а после обеда он уезжал на тренировки в районы, где занимался легкой атлетикой с членами сельского спортивного общества «Варпа». Домой не спешил, просиживая до закрытия в баре местной гостиницы. При виде плачущих детей, развешанных пеленок морщился и, не сказав ни слова, заваливался спать. А однажды не пришел ночевать. Утром Илга устроила ему скандал, пыталась вызвать на разговор, но он молчал. А потом не приходил домой целую неделю. Илге стало страшно при мысли об одинокой жизни, она все-таки надеялась, что Гуннар одумается и вернется, не может же он оставить детей. Она была готова простить ему измену, при встрече смотрела на него жалобно, умоляюще, и тут неожиданно Гуннар заговорил. Но лучше бы он молчал. Он сказал, что не любит и никогда не любил Илгу, что она хитростью женила его на себе и он не желает с ней даже иметь дело, тем более возиться с детьми. Он говорил резко, с вызовом и явился Илге не божественно красивым, а предельно страшным, похожим на чертей, которых лепит местный мастер Антон, хотя не совсем, — черти Антона иногда вызывали улыбку, даже сожаление, а лицо Гуннара в эти минуты могло вызвать только страх и отвращение. Илга испугалась настолько, что потом даже не верила действиям героев, которых играл известный, но внешне похожий на Гуннара киноартист.

Илга решила, что остановилась жизнь, что впереди ее ожидают сплошные лишения и муки. Ей на самом деле было тяжело. Раз в месяц она на субботу и воскресенье отвозила детей к матери в Резекне, чтобы убраться и перестирать белье.

Однажды она бежала в магазин за хлебом, и с ней поздоровался Антон. Улыбнулся, кивнул головой и прошел мимо. В другой раз помог донести сумку, говорил добрые слова, тепло попрощался. Затем принес детям подарки. Затем… Что он нашел в Илге? Пожалел? А может, его прельстила ее молодость? Антону за сорок, а ей двадцать четыре. Когда-то мужчины в это время только женились. Когда-то… После Гуннара Антон не очень смотрелся. Но сейчас она к нему привыкла, и моментами, особенно когда лепит или говорит с волнением, он ей кажется даже красивее и одухотвореннее популярного киноартиста. Но почему Антон все-таки женился на ней? До сих пор она не знает. И спросить неудобно. А может, и не надо спрашивать? Женятся не за что-то, а по любви. Но любит ли ее Антон? Она в этом не уверена. Он ни разу не обидел ни ее, ни детей. Внимателен. Заботлив. А вот любит ли? Или в его годы любовь не так ярко и открыто выражается? Но не мог же он жениться на Илге из одной жалости? Не мог. Что-то нашел в ней. Может, оценил душевную храбрость, с которой некрасивая девушка хоть на время, но покорила неприступного красавца? Может, что-то такое в ней увидел, что Илга сама еще в себе не открыла? Соседка рассказывала, что в юности Антон любил Вию — ныне жену Андриса — начальственного по местным масштабам человека. А может, и сейчас любит? Видятся они редко, на улице или в магазине. Здороваются. Ни о чем не говорят. И зачем ей, Илге, об этом думать? Мало ли что между ними когда-то было? Антон к Андрису никогда не заходит, а вот Андрис довольно часто у них бывает, и не раз под хмельком. Иногда поздно приходит, без приглашения, не обращая внимания на маленьких детей, видимо считая, что ему как лицу начальственному все можно. Антон его не любит и не боится, но почему-то не выгоняет, когда Андрис начинает вести себя резко, грубо, насупливается, краснеет до прожилок в глазах и бормочет какие-то угрозы. Антон выслушивает его и только качает головой. В чем дело? Что они не поделили? Имя Вии не произносят. Значит, в чем-то другом не поладили. Мужчины. Сами и разберутся. А ее дело — дети, Антон, ученики, хозяйство. Жизнь вроде идет нормально. Когда встречает Гуннара с женщиной, начинает нервничать, на сердце появляется горечь. Но это от поломанной любви, от обиды. Она уже не любит Гуннара. Антон для нее стал мужем и более родным и близким, чем был Гуннар. Но любит ли ее Антон? И как? Любит трепетно, страстно, до безумия? Хотелось, чтобы так. Или спокоен, уверен, что она не уйдет от него. Конечно, он ее никогда не оставит. Но любит ли? Ведь он ни разу не говорил ей о любви! Странный человек Антон!

Долго и томительно тянулся путь до Резекне. Там Илга и Антон забрали детей, сели в другой автобус, дети без умолку болтали, и время потекло быстрее. За окнами поплыли знакомые пригорки, перелески, приближалась Луидза с развалинами древнего замка на высоком естественном холме, с разных сторон которого величественно застыли два молчаливых озера. Развалины замка многое повидали на своем веку: и славные победы, и горькие поражения, и недолгую мирную жизнь. Луидза лежала на пересечении водных и сухопутных торговых путей, на подходе к Балтийскому морю. Стены Луидзинского замка, сначала деревянного, а потом и каменного, выдерживали осаду немцев, поляков, рыцарей Ливонского ордена, французов… У стен замка и на дне озера нашли свою преждевременную смерть и завоеватели, и местные жители. Молчат хмурые воды озер. Хмурые оттого, что бессмысленны убийства, не нужны людям войны, но они повторяются, и снова гибнут пахари и ткачи, скотоводы и рыбаки и люди других мирных профессий. Зачем? Ради чьей-то прихоти или ошибки. А может, от чьей-то зависти или жадности? Или оттого, что кому-то не хочется трудиться на земле, а приятней грабить чужое и жить трудами покоренных людей? «Наверно, нужно быть таким страшным, диким и злым до безумия, как самые безобразные черти Антона, чтобы затевать войны и жаждать гибели людей?» — подумала Илга, но тишина была ей ответом. Молчат каменные развалины, молчат озера. Тяжело и горестно говорить о беде человеческой. Но когда восходит солнце и звучит в Луидзинском парке сводный народный хор, его мирному пению подпевают и старые камни, и водная гладь, они оживают, расцвечиваясь неяркими, но сочными красками жизни, и могут рассказать, что здесь на благодатной латгальской земле издавна селились люди разных национальностей — первыми появились латыши, затем из псковских земель, и не только с мечом, но и с серпом приходили русские, из центра России бежали сюда староверы, оседали здесь изголодавшиеся белорусы и разбредшиеся по всему свету в поисках счастья евреи, и привольные цыгане разбивали здесь шатры… И всех, кто пришел сюда с миром, кто пришел трудиться, как добрых своих сыновей встречала земля, поила, кормила, дружила, и люди как родную мать защищали ее от врагов, не щадя своих жизней, гибли и убивали других, хотя людям по своей сути свойственно жить и продолжать на земле жизнь. Видимо, от этого несоответствия хмурятся воды озер и сиротливо, нелепо выглядят развалины замка. А может, они воспринимаются в том или ином виде в зависимости от человеческого настроения или даже от различной погоды?

Раздумья настроили Илгу на лирическую волну, и старые камни замка показались ей таинственными, а глубины вод загадочными, и во всей луидзинской панораме царила недосказанность, переходящая в душе Илги в тревожную неизвестность.

Вечером, как обычно без приглашения, пришел сильно выпивший Андрис. В трезвом виде он походил на бывалого моряка со старого торгового судна, а в нетрезвом — на дьявола с пиратского корабля. Глаза его забегали по комнате, скользнули по Илге и остановились на Антоне, лепившем морского черта.

— Где были? — как бы между прочим, но не в силах скрыть интереса, спросил он.

— У моего брата, — сказала Илга, не понимая волнения Андриса. — Гуляли у моря. Видели морского черта!

— А… уже лепишь, Антон.

— Леплю. Вроде получается.

— У тебя всегда вроде, а потом получается! Выпить есть?

— Есть. Илга, принеси яблочного вина.

— Лучше водку!

— Водки нет.

— Жаль. Бар закрыли. Где достать водку?

— Гуляешь?

— Нет. Вия уехала. К матери… В один день с тобой… Обещала сегодня вернуться.

— Вернется. Не сегодня завтра.

— Откуда ты знаешь?!

— Знаю.

— Очень много ты знаешь, но не больше моего!

— Я не спорю.

— Еще не хватало тебе со мной спорить! Ты мастер, неплохой мастер, и всего-навсего, а я Андрис! Понимаешь, Андрис!

— Понимаю.

— Нет, ты мнишь себя лучше! Я чувствую! Мол, ты всего достигаешь руками и талантом, а я мужской глоткой и нахальством. Разве не так считаешь?

— Ничего я не считаю, Андрис. Я работаю. И о таких вещах не думаю. Время покажет, кто чего стоит.

— Время?

— Да, время, расстояние. Подойди к берегу Даугавы, посмотри на воду — и ничего особенного не заметишь, а отойди от берега метров на сто, поднимись на холмик — и увидишь в воде опрокинутые вниз деревья, плывущие по дну белые облака, увидишь красоту неземную, красоту, на которую не обращал внимания. В воде она замерла как на картине. Подойдешь близко к берегу — и картина исчезнет, а отойдешь — видна.

— Куда отходить, Антон, зачем? На том свете все одинаковы. А вот здесь… Илга, нам поговорить надо!

Илга вопросительно посмотрела на Антона.

— Иди к детям, Илга, мы поговорим, — кивнул ей головой Антон.

Илга вышла из комнаты, неплотно закрыв за собой дверь. Андрис вскочил с дивана и потащил дверь на себя.

— А вот здесь, на этом свете Вия моя жена! Моя!

— Твоя. Но почему, Андрис, ты следишь за мной, за каждым моим шагом?

— Потому… Потому что она любит тебя… Тебя… И ты ее любишь. И чертей своих ради нее лепишь. И все лучше и лучше! Ради нее! Я знаю!

— Я женат, Андрис, к чему эти разговоры?

— Женат? Решил дожить жизнь с Илгой. А любишь Вию. И она… Я каждый день это вижу, каждый день! Много лет! Налей-ка вина!

— Тебе нельзя напиваться, Андрис, ты ответственный человек. Неудобно будет перед людьми.

— Ты еще обо мне заботишься, о моем авторитете?! А это кто сделал? — бросился Андрис к полке с чертями и схватил крайнего из них. — Ты вылепил этого черта! С рожей подлеца! Нос у него чей? Мой! И глаза мои! И уши! И короткие руки мои!

— Твои, Андрис, но когда я его лепил? Даже забыл когда.

— Я тебе напомню. Видно, в те дни, когда я увел у тебя Вию.

— Ты? Увел? — помрачнел Антон. — Ты забыл, как все было. Нет, ты не мог забыть, но если запамятовал, то я напомню. Ты обманул Вию, сказал ей, что я никчемный человек, что мои черти никому не нужны и вообще я связан с нечистой силой. Вия тебе поверила. Как могла?

— Мне? Могла! — усмехнулся Андрис. — Ведь я связан с нечистой силой. Ты так считаешь. Этот черт — снова я! Воздел к небу руки, закрыл глаза! Не припомню, чем это я вдохновил тебя?

— Этого черта, Андрис, я вылепил после твоей свадьбы с Вией.

— Ах, так! Выходит, я клянусь ей в любви перед небом. Так понимать?

— Нет, Андрис. Здесь ты клянешься своей бабушке Бируте. Помнишь набожную старушку? Я ее отлично помню — сухонькая, слабенькая, но с характером. Она потребовала, чтобы ты венчался с Вией в храме, и только после этого обещала отписать тебе наследство. Ты согласился. Составили завещание. Но венчание в храме могло отрицательно повлиять на твою карьеру, и ты обманул старушку. Она не смогла пережить этого и заболела, так расстроилась, что была не в силах переделать завещание, слегла в постель и больше уже не вставала.

— Ты и это помнишь, Антон? Но ты и меня пойми: я должен был расти по службе, чтобы доказать Вии, что лучше тебя, что она не обманулась во мне. И я… Я вырос! Все в Луидзе знают Андриса! И многие боятся! И не только в Луидзе. А ты? Ты все время лепил вылитых на меня чертей!

— Ошибаешься, Андрис. Не только на тебя.

— А этот черт? Разве не я?

— Ты, Андрис.

— Но почему ты изобразил меня карликом? Слава богу, природа меня ростом не обделила!

— Ростом не обделила. А духом? Если бы ты был сильным, Андрис, то не пытался бы запретить мне работать, не писал бы в инстанции, что я занимаюсь ненужным и даже вредным делом.

— Да, я писал. Я хотел доказать Вии, что был прав, что ты ничтожество!

— Доказал?

— Нет, Антон. Твои черти разошлись по всему свету! Не понимаю, что в них находят люди? Не доказал я ничего, поэтому и пришел к тебе. Уезжай из наших краев. У Илги в Риге полно родственников. Там тебе будет лучше. Там много музеев, масса туристов, твои черти пойдут нарасхват. А этих чертей… Ну этих… Продай мне. Хорошо заплачу!

— Знаю, что не поскупишься. Но ты их уничтожишь, это тебе выгодно. И не оправдывайся. Не надо. Ты себе на уме, Андрис, своего не упустишь и к чужому тянешься.

— А ты, Антон, как аист. Стоишь на одной ноге и дремлешь!

— Ошибаешься, Андрис, аист не спит, он думает, охраняет своих птенцов.

— Ладно, бог с ним, с аистом. Что ты надумал, Антон? Молчишь? Я вижу, ты не продашь этих чертей. Но ты уедешь, ты уедешь отсюда!

— Куда, Андрис? Мы родились в Луидзе, и нам жить здесь до конца.

— Брось, Антон, нашел себе незаменимое место для жизни! Наш городишко. Луидза! Ты знаешь, откуда пошло это название? Псковский воевода привел сюда свое войско, посмотрел на наши озера, сравнил их с Чудским озером и назвал лужами, с годами название претерпело изменение, но факт остался фактом. В Луидзе мы живем, а точнее, в Луже!

— Я слышал другое, Андрис: наш городок назван в честь славной и прекрасной девушки Луизы, волшебные руки которой построили наш парк, очистили наши озера, наполнили их рыбой, и все, к чему прикасалась Луиза, становилось чудесным!

— Сказки это, Антон, байки для туристов. Я слышал, что говорил им директор музея. Этот чудак утверждал, что развалины замка сохранились потому, что камни скреплены раствором, на который в свое время ушло полтора миллиона яичных желтков. Чушь! Где могли взять столько яиц? В нашем районе?!

— Я не жил тогда, Андрис, но директор музея серьезный человек. Он говорит правду. И чем тебе плох наш город? Здесь вырос Строд. Ты сам говорил, что он герой.

— Говорил… Но Строд бежал из Луидзы. Бежал в Москву. Он был не дурак, этот Строд!

— Что ты говоришь, Андрис? Ты не в себе. Строд уехал из Луидзы, спасаясь от преследования полиции. Он создавал советскую власть в Якутии. Только потом переехал в Москву.

— И там погиб. Трагически, но погиб. Сам виноват. Жил бы себе спокойно. А то умер преждевременно. И что заработал? Памятник и славу. Тоже мне богатство! Зато все говорят: «Строд — герой!» Говорят. Ну и что? Я сам говорю. Мне это ничего не стоит. И будет надо, о тебе скажу. Самое лучшее! В этом можешь не сомневаться. Скажу. И ты учти, Антон, озера у нас глубокие, берега скользкие… Уезжай, уезжай по-хорошему! Понял? Я ухожу!

Андрис взял со стола неоткрытую бутылку вина и, не оглядываясь, вышел из дома, а Антон сидел в оцепенении, пока не пришла Илга.

— Дети уснули, — сказала она.

— Вот и хорошо, — очнулся Антон и смял почти что готовую фигурку черта. — Морской черт подождет. Слеплю-ка я другого!

Утром Илга увидела на полке нового черта, самого страшного из всех чертей Антона и в то же время с преглупейшей физиономией.

— Чудовище, но почему-то глупое? — спросила она Антона.

— Глупость — человеческая черта, я специально наградил это чудовище человеческой чертой, — ответил Антон.

— Зачем?

— Чтобы оставить ему форточку, надежду…

— Чудовищу, черту? — изумилась Илга.

— Черту, — опустил глаза Антон, — может, последнему черту в моей жизни…

— Последнему? Ты шутишь? — улыбнулась Илга. — Как ты сможешь жить без чертей?

— Как? Пока не могу никак. Посмотри на этого черта. Разве плох?

— Болтун с языком, закрученным в спираль? Смешной!

— Болтун и враль. А этот черт — бездельник и забулдыга. На Севере таких зовут бичами. Вроде получился.

— Похож на пьяницу Ивара.

— К сожалению, не только на Ивара. Я бывал на многих выставках, где висят портреты хороших людей, и вдруг я увидел там черта! Настоящего черта! Но с правильными чертами лица и, наверно, в жизни с правильными словами. А наизнанку — черт! Я-то вижу. Значит, человек иногда ошибается. Значит, ему не меньше, чем выставки, нужна галерея чертей, чтобы он мог лучше разобраться в том, где люди, где черти и где гибриды тех и других. Но когда откроют у нас эту галерею? Когда? Пока жив Андрис, вряд ли откроют…

— При чем тут Андрис? Ведь он твой друг, он чуть ли не каждый вечер бывает у нас!

— Может, больше и не придет.

— Андрис? Закроется бар, и он как миленький будет здесь! — засмеялась Илга.

— Наверно, будет! Но где тогда буду я? — улыбнулся Антон. — Чего ты удивляешься? В жизни всякое может случиться. Но будем надеяться на лучшее. Иди, тебе пора в школу.

Илга вышла из дома в смятенных чувствах, и когда она проходила мимо озера, то воды его показались ей одновременно торжественно прекрасными и опасными до жути, и тут она подумала, что Антон все-таки странный человек и шутит странно, шутит так, что не знаешь — смеяться после его слов или плакать.

В конце следующей недели Илга уехала со своим классом в Ригу. Там еще не было большого наплыва туристов, и поэтому школьников поместили в гостиницу «Даугава», откуда открывалась чудесная панорама города, но учеников она мало интересовала. Они как угорелые носились по лестницам, буфетам, чувствуя приволье и балдея от непривычного комфорта. И еще заметила Илга, что ребят тянет не в старую Ригу, место паломничества взрослых туристов, а в новые районы, где стояли современные дома и сверкали рекламы уютных кафе. Илга хотела сводить учеников в Домский концертный зал, но он был закрыт, так как орган отправили на ремонт, кажется в ГДР. Илга огорчилась, но поездкой она и дети остались довольны. С шутками, гомоном они уселись в автобус, и только тут Илга вспомнила об Антоне, о том, что в последние дни он почти не улыбался, был задумчив. Чем ближе подходил автобус к Луидзе, тем больше тоска и неясная тревога наполняли душу Илги. Автобус шел медленно, водитель вез детей и ехал не спеша, осторожно, в Луидзу прибыли, когда уже стемнело. Мрачные развалины замка и чернота озер в этот вечер испугали Илгу. Она побежала домой, но не застала там ни Антона, ни детей. Он должен был сегодня привезти их из Резекне. Несмотря на позднее время, Илга пошла на переговорный пункт, позвонила матери, и та сказала, что дети у нее, а Антон за ними не приезжал. Тревога в душе Илги переросла в страх, ей показалось, что она потеряла Антона, потеряла навсегда, но он не ушел от нее, как Гуннар, он не мог уйти, с ним что-то случилось, случилось что-то из ряда вон выходящее и, может быть, очень страшное. Илга послала телеграмму брату, просила его срочно приехать и после этого направилась в милицию. Дежурный сказал ей, что вчера вечером видел Антона в шашлычной вместе с директором музея. «Не беспокойтесь, — сказал Илге дежурный, — обойдется! Сейчас мы позвоним директору музея и все узнаем. Не беспокойтесь!» Но разговор с директором музея не успокоил Илгу. Директор рассказал, что они сидели с Антоном в шашлычной до закрытия, выпили две бутылки вина, не больше, говорили о делах, о том, что люди спешат куда-то и зачем-то, раньше жили спокойнее и были здоровее, все болезни от стрессов и от спешки. У директора музея в сорок пять уже остеохондроз, отложение солей в позвоночнике, еле поворачивает голову, прежде эта болезнь поражала человека только к концу жизни, а сейчас встречается даже у тридцатилетних. Антон слушал его и согласно кивал головой. Потом буфетчица Марта стала закрывать шашлычную, предложила им взять с собой бутылку, но они отказались. Директор пошел направо, а Антон налево мимо развалин и озер к своему дому. Больше директор его не видел, и, как выяснилось, на следующий день никто в Луидзе потом не встречал Антона.

А еще через день городок облетела другая весть — от Андриса ушла Вия. Собрала вещи и уехала к родственникам в деревню. Ее видели на автостанции — почерневшую, поседевшую, с красными от слез глазами. Глядя на нее, даже трудно было представить, что еще совсем недавно она была красивой женщиной. Вечером приехал Янис. Илга припала к его плечу, заплакала и долго не могла прийти в себя. В тот же день поздно вечером кто-то постучал в дверь.

— Это Андрис, — сказала Илга. — Не пускай его! Он наверняка пьян!

Брат подумал, покачал головой, но все-таки впустил Андриса. Таким пьяным и взбудораженным Илга не видела его никогда.

— Чего тебе? — сказала она. — Антона нет!

— Я знаю, — заплетающимся языком пробормотал Андрис. — И Вии нет! — Тут он уставился на полку с чертями, и его ноздри стали раздуваться, а из горла вырвался протяжный звук: — И-и-и-и-их! — прохрипел Андрис и неожиданно заговорил членораздельно: — Продай мне этих чертей, Илга, хорошо заплачу! Зачем они тебе? А деньги пригодятся. У тебя дети. Продай!

Илга посмотрела на брата, тот отрицательно покачал головой.

— Не хотите продать? Лучшему другу Антона? — ухмыльнулся Андрис. — Жаль! А то осталось бы у меня о нем хорошая память!

— Память? — вздрогнула Илга. — Может быть, Антон еще жив?

— Может быть, конечно, — засуетился Андрис. — Я так сказал потому, что его нет… и Вии нет… Вы не хотите уважить меня, я пойду!

Андрис вышел на улицу, не закрыв дверь, и Илга почувствовала, как в комнату пополз холод. «Наверно, с озер», — подумала Илга и попросила брата прикрыть дверь.

У магазинов, на лавочках у домов, у развешанного во дворах белья люди обсуждали исчезновение Антона. Многие считали, что он утонул, шел из шашлычной по мостику, был под градусом и свалился в озеро. Это мог видеть Ивар, он пьяный лежал на берегу, но он, наверно, спал. А вчера он подзадоривал Андриса, говоря ему, что Антон сбежал из Луидзы, как и Вия, что они теперь вместе. В ответ на эти слова Андрис схватил Ивара за ворот, стал душить, крича: «Нет Антона! Нет!» — а потом вдруг отпустил Ивара и растерянно вымолвил: «И Вии тоже нет». «Вия есть!» — многозначительно произнес Ивар, и Андрис покачнулся от этих слов, как от сильного ветра.

Старый Михлис, которому пошел девятый десяток, самый старый в Луидзе житель, выслушав сограждан, причмокнул языком и с загадочным видом сказал, что Антона погубил черт.

— Не смейтесь! — обиделся Михлис, он плохо видел и неважно слышал, но догадался, что люди недоверчиво отнеслись к его словам. — Черт всегда жил в Луидзе. Всегда, еще до того времени, когда я появился на свет. А это было очень давно. Я даже не помню когда. Этот черт гонялся за нашим Стродом, но Строд сначала перехитрил черта, уехал в Якутию, там совершил много славных дел, но потерял осторожность, и тогда черт настиг его. Да… Давно это было! А теперь черт погубил Антона, именно Антона! Подумайте почему?

Тут старик замолчал, и люди задумались, но не смогли ответить на вопрос Михлиса.

— Антон первый обнаружил этого черта и стал его лепить, чтобы таким образом показать людям! Мы зря считаем, что черти обитают в развалинах, на озерах, на кладбище. Черт среди нас — и первым его заметил Антон! — страстно выговорил Михлис.

— Но я часто беседовал с Антоном, и в последний раз он ничего не говорил мне ни о каком черте, — сказал директор музея, — правда, обещал передать свою коллекцию.

— Вот-вот, — прошамкал Михлис, — обещал передать коллекцию музею, чтобы люди скорее распознали черта!

— Но в коллекции много чертей! — возразил директор.

— Много, — сощурил глаза Михлис. — Да, чертово племя многолико, в нем очень нелегко разобраться. Но я не сомневаюсь, что черт погубил Антона. Черт, которого он обнаружил!

Старик покачал головой, чувствуя, что люди не верят ему, и, кряхтя, заковылял к дому.

В эти дни солнце не вставало над Луидзой, словно обходило городок стороной. Илга, посоветовавшись с братом, решила продать дом и перебраться в Резекне к матери. Коллекцию чертей она передала музею, оставив себе только последнего черта Антона, самого страшного.

— А морского черта он успел вылепить? — поинтересовался Янис.

— Не успел, — вздохнула Илга, — уже делал, но в последний момент передумал и вылепил чудовище — страшное и глупое!

— Чудовище не может быть умным, — сказал Янис, — иначе оно не было бы чудовищем.

Илга, дети и Янис уже были готовы к отъезду, когда прибежала соседка и сообщила, что ночью кто-то выкрал из музея чертей Антона.

Люди собрались у музея, обсуждая случившееся. Приковылявший сюда Михлис размахивал руками, кривил рот, обнажая поредевшие зубы:

— Что я говорил? Антона уничтожил черт! И этот черт выкрал фигурки, чтобы мы по ним не узнали его! Что я говорил?

Люди слушали Михлиса и почесывали затылки, они не верили в чертовщину, но уж очень логично говорил старик.

Прибывший из Резекне следователь отнесся к этой версии с улыбкой, сказал, что кража вполне объяснима, так как после гибели мастера цена его изделий резко увеличилась.

Илга принесла к следователю последнего черта Антона, следователь удивленно приподнял брови, покрутил черта в руках и сказал:

— Забавная игрушка! Ею можно пугать не только детей, но и взрослых. Но, к сожалению, это всего лишь игрушка. Она мне ничем не поможет.

Следователь вскоре уехал из Луидзы, не найдя следов, ведущих к разгадке исчезновения Антона. Люди тоже не могли сказать ничего путного по этому делу, и только старый Михлис с горящими глазами, как ненормальный, твердил свое: «Черт погубил Антона! Ищите чертей, которых он лепил. Он их раздарил многим людям, ищите этих чертей — и по ним вы разыщете черта, погубившего Антона!»

Перед самым отъездом Илга спустилась к озеру на место, где последний раз проходил Антон. Закутанная в платок женщина, увидев ее, отбежала в сторону. Илге показалось, что это была Вия, но, возможно, это только ей почудилось. Воды озера были печально спокойны, а старые развалины замка походили на кладбищенские памятники, на них только не было ни портретов, ни имен, ни дат рождения и смерти погибших.

Илга подумала об Антоне, об их жизни. Он и сейчас казался ей странным, даже странным в своем исчезновении, она и потом часто вспоминала его, глядя на беснующиеся волны моря, пытаясь разглядеть в них чертенка, которого увидел Антон. Волны изгибались, создавая различные фигуры, но то, что открыл мастер, она, несмотря на все усилия, так и не могла рассмотреть, но старалась. Неведомая сила тянула ее к воде, и даже в самые холодные дни, прикрыв лицо воротником пальто, она стояла на берегу и смотрела на волны.

В Луидзе еще долго обсуждали таинственное исчезновение Антона, но время притупляет боль, с годами о гибели мастера стали вспоминать реже. Зато о его жизни начали рассказывать легенды, хотя в общем-то говорили правду — и о том, что он, нуждаясь, за бесценок продавал чертей и переживал оттого, что работу его не признавали, но верил в свое призвание и в конце концов пусть на исходе жизни, но своего добился. И еще говорили, что всю жизнь он любил одну женщину, а женился на другой лишь для того, чтобы не провести старость одному, но, возможно, и не думал о себе, а просто пожалел почти наверняка обреченную на одиночество некрасивую женщину с двумя детьми. Тем не менее женитьбу на Илге многие горожане осуждали, считая, что брак без любви несчастлив для обоих супругов, а некоторые и потому, что хотели видеть в Антоне идеального мученика, пострадавшего в борьбе за идеалы, для осуществления которых они сами вряд ли пошевельнули бы даже пальцем. Антон стал гордостью городка, директор музея рассказывал о нем туристам, показывая им трех оставшихся чертей, и говорил, что старается восполнить коллекцию. Одного из этих чертей подарил музею старый Михлис, уже тяжело больной, страдающий от астмы, он решил учудить еще раз, обратив внимание людей на то, что после исчезновения мастера пьяница Ивар стал напиваться еще больше и деньги на выпивку, по-видимому, ему дает Андрис, к которому он стал частенько наведываться, а Андрис не такой человек, чтобы выбрасывать деньги на ветер. Тут что-то нечисто и, возможно, связано с гибелью Антона. Люди посмеивались над стариком, но не злобно, учитывая его годы, но в то же время считали, что не Андрис мог убить Антона, а наоборот — Антон Андриса, отбившего у него невесту, и вообще такой человек, как Андрис, не способен на злодейство, и пусть он не отличается добротой, но много лет занимает немалую должность. Конечно, его встречи с пьяницей объяснить нелегко, похоже, что Андрис даже побаивается Ивара, иначе не давал бы ему денег, но Андрис сам любит выпить, может, он просто жалеет Ивара. Даже самый бессердечный человек может с годами подобреть и научиться понимать состояние других. «Старость — не младость!» — вздыхали горожане, слушая внимательно Михлиса и думая, что стоит ли жить до таких лет, чтобы нести околесицу и смешить людей.

Только буфетчица Марта не смеялась над стариком. Она помнила, как на следующий день после исчезновения Антона утром прибежал в шашлычную Ивар, чем-то взбудораженный, выпил два стакана портвейна и ушел, даже не закусив, а потом до вечера наведывался еще дважды, последний раз с Андрисом. «Может, Ивар действительно что-то знает, — подумала Марта. — А этот Андрис не такой безгрешный человек, как кажется многим». Он никогда не расплачивается с нею, зная, что она имеет лишнюю копейку, нажитую на обвесе и недоливе. Но честный человек не стал бы пользоваться этим. Так поступает только жулик с жуликом. Но ей лучше помалкивать. Сама не ангел. Марта слушала людские пересуды и только качала головой. Кто-то вдруг предположил, что Антона мог убить Ивар. Жажда выпить может довести человека до любого преступления, но директор музея тут же отверг эту версию, сказав, что у Антона в тот момент не было денег и вообще Ивар хотя и пьяница, но человек богобоязненный. Это подтвердила Марта, защитив своего постоянного клиента, который хоть и пьет, но не обидит муху и вообще человек добрый, может, потому и напивается. Подозрение у Марты вызывал один Андрис, но и она усомнилась в его вине, когда он стал активно помогать музею в отборе материала о творчестве Антона.

Илга знала о том, что готовится такая экспозиция, в Резекне приезжал директор музея и выпросил последнего черта Антона. Несколько чертей отдала музею жена недавно умершего Михлиса, и неожиданно старая Анита принесла целую дюжину фигурок мастера, которыми Антон в трудное для него время рассчитывался с нею за молоко. На открытие экспозиции Илгу не пригласили, она узнала о выставке из телехроники. Диктор рассказывал об Антоне, а на экране телевизора что-то говорил Андрис с умильным выражением лица и пафосом, видимо что-то очень хорошее о своем земляке. Затем показали посетителей музея, и среди них мелькнуло полное недоумения лицо Ивара. Он смотрел на Андриса изумленными глазами, которые, как казалось, от напряжения вот-вот вылезут из орбит. Лицо Ивара поразило Илгу, рождая многочисленные подозрения и сомнения, разобраться в которых она не могла. В конце телесюжета крупным планом показали фотографию Антона, он улыбался и, как почудилось Илге, улыбался всем людям, и в первую очередь ей, детям. Илге всегда нравилась его улыбка, доверчивая и ласковая, но сейчас она подействовала на нее по-иному. Илга почувствовала раздражение, подумав, что не погубила ли мужа чрезмерная доверчивость к людям, ведь он искал человеческое даже в самых страшных чертях, видел, что они черти, но искал — и во всех ли нашел?

Кончился телесюжет, а Илга еще долго думала об Антоне, и раздражение постепенно покидало ее, так как она поняла, что он просто не мог относиться к людям иначе, и как показала жизнь, не он такой первый, не он последний и, как ни странно, таких людей не учат даже самые жестокие уроки предшественников, они продолжают неистово верить, мучаются, гибнут, но продолжают верить.

МЫШКИН И КОМПАНИЯ

Жили в небольшом городке Николы Яма три друга — мастер местной фабрики, учитель и подполковник в отставке.

Вечерами и в воскресные дни они не спеша ходили по улицам, о чем-то беседовали, спорили, а вот о чем — никто не ведал, хотя некоторых местных жителей и разбирало любопытство. С их точки зрения эти трое вели себя странно: никогда не шутили, фильмы смотрели с выбором, чаще те, на которых бывало немного зрителей, в библиотеке брали не зачитанные детективы, а другие издания, в том числе книжки, состоящие из одних стихов. Но тем не менее многие горожане симпатизировали этим людям и без них даже не представляли себе родного города.

Шли друзья по холмистой улочке, а вслед им с завистью смотрел рабочий молокозавода Степан Мышкин. Ему нравились эти люди, он бы с радостью поговорил с каждым из них, а поговорить ему было о чем. Он выписывал много периодики, прочитывал ее почти полностью, даже первые страницы «Литературки», где речь шла о писательской жизни, долго размышлял над прочитанным, что-то соображал, в чем-то сомневался, но поделиться своими мыслями ему было не с кем. Жена не понимала, о чем он говорит, она даже не знала большинство писателей по фамилии.

Степан интуитивно чувствовал, что с любым из этой троицы он нашел бы общий язык, но подойти и заговорить стеснялся, а в пивную, где легко завязывается беседа даже между незнакомыми людьми, они не ходили. Подойти к ним на улице он не решался и даже побаивался. Но было у него в жизни знакомство, о котором знали многие в городке и которым он гордился. По рассказам Степана, в Москве в самом центре в высотном доме жил его закадычный приятель, дипломат, разъезжающий по всем странам мира, человек много повидавший, добрый, отзывчивый и искренне любящий Степана Мышкина. Познакомились они с ним в поезде, в купейном вагоне и так понравились друг другу, что весь путь провели в вагоне-ресторане в задушевном разговоре. Дипломат рассказывал Мышкину о трудностях дипломатической службы. Степан говорил, что у них на заводе молоко ничем не разводят, иногда даже план перевыполняют, но свою корову иметь бы неплохо, но жена против, а сын мечтает о «Жигулях». Дипломат в ответ вздыхал, что держать корову не мешало бы и ему, — все-таки свое парное молоко и еще на продажу останется, а «Жигули» хотя и хорошая машина, но стоит дороговато и вообще ходить пешком намного здоровее, чем ездить в машине, даже в «кадиллаке», лучше в обыкновенном автобусе — тоже необходимая человеку физическая нагрузка.

Степан уже многим рассказывал о своей дружбе с дипломатом из Москвы, каждый раз вспоминая новые подробности их беседы. И чтобы никто в этом не сомневался, он заходил на почту и просил соединить его с другом.

— Вам какой город? — спрашивала телефонистка.

— Мне Москву! — гордо и громко произносил Степан. — Номер 200-27-84!

— Еще раз повторите, не так быстро, — попросила телефонистка.

— Пожалуйста, — повышал голос Степан. — Москва! Номер 200-27-84! Успели записать?

— Успела.

— Спасибо, девушка. Я буду ждать.

Степан победным взглядом окидывал других абонентов, ожидающих разговоров с Гальяновкой, Сосновкой и Беклешами, садился на стул плотно, прижимая спину к стенке стула, как бы сливаясь с ним и олицетворяя этим торжественность момента. Через некоторое время телефонистка сообщала, что московский номер не отвечает.

— Москва не отвечает? — вслух задумывался Степан. — Значит, снова его нет дома. Замотался, бедняга! Но ничего не поделаешь. Такая у него дипломатическая служба. Где он сейчас? В Замбии или Кампучии? Наверно, в Никарагуа. Горячая точка планеты! Спасибо, девушка! Я через недельку снова зайду!

Степан появлялся на почте регулярно, но никак не мог застать дома своего закадычного друга, тужил об этом, но не унывал, не сомневаясь, что слух о нем дойдет до заветной троицы и она сама решит принять в свою компанию Степана Мышкина как человека интересного, с которым поддерживает дружбу даже дипломат из Москвы. Степан не только гордился этим знакомством, оно согревало его душу, вселяя какую-то надежду на иную, более интересную обстановкой и событиями жизнь. Он настолько верил в эту дружбу, что порою забывал, что ее не существует и нет у него никакого знакомого дипломата. Московский телефон он называл правильно, но принадлежал этот номер моряку из Мурманского пароходства. Степан познакомился с ним действительно в поезде, в купе, они с ним действительно сидели в вагоне-ресторане, угощал моряк, и говорил в основном он:

— Понимаешь, вот какая картина. Треска, понимаешь? В больших жестяных банках. Вздутая банка — нам остается, хорошая идет… Понимаешь? Жена, дочка у меня, понимаешь? Я девять месяцев в году в море. Понимаешь? А то и все тринадцать! Однажды прилетаю из Лас-Пальмаса, подменили нас там, прилетаю, а дома никого. Ни моей жены, ни моей дочери! Понимаешь?! Вот такая картина! Будем здоровы! А зачем здоровье, зачем деньги, когда нету ни жены, ни моей… этой. Ну, ты понимаешь. А с другой стороны, как же без денег! Жена говорила: «Хватит кататься, устраивайся на работу в Москве». Устраивайся? А на сколько?! К чертовой матери! «Я моряк, говорю. Понимаешь?» Никто ничего не понимает и понимать не хочет! Ну хоть ты понимаешь?!

— Понимаю, понимаю, дело житейское, — успокаивал его Степан. — Нелегко тебе.

— Нелегко… Да, мне нелегко… А кому легко?! — багровел моряк. — Вздутая банка остается нам… Ах да, я про это уже говорил. Вот такая картина. Будешь в Москве — звони. Если застанешь. Мне теперь делать нечего. Запиши телефон.

Степан записал телефон, не раз вспоминал об этом моряке, но постепенно образ его стирался в его памяти — и из человека с грубыми чертами, с темно-красным от морских ветров и загара лицом он превращался сначала в моряка нежного, обаятельного, похожего на артиста Киндинова, а позднее на Соломина из кинофильма «Адъютант его превосходительства», человека интеллигентного и светского, но нашего и не иначе как дипломата, знакомство с которым было не только приятным, но и престижным.

Степан Мышкин посмотрел вслед удаляющейся троице и вздохнул: «Ну ничего, вот вернется мой из Гватемалы — уж с ним я душу отведу, посидим, поговорим вдосталь!»

Успокоенный этой мыслью, Степан шел домой, тоска на время отступала, но потом с новой силой охватывала душу, особенно зимой, когда за окном было темно, мела пурга и острее чувствовалось одиночество. Подняв воротник и опустив голову, Степан вышел из дома и быстрыми шагами направлялся к переговорному пункту.

— Вам чего, гражданин? — спросила у Степана Мышкина телефонистка. — Не видите, я разговариваю.

— Вижу. Но я Москву жду.

— Ждите. Когда соединят, вас вызовут.

— Час уже жду.

— Мы не виноваты. Канал занят.

— Так сколько же еще ждать?

— Я сказала — ждите! Не можете — сниму ваш заказ!

— Что вы, я подожду! — покраснел Степан. — Мне обязательно надо дозвониться!

— Тогда ждите, — сказала телефонистка и повернулась к женщине, разговор с которой прервал Степан Мышкин.

— Я их сама видела, — стала объяснять женщина, — он коляску катит, а она рядом идет, вроде как невеста. А сама, бесстыжая, ни на кого не обращает внимания. Он ей все говорит, говорит, а думали — приличный человек. Жена на похороны уехала, а он с молодой связался. И еще работает в исполкоме. Вот какие теперь времена!

— А как жена его приедет — такое будет?! — мечтательно произнесла телефонистка.

— Это точно! — авторитетно подтвердила женщина. — Жена этой бесстыжей повыдирает волосы, мужа по башке треснет чем-нибудь тяжелым, чтобы в себя вернулся, и еще напишет куда надо, чтобы его оттуда поперли! Я бы так сделала!

— Москва не отвечает! Кто вызывал Москву? — прокричала телефонистка.

— Я вызывал! — подскочил к окну Степан Мышкин.

— Ваш абонент не отвечает. Заказ перенести или отменить?

— Перенесите. Я еще подожду, — вздохнул Степан, — беда какая. Снова я его не застал. Наверно, укатил в свой Бенилюкс. Уже полгода дружка застать не могу дома — то он в Кампучии, то в Голландии, то в Сьерра-Леоне. Мотается и не знает, как я живу, что у меня нового!

— А чего у тебя нового? — нахально спросила полная женщина.

— У меня? — растерялся не ожидавший прямого вопроса Степан. — Как чего? Кабана забил. Почти шестьдесят кило. Сорок продам, остальное — себе. А он не знает!

— Кто? Кабан? — раскатисто засмеялась женщина, за ней телефонистка.

Степан огорченно махнул рукой на смеющихся женщин и вышел из здания почты. Постепенно телефонистки привыкли к нему, не спрашивая, набирали московский номер и потом с ухмылкой говорили, что номер не отвечает. Но однажды случилось непредвиденное. Мышкин взял трубку, как обычно услышал длинные гудки, но вдруг они оборвались и раздался осипший мужской голос: «Алле! Кто говорит?» Не ожидая такого поворота событий, Мышкин растерялся и не знал, что делать дальше.

— Алле! Говорите! Я вас слушаю! — требовал голос. — Кто это? Даша… Даша, почему ты не отвечаешь? Где ты? У мамы? Как дочка? Даша, приезжай! Я жду тебя, Даша!

— Говорите, — услышал Степан Мышкин голос телефонистки. — Говорите. Москва на проводе.

— Это не Даша, — собравшись с духом, произнес Мышкин. — С вами говорят из Николы Ямы.

— Откуда?

— Из Николы Ямы.

— Кто говорит?

— Ваш друг говорит. Вы должны меня помнить. Вместе ехали в поезде. В вагоне-ресторане. Помните?

— В каком вагоне?

— Ладно. Слушайте меня: Даша вернется. Она у матери. Где ей еще быть. Вы напишите, что перестанете мотаться, что будете всегда с ней. Она вернется. Вот увидите!

— Кто это говорит?

— Степан Мышкин из Николы Ямы!

— Откуда?

— Из Николы Ямы.

— Вас Даша просила позвонить?

— Нет, я сам по себе.

— Сам?

— Сам!

— Значит, советуете написать?

— Обязательно.

— А на вас сослаться можно?

— Говорите три минуты, — предупредила телефонистка.

— Можно!

— Еще раз повторите, кто вы и откуда?

— Степан Мышкин из Николы Ямы.

— Спасибо, Степан. Звони! — обрадованно просипел голос.

— Буду звонить, до свидания! — сказал Мышкин, аккуратно положил трубку и радостный вышел из почты.

«Ну вот и дозвонился. Есть у меня друг в Москве! Пусть званьем не высок, но друг! А ты, дорогой товарищ дипломат, заранее извини, если я тебе теперь звонить не стану. Больно ты занят. Но я на тебя не в обиде. Я понимаю — в посольстве дел много, бесконечные приемы с висками и устрицами. Я был в Москве и слышал, как на улице Герцена по микрофону говорили: «Машину посла Швеции к подъезду! Машину посла Кении к подъезду!» Лишней минуты у вас нету. Машину прямо к подъезду подают, чтобы вы попусту время не теряли. И вообще всю страну нашу за границей представлять — ох и трудное дело! Ответственность какая! Я понимаю. Ухо держи востро! Каждое слово, прежде чем сказать, ночь не спишь, обдумываешь. А то как же. Им только дай повод. И на приемах себя сдерживать надо. Виски не пей. Только шампанское пригуби, и все. Чтобы они чего не подумали. И, с другой стороны, под хмельком контроль над собой теряешь, можешь какой секрет выболтать или даже тайну. А они хитрые — прямо тебе на подносе несут бокалы, мол, пейте сколько хотите, у нас еще есть! И закуски настоящей не дают. Одни устрицы. Нет чтобы хлеба с маслицем поднести или горячей картошки с селедочкой и огурцом, нет, суют тебе сырых лягушек, зная, что ты эту пищу не употребляешь, и надеясь, что ты без закуски окосеешь и покажешь нашу страну в невыгодном свете. Я понимаю. Я телевизор смотрю каждый вечер и их повадки знаю. Трудно тебе, товарищ дипломат. Но ты им не поддавайся, помни, что у тебя в Николы Яме есть хороший друг Степан Мышкин, и если что потребуется, то не стесняйся, звони или телеграмму отбей. Я тебе ни в чем не откажу. Даже в долг дам без всякой расписки, за одно честное слово. А звонить, извини, больше не буду. Забот у тебя много, не до меня».

Поговорил Степан с москвичами, поднялось у него настроение, осмелел он настолько, что когда повстречал трех друзей, то уверенно подошел к ним и сказал:

— Я с вами пройдусь!

— Пройдемся, — улыбнулся один из них. — Будешь четвертым. У нас это не возбраняется!

ВЕЧНЫЙ ВСАДНИК

Молодой учитель литературы Игорь Анатольевич пристально вглядывался в очертания Машука, затем его воображение рисовало гору Бештау, а между ними облик молодого, грустного Лермонтова, каким он, возможно, и выглядел в тот момент, когда интуитивно чувствовал близкую гибель.

Игорь Анатольевич попытался представить себе Лермонтова старым, но не смог. Еще труднее было смириться с мыслью, что он давно ушел из жизни, поверить в это здесь, в Пятигорске, где каждый день из уст экскурсоводов и отдыхающих звучали его стихи и имя. Ощущение бессмертности поэта не могли нарушить ни скорбный обелиск на месте дуэли, ни отмеченная на кладбище его первая могила, ни памятник на городской площади, и казалось, что ночью поэт витает где-то в горах, а утром спускается в город и всюду слышится: «Лермонтов, Лермонтов, Лермонтов». В сознании учителя возникали последние месяцы жизни поэта — безудержное веселье, пикники, балы над Провалом, на который настилались доски, и под полковую музыку офицеры и дамы танцевали над бездной, или нашумевший в то время бал в Гроте Дианы, украшенном яркими тканями, коврами, светильниками, чьи огни отражало прикрепленное к потолку зеркало, а потом ночью одинокое и печальное гуляние по бульвару в предчувствии неминуемой беды.

Кончался отпуск. Игорь Анатольевич завтра уезжал из Пятигорска, а это было двадцать седьмое июля, годовщина гибели Лермонтова. У его музейного домика должен был состояться традиционный концерт, и учитель очень сожалел, что не может присутствовать на нем: автобус в аэропорт уходил рано утром.

Соседи по комнате решили устроить проводы, принесли несколько бутылок сухого вина, сыр, овощи, фрукты и разложили на столе.

Игорь Анатольевич хотел отказаться от застолья, но побоялся обидеть соседей, сел за стол, и хотя пил мало, но только поздно вечером спохватился, что завтра уезжать, а он еще не попрощался с Лермонтовским гротом, с памятной скалой и домиком поэта.

Учитель шел по накаленной за день и медленно остывающей мостовой и думал, что, очевидно, в такой же душный вечер по этой же улице шагал молодой поэт, расстегнув тесный воротничок, и с надеждой поглядывал на густые облака, прилегшие на склоны гор, и ждал грозы, которая прибьет пыль и принесет прохладу, но не дождался. Гроза разразилась назавтра, когда он лежал безучастный ко всему, уткнувшись лицом в землю, и взрывами грома, как салютом, небо отдавало ему последние почести и одновременно оповещало людей о великой беде. Но далеко не все из них сразу узнали об этом, а по-настоящему глубоко поняли и прочувствовали случившееся еще гораздо позднее и только сравнительно недавно осознали величие поэта.

Игорь Анатольевич приближался к домику и с каждым шагом все больше ощущал волнение, поскольку проникся необычайностью вечера, вечера за день до дуэли, когда еще можно было что-то исправить, изменить в жизни поэта и поломать жестокую судьбу.

Где тогда были друзья Лермонтова, почему медлили? Из-за лени или беспечности или не понимая, кого могут потерять завтра? Они жили здесь неподалеку, князья Васильчиков, Трубецкой… Может, они были его друзьями только по балам, пирушкам и другим веселым похождениям? Не хочется в это верить, тем более что они служили с ним вместе. Но почему не помогли тогда, в самую решающую минуту жизни? Ведь известно, что люди, даже не слывшие друзьями поэта, оберегали его. Генерал Граббе отослал Лермонтова на менее опасный левый фланг фронта, а генерал Траскин оставил его, вполне здорового, на лечение в Кисловодске. И как говорит легенда, даже горцы не стреляли в молодого русского офицера в красной канаусовой рубахе, зная, что в ней воюет поэт, ашуг, убить которого у них считалось тяжким грехом.

Неужели нельзя было предотвратить дуэль? Игорь Анатольевич мысленно перенесся на сотню с лишним лет назад, перед ним возник лениво поглаживающий усы секундант Лермонтова князь Васильчиков. Он стал что-то бубнить об офицерской чести, правилах, ритуалах, а учитель, не дослушав его, начал доказывать, что все это ничтожно по сравнению с потерей великого поэта. «Где сейчас Михаил Юрьевич? Что делает?» — не скрывая беспокойства, спросил учитель у князя, а тот небрежно заметил: «Наверно, дома, вечером поедет куда-нибудь отвлечься!» Тут взгляд князя неожиданно погас, и сам он постепенно растворился в туманной дымке прошлого. Перед взором учителя всплыли генерал Верзилин и его дочери, в доме которых поэт часто бывал. Их лица были испуганны и растерянны, но и они внезапно исчезли из его сознания, когда он подошел к домику и увидел у калитки странную, несколько неуклюжую фигуру в фуражке и сюртуке, поразительно походивших на те, что висели в музейной комнате поэта и прежде принадлежали ему. Фигура обернулась, свет луны упал на лицо, знакомое по портретам, много раз виденное лицо с печальными, пронзительными до боли глазами человека, познавшего горе и счастье, любовь и разочарование, близость и разлуку… Сходство с великим поэтом было настолько впечатляющим, что Игорь Анатольевич судорожно глотнул воздух и не своим голосом произнес:

— Это вы?

Фигура утвердительно кивнула головой и спокойно произнесла:

— А вы от князя Васильчикова?

— Нет, — еле вымолвил побледневший учитель, сердце которого от сильного волнения чуть не остановилось.

— А я думал, вас прислал князь, — вздохнула фигура.

— Нет, я сам пришел, — с трудом произнес учитель. — И кажется, не опоздал. Сегодня еще двадцать шестое!

— Да, завтра двадцать седьмое, — к удивлению Игоря Анатольевича, сравнительно спокойно констатировала фигура. — И вы знаете, что здесь будет?

— Конечно! — покраснел учитель и почувствовал, что силы постепенно возвращаются к нему. — Простите, Михаил Юрьевич, но я пришел ради того, чтобы сказать вам все, что думаю. Можно?

— Пожалуйста, я подожду, — разрешила фигура.

— Что я хотел сказать, Михаил Юрьевич, — волнуясь начал учитель, — вам жить надо! Вы еще столько напишете! Завтра дуэль. Но неужели нельзя ее избежать? Можно! Я уверен в этом. Многое от вас зависит! Вы живете рядом со своим петербургским другом князем Васильчиковым, товарищем по военному училищу Мартыновым. Прибыв в часть, вы обрадовались встрече с ним и воскликнули: «Мартышка здесь!» Ведь правда же?

— Кажется, было такое, — согласилась фигура.

— Ну вот, — более уверенно продолжал учитель. — Еще скажу. Летние месяцы в Пятигорске наполнены жизнью. Приезжает много прелестных женщин. Вы одновременно флиртуете с француженкой, с дамой из Петербурга… Может, вы хотите забыться, заглушить боль раны от погубленной любви к Кате Сушковой? Я вас понимаю. Она теперь недоступна. Екатерина Александровна Хвостова — верная супруга умного и состоятельного дипломата. Кстати, в своих посвящениях вы прибегаете к буквенным обозначениям, например Н. Ф. И. Сколько потом сил и времени затратят ученые, чтобы расшифровать их, через сколько мук и препятствий пройдут они на пути к разгадке. Поэтому будьте добры, если возможно, указывайте имена и фамилии полностью. Я отвлекся. Мы говорили о вашей сердечной ране. А может, вас раздражает местное общество, чванливое и напыщенное, и, чтобы забыться, вы продолжаете любовные игры с его женской половиной?

Фигура опустила голову, то ли соглашаясь с учителем, то ли стараясь не мешать ему.

— Я прав? — остановился учитель, но, не услышав возражений, продолжал: — От вас достается и мужчинам. Вы часто задеваете поручика Лисаневича. Вы томитесь по литературной работе, пишете в Тарханы: «Я все надеюсь, милая бабушка, что мне все-таки выйдет прощение и я смогу выйти в отставку». Но император Николай не простит вам отправки за границу молодой и красивой девушки, которую он метил в свои наложницы. Вы ждете прощения, а его все нет и нет. Отчаяние охватывает вас. И даже воспетые вами горы порой кажутся тюремными стенами, их хочется преодолеть и оказаться на воле. В доме генерала Верзилина, где собирается местное общество, ваши стихи слушает профессор медицины Дядьковский и восклицает: «Что за человек! Этакий умница! А стихи его музыка, но тоскующая».

Тоска железными оковами сжимает вашу душу. Извините, Михаил Юрьевич, но избавиться от них, избавиться любым путем стараетесь вы в вихре балов, любовных романов и саркастических выпадов. Вы забыли свои признания Наталье Николаевне Пушкиной о том, что иногда бывали несправедливы к людям. Видимо, правильно говорят старики, что в молодые годы больше живешь собой, о людях начинаешь думать позже, с годами, но вы — поэт, вы чувствуете человеческие души лучше и глубже большинства смертных. И только оковы военной службы, пребывание в пошлейшем обществе породили отчаяние, и в результате вы порою чрезмерно раздражительны.

Фигура в отчаянии развела руками.

— Я вас понимаю, Михаил Юрьевич, трудно сдержаться, — смутился Игорь Анатольевич, — но надо. Мартынов любит наряжаться в черкесский костюм, подчеркивающий статность, покрасоваться собой. Он недалек, примитивен, ограничен своим «я», для него не играет роли ваш талант, но он вам не враг. Мартынов просит не шутить над ним в присутствии женщин. Он увлечен одной из дочерей генерала Верзилина. Напыщен. Смешон. И бог с ним. Проявите к нему снисходительность. Великие люди обычно добры и снисходительны к менее одаренным. Но дикая тоска и предчувствие неминуемой беды мутит ваш ум, разрывает душу, вы взволнованны, раздражительны, не можете успокоиться, не владеете своими эмоциями и с издевкой говорите о Мартынове: «Этот горец с большим кинжалом!» Горец! Сейчас это слово звучит по-доброму, даже гордо. А в ваши времена военные называли горцев хищниками, то есть звероподобными существами. Сорвалась неловкая фраза. Можно отшутиться, извиниться, наконец. Мартынов опять просит вас не шутить подобным образом при дамах. В доме генерала Верзилина, где происходил этот разговор, воцарилось молчание. Все ждали ваш ответ. Извините, Михаил Юрьевич, поступить мудро и тактично вы не смогли — по молодости своей, по душевному расстройству. Не могли? А может, не хотели, мучимые предчувствием гибели и невольно стремящиеся к ней?! По рассказу падчерицы генерала Верзилина, в тот решающий момент вы с вызовом, с пренебрежением в голосе спросили Мартынова: «Что же, на дуэль, что ли, вызовешь меня за это?» Мартынов сказал «да». Каким страшным и убийственным может быть это слово «да», чаще всего означающее совсем обратное. Умереть, прожив четверть века, несправедливо и вдвойне обидно уйти из жизни, не отдав ей весь пыл своей души. Я не поучаю вас, Михаил Юрьевич, а говорю так только потому, что знаю, кто вы в поэзии и кем могли бы стать еще. Нелепо погибать из-за случайной ссоры. Завтра дуэль, еще можно предотвратить ее, сдержите себя, сдержите, Михаил Юрьевич! Михаил Юрьевич!!

— У вас все? — подняла голову фигура.

— Все, — пораженный неожиданным вопросом, растерянно выдохнул учитель.

— Хороший монолог. Трогает! — заключила фигура. — Наверное, недавно написан. Я его не встречал в сценарии.

— В каком сценарии?! — выпучил глаза учитель.

— В сценарии завтрашнего концерта. Вы, разумеется, участвуете в нем? — сказала фигура.

— Нет, я утром улетаю домой.

— Зачем тогда вы пришли сюда?

— Прощаться.

— С кем?

— С вами, то есть с домиком, — поправился учитель, приходя в себя и пытаясь разглядеть в темноте очертания домика. — А как здесь оказались вы?

— Пришел репетировать.

— Что?

— Свою роль. Завтра здесь состоится концерт, посвященный Лермонтову. Разве вы не слышали об этом?

— Слышал. Но почему вы репетируете так поздно?

— Потому что вечером здесь никого не бывает. И к тому же не столь душно, как днем.

— Простите, но вы и Лермонтов — одно лицо!

— Это так. Меня даже приглашали сниматься в фильме о Лермонтове. Я прошел кинопробы, был счастлив, считал, что наконец-то мне повезло, я сыграю роль, о которой мечтал всю жизнь, но… Заболел режиссер и уже не поднялся. В кино так бывает. После смерти режиссера начатая им работа не продолжается.

— Это я понимаю, но вы же спрашивали у меня — от кого я пришел — и называли князя Васильчикова?!

— Да, я так в шутку называю своего товарища. В каждом концерте он играет роль князя. У нас с ним была назначена репетиция, но он может играть с листа, наверно, потому и не явился сюда. А мне перед выступлением нужно порепетировать в декорациях, в костюме, вжиться в образ.

— Значит, вы тоже артист?

— Артист. Играю простаков в местном театре музыкальной комедии. Драматического театра у нас нет, и он вряд ли когда-нибудь откроется. Курортное место. Тут существует мнение, что отдыхающие должны только развлекаться. Никаких переживаний. Близко отсюда в Ессентуках построили прекрасный театр, но там в основном выступают эстрадные гастролеры. Я играю одни и те же роли, но не унываю. У меня есть отдушина. Раз в год двадцать седьмого июля, как на праздник, я иду к домику Лермонтова и читаю там стихи от его образа… Мне верят. Мое чтение волнует слушателей. Их бывает много. Приходят отдыхающие, съезжаются поклонники поэта со всех Минеральных Вод. Приползает едва ли не в буквальном смысле слова глубокий старичок, ему под девяносто, рассказывает, что в двадцатые годы он знавал падчерицу генерала Верзилина Эмилию. Она дожила до нашего времени и пыталась сохранить домик Лермонтова в неприкосновенности, туда хотели вселить пожарную охрану, но она не допустила. Было это так или иначе — сейчас сказать трудно. Другой старичок, в прошлом парикмахер, утверждает, что стриг Сергея Есенина, который приезжал в Кисловодск вместе с Айседорой Дункан. Сверили время, и оказалось, что в эти дни Есенин находился за границей. Но парикмахер клянется, божится. Наверно, ему очень хотелось постричь Есенина — и с годами мечты в его голове превратились в быль, которой не было. А вы говорили о Лермонтове очень убедительно и логично.

— Я прочитал много библиографической литературы, воспоминания современников, кое-что сам додумал! — не без гордости признался Игорь Анатольевич.

— Значит, я не случайно принял вас за новоиспеченного Андроникова, который приехал на концерт и, как и я, пришел репетировать, — улыбнулся артист. — Вы знаете, я тоже думал о том, почему никто не предотвратил ту страшную дуэль. Впрочем, история богата подобными фактами. Надо учесть, что тогда Пятигорск был маленьким городком, и не столь удивительно, что в нем не нашлось человека, который помешал бы смертельному поединку. Другое дело — Италия. Целая страна! Эпоха Возрождения! Все знают, что Леонардо да Винчи и Микеланджело ссорятся между собой, враждуют, особенно волнуется Микеланджело, не упускает случая уколоть Леонардо, унизить его и даже обругать. Считает, что Леонардо в своей работе копирует жизнь, а сам он заново создает ее. Пытается доказать, что его соперник ничтожество. И что же получается в результате? Одного грызет злоба, другого сжигает незаслуженная обида. Оба нервничают. А с разбитыми нервами не столь хорошо работается. Особенно творческому человеку. По себе знаю: потреплют нервы — уже не так репетируешь. Не на том уровне. А если большой талант нервировать? Можно двух-трех шедевров недосчитаться! И обидно до ужаса, и поразительно, что во всей Италии не нашлось человека, который сказал бы: «Леонардо и Микеланджело, вы гении! Что? Ладно. Микеланджело, вы более гениальны. Но вы оба великие художники. Пожалуйста, соревнуйтесь, но честно, не оскорбляйте друг друга. Живите в дружбе, уважении и творите на благо всех людей!» Неужели некому было их помирить? Неужто не нашлось человека?!

Учитель и артист отрешенно замолчали, не замечая ни друг друга, ни окружающего мира. И где они находились в эти мгновения — в середине прошлого века или в эпохе Возрождения, во временах Римской империи или инквизиции, о ком думали — знал только каждый из них. Первым прервал молчание артист:

— Извините, уже поздно, мне еще надо поработать.

— Пожалуйста, пожалуйста, — засуетился учитель, — я пришел только попрощаться с дорогим мне местом.

— Спасибо за любовь к Лермонтову, очень рад был вас послушать! — поблагодарил артист и крепко пожал руку Игоря Анатольевича.

Улочка от домика Лермонтова вела к центру города, но учитель свернул налево в переулок, ему хотелось остаться одному. С гор повеяло прохладой, стало легче дышать, и не хотелось возвращаться в душную санаторную комнату. Игорь Анатольевич вспомнил о своих учениках и подумал, что на одном из первых уроков непременно расскажет им о том, что надо бережно и чутко относиться к людям, творящим прекрасное. Расскажет о друзьях Лермонтова, Пушкина… Кстати, о друзьях великих людей известно немало. А о врагах? До сих пор не раскрыто имя человека, написавшего пасквиль, который привел к дуэли Пушкина и Дантеса. Это имя надо найти, извлечь из толщи тьмы и веков, чтобы поставить в один ряд с Геростратом, Сальери, чтобы все губители прекрасного знали, что рано или поздно их имена будут преданы вечному позору.

Облака уплывали за горы, и звезды на пятигорском небе засверкали на полную мощность. Учителю показалось, что продолжается день, только наступила его притемненная, печальная часть, и мысли Игоря Анатольевича вновь возвращались к Лермонтову, к другим великим людям — и больше к тем, кто преждевременно покинул мир. Их жизни представлялись полными таинств, недосказанности и окутанными ореолом страданий, а судьбы виделись бесконечно несправедливыми. Ведь дуэли, на которых погибали эти люди, выглядят необязательными, иногда похожими на самоубийства. И порою эти люди не только не пытались вылечить свои недуги, а, наоборот, усугубляли их, казалось, спешили уйти из жизни, наверно будучи не в силах изменить ее и помочь современникам. А может быть, далеко не все современники понимали их — и наступал момент, когда без ответной теплоты и поддержки не оставалось духа жить дальше. И пусть кое-кому их поступки и поведение кажутся странными и даже нелепыми, пусть эти люди в чем-то ошибались, но перед ними нельзя не преклоняться. За свои короткие жизни они успели создать столько светлого и доброго, на что у других ушло бы две, а то и три полных жизни.

Игорь Анатольевич еще долго бродил по пустынному городу и не заметил, как подошел к шоссе, по которому неслась легковая машина, за ней прошумел самосвал, а вскоре затарахтела целая колонна наполненных гравием грузовиков, но Игорю Анатольевичу слышались лишь цоканье копыт, скрип телег и фаэтонов.

Солнце выходило из-за гор, на фоне неба все рельефнее вырисовывался склон Машука, и учитель замер в восхищении, увидев — и, как ему показалось, наяву, — что по горной дороге мчится на коне молодой поэт в мундире поручика. Фуражка сбилась набок, глаза горят, ветер свистит в ушах, а смелый всадник скачет, припав к гриве коня, возможно, спешит к любимой или друзьям, возможно, гонит коня, обуреваемый рождением чудесных стихов, а возможно, гонимый судьбой, рвется навстречу смерти. Он мчится во весь опор, но не исчезает вдали.

1976—1980

Content

Вечный всадник

ПОВЕСТИ

В МОСКВУ ЗА ПЕСНЯМИ

I

II

III

IV

V

VI

VII

СНЕЖНЫЕ И ДРУГИЕ ЛЮДИ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

РАССКАЗЫ

СЛУЧАЙ В ЛЕСУ

ЛОДОЧНИК И РУСАЛКА

БЫСТРЫЕ ДЕНЬГИ

ЧЕРКЕС НИКИШИН

ВАРЬКА И БОРОДУЛЯ

БЕСОВСКИЕ ШТУЧКИ

НЕВЕРОЯТНОЕ ДЕЛО

СПИХАЧЕСТВО

ОТГУЛ

КОСТЬ

КИНОГИПНОЗ

СМЕРТЬ КОЩЕЯ

ВЫСШАЯ ФОРМА

БЛОКНОТ В СЕБЕ

ФОКУС И ИСКУССТВО

ФОТОГРАФ

ГРАФ ВОЛОДЯ

ЭКСТРАСЕНС

ЧУРИКОВ И ЧАРЛИ ЧАПЛИН

ЧУДО В КОСТЕРАХ

ЦЫГАН ЛЯЛЯ

ЛЮДИ И ЧЕРТИ

МЫШКИН И КОМПАНИЯ

ВЕЧНЫЙ ВСАДНИК