Фредерик Марриет

БРАКОНЬЕР

ПРИКЛЮЧЕНИЯ СОБАКИ

БРАКОНЬЕР

ГЛАВА I. В которой больше пива, чем дельных доводов

Была бурная ветреная ночь в начале ноября 1812 года. По большой дороге около местечка Грасфорд, на юге графства Девон, проходили трое мужчин. На небе было почти полнолуние, но луну то и дело закрывали проносившиеся сплошными вереницами густые темные облака, так что окрестный ландшафт освещался лишь урывками, ненадолго, с большими промежутками, по большей же части он оставался погруженным в темноту. Резкий, насквозь пронизывающий ветер гнул и качал во все стороны безлистые ветви деревьев, которыми дорога была обсажена по обеим сторонам.

Три вышеупомянутых человека, по-видимому, уделили чересчур много внимания пиву, которое подавалось в трактирчике под вывеской «Кот и Скрипка», находившемся в полумиле от Грасфорда. Из этого трактира они только что вышли. Двое из них, впрочем, были сравнительно трезвы и помогали идти третьему, который насилу передвигал ноги, поддерживаемый товарищами под руки. Вследствие его тяжести, а также может быть и собственного подпития, они шли не прямо, а зигзагами, мотаясь по дороге то вправо, то влево. Так дошли они до моста через одну из тех быстрых речек, которых так много в Девонском графстве. Войдя на мост, они, как бы по безмолвному уговору, положили бесчувственное тело товарища возле мостовых серил и в течение некоторого времени молча переводили дух. Один из них сам тоже довольно грузно облокотился на перила. Это был высокий стройный мужчина лет сорока в черном сюртуке и в слишком узких для него брюках, первоначальный цвет которых мы бы затруднились определить. На голове у него была шляпа пасторского образца, также очень поношенная. Вообще костюм на нем был весь потертый, но несомненно видавший лучшие дни. Вся наружность этого человека громко говорила о том, что он раньше занимал совершенно другое положение в обществе. Так оно и было в действительности. За несколько лет перед этим он заведовал одним средним учебным заведением и получал хорошее жалованье, но привычка пить довела его до падения и разорения, и теперь он был просто учителем в начальной народной школе в Грасфорде, получая грошовую плату, по два пенса в неделю с ученика. Злополучная страсть к вину у него не проходила, и как только он получал свое недельное жалованье, так сейчас же и пропивал его в трактире или в пивной. Второй товарищ был совсем в другом роде — приземистый, коренастый, широкоплечий. На нем были короткие штаны, гетры, ботинки на шнуровке и толстая бумазейная куртка охотничьего покроя. По профессии он был разносчик.

— Как странно, — сказал разносчик, первый нарушая молчание и указывая на бесчувственное тело пьяного человека, лежавшее у его ног, — ведь вот пиво свалило его с ног, а между тем говорят, что оно кидается в голову. Если в голову, то при чем же тут ноги?

— Вы не хотите сообразить, а между тем это ясно, — отвечал народный учитель, который был несравненно пьянее своего собеседника, — ведь голова, когда в нее кидаются хмельные пары, становится тяжелее, а ноги, следовательно, легче центр тяжести перемещается, и человек не может удержаться в вертикальном положении, а принимает горизонтальное, то есть попросту падает. Вам понятно такое объяснение?

— Пиво, которое мы пили, было, действительно, очень тяжелое, — отвечал коробейник, — и в этом я с вами согласен, но ведь пиво вливается не в голову и не в ноги, а в желудок, который находится в самой середине тела. Как вы вот это обстоятельство объясните, мистер Фернес?

— Байрс, вы не про то совсем говорите. Вы говорите про остающееся внизу, про осадок.

— И не думал я говорить про остающееся. Это значило бы говорить про то, чего нет. Вы весь кувшин опорожнили, так что ни капли не осталось.

— Хорошо, Байрс. Сейчас видно, что вы не были в гимназии. Теперь я попробую объяснить вам так: когда человек вливает себе в желудок некоторое количество крепкого напитка, то спиртные пары, как более легкая часть этого напитка, поднимаются ему в голову и желают ее тяжелой. Понимаете?

— Нет. Как же это от легкой вещи другая вещь может сделаться тяжелой? Это невозможно.

— Невозможно? А вы поглядите на этого несчастного человека, угостившегося не в меру. Вот вам и доказательство.

Говоря это, школьный учитель покачнулся и ухватился за перила.

— Совершенно верно. Я вижу, что он пьян, но я желаю знать, каким образом он дошел до опьянения.

— Пил — и допился.

— Это я и без вас знал.

— Так для чего же вы спрашиваете? Не лучше ли будет, если мы поскорее доставим этого человека к его несчастной жене, которая, вероятно, давно его ждет. Прескверная это вещь, когда кто пьянствует. Недаром говорит пословица: «если ты хочешь отнять у врага его мозг, налей ему побольше в глотку».

— И всего-то полпинты выпил Рошбрук, — сказал коробейник, — а что с ним сделалось! Это оттого, что он, как говорят, был ранен в голову, и у него вытекла половина мозгов. За это он и пенсию получает.

— Да, семнадцать фунтов в год, каждые три месяца, и без всяких вычетов, причем и ходить за получением близко — всего четыре мили. Тоже вот и правительство наше — нашло кому благодетельствовать! Разве это работник? Нет. Он ничего не делает, только пьет целые дни и валяется на постели. А вот я, несчастный, ложусь поздно и встаю рано, и должен обучать здешних молодых олухов грамоте за два пенса в неделю. Справедливо ли это? Знаете, дружище Байрс, для человека часто бывает благодетельно то, что с виду далеко не похоже на благодеяние. Мне кажется, что если мы эту несчастную тварь сейчас возьмем и сбросим с моста в речку, то мы сделаем доброе дело. Все неприятности этого человека разом кончатся.

— И себя избавим от неприятности тащить его до дому, — прибавил Байрс, затеявший поднять на смех своего более пьяного товарища. — Я с вами совершенно согласен. Для чего оставлять ему жизнь? Это бесполезный человек, который только даром хлеб ест, паразит, пиявка, питающаяся потом и кровью народными, как пишут в нашем «Воскресном листке».

— Совершенно верно, мистер Байрс.

— Так как же? Кидать его, что ли?

— Нет, нет, погодите. Надо подумать, — возразил школьный учитель, берясь рукой за подбородок и соображая.

С минуту продолжалось молчание, наконец, учитель объявил:

— Нет. Я передумал. Этого нельзя. Я не могу. Он угощает меня пивом. Если бы он не получал пенсии, не было бы и пива. Такова посылка и таков вывод. С моей стороны это было бы черной неблагодарностью, и потому я никак не могу согласиться на ваше предложение. Нет, никак не могу, — продолжал учитель, — и даже буду защищать его против ваших кровавых намерений.

— Мистер Фернес, вас самих, должно быть, несколько развезло от пива. Ведь это же вы предложили сбросить Рошбрука с моста, а вовсе не я.

— Поосторожнее будьте в своих словах, мистер Байрс, — возразил народный педагог. — Вы что же это — обвиняете меня в убийстве или в покушении на убийство?

— Ни в чем я вас не обвиняю, но только вы предлагали мне сбросить его с моста, это я сказал, говорю и всегда скажу.

— Дружище Байрс! Принимая во внимание то состояние, в котором вы находитесь, я оставляю ваши слова без последствий. Пойдемте скорее, а не то я боюсь, что мне придется тащить уже не одного человека, а целых двух. Берите его за эту руку, я возьму за ту, и поднимем его.

Пьяного опять потащили под руки, и он шел, бессознательно передвигая ноги. Вскоре компания добрела до одного коттеджа, в дверь которого народный педагог забарабанил так, что она зашаталась на петлях. Вышла отпереть высокая красивая женщина со свечкой в руке.

— Я так и знала, — сказала она, качая головой. — Старая история: теперь будет болен всю ночь и пролежит в постели до половины дня. Как тяжело быть замужем за пьяницей! Ну, что ж, вносите его, и сердечно благодарю вас за ваше беспокойство.

— Это верно, мы с ним порядком намучились, — заметил учитель, опускаясь на стул, после того как товарищ его и Байрса был уложен на кровать.

— Воображаю! — отозвалась женщина. — Мистер Фернес, не выкушаете ли вы легкого домашнего пива?

— С удовольствием, и мистер Байрс, я думаю, тоже не откажется. Какая жалость, что ваш муж не довольствуется одним домашним пивом.

— Да, действительно, — согласилась мистрис Рошбрук.

Она сходила в погреб и принесла кварту пива. Народный педагог выпил половину и передал посудину Байрсу.

— Где мой маленький приятель Джо? Наверное, крепко спит теперь?

— О, давно спит! Да ведь уж и мне бы самой пора спать: время-то позднее, первый час.

— Совершенно верно, мистрис… Покойной ночи, Рошбрук. Идем, мистер Байрс. Мистрис Рошбрук намерена ложиться в постель.

Народный учитель и разносчик ушли из коттеджа. Мистрис Рошбрук с минуту подождала, потом старательно заперла дверь.

— Ушли! — объявила она, возвращаясь к мужу. Со стороны всякий удивился бы до бесконечности, если бы мог видеть, как Рошбрук при этих словах жены быстро встал на ноги — совершенно трезвый. Это был высокий, стройный красивый мужчина, нисколько не похожий на пьяницу.

— Милая Джен, — сказал он, — погода хоть и ужасная, но я должен торопиться. Готово мое ружье?

— Все готово. Джо лежит на кровати, но совсем одетый, и встанет в одну минуту.

— Сейчас же позови его, времени нельзя терять ни одной секунды. Этот пьяный дурак Фернес предлагал бросить меня с моста в реку. Счастлив их Бог, что они не попробовали этого сделать, а то мне бы пришлось успокоить их навеки, чтобы они не болтали… Немой где?

— В прачечной. Я сейчас приведу и Джо, и его.

Женщина вышла из комнаты, а Рошбрук взял ружье и всю амуницию и снарядился в поход. Минуты через две вбежала в комнату выпущенная из прачечной великолепная овчарка и спокойно улеглась у ног хозяина. Вслед за собакой вошла в комнату мистрис Рошбрук в сопровождении худенького, тоненького мальчика лет двенадцати. Он был не по летам мал ростом, но казался проворным и ловким, как кошка, и очень энергичным. Никак нельзя было подумать, что он только сейчас проснулся. Его большие глаза были ясны, как у сокола, на лице не видно было ни малейших следов сна. Он степенно, но проворно вскинул на плечи сумку, взял в руку пук бечевок для силков и стал ждать отца. Мистрис Рошбрук загасила свет, тихонько отворила дверь на улицу, внимательно посмотрела кругом и вернулась к мужу. Тот тихо свистнул, давая сигнал мальчику и собаке, и вышел из дома. Не было произнесено ни одного слова. Дверь тихо затворилась, и все трое, крадучись, удалились прочь.

ГЛАВА II. В которой автор официально знакомит читателя с героем рассказа

Прежде чем продолжать наш рассказ, мы считаем уместным объяснить читателю то, что могло показаться ему непонятным, судя по одной первой главе.

Джозеф Рошбрук, ушедший из коттеджа с сыном и собакой, был уроженец того селения, в котором жил. Во времена его молодости, то есть лет за сорок до начала нашего рассказа, законы против браконьерства были не так строги и не так строго применялись, как в то время, к которым рассказ относится. Юношей Рошбрук очень любил шататься с ружьем по чужим владениям, как до него делал его отец, и ни разу не попадался. После нескольких лет браконьерства, превосходно, до тонкости изучивши все окрестности на многие мили кругом, он в один прекрасный день, загулявши на ярмарке, дал себя завербовать под пьяную руку в пехотный полк. Через три месяца полк отправили в Индию, где он пробыл одиннадцать лет, после чего был возвращен в Англию. Отсюда через полгода по случаю войны его отправили в Средиземное море, и там он оставался двенадцать лет. Рошбрук все время находился при полку, участвовал во всех его походах и в последний год службы получил тяжелую рану в голову, после чего был уволен в чистую отставку с пенсией. Он решил вернуться в родное село, найти там себе небольшую работу и, опираясь на пенсию, устроить свою жизнь более или менее сносно. На родине его почти никто не узнал. Одни сами эмигрировали, многих других сослали за браконьерство, так что вместо друзей и знакомых он нашел совершенно чужих людей и сам оказался для всех чужим. Состав землевладельцев также сильно переменился: вместо сквайра такого-то или баронета такого-то оказывался то какой-нибудь крупный фабрикант, то разбогатевший купец, ликвидировавший свою торговлю и купивший себе имение. Все было ново для Рошбрука, и на своей родине он не чувствовал себя дома. Проговорить, отвести душу он мог только с Джен Эшли, красивой молодой девушкой, которая служила горничной в замке местного землевладельца. Она была дочерью одного из его прежних друзей, сосланного за браконьерство. Двадцать четыре года тому назад, когда Рошбрук только что покинул родину, она была еще ребенком и не помнила его, но зато помнила многих из его сверстников и приятелей и могла кое-что о них порассказать. То обстоятельство, что ее отец пострадал за браконьерство, было в глазах Рошбрука лучше всякой рекомендации, и он кончил тем, что женился на Джен. В нем разом проснулась вся его прежняя страсть к браконьерству, а жена не только не сдерживала ее, но напротив того — поощряла. Кончилось тем, что года через два после женитьбы Джо Рошбрук сделался самым отчаянным браконьером во всей округе. Он часто навлекал на себя подозрение, но ни разу не попадался. Спасало его то, что он умело прикидывался пьяницей по совету жены, которая подметила, что пьяниц почти никогда не подозревают в браконьерстве. Женин совет принес ему огромную пользу: как только ему удавалось доказать перед судьей, что в данную ночь его привели домой бесчувственно пьяного, судья сейчас же его отпускал. Пьяный человек какой же браконьер? Это считалось лучше всякого алиби. О Рошбруке установилось мнение, что он здорово выпивает и живет на пенсию и на то, что заработает его жена. Никому и в голову не приходило, что он, напротив, сам добывает себе на хлеб ночною работой и даже откладывает кое-что на черный день. Впрочем, Джо Рошбрук и на самом деле был при случае не дурак выпить, хотя и жаловался на боль от раны в голове, но гораздо чаще он просто притворялся пьяным и делал это всякий раз, когда ночь бывала светлая при благоприятном для ночной охоты ветре. В первой главе мы как раз такой случай и описали.

Мальчик Джо — наш будущий герой. Читатель, вероятно, уже и сам об этом догадался. Джо родился у Рошбруков в первый же год их брака, и больше у них детей не было. Это был тихий, умный, не по летам рассудительный мальчик, до крайности набравшийся от отца любви к ночным прогулкам. Изумительна была в таком маленьком человеке эта смесь чрезвычайного благоразумия и осторожности с неутолимой жаждой приключений. Правда, отец рано приучил его расставлять силки и прятать дичь, тогда как другие дети в этом возрасте могут разве только еще бегать в чужой лес за ежевикой. Семи лет Джо уже умел не хуже отца расставить силок и был посвящен во все тайны запретного искусства ловить чужую дичь. От постоянного недосыпания по ночам мальчик был худ и мал ростом, но это только способствовало отклонению от него всяких подозрений. Днем Джо аккуратно ходил в школу мистера Фернеса и, проводя без сна большую часть ночей, оказывался все-таки одним из самых лучших учеников. Никому в голову не могло бы прийти, что этот белокуренький мальчуганчик с такими ясными тихими глазами, такой прилежный к ученью, почти ежедневно проводит половину ночи в опасных экскурсиях, за которые закон не гладит по головке. При этом Джо давным-давно зарубил себе на носу, что молчание — золото, и на него можно было положиться, что он никогда не выдаст, никогда не скажет лишнего слова. На это он был способен не больше, чем пес Немой, который совсем не мог ничего говорить.

Воспитанием можно привить человеку с детства какие угодно взгляды. Джо совершенно проникся взглядом своих родителей на браконьерство, как на совершенно обыкновенное дело, в котором нет ровно ничего дурного, каждое воскресенье он и его родители ходили аккуратно в церковь с безусловно спокойною совестью. Таким образом сам Джо, в сущности, ничуть не был виноват в том, что его нравственные устои в известном отношении были несколько расшатаны.

После этого необходимого объяснения продолжаем нашу повесть.

Ни одна шайка северо-американских индейцев не сумела бы придумать лучшего способа охоты, нежели тот, который избрало себе наше трио. Впереди шел Рошбрук, за ним наш маленький герой, за мальчуганом Немой. Никто не разговаривал. Шли лугами и полями, прячась за живые изгороди. Так прошли мили три с половиной и дошли до густого леса. Деревья были, по большей части, дуб да ясень. Ветер выл и свистал в их голых ветвях. Под прикрытием холодного сырого тумана, окутывавшего их, как саваном, браконьеры тихонько крались по торной тропинке и достигли противоположной стороны леса, где стоял коттедж смотрителя. Из коттеджа сквозь оконные стекла виднелся слабый свет.

Рошбрук вышел из-под деревьев и поднял кверху руку, чтобы определить, откуда ветер. Узнавши что следовало, он вернулся в лес и взял направление так, чтобы все время быть под ветром от домика сторожа, иначе сторож мог бы услышать выстрелы. Раздвинув живую изгородь, Рошбрук опустил ружье дулом вниз, так что оно было дюйма на два или на три от земли, и стал тихо, медленно, осторожно красться по хворосту. Джо и Немой продолжали так же тихо идти за ним. Рошбрук крался к тому месту, где любили собираться на ночь фазаны. Проходя под одним большим дубом, он увидал на нем множество круглых темных тел. То были спящие фазаны. Рошбрук взял прицел и выстрелил. Тотчас же на землю к ногам браконьера свалился мертвый фазан, которого проворно поднял Джо и спрятал в свой мешок. Еще выстрел, еще и еще… С каждым выстрелом в сумку мальчика попадала новая добыча. Всех фазанов было в короткое время настреляно семнадцать штук. Вдруг Немой тихо заворчал, давая знать, что близко чужой. Рошбрук хрустнул пальцами. Собака подошла и встала впереди, насторожив уши и подняв хвост. Через минуту послышался шорох раздвигаемых ветвей, как будто кто пробирался через заросль. Рошбрук стоял и ждал от Немого сигнала, нет ли тут чужой собаки: в таком случае Немой должен бы был дотронуться передней лавой до его колена. Но Немой такого сигнала не подал. Тогда Рошбрук улегся на землю вод хворост, и его примеру исследовали его сын в собака.

Послышались голоса людей, говоривших шепотом, и в четырех ярдах от лежащих браконьеров показались темные очертания двух мужчин с ружьями.

— Готов поклясться чем угодно, что они где-нибудь здесь, — говорил один из них.

— Я и сам это думаю, но только они должны быть вот там подальше впереди. Ветер относит звук.

— Правильно. Пойдем туда за ними.

Незнакомцы прошли дальше в лес и скоро скрылись из вида. Подождав немного, Рошбрук прислушался к ветру убедился, что все благополучно, и пошел домой. Дойдя до открытого поля, он освободил Джо от тяжелой сумки и понес ее сам.

В три часа утра он постучался в свой коттедж с заднего хода. Джен отперла дверь и сейчас же спрятала принесенную дичь в секретное место. Затем все легли спать и крепко заснули.

ГЛАВА III. На какую дорогу вы выведете сына, по той он и пойдет и уже не пожелает сойти с нее

«Если бы краденого никто не покупал, не было бы и воров», — говорит старая пословица. Действительно, не будь, например, у Рошбрука способов для сбыта дичи, он не имел бы никакой выгоды от своего браконьерства. В деле сбыта ему очень помогал Байрс. Байрс был весьма основательный плут, не боявшийся никакого трудного дела. По ремеслу он считался каменщиком. Ремесло трудное, работа бывает далеко не всегда и вознаграждение дешевое. Это давало ему право прибегать к приходской помощи и большую часть года ничего не делать. Подспорьем для существования служил ему также разносный торг, на который он ежегодно выбирал себе свидетельство и с коробом на голове ходил по крестьянским коттеджам, продавая разный товар, начиная от горшков и всякой посуды м кончая мелкими газетными листками вроде какого-нибудь «Propellera», возбуждающими низшие классы населения против высших. Вообще в Соединенном королевстве подобные свидетельства выдаются чересчур неосмотрительно, выдаются почти каждому, кто ни попросит. Следовало бы делать это с большим разбором. Так вот этот самый Байрс и был главным сбытчиком дичи, добываемой браконьером Рошбруком. Рошбрук приглашал его к себе за дичью обыкновенно на другой день после охоты рано утром, до рассвета, а накануне, в ночь охоты, бывал с ним обыкновенно в трактире и притворялся пьяным, причем тому же Байрсу приходилось тащить его домой. Этим браконьер ограждал себя от предательства со стороны разносчика.

Читатель видит, что мальчик Джо стоял на опасной дороге. Правда, он не сознавал, насколько он дурно поступает, помогая отцу, но все же ему, как мальчик он был неглупый, казалось порою странным, что все это делается в такой тайне. Ведь птицы летают свободно всюду, следовательно они ничьи, или принадлежат всем: отчего же нельзя стрелять их открыто и днем? Он слыхал о том, что закон это запрещает, и недоумевал, что за странный такой закон. Счастьем было для Джо, что местный приходский пастор, хотя и не жил в самом Грасфорде, являлся по крайней мере раз в неделю в школу мистера Фернеса и экзаменовал учеников. Мистер Фернес в учебные часы был всегда в трезвом состоянии и очень гордился этими посещениями. Он указал пастору на Джо, как на очень способного мальчика, и тот обратил на него внимание, стал с ним заниматься, беседовать. Благодаря только этому Джо сделался прилежнее к урокам и усвоил себе честные правила, а не то, конечно, из него в конце концов вышел бы лодырь и негодяй, так как привычка к бродяжничеству взяла бы свое. Впрочем, Джо и дома не видел дурных примеров. Оставляя в стороне браконьерство, Рошбруки, муж и жена, были, в общем, вовсе не плохими людьми в обыденной жизни. Их честность в отношении соседей не оставляла лучшего желать, и сыну они постоянно внушали быть честным и правдивым. Читателю, быть может, это покажется странным, покажется аномалией, но мало ли аномалий на свете? Во всяком случае мы положительно утверждаем, что если маленький Джо и стоял на пути к нравственному развращению, то во всяком случае еще не вступал на него окончательно.

До начала нашего рассказа такую жизнь вел маленький Джо в продолжение трех лет. С каждым днем он становился все полезнее и полезнее своему отцу. В последнее время он ходил в школу только на утренние занятия, потому что благодаря своему маленькому росту он мог делать больше отца и забираться туда, куда тот не мог отважиться пойти, не возбуждая подозрений. Маленького же Джо никому бы никогда и в голову не пришло подозревать. В искусстве расставлять силки и сети он не уступал отцу и, прыгая по-ребячески по полям и кустам, ловко выбирал из сетей пойманную дичь, которую сейчас же прятал где-нибудь на время, а потом приносил домой. Нередко он ходил на добычу один, без отца, только с Немым, и собака сейчас же давала ему знать об опасности, останавливаясь и поднимая уши и хвост, если случалось, что сторожа отыщут расставленные силки и залягут в чаще, подстерегая браконьера. Даже и в таких случаях Джо часто отказывался бить отбой, а ложился и полз на брюхе к силкам, доставал попавшуюся дичину и уползал обратно, не замеченный сторожами, которые глядели только прямо перед собой, ожидая увидеть высокую мужскую фигуру. А то еще несколько раз ему случилось собрать богатую добычу среди белого дня при помощи своего любимого бойцового петуха. Он надел на петуха стальные шпоры, отнес его в самую густую лесную чащу, выбрал там небольшую полянку и оставил его на ней, а сам спрятался. Петух сейчас же закричал «кукуреку». На этот вызов не замедлил отозваться задорный фазан-самец и прилетел драться. Бой был недолгий: стальною шпорой петух разом заколол противника насмерть, после чего опять закричал. Прилетел на вызов другой фазан, которого постигла такая же участь. В какой-нибудь час или два маленькая полянка была вся залита кровью. Джо приполз, забрал в сумку петуха и убитых им фазанов и благополучно возвратился домой.

Таковы были занятия нашего героя. Хотя его отца часто подозревали, но на него самого ни разу не пало хотя бы малейшее подозрение. Вскоре, однако, случилось событие, разом перевернувшее всю его судьбу.

ГЛАВА IV. В которой автор усердствует изо всех сил, чтобы приноровиться к современному вкусу читающей публики

Мы уже говорили, что Байрс был скупщиком той дичи, которую добывал незаконно Рошбрук. В своих счетах с браконьером Байрс был не совсем добросовестен, уплачивал деньги неаккуратно и пытался даже его обсчитывать, но только тот не поддавался. Вследствие этого Байрс затаил к Рошбруку глухую вражду. Дело они, впрочем, продолжали вести вместе, хотя глубоко не доверяли друг другу.

В один субботний вечер они, по обыкновению, пришли в ту пивную, где всегда заседали и сговаривались. Пришел и Фернес. Он и другие посетители, бывшие тут, выпили лишнее и шумели, кричали. Несколько женщин, столпившись в сторонке (это все были жены пьянствовавших тут крестьян) терпеливо и печально дожидались, когда их мужья, наконец, пойдут домой, пропивши значительную часть своего недельного заработка. Байрс держал в руках какой-то печатный листок, переданный ему школьным учителем, и громко читал что-то нелепо ругательное по адресу решительно всех правительств на свете, по адресу всех монархов и по поводу всяких законов. В это время в комнату, где все сидели, вошел какой-то незнакомец. Рошбрук собирался уже допить свое пиво и идти домой. Был субботний вечер, а он всегда чтил воскресенье и в ночь под такой день никогда не ходил на браконьерство. Поэтому он в этот Раз не намеревался, как обыкновенно, прикидываться пьяным. Но при входе незнакомца он, к своему великому изумлению, увидал, что тот переглянулся с Байрсом, а потом оба сделали вид, будто совсем незнакомы друг с другом. Рошбрук насторожился, однако и вида не показал, что заметил что-нибудь. Незнакомец сделал кивок в сторону Байрса. Тот, продолжая читать, ответил ему также кивком. В незнакомце было что-то такое напоминающее лесного смотрителя или объездчика — так, по крайней мере, показалось Рошбруку. Он почувствовал, что в воздухе скопляется что-то скверное, что-то опасное для него. Байрс и незнакомец как будто не нарочно взглянули на него одновременно. Он поймал их взгляд, подумал немного и тут же переменил свое прежнее намерение — отправиться вскоре домой. Он решил опять разыграть пьяного и спросил себе еще пинту пива. Распивая, он говорил все громче и громче, потом улегся головой на стол. Через несколько минут он приподнял голову, выпил еще и совсем повалился на скамью. Посетители понемногу разошлись, остались только учитель, разносчик и незнакомец. Учитель предложил отвести Рошбрука, как обыкновенно, домой, но Байрс отозвался, что сегодня учитель может не возиться с Рошбруком, что Байрс потом отведет пьяницу домой один, с помощью своего приятеля. Учитель, пошатываясь, ушел. Байрс и незнакомец остались вдвоем. Они сидели на скамье недалеко от лежавшего Рошбрука и он вполне свободно мог слышать, о чем они говорили. Разносчик объяснил, что он вот уже подряд несколько ночей подстерегает Рошбрука, но до сих пор не видал его выходящим из коттеджа. Сынишку его он зато встречал не один раз. Далее Байрс сообщил, что Рошбрук обещался сдать ему дичь во вторник ночью, а на добычу собирается выйти в понедельник и также, конечно, ночью. Словом, Рошбрук узнал, что против него целый заговор, что разносчик предает его самым безбожным образом незнакомцу, который сказался из разговора же новым лесным смотрителем, недавно поступившим на службу к владельцу поместья. Разговор закончился обещанием Байрса принять личное участие в поимке своего прежнего товарища и союзника. Заключивши такое условие, разносчик и смотритель взяли Рошбрука под руки, приподняли и отвели в коттедж, где и сдали на руки жене. Как только дверь за ними затворилась, Рошбрук свирепо вскочил. Вся долго сдерживаемая ярость вырвалась у него разом наружу. Он стукнул по столу кулаком, так что его жена обмерла от страха, и поклялся, что разносчик дорого заплатит за свой подлый донос. На вопрос жены Рошбрук торопливо и коротко объяснил ей в чем дело. Та, разумеется, тоже вознегодовала на доносчика, та, как женщина, пришла в ужас от предстоявшего кровопролития и стала упрашивать мужа лечь поскорее в постель. Тот послушался, лег, но заснуть не мог, обдумывая план кровавой мести предателю. Будь на его месте человек, привыкший к безмятежной, мирной жизни, разумеется, такой человек скоро бы успокоился и перестал бы витать кровавые замыслы, но Рошбрук четверть века провел на войне, привык видеть кровь, и убить человека для него ничего не стоило. Встал он утром с твердым решением убить доносчика. За завтраком он спокойно слушал уговоры жены и даже обещал ей оставить Байрса в покое. Он сказал ей, что пойдет на охоту не в понедельник, как намеревался, а нынче ночью, и таким образом избежит расставленных ему сетей. Джен попросила было его совсем не ходить, но на это он не согласился. Нужно было показать, что он ничего не заметил и ни о чем не догадывается. Он предупредил Байрса, что сдаст ему дичь не во вторник, а в понедельник. Рошбрук имел в виду встретиться с Байрсом наедине, уличить его в гнусном предательстве и жестоко ему отомстить.

Зная, что Байрс ночует в трактире, он перед вечером, еще засветло, зашел туда и сказал разносчику, что задумал пойти на охоту не завтра, а сегодня же в ночь, и что не лучше ля будет Байрсу прийти за дичью не во вторник, а теперь же, в эту же ночь, не в коттедж, а в такое-то место в лесу. Байрс согласился так сделать, а сам решил предупредить обо всем смотрителя, чтобы тот мог изловить Рошбрука. Назначено было и время для встречи — два часа ночи.

Рошбрук был уверен, что Байрс уйдет из трактира за час или за два до назначенного времени, чтобы успеть предупредить смотрителя. Поэтому он спокойно дождался двенадцати часов и тогда взял ружье и ушел, не взяв с собою ни собаки, ни Джо. Джен заметила это и догадалась, что муж идет не на охоту, а для того, чтобы привести в исполнение свой план мести. Она стала смотреть, куда он пойдет, и увидала, что он пошел не в лес, а по дороге в трактир. В ужасе, что непременно случится несчастье, она разбудила Даю и упросила его пойти вслед за отцом, последить за ним и постараться удержать его. Говорила она торопливо, взволнованно и бессвязно, так что Джо понял только, что за отцом надобно следить и смотреть, что будет, а что, собственно, должен он делать — он так и не узнал. Позвав Немого я надев сумку, которая была теперь, пожалуй, и не нужна, мальчик поспешно вышел.

Ночь была темная, месяц еще не вставал, и очень холодная. Но к темноте и к холоду Джо давно привык. Самого его не было видно, но он отчетливо видел все предметы. Вскоре он дошел до ограды трактира. Немой собрался идти туда, из чего мальчик заключил, что отец где-нибудь недалеко. Он пригнул собаку рукой к земле, присел сам и стал ждать.

Минут через пять из трактира вышла темная фигура и быстрыми шагами пошла по репному полю. Вскоре показалась откуда-то другая фигура, в которой Джо узнал отца, и стала украдкой догонять первую. Немного подождав, Джо пошел следом за обеими фигурами, сопровождаемый Немым. В таком порядке все трое приблизились к лесу. Тут Рошбрук пошел быстрее, то же самое сделал и его сын, так что все три группы стали быстро сближаться между собою. Байрс — это он вышел из трактира — шел мимо опушки, не подозревая, что за ним гонятся. Рошбрук был теперь от разносчика в пятнадцати ярдах, такое же расстояние было между отцом и сыном. Вдруг Джо услыхал звук взводимого курка.

— Отец! — негромко сказал Джо. — Не де…

— Кто там? — крикнул, оборачиваясь, разносчик. В ответ ему сверкнул и прогремел выстрел. Разносчик упал в кусты дрока.

— Отец! Отец! Что ты сделал! — вскричал, подбегая, мальчик.

— Ты здесь, Джо? — сказал Рошбрук. — Зачем ты здесь?

— Меня мать послала.

— Чтобы против меня оказался свидетель! — в ярости вскричал отец.

— О, нет, не для этого, а для того, чтобы тебя удержать. Отец, что ты это сделал?

— Я сделал то, о чем уже теперь же сожалею, — отвечал тот мрачно. — Но дело сделано и…

— И что, отец?

— И я теперь, кажется, убийца, — отвечал Рошбрук. — Но он подлец, он сделал на меня донос, меня сослали бы на каторгу, и я провел бы остаток своей жизни в кандалах из-за нескольких штук фазанов! Пойдем домой.

Он сказал это, а сам не двигался с места. Опираясь на ружье, он пристально смотрел на то место, где упал Байрс.

Джо стоял с ним рядом. Оба молчали. Так прошло минуты три. Наконец, Рошбрук сказал:

— Джо, мой мальчик, в свое время я часто убивал людей и спокойно после этого засыпал по ночам. Но то было на войне, я был солдат, это был мой долг, мое ремесло. А теперь я не в силах взглянуть на этого человека. Он был мой враг, но я его убийца — я это чувствую… Послушай, мальчик, подойди к нему — тебе нечего бояться встречи с ним — и посмотри, действительно ли он мертв.

Джо, вообще ничего никогда не боявшийся, на этот раз почувствовал страх. Ему нередко приходилось пачкать руки кровью зайцев и птиц, но мертвых людей он еще не видывал. Он медленно и весь дрожа направился в темноте к кустам дрока, где лежало тело. За ним нерешительно поплелся Немой, поднимая сперва одну лапу и делая паузу, потом поднимая другую, и когда они приблизились к телу, умный пес поднял голову и завыл так мрачно, так зловеще, что наш маленький герой невольно отпрянул назад. Впрочем, Джо скоро опомнился и опять подошел к телу. Наклонившись над ним, он мог разглядеть только общие очертания. Он прислушался — дыхания не было и признака. Позвал разносчика по имени — не получил ответа. Приложил руку к его груди и сейчас же отдернул ее: рука оказалась вся в теплой крови.

— Отец, он мертв, совершенно мертв, — прошептал, возвратившись, Джо. Он весь дрожал. — Что теперь нам делать?

— Идти домой, больше ничего, — отвечал Рошбрук. — Да, это очень нехорошее, очень дурное дело…

Не сказав больше друг другу ни слова, Рошбрук и Джо вернулись с Немым в коттедж.

ГЛАВА V. Грехи отца взыскиваются на сыне

В отсутствие мужа Джен нестерпимо тревожилась и тосковала, стараясь уловить малейший звук. Каждые пять минут она приоткрывала дверь и поглядывала, не возвращается ли Рошбрук. Постепенно тревога ее дошла до высшей точки. Бедная женщина положила голову на стол и заплакала. Это ее не облегчило. Она места себе не находила от тоски. Наконец, она упала на колени и стала молиться.

Молча взывала она ко Всемогущему, когда в дверь коттеджа послышался стук. Муж возвратился. Он казался угрюмым и пасмурным и, войдя, так небрежно бросил ружье, что оно упало на пол и звякнуло. Уже это одно заставило Джен почувствовать неладное. Рошбрук сел, не говоря ни слова. Прислонясь к спинке стула, он уставился глазами в потолок, глубоко о чем-то раздумывая и как будто даже не замечая присутствия жены.

— Что случилось? — спросила Джен, с трепетом кладя руку ему на плечо.

— Не говори со мной, — отвечал он.

— Джо, что такое произошло? — шепотом спросила она у мальчика. — Что он сделал?

Джо не ответил, только показал свою руку, всю красную от присохшей к ней крови.

Джен слабо вскрикнула, упала на колени и закрыла себе лицо руками, а Джо пошел в кухню смывать с себя следы темного дела.

Через четверть часа Джо вернулся и сел на свой низенький стул. Никто не произнес ни слова.

Страшно тягостная вещь — предчувствие грядущего наказания за сделанное преступление. То, что переживали в эти минуты обитатели коттеджа, было прямо ужасно. Рошбрук был положительно подавлен нахлынувшими ощущениями. Раньше — крайнее возбуждение, с которым он не мог совладать и которое толкнуло его на убийство, теперь на смену этому возбуждению — крайняя моральная прострация, полнейший упадок духа. Джен боялась и того, что теперь есть, и того, что будет потом. Глазам ее мерещилась виселица, ушам чудился кандальный лязг. Она предвидела грядущий позор, бедствия, страдания, угрызения совести для своего мужа и терзалась за него сама. Джо, бедный мальчик, терзался за обоих — и за отца, и за мать. Даже Немой взглядывал порою на Джо такими глазами, что казалось, будто и он, пес, понимает, что сделано безумное, злое дело. Никто не решался нарушить тяжкого безмолвия, которое прервал, наконец, бой часов на церковной колокольне, пробивших ровно два. Этот бой прозвучал для всех троих, как звон по покойнике, и сразу напомнил им как о временном, так и о вечном. Но вечное могло подождать, а временное было тут, у дверей. Нужно было что-нибудь предпринять. Через четыре часа начнется рассвет, и кровь убитого человека завопит к товарищам-людям об отмщении. Взойдет солнце и осветит темное дело, мертвеца найдут и принесут домой, соберутся судьи, и на кого тогда обратится подозрение?

— Боже милостивый! — вскричала Джен. — Что теперь делать?

— Улик ведь нет, — пробормотал Рошбрук.

— Улика есть, — заметил Джо, — я оставил там свою сумку.

— Молчи! — крикнул Рошбрук. — Да, — прибавил он с горечью, обращаясь к жене, — это твоих рук дело. Зачем ты послала за мной мальчика? Вот против меня и улика. Теперь, если меня повесят, я буду обязан этим тебе.

— О, не говори так, не говори! — взволновалась Джен, падая на колени и горько рыдая в передник, которым закрыла лицо. — Да что же ты? Ведь времени еще много, — вскричала она, вскакивая на ноги. — Джо успеет сходить и принести сумку. Ты сходишь, Джо? Сходи, голубчик. Тебе бояться нечего, ты не виноват.

— Матушка, по-моему, лучше оставить ее там, где она есть, — спокойно возразил Джо.

Рошбрук взглянул на сына с чрезвычайным изумлением. Джен взяла его за руку. Она почувствовала, что сын говорит неспроста, что у него есть какая-то мысль, есть план.

— Почему так, Джо? — спросила она.

— Я думал об этом все время, — сказал мальчуган. — Я в деле неповинен, и потому мне не так страшно, если меня и заподозрят. Все знают, что сумка моя. А ружье я отнесу туда же и брошу неподалеку» переходах в двух. Вы мне дадите сколько-нибудь денег, если у вас есть, а если нет, обойдусь и так. Но времени нельзя терять. Через десять минут меня уже не должно здесь быть. Завтра начните всех спрашивать, не видал ли кто-нибудь меня или не слыхал ли чего-нибудь обо мне. Говорите всем, что я скрылся из дома в эту ночь. Я тем временем успею уйти далеко. Кроме того, разносчика найдут, вероятно, не раньше, как через день или через два. По сумке и по ружью все, разумеется, сейчас же придут к мысли, что разносчика убил я, но невозможно будет решить, каким образом я это сделал: нечаянно ли, и со страха убежал, или нарочно. Вот, что я придумал, матушка, чтобы спасти отца.

— Дитя мое, ведь этак я никогда тебя больше не увижу! — возразила мать.

— Отчего же? Вы можете переселиться отсюда после того, как все уляжется. Ну, матушка, скорее! Нельзя времени терять!

— Рошбрук, ты что скажешь? Ты как думаешь? — спросила Джен у мужа.

— Правда, Джен, мальчику лучше уйти от нас. Видишь ли, я сказал Байрсу, а тот, конечно, передал смотрителю, если виделся с ним, что я возьму Джо с собою. Я это сказал для того, чтобы его обмануть, но теперь, конечно, мальчика будут допрашивать, как свидетеля. Это так же верно, как то, что я вот сижу здесь на этом месте.

— Это несомненно, — вскричал Джо, — и что же я буду тогда делать? Солгать под присягой я не решусь, не хватит духу, а я не желаю быть доказчиком на родного отца. После этого мне только одно и остается — уйти.

— Правда, мой мальчик, правда. Уходи, и да будет над тобой мое благословение, хоть и грешное, но все-таки отцовское. Бог да простит меня! Джен, отдай ему все деньги, какие у нас есть. Да проворнее, проворнее, жена! Надо торопиться.

Рошбрук волновался и тревожился.

Джен подбежала к шкафу, отперла маленький ящичек и высыпала сыну в пригоршни все деньги, какие там оказались.

— Прощай, мой мальчик! — сказал Рошбрук. — Твоя отец говорит тебе: спасибо!

— Да хранит тебя Бог, родное мое дитя! — вскричала Джен, обнимая сына. По ее щекам в три ручья лились слезы. — Пиши нам — или нет, нет! Боже упаси писать!.. О, как тяжело! Я никогда больше тебя не увижу!

И Джен упала на пол в обмороке.

В глазах нашего героя стояли слезы, когда он прощался с матерью при подобной обстановке. Еще раз пожал он руку отцу и, не позабывши захватить ружье, вышел из коттеджа через заднее крыльцо. «Немой» хотел было тоже пойти с ним, но Джо прогнал его назад и один помчался полями со всей быстротой, на какую только были способны его маленькие нога.

ГЛАВА VI. Свет не клином сошелся

Многим из наших читателей, несомненно, случалось попадать на распутье двух дорог и останавливаться в недоумения, куда свернуть: вправо или влево, если дорога была незнакомая. Обыкновенно в таких случаях принято поворачивать на более широкую и торную из двух дорог, потому что она представляется как бы продолжением главной. Так вот и мы теперь стоим на распутье и думаем: за кем бы нам пойти и повести читателя: за мальчиком Джо или за его родителями? Так как герой рассказа имеет больше значения, чем второстепенные личности, то мы решимся последовать за ним самим.

Положивши ружье так, чтобы оно могло попасть на глаза прохожим, Джо пустился по большой дороге и шел так быстро, что еще до рассвета успел удалиться миль на десять от родной деревни. Когда рассвело, он сошел с дороги и пошел полями, держась параллельно дороге. Так прошел он пятнадцать миль и, утомившись, сел отдохнуть.

До этой минуты, с самого ухода из дома, Джо все время думал исключительно об одном — как бы поскорее скрыться хорошенько и подальше и отвлечь подозрения от отца. Теперь, когда основная задача была исполнена, у него возникли другие мысли. Прежде всего ему припомнился ряд предшествовавших его уходу мрачных сцен, потом прощание с матерью, лежавшей в обмороке — при этом воспоминании он даже заплакал — и, наконец, явилась мысль о собственном опасном положении: двенадцатилетний мальчик, бредущий наугад, куда глаза смотрят, это не легко. Что он будет делать? Тут он вспомнил, что мать дала ему денег. Он сунул руку в карман, достал свое богатство и пересчитал его: оказалось 1 фунт и 16 шиллингов, и все серебряною монетою. Для него это была огромная сумма. Несколько успокоившись, он стал раздумывать, как ему лучше поступить. Куда пойти? Конечно, в Лондон. Он знал, что это далеко, но чем дальше от дома, тем было лучше. Кроме того, он много слышал про Лондон и знал, что там каждый может найти себе дело. Он встал и пошел, решив, что еще два дня будет идти не по дороге, а около нее, чтобы с кем-нибудь не встретиться из знакомых. Так дошел он до реки, которая оказалась для него чрезвычайно глубока и широка, а брода не было. Потому он вернулся опять на дорогу, чтобы перейти через мост. Оглядевшись кругом и убедившись, что поблизости никого нет, он перескочил через невысокую каменную ограду дороги и вступил на мост, как вдруг увидел перед собой старуху с корзиной небольших черных хлебцев, похожих на имбирные коврижки. Застигнутый врасплох, он не знал, что ему сказать, и спросил старушку, не проезжала ли тут телега.

— Проезжала, дитятко, проезжала, — отвечала старуха, — только она уже отъехала далеко вперед, не меньше мили.

— Я еще не завтракал сегодня и очень голоден. Вы этими хлебами не торгуете ли?

— Торгую, дитятко, иначе зачем бы они мне? Продаю по одному пенсу за три штуки — очень дешево.

Джо достал из кармана шесть пенсов, купил у старухи хлебов на всю эту сумму, сложил их стопкой и пошел с ними дальше. Сойдя опять с дороги на поле, он позавтракал половиной своей провизии и продолжал путь. Так шел он приблизительно до первого часа дня и очень устал. Севши отдохнуть, он съел остальные булки, привалился под стогом и крепко заснул. Всего в этот день прошел он не менее двадцати миль. Все время спеша и волнуясь, он не обращал внимания на погоду и не позаботился о том, чтобы выбрать себе более укромное убежище, нежели стена стога, приходившаяся, правда, тогда за ветром. Проспал он с час, не больше, как ветер подул с другой стороны, и повалил густой снег. Джо продолжал спать, да так бы, вероятно, никогда больше и не проснулся, если б мимо стога не прошел со своей собакой пастух, возвращавшийся на ночь домой. Снег успел покрыть мальчика слоем толщиной в полдюйма, и пастух его так бы и не заметил, но собака подбежала и принялась лапами разгребать снег. Тогда пастух поднял его всего окоченелого и частью дотащил, частью донес на руках до кузницы, стоявшей на краю ближайшей деревушки. Здесь мальчугана кое-как отогрели и привели в чувство. Проспи он под снегом еще час-другой, и наш рассказ прекратился бы сам собою, потому что кончилась бы вся история вашего малолетнего героя.

На обращенные к нему вопросы, кто он, откуда и как сюда попал, Джо не отвечал ничего, стараясь привести сначала в порядок свои мысли. Потом он объяснил, что он далеко отстал от своих родителей, что он направляется в Лондон, но утомился и заснул под стогом и теперь боится, что в Лондон не попадет и родителей своих не отыщет.

— Ну, ничего, мы как-нибудь устроим, что ты их догонишь, — сказал пастух.

Жена кузнеца принесла немного теплого пива и напоила мальчика. Это его подкрепило. В это время к кузнице подъехал воз и остановился у дверей.

— Моя старая кобыла расковалась, дружище, — сказал возчик. — Не можешь ли ты мне ее подковать поскорее?

— В пять минут подкую, — отозвался кузнец. — А ты не в Лондон ли едешь?

— В Лондон, как раз.

— Вот тут один бедный мальчик отстал от своих родителей — не подвезешь ли ты его?

— Не знаю… А заплатят мне за это, конечно, на том свете, в будущей жизни?

— Разумеется… Но ведь там хорошо платят, если кто заслужит.

— Ладно, полагаю, там не будут разбирать, на которой из своих восьми кляч я возил — одинаково заплатят… Ну, малец, полезай на воз и садись на солому поверх клади.

— Нет, дитятко, сначала ты пойди ко мне вот сюда, — сказала жена кузнеца. — Ты, небось, очень голоден. Джон покуда ты будешь ковать лошадь, я покормлю мальчика.

Женщина поставила перед Джо тарелку с говядиной, нарезанной маленькими ломтями, и он сейчас же принялся ее уписывать.

— Есть ли у тебя деньги, мальчуган? — спросила женщина.

Джо подумал, что с него спрашивают плату.

— Есть, мэм! Вот тут целый шиллинг, — отвечал он я выложил на стол серебряную монету.

— Бог с тобой, мальчик! За кого ты меня принимаешь? Неужели ты думаешь, что я способна взять с тебя деньги? До Лондона путь неблизкий, хоть тебя теперь и повезут на лошади. Знаешь ли ты, куда ты там пойдешь и что будешь делать?

— Да, мэм, — отвечал Джо. — Я думаю поступить в конюшенные мальчики.

— Это очень хорошо, но до тех пор тебе сто раз пригодится твой шиллинг. Есть-то ведь ты захочешь! Скажи, ты теперь совсем согрелся?

— Да, мэм, очень вам благодарен.

Джо перестал есть, поблагодарил добрых людей и забрался на воз, захватив узелок с провизией, которую позаботилась дать ему на дорогу добрая кузнечиха. Воз тихо двинулся, позвякивая бубенцами. Оправившийся Джо удобно устроился на соломе, довольный тем, что благополучно доедет до Лондона без дальнейших расспросов. Через три дня и три ночи он, сам того не зная, очутился вечером на улице Оксфорд-стрит.

— Ты знаешь ли, мальчик, дорогу-то? — спросил возчик.

— Я могу спросить, — отвечал Джо, — когда подойду к свету и прочту адрес. Прощайте, спасибо вам, — продолжал он, радуясь, что отделался от всех вопросов своими уклончивыми ответами.

Возчик пожал ему руку на прощанье, и наш герой очутился в полном одиночестве среди огромной столицы.

Что он будет делать? Прежде всего нужно было найти себе койку для ночлега. Несколько раз прошелся он взад и вперед по Оксфорд-стриту, но встречные люди шли все так торопливо, что он не решился кого-нибудь из них остановить и спросить. Наконец, мимо прошла девочка лет семи или восьми и пристально на него поглядела.

— Не можете ли вы мне сказать, где я найду себе койку для ночлега? — обратился он к ней.

— А гвозди у тебя есть? — ответила девочка.

— Что? Какие гвозди? — не понял Джо.

— Ну, деньги. Да ты, я вижу, совсем зеленый...

— У меня есть шиллинг.

— Идет. Пойдем, ты будешь ночевать со мной вместе.

Джо пошел за ней в простоте сердца, радуясь, что так удачно попал. Она привела его на какую-то улицу в местности Тоттенгэма — без фонарей, но с высокими домами в несколько этажей.

— Возьми меня за руку, — сказала девочка, — и старайся ступать осторожнее в темноте.

Следуя за своей проводницей, Джо дошел до настежь раскрытой двери. Они поднялись по темной лестнице во второй этаж, и вошли в комнату, где Джо увидал десятка два девочек и мальчиков приблизительно такого же возраста. В комнате, довольно просторной, стояло несколько кроватей. В середине, на полу, вокруг сальной свечки, сидели группой человек восемь или десять обитателей комнаты, и двое из них играли в засаленные карты, а остальные смотрели. Прочие спали или так лежали на кроватях.

— Вот моя кровать, — сказала девочка. — Можешь прилечь, если ты устал, а я еще не буду ложиться. Я лягу потом.

Джо устал и потому сейчас же лег. Постель была не особенно чистая, но за это время он ко всему привык. Нечего и говорить, что Джо попал в очень дурное общество, состоявшее из малолетних воришек и карманников, которые, двигаясь дальше по преступному пути, обыкновенно кончают ссылкою в Ботани-Бей.

Джо заснул крепко, а когда поутру проснулся, его новой приятельницы с ним не оказалось. Он оделся и хватился своих денег: все было утащено до последней полушки. Все вытащили из кармана платья, пока он спал! Он поделился было горем с одним или двумя мальчиками, но те его же подняли на смех, обозвали молокососом и наговорили еще таких слов, что Джо понял, наконец, с кем имеет дело. После короткой перебранки трое или четверо мальчишек набросились на него и вытолкали его вон из комнаты. Джо очутился на улице без копейки денег, но с большим желанием основательно закусить.

Наш герой принялся ходить по магазинам и мастерским, прося места или работы, но везде получал неизменно отказ. Так проходил он весь день, а вечером, измученный и голодный, заснул на каменных ступенях чьего-то подъезда. Утром он проснулся, дрожа от холода и обессилев от голода. У кого он ни просил поесть, никто ему не дал. Только воды он где-то попил из крана, благо это ничего не стоило. Следующий день бедный мальчик также пробыл без пищи, а ночь опять провел на подъезде какого-то богача на Берклейском сквере.

ГЛАВА VII. Хотите найти себе место — отправляйтесь в Лондон

Мальчик проснулся измученный, истощенный и снова пустился на бесплодные поиски хлеба и работы. День был ясный, и на солнце значительно потеплело, когда наш герой проходил Сент-Джемским парком ослабевший, голодный и в полном унынии. На скамейках сидели кое-кто из гуляющей публики, но Джо, при всей своей усталости, не решался сесть рядом с другими и робко ходил по аллеям, жалобно поглядывая на публику, и, конечно, ни от кого ничего не получая. Наконец, он почувствовал, что не может больше держаться на ногах, и со смелостью отчаяния подошел к скамейке, на которой уже кто-то сидел. Сначала он только прислонился к ручке скамьи, но потом, видя, что сидевший на скамье господин не смотрит в его сторону, решился сесть на другом конце. Сидевший на скамейке господин был в утренней тужурке la militaire и в черном галстуке.

В руках, обтянутых светлыми перчатками, он держал тоненькую тросточку и задумчиво чертил ею на песчаной дорожке круги и узоры. Ростом он был футов шести и очень хорошо сложен. Черты лица его были замечательно красивы, темные волосы кудрявились от природы сами, а усы и бакенбарды (в то время все военные так носили) были старательно выхолены. Но при всей своей счастливой наружности он далеко не казался человеком из высшего общества, не имел вида утонченного джентльмена. Манерам его недоставало известной выдержки, той retenue, которая характеризует людей высшего круга. Проходившие мимо няньки с детьми восклицали: «Какой красивый барин сидит!», но никто из более высокого класса не назвал бы его барином, а сказал бы просто: «Какой красивый мужчина!» На вид ему было лет тридцать пять, а в действительности, может быть, и больше. Бросив чертить палкой по песку, он оглянулся кругом себя и увидал Джо на другом конце скамейки.

— Надеюсь, ты чувствуешь себя довольно удобно здесь, мальчик, — сказал он. — Но только ты, кажется, совсем забыл, что тебя послали по делу.

— Меня никуда никто не посылал, сэр, потому что я никого здесь не знаю, и себя я вовсе не хорошо чувствую, а умираю с голода, — отвечал дрожащим голосом Джо.

— Ты это серьезно говоришь или только морочишь меня?

Джо покачал головой.

— С позавчерашнего утра я ничего не ел и чувствую теперь слабость и тошноту, — отвечал он.

Новый знакомый серьезно и пристально посмотрел в лицо мальчику и, должно быть, удостоверился, что тот говорит правду.

— Клянусь спасением моей души, — вскричал он, — немножечко хлеба с маслом было бы для тебя очень невредно. Вот, — продолжал он, опуская руку в карман тужурки, — возьми себе эту медную мелочь и сбегай поскорее — купи себе чего-нибудь поесть.

— Спасибо, сэр, большое вам спасибо. Но только я не знаю, куда пойти: я только два дня, как приехал в Лондон.

— Так ступай за мной, если ноги тебя еще носят, — сказал господин.

Идти пришлось недалеко: у входа в Спринг-Гарден стоял торговец с горячим чаем, булками и маслом. Джо в пять минут успел утолить острый голод.

— Лучше ли ты себя теперь чувствуешь, петушок?

— Лучше, сэр. Благодарю вас, сэр.

— Прекрасно. Теперь пойдем опять сядем на скамейку и поговорим. Ты расскажешь мне все о себе.

Когда они сели на прежнее место, господин сказал:

— Ну, рассказывай, кто твой отец, если он еще жив, и кто он такой был, если уже умер.

— У меня родители оба живы, но только они далеко. Отец служил в солдатах и теперь получает пенсию. — В солдатах был? Не знаешь, в котором полку?

— Знаю. Кажется, в 53-м.

— Боже мой, в моем полку! А как его и твоя фамилия?

— Рошбрук.

— Так и есть! Он самый!.. Он у меня в роте служил и был одним из лучших моих солдат. Прекрасный фуражир, всегда заботился о своем офицере, как и следует хорошему солдату. Бывало, где только не окажется индюшка, или гусь, или утка, или свинушка — уж он тут и непременно добудет. Молодец был на браконьерство. Теперь изволь объяснить (да говори правду, потому что ты во мне друга встретил): по какому случаю ты расстался со своими родителями?

— Я испугался, что меня заберут…

Джо запнулся, не зная, что сказать дальше. Поделиться с новым знакомым тайной своего отца он не осмеливался, а говорить ложь не хотелось. Он решил сказать полуправду.

— Испугался, что заберут? Что же такое мог натворить такой карапуз, как ты, чтобы его забрали?

— Я браконьерствовал, — отвечал Джо, — помогал отцу. Против меня нашлись улики, и я ушел из дома — с согласия отца и матери.

— Браконьерствовал вместе с отцом! Охотно верю и нисколько не удивляюсь. У вас у обоих это, несомненно, в крови. Что же теперь ты думаешь делать?

— Буду зарабатывать себе пропитание.

— Что же ты умеешь делать — помимо браконьерства, разумеется? Ты грамотный? Читать и писать умеешь?

— О, да!

— Хочешь поступить в лакеи — чистить сапоги, платье, стоять на запятках кэба, бегать на посылках, относить письма и держать за зубами язык?

— Я думаю, что все это я могу — ведь мне уж двенадцать лет.

— Еще бы! Лета большие. Совсем старый хрыч. Ну, вот что, мальчик: в память твоего отца, я сделаю для тебя, что можно покуда — в ожидания лучшего. Я беру тебя к себе на службу. Пойдем со мной. Тебя как зовут?

— Джо.

— Припоминаю: твоего отца также звали Джо. А если тебя кто спросить, как зовут твоего барина, говори — капитан О’Донагю. Иди же за мной, только держись от меня не слишком близко, покуда я тебя не одену как следует и не приведу в приличный вид.

ГЛАВА VIII. Посвящена родословию

Полагаю нелишним познакомить читателей более подробно с личностью капитана О’Донагю и со всем, к нему относящимся.

Если верить отцу капитана, то предки гг. О’Донагю были ирландскими королями еще задолго до О’Конноров. А почему же нам ему и не верить? Кто же лучше может знать родословную своей фамилии, как не член этой самой фамилии? Правда, никаких документов нам не было представлено, но зато мы имеем утверждение мелкотравчатого сквайра О’Донагю, что его предки были королями в Ирландии уже тогда, когда О’Конноров не было еще и в помине. Ну, что ж, будем этому верить. Тем более, что ведь короли в старину бывали разные. Бывали такие, что держали при себе двор, содержали постоянное войско, собирали с подданных налоги, посылали послов в иные земли, как делают нынешние короли, а бывали и такие, что вместо скипетра у них был посох, вместо дворца — холм, поросший дроком и возвышавшийся среди болота. Одни короли ходили в золотых одеждах с драгоценными камнями, носили корону на голове, а другие шагали босиком, с голыми руками до плеч, простоволосые, так что только их кудри с роскошной дикостью развевались по ветру. Мы говорим это в простоте душевной, говорим потому, что в Ирландии и сейчас не редкость встретить молодца шести футов ростом, которого все называют «принцем», а между тем этому «принцу» не на что бывает купить себе табаку для трубки. И вот причина, почему мы готовы допустить, что мелкотравчатый сквайр О’Донагю действительно был потомком каких-нибудь ирландских королей, царствовавших задолго до О’Конноров. В новейшее же время сам сквайр О’Донагю занимал довольно скромную должность управляющего запущенным, невозделанным имением в графстве Гальвей, принадлежавшим одному семейству, члены которого постоянно жили в более культурной Англии и на родину никогда не заглядывали. Имение было большое по пространству, но почти бездоходное. Оно изобиловало только камнями, хворостом и бекасами. Как ни старался сквайр О’Донагю, ничего путного не мог он выколотить из этого несчастного имения не только для своих доверителей — это бы уж куда ни шло! — но и для себя самого, чтобы содержать свое весьма многочисленное семейство, прямое потомство древнейших ирландских королей.

До получения теперешней должности сквайр О’Донагю, умаляя свой сан, служил курьером и во время этой службы хорошо узнал свет. Это знание света он только и мог оставить в наследство своим детям, потому что больше не имел ничего. А детей было много: три сына и восемь дочерей, и все здоровые, сильные, с соответствующим аппетитом. Поэтому, как только сыновья подрастали, он сейчас же отсылал их из дома пробивать самим себе дорогу. Старшего сына, юношу довольно вялого, он поместил к своему брату в мелочную и табачную лавочку в Дублине. Конечно, для потомка ирландских королей было не особенно почетно отвешивать на один пенс сахару или на полпенса табаку, но зато второй сын, мистер Патрик О’Донагю, с которым мы познакомились в Сент-Джемском парке, сумел до известной степени поддержать престиж знаменитого рода и сделал более приличную карьеру.

ГЛАВА IX. В которой с большим вниманием выслушивается совет отца

В качестве управляющего крупным земельным имением сквайр О’Донагю пользовался большим влиянием среди многочисленных фермеров поместья и старался всячески это влияние поддержать, чтобы извлечь из него для себя возможную выгоду. В отплату за услуги, оказанные им при последних парламентских выборах, восторжествовавшая при его поддержке партия предоставила одному из его сыновей патент на прапорщика в одном пехотном полку, стоявшем тогда в Ирландии. В одно прекрасное утро сквайр О’Донагю, прикатив из Дублина, объявил своему сыну Патрику, что он теперь прапорщик такого-то полка.

— Отчего не полковник? — глубокомысленно спросил Патрик.

— Оттого, что ты еще молокосос. Со временем, Бог даст, будешь и полковником, — отвечал отец.

— Ну, что ж, я ничего против этого не имею.

— Ничего не имеешь против! Да ты плясать и прыгать должен от радости. Ведь тебя карьера ждет, неужели ты этого не понимаешь? Ты не только до полковника, до генерала можешь дослужиться, разбогатеешь, сделаешься главным лицом в своей семье. Ты должен немедленно же отправляться к месту службы.

— Хорошо, отец, я отправлюсь. Но только, прежде чем дослужиться до генерала, я долго еще буду мерить землю собственными шагами, это я знаю.

— Ничего, ноги у тебя здоровые.

— Здоровые-то они здоровые, но из них я бы мог сделать и другое употребление.

Читатель, вероятно, удивляется, что Патрик О’Донагю так холодно отнесся к выпавшему на его долю счастью, но дело в том, что сей юноша был по уши влюблен. Это обстоятельство и охлаждало его патриотический пыл. В оправдание юноши следует сказать, что Джюдита Мэк-Крэ была действительно прелестнейшее созданье. Расстаться с ней было бы всякому тяжело.

— Как бы то ни было, ты завтра должен ехать в полк, — сказал опять сквайр.

— Ну, раз должен, значит, так и надо. Делать нечего. Поеду. Вопрос решен. А сейчас я, папа, пойду немного прогуляться, надобно размять ноги перед службой.

— Ты уж их достаточно размял сегодня, Пат, — возразил было отец, — ты утром исходил, по крайней мере, тридцать миль по горам, когда охотился.

Но Патрик не слыхал слов отца. Он уже был таков и перепрыгивал через каменную загородку, отделявшую огород его отца от владений Корнелиуса Мэк-Крэ.

— Джюдита, — сказал он своей возлюбленной, — я не знаю, как вам и объявить… у меня сердце готово разорваться. Завтра утром я с вами расстаюсь. Уезжаю отсюда.

— Патрик, вы это так только говорите. Вы шутите.

— Какие шутки! Меня записали прапорщиком в полк.

— Я умру, Патрик.

— Скорее же я умру от горя, тем более, что к горю легко может присоединиться пуля или пушечное ядро.

— Что же вы думаете делать, Патрик?

— Думаю пока ехать в полк. Мне нельзя иначе, я завишу не от себя. Потом вернусь. Мое сердце разрывается от части.

— А мое уже разорвалось, — рыдала Джюдита.

— Милочка, не надобно плакать. Этим не поможешь. Если только будет малейшая возможность, я вернусь и буду плясать на собственной свадьбе.

— Только эта свадьба будет у вас с другою, а не со мною, потому что я буду тогда лежать в сырой земле.

— Ну, я рассчитываю не на такой конец. Однако мне нужно идти домой. Выходите вечером к шалашу.

— Неужели же это так необходимо вам ехать? — продолжала Джюдита, вытирая передником слезы.

— Что же делать? Посылают. Но я вернусь полковником.

— Тогда вы и смотреть на Джюдиту Мэк-Крэ не захотите, а не то что жениться на ней.

— Потише, Джюдита, вы задеваете мою честь. Даже если я генералом сделаюсь, я на вас женюсь.

— О, Патрик, Патрик!

Патрик обнял молодую девушку, поцеловал и поспешил домой, напомнив ей:

— Смотрите же, не забудьте: вечером у шалаша.

Дома он застал мать и сестер в слезах. Они пересматривали и собирали его гардероб, о, очень скромный. Отец сидел у камина и, увидав сына, сказал ему:

— Подойди сюда и сядь. Я тебе дам несколько советов, а то в Дублине у нас, пожалуй, и времени не найдется поговорить.

Патрик сел на стул и приготовился слушать.

— Ты, я думаю, и сам знаешь, Пат, что быть офицером королевской армии очень хорошо и почетно. Никто тебя не посмеет тронуть, зато ты можешь тронуть, кого захочешь. Этим все сказано.

— Правда, — согласился Патрик.

— Находясь в неприятельской земле, ты, если сумеешь хорошенько высмотреть что нужно, можешь собрать себе недурную добычу.

— Верно, — согласился Патрик.

— Ты знаешь сам, Патрик, что король требует от офицеров, чтобы они одевались и жили, как приличные джентльмены, средств же на это им не дает. Следовательно, тебе придется выкручиваться тут самому, как ты сумеешь.

— Понятно, — сказал Патрик.

— Ты должен хорошенько себе выяснить, что ты можешь делать и чего не можешь. Все у тебя должно быть на вид корректно, по-джентльменски, чтобы никто не мог против тебя слова сказать.

— Естественно, — сказал Патрик.

— Возможно, что тебе придется наделать долгов — джентльмену это разрешается. Возможно, что ты окажешься не в состоянии их заплатить — это тоже джентльмену не укор, это бывает сплошь да рядом. Но только больше двадцати фунтов не должай, потому что свыше этой суммы для должника начинаются неприятные последствия по закону, до этой же суммы не опасно.

— Понимаю, отец.

— Запомни, Патрик, что люди судят почти всегда по наружности. Если ты говоришь о себе скромно, у тебя и кредит будет соразмерный.

— Понимаю, отец.

— В графстве Гальвей у нас у самих владения не ахти какие, это известно. Но о здешнем имении ты можешь говорить так, как будто я в нем не управляющий только, а сам помещик. Когда, например, ты заведешь речь о своих охотах и о том, как много здесь бекасов, говори всегда: наше поместье.

— Понимаю, отец.

— Упоминай почаще о том, что ты младший сын. Это будет для тебя оправданием в том, что у тебя лично мало денег, хотя семья твоя и богата.

— Ясное дело!

— Еще одно. Тот полк, в который ты сейчас поступаешь, здешний, ирландский. Постарайся при первом удобном случае перейти в другой.

— Зачем?

— Вот зачем. Ты здешний уроженец, твои слова здесь каждый легко может проверить. А в Англии все, что ты ни скажешь, будет приниматься на веру. Славны бубны за горами.

— Это тоже довольно справедливо.

— Смотри же, держись всего того, что я сказал тебе, — это житейская мудрость, а тебе ведь карьеру нужно делать. Помни, что никогда не следует хвататься за несбыточные надежды. Иди всегда вперед, не оглядываясь назад. Охотно соглашайся на все, что от тебя потребует начальство. Велят — охотно становись против пушечного жерла: за это чины даются. Пошлют — охотно иди хоть на край света, даже на тот свет, не рассуждая. Будешь так поступать — сделаешься полковником, генералом и, может быть, еще там чем-нибудь.

— Да чем же еще можно сделаться, отец?

— Попомни, Пат: для тебя оказалось большим счастьем, что я имею сейчас возможность воспользоваться частью доходов моего доверителя, чтобы снабдить тебя необходимыми деньгами. Иначе как бы мы выкрутились — я уж и не знаю, знает один Бог да его святые. При годовом отчете нужно будет пополнить растрату, но это легче сказать, чем сделать. Придется поэтому просто соврать, написать, что будто фермеры бедствуют, нищенствуют, показать в отчете ложный неурожай картофеля, — сочинить, будто двадцать человек умерло от голода. Это ему как бы в наказание за то, что он ирландские деньги проживает на чужой стороне. Я поступаю даже патриотично, если хочешь, потому что теперь эти деньги останутся в Ирландии… Так вот, Патрик, это все, что я хотел тебе сказать. Можешь идти прощаться со своей Джюдитой, я ведь отлично знаю, где тут у вас кошка прыгает, но предоставляю тому старику, который зовется Временем, сделать свое дело.

Таковы были советы отца сыну. В смысле житейской мудрости они были недурны и несомненно могли пригодиться Патрику наравне с деньгами, полученными от отца.

На другой день они выехали в Дублин. В голове Патрика стоял настоящий сумбур: тут были и советы отца, и Джюдита, и мечты о будущем величии. Юношу зачислили в полк, обмундировали, ввели в общество офицеров — и отец простился с ним, оставив ему свое родительское благословение и открытую теперь для него дорогу к карьере. Через две недели полк был укомплектован и отправлен в Ливерпуль, из Ливерпуля в Мэдстон, где простоял несколько времени, усиленно занимаясь строевым учением, так как в нем было много новобранцев, которых нужно было обучить. Не прошло и года, как уже Патрику выпал случай исполнить отцовский совет и перевестись в другой полк. Этот полк отправляли в Вест-Индию, и Патрик переменился вакансией с одним прапорщиком, не пожелавшим туда отправиться, причем за уступку своей вакансии получил хорошую приплату. В Вест-Индии воевать ни с кем не пришлось, и вскоре Патрик возвратился домой в том же чине. Через пять лет он добровольно перевелся в полк, находившийся в заграничном походе, и был произведен в поручики на открывшуюся бесплатную вакансию после одного убитого офицера.

Через пятнадцать лет трудной службы О’Донагю получил, наконец, давно ожидаемый чин капитана. Убедившись, что на военной службе ему не везет, он вышел в отставку с пенсией в размере половины оклада жалованья и задумал предложить какой-нибудь вдове или девице свою красивую наружность в обмен на хорошее приданое. За время своей службы в армии Патрик О’Донагю сильно переменился. Вращаясь постоянно среди людей себялюбивых и бездушных, он и сам мало-помалу утратил все прежние хорошие чувства. Правда, он долго не забывал своей Джюдиты, но теперь ее давно уже не было в живых. Получив ложное известие, будто Патрик умер от желтой лихорадки, она стала тосковать, чахнуть — и умерла, завяла, как подснежник. Единственная прочная нить, связывавшая его с Ирландией, оборвалась, житейские советы отца не были забыты, и О’Донагю стал считать весь мир своей родиной. Живя на скудную пенсию, он очень нуждался и все искал богатой невесты, надеясь создать себе положение выгодной женитьбой. Он по-прежнему был великодушен и храбр — эти качества присущи большинству ирландцев, — но все остальное в нем если не заглохло, то заснуло в ожидании благоприятных обстоятельств. Он очерствел от житейской суеты и злобы. А между тем, если бы Джюдита была жива, если бы он мог положить ей на грудь свою голову, — как бы он был счастлив, живя у себя на родине, где его маленькая пенсия была бы все равно, что целое состояние.

ГЛАВА Х. Майор Мэк-Шэн рассказывает про разные любопытные марьяжные комбинации

Нашего маленького героя одели грумом и сделали доверенным слугою капитана О’Донагю, который квартировал в третьем этаже на фешенебельной улице. Он быстро приобрел опытность и сноровку, и когда капитан завтракал дома или заказывал Джо просто какую-нибудь холодную закуску в течение дня, тот всегда умел устроить это чрезвычайно экономно.

Раз утром, когда капитан О’Донагю сидел в халате и завтракал, Джо отворил дверь и доложил о майоре Мэк-Шэне.

— Вы ли это, О’Донагю? — сказал майор, протягивая руку. — Что вы думаете о моем визите вам? Цель его, я вам скажу, для меня совсем необыкновенная — ни больше, ни меньше, как уплата вам двадцати фунтов, которые вы дали мне взаймы три года тому назад. Сознайтесь, что вы уже не рассчитывали получить их в этой жизни, а разве в будущей.

— Совершенно верно, я решил, что это дело давно умерло и погребено, и даже не вспоминал о нем. Теперь эти деньги являются ко мне как бы с того света.

— А между тем это как есть настоящие деньги, вот смотрите — в четырех банковых билетах: один, два, три, четыре, по пяти фунтов каждый, следовательно в итоге двадцать. Ну-с, О’Донагю, рассказывайте, где вы были это время, как поживаете, что поделываете теперь, что делали прежде и что собираетесь делать потом. Видите, я делаю вам обстоятельный допрос.

— В Лондоне я живу месяц, ничего до сих пор не делал, ничего сейчас не делаю и что буду делать — не знаю. Вот вам обстоятельный ответ на ваш обстоятельный допрос.

— О себе скажу все, что есть, не дожидаясь вопросов.

Последние два года я прожил в Лондоне: первый год проканителился с ухаживанием, а второй год проканителился с бракосочетанием.

— Значит ли это, что вы женаты? Если да, то счастливы ли вы?

— Семейное счастье — вещь очень глупая, это факт.

Но как я большую часть своей жизни провел, думая о том, куда бы пойти пообедать, то теперь нахожу, что сделал очень хороший выбор.

— А могу я узнать, с кем это майор Мэк-Шэн соединил на всю жизнь свою прекрасную особу?

— Вы находите ее прекрасной? Знаете, я как та некрасивая леди, которая говорила зеркалу: «Прошу меня не отражать». Вы хотите знать, на ком я женат? В таком случае приготовьтесь выслушать рассказ обо всех моих похождениях с самого начала, потому что женитьба моя — их конец.

— Я с удовольствием выслушаю ваш рассказ. Начинайте, пожалуйста.

— Напомните мне, О’Донагю, где мы с вами в последний раз виделись?

— Если не ошибаюсь, при высадке на берег в ***, где вас, помнится, рапортовали убитым.

— Верно, но только убит был не я, а сержант Мурфи. Отчаянный был человек этот сержант Мурфи. Вот дрался-то! Но только он не был убит, а сам себя убил, потому что не мог сдать отчетов. Жаль малого: умер без напутствия, но все же — царство ему небесное! Я получил рану в ногу и не мог ходить, а между тем вы все отступили и бросили меня одного. Я попал в плен и был отведен в город, но поместили меня не в госпиталь и не в тюрьму, а в дом к одной старой даме, очень богатой, очень знатной. На другой день ко мне явился хирург и вежливо объявил, что ногу мне нужно будет отнять. Я его, также очень вежливо, послал к черту. Мою сторону приняла старая дама и объявила, что будет лечить меня на свой счет и пригласит другого врача. Она так и сделала, и присланный врач залечил мне ногу в какой-нибудь месяц. В конце концов старуха не на шутку в меня влюбилась, и хоть она далеко не соответствовала «грезам моего воображения», как это говорится, но для меня, голяка, имела привлекательность в другом отношении. Правда, у нее был во рту всего один зуб, торчавший на полдюйма из-под верхней губы, но зато она была очень богата. Назначен был у нас даже уж и день для свадьбы, но ее родственники успели пронюхать — старая дура не могла не проболтаться — и в один прекрасный день ко мне явился взвод солдат с унтер-офицером, который вежливо мне объяснил, что прислан отвести меня в тюрьму. Это было и неприятно, и незаконно. Как офицер, я имел право быть отпущенным на честное слово. В этом смысле я написал письмо командующему офицеру, а тот предложил мне на выбор: или отказаться за известное вознаграждение от старой дамы, у которой есть могущественная богатая родня, не желающая допустить такой нелепый брак, или же сесть в тюрьму. Я подумал: с одной стороны — богатство, связи, но зато с другой — единственный торчащий во рту зуб и угроза содержанием в тюрьме. Если же откажусь — буду отпущен даже не на честное слово, а без всяких условий, и, кроме того, мне дадут известную сумму денег. Я согласился и променял старуху с длинным зубом на освобождение из плена. Меня снабдили деньгами и отвезли на небольшом корабле в Гибралтар. Там мне выдали причитавшееся за несколько месяцев жалованье, что с полученной от родных старухи суммой составило очень круглую цифру. С этих пор я решил, что буду очень осторожен, но опять чуть было не попался в сети одной хитрой вдовы. Еще дня два — и быть бы бычку на веревочке. Да.

— Что вы, Мэк-Шэн! В ваши-то годы!

— Вот то-то и оно. Вдовушка была лет тридцати, хорошенькая, дородненькая, с бюстом, и такая веселая, разбитная. Сначала разговоры, потом я ее стал провожать до дому, потом получил приглашение бывать. Исполнял разные ее поручения, между прочим каждую неделю получал для нее по чекам из банка по 25 фунтов. Дело шло, я был пойман. За два дня до свадьбы я пришел к своей вдовушке через незапертый подъезд и услыхал громкий спор между нею и домовой хозяйкой, которая требовала с нее квартирную плату, а вдовушка просила подождать, говоря, что через два дня выйдет замуж и все заплатит. Оказалось, что у вдовушки шесть человек детей и 80 фунтов в год пенсии. Она искала себе нового покровителя, и этим покровителем должен был сделаться майор Мэк-Шэн. Понятно, я сейчас же выбежал вон и был таков. С тех пор я ее так и не видал.

— Клянусь Святым Патриком, вы отделались очень счастливо.

— Еще бы! Подумать только: это чертовка хотела навязаться мне на шею с полудюжиной детей при 80 фунтах в год! После того для меня отыскалась новая невеста: дочь немца-кондитера, лет семнадцати девушка, пребогатая и пренаивная. Я ее уговорил обвенчаться со мной тайком, все было готово, я приехал за ней в почтовой карете, но явился папенька — и все расстроилось.

— А вот это, пожалуй, жаль, — заметил О’Донагю.

— Ну, не знаю, как вам сказать. Во всяком случае это дело кончилось. После того явилось новое приключение — хорошенькая дочка одного адвоката из Ченсери-Лэна, имевшая, как говорили, свое собственное состояние по наследству от бабушки. Веселая была такая, все смеялась и шутила. Мое ухаживание ей как будто понравилось, она согласилась со мной бежать и обвенчаться. В один прекрасный вечер я приехал за ней в карете, она вышла вся закутанная в плащ, я взял ее в экипаж, и мы помчались, как будто за нами гнались все черти. Я принялся говорить всевозможные ласковые слова, клялся сделать ее счастливой. Хотел поцеловать ее — она закрылась перчаткой. Хотел обнять за талию — она уклонилась. Я приписал это девичьей робости и стыдливости. Наконец, когда мы проехали не меньше пятнадцати миль, раздался взрыв смеха, и я услышал слова:

— Я думаю, майор Мэк-Шэн, мы уже отъехали довольно далеко.

Оказывается, со мною сел негодяй, ее брат! Это она нарочно устроила, чтобы меня высмеять!

— Мне кажется, молодой человек, — сказал я, — что вы не только отъехали довольно далеко, но даже чересчур далеко заехали.

С этими словами я набросился на него и избил до полусмерти: расквасил ему нос, наставил синяков под глазами, выбил половину зубов и, наконец, выбросил его из кареты на всем ходу, не заботясь о том, что он может попасть под колеса. С тех пор я больше не видал ни его самого, ни его сестры.

— Рассказывайте дальше, майор. Когда же вы, наконец, оказались женатым?

— Ухаживание и сватовство вещь убыточная, в особенности, когда нанимаешь почтовые кареты без всякой пользы. Денежки мои стали подходить к концу. Я сказал сам себе: «Майор Мэк-Шэн, надобно тебе, батенька, себя поурезать». И урезал. Вместо ресторана решил обедать в кухмистерской и стал ходить в одну такую в Гольборне. Там за один шиллинг и шесть пенсов давали отличный обед из двух блюд (например, говядина с картофелем и плумпудинг), и я во всю мою жизнь не бывал так доволен столом. Прислуживали в кухмистерской такие славные, милые девушки — я с ними все, бывало, шучу и балагурю — и держала ее очень милая и любезная дама чрезвычайно добродушного вида. Столовая работала бойко, выдавая не менее двухсот обедов каждый день. Публика была очень приличная — и не мудрено: обеды были всегда великолепные. Я и сам не знаю, как это случилось, но только с хозяйкой мы очень подружились, и однажды, уписывая превосходнейший пирог с мясом, я спросил ее, не собирается ли она во второй раз замуж. Она покраснела и опустила глаза к пирогу, который в это время резали. Я продолжал: «Если бы вы посмотрели на меня так же внимательно и так же глубокомысленно, как смотрите на этот мясной пирог, то вы бы увидали в моем сердце ваше собственное изображение». Через месяц мы были мужем и женой. И какими обедами стали меня кормить, О’Донагю, если бы вы знали! Я вас непременно угощу, если вы не постесняетесь заглянуть как-нибудь в нашу лавочку. Квартира у нас, скажу не хвастаясь, очень комфортабельная.

— По-моему, Мэк-Шэн, вы сделали очень умно: у вас теперь жена, которая сама добывает деньги, а не только умеет их проживать, как другие жены.

— И к тому же, О’Донагю, я получил гораздо более того, на что рассчитывал, тогда как обыкновенно бывает наоборот. У ней, кроме столовой, оказалось очень много денег, и с каждым годом их накапливается все больше и больше.

— И эти деньги, разумеется, поступили в ваше полное распоряжение?

— Нет, О’Донагю, я сам этого не захотел. Я не желал, чтобы она подумала, будто я женюсь только из-за денег. После свадьбы я стал просто откладывать всю свою пенсию, потому что теперь квартира и стол были у меня даровые. С неделю ждала она, когда же я заговорю об ее средствах, но я не заговаривал. Тогда она сама объявила мне, что у нее отложено 17 000 фунтов процентными бумагами, и что столовая дает ей 1000 фунтов в год чистой прибыли. Я сказал, что очень за нее рад, и сделал вид, что мне очень хочется спать. Вообще я постарался выказать полное равнодушие к ее богатству. Это ей не понравилось, и она сама предложили мне взять у нее денег, сколько мне нужно. Я ответил, что с меня вполне довольно моих. Сегодня утром я ей сказал, что в Лондон приехал мой товарищ-офицер, которому я давно должен, и что нужно бы отдать ему этот долг. Тогда она сунула мне в руку толстую пачку банковых билетов и была очень огорчена, когда узнала, что нужно всего только 20 фунтов. Я поступаю так, О’Донагю, из принципа. Раз она зарабатывает деньги, так она же пусть ими и распоряжается — и так останется до тех пор, покуда мы будем с ней добрыми друзьями. Даю вам честное слово, что я люблю ее так, как не думал, что буду любить какую-нибудь женщину. Она добра, нежна и кротка, совсем как ангел, хотя наружность у нее далеко не ангельская. Что же делать, на этом свете всего не совместишь! Скажите, О’Донагю, что вы думаете о моей женитьбе?

— Вы должны непременно представить меня вашей супруге, Мэк-Шэн.

— С удовольствием. Фигурой моя жена напоминает мясную тушу, но зато сердце у нее — сама красота, а пирог с мясом она делает так, что вы себе все пальчики оближете, когда попробуете.

ГЛАВА XI. Откровенность за откровенность и добро за добро

— Теперь, О’Донагю, если вам еще не надоело сидеть со мной, расскажите мне про себя, как вы поживали сами после того, как мы расстались.

— Извольте, дорогой товарищ, я расскажу вам все, но только интересных приключений у меня не было никаких. Я был в Бате, в Чельтенгаме, в Харрогэте, в Брайтоне и сталкивался с самыми разнообразными людьми. Встречал много хорошеньких девушек, но эти хорошенькие девушки были, как и я же, почти все без единого грошика, а барышни с приданым были или слишком уж некрасивы или просто мне не нравились. Раза два или три я сватался и получал отказ, раз семь или восемь имел случай жениться, но не захотел сам. Всякий раз меня удерживал образ одного ангела, которого я лишился навсегда. За все время я встретил только одну особу, которая, я знаю, могла бы заслонить от меня этот образ, заменить мне его до известной степени, но я боюсь, что и эта особа тоже для меня навсегда утрачена. Я решил, что я женюсь на деньгах, только на одних деньгах, но буду своей жене хорошим мужем и никогда не дам ей заметить, что я женился на ней из расчета. И уж дешево я себя не продам.

— Отлично, мой дорогой. Вы мужчина на редкость красивый и легко можете прельстить собой какую-нибудь богатую вдовушку. Но скажите, О’Донагю, если это не секрет: кто та особа, которая, видимо, сделала на вас сильное впечатление, так что вы ее до сих пор не забыли?

— Я с ней встретился в Комберлэндских озерах и, будучи знаком кое с кем из ее кружка, получил приглашение присоединиться к их компании. В ее обществе я провел дней десять в Уайндермере, Эмбельсайде, Дервентватере и других местах. Она была титулованная иностранка.

— Вот даже как!

— Кроме того, я узнал потом, что у нее огромные земли в Польше. Она была очень красива, очень умна и образована, говорила по-английски и на многих других языках. Лет ей было — года двадцать два или двадцать три, вот так.

— Могу я спросить, как ее звали?

— Княжна Чарторинская.

— Так вы княжну себе подцепили? И что же — ухаживали за ней, добивались ее любви?

— Разве княжна не такая же женщина, и разве я не ирландец? Раз я бы полюбил женщину, то будь она хоть самим римским папой — а ведь была же, пишут, римским папой женщина под именем Иоанна какого-то там — я сумел бы ее добыть. Да, я за ней ухаживал и, ухаживая, влюбился настолько серьезно, что не забуду ее, проживи я хоть тысячу лет. Я буду всегда ее помнить с моей бедной Джюдитой. После Джюдиты я думал, что уже не полюблю больше никого, что у меня сердце зачерствело, как у ростовщика, но, оказывается, ошибся.

— Скажите, а она как? Платила вам взаимностью?

— Она была ко мне неравнодушна, это я могу сказать без хвастовства. Перед нашим расставаньем я провел с ней наедине минут пять и сказал ей, что мне очень тяжело с ней прощаться. И тут я, кажется, в первый раз в жизни был искренен, голос у меня прерывался и был едва слышен. Она, должно быть, прочла на моем лице искреннее чувство и ответила: «Если вы правду говорите, то мы, значит, увидимся будущей зимой в Петербурге. До свиданья, я буду вас ждать».

— Эти слова много значат — во всяком случае.

— Я пробормотал, что непременно так сделаю, если будет можно, а сам тут же почувствовал, что этому никогда не бывать, потому что мне просто не на что будет поехать в Петербург. Другое дело, будь у меня средства, — о, для свиданья с ней я поехал бы не только в Петербург, а хоть на край света.

— Прескверное ваше положение, О’Донагю. Впрочем, на свете почти всегда так бывает. Я замечал, хотя был мальчиком, что самые лучшие и спелые яблоки висят обыкновенно над забором выше всех, так что их не достанешь. Могу ли я зайти за вами завтра, чтобы представить вас моей жене, мистрис Мэк-Шэн?

— Я буду очень счастлив представиться вашей доброй супруге, милый Мэк-Шэн. До свиданья, будьте здоровы и счастливы. Погодите, я позвоню моего маленького лакейчика, он вас выпустит.

— Славный он у вас мальчик, О’Донагю: такой проворный, ловкий, смотрит соколом. Где вы его добыли?

— В Сент-Джемском парке.

— Гм! Несколько странное место для найма прислуги.

— Вы помните Рошбрука у меня в роте?

— Как не помнить! Это был ваш лучший солдат. Заведовал продовольствием. Фуражир был замечательный!

— Так это его сын.

— А, пожалуй, он и похож на отца, только у него приятнее лицо.

О’Донагю рассказал майору, как он встретился с Джо, и друзья расстались.

На следующий день, почти в такой же час, Мэк-Шэн пришел опять навестить друга и застал его уже одетым, чтобы идти вместе с ним к майору в дом.

— Погодите, О’Донагю, не торопитесь так познакомиться с мистрис Мэк-Шэн. Я сперва расскажу про нее одну вещь, вследствие которой она произведет на вас при первом свидании более благоприятное впечатление, чем обыкновенно. Присядьте и погодите надевать перчатки. Я передам вам наш вчерашний с ней разговор перед самым сном, когда мы оба уже готовились перейти в объятия Морфея. Не стану пересказывать ее вопросы о вас, мои ответы — скажу только, что я о вас наговорил кучу хорошего. В конце концов она заметила, что с вашей стороны было большой любезностью дать мне взаймы денег, и что она за это готова полюбить вас, как друга. Тогда я сказал, что вы очень несчастливы в своих предприятиях, что вам не повезло. Она поинтересовалась, в каком отношении. Я сказал, что это очень долго рассказывать — длинная история, а мне хочется спать, и, разумеется, только еще больше разжег ее любопытства. Чтобы сделать ей удовольствие, я не лег, а остался пока на ногах и рассказал ей приблизительно то, что слышал вчера от вас, прибавив к этому, что вот уже наступает зима, но что между тем вы не можете исполнить свое обещание — съездить в Петербург. Как вы думаете, что она сказал на это, добрая душа? Она сказала: «Мэк-Шэн, если ты меня любишь, и если ты чувствуешь благодарность к товарищу за то, что он тебя выручил в свое время, ты завтра же отвезешь ему денег, сколько нужно на поездку и даже больше, сколько вообще он спросит. Если он добудет себе невесту, он нам отдаст, а если нет — ну, что ж, ничего, деньги дело наживное». — «Это очень хорошо с твоей стороны, душа моя, — сказал я, — но не согласилась ли бы ты, чтобы и я с ним поехал? Я ему буду очень полезен в таком деликатном деле». Действительно, О’Донагю, я думаю, что принесу вам пользу, если поеду, и, кроме того, мне самому следует развлечься, переменить на время обстановку. Она серьезно спросила: «А без тебя он разве не сможет?» Я отвечал: «Боюсь, что нет. И хотя я прожил почти всю свою жизнь в казармах, света не знаю и не люблю, но для такого товарища, который всегда был добр ко мне…» — Она перебила: «Долго ли ты рассчитываешь пробыть в отсутствии?» — «Самое большее — месяца два». — «Ну, хорошо. Мне твоя поездка нисколько не улыбается, но раз ты говоришь, что это необходимо, так уж поезжай. Нечего делать!» Она даже вздохнула, бедняжка! — «В таком случае, я поеду», — сказал я. — «Да, сказала она, — это твой долг. Я пришла к решительному заключению» — «Как ты скажешь, так я и сделаю, — сказал я, — но отложим вопрос до завтра, а сейчас давай ложиться спать». Утром сегодня она объявила, что ее решение окрепло, и что она меня отпускает, потом выдвинула ящик, достала триста фунтов золотом и билетами и сказала, что если окажется мало, то мы напишем, и она пришлет. Не правда ли, О’Донагю, ведь золото, ведь бриллиант, а не баба? Вот и деньги.

— Правда, Мэк-Шэн, она золото, но не потому, что дала мне денег, а потому что у нее сердце замечательно доброе и отзывчивое. Относительно же вас, Мэк-Шэн, я не знаю, зачем, собственно, вам ехать со мной?

— Разве вы не думаете, что я могу быть для вас чем-нибудь полезен?

— Думаю и не сомневаюсь, что вы будете мне полезны, но только сейчас я еще не вижу, чем и как.

— А я вижу, и если вы не возьмете меня с собой, это будет с вашей стороны очень нелюбезно. Мне необходима легкая перемена обстановки, потому что, видите ли, О’Донагю — семейное счастье такая вещь, к которой нужно приучаться постепенно.

— Ну, будь по-вашему. Только я боюсь, что причиню горе вашей добрейшей супруге.

— Она так занята своим делом, что у нее просто времени не будет скучать без меня. Зато сколько будет у нее радости потом, когда я вернусь домой!

— Пожалуй, что и так. Ну, а теперь позвольте мне, наконец, пойти и засвидетельствовать мистрис Мэк-Шэн мое искреннее почтение и принести ей мою глубокую благодарность.

Капитан О’Донагю застал мистрис Мэк-Шэн среди обычных хлопот с посетителями столовой. Капитан нашел ее чрезвычайно симпатичной и милой, хотя, правда, несколько тучной. Она невольно располагала к себе каждого своей простотой, добротой и искренностью. Пообедали втроем. О’Донагю сумел ей понравиться. Было решено, что на этой же неделе оба джентльмена сядут на корабль, отходящий в Гамбург, чтобы проследовать оттуда в Петербург. С ними поедет и Джо в качестве мальчика-слуги.

ГЛАВА XII. По старинному — за море по невесту

Первым шагом О’Донагю было достать общий паспорт для себя и для своей свиты. При этом не обошлось без спора. Мэк-Шэн пожелал не называться в паспорте офицером, а просто слугою капитана О’Донагю, уверяя, что он не только принесет этим больше пользы своему другу, но и придаст ему больше важности. О’Донагю спорил, спорил, но в конце концов уступил, и паспорт был составлен, как требовал майор.

— Клянусь Св. Патриком! Надобно будет достать рекомендательных писем, — сказал О’Донагю. — Но как это сделать? И к кому? Ну, конечно, прежде всего к английскому послу… Схожу, попробую к принцу-главнокомандующему, не даст ли он.

О’Донагю сейчас же отправился и был немедленно принят, потому что оказался приемный день. О’Донагю обратился к его королевскому высочеству с ходатайством, не соблаговолит ли его высочество дать ему несколько рекомендательных писем по случаю его отъезда в Россию по одному секретному делу. Его высочество изволил совершенно справедливо заметить, что рекомендательные письма должны дать ему те, кто его посылает, и потом спросил его, где он служил, какой на нем чин и пр. Из ответов принц убедился, что перед ним заслуженный офицер. Тогда его высочество задал вопрос, по какому же это секретному политическому делу едет в Россию капитан О’Донагю? Его высочество что-то не слыхал ни о чем подобном.

— Ваше королевское высочество, тут маленькое недоразумение. Я не говорил, что еду по политическому делу. Я еду по личному делу, составляющему для меня, действительно, большой секрет.

О’Донагю набрался смелости и решил быть откровенным до конца. Он сказал, что дело идет об одной даме из самого высшего общества, и что если он не получит рекомендаций, открывающих ему двери в это общество, то и не встретится нигде с этой дамой. Вот почему он и осмелился обратиться к его высочеству, полагая, что раз он, капитан, служил королеве и родине верой и правдой, то ему не откажут в его невинном ходатайстве.

Его высочество рассмеялся от души на такое откровенное признание и, не находя причины отказать капитану в двух-трех рекомендательных письмах, велел написать их, подписал и вручил просителю. О’Донагю земно поклонился принцу и ушел из дворца в восторге, что его дерзкое предприятие так блистательно удалось.

Запасшись всем необходимым, наши путешественники сели на корабль, шедший в Гамбург, куда и прибыли вполне благополучно, хотя и страдая морской болезнью. Из Гамбурга они проехали в Любек, там в Травемюнде сели опять на бриг, шедший в Ригу. Ветер был попутный и они доехали скоро. Остановились в гостинице и увидали, что приехали в страну, где по-английски никто не понимает. О’Донагю отправился в английское консульство, объявив консулу, что едет в Россию со специальным поручением, и в подтверждение своих слов показал ему рекомендательные письма от принца. Для консула этого было совершенно достаточно, и он предложил О’Донагю свои услуги. Не имея возможности отыскать для него курьера, говорящего по-английски или хотя бы по-французски, консул сам облегчил ему задачу, как доехать до Петербурга. Он дал ему список почтовых станций, сделал расчет поверстной платы, разменял ему часть золота на русские бумажные деньги и вообще объяснил все, что нужно. Трудно было найти экипаж и лошадей для поездки, но в конце концов и это затруднение уладилось: нашли какую-то колымагу на четырех колесах, и, простившись с консулом, путешественники сели и покатили.

— Ну, Мэк-Шэн, берите себе деньги и расплачивайтесь дорогой с ямщиком и со всеми, — сказал О’Донагю, подавая майору пачку красных, синих, зеленых и грязно-белых бумажек.

— Неужели это деньги? — спросил с удивлением Мэк-Шэн.

— Деньги. Это рубли.

— Рубли? Вот что. Я бы скорее подумал, что это просто какие-нибудь ярлыки для наклеивания на бутылки, ящики и коробки.

Путешественники ехали день и ночь, не жалея ямщику на водку, и сравнительно быстро доехали до северной русской столицы.

У заставы, при въезде, у них первым делом спросили паспорта. Заставный офицер вышел из своего домика и объявил, что их проводит казак. Казак действительно был тут верхом, с длинной пикой и длинной бородой. Он поехал впереди экипажа, а ямщик пустил лошадей за ним совсем шагом.

— Мы под арестом, что ли? — спросил Мэк-Шэн.

— Не знаю, но очень похоже на то, — отвечал О’Донагю.

Ареста никакого не было. Экипаж выехал на великолепную улицу — Невский проспект — и, как только он остановился у гостиницы, казак переговорил что-то с вышедшим на подъезд хозяином и сейчас же уехал.

Четыреста верст в тряском экипаже, притом же день и ночь без отдыха — не шутка. Путешественники крепко выспались в отведенном для них просторном номере, очень чистом и хорошо обставленном. На другой день Джо оделся в красивую ливрею, а еще через день хозяин гостиницы подыскал курьера, говорившего на трех языках, и достал напрокат экипаж помесячно. Курьеру сшили красивую форму, и на общем совете решили, что О’Донагю может теперь ехать с визитами и развозить рекомендательные письма английскому послу и другим лицам.

ГЛАВА XIII. Содержащая в себе кое-какие сведения о городе Петербурге

За триста рублей в месяц О’Донагю нашел для себя шикарный выезд — пролетку парой с отлетом. В корню был отличный рысак, а красивая пристяжная ходила вскачь, завиваясь кольцом, то есть загибая голову вбок и вниз так, что носом почти дотрагивалась до своих колен. Выезд был такой, что прохожие останавливались и любовались. У кучера Афанасия была борода самая большая во всем Петербурге. Джо был самым маленьким в Петербурге казачком, а курьер Дмитрий самым рослым и представительным выездным. Все это стоило больших денег, но деньги были истрачены не напрасно, и в один ясный, солнечный день капитан О’Донагю сел в свою пролетку и помчался к английскому послу. Письма были очень короткие, но писавшая их высокая особа пользовалась таким всеобщим почтением и любовью, что посол, лорд Сент-Г, тут же попросил О’Донагю считать его дом всегда для себя открытым, позвал его обедать на следующий день и предложил представить его императору на ближайшем выходе. О’Донагю простился с послом в полном восторге от своей удачи, и поехал с письмами к княгине Воронцовой, к графу Нессельроде и к князю Голицыну. Его и тут приняли очень хорошо. Покончив с визитами, он велел кучеру ехать на Английскую набережную, потом на Дворцовую, потом на Невский проспект и, покатавшись часа два, чтобы везде показать свой щегольский выезд, возвратился в гостиницу.

— Я теперь очень досадую, — заметил О’Донагю, когда рассказал Мэк-Шэну про свою поездку, — что согласился назвать вас в паспорте моим слугою. Вы бы точно так же могли развлекаться, как и я, и сохранили бы свое общественное положение.

— А вот я так нисколько об этом не жалею и ничуть не досадую, О’Донагю, — отвечал Мэк-Шэн. — Я достаточно позабавился и поразвлекся в свою жизнь, и даже больше, чем достаточно. После же обедов и вечеров с посланниками, князьями и графами мне бы, пожалуй, кухмистерская мистрис Мэк-Шэн стала казаться уже менее комфортабельной. Натанцевавшись с графинями и герцогинями, нашептавши им на ушко разных любезностей, перечокавшись шампанским почти со всею русскою знатью, я бы, чего доброго, стал презрительно относиться к своей домашней обстановке и к бифштексам-пай мистрис Мэк-Шэн, и сама мистрис Мэк-Шэн показалась бы мне, пожалуй, толще обыкновенного. Нет, нет, так гораздо лучше. Я очень умно придумал, хотя самого себя хвалить не следует.

— Может быть, вы и правы, Мэк-Шэн, но только мне совестно, что я трачу ваши деньги, вы же сами так ничем и не пользуйтесь на свою долю.

— Да какая же моя тут доля, О’Донагю? Послушайте. Предположим, что я бы приехал сюда один и совершенно самостоятельно. Что стал бы я тут делать? Ведь я не поступил бы, как вы, не явился бы с милой развязностью к принцу-главнокомандующему и не стал бы просить у него рекомендательных писем к нашему послу. Не завел бы себе щегольского выезда, да и не сумел бы, пожалуй, так все устроить. Сидел бы я таким же глупым сычом, как и сейчас сижу, и делал бы то же самое, что делаю теперь: например, сегодня я почти все утро, когда вас не было, простоял на одном из разводных мостов через реку и плевал в воду, внося свою лепту в Балтийское море.

— Вот это-то и досадно, что у вас здесь нет других развлечений получше.

— Есть, как так нет? Я думал о мистрис Мэк-Шэн, представлял себе ее доброе лицо, а это гораздо лучше, чем если бы я забыл ее для высшего общества. Каждый забавляется, как может, предоставьте мне устраиваться в этом отношении самому. Это единственное, о чем я вас прошу. А теперь скажите мне вот что: вы, я полагаю, ничего не узнали про польскую княжну, когда ездили с визитами?

— Разумеется, ничего. Ведь спрашивать было неловко. Это можно сделать только при удобном случае.

— Не расспросить ли мне про нее нашего курьера? Быть может, он ее знает.

— Как он может ее знать?

— Не в смысле знакомства на равную ногу, конечно, во он может знать об ее семье, о том, где она теперь живет и т. д.

— Нет, Мэк-Шэн, лучше не надо. Ведь мы его еще так мало знаем. Завтра я обедаю у нашего посла, там будет большое общество.

Днем получены были приглашения на вечер от княгини Воронцовой и князя Голицына.

— Каша заваривается крутая, — сказал Мэк-Шэн, — вероятно, вы встретите вашу красавицу, не тут, так там.

— Я тоже на это надеюсь, если же нет, то, когда освоюсь здесь получше, сам наведу о ней справки. Но сначала мы должны хорошенько обследовать почву.

О’Донагю отобедал у посла, побывал на вечере в обоих домах, но своего «предмета» так нигде и не встретил. В Петербурге, в свете, очень любят музыку, а капитан О’Донагю оказался недурным музыкантом, поэтому его стали приглашать наперебой во все лучшие дома. Ко двору же его представить было нельзя по той простой причине, что двор в этом году все еще не переезжал до сих пор в Петербург из летней резиденции.

Дмитрий, которого нанял О’Донагю в качестве курьера, был очень способный, умный парень. Увидав, что его барин человек очень щедрый и нетребовательный, он почувствовал к нему симпатию и готов был служить ему не за страх, а за совесть. В особенности ему пришлись до душе фамильярные отношения между О’Донагю и Мэк-Шэном, он знавал других англичан, и ему было известно, что они обращаются с прислугой сухо и пренебрежительно, обращение же О’Донагю со своим слугой ему нравилось, и через это барин-ирландец сильно выигрывал в глазах Дмитрия. Дмитрий говорил по-английски и по-французски порядочно, а по-русски и по-немецки совсем хорошо. Происхождением он был русский, из питомцев московского воспитательного дома, и следовательно не был крепостным. С Мэк-Шэном он скоро подружился, как только тот увидал, что Дмитрий малый порядочный и собирается служить честно.

— Скажи своему барину, Максимыч, — сказал он Мэк-Шэну, которого переделал в Максимыча, — чтобы он здесь в Петербурге не разговаривал о политике ни с кем, а то на него как раз донесут, и он будет взят в подозрение. Здесь почти вся прислуга, все курьеры — по крайней мере, две трети — служат в тайной полиции.

— Этак, пожалуй, и ты там служишь? — спросил Мэк-Шэн.

— Служу, — как ни в чем не бывало сознался Дмитрий. — Через несколько дней от меня потребуют доклада о вас, и я должен буду его представить.

— О чем же тебя будут спрашивать? — спросил Мэк-Шэа.

— Прежде всего меня спросят: кто мой барин и чем занимается? Удалось ли мне узнать хотя бы от тебя, из какой он семьи, не принадлежит ли он у себя на родине к знати? Не выражал ли он каких-либо политических мнений? Удалось ли мне выведать доподлинно истинную цель его приезда в Россию?

— Что же ты на эти вопросы ответишь?

— Я и сам хорошо не знаю. Я бы желал, чтобы ты сообщил мне все эти сведения о нем, а я бы так их туда в передал с твоих слов. Можешь ты это сделать?

— Могу, отчего же. Изволь. Во-первых, об его происхождении я могу сказать, что он принадлежит у себя на родине к королевскому роду.

— Что ты!

— Верно, как вот то, что я сижу здесь на этом старом кресле. Разве он не привез с собой рекомендательные письма от брата нашего теперешнего короля? Или это у вас здесь ни во что не считается? У вас больше значит длина бороды?

— У нас больше всего значит чин. Чин у нас гораздо важнее титула, и генерал считается куда выше, чем князь. Ну, а каковы политические взгляды твоего барина? Я от него ничего не слышал о политике. Слышал только, как он хвалил город и государя императора.

— Он хвалит и порядки ваши, и законы, они ему очень нравятся. От флота и армии он в восторге.

— Хорошо. Так и скажем. Теперь третье, зачем он сюда приехал?

— Просто так, людей посмотреть и себя показать, благо завелись лишние деньги. Ну, и поразвлечься немножко. У него ведь есть письма к очень высокопоставленным лицам. Однако, Дмитрий, сухая ложка рот дерет. Что так-то разговаривать, прикажем лучше подать бутылку шампанского и промочим себе горло.

— Шампанского! А что на это скажет твой барин?

— Что скажет? Он будет очень доволен, что я себе ни в чем не отказываю, он этого требует от меня все время. Спроси его хоть сам, коли не веришь.

Дмитрий сходил за шампанским. Когда вино было разлито по стаканам, он сказал:

— А твой барин очень щедрый господин, и я готов прослужить ему хоть всю мою жизнь, до самой смерти. Но с другой стороны, кто вас знает, что вы с ним за люди? Вдруг шпионы иностранные или лазутчики, или еще того хуже — крамольники, революционеры?

— Зачем непременно предполагать подобные вещи? — возразил Мэк-Шэн. — Разве мой барин не мог приехать просто по своему личному делу?

— А для чего он привез с собой письма от королевского брата? Это подозрительно.

— Как для чего? Да просто для того, чтобы представиться высокопоставленным лицам в качестве действительного, настоящего джентльмена, а не проходимца какого-нибудь. Неужели в здешней стране не понимают таких простых вещей и подозревают в них невесть что? Ну, люди!

— Это ты сам не понимаешь нашей страны, — возразил Дмитрий.

— Отказываюсь и понимать такие вещи… А ты мне вот что объясни, дружище Дмитрий… Да не спросить ли нам еще бутылочку? В этой уж ничего нет, а за бокалом вина глаже беседа идет.

Распили еще одну бутылочку. Мэк-Шэн незаметно свел разговор на петербургских красавиц.

— У нас в столице много есть красавиц из польских дам и барышень, — сказал Дмитрий.

— А нет ли между ними княжны Чарторинской? — спросил Мэк-Шэн. — Не слыхал ли ты про такую?

— Я у них в доме прослужил несколько лет, еще когда старый князь был жив. А ты как ее знаешь?

— Она была в Англии.

— Возможно. Она только что вернулась с дядей из-за границы.

— Скажи, приятель, она теперь в Петербурге?

— Надо полагать. А для чего ты спрашиваешь?

— Много будешь знать — скоро состаришься.

— Вот что, Максимыч: я догадываюсь, что твой барин в Петербург-то приехал из-за этой самой княжны. Скажи мне правду. Я уверен, что оно так и есть.

— Значит, тебе известно больше, чем мне. Я знаю только, что мой барин встретил княжну в Комберлэнде, и что он находит ее красавицей.

— Виляешь ты, Максимыч.

— Если б я мог тебе верить, если б я знал, что ты нас не предашь, не изменишь нам…

— Вот тебе крест! Доверься мне, буду служить твоему барину верой и правдой.

— Ну, хорошо. Барин, действительно, влюбился в княжну, и она в него, кажется, тоже. Из-за этого мы и приехали.

— Прекрасно. Я так и скажу в тайной полиции, а затем буду служить вам с барином верой и правдой.

— Неужели ты все расскажешь теперь в тайной полиции? — спросил Мэк-Шэн.

— Имени княжны, конечно, не назову, а скажу, что англичанин приехал просто по своим любовным делам.

— Послушай, Дмитрий, шампанское мне надоело, а пить все еще хочется. Добудь-ка бутылочку бургонского. Да не таращи так глаза, повторяю же, капитан ничего не скажет. За подобное он меня никогда не забранит.

— Что за милый барин у тебя! — сказал Дмитрий, которого от двух первых бутылок уже начало разбирать. — Вот славный-то!

Откупорили третью бутылку. Мэк-Шэн продолжал:

— Расскажи теперь, дружище Дмитрий, все, что ты знаешь про княжну. Кто она такая?

— Она дочь умершего князя Чарторинского и состоит как бы под опекой самого государя императора. Она наследница всех родовых отцовских имений, за исключением одного, отказанного по завещанию одной варшавской больнице. Говорят, что царь сватает ее за одного генерала. Она при государыне фрейлиной и живет во дворце.

— Ее оттуда и не достанешь, — согласился Дмитрий.

— Фью! — посвистал Мэк-Шэн.

— Трудновато будет, это верно,

— Он ее непременно увезет все-таки, вот увидишь.

Где он может с ней встретиться?

— Так, чтобы поговорить наедине? Разве только на бале, во время танцев. Больше негде, Максимыч, она-то его любит. Есть признаки.

— Пусть он доверится мне, а я буду служить ему верой и правдой. Видит Бог, не сфальшивлю.

— Ты хороший малый, умный, добрый и честный, — сказал Мэк-Шэн. — Допьем же бутылку-то, да я пойду спать: смерть, как хочется. И здоровую же задам я сегодня высыпку, не в обиду будь сказано здешним блохам.

ГЛАВА XIV. Ухаживание

Проснувшись на другое утро, Мэк-Шэн припомнил свой разговор с Дмитрием и стал бояться, не наговорил ли он лишнего, и стоило ли вообще пускаться с курьером в интимные разговоры. Он утешил себя тем, что не сказал курьеру определенно, что О’Донагю и княжна влюблены друг в друга, а только высказал свое личное предположение. Во всяком случае он сознался во всем О’Донагю и спросил, что он думает об его поступке.

О’Донагю подумал несколько времени и ответил:

— Не знаю, как вам сказать, Мэк-Шэн, хорошо или дурно вы сделали. Может быть, все к лучшему. Во всяком случае нам понадобился бы, в конце концов, кто-нибудь из полиции, а он, как видно, малый довольно порядочный.

— Он не стал бы нам говорить, что служит в тайной полиции, если бы собирался учинить нам пакость, — сказал Мэк-Шэн.

— Совершенно верно, и я прихожу, в общем, к заключению, что вы сделали вовсе не дурно. Завтра я представляюсь ко двору и, быть может, увижу ее там.

— А что мне сказать Дмитрию?

— Ничего пока не говорите. Или нет, скажите, что когда вы упомянули ее имя, то я сказал, что увижу ее, вероятно, во дворце.

— Хорошо. Так я и скажу и оставлю вопрос пока открытым.

На другой день О’Донагю, в полной парадной форме, подъехал к дому английского посольства, чтобы ехать вместе с послом в Аничковский дворец представляется императору. Принят он был весьма милостиво, император подошел к нему, когда он стоял в кругу других представлявшихся, и задал несколько вопросов: как здоровье его королевского высочества главнокомандующего, давно ли О’Донагю служит, почему в отставке и т. д. Потом его величество сказал, что императрица будет рада его видеть, наконец, осведомился, долго ли он думает пробыть в Петербурге, и после всего этого О’Донагю был милостиво отпущен.

С сильно бьющимся сердцем пошел О’Донагю за послом на половину императрицы. Ждать ему пришлось недолго: минут через пять распахнулись двери, и в комнату вошла императрица в сопровождении камергера и дежурных статс-дам и фрейлин. Во время представления О’Донагю видел перед собой только одну императрицу. Поцеловав руку и ответив на несколько милостиво заданных вопросов, он отошел в сторону, чтобы пропустить следующего представляющегося, и тут в первый раз взглянул на группу дам, окружавших императрицу. Все они были ему незнакомы, потом он увидал и княжну Чарторинскую, которая разговаривала с другой фрейлиной и смеялась. Но вот она обернулась, и глаза их встретились. Княжна узнала его сразу, отвернулась и схватилась рукой за грудь, как будто ей вдруг стало трудно дышать. Скоро, однако, она оправилась и повернулась опять к нему лицом. О’Донагю поймал ее взгляд и убедился, что ему рады. Через десять минут посол подозвал его к себе, и они оба уехали из дворца.

— Я ее видел, — сказал О’Донагю майору. — Она еще больше похорошела, и я еще больше влюбился. Что теперь я буду делать?

— Да, вот именно. Это большой вопрос, — отвечал Мэк-Шэн. — Сказать ли Дмитрию или промолчать? Я обдумаю все это, когда вы уедете на обед к послу.

— Я на обед не могу ехать, Мэк-Шэн. Напишу извинение.

— Вот как на вас это действует! А у меня, наоборот, аппетит всегда особенно разыгрывался, когда я бывал влюблен.

— Как жаль, что она княжна, — сказал О’Донагю, бросаясь на диван.

— Это не так важно, О’Донагю. Вы послушали бы, что говорит Дмитрий. По его словам здесь титулы ровно ничего не значит, а только чины, в особенности военные. Вот если б она была не княжна, а генерал, тогда так.

— Она ангел, — сказал со вздохом О’Донагю.

— Это опять же чин небесный, он одинаково не имеет большого значения в Петербурге, — возразил Мэк-Шэн. — Впрочем, Дмитрий мне рассказывал, что у них будто бы имеются, кроме генералов военных, еще какие-то штатские генералы. Только я все никак не могу уяснить себе, черт возьми, что это за птицы такие и для чего они могут быть нужны.

— Что я буду делать? — сказал О’Донагю, вставая и собираясь писать письмо послу.

— Отобедаете, выпьете бутылочку шампанского, и тогда я подробно с вами переговорю обо всем. Давайте сюда ваше письмо, я заодно пошлю Дмитрия отнести его по адресу и закажу вас обед.

Совет Мэк-Шэна был не дурен. О’Донагю последовал ему и, пообедавши, уселся рядом с ним у камина. Вдруг в дверь кто-то постучался. Мэк-Шэн пошел узнать, кто это, и вернулся, улыбаясь.

— Там какой-то карлик стоит — такой крошечный, что голубь, сидя у него на плече, мог бы клевать зерна у него на сапоге. И очень важно себя держит. Говорит, что может отдать письмо только вам лично, в собственные руки. Впустить его?

— Конечно, — отвечал О’Донагю.

Карлики в Петербурге были в то время в большой моде. В каждом барском доме считалось необходимым держать по крайней мере одного, если уж не двоих или троих. С ними обращались лучше, чем с остальной прислугой, среди которой они занимали привилегированное положение. Один из таких недоростков и вошел в комнату, одетый турком, в чалме и очень важный с виду, что особенно было смешно при таком крошечном росте. Собой он был прехорошенький и хорошо сложен. На очень порядочном французском языке он осведомился, действительно ли он видит перед собой капитана О’Донагю. Получив утвердительный ответ, он подал капитану маленькую записочку и сел на диван со всею вольностью балованного слуги.

О’Донагю распечатал записочку и прочитал:

«Пишу для того, чтобы сказать вам, как я довольна, что вы исполнили свое обещание. Вскоре я уведомлю вам, как только сама узнаю, где нам можно встретиться, а до тех пор будьте осторожны. Подателю письма можете верить вполне, это мой крепостной человек, вполне мне преданный. Ч.»

О’Донагю прижал записку к губам и сел писать ответ. Дня через три после того он вдруг получает от одной молоденькой вдовушки, немки, графини Эргорн, приглашение непременно приехать к ней в три часа днем. У графини в доме он еще не был, хотя слыхал о ней в обществе, разумеется, он не замедлил явиться по приглашению, не без тайной надежды, что у графини с княжной окажется что-нибудь общее. Надежда оправдалась: входя в гостиную, О’Донагю увидал княжну на диване рядом с графиней Эргорн, красивой двадцатипятилетней женщиной. Княжна встала и представила О’Донагю графине, назвавши ее своей кузиной. Графиня побыла в гостиной кинут пять, сказала несколько незначащих фраз и ушла, оставивши княжну наедине с гостем. О’Донагю сейчас воспользовался этой неожиданной возможностью выразить всю полноту и силу своих чувств.

— Вы ехали в такую даль для того, чтоб увидать меня, капитан О’Донагю, — сказала княжна, — я вам за это очень благодарна и очень рада случаю возобновить с вами знакомство.

Но для О’Донагю было этого мало. Не для простого знакомства приехал он из-за моря. Он пустил в ход все свое красноречие — и через час оба уже сидела на диване рядом, он держал в одной руке ее прелестную ручку, а другую обнимал ее за талию.

Свидания стали повторяться от времени до времени, а когда нельзя было видеться, О’Донагю приезжал к графине Эргорн просто только для того, чтобы поговорить с ней о княжне.

— Вы должны иметь в виду, капитан О’Донагю, — сказала ему однажды графиня, — что это дело устроить чрезвычайно трудно. Княжна находится вроде как бы под опекой у самого государя и без его согласия нельзя получить ее руки.

— Мне это уже говорили, — отвечал О’Донагю, — и я пришел к заключению, что нам с ней остается только одно — бежать.

— Этого никак нельзя сделать, — возразила графиня. — Вы не можете уехать из Петербурга без паспорта. Она не может отлучиться из дворца больше, чем на час или на два, иначе ее сейчас же хватятся. Вас сейчас же найдут, поймают и вы лишитесь ее навсегда.

— Тогда как же мне быть, графиня? Посоветуйте что-нибудь. Не обратиться ли мне непосредственно к императору с просьбой о милости?

— Нет, из этого ничего не выйдет. Княжна слишком богатый приз, ее иностранцу не отдадут. А вы послушайте, что я вам скажу.

— Я весь — внимание.

— Вы должны в меня влюбиться, — сказала графиня. — Понятно, для вида только, чтобы разошелся слух о нашей свадьбе. Вы у меня все это время бывали очень часто, ваши лошади то и дело останавливались у моего подъезда. Ясное дело, что между нами что-нибудь есть… Всякие подозрения моей кузины будут сняты, и вам свободнее можно будет действовать. Иначе ведь она подвергается большой опасности.

— Неужели император вмешивается в такие мелкие дела?

— С императором шутки плохие. За самовольный брак с особой, состоящей под его личной опекой, русский подданный может угодить в Сибирь. Вас, как английского подданного, в Сибирь, конечно, не сошлют: за вас заступится посольство.

— А ее? Ведь с ней, пожалуй, что-нибудь сделают, если император рассердится?

— Обвенчавшись с вами, она сделается английской подданной, так что ваш посол заступится и за нее. Со мной ничего особенного сделать нельзя, разве только выслать из России, потому что я также иностранная подданная. Поняли все?

— Понял, графиня, и — Боже мой, до чего я вам благодарен! Теперь я буду действовать только по вашим указаниям.

— Об этом именно я вам и хотела попросить. А теперь пока до свиданья, капитан О’Донагю.

ГЛАВА XV. Побег и злая погоня

— Все это очень хорошо, — сказал Мэк-Шэн, конца О’Донагю передал ему свой разговор с графиней, — но вот вы мне что скажите: думаете ли вы довериться Дмитрию или нет? Ведь, с одной стороны, услуги такого опытного, ловкого и сообразительного человека представляют большую ценность, а с другой стороны — он будет обижен, если вы его устраните от этого дела. Между тем он очень много знает — знает и карлика, который к вам ходил, и семейство княжны, и ее самое. По-моему, следует ему довериться.

— Я с вами согласен, но только вы не все ему сказывайте.

— Нет, я не скажу ему всего, да в этом и не будет надобности, потому что он сам поймет и раскусит все остальное без дальнейших слов.

— Делайте, как знаете, Мэк-Шэн, но только я сперва поговорю об этом с графиней. Я буду у нее завтра. Ведь я дал слово ничего без совета с ней не предпринимать.

О’Донагю съездил к графине, та поехала к княжне во дворец, и на другой день капитана уведомили письмом, что на Дмитрия вполне можно положиться. О’Донагю позвал курьера и сказал, что он рассчитывает на его верность и хочет ему вполне довериться.

— Всячески постараюсь заслужить вам, барин, я только и думаю о том, как бы поступить к вам на службе совсем, а не на время только. Предупреждаю вам об одном: когда вы соберетесь уезжать совсем из Петербурга, вы меня предупредите за несколько дней, потому что нужно будет сделать публикацию в «Ведомостях». Я это беру на себя.

— Какую еще публикацию?

— Публикацию о вашем выезде за границу, чтобы все знали, что вы не бежите от долгов. Без этого вам не выдадут паспорта.

— Как я рад, что вы мне это сказали. Вы, значит, догадываетесь, что я рассчитываю уехать не один, а с женой, которою будет, как я надеюсь, графиня Эргорн?

— Понимаю, барин, и постараюсь, чтобы об этом узнали все.

С этими словами Дмитрий ушел.

Зима в этом году установилась очень суровая. Нева замерзла рано, мосты были разведены. На улицах появились сани, на гуляньях выросли горы для катанья. О’Донагю продолжал посещать графиню Эргорн почти каждый день, его лошади подолгу стояли у ее подъезда, но с княжной он не видался больше месяца, и даже карлик ни разу к нему не приходил. Соблюдалась особенная осторожность. В свете усиленно говорили о предстоящем замужестве графини. Она была красива и богата, к ней сваталось много женихов, но до сих пор она всем отказывала, предпочитая оставаться свободной. Поэтому О’Донагю все поздравляли, считая, что ему особенно повезло.

На одном праздничном выходе император подошел к О’Донагю и спросил, правда ли, что он собирается отнять у двора одну из самых красивых дам.

— Считаю эти слова за милостивое соизволите вашего императорского величества, — отвечал О’Донагю с нижайшим поклоном.

— Не только соизволяю, но и желаю вам счастья.

— Приношу вашему величеству мою всенижайшую благодарность, — произнес О’Донагю. — Полагаю, что вы, ваше величество, не изволите думать, что я собираюсь увезти ее из России навсегда. Напротив, я бы стал большую часть года проводить в России, если бы мне на это было дано позволение.

— Очень рад это слышать. Следовательно, я не теряю, а выигрываю от этого брака.

«Боже мой! Не я буду, если в свое время не напомню ему этих слов! — подумал О’Донагю. — Ведь это прямое разрешение на брак и на то, чтобы я остался в России!»

Все было теперь готово для исполнения задуманного. Графиня рассказала всем, что собирается ехать к себе в усадьбу, находившуюся от Петербурга в десяти милях, и все поняли это так, что графиня не желает многолюдства на своей свадьбе, а хочет, чтобы она произошла в самом интимном кругу. О’Донагю сделал в «Ведомостях» публикацию о своем отъезде за границу.

Княжна Чарторинская получила от графини письмо, в котором та очень просила свою кузину взять у императрицы себе отпуск на три дня в деревню к графине. Императрица охотно дала отпуск, а когда княжна уезжала из дворца, государыня вручила ей футляр с драгоценностями и сказала: «Отдайте это невесте и скажите, что я обещаю ей мое покровительство, пока она будет находиться в России». Час спустя О’Донагю был вознагражден за свое долгое терпение: он и княжна была, наконец, вместе. Священника достали заранее и уже отправили в усадьбу. В десять часов утра княгиня и ее кузина сели в экипаж. В другом экипаже поехали О’Донагю, Мэк-Шэн и их свита. Ехать до усадьбы было недолго, и в тот же день, немедленно по приезде, совершен был обряд венчания. О’Донагю получил свой приз. Во избежание какой-нибудь неприятности решено было, что молодые на другой же день выедут заграницу. Дмитрий оказался им очень полезен: он все уладил, все устроил и вообще обнаружил большую честность и преданность. Прощание княжны со своей двоюродной сестрой было очень нежное.

— Как ты для меня много сделала, сестрица! — говорила она. — Я тебе всем обязана… Ведь ты очень сильно рискуешь: государь непременно рассердится на тебя.

— Его гнев для меня не так уж страшен: я женщина, и притом иностранка. Но, прежде чем ехать, вы оба должны написать по письму: вы, капитан О’Донагю, императору, а ты, кузина, императрице. Капитан пусть напомнит о высочайше выраженном согласии на его брак и выскажет желание остаться в России и поступить на службу, а ты, кузина, напомни императрице об ее обещании покровительствовать «невесте» и попроси ее похлопотать за тебя у государя. О себе я сама похлопочу, сделаю, что нужно, но я заранее уверена, что дело отлично обойдется, и все кончится одним смехом.

О’Донагю и его жена написали каждый по письму. О’Донагю, кроме того, написал и английскому послу, прося его благосклонного содействия. Когда все это было кончено, графиня простилась еще раз и сказала:

— Разумеется, я перешлю эти письма уже после того, как вы переедете через границу. Будьте покойны.

О’Донагю и его молодая жена пошла садиться в приготовленный для них экипаж. Это был, так называемый, возок — каретный кузов, поставленный на полозья. Внутри возка сели молодые, а Мэк-Шэн и Джо заняли наружное сиденье. Мэк-Шэн не желал мешать молодым: третий в таких случаях всегда лишний. Курьер Дмитрий сел на козлы рядом с ямщиком. Снег покрывал землю на несколько футов, но в воздухе было сухо, морозно, и солнце ярко светило.

Молодая была закутана в роскошную соболью шубу, молодой тоже был в меховой шинели. Мэк-Шэн и Джо, в волчьих шубах и шапках и в меховых сапогах, были закутаны так, что видны были только их носы. Ноги они укрыли себе медвежьей полостью. Четверка лошадей нетерпеливо рыла копытами снег… С Богом! Возок помчался со скоростью шестнадцати миль в час.

— Где у тебя ружья, Джо, а также пистолеты и пули с порохом? — спросил Мэк-Шэн. — Мы будет проезжать через разные глухие места, мало ли что может случиться.

— Я об этом подумал и положил все так, чтобы было под руками, — отвечал Джо. — Ружья сзади вас, пистолеты и заряды у меня в ногах, а капитанское все в возке.

— Хорошо, Джо. Ты у меня молодец-мужчина. Теперь я тебя попрошу посматривать за моим носом, а я буду наблюдать за твоим. Как только на кончике моего носа появится белое пятнышко, ты сейчас же мне скажи, а я тебя предупрежу, если у тебя тоже самое случится. Мистрис Мэк-Шэн будет не особенно довольна, если я вернусь к ней с отмороженным носом.

Ехали безостановочно до вечера и прибыли на какую-то почтовую станцию, где сделали остановку. Мэк-Шэн и Джо, с помощью Дмитрия, смастерили ужин из взятой с собой провизии. О’Донагю и его жена расположились на ночь в возке, а Мэк-Шэн и прочая свита в станционной комнате на полу, подостлавши немного соломы.

Утром Мэк-Шэн объявил, что клопов и блох было больше, чем нужно, но что он, тем не менее, недурно выспался на зло им. На дворе шел густой снег, но путники не посмотрели на это и сейчас же выехали в большой сосновый лес. На следующей станции предполагали опять ночлег.

— Вот здесь очень удобно устраивать засады, — сказал Мэк-Шэн, — если в этом лесу водятся разбойники. А это еще что за созданья бегают между деревьями, словно хотят с нами перегоняться? Дмитрий, это что?

Курьер поглядел на то, что ему показывал Мэк-Шэн, и тихо шепнул что-то ямщику, который вдруг погнал лошадей.

— Это волки, — ответил он на вопрос майора, доставая свои пистолеты и заряжая их.

— Волки! — сказал Мэк-Шэн. — И, надо полагать, голодные. У нас, пожалуй, будет маленькое сраженьице. Джо, посмотри-ка, что Дмитрий делает. Надобно и нам сделать то же самое.

Джо и Мэк-Шэн приготовили свои ружья и зарядили их.

— Хорошо, что из окон возка не видно, что делается сзади, а то миледи могла бы испугаться, — заметил Джо. Благодаря быстроте, с которой ямщик погнал лошадей, возок значительно опередил волков, но они все-таки продолжали бежать за ним.

— Ай, дьяволы! — сказал майор. — Их тут — раз, два, три… семь штук. Как бы еще больше не собралось! Тебе приходилось когда-нибудь раньше охотиться на волков, Джо?

— Я не назову этой охотой на волков, — возразил Джо, — скорее же волки на нас охотятся.

— Все равно, мой маленький браконьер, как ни поверни — это охота, кто бы за кем не гнался.

Курьер перелез с козел на верхнее сиденье к Мэк-Шэну и Джо чтобы хорошенько осмотреться, и объявил, что обстановка ему совсем не нравится. Волки бывают зимой, в дурную погоду, особенно свирепы, а теперь как раз и снег и вьюга, и метель. К тому же теперь уже смеркается, а до станции еще далеко.

— Из наших лошадей, — прибавил он, — три очень хороши, а четвертая, говорит ящик, не надежна, пожалуй не выдержит, и кроме того, пуглива. Вот у вас тут есть пустая бутылка, г. майор. Бросьте ее на дорогу сзади возка. Это остановит волков на некоторое время.

— Пустая бутылка остановит волков? Это любопытно. Они разве пьяницы? — удивился Мэк-Шэн.

Тем не менее он выбросил бутылку.

Курьер сказал правду. Увидав на дороге незнакомый посторонний предмет, подозрительные звери остановились, боясь ловушки, и осторожно окружили бутылку всей стаей. Возок продолжал мчаться, и через несколько минут волков стало не видно.

— И пустая бутылка на что-нибудь пригодилась! — заметил Мэк-Шэн. — Это меня радует.

— Однако, сэр, они возвращаются, — сказал Джо. Они, по-видимому, удостоверились, что в бутылке ничего нет.

Курьер опять влез на верхнее сиденье и спросил Джо:

— Помнится, я видел у тебя целый пук веревок, когда ты обвязывал корзины и коробки. Где они?

— Они у меня где-то здесь, под сиденьем, — отвечал курьер. — Только не очень тяжелое: бутылка, например, не годилась бы.

— Для чего это вам? — спросил майор.

— Для приманки.

— Для приманки? Тогда не привязать ли селедку?

— Просто тряпку какую-нибудь, лучше бы красную.

— Красной не найдется, — сказал Джо, — а вот черный чехол от ружья. Не годится ли?

— Пожалуй, годится, — сказал курьер. — Волки подумают, что это ловушка, и будут бояться.

Курьер крепко привязал к веревке тряпку и спустил вниз. Волки, бежавшие за возком почти вплотную, опять отступили на несколько шагов, боясь незнакомого предмета, но все-таки продолжали бежать за экипажем издали.

— До станции будет еще часа полтора езды, — сказал курьер. — Я боюсь. Меня смущает — выдержат ли лошади? А стая вся тут, она не отвязалась от нас, только держится немного подальше.

— Сколько всех волков в этой стае, как вы думаете? — спросил майор.

— От двухсот до трехсот штук, я полагаю, — отвечал Дмитрий.

— Ах, черт возьми! Я предпочел бы сидеть в эту минуту у себя дома с мистрис Мэк-Шэн.

Прошло еще полчаса. Лошади заметно ослабевали. Водки держались на почтительном расстоянии, благодаря тащившейся по снегу за экипажем черной тряпке, которая их смущала.

— Что это? Они опять остановились, не бегут ли за нами? — сказал Мэк-Шэн.

— Веревка оборвалась, и они остановились над тряпкой, разглядывают ее, — объяснил Джо.

Дмитрий сказал что-то ямщику, который привстал на козлах и еще бешенее погнал лошадей. Три из них были еще довольно крепки, но четвертая вымоталась почти совершенно и прибавить бега уже не могла.

— Теперь надобно стрелять, г. майор, — сказал Дмитрий, — иначе они выпустят лошадям кишки.

Мэк-Шэн и Джо схватили свои ружья. Передний волк бежал совсем близко около экипажа. Джо выстрелил первый и свалил одного волка. Мэк-Шэн промахнулся, и волк, в которого он стрелял, бросился было на крайнюю лошадь, но пистолет Дмитрия уложил зверя на месте.

Услыхав выстрелы, О’Донагю опустил окно возка и с удивлением спросил, что это значит. Мэк-Шэн ответил, что кругом показались и бродят волки, и что не мешает их попугать. Стая, напуганная выстрелами, постояла несколько времени на месте, но потом опять припустилась за экипажем, держась, однако, теперь уже на совсем почтительном расстоянии.

— Еще полчасика — и мы приедем на станцию, — объявил Дмитрий.

Но четвертая лошадь окончательно выбилась из сил и не могла больше идти даже шагом, мешая только другим. Возок остановился. Приходилось оставить ее на жертву волков. Курьер соскочил и обрезал постромки, после чего возок опять помчался уже только на трех лошадях.

На покинутую лошадь набросилась вся голодная стая и в один миг растерзала ее. Вскоре почти все волки уже опять бежали за возком и на этот раз с особенным остервенением. Лошади устали, они бегут все тише и тише… Волки близко, совсем уже близко. Майор стреляет, Джо стреляет, волки теряют товарищей, но не отстают.

Но вот и станция. Звери чуют жилье и останавливаются… Преследование прекратилось.

О’Донагю почти внес на руках свою, до полусмерти напуганную, жену в станционный домик, и как только ее посадили на стул, она сейчас же лишилась чувств.

ГЛАВА XVI. Возвращение в Англию

Остальная часть путешествия совершилась уже без всяких приключений. Путешественники переехали через границу и очутились в пределах Польши. Они проехали прямо к родному дяде мистрис О’Донагю, который отнесся к ее браку очень благосклонно уже за одно то, что она избавилась таким образом от грозившего ей брака с кем-нибудь из русских, а князя Чарторинского, как заядлого поляка, всего коробило при одной мысли о подобной перспективе. Молодые люди решили остаться в Польше и дождаться из Петербурга уведомления о том, какой оборот простят и позволят О’Донагю поступить на русскую службу. Так и случилось. Вскоре же пришло известие, что их зовут в Петербург, и они стали собираться.

Что касается Мэк-Шэна, то он решил ехать домой в Англию. Разумеется, О’Донагю даже и не пытался его удерживать, он понимал, что мистрис Мэк-Шэн должна скучать без мужа. Но зато вышел спор по поводу мальчика Джо. О’Донагю хотел оставить его у себя, но Мэк-Шэн горячо воспротивился.

— Нечего ему здесь у вас делать, О’Донагю, — сказал он. — Мальчик этот слишком хорош для того, чтобы навек оставаться в должности лакея. Для чего ему пропадать на чужбине, пусть он лучше возвращается к себе на родину, в старую Англию.

— Но что же вы ему можете предложить в Англии лучше того, что я предлагаю ему здесь?

— Я ему дам образование, я доставлю ему возможность учиться, сделаться образованным человеком. Я не могу забыть, как он храбро и мужественно держал себя перед лицом волчьей стаи, каким чудным помощником был он нам во время опасности. Если майора Мэк-Шэна не съели волки, то майор Мэк-Шэн в значительной степени обязан этим мальчику Джо. И майор Мэк-Шэн хочет отблагодарить его за это. У нас с мистрис Мэк-Шэн детей нет. Он будет нашим приемным сыном — разумеется, если согласится мистрис Мэк-Шэн, потому что деньги-то ведь ее…

— Ну, тогда другое дело, — сказал О’Донагю. — Только я также хотел бы сделать для чего-нибудь и от себя.

— Вы уже достаточно для него сделали в свое время. Вы спасли его от нужды и лишений, и если он со своей стороны принес вам пользу, то вы теперь с ним только квиты.

— После того, что вы сказали, я, конечно, вынужден уступить, — сказал О’Донагю.

Дня через два после этого разговора О’Донагю с женой, в сопровождении Дмитрия, выехал в Петербург, а Мэк-Шэн и Джо отправились в Англию.

ГЛАВА XVII. На другой день после убийства

Теперь, читатель, мы должны с вами вернуться в местечко Грасфорд, в тот коттедж, где вы оставили Рошбрука и его жену, упавшую в обморок при прощании с сыном.

Придя в себя, она заплакала в голос от горя, что лишилась сына и от страха, что преступление ее мужа откроется. Рошбрук сидел молча и глядел на золу в камине. Немой то жалобно заглядывал в лицо своему хозяину, то подбегал к плачущей хозяйке. Умный пес чутьем чуял, что случилось неладное. Убедившись, что его не замечают, он подошел к двери, из которой вышел Джо, понюхал щель и вернулся к Рошбруку.

— Я раз, что он ушел, — пробормотал, наконец, Рошбрук, — Он умный мальчик, он выкрутится.

— Он очень умный, — согласилась Джек. — Но только увижусь ли я с ним когда-нибудь?

— Не бойся, увидишься, когда все уляжется. Мы здесь не может оставаться.

— Хорошо, если бы в самом деле так все устроилось!

— Будем надеяться на это, а пока ложись в постель. Не хорошо будет, если заметят, что мы не ложились, или увидят у нас в коттедже свет так близко к утру. Ляжем-ка спать, Джен.

Рошбрук и его жена пошли спасть, свет погасили, и все в доме успокоилось, кроме совести Рошбрука, который всю ночь ворочался с боку на бок. Джен не спала тоже, прислушиваясь к реву ветра. Ее пугал, заставлял вздрагивать малейший шум, даже пение петуха. Потом под окнами стали слышаться шаги прохожих. Рошбруки не в силах были больше лежать. Джен встала, оделась, зажгла огонь и увидала, что Рошбрук сидит на постели в глубокой задумчивости.

— Я думаю, Джен, — сказал он, — не лучше ли будет уничтожить «Немого»?

— Собаку-то? Зачем? Ведь она рассказать ничего не может. Нет, нет, не убивай бедного песика!

— Говорить он не может, но у неге есть чутье, он может навести на след.

— А пусть наводит. Ведь это не будет уликой против тебя.

— Против меня не будет, но это усилит улике против Джо.

— Против бедного нашего мальчика? Да, пожалуй. Но и убийство собаки покажется подозрительным. Лучше ее запереть.

— Хорошо. Запри ее куда-нибудь и привяжи покрепче.

Джен заперла собаку и принялась готовить завтрак. Только что они с мужем сели за стол, как щелкнула дверная задвижка, и в комнату заглянул школьный учитель Фернес, зашедший за мальчиком Джо, чтобы вместе с ним идти в школу.

— Доброго утра, — сказал он. — А где же мой друг Джо?

— Входите, сосед, входите и дверь за собой закройте, — сказал Рошбрук. — Мне нужно вам два слова сказать. Чашку чаю не выпьете ли? Моя хозяйка сейчас вам нальет хорошего.

— Охотно выпью. Чай у мистрис Рошбрук всегда отличный. Но где же мой друг Джо? Неужели он еще не вставал, ленивец этакий? Мистрис Рошбрук, отчего вы такая печальная?

— Еще бы не быть печальной! — заплакала Джен, прикладывая к глазам передник.

— Что случилось, мистрис Рошбрук? — допытывался педагог.

— Мы очень встревожены из-за Джо. Сегодня утром его не оказалось дома, постель была пуста, и до сих пор его нет.

— Да, это странно. Куда он мог убежать, плутишка?

— Мы не знаем, — сказал Рошбрук. — Только я заметил, что он взял с собой мое ружье, и страшно боюсь.

— Чего же вы боитесь?

— Не убежал ли он стрелять дичь, и не схватили ли его сторожа?

— Да разве он это делал когда-нибудь?

— По ночам — ни разу, а если делал, то днем. Он всегда говорил, что ему очень хочется поохотиться.

— Знаете, сосед, в этом втихомолку вас самих все подозревают. Для чего вы держите ружье?

— Просто по привычке, я всю свою жизнь провел с ружьем в руках, — отвечал Рошбрук. — Я не могу без ружья. Но это все одни предположения, а вы лучше посоветуйте, как нам быть и что делать.

— В таком деле трудно дать совет, — сказал учитель. — Если Джо пустился в браконьерство, как вы предполагаете, и его на этом изловили, то вы скоро услышите о нем. Но вашего-то участия в этом деле нет, конечно?

— Как, моего участия? Что вы, сосед! Неужели вы думаете, что я сам дал сыну ружье? Такому маленькому мальчику?

— Буду думать, что нет, не давали. Тогда, стало быть, очевидно, что он действовал без ведома родителей. Полагаю также, что вы не станете требовать себе назад ружье, которое по закону конфискуется в пользу землевладельца.

— Ах, что ружье!.. Мальчик, мальчик наш где? — вскричала Джен. — И что с ним сделают за это?

— Сделают с ним — о, его накажут не строго, ведь он малолеток. В ссылку его не отправят, а подержат недолго и тюрьме и возвратят родителям для домашнего исправления. Велят вам его высечь — и все тут. По-моему, вам особенно тревожиться нечего. Мой совет — не говорить обо всем этом больше никому ни слова, покуда сами чего-нибудь не услышите,

— А если мы так ничего и не услышим?

— Это будет значит, что он ушел не браконьерствовать, а затеял какую-нибудь другую проказу.

— Для чего же другого могло понадобиться ему ружье? — торопливо спросил Рошбрук.

— Правда. Ведь не мог же он задумать убить кого-нибудь, — согласился учитель.

При слове «убить» Рошбрук даже привскочил, но сейчас же сел опять.

— Что вы! Убить! — вскричал он. — Ха-ха-ха! Такой маленький мальчик — и вдруг убийца!

— Не хочу этого думать. Знаете что, Рошбрук? Я на это утро отпущу учеников и схожу к Байрсу, спрошу его. Он знаком с новым лесным смотрителем в усадьбе и может без труда узнать о вашем сыне, если с ним что-нибудь случилось.

— Байрс ни в каком случае не поможет вам в этом деле, — возразил Рошбрук с какой-то особенной торжественностью. — Кто угодно, только не Байрс!

— Почему, мой друг?

Рошбрук спохватился.

— Потому что он в последнее время со мной не особенно ладил что-то.

— Ну, это-то он сделает, если может, будьте уверены, — возразил Фернес. — Если не для вас, то для меня, раз я его попрошу. Доброго утра, мистрис Рошбрук. Мой друг, не войти ли нам вместе? — обратился он к Рошбруку.

— Нет, я лучше другой дорогой пойду.

— Правильно, — согласился Фернес, имевший свои причины не идти вместе с Рошбруком.

С этими словами Фернес ушел. В школе собрались уже все ученики. Они сидели на своих местах и прилежно переписывали учебники. Учитель объявил им, что пропал Джо неизвестно куда, и что он, учитель, идет помогать отцу мальчика в поисках, поэтому ученья сегодня не будет.

Ученики разошлись.

Хотя мистер Фернес и дал совет Рошбруку держать пока все в секрете, но сам этому совету не последовал. Ему потому и не хотелось идти вместе с Рошбруком. Он сам желал первый повсюду разблаговестить о событии, и действительно разблаговестил. Проходя деревней, он всякому встречному и поперечному рассказывал, что идет разыскивать Джо Рошбрука, который ушел с ружьем из дома этой ночью и не возвращается. У каждого Фернес спрашивал, что он думает об этом. Собравши все мнения, он отправился в трактир искать Байрса, но узнал, что тот дома также не ночевал, и что его короб преспокойно стоит у него в спальне. Мистер Фернес вернулся в селение, чтобы уведомить об этом Рошбрука, но оказалось, что Рошбрук ушел искать сына. Тогда Фернес решил идти к смотрителю и узнать у него, в чем же, наконец, тут дело. Дорогой он встретил Рошбрука, шедшего уже обратно.

— Узнали вы что-нибудь? — спросил Фернес.

— Ничего не узнал, — отвечал Рошбрук.

— Знаете, что я думаю, мой друг? Сходимте вместе к смотрителю и спросимте у него. Ведь — странное дело! — и Байрса-то, оказывается, нет в трактире: он дома тоже не ночевал.

— Хорошо, пойдемте к смотрителю, — согласился Рошбрук, успевший за это время совершенно собой овладеть.

Они пришли в коттедж и застали смотрителя дома: он только что пришел обедать. Рошбрук заговорил первый:

— Не видали ли вы моего сынишку Джо, сэр? — спросил он смотрителя.

— Нет не встречал, — совершенно категорически ответил смотритель.

— И не знаете о нем ничего? — продолжал Рошбрук.

— О нем и о вас, любезнейший, я кое-что знаю, — отвечал смотритель.

— Мистер Лекас, будемте придерживаться только фактов, — вмешался Фернес. — Дело в том, что в ту ночь, к огорчению своих родителей, вышеназванный мальчик скрылся из коттеджа с отцовским ружьем, и с тех пор никто его не видал.

— Это хорошо. Я надеюсь, что он из этого ружья себя подстрелил — вот все, что я могу сказать, — отвечал смотритель. — А зачем, честный человек, держите вы у себя ружье? — продолжал он, обращаясь к Рошбруку.

— По всей вероятности, это ружье будет конфисковано в пользу помещика, о чем я уже моего друга и предупреждал, — сказал Фернес. — Но это, мистер Лекас, еще не все. Наш общий приятель, разносчик Байрс, также пропал неизвестно куда. Сегодня ночью он ушел из трактира «Кот и Скрипка», где он снимает комнату, и до сих пор его нет, и никто его не видал.

— Вот это другое дело, и об этом надобно будет хорошенько разузнать. Вы, кажется, были с ним не особенно дружны? — спросил смотритель, взглядывая на Рошбрука. — Мэри, — продолжал он, — давай мне скорее обедать, да сбегай сейчас же за Диком и за Мартином. Не бойтесь, мистер Фернес, мы скоро все разузнаем. Не бойтесь и вы, честный человек, мы вам разыщем вашего сынка и ваше ружье в придачу. Вы услышите обо всем этом больше, чем предполагаете.

— Я буду очень рад узнать, где мой мальчик, — свирепо проговорил Рошбрук, бесясь на смотрителя за его издевательство. — Я только этого и хочу.

С этими словами он ушел из коттеджа, оставив учителя и смотрителя одних.

Воротись домой, Рошбрук обдумал все происшедшее и пришел к выводу, что дело для него самого принимает отличный оборот, но зато для мальчика складывается прескверно. Весь его страх прошел, и когда приходили люди с расспросами, он отвечал им хладнокровно и обдуманно.

Смотритель наскоро отобедал и пошел с сторожами и собаками в лес на поиски, но до самого вечера ничего не было найдено. Только случайно один из крестьян возвращаясь с пашни, набрел на ружье, лежавшее в борозде, поднял его и принес в трактир. Никто не мог утвердительно сказать, чье это ружье, потому что Рошбрук никогда его никому не показывал, когда стемнело, в трактир пришел смотритель Лекас и немедленно ружье конфисковал.

Так прошел первый день после побега Джо. Несмотря на снег и вьюгу, в эту ночь в трактире «Кот и Скрипка» было особенно людно и шумно. По поводу исчезновения Джо и разносчика строились самые разнообразные предположения. Смотритель открыто выражал мнение, что тут дело нечисто. Только после полуночи трактир опустел, и двери его закрылись.

Рошбрук и его жена давно лежали в постели, усталые от треволнений дня, но сон их был некрепок и неспокоен.

ГЛАВА XVIII. Следствие коронера

Рано утром, на самом рассвете, смотритель со своими помощниками отправился опять на поиски. Снег лежал на земле пластом толщиною дюйма в три или четыре. Так как лес был весь осмотрен еще накануне, то поиски направились теперь в ту сторону, где у поля, в борозде, было найдено ружье. Разведчики приблизились как раз к кустам дрока. Тут собаки стали заметно волноваться и куда-то кинулись. Сторожа пошли за ними и увидали их возле застывшего и окоченевшего тела разносчика.

— Убийство, так я и думал, — сказал Лекас, приподнимая мертвое тело и стряхивая с него снег. — Прямо в сердце угодили бедняге. Кто бы мог этого ожидать от такого маленького сквернавца? Посмотрите, ребята, хорошенько кругом, нет ли тут чего-нибудь еще. Что это такое? Нэп царапает там лапами? А, сумка! Подними ее, Мартин. Дик, сходи-ка, позови несколько человек перенести тело в «Кота и Скрипку», а мы еще тут поищем.

Через четверть часа сбежались люди и унесли тело, а смотритель побежал дать знать властям.

Учитель Фернес, как только узнал о происшествии, сейчас же побежал к Рошбруку, желая сообщить ему новость первый. Но Рошбрук уже видел сам из коттеджа, как проносили тело, и был готов к известию.

— Милые мои, — сказал учитель Рошбрукам, — мне очень вас жаль, но что же делать? Надобно вам сказать правду. Ваш сын убил разносчика.

— Не может быть! — крикнул Рошбрук.

— Вот вам и не может быть. Да, Рошбрук, я просто поражен: мой воспитанник, такой способный, развитой мальчик, так много обещавший — и вдруг такой ужас!..

— Не убивал он разносчика, неправда это! — вскричала Джен, закрываясь фартуком.

— А кто же его убил, если так? — возразил Фернес.

— Умышленно он не мог его застрелить, — сказал Рошбрук. — С какой стати? Для чего? Разносчик, по всей вероятности, подвернулся под нечаянный выстрел, и мой мальчик с испуга убежал.

— Это возможно, — согласился Фернес. — Я сам не хочу думать, чтобы такой хороший мальчик, воспитанный мною в таких твердых правилах нравственности, мог сделать подобную вещь нарочно. Нет, он не преступник.

— Конечно, нет, — сказала Джен. — Это просто какая-нибудь роковая случайность.

— Ну, мои бедняжки, я теперь с вами прощусь пока, — сказал Фернес. — Мне нужно пойти в трактир, послушать, что там говорят.

Педагог ушел из коттеджа.

— Будь осторожна, Джен, — сказал Рошбрук. — Мы ничего не знаем. Понимаешь? Я жалею даже, что и этот человек приходил к нам.

— О, Рошбрук, как бы я дорого дала, если б можно было вычеркнуть эти три последние дня из нашей жизни! — воскликнула Джен.

— А я-то сколько бы дал, — вскричал Рошбрук, ударяя себя по голове. — Но не будет больше об этом говорить.

На следующий день в двенадцать часов собрались все местные судебные власти полиция и коронер приступил к следствию о мертвом теле разносчика. По осмотру тела оказалось, что заряд дроби пробил насквозь сердце, вследствие чего наступила смерть, целью убийства не был грабеж, потому что кошелек убитого, часы и другие вещи были найдены на нем в целости.

Из свидетелей первым был допрошен некто Грин, который нашел ружье. Ружье было предъявлено свидетелю, и он признал его за то самое, которое он поднял в борозде и передал смотрителю. Но никто не мог сказать определенно, кому оно принадлежит.

Следующим свидетелем был Лекас, лесной смотритель именья. Он показал, что был знаком с Байрсом, и, желая прекратить браконьерство во владениях местного помещика, предложил Байрсу известную сумму, если тот поможет изловить браконьера. Тогда Байрс в ночь с субботы на воскресенье сообщил свидетелю, что Рошбрук в понедельник ночью обещается сдать ему дичь. При этом Байрс объяснил свидетелю, что он ни разу не видал Рошбрука выходящим из коттеджа или возвращающимся домой, но сына его, малолетнего Джо, иногда встречал. Так как Джо оказался пропавшим в понедельник утром, а Байрс ушел накануне ночью и не вернулся, то свидетель предполагает, что убийство совершено в воскресенье ночью.

Далее смотритель объяснил, в каком положении найдено было тело, и где лежала сумка. От сумки пахло дичью, и, кроме того, в ней были оставшиеся птичьи перья, так что нет никакого сомнения в том, что она употреблялась для недозволенной охоты.

Обстоятельства нахождения тела и сумки подтвердили своими показаниями оба сторожа — Мартин и Дик.

Тогда выступил вперед мистер Фернес и изъявил желание дать показание в качестве добровольного свидетеля, несмотря на все свое уважение к семейству Рошбрук. Он показал, что, придя утром в понедельник в коттедж, чтобы захватить с собой своего ученика Джо, он застал супругов Рошбрук в большом отчаянии по случаю исчезновения их сына, который ночью ушел из коттеджа, взяв с собой отцовское ружье. Свидетель заметил Рошбруку, что ему совсем не следовало держать у себя ружье. На это Рошбрук возразил, что он, как солдат, за долгую службу привык настолько к ружью, что не может без него обходиться. Рошбруки сознались, что они боятся, не ушел ли их сын браконьерствовать, и не поймали ли его сторожа. Тогда он, свидетель, вместе с Рошбруком отправился к смотрителю за справками. Свидетель далее показал, что за сумку он ручается, что она принадлежит Рошбруку, потому что Джо неоднократно приносил в ней свидетелю картофель и другие овощи. Свидетель узнал бы ее сразу среди многих других. Далее мистер Фернес пустился было в высокопарные отвлеченные рассуждения, но был остановлен коронером, который сказал, что это не относится к делу.

Решено было вызвать к следствию супругов Рошбрук и допросить их. За ними послали, и через десять минут они явились.

Первою была допрошена мистрис Рошбрук, но она отказалась отвечать на вопросы и только плакала и твердила: «Если он и убил, то сделал это нечаянно, а не нарочно. Мой мальчик не способен на убийство». Так от нее ничего и не добились и отпустили ее.

Рошбрук вздрогнул, когда, будучи введен, увидал на столе труп разносчика, но быстро справился с собой и со своими нервами. Это нередко удается людям, находящимся в крайней опасности. На вопросы Рошбрук решил отвечать, но только не на все.

— Известно ли вам, в котором часу ваш сын ушел из коттеджа?

— Никак нет.

— Это ружье вам принадлежит?

— Так точно.

— Знакома ли вам эта сумка?

— Так точно, это моя сумка.

— Не для того ли она употреблялась, чтобы класть в нее дичь?

— Я на этот вопрос отвечать не буду. Я ведь не под судом.

Ему задали еще несколько вопросов, но он опять не ответил ни на один из них, ссылаясь на то, что эти вопросы клонятся к обвинению его лично в браконьерстве. Так как он был в этом случае вполне прав, то его отпустили. Коронер объявил следствие законченным. Присяжные вынесли вердикт: «Умышленное убийство. Подозревается Джозеф Рошбрук младший». И тут же была назначена премия в 200 фунтов стерлингов за его поимку.

ГЛАВА XIX. Настоящий друг узнается в нужде

Рошбрук и его жена возвратили» к себе в коттедж. Джен заперла дверь и упала в объятия мужа.

— Ты спасен! Слава тебе Господи! — вскричала она. — Только теперь узнала я, как много я тебя люблю — после того, как ты прошел через эту страшную опасность!

Рошбрука это очень тронуло. Он любил свою жену, и она вполне заслуживала любви. Джен была очень красивая женщина, не имевшая еще и тридцати лет отроду, она была высока и стройна, с изящной маленькой головой, несколько не соответствовавшей ее высокому росту. Черты лица ее дышали добротой и сердечностью. Держала она себя очень хорошо, с большим достоинством и тактом, вследствие чего все, кто ее знал, любили ее и уважали. Принадлежи он к более высокому классу, ее называли бы красавицей. Она сознавала и глубоко чувствовала весь ужас сделанного ее мужем преступления, не только не отшатнулась от него, а напротив — еще теснее к нему прильнула с чисто женскою жалостью.

О Рошбруке также нужно сказать правду, что и его личность, как внешняя, так и внутренняя, была совсем не плебейской складки. Это был человек смелый и отважный, готовый ко всяким неожиданностям, в опасности хладнокровный и спокойный. Свое ночное ремесло он именно и любил, главным образом, за риск, за опасность, за сильные ощущения, с ним сопряженные, а вовсе не за одну его выгодность. Корысть тут была на самом заднем плане. И он я его жена получили порядочное воспитание. Происхождения он был очень скромного и притом беден, вследствие чего, завербовавшись в солдаты, потерял всякую возможность выдвинуться, сделать карьеру. Будь он не солдатом, а офицером, его способности, наверное, проявились бы не в одном умении добывать нелегальным путем провиант для капитана своей роты. Нашлось бы для него дело и получше. Как то ни было, он и у офицеров, и у низших чинов считался в роте самым храбрым стойким в бою солдатом.

Все мы обыкновенно делаемся тем, чем нас создадут обстоятельства. Фридрих Великий не верил во френологию. Раз он велел одного разбойника и одного мошенника нарядить в мундир и позвал профессора-френолога, чтобы тот исследовал их черепа и определил, кто такие эти люди. После исследования профессор сказал королю, указывая на разбойника: «Ваше величество, вот этот, по всей вероятности, очень талантливый генерал», — а про мошенника сказал: «А этот, я полагаю, выдающийся финансист». Тогда король поверил отчасти в вышеупомянутую науку и при этом заметил, что «всякий хороший генерал, в сущности, тот же разбойник, а всякий выдающийся финансист — тот же мошенник».

— Успокойся, Джен, — сказал Рошбрук. — Теперь все хорошо.

— Хорошо? А 200 фунтов премии за поимку нашего мальчика — это тоже хорошо?

— Я этого не боюсь, да если бы это и случилось, так это ему не повредит. Постановлено только предать его суду, но ведь нет прямых улик.

— Случается, людей вешают и по одним косвенным уликам.

— Что нашего мальчика не повесят ни в каком случае, Джен, за это я ручаюсь.

— Ну, да, понимаю: ты тогда сознаешься, но ведь мне и тебя лишиться страшно.

Стук в дверь заставил их прекратить разговор. Рошбрук отпер и впустил учителя Фернеса.

— Мне очень жаль, друзья моя, — сказал педагог, — что состоялся такой вердикт, но я ничем не мог помочь. Свидетельские показания были очень неблагоприятны. Даже я вынужден был давать показание.

— Вы! Да разве вас вызывали? — вскричал Рошбрук.

— Да, и допрашивали под присягой. Вы знаете — присяга серьезная вещь, к ней должно относиться с благоговейным страхом. Как воспитатель местного юношества, несущий ответственность за его нравственность, я мог показать только правду, одну правду.

— Какую же это правду могли вы показать? — с удивлением спросил Рошбрук.

— Как какую? Я рассказал то, о чем мы с вами говорили вчера утром. Потом признал сумку, что она вам принадлежит, потому что бедняга Джо носил мне в ней картофель.

Рошбрук поглядел на педагога с удивлением и презрением.

— Могу я спросить, каким образом там узнали про ваш вчерашний разговор? Ведь вы же сами требовали от меня соблюдения тайны.

— Правда. Но ведь всем же известно, что мы с вами близкие друзья, и потому меня вызвали и допросили под присягой.

— Все-таки я не понимаю, — возразил Рошбрук. — Ну, положим, вам могли задавать вопросы. А как же узнали, что у нас был с вами какой-нибудь разговор вчера утром? Святым Духом, что ли?

— Милый друг, вы вот говорите, что не понимаете, а между тем в моем положении местного педагога, обязанного подавать юношеству пример честности и безукоризненности… Вы, я думаю, и сами видите…

— Я вижу, что при таких обстоятельствах вам не придется больше ходить в трактир и напиваться там пивом, не меньше двух раз в неделю, — отвечал Рошбрук, поворачиваясь к педагогу спиной.

— А для чего я ходил в трактир, как не для того, чтобы присматривать за теми, которые чересчур много себе позволяют, и отводить их домой? Я всякий раз доброе дело делал.

— Да, Это верно. Вы напивались допьяна, а я…

Джен закрыла мужу рот рукой.

— А вы? — тревожно переспросил Фернес.

— А я бывал еще пьянее вас, допустим… Вот что, друг Фернес: мы, вероятно, устали сегодня, давая свое показание перед коронером, так позвольте вам пожелать покойной ночи.

— А вы разве не пойдете сегодня к «Коту и Скрипке»?

— Долго не буду туда ходить, а может быть и совсем никогда не буду.

— Не будете ходить? Напрасно. Глоток целительного напитка разгоняет всякую печаль. На случай же, если вы выпьете лишнее, я всегда готов буду за вами присмотреть…

— И выпить половину моего пива?.. Нет, дружище Фернес, это время прошло.

— Ладно. Я вижу, вы сегодня в дурном настроении духа. В таком случае, до другого раза… Мистрис Рошбрук, не найдется ли у вас для меня капелька домашнего пивка?

— Нет, не найдется, — сказала Джен и отвернулась. — Попросите у судей, может быть, они вас попоят пивом.

— Ну, как угодно! — отвечал педагог. — И то сказать: — умышленное убийство, и за поимку преступника назначено 200 фунтов! Тут есть отчего прийти в дурное настроение. Покойной ночи.

Уходя, Фернес хлопнул дверью.

Рошбрук подождал, пока не затихли его шаги, и сказал жене:

— А ведь он подлец.

— Ужасный! — сказала Джен. — Но все-таки пора нам спать. Поблагодари Бога за Его к тебе милость и попроси, чтобы Он тебя простил. Пойдем, дорогой.

На другой день мистрис Рошбрук узнала от соседок, что Фернес сам напросился в добровольные свидетели, что его никто и не думал вызывать. Негодованию Рошбрука не было границ. Он решил непременно отомстить.

Каковы бы ни были чувства местного населения в то время, когда раскрылось убийство, но к Рошбрукам, в общем, все знакомые отнеслись с большим участием. Все им очень сочувствовали, жалели их. Смотрителя стали все избегать, а его приятель Фернес вызвал всеобщее к себе презрение за свое предательское отношение к старым друзьям. Кончилось тем, что его школа опустела, закрылась, а сам он стал пить горькую, когда было на что.

А один субботний вечер Рошбрук, давно решивший завести с Фернесом ссору, явился в трактир. Фернес успел уже выпить, был в больших градусах и куражился. Рошбрук нарочно зацепил его чем-то, чтобы вызвать на возражение. Слово за слово, и кончилось тем, что Фернес вызвал Рошбрука на бокс. Рошбрук только этого и желал. В каких-нибудь полчаса он избил учителя до полусмерти, так что тот потом пролежал в постели несколько дней. Проучив предателя, Рошбрук уложил свои вещи и уехал с женой совсем из Грасфорда неизвестно куда. Лишившийся всяких средств к существованию, Фернес сделал вскоре то же самое — про него также никто не знал, куда он направил свои стопы.

ГЛАВА XX. В которой мы опять следуем за нашим героем

Принявши известное читателю решение относительно Джо, майор Мэк-Шэн на обратном пути подробно расспросил мальчика об его прежней жизни. Джо рассказал все откровенно, не утаил ничего, за исключением страшного дела, совершенного его отцом. Он не считал себя вправе открывать кому-нибудь эту тайну — чужую тайну. Мэк-Шэн удовлетворился ответом Джо, и оба благополучно прибыли в Лондон. Поздоровавшись с женой, он пересказал ей свои приключения и наговорил всевозможных похвал маленькому Джо — впрочем, похвал вполне заслуженных, основанных на фактах. Мистрис Мэк-Шэн сейчас же прониклась к мальчику искреннею благодарностью, так что, когда муж поделился с ней своими намерениями относительно Джо, добрая женщина немедленно выразила свое согласие. Между супругами состоялось решение поместить Джо в школу и дать ему правильное образование, как только найдется подходящее учебное заведение.

Всех своих намерений Мэк-Шэны, впрочем, мальчику пока не открыли, сказали только, что его поместят в хорошую школу, на что он, разумеется, охотно согласился. Но не раньше как через три месяца майору Мэк-Шэну удалось найти школу по своему вкусу, а то все возникали различные затруднения. В течение этого времени Джо томился в полном бездействии, так как делать ему было совершенно нечего. От скуки он перечитывал все газеты, получавшиеся в ресторане для подачи посетителям. В один прекрасный день, просматривая столбцы одной из этих простынь, он наткнулся на отчет об убийстве разносчика с изложением всего коронерского следствия. Он прочел все свидетельские показания, в том числе и показание школьного учителя Фернеса, и узнал, что постановлено считать убийство умышленным, а преступника разыскать и за содействие розыску назначить 200 фунтов награды. Юридический термин «умышленное убийство» был для него не вполне понятен, поэтому он, с сильно бьющимся сердцем, сложил газету и подошел к мистрис Мэк-Шэн, спрашивая ее, что это значит.

— Как что значит, дитя мое? — отвечала мистрис Мэк-Шэн, будучи в это время страшно занята. — Очень просто: это значит, что кого-то признали виновным в убийстве и будут судить, а потом повесят его за шею и оставят висеть до тех пор, покуда он не умрет.

— Ну, а предположим, что он этого убийства не совершал?

— Если не совершал, то он должен это доказать.

— Ну, а предположим, что он доказать этого почему-нибудь не может?

— Помилуй Бог, сколько предположений! В таком случае, дитя мое, ему не уйти от виселицы, — одно могу сказать.

Через две недели после этих расспросов Джо поступил в училище. Наставник был вполне приличный человек, наставница вполне приличная дама, воспитание и обучение были приличные, пища приличная, воспитанники были мальчики из приличных семей. Вообще, заведение было вполне приличное, и Джо делал в нем вполне приличные успехи, каждые полгода являясь домой на каникулы. Трудно сказать, долго ли бы пробыл в этом училище Джо, но через полтора года его пребывания там, и когда ему уже сравнялось четырнадцать лет, встретилось одно обстоятельство, опять нарушившее спокойное течение его жизни. Произошло это в самом начале четвертого полугодия, когда Джо только что вернулся с каникул с тремя гинеями в кармане, подаренными ему дома. Мэк-Шэн и его жена были всегда очень добры, очень ласковы и очень щедры к своему protege.

Однажды он прогуливался, как прогуливаются все воспитанники каждой приличной школы, то есть попарно, длинной вереницей, подобно тому, как вступали чистые и нечистые животные в Ноев ковчег. Вдруг через ряды учеников стал проходить какой-то довольно оборванного вида человек, но в джентльменском костюме. Случайно он взглянул на Джо и остановился.

— Мистер Джозеф Рошбрук! — сказал он, протягивая руку, — как я рад вас видеть, если бы вы знали!

Джо взглянул ему прямо в лицо. Да, это он, школьный учитель Фернес. Нет никакого сомнения.

— Узнаете меня, милый мой мальчик? Не забыли своего старого наставника?

— О, да, — отвечал, краснея Джо, — я вас очень хорошо помню.

— Я очень рад, что вас встретил. Вы были у меня самым лучшим учеником. Но теперь мы все вразброд. Ваши отец и мать уехали неизвестно куда, вы скрылись, я тоже больше не мог оставаться. Как я рад, что опять вас вижу!

Джо, с своей стороны, никакой радости не чувствовал. Задержка произвела беспорядок, подошел дежурный воспитатель, чтобы узнать в чем дело.

— Это мой бывший питомец, — объяснил Фернес, приподнимая шляпу. — Лучше ученика у меня никогда не было! Я очень обрадовался, встретившись с ним. Могу я узнать, кто в настоящее время заведует воспитанием этого милого мальчика?

Воспитатель не встретил препятствий назвать имя главного педагога и дать адрес пансиона. Получив эту справку, Фернес пожал Джо руку, пожелал ему всего лучшего и прошел дальше.

Свою прогулку Джо докончил с совершенно спутанными мыслями и, только возвратившись домой, в состоянии был обдумать случившееся. Читая показания Фернеса, он тогда же почувствовал, что Фернесу незачем было соваться в свидетели, что он сделал это по своей охоте. Очевидно, Фернес знает, что назначена премия за поимку Джо. Наружная любезность Фернеса, конечно только одно лицемерие, не больше. На самом же деле предатель задумал воспользоваться премией и не замедлит на этих же днях донести на Джо в полицию. Таковы были выводы, к которым пришел бедный мальчик.

Надобно заметить, что Джо любил своих родителей безгранично, в особенности отца. Он страшно тосковал о них, беспрестанно о них думал, а между тем даже поговорить о них ни с кем не решался, в виду тех обстоятельств, ври которых он покинул родной кров. Он понимал теперь всю опасность создавшегося положения: если его схватить, то ему придется пожертвовать или отцом, или собой. Взвесивши все в своем уме, он стал раздумывать, как ему поступить. Пойти домой и рассказать все майору Мэк-Шэну? Джо был убежден, что майор ему поверят, но ведь тогда придется рассказать майору тайну, от которой зависит жизнь Джо.

Нет этого сделать нельзя. А с другой стороны — уйти от мистера и мистрис Мэк-Шэн после того, что они для него сделали, будет большою неблагодарностью. Он долго думал, ломал голову, наконец, решил, что надо уйти, потому что больше ничего не остается, но при этом написать Мак-Шэну письмо с объяснением в чем дело.

«Дорогой сэр! Не сочтите меня неблагодарным: вас и мистрис Мэк-Шэн я люблю всей душой, но я встретил одного человека, который меня знает лично и собирается выдать полиции. Я убежал из отцовского дома не по случаю браконьерства, как я сказал, а по случаю убийства, но я в этом убийстве не виноват. Это единственная тайна, которую я от вас имел, но открыть ее вам я никак не мог, потому что она не моя. Опровергнуть обвинение я не могу, да и не стану опровергать.

Ухожу я теперь от вас потому, что меня случайно открыл один человек, который, видимо, собирается донести на меня полиции. Вероятно, мы с вами никогда больше не увидимся. Больше я сказать ничего не могу, кроме того, что буду вечно молиться Богу за вас и за мистрис Мэк-Шэн, с благодарностью вспоминая вашу доброту ко мне и вашу ласку.

Преданный вам Джо Мэк-Шэн».

После возвращения из Петербурга Джо, по желанию своих благодетелей стал называться Джо Мэк-Шэном. Он очень был рад этому, хотя еще и не вполне ясно понимал тогда, как для него удобна и полезна эта перемена фамилии.

Написавши письмо, Джо горько заплакал, но сейчас же унялся: в школе нет места для выражения интимных чувств. Он сделал все заданные задачи, повторил все уроки и держал себя так, как будто с ним ровно ничего не случилось. Это был в полном смысле слова маленький стоик. Ночью он вместе с другими мальчиками ушел в дортуар спать. Здесь ему удалось собрать небольшую частицу своего гардероба, завернувши ее в платок, он в час ночи спустился по лестнице вниз, положил письмо к Мэк-Шэну на стол в зале, отворил заднюю дверь, перелез через решетку рекреационного дворика и вышел на улицу — искать счастья.

Джо приобрел большую опытность со времени своего ухода из родительского дома. Он всегда был очень умным мальчиком, а теперь сделался еще способнее к энергичным, решительным действиям. За это время он очень развился и умственно, и физически, много перевидал, много пережил, много передумал и перечувствовал. Обо всем наслышался, у него от природа были очень «тихие, приличные манеры, а теперь из него вышел настоящий молодой джентльмен, мальчик из хорошего дома. Вообще, это был уже не ребенок, а юноша-подросток, с неукротимым мужеством и с большим присутствием духа. Страха перед чем бы то ни было он не знал, боялся только одного — как бы не открылось преступление его отца.

И вот он опять шел на неизвестное, с маленьким узелочком белья в руках, с тремя гинеями в кармане и с целым миром перед собой.

ГЛАВА XXI. Сцена опять меняется, интрига завязывается еще круче

Теперь, читатель, нам с вами необходимо вернуться на короткое время к родителям нашего героя. Уезжая из Грасфорда, Рошбрук и его жена сами еще хорошенько не решили, где они поселятся. Рошбруку хотелось одного — забраться куда-нибудь подальше от Грасфорда, от того места, где он совершил преступление. Такое чувство, говорят, бывает у всех преступников, но если можно убежать из того или из другого места, то от своей совести не убежишь никуда Всевидящее Око найдет виновного повсюду. Из страха за своего мужа и сама Джен также очень желала забиться куда-нибудь подальше, в какую-нибудь глушь. Распродавши при отъезде все свои вещи, они долго переезжали с места на место, пока не основались, наконец, в одной маленькой деревушке западе Йоркшира. Рошбрук без труда нашел себе место в этом малонаселенном округе, и несколько месяцев протекло без всяких выдающихся событий.

С той несчастной ночи, когда был убит разносчик, Рошбрук ни разу больше не браконьерствовал, но его познания в лесном деле скоро обнаружились, так что местный помещик пригласил его к себе на службу сначала помощником лесного смотрителя, а потом сделал и главным смотрителем. В этой должности Рошбрук пробыл больше года, причем его доверитель все время оставался вполне им доволен. Но вот, однажды, к нему в коттедж зашел его помощник с газетой в руках и прочитал ему напечатанное в ней объявление, по-видимому, относившееся к Рошбруку.

В объявлении было сказано: «Если Джозеф Рошбрук, живший ранее сего в селении Грасфорд, в Девоншире, находится в живых, и если он сообщит свое местожительство нотариальной конторе Пирс, Джеме и Симпсон, Чэнсри-Лэн, 14, то он узнает нечто для себя выгодное. Если же он умер, и это извещение попадется на глаза его наследникам, то пусть они также сообщат свои адреса упомянутой конторе».

— Что же это значит, сэр? — спросил Рошбрук.

— Это значит — если вы то самое лицо, о котором здесь говорится — что вам отказано по духовному завещанию какое-то наследство, — отвечал помощник. — Вы и есть это лицо?

— Да, сэр, — сказал Рошбрук, меняясь в лице. — Я жил в Грасфорде.

— В таком случае вам следует списаться с этой конторой. Я вам оставлю газету.

Помещик ушел, а Рошбрук обратился к жене:

— Что ты об этом думаешь, Джен?

— Думаю, что он прав.

— Но ты забыла, ты вспомни, ты понимаешь, о чем я говорю, — ведь это легко может оказаться ловушкой.

— Я не забыла. Я всегда об этом помню, но полагаю, что тебе нечего бояться. Не за тебя назначена награда, а за нашего бедного мальчика, который теперь неизвестно где бродит по белу свету. Кому какой интерес тебя ловить, раз за это не будет заплачено?

— Твоя правда, — согласился Рошбрук, подумавши с минуту. — Какой же я однако стал трус! Всего бояться стал… Сейчас напишу.

Рошбрук послал письмо и получил ответ с вложением танкового билета в 20 фунтов стерлингов и с приглашением немедленно приехать в город. Там Рошбрук с изумлением узнал, что он законный наследник недвижимого имения в Дорсетском графстве с 7000 фунтов стерлингов годового дохода и с единственным условием — принять в качестве ближайшего родственника фамилию Остин. Исполнивши все формальности и выправивши через нотариальную контору Пирс и К° все документы, Рошбрук вернулся в Йоркшир с 500 фунтами в кармане и поделился известием с женой. Джен залилась слезами.

— Не думай, Рошбрук, что эти слезы тебе в упрек, — сказала она. — Но мне кажется, что для тебя было бы лучше, если бы этого не случилось. Теперь, среди богатства, тебя только сильнее будет мучить совесть — за Джо и вообще за все.

— Зато я буду теперь в большей безопасности, чем до сих пор. Кто узнает браконьера Рошбрука в джентльмене-помещике, обладателе годового дохода в 7000 фунтов ? Кто решится обвинить его, хотя бы и начал его подозревать? В другом графстве, под другой фамилией — да кто же меня может разыскать?

— А наш бедный мальчик, когда он воротится назад…

— Его тоже все забудут. Он вырастет, сделается взрослым, переменить фамилию и также никем не будет узнан. В графстве Дорсет нашей прежней фамилии никто ведь не будет знать.

— Буду надеяться, что все выйдет, как ты говоришь. Что же теперь ты думаешь делать? И что здесь скажешь?

— Я скажу, что мне досталось наследство стоимостью фунтов в четыреста или в пятьсот, и что я хочу уехать в Лондон.

— Это очень благоразумно. С одной стороны, у тебя есть достаточная причина для того, чтобы отказаться от должности, а с другой — никто не будет здесь знать, куда ты действительно уехал.

Рошбрук сдал свою должность, продал обстановку и уехал из Йоркшира. Через несколько недель он переехал в свое новое поместье, в роскошный замок на западе графства Дорсет. Молва, как всегда опередила его. Одни говорили, что владения Останов достались простому мужику-пахарю, другие утверждали, что он не мужик, а только человек небогатый и очень скромного происхождения. Обоим этим слухам противоречила третья версия, по которой Рошбрук оказывался лейтенантом на половинном жалованье. Рошбрук и сам напустил туману по поводу своей прежней жизни, сказавши кому следует, что он раньше служил в армии, а последнее время был в отставке на пожалованную ему пенсию. Таким образом третья версия как бы подтверждалась, по крайней мере, она была принята и одобрена всеми соседними помещиками, которых интересовал вопрос, следует или не следует сделать визит новому владельцу замка. Мы уже говорили, что Рошбрук был высокий, стройный мужчина, а так как он раньше служил в военной службе, то имел отличную выправку и мог относительно хорошо себя держать в обществе. Когда в замок Остин-Голль стали приезжать с визитами соседи и соседки, то их встречал мистер Остин, немолодой уже джентльмен с военной выправкой, и его красивая миловидная, симпатичная жена, совсем еще молодая женщина. Джен первое время робела и конфузилась, но потом освоилась, стала замечать, как держат себя другие дамы, брала с них пример — и через несколько месяцев никто бы не поверил, что мистрис Остин не принадлежит по рождению к тому кругу, в котором теперь вращается. Манеры самого Остина остались такими же, как и были, то есть резкими и грубоватыми, но так как он держал себя очень холодно и осторожно со всеми, то эти манеры никого не шокировали, никому не казались неджентльменскими, а лишь несколько чересчур солдатскими.

К Остину относились с уважением, но не любили его. Зато Джен сделалась общей любимицей. От нарядных костюмов, которые она получила возможность носить, она стала казаться еще красивее, а грусть о потерянном сыне придавала ее лицу задумчивое грустное выражение, от которого оно делалось еще привлекательнее. В обществе стали говорить, что Остин дурно обращается с женой, и жалели бедную мистрис Остин. Но в обществе это говорят более или менее про всех женщин, которые не особенно любят веселиться.

Остин очень много охотился в своих обширных владениях и всегда заботился о том, чтобы дичи было побольше, но, к удивлению всех окрестных дворян-помещиков, никогда не преследовал браконьеров. Его назначили судьей на подписных листах он всегда щедро проставлял более или менее крупные суммы, так что его стали считать ценным приобретением для графства. Его жену всюду приглашали нарасхват, но замечали, что, когда говорят о детях, у нее сейчас же выступают слезы на глазах. В какой-нибудь год Остины заняли в обществе очень почетное положение, они обменивались визитами со всею знатью и со всеми помещиками графства и сделались очень популярны. Но были ли они счастливы? Увы, нет. Его мучила совесть, а она все грустила о своем благородном самоотверженном сыне. Жив ли еще он? Где он? Что с ним?

ГЛАВА XXII. Довольно длинная, но зато в ней наш герой очень скоро поступает на место

Приготовительный пансион для молодых джентльменов, в котором учился наш герой, находился в Клэпгэм-Райзе. Джо нашел неблагоразумным идти в Лондон и направился в противоположную сторону — к Грэвсевду, к которому и приблизился в седьмом часу утра. Ночь простояла тихая, ясная, дело было в августе. Был уже совсем белый день, когда Джо, прошедший за ночь не меньше семнадцати миль, присел отдохнуть на зеленом газоне, покрывавшем обочину шоссе. Ему вспомнились отец и мать, вспомнилась вся доброта Мэк-Шэнов, вспомнилась своя собственная жестокая судьба, — и сделалось так грустно, что он заплакал. Слезы так и текли, так и катились по его щекам. В эту самую минуту по дороге проходила девочка лет десяти, очень чисто одетая, видимо не из низшего класса. Шаги ее были настолько тихи, что Джо не слыхал их. Проходя мимо Джо, девочка заметила, что он плачет, и ее доброе красивенькое личико затуманилось. Джо не поднимал головы. Девочка сделала еще несколько шагов дальше и остановилась. Заметив, что Джо перестал плакать, она постояла несколько секунд в нерешительности, потом повернула назад и подошла нему сзади. Минуту или две она стояла возле него молча, но Джо не замечал ее присутствия, будучи совершенно поглощен своим горем. Тут он вспомнил о Всемогущем Помощнике в бедах, приподнялся, встал на колени и принялся молиться. Тронутая всем этим девочка поставила на землю свою корзиночку и тоже встала на колени — не для молитвы, потому что не знала, о чем молится незнакомый юноша, но из почтения к тому Богу, которого он призывал, и из сочувствия к его очевидным страданиям. Джо поднял голову и увидал стоящую на коленях рядом с ним маленькую девочку, глазенки которой тоже плакали. Он торопливо вытер свои глаза, потому что до самой этой минуты думал, что он тут один, а между тем рядом оказалась сочувствующая ему человеческая душа. Как Джо, так и незнакомая девочка поднялись оба с колен одновременно. Джо подошел к ней, взял ее за руку и сказал:

— Благодарю вас.

— О чем вы плачете? — спросила она.

— О том, что я несчастен. Мне жить негде, негде голову преклонить.

— Негде жить? Но ведь те мальчики, которым негде жить, бывают все такие оборванные, голодные, а вы одеты, как молодой джентльмен.

— Я ушел из своего дома.

— Вернитесь. Вам как будут рады!

— Я знаю, что будут рады, но я не могу.

— Вы, вероятно, сделали какой-нибудь проступок? Но нет, этого быть не может. Вы, должно быть, хороший мальчик, иначе вы бы не молились.

— Я никакого проступка не сделал, но я могу вам больше ничего сказать… А вы куда идете? — спросил он девочку.

— Я иду в Грэвсенд, в школу. Я хожу туда каждое утро и остаюсь до вечера. В этой корзинке мой обед. Вы хотите есть?

— Нет, не особенно.

— Вы тоже идете в Грэвсенд?

— Да, — отвечал Джо. — А как вас зовут?

— Эмма Филипс.

— У вас есть отец и мать?

— Отца нет. Он был убит в сражении вскоре после того, как я родилась.

— А ваша мать?..

— Живет с бабушкой вот в том доме, за большими деревьями. Приходите к нам. Я расскажу матери то, что вы мне рассказали, она очень добрая, она напишет своим друзьям, попросит за вас.

— Нет, нет! Не делайте этого! Я все равно ведь иду искать себе место.

— Где же вы его найдете?

— Я и сам хорошенько не знаю, но только я могу работать и желаю работать, и потому надеюсь, что не умру с голода.

Так разговаривая, они продолжали путь вместе, покуда девочка не сказала:

— Вот и моя школа, так что я должна здесь с вами проститься.

— Прощайте. Я вас не забуду, хотя мы вряд ли когда встретимся, — сказал Джо.

Он неохотно выпустил руку девочки из своих рук и ушел со слезами на глазах.

Оставшись один, он стал обдумывать, куда бы ему лучше всего направиться. Слова маленькой Эммы: «А вы одеты, как молодой джентльмен» — пришли ему как раз на ум. В этом костюме ему нельзя оставаться, не навлекая на себя подозрений. Он решил немедленно переодеться в другое платье. Далее он думал: «Заработаю денег и поеду к капитану О’Донагю. Он меня, конечно, примет, и в России мне будет совсем безопасно жить… Но ведь нужно будет все ему откровенно рассказать… Значит, этот план не годится».

Наш герой решил придумать что-нибудь другое. В это время ему на глаза попалась лавочка со всяким товаром. Он заглянул в нее через дверь, увидал молодого матроса, приценивавшегося к разным принадлежностям костюма, и вошел. Матрос приторговывал себе красную куртку в голубые брюки и в конце концов уговорился с евреем-лавочником за 14 шиллингов. Джо решил, что так как он меньше матроса ростом, то ему можно будет приобрести для себя такой же костюм дешевле, шиллингов за двенадцать, и обратился к еврею с соответствующим требованиям. Напротив того, еврей, видя, что новый покупатель так хорошо одет, запросил с него дороже. Джо, однако не поддавался. В конце концов сторговались за двенадцать шиллингов. Джо попросил разрешения переодеться в задней комнате. Еврей разрешил и даже не задал никаких вопросов. Ему было все равно, раз деньги были уплачены. Когда, переодевшись, Джо стал завязывать прежний свой костюм в узел, еврей спросил, не пожелает ли он продать этот костюм. Джо выразил полную готовность, но еврей давал так дешево, что он завернул костюм и вышел из лавки. Тогда еврей предложил ему за костюм те самые двенадцать шиллингов, которые Джо уплатил ему за матросское платье, и кроме того согласился обменять его шляпу на простую фуражку, которая больше подходила к новому костюму. Таким образом, Джо устроил себе переодеванье, не истративши ни одного пенса из своих денег. Не сразу его можно было узнать после того, как он вышел из лавки с узелком под мышкой. Теперь ему нужно было где-нибудь позавтракать, потому что аппетит у мальчика разыгрался очень основательно. Оглянувшись направо и налево, он увидел того самого матросика, который был с ним в лавке. Матросик стоял у окна одного магазина и разглядывал выставленные предметы. Джо подошел к нему и спросил, куда бы можно было пойти позавтракать. Матрос обернулся, изумленно взглянул и вскричал:

— Э, да вы тот самый молодой джентльмен, которого я только что видел в лавке! Что это вам вздумалось преобразиться? Готов поклясться, что вы что-нибудь напроказили. Впрочем, меня это не касается. Пойдемте, я вас провожу.

Когда они прошли несколько ярдов, матрос обернулся и вдруг спросил:

— Скажите, вас там очень секли?

— Меня никто не сек, — отвечал Джо.

— Да? Ну, я этого про себя сказать не могу. Мне, бывало, каждый день доставалось… А вот и харчевня. Войдемте. Если у вас нет денег, я могу вас угостить завтраком.

Матросик сел у маленького столика с одного края, Джо с другого, и они спросили себе чаю, хлеба и сыру. Позавтракавши, молодой матрос спросил:

— Ну, куда же вы теперь? Не в матросы ли собрались?

— Я ищу себе места, — отвечал Джо, — и мне все равно, куда бы ни поступить.

— Вот что я вам скажу. Я убежал от свои друзей и поступил в матросы — и до сих пор каюсь. Трудно. Каторжная работа. А вам уж и вовсе не выдержать, как я на вас погляжу. Не ходите в море. Право, это будет безумием с вашей стороны.

— Да я в матросы и не стремлюсь, — отвечал Джо, — но ведь нужно же как-нибудь зарабатывать себе пропитание. Вы такой добрый, посоветуйте мне.

— Когда вы подошли ко мне у окна магазина, я просто изумился, до какой степени вы похожи на одного моего знакомого мальчика, который, — бедняжка! — на днях утонул здесь возле корабля, пришедшего из Индии.

— Как же это он утонул бедняга?

— Видите ли, его тетка, добрейшей души старуха, держит маркитантскую лодку, на которой подвозит к кораблям разные товары: иголки, нитки, черствые булки, гнилые яблоки, заплесневелые пироги, трубки, селедки — все, что хотите. Мальчик Питер был ее правой рукой, потому что она сама не читать, ни писать не умеет. Недавно он подъехал в лодке к кораблю, а было сильное волнение, он стал лезть по канату на корабль, канат оборвался и вместе с ним упал в воду. Питер не умел плавать и утонул. Вы на него очень похожи. Старуха с удовольствием возьмет вас на его место, у нее никого теперь нет. Это гораздо лучше, чем идти в матросы, работать, как на каторге, не доедать, не досыпать… Вы как хотите?

— Я нахожу, что вы очень добры. Я буду рад поступить на это место.

— Она очень добрая старуха, сердечная такая. Отпускает в кредит, когда у кого денег нет. Боюсь даже, не слишком ли она много верит. Ей часто не платят. Так я сегодня же с ней поговорю, потому что она придет к нам на корабль, а я буду там. Только где я вас найду сегодня вечером?

— Где вы назначите, там я и буду.

— Ладно. Встретьте меня здесь в девять часов. Я приду с окончательным ответом. А теперь мне пора, пора!

Матросик схватил сверток со своей обновкой и бегом побежал на пристань.

В комнате было много матросов и женщин, но все были заняты своими разговорами, и на Джо никто не обращал внимания. Он посидел недолго после ухода товарища, расплатился и попросил женщину у прилавка взять на хранение его узелок, говоря, что в девять часов он опять придет.

— Хорошо, юноша, все будет цело и сохранено, — отвечала та, кладя узелок под конторку. — Отдадим, как только спросите.

Джо несколько успокоился. Хотя он хорошенько еще не понял, в чем будут состоять его обязанности, но думал, что справился с ними: ведь не боги горшки обжигают. Он прогулялся по улицам, потом вышел на пристань и остановился у решетки, любуясь оживленной картиной большой гавани. К пристани как раз в это время подъехала лодка, в которой Джо сразу же, по догадке, узнал маркитантскую лодку, описанную матросом. В ней, кроме товаров, перечисленных матросиком, находились еще многие другие: портер в бутылках, пиво в бочонках, лук, порей, и вообще самые разнообразные предметы. На кормовом сидении восседала толстая-претолстая женщина.

Лодочник причалил к пристани. Толстая женщина вышла на берег. Лодочник подал ей в руку корзинку, длинную палку и еще несколько других вещей, в том числе какой-то узел, по-видимому, с грязным бельем для стирки.

— Боже мой! Куда я со всем этим денусь? — вскричала толстая женщина. — Тебе, Вильям, никак нельзя оставить лодку, а здесь больше нет никого, кто бы мне помог.

— Хотите, я вам помогу? — сказал Джо, сбегая по ступенькам вниз. — Что вам донести прикажете?

— Ты добрый, милый мальчик, — сказала она. — Вот, взял бы тот узел, а с остальными вещами я уж справлюсь сама.

Джо разом вскинул узел себе на плечо.

— Да ты сильный! Это хорошо! — сказала старуха. Джо пошел за ней с узлом. Они подошли к небольшой двери совсем недалеко от пристани, и старуха попросила его подняться в первый этаж, что тот и сделал.

— Я вам больше не нужен? — спросил Джо, садясь на узел.

— Нет, миленький, нет. Но я должна тебе заплатить за твое беспокойство. Ты сколько бы желал получить?

— Нисколько, — отвечал Джо, — и я ничего с вас не возьму. Прощайте, будьте здоровы.

Джо сошел вниз хотя старуха звала его назад, и опять пустился гулять по улицам Грэвсенда. Вскоре ему надоело ходить по мостовой, и он вышел опять на ту дорогу, где он встретился с Эммой Филипс. Наступил уже вечер когда он повернул обратно в город — и вдруг увидал Эмму, возвращавшуюся из школы домой.

Девочка сделала вид, что не узнала его, и хотела пройти мимо, но Джо сказал:

— Вы разве меня не узнаете?

— Я вас узнаю, — улыбнулась она, — но зачем вы надели другой костюм? Я думала о вас весь этот день и даже, знаете, получила черный билетик за плохие ответы, — прибавила девочка со вздохом.

— Значит, я косвенный виновник! — сказал Джо. — Это мне очень неприятно.

— О, ничего не значит. Со мной это случилось в первый раз после долгого промежутка, и я маме объясню, почему так вышло. Но зачем вы оделись юнгой, разве вы уходите в море?

— Нет, не собираюсь. Напротив, я надеюсь скоро получить место здесь в городе, и мы можем видеться всякий раз, когда вы будете идти домой. Могу я вас проводить до дому?

— Пожалуйста. Я буду очень рада.

До дому оставалось ярдов двести, не более, и Джо прошел с Эммой все это расстояние.

— У меня к вам просьба, — сказал после некоторого колебания Джо. — Обещайте мне ее исполнить.

— Что такое?

— Сохраните мою тайну. Когда вы будете рассказывать вашей матушке про меня, по встречу со мной, не упоминайте о том, что я из джентльменского костюма переоделся в матросский. У меня на это есть свои причины, о которых я не могу никому говорить. Я и то вам давеча утром сказал о себе больше, чем вообще могу рассказывать. Другому я бы этого не сказал.

Девочка подумала немного и отвечала:

— Хорошо. Мне кажется, что я и права не имею рассказывать о том, о чем меня просили не говорить. Но все-таки про встречу с вами я матери должна рассказать.

— О, это можно рассказать, а также и то, что я ищу себе место и уже почти нашел, так что завтра рассчитываю поступить на него. Я надеюсь, что мы будем встречаться с вами, а если не придется, я все-таки вас всегда буду помнить. Прощайте.

Они расстались. Джо подождал, пока она не дошла до рыльца своего дома, и повернул обратно в Грэвсенд. С матросом своим он встретился в назначенный час у дверей харчевни.

— О, вы здесь, — сказал юнга. — Вот и прекрасно. Ну-c, я виделся со старухой и долго с ней беседовал. Она убеждена, что такого, как был ее Питер, не найти другого на всем свете, но я все-таки ее уговорил взглянуть на вас. Идемте же скорее, а то у меня времени всего полчаса.

Матросик привел Джо к той самой двери, в которую тот давеча вносил узел. Войдя в комнату во втором этаже, Джо увидал ту самую женщину, которой помогал тогда на пристани.

— Вот он, мистрис Чоппер, — сказал юнга, — и если он окажется для вас неподходящим, то я уж и не знаю, кто может вам угодить. Ученый он страсть какой и счет знает во как.

Джо даже опешил от такой лестной рекомендации, а толстая женщина пристально взглянула на его лицо.

— Где я тебя видела раньше, мальчик? — сказала женщина. — Боже мой, до чего он похож на Питера! Ты правду сказал, он ужасно похож на Питера.

— Мы с вами виделись сейчас, когда я приносил сюда ваш узел, — сказал Джо.

— И не пожелал с меня взять ничего за труды! Правда, он ужасно похож на Питера.

— Я же вам говорил, почтенная моя. И поверьте, он будет вам полезен не хуже Питера. Однако, мне пора на борт. Уговаривайтесь одни, как сами знаете.

Говоря это, Джим подмигнул Джо глазом, впрочем, бесполезно, потому что тот не понял, что это значит, и торопливо ушел.

— Это странно, но только ты изумительно похож на Питера. Бедный Питер! Ты слышал о нем?

— Слышал, юнга мне рассказывал.

— Славный был паренек, такой дельный, работящий. А ты, должно быть, добрый, вот помог мне давеча, и совершенно бескорыстно. Я люблю, у кого доброе сердце. Ты где познакомился с Джимом Патерсоном?

— В лавке готового платья, мы оба зашли туда купить кое-что.

— Джим дикий человек, но у него тоже доброе сердце, и свои долги он старается платить по возможности. Я говорила с людьми, которые знают его родителей. Оказывается, он со временем кое-что получит. Скажи, что ты можешь делать? Я боюсь, что ты не сумеешь делать всего того, что делал Питер.

— Я могу составлять для вас счета, могу быть честным я верным.

— Больше этого и от Питера не требовалось. А ты уверен, что сможешь верно считать и подводить итоги?

— Уверен. Да вы испытайте меня.

— Хорошо. Вот перо, чернила и бумага… Питер, как есть Питер: живой портрет!.. Пиши же: пиво — 8 пенсов, табак — 4 пенса, написал?

— Да.

— Покажи… Дальше: отрезок на брюки 3 шиллинга б пенсов, опять пиво — 4 ш., табак — 4 п., написал? Еще пиво — 8 п. Ну, теперь подведи итог.

Джо был мастер решать задачи. Он быстро сосчитал и объявил — 5 ш. 10 п.

— Кажется, что так, — сказала мистрис Чоппер. — Впрочем, ты побудь здесь минутку, а я сбегаю, поговорю тут с одной.

Мистрис Чоппер сошла вниз, явилась к знакомой кассирше, служившей в соседнем кабачке, и попросила ее проверить работу нашего героя.

— Все верно, мистрис Чоппер, — сказала та.

— Не хуже, чем Питер делал, бедный мальчик?

— О, гораздо лучше! — отвечала кассирша.

— Боже мой, Кто бы это подумал? И такое сходство!..

Мистрис Чоппер вернулась к себе в комнату и села.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Джо.

— А фамилия?

— Джо… О’Донагю, — отвечал он, опасаясь назваться Мэк-Шэном.

— Кто твои родители?

— Они люди бедные, живут недалеко отсюда.

— Почему же ты от них ушел?

— Потому что попался в браконьерстве, и они сами посоветовали мне уйти куда-нибудь.

— В браконьерстве? А, знаю: ты стрелял чужих зайцев чужих птиц. Зачем же ты так делал?

— Этим занимался мой отец.

— Ну, если отец занимался, так тебя нельзя винить. А здесь ты собираешься поступить в матросы?

— Да, но только в том случае, если не найдется чего-нибудь получше.

— Для тебя лучше уже нашлось. Я возьму тебя к себе вместо покойного Питера, и если ты окажешься добрым, честным и старательным мальчиком, то не раскаешься, что поступил ко мне… Боже мой, до чего похож! Нет, послушай, я непременно должна звать тебя Питером. Мне тогда будет думаться, что он все еще со мной.

— Как вам будет угодно, — согласился Джо, который был не прочь переменить и имя.

— Где ты будешь ночевать сегодня?

— Я собирался снять койку в том трактире, где у меня оставлен на хранение мой узел.

— Нет, это не стоит. Сходи за своим узлом, а спать ты будешь в комнате Питера. Завтра утром ты пойдешь со мной в лодке.

Джо сходил за узлом и вернулся через четверть часа к мистрис Чоппер. Она тем временем приготовила ужин, который с ней очень охотно разделил наш герой. После ужина старушка отвела Джо в маленькую комнатку с кроватью без занавесок. Вся комнатка была увешана по стенам пучками лука, мешочками с сушеными травами и кореньями, а также окороками. На полу стояли пустые бутылки из-под имбирного пива, мешки с паклей и разные другие предметы. Пахло в комнате не особенно вкусно.

— Вот постель бедного Питера, — сказала мистрис Чоппер. — я сменила простыни как раз в ту ночь, как ему утонуть. Могу я доверить тебе свечку? Ты не забудешь ее погасить?

— О, да. Я позабочусь об этом.

— Так покойной ночи, мальчик. Всегда ли ты молишься на ночь? Питер молился.

— И я молюсь, — отвечал Джо, — покойной ночи.

Мистрис Чоппер ушла. Джо настежь открыл окно — в комнате почти невозможно было дышать — разделся, помолился и лег в постель, вспомнив перед сном маленькую девочку Эмму, которая так набожно опустилась давеча утром рядом с ним на колени на траву около дороги.

ГЛАВА XXIII. Наш герой вступает в должность

В пять часов утра мистрис Чоппер позвала Джо ехать с нею. Лодочник уже был тут и вместе с Джо перенес в лодку те разнообразные товары, которыми торговала мистрис Чоппер. Когда все было готово, Джо и его хозяйка позавтракали чаем, хлебом с маслом и копченой селедкой, сели в лодку и поехали.

— Да у вас, никак, новый помощник, мистрис Чоппер, — заметил лодочник.

— Не правда ли, Вильям, как он похож на покойного Питера? — отвечала она. — Я надеюсь, что он и нравом будет такой же.

— Питер отличный малый, — сказал лодочник. — А этого как зовут?

— Я буду звать его также Питером. Очень уж они похожи оба.

— Вот и хорошо. Кстати, я не люблю запоминать новые имена.

— Слушай, Питер, — продолжала старушка. — Из покупателей, которым я отпускаю в кредит, одни платят хорошо, другие плохо. Тебе нужно будет хорошенько запомнить, кто надежен, а кто нет. Кому верить можно, кому нет. Матросским приятельницам ни в каком случае не делай кредита. В особенности тут есть одна, по имени Нэнси — ужасная плутовка. Она даже покойного Питера отлично надувала, а уж он ли не был сам продувной.

— Кому же можно оказывать кредит?

— Можно только тем, кто записан в кредитной книге. Их фамилии значатся в заголовках счетов. Я сама не умею ни читать, ни писать, но у меня память хорошая. А вот Питер умел писать. Он и был мне этим полезен. У него тут все записано, ты прочти.

Само собой разумеется, что прежний Питер вполне мог читать то, что сам записывал, но это были такие иероглифы, что нашему герою пришлось впоследствии долго возиться с ними, прежде чем он их разобрал.

Лодка подъехала к борту одного брига, матросы сошли в нее и закупили себе, что кому было нужно. Которые брали в кредит, тех Джо аккуратно записывал в книжку.

— Билль у вас был? — спросил вдруг тихий голос с корабля.

— Нет, не был, Нэнси.

— A ему нужно две селедки, шестипенсовый хлеб и табачку пачечку.

Джо поднял глаза и увидал хорошенькую блондинку с плутоватыми голубыми глазами, перевесившуюся через борт.

— Так пусть он сам придет сюда, Нэнси, — отвечала мистрис Чоппер. — В прошлый раз он отказался платить за вас, сказал, что ничего не поручал вам брать.

— Это он сдуру меня приревновал. Я потеряла его табак, а он вообразил, что я отдала его Дику Снэпперу.

— Ничего не могу сделать. Пусть он сам придет.

— Да он уехал куда-то в шлюпке и велел мне взять у вас для него то, что я вам сказала. Кто это с вами? Это не Питер. Да, не он. А какой славный мальчик!

— Я тебе говорила, — сказала мистрис Чоппер. — Не будь меня, она бы уже сюда припожаловала и обставила бы тебя за первый сорт.

Джо опять поглядел на Нэнси и подумал, что было бы очень нелюбезно с его стороны, если б он ей отказал.

— Какая вы жестокосердая женщина, мистрис Чоппер. Из-за вас теперь Билль меня разбранит, когда вернется на борт. Право же, он заплатит, даю вам честное слово.

— Ну что ваше честное слово, — сказала мистрис Чоппер, качая головой.

— Погодите минутку, мистрис Чоппер, я сейчас вам все объясню, — сказала Нэнси, перелезая через борт и нисколько не стесняясь тем, что всем видны ее стройные ноги.

— Бесполезно приходить вам сюда, Нэнси, я же вам говорю, — попробовала остановить ее маркитантка.

— Ладно, мы посмотрим, — возразила Нэнси, появляясь в лодке и лукаво взглядывая прямо в лицо мистрис Чоппер. — Дело в том, тетенька, что вы ведь и сами не знаете, какая вы добрая женщина.

— Зато я знаю, Нэнси, какая вы женщина, — ответила старушка.

— О, это все знают: сама себе враг, больше никому.

— Что верно, то верно, и я вас очень жалею.

— Не думайте, я к вам не клянчить пришла, а просто поболтать с вами и взглянуть поближе на этого хорошенького мальчика.

— Не правда ли, как он похож на Питера?

— О, очень похож. Вылитый Питер. Глаза, нос, рот — все ужасно похоже. Даже странно!

— Я никогда не встречала такого сходства! — воскликнула мистрис Чоппер.

— Изумительно! — подтвердила Нэнси. Чтобы угодить старушке, она принялась хвалить Джо и восхищаться его сходством с Питером, и так умаслила этим старую маркитантку, что та при расставании отпустила ей и селедок, и хлеба, и табаку.

— Записать все это, мистрис Чоппер? — спросил Джо.

— Боюсь, что это будет бесполезно, — ответила успевшая одуматься старушка. — Впрочем, запиши где-нибудь. Потом все равно придется списывать в безнадежные долги. Отчаливай, Вильям, от брига, поедем к большому кораблю.

Когда лодка оттолкнулась от брига, на котором была Нэнси, старушка сказала:

— Хоть бы эта Нэнси перевелась в какой-нибудь другой порт. Сколько у меня за ней денег пропадает!

— Верно! — засмеялся лодочник. — Она не только вас, она кого хотите сумеет обойти — мужчину и женщину, старого и малого, и даже самого черта. Такая плутовка!

В течение всего дня лодка ездила от одного корабля к другому, и к пяти часам вечера весь товар был распродан — частью на наличные, частью в кредит. Вместо того лодка оказалась нагруженною пустыми бутылками, бельем для стирки, сухарями и разными предметами менового торга. Мистрис Чоппер велела лодочнику править к берегу.

Когда все ящики и другие вещи были принесены из лодки в дом, мистрис Чоппер послала в кухмистерскую за обедом, как делала обыкновенно. Джо сел обедать вместе с ней. Когда они кончили, мистрис Чоппер сказала ему, что теперь он, если хочет, может погулять и поразмять себе ноги, а она займется разборкой белья и сдачей его в стирку. Джо, разумеется, с восторгом воспользовался позволением, потому что ноги размять ему и впрямь не мешало — они у него совсем затекли от долгого сиденья в лодке среди корзин с яйцами, селедок и других таких же удобств.

Познакомим, однако, читателя поближе с мистрис Чоппер. Она была вдовой лоцмана, который незадолго до своей смерти снабдил ее известной суммой денег из своих сбережений и посадил маркитанткой. Когда он умер, она стала продолжать дело уже сама от себя. Люди называли ее богатой, но ведь понятие богатства очень условно: в глазах простого класса тот, кто имеет двести или триста фунтов в банке, уже богат. Главное ее богатство составляли, кажется, безнадежные долги, записанные в семи или восьми памятных книжках, в которых разбирался теперь Джо.

Полученным позволением размять ноги наш герой воспользовался сейчас же и отправился на лондонскую дорогу, чтобы встретить Эмму Филипс, он пришел на заветное местечко, где они вместе стояли на коленях и молились, и стал ждать. Вскоре появилась и она в соломенной шляпе с голубой лентой. Джо подошел к ней и объявил, что нашел себе очень хорошее место и что он весь этот день работал.

— И, кажется, мне всегда будет можно приходить сюда в эти часы, — прибавил Джо, — и провожать вас домой, чтобы с вами чего не случилось.

— А моя мама говорит, — возразила девочка, — что она желала бы вас видеть, какой вы, потому что она не может допустить знакомства между мной и случайно встреченным человеком, которого она не знает. Что вы на это скажете? По вашему, она права или нет?

— Совершенно права, — отвечал Джо. — Я упустил это из вида.

— Вы придете к ней?

— Только не сегодня, потому что я не особенно чисто одет. Я приду в воскресенье, если буду свободен.

Они простились. Джо вернулся в город. Он решил истратить бывшие у него деньги на покупку себе нового праздничного костюма, так как теперешний его костюм был уж очень из грубого материала.

— Ну, что, Питер, лучше ли ты себя чувствуешь после прогулки? — спросила его мистрис Чоппер, когда он вернулся.

— О, да, мэм, благодарю вас.

— Питер, ты очень дельный и хороший мальчик, — продолжала старушка, — и мне бы хотелось, чтобы ты пожил у меня подольше. Ты долго был матросом?

— Я матросом и не был, а только собирался поступить, но без особенной охоты. У вас мне было бы лучше.

— Ну, значит, это дело решенное. Скажи, Питер, у тебя что есть из платья?

— Вот только то, что на мне, и немного белья. Но мне, когда я уходил из дома, дали денег, и я хочу купить себе на них праздничный костюм, чтобы можно было в церковь пойти.

— Это хорошо. Так и сделай. Сколько же у тебя всех денег?

— Как раз на костюм, — сказал Джо, показывая два золотых соверена и семнадцать шиллингов серебром.

— Твои родители, должно быть, отдали тебе все, что у них было! — сказала мистрис Чоппер. — Хорошо. Я думаю, что тебе деньги не следует иметь в руках. Купи себе праздничный костюм, а я потом буду доставлять тебе все, что нужно. Ты согласен?

— О, вполне. Сегодня у нас вторник. Как вы думаете, поспеет костюм к воскресенью, если его теперь заказать?

— Думаю, что поспеет. Может поспеть. Как только Вильям вернется от прачки — а он скоро уже должен вернуться — я пойду с тобой, и мы вместе закажем. Да вот он уже идет… Нет, это не его шаги. Чьи-то легкие… Боже мой, Нэнси! Вы зачем? — спросила ее не особенно любезным тоном старушка.

— Угадайте, — отвечала многозначительным тоном молодая женщина, садясь на одну из корзин.

— Я не мастерица угадывать, но если вы пришли опять брать в долг, то знайте, что я не поверю вам больше ни на один шиллинг.

— Поверите, мистрис Чоппер. Вы такая добрая, вы никогда не откажете. Послушайте, почему бы вам не взять меня к себе помощницей на вашу лодку? Я бы вам здорово покупателей привлекала — отбоя бы от них не было.

— Нет, вы не годитесь, Нэнси. Совсем не годитесь. Скажите, однако, зачем вы пришли? Вспомните, вы уже брали сегодня у меня в долг.

— Помню. Вы очень добрая старушенция, я это всегда знала. Сегодня мы с вами будем золото считать.

— Помилуй Бог, Нэнси! Какое у меня золото? Откуда? У меня весь товар по безнадежным долгам распущен.

— Посмотрите, мистрис Чоппер, какая на мне старая скверная шляпка: вся истрепанная.

— Вы должны обратиться по этому поводу к кому-нибудь другому, — холодно и решительно объявила маркитантка.

— Я так и сделала уже, мистрис Чоппер. Вы только дослушайте, что я вам расскажу. Когда Билль вернулся на бриг, он попросил у капитана денег в счет жалованья. Капитан сперва отказал наотрез, а потом согласился и дал. Я подольстилась к Биллю и выманила у него целый соверен на новую шляпку. Шляпку я решила не покупать, а вместо того уплатить вам свой долг. Берите скорее, а то я могу передумать.

— Действительно, Нэнси, мы с вами сегодня золотом сосчитались, как вы говорили, и я очень довольна. Теперь я вам опять буду отпускать в кредит.

— Ну, еще бы! Теперь вы обязаны. По правде сказать, не всякая хорошенькая женщина, как я, способна на геройскую решимость отказаться от новенькой шляпки.

— С удовольствием отдал бы я ей этот соверен, — сказал Джо своей хозяйке. — Я теперь жалею, что говорил давеча про новый костюм для себя.

— Милый мой, ты своими деньгами можешь распорядиться, как тебе угодно.

— Тогда… Нэнси, возьмите, пожалуйста, этот соверен и купите себе шляпку, — сказал Джо, доставая из кармана золотую монету и вкладывая ее в руку молодой женщины.

Нэнси посмотрела на соверен, потом на Джо.

— Что за милый мальчик! — вскричала она, целуя его в лоб. — Что за доброе сердце! Дай Бог, чтобы ему жилось на свете лучше, чем мне. Возьми свой соверен, деточка! Для такой, как я, всякая шляпка хороша.

С этими словами Нэнси быстро повернулась и сбежала вниз.

ГЛАВА XXIV. Мистрис Чоппер читает свою торговую книгу

— Вот несчастная девушка! — сказала со вздохом мистрис Чоппер, когда Нэнси ушла. — Ты очень добрый мальчик, Питер. Приятно видеть, когда мальчики не слишком дорожат деньгами. Если бы она взяла твой соверен — а я жалею, что она не взяла, бедняжка — то я бы все равно сшила тебе костюм.

— Билль — это кто же такой? — спросил Джо. — Это ее муж?

— О, я никогда не интересуюсь, кто там у них кому муж и кто кому жена, — торопливо ответила мистрис Чоппер. — Пойдем же скорее заказывать платье, нужно, чтобы оно поспело к воскресенью, и чтобы ты мог пойти в церковь.

— А вы сами разве не пойдете?

— Что ты, мальчик! А кто же тогда доставит матросам завтрак и пиво? Нет, маркитантки и булочники в церковь ходить не могут. Если мы будем ходить в церковь, сколько людей будут сидеть не евши… По воскресеньям я всегда беру с собой в лодку библию, хотя читать и не могу, а вечером отправляюсь на какое-нибудь молитвенное собрание и слушаю проповедь. Но тебе в церковь можно ходить.

Мистрис Чоппер заказала для Джо синий костюм матросского покроя, и они вернулись домой. После чая старушка взяла себе на колени одну из своих счетных книг, раскрыла ее и позвала Джо помогать ей разбираться в цифрах.

— Вот на этой странице я знаю, чей счет. Это был матрос Том Аслоп. Хороший человек, но неудачно женился. Жена попалась ему — черт чертом, а он, на беду, ее любил. Она сбежала от него на другой корабль, а он с горя взял и утопился.

— Сам? Нарочно? — спросил Джо.

— Так, по крайней мере, я думаю. Он был должен мне 1 ф. 3 ш. 4 п., я это хорошо помню. Так ли тут записано, Питер?

— Так, мэм: в итоге получается эта самая сумма.

— Будь он жив, он заплатил бы мне, это был честный матрос, да они, по большей части, все честные. Я всегда замечала, что если они и не платят, то только по легкомыслию, а не почему-либо другому. Посмотри, Питер, тут есть еще один счет — едва ли не первый после того, как я сделалась маркитанткой. Это был белокурый молодец родом из Шильдса. Задолжал мне 20 фунтов и скрылся, перевелся на другой корабль. Я девять лет о нем ничего не слыхала. Вдруг он является. «Узнаете? Я Джим Спарлонг, ваш должник, который тогда бежал. Я теперь боцманматом на военном корабле. Вот вам ваши деньги. А за долгое ожиданье получите от меня еще вот это в подарок и сделайте себе новое шелковое платье, носите его и меня вспоминайте уж добром, а не лихом». И дал мне еще 5 фунтов . Бедный! Он уже умер, царство ему небесное. Ну, а есть и такие, что убегут и спрячутся — и поминай как звали. Эти все бывают обыкновенно такие высокие, худощавые, носят кортики прицепленными прямо ножнами, а не на ремне, вокруг талии, и только ругаться умеют самыми ужасными словами. Вот тут записан следующий — это именно такой субъект. Сколько он должен, Питер?

— 4 ф. 2 ш. 4 п., — отвечал наш герой.

— Так, так. Это один немецкий шкипер. Я думаю, что он раньше был разбойником, не иначе. Ты знаешь, что он потом сделал? Убил одного своего пассажира, богатого старика, и выбросил труп за окно каюты. Но один матрос подсмотрел и, когда корабль прибыл в Амстердам, донес на убийцу. Преступнику отрубили голову, а мой счет так и остался неоплаченным. С него взыщут за это на том свете, я убеждена. О, Боже мой! Я даже и забывать уж стала, — сказала старушка, перевертывая страницу. — А прежде, бывало, как увижу Нэнси, так и вспомню. Погляди, Питер, тут должна быть сумма 8 ф. 4 ш. 6 п. Столько стоила свадьба Нэнси с Томом Фриловом — то есть обед и ужин?

— Вот этой самой Нэнси, которая сейчас здесь была?

— Да. Она была хорошая, скромная девушка, умела читать и писать, брала книги из библиотеки для чтения, старалась развивать себя умственно. Отец ее был здесь булочником. Как сейчас помню ее свадьбу. Такие они были красивые, она и ее жених Том Фрилов. Прелестная была парочка. Но он оказался плохим человеком, и все кончилось очень бедственно.

— Расскажите, как это было, — попросил Джо.

— Изволь, расскажу все, что позволительно знать такому молодому мальчику, как ты. Со всеми злобами мира тебе еще рано знакомиться. Муж Нэнси с первых же дней стал обращаться с нею дурно, месяца не прошло после свадьбы, как он уже ее бросил, стал знаться с другими женщинами, напивался каждый Божий день, она ревновала, выговаривала ему, а он ее бил смертными побоями. Соседки научили ее пить, чтобы заглушить горе, и она начала пьянствовать, падала все ниже и ниже… Муж ее вскоре убился, сорвавшись с мачты — вероятно, был пьян — а она уже так привыкла пить, что не могла отстать, и пошла по дурной дороге. Теперь она не пьет — поняла, что окончательно может погибнуть, если будет продолжать. Живет она, не нуждаясь ни в чем, но все-таки жаль ее. Она еще так молода и такая хорошенькая. Всего четыре года назад она выходила со своим мужем из церкви, только что обвенчанная, — и что это за прелестная была пара!

— Где же ее родители?

— Умерли оба. Нехорошо, когда и мужчина пьет, а уж когда пьет женщина, так пиши для нее пропало. Убери книгу, Питер. Поздно уже. Пора спать.

Джо с каждым днем все больше и больше нравился своей доверительнице и уже имел возможность, за собственною ответственностью оказывать кредит своему другу Джиму Патерсону. Корабль, на котором служил Джим, уходил на днях в Лондон для нагрузки, и Джо дал юнге письмо к Мэк-Шэнам с просьбой сдать его в Лондоне на почту.

Письмо было коротенькое.

«Дорогой сэр! Я здоров, нашел себе место и живу понемножку. Пожалуйста, не печальтесь обо мне. А я не забываю и никогда не забуду ваших благодеяний.

Джо Мэк-Шэн».

В следующее воскресенье Джо вырядился в новый костюм и был, как говорится, в нем очень авантажен. У него не только наружность была красивая, но и манеры очень хорошие, джентльменские. Он пошел в церковь, а из церкви туда, где жила Эмма Филипс. Девочка ужасно ему обрадовалась, похвалила его новый костюм, взяла за руку и повела к матери. Мистрис Филипс оказалась очень приятной дамой, с приветливым лицом и почтенной осанкой. Свою историю Джо рассказал по прежнему варианту, то есть, что он из-за браконьерства должен был скрыться из дома с согласия родителей. Джо понравился Эмминой матери и получил приглашение бывать. Он стал делать это каждое воскресенье, но все-таки предпочитал встречаться с Эммой на дороге, когда она выходила из школы. Так прошло с полгода. Зима тогда стоял холодная, суровая. Джо на работе зябнул сам и знобил себе руки, и дул на них, чтобы согреться, а мистрис Чоппер ежилась и завертывала свои руки в фартук, но в общем все шло хорошо. Маркитантка была страшно довольна новым Питером, а лодочник Вильям категорически объявил, что новый Питер стоит по меньшей мере двух таких, как был прежний, утонувший.

ГЛАВА XXV. Обманщика обманывают

О побеге Джо из пансиона сейчас же было дано знать майору Мэк-Шэну. Известие привез сам начальник школы, который отказывался понять, каким образом мог произойти такой пассаж в столь благопристойном заведении, как его приготовительный пансион для юношей из благородных семейств. Это событие сделалось эрой в истории заведения. Стали говорить: это было до или после побега молодого Мэк-Шэна. Письмо, разумеется, было доставлено Мэк-Шэну. Его прочли, как столько уехал директор пансиона, и Мэк-Шэн стал советоваться с женой, стараясь уяснить суть дела.

— Я теперь припоминаю, — сказала мистрис Мэк-Шэн, которая сидела в глубоком мягком кресле и плакала, — я припоминаю, как он спросил меня, что значит умышленное убийство, и я ему объяснила. Помню также, что в публике здесь говорили про напечатанное в газетах убийство, совершенное маленьким мальчиком.

— Душенька, достань мне эти газеты. Сколько времени назад это было?

— Постой. Это было незадолго до того, как ты пришел с капитаном О’Донагю. Должно быть, следовательно, в конце октября или в начале ноября позапрошлого года.

Мэк-Шэн перебрал и пересмотрел громадный ворох газет и отыскал, наконец, репортерский отчет о коронерском следствии по делу об убийстве разносчика Байрса.

— Сопоставляя все, — сказал он, — я прихожу к убеждению, что убийца не Джо, а его отец, и что он убежал для того, чтобы спасти отца. Насколько замешан тут сам Джо, а не могу решить, но, зная хорошо обоих, как самого Рошбрука, так и его сына, я твердо убежден, что моя догадка верна.

— Бедный мальчик! Как оправдываются слова Писания, что грехи отца взыскиваются на детях! — сказала мистрис Мэк-Шэн. — Что же теперь делать, Мэк-Шэн?

— Сейчас пока ничего. Поднимать крик и шум значило бы причинить мальчику тяжкий вред. Ведь если его поймают, ему придется или взять всю вину на себя, или выдать отца. Я сначала наведу лучше справки о самом Рошбруке.

В тот же вечер директор пансиона опять явился к Мэк-Шэну и сообщил, что днем в пансион приходили двое мужчин. Один был, видимо, совсем из простого класса, а другой, несмотря на свой обтрепанный вид, принадлежал когда-то, должно быть, к интеллигентному обществу.

— Кажется, я имею честь говорить с мистером Слаппомом? — спросил директора этот господин. — У вас здесь воспитывается мой маленький друг Джо, которого я раньше учил и воспитывал. Я ему имею передать письмо от его родителей. Вчера я его встретил на прогулке…

Мистер Слаппом догадался, что речь идет о Джо Мэк-Шэне, так как ему воспитатель докладывал о случае на прогулке. Он ответил, что молодой Мэк-Шэн исчез в эту самую ночь, оставивши майору Мэк-Шэну письмо, которое и передано по адресу.

— Удрал, ясное дело! — сказал он (читатель, конечно, уже догадался, что это был Фернес). — А я еще воспитывал его в таких строгих правилах, так старательно внушал ему понятия о том, что хорошо и что чудно! Не понимаю, что это значит. Майор Мэк-Шэн, если не ошибаюсь, живет в…

— В Гольборне, № такой-то, — подсказал директор.

— Мальчик домой не заходил?

— Нет, он только оставил письмо, которое я передал, не вскрывая, по адресу, так что я не знаю его содержания.

— Как я удивлен и огорчен! — объявил Фернес и откланялся директору.

Тот, кто с ним приходил, был полицейский чиновник, имевший при себе приказ об аресте Джо.

Мэк-Шэн выслушал весь рассказ, не перебивая, и по окончании спросил директора,

— Этот господин, я уверен, заявится и ко мне. Будьте так добры, опишите мне его наружность, чтобы я мог узнать его сразу.

Директор дал подробное и точное описание Фернеса b простился.

В квартиру Мэк-Шэна был отдельный от ресторана ход с именной дощечкой майора Мэк-Шэна на дверях, самый же ресторан был под фамилией Чекуэрс, так что можно было подумать, что ресторан с квартирой не имеет ничего общего. Сам Мэк-Шэн редко бывал в комнатах, отведенных для посетителей, но случилось так, что он зашел туда как раз в тот момент, когда в дверях появился Фернес. Педагог занял себе стол, спросил карточку и заказал порцию говядины с капустой. Мэк-Шэн решил познакомиться с ним, сохраняя сам полное инкогнито, и выведать у него, что можно. С этой целью майор вошел в то самое отделение, где уселся Фернес, занял стол рядом с ним, подозвал одну из девушек-служанок и заказал себе также блюдо говядины с капустой.

Фернеса так и подмывало заговорить с кем-нибудь и порасспросить, поэтому он сейчас же овладел майором.

— Хороший ресторан, сэр. Не правда ли?

— О, да, — отвечал Мэк-Шэн. — Публика его очень любит.

— Вы часто здесь бываете, сэр?

— Всегда здесь обедаю. Я лично знаком с дамой, которая содержит ресторан.

— Я видел ее, когда проходил мимо буфета. Приятная дама. А скажите, пожалуйста, кто этот майор Мэк-Шэн, который живет почти рядом в квартире? Я видел на дверях его карточку.

— Это один майор, сэр, состоящий на действительной службе.

— Вы его знаете?

— Ну, еще бы! Мы с ним земляки.

— Женат он?.. Будьте любезны, передайте мне перец.

— Женат на очень милой женщине.

— И дети есть?

— Нет, детей нет, но у них есть протеже, вроде приемыша, они относятся к нему, как к родному сыну. Его зовут Джо.

— Вы давно виделись с майором?

— Не дальше, как сегодня утром.

— Вот как! Замечательно хорошее пиво, сэр. Могу вам предложить со мной выпить?

— Сэр, вы очень добры, но я не пью солодовых напитков. Девица, дайте сюда полпинты водки. Надеюсь, сэр, вы не откажетесь со мной выпить, хотя я и не мог принять вашего предложения?

Фернес допил свое пиво и приготовился пить водку, которою его угощали. Мэк-Шэн налил стакан себе, потом передал графин Фернесу.

— За ваше здоровье, сэр! — сказал Мэк-Шэн. — Вы по-видимому, из провинции, сэр. Могу я вас спросить, откуда именно?

— Из Девоншира. Я прежде был старшим учителем гимназии в ***, но пострадал за свою прямоту, за независимость характера, за стойкость убеждений.

— О, это бывает, — сказал Мэк-Шэн. — А позвольте узнать, сэр, как ваше имя?

— Фернес, сэр, к вашим услугам.

— Вы, следовательно, уехали оттуда в Лондон?

— Нет, сэр, я переселился в местечко Грасфорд, в том же графстве и завел там начальную школу, но обстоятельства заставили меня уехать и оттуда. Теперь меня приглашают учителем в Новый Южный Валлис — в ссыльную колонию. Дело заманчивое, тут можно много добра сделать.

— Что ж, это хорошо, сказал Мэк-Шэн. — Желаю вам удачи, и позвольте выпить за ваш успех. Вы непременно должны налить себе еще стакан, а то ведь мне одному ни за что не кончить этого графина.

— Я очень рад сделать вам компанию, сэр.

Фернес пьянел и становился все общительнее.

— Как вы назвали местечко, где вы были школьным учителем?

— Грасфорд.

— Позвольте. Я что-то припоминаю. Там было совершено какое-то убийство — в газетах писали. Разносчик, что ли, был убит, или в этом роде.

— Совершенно верно, и убийство совершил совсем маленький мальчик, который убежал и скрылся.

— Да, Как же звали этого мальчика?

— Рошбрук, сэр. Его отец был известный браконьер. Яблочко от яблони недалеко падает. Этот мальчик у меня учился в школе. Но что я мог сделать, если сам отец вел его по дурной дороге?

— Конечно, — сказал Мэк-Шэн. — Мальчик убежал, вы говорите? Да, так. Я припоминаю. А что сталось с отцом?

— Отец и мать мальчика уехали неизвестно куда. Я пробовал их разыскивать, но неудачно.

— Что же в публике говорили? Отца не подозревали?

— Кажется, нет. Его допрашивали на следствии, меня тоже. Я очень неохотно, по правде сказать, давал свои показания. Извините, сэр, я задам вам вопрос. Вы говорите, что знакомы с майором Мэк-Шэном. Не знаете ли вы — тот мальчик, который у него воспитывается, дома теперь?

— Вот уж не умею вам сказать, — отвечал Мэк-Шэн. — Впрочем, теперь ведь не каникулы. Вряд ли он дома. Сэр, с вами так интересно разговаривать. Мне бы хотелось еще посидеть. Вы должны раздавить со мной еще графинчик. Я хотя и не богат, но у меня найдется заплатить за нас обоих.

Фернес уже был достаточно пьян.

— Очень хорошо, сэр, — сказал он. — Я знаю средство, как добыть легким путем известную сумму денег. За поимку маленького преступника обещано 200 фунтов .

— Так я и знал! — пробормотал Мэк-Шэн. — Этакий подлец!.. Подождите меня, сэр, — прибавил он громко, — я сию минуту вернусь.

Мэк-Шэн ушел на пять минут, чтобы рассказать все жене и дать время Фернесу хорошенько нализаться. Когда он вернулся, Фернес успел уже допить свой стакан.

Разговор возобновился. Мэк-Шэн стал жаловаться на свою бедность и вызвал Фернеса на предложение — помочь ему отыскать Джо и получить за это на свой пай 50 фунтов из обещанной премии. Мальчик из школы убежал, но при знакомстве с майором можно у него выведать, где теперь находится беглец. Счастье было для Фернеса, что кругом было много публики, а то быть бы тут новому убийству. Однако майор убийства не совершил, а придумал другой способ наказать Фернеса, который был теперь совершенно пьян. Он предложил негодяю пойти в другой ресторан, где будто бы часто бывает майор Мэк-Шэн, и повидать его там. Негодяй согласился. Он едва стоял на ногах. Мэк-Шэн, превозмогая гадливое чувство, взял его под руку, и оба вышли. Майор привел его в пивную, где собирались матросы и вербовщики для флота. Когда они уселись за стол и было подано пиво, Мэк-Шэн заговорил с одним вербовщиком, бравым унтер-офицером, дал ему гинею и сказал, что вербовщик очень хорошо сделает, если завербует Фернеса. «Из него выйдет отличный матрос». Вербовщик подсел к Фернесу, стал с ним пить, хлопал его по плечу, подводил всякие турусы на колесах и, наконец, подсунул ему бумагу для подписи. Фернес уперся было, но Мэк-Шэн шепнул ему на ухо:

— Подпишитесь, чтобы отвязаться. Ну его!

И Фернес подписался на вербовочном листе и получил серебряный шиллинг. Майор тем временем скрылся. Когда Фернес на другой день проспался, то оказалось, что его под конвоем везут в Портсмут. Никакие протесты не помогли. Фернес очутился матросом военного флота.

ГЛАВА XXVI. Джо опять встречает старого знакомого

Около двух лет пробыл Джо канцлером казначейства при мистрис Чоппер. Иногда ему приходилось и трудно на этой работе, в особенности зимой, когда пальцы у него застывали до такой степени, что он насилу мог держать перо. Должность Джо была далеко не синекурой, вставал он рано и работал до вечера.

Нэнси стала относиться к Джо с большим уважение после того, как он предложил ей свой соверен. Джо тоже относился к ней дружески, потому что имел доброе и отзывчивое сердце. Она часто приходила в комнату мистрис Чоппер поболтать со старушкой и поглядеть на Джо, причем всегда приносила с собой иголки и наперсток, чтобы пересмотреть платье и белье мальчика и починить, что нужно.

— Я вас видела, Питер, как вы гуляли с Эммой Филипс, — сказала она ему один раз. — Откуда вы ее знаете?

— Я встретился с ней на дороге в тот самый день, когда шел в Грэвсенд.

— Вы разве имеете обыкновение заговаривать с каждой дамой, которую встретите на дороге?

— Вовсе нет. Но я тогда был очень печален, и она пожалела меня.

— Она, правда, очень добрый ребенок или, по крайней мере, была такою, когда я ее знала.

— А вы когда ее знали?

— Года четыре тому назад. Я ведь жила у мистрис Филипс, я тогда еще была хорошая.

— А чем же вы теперь плохая, Нэнси? — спросил Джо.

— Тем, что нехорошая, — отвечала Нэнси. — Не расспрашивайте меня, Питер, а то я заплачу. Скажите лучше, где теперь ваши родители?

— А я и сам не знаю. Я ушел из дома.

— Ушли из дома — и с тех пор не слыхали о них ничего и сами не писали им?

— Да.

— Почему же так? Вы такой хороший мальчик, и они, вероятно, тоже хорошие люди. Разве же нет?

Джо молчал. Как он скажет про отца, что он хороший, когда он совершил убийство?

— Почему вы не отвечаете, Питер? Неужели вы не любите отца с матерью?

— Напротив, я их очень люблю. Но писать им я не могу.

— Для меня самой многое непонятно относительно Питера и его родителей, — заметила мистрис Чоппер. — Браконьерство вовсе уж не такое тяжкое преступление, в особенности для малолетка. Во всяком случае я не вижу причины, почему бы ему нельзя было переписываться с родителями. Я надеюсь, Питер, что вы сказали мне правду?

— То, что я вам сказал, сущая правда. Но мой отец браконьер, это всем известно. Если меня не накажут, то накажут его и отправят в ссылку, потому что с меня снимут показание под присягой. И мне останется или лгать под присягой, или показывать на родного отца. Могу я на отца показывать, как вы полагаете?

— Нет, нет, дитя, это невозможно. Я понимаю, — сказала мистрис Чоппер.

— Теперь мне вас больше и спрашивать не нужно, Питер, — объявила Нэнси. — Я угадала все. Вы с отцом были на браконьерской охоте, наткнулись на сторожей, произошла схватка и даже пролилась, может быть, кровь. Так ли я говорю?

— Вы очень близки к истине, — сказал Джо, — но я не могу вам больше ничего сказать.

— И не говорите, милый Питер. Я отворю окно, а то уж у вас здесь очень душно.

Нэнси растворила окно и высунулась из него, рассматривая прохожих.

— Боже мой! Вот ведут пойманного дезертира со связанными руками! — воскликнула она. — Кто бы это был? Ах, знаю кто: это Сэм Оксенгэм с «Томаса-и-Мери». Да, это он, бедненький.

Джо тоже подошел к окну.

— Это что же за солдаты? — спросил он.

— Это не солдаты, это военные моряки — унтер-офицер и два простых матроса.

Когда они проходили мимо окна, Нэнси не удержалась и сказала громко:

— Господин сержант, вы и два ваших товарища молодцы, нечего сказать. Зачем вы так скрутили этого молодого человека? Неужели вы боитесь, что он один убьет вас троих?

Сержант и матросы разом взглянули в окно, увидели хорошенькую молодую женщину и засмеялись. Третий моряк, впрочем, смотрел не столько на нее, сколько на Джо, и смотрел пытливо. Джо узнал его, побледнел, как смерть, и быстро отодвинулся от окна.

— Что с вами, Питер? — спросила Нэнси. — Отчего вы так побледнели? Вы разве знаете этого человека?

— Знаю, — отвечал Джо, — и он меня знает.

— Чего же вы испугались?

— Посмотрите, ушел ли он, — попросил Джо.

— Да они прошли все, но он часто оборачивается и смотрит на наше окошко. Впрочем, это он, может быть, на меня оборачивается.

— Питер, чем встревожил тебя этот матрос? — спросила мистрис Чоппер.

— Он меня узнал, и теперь через меня доберутся до моего отца! — воскликнул Джо, заливаясь слезами.

— Передайте мне мою шляпу, Питер, — сказала Нэнси. — Я сейчас побегу и все разузнаю.

Она быстро сбежала вниз.

Мистрис Чоппер старалась утешить Джо, но успеха не имела. Ему все мерещились шаги Фернеса по лестнице (матрос был не кто иной, как Фернес).

— Мистрис Чоппер, я боюсь, что должен буду от вас уйти, как ушел от прежних своих друзей.

— Уйти от меня?.. Что ты, дитя мое, зачем? И как же я без тебя останусь?

— Мистрис Чоппер, я вновь повторяю вам, что я лично не сделал никакого проступка. Но меня ищут, обещана премия за мою поимку. Этот человек жил в нашей деревне и меня знает. Я знаю, он давно стремится заработать эту премию.

— Премия обещана? Значит, Нэнси правильно угадала: была пролита кровь?

Мистрис Чоппер заплакала.

Джо ничего не ответил, а прошел в свою спальню и стал связывать в узел свое платье и белье.

Покончив с этим, он сел на край постели и глубоко задумался, потом, незаметно для самого себя, положил голову на подушку и крепко заснул.

Тем временем Нэнси догнала моряков на улице и увидела, что они входят в трактир. Она вошла за ними, подсела, перекинулась несколькими словами с арестованным дезертиром, с которым была знакома, и завела беседу с Фернесом. Тот, по своему обыкновению, в скором времени напился пьяный и рассказал Нэнси всю подноготную об убийстве в Грасфорде. Под конец он тут же заснул, положив голову на стол, а Нэнси вернулась в квартиру мистрис Чоппер.

Старушка сидела со свечкой и перелистывала одну из своих счетных книг.

— Знаете, Нэнси, я всякий раз вздыхаю о вас, когда мне попадается на глаза счет за вашу свадьбу. Мне ужасно вас жаль.

— Если бы вы знали, мистрис Чоппер, до чего мне надоела моя жизнь, до чего я сама себе надоела! Так бы, кажется, и убежала куда глаза глядят. Как жаль, что мне нет необходимости спасаться бегством, как вот нашему Питеру.

— Питеру необходимо спасаться бегством? Что вы говорите, Нэнси? Разве он преступник?

— Я уверена, что нет, но все-таки его ищут. Я узнала от этого матроса все. Было совершено убийство. Где Питер?

— Крепким сном спит, и так сладко. Я пожалела его будить.

— Спит, вы говорите? Ну, стало быть он не виноват. Я слышала, что преступники никогда не спят, как следует. Однако что он будет делать? Ведь у него, наверное, денег-то нет.

— Он столько сберег мне денег, Нэнси, что не будет теперь нуждаться, не беспокойтесь, — сказала мистрис Чоппер. — Но только я никак не могу с ним расстаться. Что я буду без него делать?

— Расстаться необходимо, мистрис Чоппер, иначе этот матрос выдаст его не сегодня, так завтра, и Питера схватят. Если вы действительно его любите, то вы дадите ему денег на дорогу и отпустите его. Вот бы было хорошо и мне убежать заодно с ним! Как бы я желала!

— А что же? Очень хорошо. Отправляйтесь с ним, Нэнси, будьте при нем, заботьтесь о нем! Ходите за моим Питером! — сказала мистрис Чоппер, горько рыдая. — Идите, Нэнси, и начните другую жизнь. Мне самой будет легче, если я буду знать, что он не один, что при нем есть надежный человек.

— Неужели это правда? Неужели вы отпустите меня с ним? — вскричала Нэнси, падая на колени. — О, я буду ходить за ним, как мать за сыном, как сестра за братом! Дайте только нам средства уйти отсюда, и тогда мы оба будем благословлять вас — и праведник и грешница.

— Все сделаю, Нэнси, только отправляйтесь с ним. Я жалею, что я слишком стара, а то я бы сама с ним отправилась. Вот возьмите: тут 20 фунтов, это все деньги, какие у меня есть сейчас в доме.

Мистрис Чоппер сунула деньги в руку стоявшей перед ней на коленях Нэнси. Нэнси уткнулась лицом в фартук старушки и горько плакала.

— Ну, Нэнси, пойдем его будить. Пора, — сказала мистрис Чоппер, вытирая глаза фартуком. — Не следует терять времени.

Со свечкой в руке старушка подошла к спящему Джо.

— Ну, разве преступники так спят? Конечно, он не виноват ни в чем, — сказала она. — Питер! Питер! Вставай, дитя мое!

Джо встал, щуря глаза от света, но сразу стряхнул с себя весь сон.

— Я так и думал, что уже пора, — сказал он. — Мне очень, очень тяжело расставаться с вами, мистрис Чоппер, но я не виноват. Я ничего дурного не сделал.

— Верю, верю, но Нэнси узнала все, и я вижу, что тебе нужно бежать. Ступай! Да благословит тебя Бог! Трудно и тяжело будет мне без тебя, но что же делать. Постараюсь как-нибудь перенести.

Мистрис Чоппер крепко обняла Джо и сказала торопливо:

— Ну, скорее, скорее! Пора!

Джо и Нэнси вышли из дома, причем Нэнси несла его узел. Дорогой Нэнси попросила Джо немного подождать, а сама зашла на свою квартиру и вышла оттуда с собственным своим узлом. Они прошли вместе еще немного, наконец, Джо сказал:

— Спасибо, Нэнси. Теперь, я думаю, вам лучше вернуться к себе домой. Простимтесь.

— Нам нечего прощаться. Я иду с вами, Питер.

— Как со мной?

Джо помолчал и сказал:

— Нэнси, я с удовольствием сделаю для вас, что могу, но ведь у меня нет ни копейки денег сейчас. Конечно, я буду работать и делиться с вами, и надеюсь, что с голоду мы не умрем, но пока…

— О, милое, милое дитя! Да благословит вас Бог за эти слова! Но вы не беспокойтесь, лишений нам не придется терпеть, мне ведь провожать вас поручила сама мистрис Чоппер и дала денег для вас — это ваши деньги, вот они.

— Мистрис Чоппер очень добрая женщина. Но только зачем же вам-то уходить со мной? Вам ведь нечего бояться.

— Мне, может быть, есть чего бояться побольше, чем вам, — отвечала Нэнси. — Идемте, идемте же.

ГЛАВА XXVII. В которой колесо фортуны подводит нашего героя под колесо точильщика

Пройдя мили три по дороге, Нэнси замедлила шаг, и у путников завязался разговор.

— По какой дороге мы идем? — спросил Джо.

— Мы как раз пересекаем местность по прямой линии от Грэвсенда, Питер. Впрочем, вы ведь не Питер, а Джо. Мне моряк сказал, что вас зовут Джо Рошбрук. Я теперь так и буду вас звать, а вы, пожалуйста, зовите меня Мэри. Мне хочется забыть свою прежнюю жизнь, сбросить с себя все, что о ней напоминает, даже имя.

— Хорошо, Мэри, я сделаю, как вы желаете. Но скажите, для чего вы убежали из Грэвсенда? Чего вы-то испугались? Я — другое дело, я боюсь, что меня арестуют.

— А я, Джо, убегаю от грядущего гнева. Мне хочется повести новую жизнь. Я буду искать места, хотя бы самого скромного, буду трудиться. Ни от какой черной работы не уклонюсь. Сделаюсь честной женщиной.

— Я очень за вас рад, Мэри. Я ведь к вам очень привязан.

— Я знаю это, Джо. Вы первый человек, сделавший мне доброе дело. Я никогда не забуду, как вы мне отдавали ваш соверен и как потом всегда были добры ко мне. Постараюсь вам за это отплатить чем только могу.

Тут Нэнси рассказала Джо, как она выведала у Фернеса все сведения по его делу и как убедила мистрис Чоппер в необходимости бегства для их общего молодого друга.

— Я не верю в вашу виновность, — прибавила она. — Конечно, это вышло нечаянно.

— Я не делал этого, Мэри, ни нечаянно, ни нарочно. Но это не моя тайна. Я ничего больше не скажу. Ради Бога, не спрашивайте меня.

— Хорошо, не буду. Да и не мое это дело. У меня и своих насущных забот много. Однако мы шли всю ночь и ушли много миль. Светает. Я бы очень была не прочь отдохнуть.

— Я тоже. А где мы теперь находимся, Мэри?

— Недалеко от Мэдстона. Но это тоже большой город и почти рядом с Грэвсендом. Нам туда идти не рука. Там много солдат, которые меня знают. Теперь бы хорошо найти местечко, где есть вода, и отдохнуть.

Пройдя с милю, они увидали перед собой ручеек, пересекавший дорогу, напились воды и сели на бережку.

— Давайте, Джо, посмотрим, сколько у нас денег, — сказала Мэри (с этого момента мы будем так называть Нэнси). — Мне дала их мистрис Чоппер, добрая душа, на ваши расходы. Пересчитайте, Джо. Ведь это ваши деньги, мой друг.

— Почему же мои? Она нам обоим дала.

— Вовсе нет. Только вам. Возьмите их и спрячьте у себя. Ведь я могу от вас отделиться, и тогда вы останетесь без денег.

— Ведь и я могу от вас отделиться, если заставит необходимость, и тогда у вас тоже не будет денег. Вот как мы сделаем, Мэри… Мы разделим их пополам.

— Это пожалуй… Если меня ограбят дорогой, уцелеет ваша половина, и наоборот. Но кошелек будет считаться общим.

Они так и сделали: разделили деньги и спрятали у себя каждый свою половину. Потом Мэри развязала свой узел, достала большой платок и надела его себе на плечи. Яркие ленты у своей шляпки она переменила на темные, уничтожила у своей прически букольки и локончики и зачесала их совсем гладко на висках.

— Ну, Джо, скажите: какова я теперь?

— Гораздо, по моему, так лучше и…

— Что — и? Скромнее, хотите вы сказать? Приличнее?

— Вот именно.

— Я очень рада. Теперь, Джо, я буду искать себе места. Мы будем с вами брат и сестра. Родители наши были булочники и оба умерли. Вот и все.

— Но ведь мы не будем говорить, что мы из Грэвсенда?

— Нет. Мы скажем, что мы из Ротэма — это то самое местечко, через которое мы давеча ночью проходили.

Они пошли дальше и через полчаса пришли в одно селение, где сейчас же прошли на постоялый двор с трактиром.

Мэри поднялась наверх и переоделась, после чего окончательно приняла вид скромной молодой женщины. Никто бы и не подумал, что она только что бегала по улицам в приморском городе. На расспросы Мэри ответила, что она идет искать места в служанки или куда-нибудь и что с ней ее брат. Позавтракавши и отдохнувши часа два, они пошли дальше и пришли в селение Мэнстон в Дорсетском графстве. Здесь, зайдя на постоялый двор, Мэри изобрела другую историю: она недовольна местом и идет домой, к себе на родину. Хозяйке постоялого двора она очень понравилась, понравился ей и Джо — такой скромный юноша, с благородными манерами, несмотря на матросский костюм. Она приняла участие в Мэри и взялась найти для нее место. Через три дня она объявила, что у соседнего сквайра открылась в замке вакансия младшей горничной. Мэри очень обрадовалась. Тогда мистрис Дерборо запросила замок и получила в ответ предложение прислать рекомендуемую ею девушку. Мэри отправилась в замок вместе с Джо. Ее провели к самой леди, которая расспросила ее слегка и объявила, что берет ее к себе на службу, полагаясь на рекомендацию мистрис Дерборо. В восторге, что нашлось для нее место, Мэри сошла вниз в лакейскую, где ее дожидался Джо. Лакеи сейчас же обступили Мэри, называя ее хорошенькой, принялись говорить ей пошлые любезности, а один из них даже взял ее без всякой церемонии за подбородок. Мэри отскочила от него, а Джо вступился за сестру, требуя, чтобы ее не смели оскорблять. Поднялся шумный спор. Проходила мимо экономка, услыхала в чем дело и напустилась на лакея. Явился дворецкий и принял сторону лакея против экономки.

Перебранка сделалась общею — женская прислуга воевала с мужской. Вдруг раздался звонок самого сквайра. На звонок пошел дворецкий.

— Что там у вас за шум? — спросил сквайр.

— Это все брат новой горничной, сэр. Шумит, произвел беспорядок.

— Приказать ему, чтобы немедленно уходил вон.

— Слушаю-с, сэр.

Дворецкий не замедлил исполнить распоряжение сквайра.

Сквайр был — мистер Остин, весьма далекий от мысли, что он выгоняет из дома своего собственного сына! Мистрис Остин даже и не предчувствовала, что ее милого, так горько оплакиваемого мальчика ее собственные лакеи выталкивают в эту минуту из-под родительского крова! А между тем это было так.

Джо и Мэри вернулись на постоялый двор.

— Я очень рад за вас, Мэри, — сказал Джо, — но только мы теперь не скоро увидимся.

— Что так?

— Да разве я приду когда-нибудь в дом, где со мной так поступили?.. Никогда не приду.

— Боюсь, что это верно, — сказала Мэри сумрачно.

— Я пойду куда-нибудь, поищу себе счастья. Уведомлю вас, конечно. Вы будете мне писать, Мэри?

— Буду, Джо. Я вас люблю всем сердцем, как брата.

На другой день Мэри и Джо со слезами на глазах простились друг с другом. Джо проводил ее до замка, переночевал еще одну ночь на постоялом дворе и снова пустился в путь-дорогу.

В шести милях от Мэнстона на него в глухом месте напали два каких-то оборванца, они намеревались отнять у него его узелок. Джо увернулся от них и пустился наутек. Оборванцы были оба босиком и не могли быстро бежать по крупному гравию, которым была усыпана дорога. Это дало большое преимущество нашему герою. Ловко пущенным камнем он угодил одному грабителю прямо в висок и уложил его замертво. Другой, оставшись один, не решился преследовать Джо и отстал.

Джо свернул с дороги на боковую тропинку и, пройдя несколько ярдов дальше, увидел перед собой на траве лежащего человека. Шея его была туго обмотана платком. Видно было, что его душили. Джо наклонился к лежащему, который едва дышал и хрипел, торопливо развязал ему платок и привел его в чувство. Неподалеку стоял точильный станок и курился полупотухший костер, над которым висел котелок с каким-то варевом.

— Пить! — попросил несчастный, придя в себя. Джо напоил его.

— Не бросай меня, мальчик, побудь со мной, — попросил он. — Я очень слаб.

— Очень буду рад принести вам какую-нибудь пользу, — сказал Джо. — Скажите, пожалуйста, что это с вами было?

— Меня ограбили и чуть-чуть не убили

— Не два ли босяка-оборванца? Они и меня хотели ограбить.

— Вероятно, эти самые… Но я не могу сидеть, у меня очень голова болит и кружится. Я должен лежать.

С этими словами незнакомец тяжело откинулся на траву и крепко заснул. Джо просидел около него часа два. Наконец, тот проснулся, встал, намочил платок водой в вытер себе кровь на голове и на лице.

— Могло кончиться и хуже, — сказал он. — Негодяи душили меня вот этим платком. Тоже нашли кого!.. Польстились на тощий карман странствующего медника. Была у меня там мелочь — всю вытащили. А тебе, мальчик, как удалось от них отделаться?

Джо рассказал.

— Нам с тобой, кажется, по дороге. Пойдем вместе, не так будет опасно.

— А вы разве можете идти?

— Могу, только ведь со мной точильный станок…

— Я покачу его вместо вас.

— Ты добрый мальчик. А самому мне ни за что с ним не справиться.

Джо взял узел медника, котел и все инструменты и покатил станок по дороге. Медник пошел сзади. Так дошли до небольшой деревушки, отстоявшей мили на две от места их встречи. Не доходя пятидесяти ярдов до первого коттеджа, медник остановился, выбрал местечко, около изгороди и сказал:

— Ну, я тут посижу, отдохну.

Джо слышал, как медник говорил про украденную у него мелочь, и решил, что у него нет, должно быть, теперь ни копейки. Так как сам он намеревался идти дальше, то он вынул два серебряных шиллинга и сунул их в руку медника.

— Вот, возьмите, — сказал он, — а потом заработаете.

Медник поглядел на Джо.

— Какой ты добрый, отзывчивый мальчик! — сказал он. — Но только мне денег не нужно. У меня есть они. Разбойники взяли только мелочь из кармана, а кошелька не сумели найти.

Джо пристально смотрел на своего нового знакомого, удивляясь его приличным манерам и выразительному, интеллигентному лицу.

Медник поймал его взгляд.

— Что ты на меня так пристально смотришь, мальчик? О чем ты думаешь?

— Мне думается, что вы не всегда были медником.

— А мне, молодой джентльмен, тоже думается, что вы не всегда были матросом. Сходите-ка лучше в деревню да принесите чего-нибудь позавтракать. Я вам деньги отдам, когда вы вернетесь. Кстати, мы тогда и поговорим как следует.

Джо сходил в деревню, разыскал там лавчонку и купил хлеба, сыру и большой кувшин с целой квартой пива.

Когда они закусили, Джо встал и сказал:

— Мне пора идти. Надеюсь, что вы завтра будете совсем здоровы.

— Разве уж вы так спешите, милый юноша? — спросил медник.

— Я ищу себе какого-нибудь места, — отвечал Джо, — так надобно будет сходить и порасспросить.

— А какого бы вы места желали? Скажите мне. Быть может, я смогу для вас что-нибудь сделать?

— Не знаю. До сих пор я служил по счетной части.

— Значит, вы учились в учебном заведении раньше? Вы не матрос?

— Я не матрос, но служил на реке.

— Видите ли что. Я хорошо знаю здешнюю сторону, и меня в здешней стороне все знают. Я могу вам кое-что подыскать. Не сейчас, а так через несколько дней. Несколько дней ведь не расчет. Останьтесь при мне. Я скоро поправлюсь и, поверьте, сумею заработать на хлеб и себе, и вам. А там и для вас что-нибудь найдется. Хотите?

— Очень хочу, если вы этого также хотите.

— Значит, это решено, — сказал медник. — Пока вы будете при мне, я вас поучу своему делу, может быть, оно вам и пригодится на что-нибудь.

— Чинить и лудить кастрюли и точить ножи?

— А что же? Ремесло за плечами не носят. От ремесла никогда убытка не будет. Я много профессий перепробовал и теперешней своею очень доволен. Ни от кого не зависишь, а работа почти всегда есть.

Медник пошел за Джо, который покатил вперед точильный станок. Так вошли они в деревню и остановились у одного коттеджа, где медника сейчас же узнали и обрадовались ему. Джо убрал станок в сарай и вошел с медником в дом. Тот стал рассказывать о бывшем с ним приключении, а Джо принялся играть с детьми. Путники поужинали и остались ночевать, и за это с них хозяева ничего не взяли. На следующий день медник чувствовал себя совсем хорошо. Он вылудил гостеприимным хозяевам одну кастрюлю, наточил три или четыре ножа и ушел в сопровождении Джо, который опять покатил его жернов.

ГЛАВА XXVIII. О премудрости медного дела и об искусстве чтения депеш

Отойдя две мили, медник сказал:

— Сядемте, юноша, отдохнемте. Вы, вероятно, устали катить мое колесо, да кстати уже и полдень. Вот здесь премиленькое местечко под деревом: и тень, и ветерок продувает. Можно прилечь и отложить в сторону все заботы — на время, конечно. Я ведь философ. Вы знаете, что это такое?

— Если не ошибаюсь, это человек очень ученый и очень добрый.

— Не совсем так. Философ может и не быть ученым, может и не быть добрым. Философ — это человек, который ничему в жизни не придает особенно большого значения, ни о чем серьезно не заботится, довольствуется немногим и никому ни в чем не завидует. Вот, по-моему, что такое философ. Это моя школа, так сказать. Вы, кажется, удивляетесь, юноша, что медник — и вдруг так говорит. Но ведь я медник по собственной охоте. Раньше я занимался разными другими профессиями, но мне все надоело.

— А какие у вас были прежде профессии?

— Прежде я был… по правде сказать, я уже и забывать стал. Начну все по порядку, с самого начала. Отец мой был джентльмен и сын джентльмена. Потом он умер, и после него ничего не осталось. Мать вышла во второй раз замуж и бросила меня на произвол судьбы. Я учился в это время в пансионе. Она перестала за меня платить. Директор пансиона продержал меня несколько времени, дожидаясь, не заплатят ли ему, потом сделал меня младшим учительским помощником. Я и надзирательствовал, и учил английскому, латинскому и греческому языкам в младших классах. Ученики проделывали надо мной всякое озорство. Начальство помыкало мной без всякой церемонии. За все про все я получал 40 фунтов в год. Для джентльменского сына и внука такое общественное положение было чересчур низко. Меня это тяготило, потому что я тогда не был еще философом. Прослужив два года, я скопил себе 6 фунтов и отказался от места, чтобы поискать себе чего-нибудь получше.

— Вы, значит, были тогда в таком же положении, как теперь я.

— В этом роде, только я был постарше вас летами. Место мне нашлось — я поступил официантом при почтовом дворе, бегал на все звонки и разносил горячий грог, а все деньги за это брал себе старший официант. Ушел я и оттуда и поступил конторщиком к мелкому хлебному торговцу, который вскоре обанкротился. От хлебного торговца я поступил к мельнику и все время, пока служил у него, ходил обсыпанный мукою. От мельника перешел к угольщику, так сказать, с белого на черное, но жилось мне у угольщика лучше, чем у мельника. Потом чуть-чуть повезло: я нашел себе место клерка на четырнадцатипушечном бриге и плавал на нем полгода по Ламаншскому каналу. Потом был приказчиком в суконной лавке. Прескверно было: если мало бывало покупателей, то меня бранили, а чем я был виноват? Кроме того, я должен был чистить сапоги хозяину и башмаки хозяйке. Кормили меня на кухне объедками вместе с обтрепанной косоглазой кухаркой, которой к тому же вздумалось в меня влюбиться. Потом служил сторожем при лабазе, потом поступил носильщиком и едва не сломал себе спину, таская тяжести. Потом поступил подмастерьем к одному ножовщику, жестянику и меднику — все вместе — и выучился у него его ремеслу. И вот, с тех пор это ремесло меня кормит.

— Но позвольте, ведь у вас раньше были гораздо более почетным должности, чем ремесло странствующего точильщика, — заметил Джо.

— Не могу с вами согласиться, юноша. Чем всего лучше быть на свете? Барином, джентльменом. Он не работает, а между тем делает, что хочет, ни от кого не зависит, никому не дает отчета в своих действиях. Многие писцы в канцеляриях считают себя джентльменами. Может быть, они и джентльмены по происхождению, но не по профессии, не по общественному положению. Солдаты, офицеры обязаны слушаться своего начальства. Но джентльмен по профессии всегда сам себе господин. Понимаете, юноша? Так вот и я в своей профессии совершенно ни от кого не завишу, кроме своих рук, следовательно, я — настоящий профессиональный джентльмен. И меня везде уважают.

— Даже уважают? — переспросил с улыбкой Джо.

— А что вы думаете? Конечно. Вы посмотрите, с каким нетерпением меня везде ждут, с какою радостью встречают. Это потому, что я везде нужен, необходим: ведь у каждого есть кастрюльки, котлы, ножи, требующие починки. Одним словом, я считаю себя абсолютно свободным человеком. Я сам себе барии. Женитьбы я не признаю, потому что женитьба связывает свободу и взваливает на человека лишние заботы, которых можно и не иметь.

— Где же вы живете? — спросил Джо.

— В Дедстоне, куда теперь и направляюсь. Я там нанимаю комнату за шесть фунтов в год. Скажите, вас как зовут?

— Джо Азсертон, — отвечал Джо, присваивая себе девичью фамилию своей названной сестры Нэнси.

— Хотите, Джо, поучиться моему ремеслу? Я бы вас в месяц выучил, так что вы могли бы уже понемногу и практиковать.

— Я бы очень был рад, потому что оно легко может мне пригодиться, но только я не знаю, окажусь ли достаточно способен.

— О, полноте! Конечно, окажетесь.

— А как вас самих зовут? — спросил Джо.

— Огестес Спайкмен. Мой отец был Огестес Спайкмен, эсквайр, а я был мистер Огестес Спайкмен. Теперь же я просто медник Спайкмен. Я уже кончаю свой обход. Через два дня мы будем в Дедстоне, где у меня есть комната. Там мы с вами проживем несколько дней перед тем, как отправимся в новое путешествие.

Когда Джо вошел в комнату Спайкмена в Дедстоне, он был приятно изумлен: она была просторная, совсем не душная, свежая, очень чистая. В одном углу стояла хорошая кровать. Меблировку составляли стол красного дерева, комод, несколько стульев. Над камином висело хорошее, довольно большое зеркало. По стенам шли полки с книгами. Спайкмен позвонил, чтобы ему подали воды, выбрился, умылся и переоделся в свежий джентльменский костюм, так что сделался неузнаваем. Джо не удержался и выразил свое удивление.

— Видите ли, юноша, — отвечал Спайкмен, — в городе никто ведь не знает, что я медник и точильщик. Я всегда ухожу на работу ночью и возвращаюсь тоже ночью. Я знаком с самыми почтенными людьми в городе. Скажите, юноша, у вас есть другой костюм, получше?

— Есть, гораздо лучше этого.

— Переоденьтесь в него, а этот будет у вас рабочим костюмом.

Джо переоделся. Спайкмен сказал, что он решил пойти сейчас с визитом к одним хорошим знакомым и взять с собой Джо, которого хочет представить им, как своего племянника.

Через несколько минут Спайкмен стучался в дверь опрятного домика. Ему отперла одна из барышень и, увидав его, воскликнула:

— Боже мой, мистер Спайкмен! Это вы! Где это вы так долго пропадали?

— По делам отлучался, мисс Амелия, — отвечал Спайкмен.

— Пожалуйста, входите. Матушка будет очень рада вас видеть, — сказала молодая девушка, отворяя дверь в приемную.

— Да это мистер Спайкмен! — вскричала другая барышня, подпрыгивая и схватывая его за руку.

— Мистер Спайкмен! Сколько лет, сколько зим! — сказала мать обоих барышень. — Садитесь, пожалуйста. А ты Офелия, готовь скорее чай. Кто это с вами, мистер Спайкмен?

— Мой племянник, мэм. Он хочет тоже выучиться моему делу.

— Вот как! Вы заранее заботитесь о преемнике себе. Уж не собираетесь ли вы удалиться на покой и жениться?

— Я, мэм, пожалуй бы, и не прочь, но, знаете, женитьба — дело такое серьезное…

— Совершенно верно, — сказала старая леди. — И я ни за что не допущу, покуда я жива, чтобы какая-нибудь из моих дочерей вышла замуж иначе, как за человека с самыми серьезными взглядами на брак.

— Мисс Офелия, вы все книги прочли, которые я дал вам прошлый раз? — спросил Спайкмен.

— Они обе их читали, — отвечала старая леди, — они у меня так любят поэзию.

— Нам без вас часто хотелось, чтобы вы почитали нам вслух, — сказала мисс Амелия. — Вы так превосходно читаете. Не почитаете ли вы нам после чая?

— С большим удовольствием.

За чаем Спайкмен продолжал беседовать с мистрис Джеме. Она была вдовой суконного фабриканта, оставившего ей с дочерьми порядочное состояние. Обе дочери были премилые барышни. Мистрис Джеме не прочь была выдать любую из них за Спайкмена, но тот не обнаруживал до сих пор никаких марьяжных намерений.

Вечер прошел очень приятно. Мистер Спайкмен взял том стихотворений и стал читать. Читал он и вправду великолепно. Джо пришел в восторг. Он в первый раз слышал такое чтение и впервые понял, как обаятельно может оно действовать. В десять часов гости простились и ушли домой.

Зажегши у себя в комнате свечи, Спайкмен сказал своему молодому другу:

— Смотрите же, Джо, вы никогда не упоминайте, что я точильщик. Тогда ко мне будут относиться совсем по-другому. Не очень много найдется джентльменов, которые бы зарабатывали себе хлеб так честно, как зарабатываю я, но с предрассудками ничего не поделаешь. Вы сделали мне доброе дело, и я желаю отплатить вам за него. Так берегите же мой секрет. Я думаю, что на вас можно положиться.

— Я надеюсь, — отвечал Джо. — Я хоть и молод, а очень осторожен, жизнь меня многому успела научить.

На следующее утро старушка-служанка принесла им завтрак. Спайкмен жил очень комфортабельно, не похоже на странствующего медника. Несколько дней он прожил в Дедстоне, посещая самые лучшие дома, и везде его хорошо принимали.

— Вас все здесь в городе знают, и все любят, — заменил один раз Джо. — Можно подумать, что у вас лежат деньги в банке.

— А все оттого, что я джентльмен по профессии: свободен и независим, — отвечал Спайкмен. — Скажите, вы читаете ту книгу, что я вам дал в прошлый раз?

— Читаю и почти уже кончил.

— Это хорошо. Я рад, что вы любите чтение. Ничто так не развивает и не совершенствует человека, как книга. Всегда любите книгу. Поставьте себе правилом ежедневно посвящать чтению часа два или три. Когда мы соберемся в путь, я возьму с собой несколько книг, и мы будем в свободное время читать.

— Мне бы хотелось написать письмо своей сестре Мэри.

— Очень хорошо. Садитесь и пишите.

Спайкмен достал из комода перо, бумагу и чернила и усадил Джо писать.

Джо написал Мэри обо всем, что с ним было. Ответ успел прийти до его ухода в путешествие со Спайкменом. Мэри писала, что ей довольно трудно, потому что работы много, но что она довольна местом, и барыня очень добрая, кроткая. На другой день после получения письма Спайкмен и Джо сделали прощальные визиты, переоделись в рабочее платье и вечером, когда стемнело, отправились в небольшую гостиницу, где у них хранился точильный жернов. Оба нарочно намазали грязью себе лица и руки. Хозяин гостиницы спросил Спайкмена, где он был это время. Тот отвечал, что ходил проведать старушку-мать: это была его постоянная отговорка. Переночевавши в гостинице, Спайкмен и Джо рано утром отправились в путь-дорогу.

ГЛАВА XXIX. В которой медник влюбляется в одну барышню из высшего круга

Несколько месяцев Спайкмен и наш герой странствовали вместе. За это время Джо выучился точить ножи-ножницы не хуже своего учителя и большую часть работы исполнял своими руками. В свободные часы они садились где-нибудь на краю дороги и читали книги.

Как-то раз, в жаркий полдень, они сделали себе такой отдых недалеко от одной старинной усадьбы, и оба задремали на траве. Вдруг в саду, который находился между дорогой и домом, послышалась песня. Пел женский голос.

— Тс! — сказал Спайкмен, приподнимаясь на локтях. Красивый женский голос, все приближаясь, пел песенку Ариэля:

Там, где пчелки мед сосут,

Я в цветочках тут, как тут.

Прячась в чашечке цветка,

Жду прилета мотылька…

Когда песня кончилась, негромкий голос воскликнул,

— Ах, как бы я желала забраться в чашечку цветка! Мисс Араминта, вы, кажется, не торопитесь выходить на прогулку. Я хочу начать читать новую книгу.

Ответа не было. Спайкмен сделал Джо знак сидеть на месте, а сам пополз на четвереньках ближе к саду и спрятался там в кустах.

Минуты через две послышались шаги по песчаной дорожке, и другой голос проговорил:

— Вы думаете Мелисса, что я совсем не желаю гулять? Напрасно. Мне сейчас было некогда, дядя просил растереть ему ноги.

— Ох, это растирание! Ты принесла, значит, дружбу в жертву человеколюбию. Бедный папа! Желала бы я уметь гладить ему ноги, но у меня ничего не выходит. Он все жалуется, что я делаю это слишком грубо, что ему больно от меня. Я способна только к музыке и танцам.

— Что ж, это тоже хорошо. Твоя музыка его утешает.

— Не гожусь я в няньки, Араминта, это факт. Очень мне жаль отца, но сидеть на месте я долго не могу. После смерти матери я не знаю, что стала бы я делать, если б у меня не было кузины Араминты… А я не могу не петь. Я ведь пою, как птица поет в клетке… Однако давай читать. Книга, кажется, очень интересная.

Мисс Мелисса приступила к чтению. До сих пор Спайкмену не видны были лица молоденьких леди. Он тихо переполз в кустах на другую сторону, так что его любопытство было, наконец, удовлетворено. В таком положении он пробыл не менее часа. Но вот книгу закрыли, и обе барышни встали и пошли в дом. На ходу Мелисса опять запела.

— Джо, — сказал Спайкмен, — я в первый раз в жизни встречаю такую девушку. Я не думал, что такие бывают на свете. Я непременно должен узнать, кто она такая, я в нее влюбился…

— И собираетесь сделать ее невестой медника? — засмеялся Джо.

— Я вас побью, если вы будете про нее так выражаться. Пойдемте в деревню, до нее тут рукой подать.

Придя в деревню, Спайкмен направился прямо в трактир. Все время он находился в мрачной задумчивости и не разговаривал. Джо занимался чтением. В девять часов посетители разошлись, зала опустела, и Спайкмен завел разговор с хозяйкой. От нее он узнал, что усадьба принадлежит сквайру Мэтьюсу, который прежде имел большую мануфактуру, а теперь купил это имение и живет в нем. Он очень болен подагрой и ни с кем не водит знакомства, что для деревни очень плохо. У него дочь, мисс Мелисса, и еще есть сын, который служит в Индии на военной службе офицером. С отцом он, кажется, в дурных отношениях. Вследствие болезни старик очень раздражителен. Мисс Мелисса и ее кузина мисс Араминта обе очень добрые барышни, много помогают бедным. Добыв эти сведения, Спайкмен ушел спать и всю ночь не мог глаз сомкнуть, ворочаясь на постели с боку на бок и не давая спать Джо, который лежал с ним рядом. Утром они оба встали рано и продолжали свой путь.

С час они шли молча, наконец, Спайкмен сказал:

— Джо, я прошедшей ночью задумал большое дело.

— Я так и думал, потому что вы всю ночь не спали.

— Я не мог заснуть. Дело в том, Джо, что я решил добыть себе эту барышню, мисс Мэтьюс, если только смогу. Для медника это слишком смело, но не для природного джентльмена, как я. Я думал, что никогда не заинтересуюсь женщиной, а вышло наоборот. Мне кажется что я могу сделаться хорошим мужем.

— Вы собираетесь сделать ей форменное предложение, держа ногу на точильном колесе?

— Нет, грубиян, этого я не собираюсь. Я, напротив, хочу превратить мое точильное колесо в колесо фортуны. И думаю, что с вашей помощью мне это удастся.

— Я вам охотно буду помогать, можете быть в этом уверены, — сказал Джо, — но только не понимаю, каким образом вы это устроите.

— Я уже и план вчерне составил, хотя подробности интриги еще не выработаны у меня. Сейчас нам необходимо как можно скорее дойти до ближайшего города, и я немедленно приступлю к приготовлениям.

Придя в город, они остановились, по обыкновению, в самом скромном квартале. Спайкмен пошел в писчебумажный магазин и сказал, что ему нужно сделать покупки по поручению одной леди. Он купил палочку сургуча, печатку с девизом «Надежда», пачку золотообрезной почтовой бумаги и разных других принадлежностей и велел завернуть все как можно аккуратнее, чтобы не запачкать. Потом купил душистого мыла, головную щетку и других туалетных вещей. Ко всему этому он прибавил две пары простых пуховых перчаток и зашел в парикмахерскую постричься.

— Теперь я готов совсем, Джо, — сказал он, возвратившись в гостиницу. — Завтра мы идем обратно.

— Как! Опять в ту деревню?

— Да. И мы там, быть может, пробудем несколько времени.

Придя на следующее утро в деревню, Спайкмен нашел себе комнату и на работу послал одного Джо, а сам остался дома. Когда вечером Джо пришел домой, он нашел Спайкмена тщательно вымывшегося купленным новым мылом, так что руки его почти приняли свой настоящий вид, волосы на голове джентльмена-медника были чисто вымыты и приглажены щеткой, а сам он тщательно выбрит.

— Видите, Джо, я уже приступил к действию. Я готовлюсь изобразить джентльмена, который из любви к одной прекрасной леди превратил себя в медника.

— Желаю вам успеха. Какой же у вас дальнейший план?

— Завтра вы его узнаете, молодой человек, а теперь давайте спать.

ГЛАВА XXX. Интригуют, читают, пишут

Спайкмен встал рано. После завтрака он сказал Джо, чтобы тот шел с точильным станком, и сам пошел вместе с ним. Выйдя из деревни, Спайкмен сказал:

— Я не желаю оставаться в деревне. Тут в полумиле по той же дороге есть коттедж, в котором мне однажды давали помещение. Попробуем, не уступят ли нам его опять.

В коттедже Спайкмен по очень сходной цене приторговал квартиру и стол на несколько дней. Устроившись тут, он вместе с Джо отправился в сад при усадьбе сквайра Мэтьюса.

— Первым делом, Джо, мы должны постараться о том, чтобы привлечь на себя любопытство. Мисс Мэтьюс часто приходит сидеть сюда в эту рощицу, когда одна, когда с кузиной. Надобно произвести впечатление. Оставь пока станок и пойдем со мной. Да не разговаривай, молчи.

Ни той, ни другой барышни еще не было на их любимом местечке. Спайкмен и Джо присели на траву.

— Они могут прийти так тихо, что мы и не услышим, — сказал Спайкмен. — Подождем терпеливо. Я захватил с собой два тома Байрона. Давай почитаем.

И он принялся читать с обычным своим искусством чудные байроновские стихи. Читая, он иногда останавливался, комментировал для Джо прочитанное, приводил на память цитаты из Шекспира, из Горация, из греческих поэтов.

Так прошло времени больше часа. Наконец, Спайкмен сказал:

— Ну спрячь книги, берись опять за ставок. Пойдем на работу.

Они пошли не оборачиваясь и услыхали позади себя шорох в кустах. Отойдя на пятьдесят ярдов, Спайкмен взял у Джо станок и велел ему обернуться назад, как будто неумышленно. Джо обернулся и увидал мисс Мэтьюс которая смотрела им вслед.

— Значит, любопытство возбуждено, — сказал Спайкмен — а мне только это и надобно пока.

Спайкмен был прав. Вскоре после ухода его и Джо к мисс Мэтьюс подошла Араминта.

— О, милая Араминта! Какое приключение! — сказала Мелисса. — Я едва верю ушам и глазам.

— А что такое, кузина?

— Видишь ты этого взрослого мужчину и мальчика с точильным колесом?

— Ну, вижу. В чем же дело? Они были дерзки с тобой?

— Дерзки? Вовсе нет. Они меня даже и не видали. Я услыхала голоса и подошла потихоньку к нашей скамейке. Слышу — кто-то читает стихи и читает замечательно хорошо. Я такого красивого, выразительного чтения ни разу ни слыхала. Потом чтец остановился и стал объяснять мальчику прочитанное, говорил о латинских и греческих поэтах, цитировал на память Шекспира… Тут какая-то тайна.

— Хоть бы и так, какое же тебе дело до странствующего точильщика?

— Милочка, да ведь он же наверное не точильщик. Дам себе палец отрубить, если это не маскарад.

— Ты видела его лицо?

— Нет же, он пошел и ни разу не обернулся. Мальчик обернулся один раз, но когда уже они оба были далеко.

— Что же он читал?

— Не знаю, но что-то очень хорошее. Хотелось бы знать, придет ли он опять? Если придет…

— Что же ты тогда сделаешь?

— Мои ножницы иступились. Отдам их ему отточить.

— Смотри, Мелисса, не влюбись у меня в точильщика, — засмеялась Араминта.

— Я убеждена, что он не точильщик. Но для чего этот маскарад? Хотелось бы знать.

— Все это прекрасно, но ведь я пришла звать тебя домой! Ступай к отцу, он желает тебя видеть.

Обе молодые мисс ушли в дом, продолжая толковать на все лады об утреннем приключении.

Вернувшись в коттедж, Спайкмен достал свои письменные принадлежности и принялся сочинять целое послание. Несколько раз переделав и исправив написанное, он переписал набело и прочитал своему другу Джо.

«Я трепещу при мысли, что вы с первых же строк бросите это письмо, не читая, а между тем в нем нет ничего такого, что могло бы вызвать краску на лице скромной девушки. Если смотреть на вас с обожанием, — преступление, если считать каждое местечко, где нога ваша ступит, священным — грех, если преклоняться пред вашей красотой и невинностью — непозволительно, то я тогда, конечно, тяжкий преступник. Вы спросите, для чего я прибегаю к такой таинственности? Просто потому, что когда я узнал вашу фамилию и ваше происхождение, я получил уверенность, что доступ в дом вашего отца для меня закрыт вследствие семейной вражды, к которой ни я, ни вы нисколько не причастны. Вы спросите, кто же я такой? Скажу вам: я джентльмен по происхождению и воспитанию, — и прибавлю: очень бедный. А вы сделали меня еще беднее, потому что отняли у меня спокойствие ума и сердца, между тем как это спокойствие дороже для меня физического здоровья. Я чувствую, что позволяю себе слишком много, но уж вы простите меня. Я знаю по вашим глазам, что вы слишком добры и мягкосердечны, чтобы причинять другому неисцелимое горе. А когда вы узнаете, как много я выстрадал, вы не захотите увеличивать мучения человека, который жил счастливо до тех пор, пока вас не увидал. Простите же меня за смелость и не сердитесь за тот способ, к которому я прибегаю, чтобы все это вам сообщить».

— Думаю, что подействует, — сказал Спайкмен. — Пойдемте, Джо, погулять, и я вам сообщу все нужные инструкции.

ГЛАВА ХХXI. Интрига запутывается

На следующий день наш герой, получив письмо и надлежащие инструкции, явился с точильным колесом в рощу возле самого дома. Там он спокойно дождался прихода мисс Мелиссы, дал ей сесть на скамейку и, обойдя кругом садика, подошел к ней, оставивши свой станок. Увидав его она подняла глаза от книги, которую держала в руках.

— Извините, мисс, не будет ли у вас ножей или ножниц поточить? — сказал Джо, снимая шляпу и кланяясь.

Мисс Мэтьюс пристально поглядела на Джо.

— Кто вы такой? — сказала она, наконец. — Не тот ли вы мальчик, которого я видела третьего дня здесь на дороге? Он еще был с точильщиком?

— Да, мэм, мы тут проходили, — отвечал Джо с вежливым поклоном.

— Это ваш отец?

— Дядя, мэм. Он холостой.

— Так он вам дядя? Хорошо, у меня есть ножницы, которые нужно наточить. Сейчас я принесу их, а вы привезите сюда ваш станок, мне хочется посмотреть, как вы точите.

— С величайшим удовольствием, мисс.

Джо прикатил станок и заметил, что мисс Мэтьюс оставила на скамейке свою книгу. Он открыл ее на странице, где была закладка, и быстро вложил туда письмо. Едва успел он это сделать, как показались идущие к нему обе барышни — мисс Мэтьюс и ее кузина.

— Вот ножницы. Пожалуйста, наточите их хорошенько.

— В лучшем виде наточу, не извольте беспокоиться, — отвечал Джо, принимаясь за работу.

— Вы давно занимаетесь этим ремеслом? — спросила мисс Мэтьюс.

— Нет, мисс, не очень давно.

— А ваш дядя давно занимается?

Джо умышленно замялся.

— Не умею вам сказать, мисс, давно ли.

— Почему ваш дядя не с вами сегодня?

— Он ушел в город по своему делу.

— Скажите, мальчик, вы умеете читать и писать? — спросила мисс Мелисса.

— О, мисс, где же мне было выучиться?

— Вы здесь давно, в этих краях?

— Да, мисс. Здесь для нас нашлось, слава Богу, много работы. Раньше мы так подолгу не оставались. Ножницы готовы, мисс, режут, не надо лучше. Дядя рассчитывал получить работу в вашей усадьбе, когда шел сюда.

— Ваш дядя умеет читать и писать?

— Кажется, умеет немного, мисс.

— Сколько я вам должна за ножницы?

— Нисколько, мисс. Я с вас ничего не возьму.

— Почему?

— Потому что я еще ни разу не работал для такой прекрасной леди. Доброго утра, сударыни!

И он ушел со станком.

— Ну, что, Араминта? Что ты об этом думаешь? По-моему, мальчик вовсе не точильщик. Я таких благовоспитанных юношей редко встречала.

— Мне кажется, что он просто маленький лгунишка, и что это он выдумал, будто он не умеет ни читать, ни писать, — заметила Араминта.

— Мне самой это кажется, — согласилась Мелисса. — Потом — отчего он так поспешно ушел?

— Полагаю, оттого, что ему не понравились наши расспросы. Однако я тебя оставлю с твоей книгой. Мне не следует уходить надолго от твоего отца.

И Араминта ушла в дом.

Мисс Мэтьюс просидела несколько минут в задумчивости. Поведение Джо ставило ее в тупик почти в такой же степени, как и то, что она невольно подслушала днем раньше. Наконец, она раскрыла книгу и, к своему удивлению, увидела вложенное в нее письмо, адресованное на ее имя. Она не сразу решилась его распечатать. Очевидно, это какое-нибудь любовное послание, которое ей совсем не следует читать. Но — мисс Мэтьюс была женщина, дочь Евы, а все это было так романтично. Очевидно, этот таинственный джентльмен, переодетый медником, был в нее влюблен… Мелисса придумывала себе всевозможные оправдания, лишь бы распечатать письмо и прочесть.

— Кто знает, — решила она, — может быть, это вовсе не объяснение в любви, а просто какая-нибудь просьба человека, попавшего в бедственное положение? Я непременно должна прочесть письмо.

Окажись письмо действительно какой-нибудь просьбой, Мелисса была бы очень разочарована. Но теперь, прочитав его, она сказала:

— Письмо очень почтительное, в нем оскорбительного ничего нет, и отвечать на него мне нечего. Писал, очевидно, сам медник, хотя он и не называет себя. Я должна показать письмо Араминте. Стоит ли? Она такая разборчивая и степенная, сейчас же заговорит о благоразумии, об осторожности. Нет, лучше не покажу. А как он по-джентльменски пишет, каким элегантным языком! Разумеется, это тот самый медник. Как же его фамилия? Он упоминает про старую семейную вражду. Выходит что-то вроде Ромео и Джульеты. Только Джульеты нет налицо, один Ромео, и тот — медник… Гм!.. Медник… Чем не маска? Все маски, в сущности, одинаковы. Он сам сознается, что он беден. Это мне нравится. Это честно. Как бы то ни было, но для меня тут все же некоторое развлечение среди деревенской скуки. Подожду, чем это кончится.

Мисс Мелисса положила письмо в карман и ушла в дом.

Джо вернулся к Спайкмену и доложил о сделанном.

— Это пока все, чего я желал, Джо, — сказал Спайкмен. — Теперь дело нужно на некоторое время оставить. Завтра мы туда не пойдем. Если она заинтересовалась письмом, то она так или иначе выкажет свое нетерпение, и тогда мы увидим.

Спайкмен не ошибся. Мелисса весь следующий день то и дело погладывала на дорогу и потом весь вечер была довольно молчалива. Через день Джо, получив инструкции, явился с точильным станком к усадьбе и увидал на скамейке в садике мисс Мелиссу.

— Позвольте спросить, мисс, — сказал он, — не будет ли работы в усадьбе?

— Подойдите сюда, сэр, — сказала с важным видом Мелисса.

Джо медленно подошел к ней.

— Скажите мне правду. Я дам вам за это полкроны.

— Скажу, мисс.

— Это вы вложили в мою книгу письмо третьего дня?

— Письмо, мисс? Какое письмо?

— Не запирайтесь. Вы вложили. Если вы не скажете мне правды, то знайте: мой отец — мировой судья, он вас накажет.

— Мне не велено сказывать, — отвечал Джо, прикидываясь испуганным.

— Но вы должны сказать.

— Я надеюсь, что вы не будете сердиться, мисс?

— Не буду, если вы скажете правду.

— Хорошенько я не знаю, но один господин…

— Какой господин?

— Который приходил к дяде…

— К вашему дяде приходил господин? Дальше.

— Я думаю, что это он написал письмо, но не уверен в этом. А дядя только отдал мне конверт, чтобы я положил его где-нибудь для вас повиднее. Кто этот господин, я не знаю. Дядя мог бы вам лучше все объяснить.

— Ваш дядя вернулся?

— Вчера ночью, мисс.

— Вы уверены, что это не сам ваш дядя писал?

— Мой дядя, мисс! Если бы он мог написать такое письмо и к такой леди, как вы, это было бы странно.

— Действительно, очень странно, — заметила мисс Мелисса и задумалась минуты на две. — Вот что, юноша, — продолжала она. — Я непременно хочу узнать, кто это осмелился написать мне письмо, и если это вашему дяде известно, то пусть он завтра придет сюда и скажет мне всю правду.

— Очень хорошо, мисс. Я ему передам. Надеюсь, что вы на меня не будете сердиться, мисс. Ведь большого вреда не произошло оттого, что я положил в вашу книгу такое чистенькое письмецо.

— Нет, на вас я не буду сердиться. Ваш дядя гораздо больше виноват. Я буду ждать его здесь завтра в такое же точно время. А теперь можете идти.

ГЛАВА XXXII. В которой медник занимается любовью

Джо ушел, прикинувшись очень испуганным. Мисс Мелисса глядела ему вслед. Она думала:

— Медник или не медник? Пари готова держать, что не медник, и что мальчик этот вовсе не подмастерье. Как он ловко вывернулся, сказавши, что письмо писал господин! Конечно, господин, только переодетый. Скоро я узнаю все.

Мисс Мелисса Мэтьюс эту ночь не спала. В надлежащий час она уже сидела на скамейке с важным видом только что назначенного судьи. Спайкмен и Джо не замедлили появиться. Спайкмен был очень чист и франтоват с виду, хотя одет медником. Руки у него были совсем белые и чистые, только рабочая блуза оставалась запачканной.

— Мне мой мальчик передал, мисс, что вам угодно было приказать, чтобы я пришел к вам, — сказал Спайкмен, стараясь держать себя простолюдином.

— Да, это правда, — отвечала мисс Мэтьюс, внимательно разглядывая медника. — Мне вчера здесь было подброшено письмо, и ваш мальчик сознался, что это письмо ему передали вы. Я желаю знать, как оно к вам попало.

— Отойди, мальчик, прочь, да подальше убирайся, — с досадой сказал Спайкмен. — Если ты не сумел сохранить секрета, так не должен больше ничего и слышать.

Джо удалился. Так заранее было условлено.

— Да, мэм или мисс (думаю, мисс), — сказал Спайкмен, — это письмо писал один джентльмен, обожающий даже ту землю, по которой вы ходите.

— Он и устроил, чтобы оно было передано мне?

— Да, мисс. И если бы вы знали, как он вас любит, то вы бы нисколько не удивились его смелому поступку.

— Я удивляюсь вашему смелому поступку, медник, что вы послали письмо с вашим мальчиком.

— Я не сразу на это решился, мисс. Это стоило мне немалой борьбы. Но уж мне очень сделалось его жаль, когда я узнал, как он страдает.

— Что же именно вы узнали?

— Я узнал, что он до последнего времени был врагом любви и женитьбы, что он ценил в жизни только одно — независимость и свободу. Но вот он как-то недавно, проходя по этой дороге, случайно увидал вас, услыхал ваш голос, ваше пение. Он подкрался к кустам и подслушал ваш разговор с другой особой… И кончилось тем, что он теперь боготворит вас бесконечно…

Спайкмен круто остановил свою речь.

— Вы называете его джентльменом. Какой же он джентльмен, если он подслушивал чужой разговор? Это не по-джентльменски. Это его плохо рекомендует.

— Он этого не хотел, это вышло нечаянно и случайно. Он сам знает, что он совершенно недостоин вас, что ему не на что надеяться, что доступ к вам в дом для него закрыт по причине семейной вражды. Он, собственно говоря, находится теперь в полном отчаянии. Он провел в здешних краях довольно много времени только для того, чтобы подольше подышать тем воздухом, которым дышите вы, и в конце концов решил рискнуть всем, сделать ставку на собственную жизнь. Что мне ему передать от вас? Он из старинной фамилии, только не из богатой. Он джентльмен по рождению и воспитанию… Простите, сударыня, если я вас оскорбил. И какой бы суровый ответ вы ни поручили мне передать ему, я исполню поручение верно и свято.

— Вы когда его увидите, г. медник? — спросила серьезным тоном Мелисса.

— Он будет здесь не раньше, как через неделю.

— Немножко долго для влюбленного, каким он себя изображает, — возразила Мелисса. — Передайте ему, г. медник, что я никакого ответа дать ему не могу. Будет и смешно, и неприлично, если я заведу переписку с лицом, мне совершенно неизвестным. Письмо, которое я от него получила, было, правда, очень почтительное, иначе я бы ответила не так, а гораздо суровее.

— Все будет передано ему в точности, мисс. А вы разве не согласились бы повидаться с ним хотя бы на одну минутку?

— Разумеется, нет. Я не могу видеться с человеком, который не был ни разу у нас в доме и не представлен мне по всем правилам. Может быть, это у вас, у простонародья, так принято, но в моем кругу этого не полагается. И прошу вас, г. медник, больше мне никаких писем не носить.

— Прошу извинить меня, мисс, за мою ошибку, но уж мне сделалось очень жаль бедного молодого человека: он так мучился! Позвольте вас спросить, мисс: могу я ему пересказать все, что здесь говорилось?

— Можете, но только прибавьте, чтобы он меня больше не беспокоил ничем.

— Слушаю, мисс… А работы у вас для меня не найдется сегодня?

— Нет, не найдется, — сказала Мелисса, вставая и уходя в дом, чтобы скрыть свою радость.

Вскоре после того она обернулась посмотреть, ушел ли медник. Спайкмен стоял у скамейки и смотрел ей вслед.

— Я могла бы полюбить этого человека, — думала Мелисса, идя по усыпанной песком дорожке домой. — Какие у него глаза, и как он хорошо говорит! Должно быть, мне на роду написано убежать с медником. Но как долго он сказал — неделю! Неужели целую неделю? И нисколько не помогло ему его переодеванье: все сразу видно. На нем лежит отчетливый джентльменский отпечаток. О, как бы я желала, чтобы все это поскорее кончилось! Араминте я ничего теперь не скажу. Она начнет подбирать все свои резоны и душить меня ими… Ах, какая я глупая! Забыла спросить, как фамилия этому «джентльмену»! В следующий раз не забуду, непременно спрошу.

ГЛАВА ХХХIII. Браво, медник!

— Я даже и сам не ожидал такого результата, — объявил Спайкмен, когда он и Джо возвратились в коттедж. — Она теперь знает все. Отсрочка на неделю ей, видимо, пришлась не по вкусу. Но так и следует. От нетерпения лучше и скорее созревает плод. Я сегодня ночью уеду отсюда, а вы оставайтесь здесь.

— Куда же вы отправляетесь?

— Сначала в Дедстон — взять из банка свои деньги. У меня их достаточно для того, чтобы прожить несколько месяцев с женой, если я женюсь, в Дедстоне я, конечно, переоденусь и проеду на почтовых в Лондон, где закажу себе несколько новых костюмов и куплю все, что нужно. Из Лондона приеду прямо в Кобгерст, тот городок, где мы давеча были, оставлю там свой чемодан и вернусь сюда, чтобы переодеться опять медником и продолжать поход. Вы же в мое отсутствие не должны ни в каком случае попадаться ей на глаза.

Спайкмен в тот же вечер исчез и пробыл в отсутствии пять дней. Вернулся он рано утром. Пока его не было, Джо успел написать письмо Мэри, но ответа еще не получил.

— Теперь у меня все готово, юноша, — объявил Спайкмен, наружный вид которого сильно изменился к лучшему после поездки в Лондон. — Деньги у меня в кармане, чемодан мой в Кобгерсте, остается только действовать быстро и решительно. Я сейчас отправлюсь туда с точильным станком, но только один, без вас.

Спайкмен взял станок и скоро явился на обычное место. Мисс Мелисса увидала его из окна, сейчас же вышла из дома и села на скамейку.

— Нет ли ножей и ножниц поточить, сударыня? — почтительно спросил Спайкмен, выступая вперед.

— Вы опять здесь, г. медник? Я было вас уж и забывать начала.

Прости ей, Господи! Она сказала совершенную неправду.

— Как жаль, что не у всех такая короткая память.

— А что?

— Я говорил с тем джентльменом, к которому вы мне давали поручение.

— И что же он сказал?

— Что вы совершенно правы, что между ним и вами, действительно, невозможны письменные сношения, и что писать вам он больше не будет.

— Это очень разумно с его стороны, и я очень рада.

— И все-таки я знаю, что ему без вас не жить. Он мучается.

— Я не виновата.

— Конечно, нет. Но ведь до встречи с вами он презирал всех женщин и был счастлив. Теперь он разом утратил свой покой.

— Это ему за дело. Зачем он презирал женщин? Никого не следует презирать. Вот он и наказан.

— Если бы наказывать каждого, кто сделал ошибку, то ни один из нас не избежал бы порки — это еще Шекспир сказал.

— Позвольте спросить, г. медник, где это вы выучились цитировать Шекспира?

— Там же, где выучился многому другому. Я не всегда был странствующим медником.

— Я всегда это предполагала. А почему вы им сделались?

— Правду говорит, мисс Мэтьюс?

— Разумеется.

— От несчастной любви.

— Я читала у старинных поэтов, что из-за любви боги превращались в людей, но не слыхала, чтобы какой-нибудь бог принимал когда-нибудь на себя вид медника, — сказала с улыбкой Мелисса.

— Бессмертный Юпитер, когда влюблялся, обыкновенно прятал свою молнию. Купидон для успеха в любви прибегал нередко к помощи Протея. Мы не гарантированы от этого и сейчас.

— А кто же героиня, г. медник?

— Она была в некоторых отношениях очень похожа на вас, мисс Мэтьюс. Такая же красавица, такая же развитая, умная, добрая. Такая же гордая и, — увы! — такая же недоступная, неумолимая, как та особа, из-за которой страдает знакомый мне молодой джентльмен. В своем безумии он — вообразите только себе это, мисс Мэтьюс! — попросил меня посвататься к вам от его имени, попросить за него, похлопотать, встать за него перед вами на колени, умоляя вас сжалиться над ним. Что я мог ему сказать на все на это, мисс Мэтьюс? Уговаривать, вразумлять было бы совершенно бесполезно. Я сказал, что передам все. Могу ли это сделать, мисс Мэтьюс?

— Прежде всего, мистер медник, я желаю знать, как зовут этого джентльмена.

— Я дал слово не говорить его фамилии, но это можно обойти. Вот у меня в кармане его книга, на ней изображен на первой странице его фамильный герб, и значится подпись его отца.

Спайкмен подал книгу. Мелисса прочитала надпись и положила книгу на скамейку.

— Так как же, мисс? Могу я при случае еще раз замолвить перед вами словечко за этого джентльмена?

— Но ведь его нет самого здесь, вы говорите, а я не могу же вести переговоры с медником. Пусть он сам придумает способ лично повидаться со мною. Прощайте, г. медник.

Мисс Мэтьюс ушла в дом.

Прошло две недели, в течение которых Спайкмен каждый день имел встречи с мисс Мелиссой. Джо все это время сидел без дела и страшно соскучился. Наконец, Спайкмен сказал ему, чтобы он шел к беседке и сказал мисс Мэтьюс, что его дядя, медник, заболел и не может сегодня прийти.

Джо явился на место. Мисс Мэтьюс не было видно. Джо забрался в кусты и стал ждать. Вот пришла, наконец, и она, но не одна, а с мисс Араминтой. Когда они сели на скамейку, Араминта сказала:

— Мелисса, в доме, при отце, я нашла неудобным говорить, но здесь скажу. Сегодня Симпсон объявила мне, что она тебя видела несколько раз не только днем, но даже и по вечерам с каким-то человеком странного вида. Ты с ним прогуливаешься и беседуешь. Я удивляюсь, что ты сама до сих пор мне ничего не сказала. Теперь я прошу тебя объяснить мне это странность, иначе я должна буду сообщить обо всем твоему отцу.

— И сделать этим то, что меня запрут на несколько месяцев. Спасибо, Араминта, ты очень добра, — отвечала Мелисса.

— Но что же мне остается делать, Мелисса? Посуди сама… Кто такой этот человек?

— Странствующий медник, передавший мне письмо от одного джентльмена, которому вздумалось в меня влюбиться.

— Как же ты поступила?

— Письмо не взяла и отказалась видеться с этим господином.

— Зачем же продолжает ходить сюда этот медник?

— Он всюду ту ходит, заходит и к нам просить работы — нет ли ножей и ножниц поточить, кастрюль починить…

— Слушай, Мелисса, это смешно. Вся прислуга об этом говорит, а ты знаешь, что это значит, когда прислуга говорит, и знаешь, как она говорит. Зачем тебе нужен этот медник? Что ты в нем нашла интересного?

— Он меня забавляет. Он такой глупый.

— Следовательно, у тебя нет серьезных причин для продолжения этих свиданий, возбуждающих неприятные толки. Можешь ты мне дать слово, что их больше не будет? Ведь это же безрассудно и бессмысленно.

— Что же ты думаешь, что сбегу, что ли, с этим медником? Да, кузина?

— Нет, я этого не думаю, но все-таки медник неподходящая компания для мисс Мэтьюс. Мелисса, ты сделала большую неосторожность. Всю ли ты правду мне сказала, я не знаю, но только я должна тебя предупредить, что если ты мне не дашь сейчас же честного слова прекратить это неподходящее знакомство, то я вынуждена буду все рассказать дяде.

— Я не желаю, чтобы с меня брали честное слово насильно, — с негодованием возразила Мелисса.

— Хорошо, я не стану тебя торопить. Даю тебе на размышление сорок восемь часов. Если в этот срок ты не одумаешься, то я все скажу твоему отцу. Это решено.

Араминта встала со скамейки и направилась к дому.

— Сорок восемь часов! — проговорила задумчиво Мелисса. — В этот срок придется все решить.

Джо в достаточной степени сообразил то, что произошло между двумя кузинами, и решил отступить от инструкций, данных ему Спайкменом. Он знал, что Спайкмен вовсе не болен и, сказываясь больным, хочет только возбудить в мисс Мелиссе нетерпение. Мелисса сидела в глубокой задумчивости, когда к ней подошел Джо.

— Это вы, мальчик! — сказала она. — Вы зачем?

— Я проходил по дороге, мисс.

— Подойдите сюда и скажите мне правду. Никакой вам нет надобности обманывать меня. Этот человек вам вовсе не дядя, ведь так?

— Так, мисс. Он мне не дядя.

— Я так и знала. И ведь это он сам писал мне письмо? Он переодетый джентльмен? Да?

— Он джентльмен, мисс.

— Ему фамилия Спайкмен? Не так ли?

— Так, мисс.

— Может он явиться сюда сегодня вечером? Дело серьезное. Времени терять нельзя.

— Конечно, может, мисс, раз вы этого требуете.

— Так скажите ему, чтобы он непременно пришел и уже не переодетый.

Мелисса залилась слезами.

— Это не принято, но делать нечего, — прибавила она как бы про себя.

Джо подождал, пока она не отняла рук от лица.

— Вы что же не уходите? — спросила она.

— В котором часу ему прийти?

— Как только стемнеет. Ступайте, юноша, и не забудьте, что я вам сказала.

Джо поспешил к Спайкмену и сообщил ему обо всем.

— О, мой милый мальчик, как вы хорошо сделали! — вскричал он. — Как вы мне помогли!.. Она заплакала, да? Бедненькая! Это ее там довели до слез… Мне сейчас необходимо в Кобгерст. Встретьте меня в роще, мне с вами нужно будет поговорить.

Спайкмен взял свой узел и отправился в Кобгерст. На полдороге он переоделся и расстался с костюмом медника навсегда, бросивши его в яму на пользу тому, кто его найдет. Прибывши в город, он прошел в свое помещение, оделся в щегольскую пару, сшитую в Лондоне, уложил чемодан и нанял почтовую карету. Приехавши вечером в деревню, он велел ямщику остановиться в пятидесяти ярдах от рощи и дожидаться его возвращения. Джо был уже тут, а вскоре явилась и мисс Мэтьюс в шляпке и закутанная в шаль. Как только она села на скамейку, Спайкмен бросился к ее ногам, объявил, что ему известен ее разговор с кузиной, что он не может, не желает с ней расстаться, говорил опять о своей любви, клялся, что сделает ее счастливой. Мелисса плакала, умоляла, отказывалась, потом как будто согласилась. Спайкмен подал ей руку и повел к карете. Джо откинул подножку. Мелисса неохотно дала себя посадить в карету. Спайкмен сел рядом с ней. Джо захлопнул дверцу.

— Постой минутку, ямщик! — сказал Спайкмен. — Нате, Джо, возьмите это себе.

Он вручил нашему герою пакет. В это время Мелисса заломила руки и вскричала:

— Да, да!.. Стой!.. Я не могу, не могу!.. — В аллее показались люди с фонарями, — объявил Джо. — Они бегут сюда.

— Пошел, ямщик! И как можно скорее! — крикнул Спайкмен.

— О, да!.. Пошел, пошел!.. — крикнула и мисс Мелисса, падая в объятия своего возлюбленного.

Карета помчалась, оставив Джо на дороге с пакетом в руке. Наш герой обернулся и увидал, что люди с фонарями подходят все ближе и ближе. Не желая подвергаться расспросам, он припустился бежать со всех ног, пока не добежал до коттеджа, где у него была квартира вместе со Спайкменом.

ГЛАВА XXXIV. Очень длинная, но необходимая для того, чтобы собрать то, что осталось от прежнего

Только утром на следующий день Джо вскрыл пакет, полученный от Спайкмена. В пакете был ключ, 20 фунтов золотой монетой и письмо следующего содержания:

«Мой милый мальчик! Так как мы расстаемся на некоторое время, то я оставляю вам сумму, которая поддержит вас пока в достаточной степени. Присоединяю к ней письменное заявление, которым передаю в вашу собственность точильный станок, всю мою обстановку, книги и вообще все, что находится в моей квартире в Дедстоне, ключ, от которой прилагается тут же. Советую вам немедленно туда отправиться и принять все в свое владение. Хозяйке дома я тоже напишу, чтобы познакомить ее заранее с содержанием моего заявления. Теперь вы можете располагать собой, как хозяин. Во всяком случае, я научил вас ремеслу, которое может вас хорошо прокормить. Когда вы узнаете мой точный адрес, вы мне, разумеется, сейчас же напишите обо всем. Как бы то ни было, я вновь повторяю, что ремесло странствующего точильщика — наиболее подходящая профессия для джентльмена, не имеющего средств, но желающего быть независимым.

Преданный вам Огестес Спайкмен.»

Наш герой решил, что на первое время для него всего лучше будет последовать совету Спайкмена. Уведомивши коротеньким письмом свою названную сестру обо всем происшедшем и предложивши ей адресовать ему письма в Дедстон, он забрал станок, расплатился с хозяйкой коттеджа и пошел в обратный путь. Так как в деньгах он не нуждался, то шел довольно быстро, не задерживался в деревнях и селах и через пять дней прибыл в Дедстон. Оставив свой станок в том же трактире, где и раньше, Джо поступил и дальше точно так же, как поступал Спайкмен: дождался темноты и только тогда пошел на свою квартиру. Здесь он показал хозяйке заявление Спайкмена, объяснил ей, что Спайкмен сам не вернется, и что он, Джо, будет жить в квартире вместо него. Хозяйка без протеста приняла все это к сведению.

Одевшись получше, Джо отправился с визитом к мистрис Джемс. Мисс Офелия и мисс Амелия были обе дома.

— Как поживаете, мистер Азсертон? А где же мистер Спайкмен? — спросили в один голос обе мисс.

— Он уехал далеко, — отвечал Джо.

— Уехал далеко? Но ведь он вернется назад?

— Не думаю, чтобы он вернулся. Он поручил мне принять все его имущество, которое здесь в городе.

— Да что же такое случилось?

— Ах, такой случай, такой случай!..

— А именно?

— Он влюбился — и женился.

— Вот так-так! — сказала мисс Офелия. — Кто бы мог подумать!

Мисс Амелия ничего не сказала.

— То-то он, по-видимому, так торопился куда-то, когда был здесь в последний раз, — заметила она после паузы. — А вы что же будете делать теперь?

— Его примеру следовать я не собираюсь, — отвечал Джо.

— Полагаю, что нет. Но заниматься-то чем же будете? — спросила Офелия.

— Дождусь от него указаний. Я надеюсь вскоре получить от него письмо. Думаю, что я скоро уеду отсюда. Мне это медно-котельное и ножевое дело вовсе не нравится, и ездить за заказами — такая, по-моему, скука… Как здоровье вашей матушки, мисс Офелия?

— О, она здорова и ушла на рынок. Вот не ожидала услышать об его женитьбе! На ком же он женился, Джозеф?

— На хорошенькой молоденькой барышне с большим состоянием, на дочери эсквайра Мэтьюса.

— Так. Нынче все мужчины только и гонятся за деньгами, — заметила Амелия.

— Мне пора идти, — сказал, вставая, Джо. — Нужно сделать еще несколько визитов, а также по делам зайти в несколько мест. Доброго утра, молодые леди!

В этот раз обе мисс, надобно сказать правду, далеко не с прежней сердечностью отнеслись к нашему герою. Молодые барышни не любят известий о чужих свадьбах.

Через несколько дней Джо получил от Спайкмена письмо, в котором тот писал, что он благополучно прибыл в Гретна-Грин и там соединился с Мелиссой сладкими узами Гименея у знаменитого кузнеца перед наковальней вместо аналоя. Спустя три дня после свадьбы Спайкмен написал отцу своей жены письмо, в котором извещал его, что он, Спайкмен, сделал ему честь, женившись на его дочери, что он еще не может сказать с точностью, когда он приедет к нему в усадьбу с визитом, но постарается сделать это при первой же возможности, при этом он просил устроить так, чтобы рядом с тем помещением, которое будет приготовлено для него и для его жены в замке, находилась большая уборная, так как он не привык обходиться без этого удобства. Далее Спайкмен предлагал мистеру Мэтьюсу продать ему усадьбу со своей землей, так как мистрис Спайкмен очень бы желала там поселиться, если ее муж и отец сойдутся в цене. В конце письма выражалась надежда, что подагре мистера Мэтьюса теперь лучше, и затем следовала подпись: глубоко преданный вам Огестес Спайкмен.

Своей кузине Мелисса написала лишь несколько строк, прося ее, как об одолжении, чтобы она не старалась оправдывать ее поступок и не пыталась бы умилостивить разгневанного родителя, а напротив поддакивала бы ему и бранила бы ее как можно больше. Отцу она написала счетом три строки:

«Милый папа! Спешу Вас обрадовать: я вышла замуж. Огестес обещал мне, если я буду здорова, приехать к Вам со мной погостить. Остаюсь, милый папа. Ваша любящая дочь Мелисса Спайкмен».

Само собой разумеется, что письма зятя и дочери взбесили старика до последней степени, но в общем план Спайкмена был очень правилен. Ходатайствовать перед человеком, страдающим неотвязной подагрой, был бы совершенно бесполезный труд. Он бы только упрямился и раздражался еще больше. Но раз Араминта поддакивала ему, ему уже не о чем было и спорить. Наоборот, самое это поддакивание сделалось ему под конец неприятно. А когда Араминта посоветовала ему объявить наотрез обоим тяжким преступникам, что двери его дома закрыты для них навсегда, он пришел в страшный гнев, обвинил ее в корыстных видах и запустил ей в голову чашкой. Араминта оскорбилась и перестала ходить за дядей, покинувши его на произвол прислуги. Обо всем этом Араминта сейчас же уведомила Мелиссу, советуя ей немедленно приехать. И сам старик написал дочери, зовя ее к себе, чтобы принять от него благословение. Мелисса приехала с мужем, и тут произошло общее примирение. Убедившись, что зять его вовсе не так уж корыстолюбив и денег от тестя не добивается, сквайр тут же подарил дочери имение в Герфордском графстве, что вместе с ее собственным капиталом, доставшимся ей от матери, представило собой очень кругленькое состояние. Спайкмен просил Джо писать ему, если ему понадобится дружеская помощь, но повторял вновь свой совет — оставаться странствующим точильщиком и сохранить независимость.

Получил Джо также письмо и от Мэри. Названная сестра извещала его, что она не писала ему потому, что ее не было в Остинском замке, она уезжала в трехнедельный отпуск в Грэвсенд по вызову мистрис Чоппер, которая тяжко заболела. Мэри застала ее уминающею: у старушки был нарыв на печени, который должен был прорваться внутрь. Старушка много расспрашивала о Джо. Она уже заранее составила духовную, по которой все свое состояние — 700 фунтов, нажитое двадцатидвухлетним честным трудом, — оставляла поповну Мэри и Джо, или своему Питеру, как она продолжала его называть. Им же поровну отказала она и все свои вещи, кроме лодки, которую завещала Вильяму-лодочнику.

У постели больной маркитантки Мэри, между прочим, встретила мистрис Филипс, которая с дочерью Эммой приходила навещать старушку. Разговорились о Джо. Мисс Филипс выразила удивление, что Джо исчез тогда из Грэвсенда, не говоря худого слова и даже не простившись. Мэри оправдывала его, говорила, что это не его вина, что так сложились обстоятельства.

Несколько дней провела Мэри у изголовья своей больной благодетельницы. Роковой исход не заставил себя ждать, нарыв прорвался, и добрая старушка умерла. Мэри закрыла ей глаза. Схоронили ее торжественно.

Приведя в порядок все дела по наследству, Мэри возвратилась в Остин-Голль и нашла там целых два письма от Джо. Теперь она звала его прибыть со своим станком в ближайшую к замку деревню, чтобы получить чек на свою долю из денег мистрис Чоппер, серебряный рейсфедер и сердечный привет от названной сестры. Джо не долго раздумывал, запер свою квартиру, забрал с собой станок и зашагал по дороге в Гэмпшир.

ГЛАВА XXXV. Заключающая в себе обозрение предшествующих событий для установления их связи с дальнейшими

Оставим пока Джо на пути в Остин-Голль и займемся некоторыми другими действующими лицами нашего рассказа.

Между О’Донагю и Мэк-Шэном все это время не прекращалась переписка. О’Донагю вскоре же получил прощение и был принят на службу в русскую армию. Он очень быстро дослужился до генерала. С его женитьбы прошло пять или шесть лет. Как ему, так и его жене очень хотелось побывать в Англии. Наконец, пришло от него письмо, что ему дают продолжительный заграничный отпуск, и что будущей весной он непременно приедет.

Все это время Мэк-Шэны прожили на прежней квартире, и мистрис Мэк-Шэн все держала свой ресторан. Дела шли великолепно, доход все увеличивался, и у Мэк-Шэнов образовался очень кругленький капиталец в 30 000 фунтов с лишком. Мэк-Шэна давно уже тяготило его невысокое общественное положение, и он все подговаривал жену прикончить дело и купить имение. На что им больше? Детей у них нет. Мистрис Мэк-Шэн и сама стала уже находить, что пора отдохнуть и ликвидировать торговлю. В конце концов они продали свой трактир за хорошую цену и приобрели себе имение в шести милях от Остин-Голля, затративши на него две трети своего капитала. Остальную треть они оставили в процентных бумагах. Соседи приняли Мэк-Шэна, как заслуженного боевого офицера, очень хорошо. Над его женой на первых порах смеялись за ее не светскость, за ее манеры, напоминавшие ключницу-экономку, но вскоре же полюбили ее за добрый и кроткий нрав, за непритязательность и сердечную простоту. Мэк-Шэн чувствовал себя превосходно и с радостью готовился принять у себя в усадьбе старого друга и его жену.

Зато Остин далеко не был счастлив, хотя и было у него все, что считается необходимым для счастья. Все для него было отравлено сознанием собственной преступности. Раскаяние грызло его постоянно. У него был сын, наследник его богатства, а он даже и объявить не смел никому, что у него есть сын! Остин сделался нервен и раздражителен, старался избегать общества. Здоровье его, несмотря на крепкое телосложение, пошатнулось от постоянных страхов. Без наркотиков он не мог заснуть, а во сне пугался, видел страшные сны. С каждым годом он делался раздражительнее, обращался дурно с домашними, в особенности с женой. Любимым его развлечением была псовая охота, и он скакал верхом без всякой осторожности, точно хотел нарочно сломить себе шею. Да, может быть, он и на самом деле этого хотел. Особенно жаль было мистрис Остин. Она знала, как жестоко страдает ее муж, какой червь его гложет, зная это, она прощала ему его грубые выходки и не осуждала его, а жалела. Много горьких слез пролила она наедине с собою, не смея плакать при муже, который в ее слезах видел упрек себе. Вся душа ее рвалась к сыну, о котором она ничего не знала, ничего не слышала. Где он? Что с ним? И жив ли он? Поступившая в замок младшей служанкой Мэри скоро сделалась ее главной и любимой горничной. Мистрис Остин приблизила ее к себе и все больше и больше ей доверяла. Так шли дела до того дня, когда мистер Остин выехал однажды утром верхом на большую охоту на зайцев и встретил своего соседа-помещика, тоже участвовавшего в общей охоте.

— Между прочим, Остин, вы знаете ли, что у нас объявился новый сосед? — спросил этот помещик.

— Это, должно быть, во Фрамптонском имении, — отвечал Остин. — Я слышал, что оно продавалось и кем-то уже куплено.

— Да. Я видел его. Это ваш собрат по профессии, отставной майор, очень живой и веселый ирландец, такой сообщительный. Жена его не особенно высокого происхождения, но очень добрая, хорошая женщина, такая толстушка и замечательно простосердечная. Вы, я полагаю, сделаете им визит?

— Разумеется, — отвечал Остин. — А скажите, как ему фамилия?

— Майор Мэк-Шэн. Он служил, кажется, в 53-м полку.

Если бы сердце Остина пронизала пуля, он испытал бы не более тяжкий удар. Он так покачнулся на седле, что приятель это заметил.

— Что с вами, Остин? В чем дело? Вы вдруг побледнели. Вы нездоровы.

— Действительно, нездоров, — отвечал Остин, овладевая собой. — Сделалась страшная схватка в груди, где у меня старая рана. Но это пройдет.

Остин остановил лошадь и приложил руку к сердцу. Сосед подъехал к нему вплотную.

— Сегодня хуже обыкновенного. В прошлую ночь то же самое было, только легче. Боюсь, что мне нужно будет вернуться домой.

— Мне проводить вас?

— О, нет, зачем же? Я не хочу лишать вас удовольствия. Да мне уж и лучше гораздо. Почти прошло. Поедемте, а то опоздаем к началу охоты.

Остин решил овладеть своими чувствами. Приятель ничего и не думал подозревать, но преступникам постоянно кажется, что их подозревают. Несколько минут ехали молча.

— Вот и хорошо, что вы не вернулись домой, — заметил приятель. — Вы теперь увидите нового соседа, он тоже записал свою свору. Говорят, у него хорошие лошади. Мы увидим, как он ездит.

Остин ничего не отвечал на это, но, проехав немного вперед, он вдруг остановился, говоря, что ему опять больно, и что он решительно не может ехать дальше. Сосед выразил горестное сочувствие, и они расстались.

Остин сейчас же вернулся домой, расседлал лошадь и прошел к себе в комнату. К нему поспешила жена.

— В чем дело, милый? — спросила она.

— А в том дело, что само небо против нас, — отвечал Остин, шагая взад и вперед по комнате.

— Не говори этого, Остин. Что такое случилось?

— То, что я теперь буду как бы под домашним арестом на все время, — отвечал Остин. — Нам больше здесь жить нельзя.

Он бросился на диван и объяснил жене все. Та принялась его утешать. Почему он думает, что Мэк-Шэн его непременно узнает? Столько времени прошло, и у него другое имя. На это Остин возразил, что во всяком случае все узнают, что он никогда не был офицером, и это его страшно уронит во мнении соседей.

— Ах, как бы я желал умереть! — прибавил он. — Как я завидую разносчику!.. Я совершил преступление и не понес за него наказания. Меня покарает сам Бог.

Мистрис Остин заплакала. Муж рассердился и выгнал ее вон.

Он в самом деле сделался болен. Пригласили доктора, местную знаменитость. Доктор нашел у Остина сильный порок сердца. Весть о болезни разнеслась повсюду. Посыпались карточки, визиты. Общественное мнение решило, что мистер Остин болен безнадежно и уже никогда не поправится. Сначала этот полудобровольный арест раздражал Остина, но потом он привык. Его единственным развлечением сделались книги. С каждым днем он становился нелюдимее и мрачнее. В комнату к нему имели право входить только жена и камердинер. Так обстояли дела в Остин-Голле к моменту появления в его окрестностях нашего Джо.

ГЛАВА XXXVI. Наш герой опять натыкается на старого знакомого, но далеко не приходит от этого в восторг

Мы оставили нашего героя на пути к родительскому дому. При этом он катил с собой свой станок, делая это, сказать правду, довольно неохотно. Ему никогда не нравилось ремесло, навязанное ему судьбою и Спайкменом, а теперь, когда он получил в подарок от Спайкмена всю его обстановку и в наследство от мистрис Чоппер с лишком 350 фунтов стерлингов, это ремесло сделалось ему окончательно противно.

Сколько воздушных замков успел за дорогу настроить милый молодой человек! Сумма, образовавшаяся у него, казалась ему громадным капиталом. Он сочинял план за планом и, как всегда в таких случаях бывает, к концу дня совсем запутался в собственных предположениях. Время катилось, как его точильное колесо, и вот он почти незаметно для себя очутился перед тем самым постоялым двором, где он останавливался с Мэри в тот раз, когда она получила место в Остинском замке. Он хотел сейчас же отнести ей письмо сам, но вспомнил, как с ним поступили тогда в замке, и послал письмо с мальчиком из мясной лавки, шедшим в замок по какому-то поручению. Мэри ответила, что вечером сама придет на постоялый двор. Когда Джо увидал ее, он чрезвычайно удивился происшедшей в ней перемене. Куда девался ее развязный вид, ее нелепо резкие манеры! Это была скромная, просто, но изящно одетая молодая женщина с отличной выдержкой, с чувством собственного достоинства.

Встреча названного брата с названной сестрой, была, конечно, самая радостная и сердечная.

— Как вы выросли, Джо, — сказала Мэри. — Милый мой мальчик, как я рада вас видеть.

— А вы, Мэри, очень помолодели лицом, но сделались старше по манерам. Действительно ли вам хорошо жилось это время, как вы писали мне в письмах?

— Мне очень хорошо жить, дорогой мальчик. Но скажите мне про себя, что вы думаете делать? Теперь вы можете очень хорошо устроиться. Обдумайте, не торопясь, и что-нибудь предпримите. Знайте, что мои деньги все к вашим услугам. Считайте их своими и пустите их в оборот. Мне даже, если пожелаете, можете платить с них известный процент. Не отказывайтесь, не обижайте свою сестру.

— Милая Мэричка, мне бы очень хотелось быть с вами вместе, в одном доме.

— Сейчас этого никак нельзя, вы сами знаете. Вы должны делать себе карьеру самостоятельно.

— Но только не через точильный жернов. На нем сделал себе карьеру Спайкмен, мне же он ничего не даст, я знаю. Надобно что-нибудь другое выдумать.

— У меня есть для вас кое-что, Джо. Вы помните, конечно, мисс Филипс. Она вами очень интересуется. Мы много говорили с ней о вас. Она очень выросла, совсем уже барышня. Бабушка ее умерла, и они с матерью уехали жить в Портсмут, где у мистрис Филипс есть брат-вдовец. Он занимается поставками на флот. Они могут принять в вас участие и сделать для вас что-нибудь. С их помощью вы можете начать карьеру.

— Я очень рад, что вы мне это сказали, Мэри. Я непременно отправлюсь в Портсмут.

Еще три дня пробыл в деревне Джо, видаясь с Мэри каждый вечер. С передачей Джо денег из банка — всех семисот фунтов — дело было устроено быстро, и названные брат и сестра простились, обещая друг другу писать чаще прежнего.

Отойдя не более двух миль от деревни, Джо стал раздумывать, что ему делать со станком. Тащить его с собой не имело ровно никакого смысла. Так как было жарко, то он решил немного отдохнуть. Оставив колесо на дороге, несколько в сторонке, сам он сошел на травянистую обочину и прилег в тени по ту сторону живой изгороди. С дороги его не было видно.

Вдруг по ту сторону изгороди он услыхал громкие голоса. Заглянув сквозь деревья изгороди, он увидел двух каких-то человек, присевших как раз около станка. Из их разговора он узнал, что они матросы-дезертиры, бежавшие из флотских казарм в Портсмуте и возымевшие хищнические виды на попавшееся им на дороге точильное колесо, владельца которого не было видно.

Один из дезертиров был Фернес.

— Владелец колеса где-нибудь тут, надобно посмотреть, — сказал другой дезертир, не Фернес.

Они оба начали шнырять и шарить кругом и набрели на Джо, который поспешил лечь на траву и громко захрапел, притворяясь спящим.

— А вот и владелец. Он спит. Увезем станок поскорее. Нам он пригодится, — сказал Фернес. — Я сейчас повезу его, а ты пока постой тут, и последи за владельцем.

— А если он проснется? — спросил другой дезертир.

— Размозжи тогда ему голову вот этим большим камнем, есть о чем толковать! — отвечал Фернес.

Такая перспектива ничуть не улыбалась нашему герою. Он продолжал лежать неподвижно ничком. Колесо было увезено и дезертиры удалились. О колесе Джо не жалел — вопрос о том, куда его девать, разрешался сам собой. Для нашего героя и то уже было счастьем, что уцелел он сам и уцелели его узелок и деньги.

ГЛАВА XXXVII. Во второй наш герой возвращается к своему прежнему делу, но только в более широких размерах

Мэри дала нашему герою адрес мистрис Филипс, и когда он прибыл в Портсмут и стал наводить справки, то оказалось, что этого джентльмена знает весь город. Джо надел свой лучший костюм и в десять часов явился по адресу, назвавшись Джозефом О’Донагю, как он назывался в Грэвсенде. Под этим именем его знали и Филипсы. Его сейчас же приняли, и он увидел мистрис Филипс и Эмму которая превратилась за это время во взрослую барышню. После обычного обмена приветствиями и вопросами, Джо объяснил цель своего приезда в Портсмут и получил обещание, что для него будет сделано все, что только можно.

— Да вот что, — сказала мистрис Филипс, — вы посидите пока с Эммой, а я схожу повидаюсь с мистером Смоллем, моим братом, и переговорю с ним о вас. Он теперь у себя в конторе, я туда пойду.

Мистрис Филипс повидалась с мистером Смоллем, который назначил нашему герою явиться к нему в контору на следующее утро в девять часов. Джо простился и ушел. Остальное время он посвятил осмотру города и был поражен огромным количеством военных всякого рода оружия и моряков.

На следующее утро ровно в девять часов Джо явился к мистеру Смоллю. Это был плотный мужчина шести футов ростом, добродушнейшего вида. В Портсмуте он был особа важная — военно-морской поставщик, снабжавший всем нужным британский королевский флот.

— Здравствуйте, юноша, — сказал он, когда Джо представился ему. — Я слышал о вас от моей сестры. Вы хотите бросить бродячую жизнь и устроиться на месте?

— Да, сэр, — ответил Джо.

— Сколько вам лет? Можете ли вы вести книги?

— Мне семнадцать лет, и книги я могу вести, мне уже приходилось.

— И у вас, говорят, деньжонки есть — сколько?

Джо ответил.

— Семьсот фунтов. Так. Ай да молодчик! Я начал дело с одной сотней — и вот чего достиг. Деньга родит деньгу. Понимаете?

Тут Джо получил от мистера Смолля дружеский тычок в ребро, но такой, что у юноши дух захватило. Это, впрочем, означало, что Джо понравился мистеру Смоллю. У каждого своя манера выражать симпатию.

Дело происходило в конторе мистера Смолля, где он сидел со своим компаньоном и помощником, мистером Сликом. Этот Слик был хороший человек, но собою очень некрасив: рябой, с огромным ртом до ушей, и когда говорил, то шепелявил и брызгал слюной.

— Что нам делать с этим юнцом, мистер Слик, и с его деньгами? — спросил своего компаньона мистер Смолль. — Куда мы их пристроим?

— Юнца мы можем пристроить при конторе на неделю и посмотрим, что из этого выйдет, — отвечал мистер Слик, — а деньги он пусть положит тоже у нас. Они будут у нас сохранны не хуже, чем в банке, и мы будем начитывать ему на них 5% годовых покуда, а после видно будет.

— Хорошо, Слик. Только помните, мы должны непременно устроить этого молодца как можно лучше, а то нам достанется от барынь. Позаботьтесь для него о помещении и столе. А пока до свидания. Мне необходимо по делам.

Джо на прощанье опять получил от мистера Смолля такой тычок под ребра, что насилу потом отдышался.

Мистер Слик спросил Джо, где он остановился, рекомендовал ему квартиру поблизости, почти рядом с конторой, рассказал, как нанять ее и велел ему, устроившись на ней, поскорее приходить опять в контору.

Через два часа Джо вернулся, все успевши устроить.

— Вот, просмотрите этот список, — сказал ему мистер Слик. — Тут обозначено все, что нужно изготовить для военного корабля «Геката», уходящего через два дня в плавание. Если я пошлю с вами носильщика, сумеете ли вы закупить все, что отмечено крестом? Вино и прочие товары у нас уже есть.

Джо взглянул на список и почувствовал себя дома. Это была та же маркитантская часть, только в более крупном масштабе.

— О, да! — отвечал он. — Я все это знаю и цены всему знаю. Я делал поставки на корабли в Грэвсенде.

— Так вы для нас находка, — сказал мистер Слик. — Вас не нужно и учить.

Нечего и говорить, что наш герой отлично справился с порученным ему делом. Мистер Слик остался доволен и аккуратностью, и быстротой. Когда все товары были собраны для отправки на «Гекату», Джо спросил, не поручат ли отправку ему.

— Дело это мне знакомо, — сказал он, — Ручаюсь вам, мистер Слик, что ни одного яичка не будет разбито.

Вторая половина дела была исполнена так же удачно, как и первая. Мистер Слик пришел от Джо в восторг и вечером поделился своим восторгом с мистером Смоллем, когда они встретились за обедом. Отзыв мистера Слика был сделан при мистрис Филипс и при Эмме, которые удовлетворенно переглянулись, радуясь успеху своего протеже.

ГЛАВА XXXVIII. В которой колесо фортуны поворачивается на одну или на две спицы в пользу нашего героя

Если бы хорошенько проанализировать чувство, которое питал Джо к Эмме Филипс, то едва ли бы можно было сказать, что он был в нее влюблен. Разница в их общественном положении была так велика, что о какой бы то ни было любви между нею и им нашему юноше даже не мечталось. Он просто боготворил ее, считал ее своей путеводной звездой, ловил малейшее ее одобрение, малейшую улыбку и старался избегать всего, что могло причинить ей хотя какое-нибудь неудовольствие.

Работал Джо усердно и успешно. Слик был доволен им чрезвычайно. Целый день он трудился и совсем не заботился о своем столе. Ел кое-как. Бывали дни, что он и совсем не обедал.

— Слик, — сказал однажды Смолль, — этот бедный мальчик у нас, пожалуй, с голоду умрет.

— Сэр, я тут не виноват. Он, видите ли, не желает уходить на обед, когда есть дело, а так как дело есть постоянно, то ясно, как день, что он никогда не имеет времени пообедать. Я бы желал, чтобы он жил в одном доме с нами и у нас же бы и обедал. Это было бы во всех отношениях лучше, и время бы сберегалось.

— Время — деньги, Слик. Сбережено время, сбережены деньги. К тому же он вполне достоин хорошего пропитания. Быть по сему. Устройте это дело.

И вот через два месяца своей службы в конторе Джо водворился в красивой небольшой спальне и получил стол от своего хозяина. Обедать ему приходилось не только с морскими офицерами, но и в обществе мистрис Филипс и Эммы.

Прошло больше года. Наш герой за этот срок сделался важной особой. Он был в большом фаворе у морских капитанов, любивших его в особенности за необыкновенную расторопность, совпадавшую с их крутыми флотскими понятиями о том, как надобно делать дело. Мистеру Смоллю и мистеру Слику весьма часто говорилось: «Пришлите О’Донагю, я с ним поговорю, и все будет ладно». Мистер Смолль назначил ему 150 фунтов в год жалованья, кроме квартиры и стола, и наш герой чувствовал себя великолепно. Все офицеры флота его знали и очень любили. Во всех кают-компаниях он был свой человек.

Однажды утром, когда занятия в конторе уже начались и были в полном разгаре, мистер Слик, зачем-то выходивший, возвратился и объявил мистеру Смоллю:

— Сэр, адмирал со свитой идет по улице и, по-видимому, направляется к нам.

Мистеру Смоллю не часто приходилось принимать у себя адмиралов. Он встретил важного гостя почтительно, со шляпой в руке, у подъезда и провел в контору.

— У меня к вам очень важное дело, мистер Смолль, — сказал адмирал. — Я получил совершенно неожиданно приказ выйти из Портсмута. Мне необходимо использовать ближайший отлив. Суда у меня готовы к выходу в море, все на них в полной исправности, но припасов, как вам известно, нет ни одной пылинки. Прилив начался час тому назад. Со следующим отливом мы должны выйти в море. Сроку у нас, следовательно, не более шести часов. Скажите мне — вот список того, что требуется, лодки и люди будут готовы во всякое время — скажите мне, можете ли вы исполнить это в указанный срок?

— В такой короткий срок, сэр Вильям? — возразил Смолль, пробегая сногсшибательный список.

— Теперь одиннадцать часов. В четыре часа поставка должна быть окончена.

— Сэр Вильям, это невозможно.

— Для меня чрезвычайно важно выйти в пять часов в море, поймите это. Я должен выйти и выйду. Но ведь не морить же мне голодом людей во время всего плавания.

— Поверьте, сэр Вильям, если бы возможно было, я бы взялся, — отвечал мистер Смолль, — Но ведь тут в списке коровы, овцы, сено и другие предметы, которые можно достать только в деревне. Нет, мы не справимся. Завтра утром нельзя ли?

— Мистер Смолль, у меня еще нет призового агента. Если вы меня выручите…

Наш герой выступил вперед и быстро пробежал глазами список.

— Позвольте вас спросить, сэр, — обратился он к адмиральскому флаг-офицеру, — «Зенобия» и «Орест» с эскадрой идут или нет?

— Нет, эти не идут, — отвечал флаг-офицер.

— В таком случае, извините меня, мистер Смолль, — продолжал Джо, — но я думаю, что дело можно будет устроить при помощи одной маленькой комбинации.

— Неужели можно? — вскричал сэр Вильям.

— Так точно, сэр Вильям. Если вы немедленно изволите дать сигнал, чтобы к берегу шли две лодки с достаточной командой, то я могу вам обещать, что все будет сделано.

— Молодец, О’Донагю! Вот молодчина! — вскричал флаг-офицер. — Ну, адмирал, теперь, значит, все слава Богу. Раз он говорит, что сделает, так уж сделает.

— Могу я на вас положиться, мистер О’Донагю?

— Можете, сэр Вильям. Все будет сделано, как вы сказали.

— Знайте, мистер Смолль: если ваш молодой человек исполнит то, что обещал, то вы — мой призовой агент. Желаю вам доброго утра!

— Как вы могли обещать! — вскричал Смолль, когда адмирал и его свита ушли из конторы. — Зачем вы это сделали?

— Затем, что я могу исполнить, — отвечал Джо. — У меня есть коровы и овцы для «Зенобии» и для «Ореста», сено тоже есть, завтра мы для этих кораблей можем достать новую скотину, а наличных отдадим эскадре. Прочее все найдется под руками.

— Ну, это просто счастье! Только надобно спешить, не теряя времени.

Наш герой с обычной своей расторопностью и распорядительностью исполнил данное обещание, и мистер Смолль в несколько месяцев успел заработать на призовой агентуре 5000 фунтов стерлингов.

Все это время Джо аккуратно переписывался с Мэри и Спайкменом, с первою чаще, с последним реже. За четыре года службы у мистера Смолля капитал нашего героя значительно увеличился, и Джо вложил его в дело, так что стал теперь уже не простым конторщиком, не наемным клерком, а младшим компаньоном-пайщиком, которому безусловно доверяли и мистер Смолль и мистер Слик. Одним словом, Джо стоял на очень хорошей дороге.

ГЛАВА XXXIX. Бесконечно разнообразная: тут и тоска, и закон, и любовь, и ссора, и даже самоубийство

За эти четыре года разница в общественном положении Джо и Эммы значительно сгладилась. Разумеется, это не осталось без влияния на их отношения. С каждым годом их дружба крепла, с каждым годом они становились все ближе и ближе друг к другу. Дядя и тетка Эммы, разумеется, видели это постепенное сближение, но, должно быть, ничего против него не имели, иначе, без сомнения, воспрепятствовали бы ему в самом начале.

Так шли дела до тех пор, пока одно неожиданное обстоятельство не внесло горечи в эти добрые отношения.

Проходя однажды по Хай-Стриту, Джо заметил шедший впереди его небольшой отряд матросов, конвоировавший двух человек со скованными руками, по всей очевидности, дезертиров. Смутная тревога овладела нашим героем, у него явилось словно какое-то предчувствие. Он вошел в бывший тут поблизости парфюмерный магазин и стал оттуда смотреть на улицу, так что лица обоих дезертиров были ему видны, тогда как его самого с улицы видеть было нельзя. Предчувствие Джо оказалось верным: один из дезертиров был его старый враг и гонитель Фернес.

Доносчик тут, рядом, так близко! Это было для Джо равносильно удару кинжалом в грудь. Он до того переменился в лице, что приказчица в магазине спросила его, не подать ли ему воды. Этот вопрос заставил его опомниться, жалуясь на внезапную боль в груди, он сел и взял принесенную ему воду в стакане. Домой он вернулся в совершенном отчаянии, перезабывши все дела, за которыми ходил. Что теперь ему делать? Фернеса накажут и выпустят, и кончится тем, что Джо как-нибудь да попадется ему на глаза. Разве, однако, нельзя будет подкупить его деньгами? Конечно, можно, Джо для этого достаточно богат теперь, но за одной подачкой потребуется другая, третья. Фернес будет его все время шантажировать. Единственное средство — бежать опять, но это значит разлучиться с Эммой… Весь остаток дня Джо не выходил из своей комнаты и рано лег в постель, чувствуя себя нездоровым. Ночью он ни разу глаз не сомкнул и встал утром с явными следами бессонницы на лице. Он решил навести в казармах справку о том, какая участь ожидает Фернеса за его многократное дезертирство. Встретив одного знакомого флотского унтер-офицера, Джо спросил его, кто такие эти дезертиры, которых он встретил на днях под конвоем, и с какого они корабля. Унтер-офицер объяснил, что эти матросы убежали с фрегата «Ниобы», и так как это уже не первый их побег со службы, то их будут судить военным судом и прогонять сквозь строй. Это известие нисколько не обрадовало Джо. Он вовсе не желал зла Фернесу, он желал только одного — не встречаться с ним никогда.

В девять часов утра того дня, когда должны были подвергнуться наказанию дезертиры-матросы, Джо вышел в столовую к завтраку совершенно расстроенный. Мистрис Филипс и Эмма это заметили, но ничего не сказали. За завтраком все молчали, а как только Эмма и Джо остались одни в столовой, она сейчас же спросила его:

— Чем это вы расстроены? Я в тревоге за вас.

— Я боюсь, мисс Филипс.

— Мисс Филипс? — переспросила Эмма.

— Виноват, простите. Но я боюсь, Эмма, что мне придется с вами расстаться.

— Расстаться? С нами?

— И уехать из Портсмута навсегда.

— Что же такое случилось?

— Не могу, не имею права вам сказать. Не заставляйте меня говорить. Но причина все та же самая, из-за которой я — помните? — внезапно должен был убраться из Грэвсенда.

— Я помню. Только мне Мэри говорила, что вашей вины тут нет.

— Могу вас уверить, что действительно нет. Тут только мое несчастье, а не вина. Эмма, я ужасно расстроен. Я не сплю по ночам… А между тем я ничего дурного не сделал…

— Постойте, — перебила Эмма, — сюда кто-то идет.

Она едва успела отодвинуться от Джо на несколько шагов, как вошел офицер с фрегата «Ниобы», капитан Б.

— Доброго утра, мисс Филипс, — сказал капитан. — Как ваше здоровье? А я к вам на одну минутку забежал — спешу в адмиральскую канцелярию с рапортом о случае на борте «Ниобы».

— А что за случай? — спросила Эмма.

— Да не особенно важный. Негодяй-матросишка один, давно заслуживший себе виселицу, должен был сегодня пройти сквозь строй за неоднократный уже побег со службы. Испугавшись наказания, он прыгнул за борт и утопился.

— А как его звали? — спросил Джо, хватая капитана за руку.

— Звали его… Что это вас так интересует, О’Донагю? Ну, извольте, раз вам так хочется знать: его звали Фернес.

— Я так и боялся. Мне за него очень грустно. Я его знал в лучшее для него время. Несчастный!

Джо вышел из столовой, не желая больше ничего говорить и опасаясь вопросов. Он ушел к себе в комнату и стал молиться. Через час он, несколько успокоенный, пришел в гостиную, надеясь встретить там Эмму и объясниться с ней, но Эммы там не было, и только на следующий день ему удалось исполнить свое намерение.

— Не знаю, что вам сказать, чтобы объяснить свое вчерашнее поведение, — сказал он.

— Оно было очень странное, — отвечала Эмма. — В особенности оно показалось таким капитану Б. Он говорит, что вы были похожи на сумасшедшего.

— Мне все равно, что думает обо мне капитан Б., для меня важно только ваше мнение. Смерть этого человека дает мне возможность рассказать вам то, что при его жизни я бы не решился открыть никому. Этот человек знал меня раньше и мог бы, если бы захотел, поставить пеня в такое положение, что мне пришлось бы или принять на себя чужую тяжкую вину, или выдать близкого мне человека. Когда я встретил этого человека в Грэвсенде, я покинул Грэвсенд. По этой же причине я собирался покинуть и Портсмут. И вот совершенно случайно эта причина оказалась теперь устраненною.

— После ваших слов я вполне понимаю ваше вчерашнее волнение, мистер О’Донагю, но не могу не удивляться тому, что у вас есть какая-то тайна, которой вы не можете никому открыть, а между тем постоянно твердите, что вы ни в чем не виноваты. Отчего же не открыть этой тайны, если она не содержит в себе ничего преступного? Невинность и таинственность никогда рука об руку не ходят.

— Раз вы назвали меня «мистер О’Донагю», то и я уже не смею обращаться к вам иначе, как к мисс Филипс. Вы встретили меня маленьким мальчиком, и я тогда же вам сказал, что у меня есть тайна, которой я никому не могу открыть. То же самое повторяю я и теперь, по прошествии нескольких лет. Повторяю без малейших вариаций. И всегда буду повторять, до какого бы возраста я ни дожил. Если вам кажется это преступным, что мне больше ничего не остается, как избавить вас от своего присутствия, что я немедленно и сделаю.

Голос нашего героя под конец сорвался. Он повернулся и, не взглянув на Эмму, тихо вышел из комнаты.

ГЛАВА XL. В которой наш герой пробует полечиться переменой климата

Необдуманные слова Эммы: «невинность и таинственность не ходят рука об руку» — глубоко обидели нашего героя. Не то, чтобы этот афоризм был сам по себе вообще неверен, но он был сказан не ко времени и направлен не по адресу. Вышло поэтому как-то особенно зло.

Джо обиделся и ушел, Эмма осталась в гостиной одна и прилегла на диван, надувши губки. Ее верный вассал осмелился бунтовать! Чего он вздумал обидеться? Что она такое сказала? Ведь это правда — зачем невинному тайна? Невинному скрывать нечего. Она вовсе не хотела его оскорблять. Он очень уж стал о себе много думать. Правда, он достиг известного положения, он уже не маленький мальчик Джо из Грэвсенда, а солидный коммерческий деятель, принятый в хорошем обществе, но кому он этим обязан? Той же Эмме и ее родным. Какие все люди неблагодарные! За что надулся?

А Джо, пробывши в час у себя в комнате, прошел в контору, где мистер Смолль и мистер Слик пыхтели над работой, которой у них прибавилось по случаю отсутствия Джо.

— Как вы себя чувствуете, мой друг? — спросил мистер Смолль.

— Неважно, сэр, — отвечал Джо. — Кажется, я собираюсь заболеть. Мне очень совестно, но я чувствую, что я не в состоянии как следует работать. Мне нужно себя починить. Хочу попроситься у вас в отпуск месяца на два. Кстати, у меня есть небольшое дело в Дедстоне, которое я запустил с тех пор, как переселился в Портсмут.

— Я тоже думаю, мой друг, что перемена климата принесет вам пользу, — сказал мистер Смолль. — Но только я никак не могу себе представить, какое дело может у вас быть в Дедстоне.

— Очень простое, сэр: я запер свою квартиру, когда уехал оттуда четыре года тому назад, и оставил там обстановку, книги, вещи, белье. С тех пор я ни разу не заглянул туда, а ключ увез с собой.

— Взглянуть, пожалуй, не мешает, — согласился мистер Смолль. — Интересно. Одной пыли за это время сколько там у вас, я думаю, накопилось… Но, главное, я полагаю, что вам нужно проехаться не для этого, а для поправления здоровья. Поезжайте не на два месяца, а на три, пока совершенно не поправитесь. Я вам даю свое полное согласие.

— А я свое, — сказал мистер Слик. — Вашу работу я возьму, покуда вы будете в отъезде, на себя.

Джо от души поблагодарил своих добрых старших компаньонов и объявил, что в таком случае он уедет на следующее же утро с первой почтовой каретой, а пока пойдет укладывать свои вещи.

Вечером все сошлись, как обыкновенно, за обедом. Когда после обеда перешли в гостиную, мистер Смолль сообщил сестре о предстоящем отъезде Джо в лечебное путешествие. Мистрис Филипс нашла, что так и следует, потому что Джо в эти последние дни был заметно нездоров. Должно быть, он переутомился, и ему нужно просто отдохнуть.

Сидевшая рядом с матерью Эмма побледнела. Она никак не ожидала, что Джо с такой быстротой начнет приводить в исполнение свое намерение, высказанное давеча утром.

— Когда же думает ехать мистер О’Донагю? — спросила она дядю.

— Завтра с первым утренним дилижансом, — ответил мистер Смолль.

Эмма откинулась на спинку дивана и не сказала ничего. Когда стали расходиться, мистрис Филипс крепко пожала руку нашему герою и пожелала, чтоб поездка совершенно восстановила его здоровье. Эмма нашла в себе силы тоже протянуть ему руку и сказать:

— Желаю вам полного выздоровления и счастья, мистер О’Донагю.

Мать и дочь ушли. Мистер Смолль, мистер Слик и Джо тоже пожали друг другу руки и разошлись, обменявшись взаимными пожеланиями всего лучшего. На другой день рано утром, прежде чем Эмма встала с постели после бессонной ночи, наш герой успел уже отъехать от Портсмута две станции.

ГЛАВА XLI. У нашего героя голова была повернута не туда, куда бы следовало

Под впечатлением обиды нашему герою сначала не терпелось уехать поскорее и подальше от Эммы Филипс, а по мере движения дилижанса вперед его начинало тянуть обратно, домой, в Портсмут. Раз двадцать являлось у него желание оставить дилижанс и поехать назад, но всякий раз его удерживал стыд. Так доехал он до столицы, занял номер в гостинице и залег спать, потому что был уже вечер. На другой день он решил первым делом повидаться с Мэк-Шэнами, взял извозчика и поехал в Гольбурн. Ресторан оказался в других руках, и нашему герою даже и объяснить никто не мог или не пожелал, куда переехали майор и его жена. Очень огорченный вернулся он к себе в гостиницу.

На следующий день Джо поехал на почтовых в Мэнстон, куда и прибыл еще засветло. Остановился он в главной гостинице местечка, называвшейся «Герб Остинов» в честь соседнего барского замка и его владельцев. Гостиница находилась на той же улице, где был и тот скромный постоялый двор, в котором останавливался Джо, когда приходил сюда с Мэри. Этот постоялый двор даже был виден из окон гостиницы.

Хотя он и не забыл, как грубо обошлась с ним прислуга Остинского замка, когда он явился туда в первый раз, но все-таки решил отправиться туда для свидания с Мэри. За это время он привык, чтобы с ним прислуга обходилась почтительно, и не боялся встретить грубый прием. Прекрасно одетый, с наружностью и манерами джентльмена, он был очень вежливо встречен напудренными лакеями, которые провели его в приемную и сказали, что сейчас вызовут Мэри. Через пять минут она прибежала и со слезами радости на глазах бросилась его обнимать.

— О, милый, милый мальчик! Как я рада вас видеть! И какой вы стали большой, совсем мужчина. Совсем не похожи на маленького мальчика, жившего у мистрис Чоппер.

— Мы с вами обязаны этой милой старушке нашим благополучием, — сказал Джо. — Знаете, Мэри, ваши деньги разрослись в целый капитал, настолько значительный, что я бы даже предложил вам взять его от нас и положить на всякий случай в банк. Так будет, пожалуй, лучше. Я и отчет вам привез.

— Давайте мне лучше отчет о себе самом, дорогой брат, — отвечала Мэри. — Мне денег не нужно. Я здесь хорошо живу.

— Вижу, что хорошо: вы такая молодая, свежая и красивая. Как ваша барыня поживает?

— Да она бы ничего жила, слава Богу, если бы не странная болезнь мистера Остина, который сделался совершенным затворником и дальше ворот парка никуда не ходит. Он стал еще капризнее и надменнее, чем был раньше, и за последнее время здесь то и дело меняется прислуга: никто жить не хочет.

— Я бы не желал с ним встречаться, Мэри, после того, что здесь было со мной в прошлый раз, — сказал Джо. — Если он что-нибудь скажет мне оскорбительное, я ведь не стерплю, не погляжу, что он хозяин дома.

— Не говорите так громко. Его кабинет совсем рядом, вот и дверь туда. Вам он ничего не скажет, а мне достанется.

— Не лучше ли вам прийти ко мне в «Герб Остинов», где я остановился?

— Я непременно приду сегодня вечером, — отвечала Мэри.

Дверь в кабинет отворилась, и чей-то голос сказал:

— Мэри, нельзя ли вам разводить ваши нежности где-нибудь подальше от моего кабинета?

Голос был грубый, глухой. Джо не узнал его. Оборачиваться к мистеру Остину лицом наш герой не заблагорассудил. Дверь захлопнулась с громким стуком.

— Субъект не из приятных, надобно сказать правду, — заметил Джо. — Почему вы ему не объяснили, что я ваш брат?

— Потому что лучше было ничего не говорить, — отвечала Мэри. — Он больше сюда не придет.

— Ну, я пока с вами прощусь, — сказал Джо. — И буду ждать вас вечером. Вы непременно придете?

— Непременно… Слышите? Это голос мистрис Остин. Она у мужа в кабинете. Мне бы хотелось, чтобы вы ее увидали, она славная, и вам, наверное, очень понравится.

Дверь отворилась и сейчас же затворилась опять. Джо только слышал, но ничего не видал, потому что сидел по-прежнему задом и не обернулся.

— Кто это был? — спросил Джо.

— Мистрис Остин. Она увидала, что я занята, и ничего мне не сказала, ушла. Вы теперь лучше уходите, я вечером непременно приду. Увидимся.

Джо ушел из замка. Сам того не зная, он находился в присутствии отца с матерью и не видел их только потому, что смотрел не в ту сторону. Будь его голова повернута иначе, он бы их увидал и, конечно, узнал бы. Судьба!

— Вам я нужна зачем-нибудь, мэм? — спросила Мэри, явившись к мистрис Остин.

— Нет, так, ничего особенного… Мистер Остин посылал меня сказать вам, что у вас в гостях постороннее лицо, и что он этого не желает.

— Это мой брат, мэм, — сказала Мэри.

— Ваш брат! Мне очень это приятно, но ведь вы знаете, какой мистер Остин нервный. С нервнобольного что же можно спрашивать? Я бы желала посмотреть на вашего брата. Вы, помнится, говорили, что он живет в Портсмуте?

— Да, мэм. Он там теперь компаньоном в одном из первейших торговых домов.

— Вероятно, он уже собирается обзавестись собственным домом и, конечно, возьмет вас тогда к себе. Мне придется вас лишиться. Я заранее жалею об этом, но за вас радуюсь.

— Ни он не собирается обзаводиться домом, мэм, ни я не собираюсь от вас уходить. Мне у вас очень хорошо. Я обещала прийти к нему сегодня вечером в «Герб Остинов». Могу я это сделать?

— Разумеется, — сказала мистрис Остин.

В Мэнстоне Джо пробыл два дня и поехал оттуда в добрый, старый город Дедстон. Про свой роман с Эммой он Мэри не рассказал, а только сообщил ей про смерть Фернеса.

В Дедстоне Джо остановился в Коммерческой гостинице и отправился навещать свою квартиру. Плату за нее он не забывал посылать аккуратно, но ключ был все время у него, так что она за четыре года ни разу не отпиралась и не проветривалась. Старушку-хозяйку Джо нашел в живых. В первую минуту она его не узнала, но посредством привезенного ключа ему удалось убедить ее в своей самоличности. В квартире все оказалось страшно запущенным, запыленным. Джо отобрал наиболее интересные для себя вещи: книги и проч., а остальное сказал, что дарит хозяйке в полную собственность, чем несказанно обрадовал старушку. Уплативши ей, что причиталось за квартиру, он уложил отобранные вещи в ящик и попросил прислать ему это в гостиницу, а сам отправился навещать мисс Амелию и мисс Офелию. Мистрис Джеме умерла три года назад, оставивши дочерям по тысяче фунтов. Обе уже были замужем. Мисс Амелия жила в Дедстоне, муж ее был подрядчиком строительных работ. Мисс Офелия вышла замуж за молодого фермера и жила за городом на ферме, так что нашему герою привелось повидаться только с одной мистрис Поте, которая приняла его очень радушно и очень желала познакомить его со своим мужем, во Джо не мог его дождаться. Поручив мистрис Потс передать от него глубокий поклон и сердечный привет ее сестре, наш герой встал, откланялся и на следующий день уехал опять в Лондон.

ГЛАВА ХLII. Очень интересная переписка

Вернувшись в Лондон, Джо зашел к тамошнему агенту своей портсмутской фирмы справиться, нет ли писем, и нашел очень интересное послание от мистера Смолля. Глава фирмы писал:

«Здесь у нас решительно все беспокоятся о вашем здоровье, и не только в конторе, но и в гостиной. Вашу болезнь приписали переутомлению, и это правдоподобно, потому что перед тем, как вам заболеть, вы работали без малейшего отдыха. Но мы имеем полное основание думать, что были и другие причины для случившейся с вами внезапной перемены, когда вы из деятельного, бодрого, жизнерадостного юноши превратились вдруг в совершенно разбитого духом и телом человека. Вы, конечно, будете очень огорчены, когда узнаете от меня, что и Эмма с самого вашего отъезда все прихварывает, и наш доктор, мистер Тэлор, никак не может добраться до причины ее болезни. Впрочем, она была с матерью настолько откровенна, что мы отчасти знаем теперь, в чем дело. Она созналась, что поступила с вами нехорошо, была к вам несправедлива. Я думаю, что в этом и заключается вся ее болезнь. У меня слишком много дела в конторе, так что я не всегда бываю в курсе того, что происходит в гостиной, но могу вас уверить, что как там, так и тут, мы все тревожимся о вашем здоровье и заботимся о вашем благополучии. Мы все время мысленно с вами. Эмма себя очень бранит, это верно, верно также и то, что она очень милая девушка. Ваше возвращение доставит нам всем огромное удовольствие. Нечего о том и говорить, что я очень люблю свою племянницу и дорожу ее счастьем. Вас я тоже люблю, мой дорогой друг, и тоже хочу, чтобы вы были счастливы. Необходимо, чтобы происшедшая между вами обоими неприятность как можно скорее улетучилась. Я даже не называю это ссорой — какая же это ссора? Моя сестра утверждает, что Эмма к вам привязана очень серьезно (доверяю вам этот секрет). Что касается меня, то я ни за кого другого не отдал бы свою племянницу так охотно, как это сделал бы по отношению к вам. Того же настроения, как я знаю, придерживается и мистрис Филипс. Одним словом, вы будете встречены всеми с распростертыми объятиями, не исключая и Эммы. Как у всякого человека, у нее есть свои недостатки, но она не стесняется сознаваться в них и в проистекающих от них ошибках. Прилагаю от нее записочку, которую она просит переслать вам вместе с этим письмом. Она дала мне ее прочитать. Я думаю, что после всего изложенного вы ускорите свое возвращение, и что мы увидимся в самом непродолжительном времени. Во всяком случае, ответьте мне на это письмо и дайте мне знать, если окажется, что я ошибаюсь, тогда я и другим открою глаза».

Письмо от Эммы было очень коротенькое:

«Мой милый друг! Я одумалась и нахожу, что была к вам очень несправедлива. Я тогда же хотела вам это сказать, но не представилось удобного случая, а потом вы поторопились уехать. Я терзаюсь своей виной и с первою же верной оказией спешу попросить у вас прощения. Надеюсь, что наши отношения не изменятся, останутся такими же дружескими, как и раньше. Всему виной моя несчастная горячность.

Преданная вам Эмма».

Радости нашего героя не было границ. Итак, он может получить руку Эммы! Люди заболевают не только от горестного волнения, но и от радостного. Джо не в силах был послать ответ с обратной почтой, он почувствовал себя совершенно больным и лег в постель. Но все-таки он был счастлив, до крайности счастлив, и вскоре заснул среди самых радужных, светлых грез.

На другой день он отправил в Портсмут ответ. Мистеру Смоллю он откровенно сознался в своих чувствах к его племяннице и формально попросил ее руки. Эмме он написал, что благодарит ее за доброе о нем мнение, одна мысль о потере которого привела его в такое страшное отчаяние, что он в тот раз совершенно растерялся и счел за лучшее уехать. Впрочем, он уже раскаивается в своей поспешности и просит за нее прощения. Здоровье его теперь гораздо лучше, и он думает скоро вернуться, не дожидаясь конца отпуска, великодушно предоставленного ему его патронами.

Отправивши письма на почту, наш герой решил основательно побродить по столичному граду Лондону.

ГЛАВА XLIII. Длинная, но никак нельзя разделить ее пополам

Наш герой усердно принялся посещать и осматривать музеи, галереи, выставки. Побывал в театрах, познакомился и с другими увеселениями, между прочим, с знаменитым Вокзалом. Раньше он о Вокзале только слыхал, но ни разу в нем не был. Однажды ему кинулись в глаза развешенные всюду громадные афиши, извещавшие, что в Вокзале в такой-то вечер назначено большое гулянье с маскарадом, фейерверком, фонтанами и другими прелестями. Он решил непременно пойти.

Заплативши за вход, сколько полагалось, он вошел в сад. Замаскированных и костюмированных было немного сравнительно с прочей публикой, на эстраде играл огромный оркестр. Стоя в публике, столпившейся около эстрады с оркестром, Джо вдруг услыхал разговор, обративший на себя его внимание. Разговаривали два еврея, молодой и старый, сын и отец. Из этого разговора Джо узнал, что какая-то толстая еврейка, Мириам, дочь старшего собеседника и сестра младшего, убежала из дома с христианином, хочет креститься и выйти за него замуж. Ни отец ни брат — совсем еще зеленый юноша, почти мальчик — не желали этого допустить. Они получили сведение, что Мириам со своим «гоем» — неверным — будут на гулянье оба в масках и домино. На кавалере будет черное домино с белыми полосами на рукавах. Если при кавалере с таким признаком окажется замаскированная дама, то эта дама будет Мириам.

— Только бы найти кавалера, найти этого «гоя», — сверкая глазами, проговорил юноша. — Я с ним расправлюсь вот чем.

И молодой человек вынул до половины из-за пазухи спрятанный там кинжал — длинный и острый.

— Пройдем туда, где маски, — сказал еврей-отец. — Ступай за мной, Иосель.

— Мне совсем не нравится, что у этого мальчика за пазухой кинжал, — подумал Джо. — И речь его мне не понравилась! Чего доброго, еще случится убийство. Надобно будет предупредить этого неизвестного кавалера в черном домино и его даму.

Он вошел в крытую аллею и увидал впереди себя две фигуры в домино, одну повыше, другую пониже и потоньше. Более тонкая фигура шла, сильно опираясь на локоть более высокой, которая вела ее под руку. Джо догадался, что это и есть та пара, о которой говорили два еврея — молодой и старый.

Парочка шла тихо, и нашему герою ничего не стоило ее догнать. Услыхав за собой близко шаги, высокая фигура в черном домино довольно нетерпеливо обернулась, как бы спрашивая, кто это и зачем их догоняет. Джо сказал, понизив голос:

— Сэр, за вами следят, и мне кажется, что вы подвергаетесь опасности. Я случайно подслушал разговор по поводу точно такого домино, какое на вас. Если я ошибся, тем лучше.

Джо повернулся и пошел назад.

— Останови его, Генри, — сказал тихий женский голос. — Он ведь нам желает добра.

Мужское домино пошло за Джо, догнало его и попросило объяснений.

Джо рассказал все и в заключение прибавил:

— Я бы не стал вмешиваться не в свое дело, если бы у младшего еврея не было кинжала…

— Кинжала! — с испугом вскричало подошедшее женское домино.

— Да, кинжала, и он, видимо, решился пустить его в ход. Одно слово, сударыня: вас зовут Мириам? Если вы Мириам, то, следовательно, услышанное мною относится к вам. Если же вас не так зовут, то не о чем больше и говорить. Во всяком случае, из моего сообщения не может выйти для вас ничего худого.

— Сэр, это относится к нам, — сказало мужское домино, — и я вам очень благодарен.

Джо рассказал вкратце все, что ему довелось услышать.

— Мы погибли! — вскричала молодая женщина. — Мой брат, когда рассердится, становится хуже тигренка!

— Я за себя не боюсь, я за себя постою, — сказало черное домино. — Но пока я буду бороться с вашим братом, ваш отец схватит вас и утащит, и мы вынуждены будем расстаться навсегда.

— Вообще, сэр, я бы вам советовал не оставаться в темных аллеях, — заметил Джо. — Вы сами теперь видите, что это опасно.

— А если я выйду в светлую часть сада, они меня сейчас же узнают, раз вы говорите, что им известен мой маскарадный костюм.

— Тогда снимите его, — сказал Джо.

— А в лицо они меня еще скорее узнают, — возразил господин в домино. — Сэр, вы уже были так добры к нам… Быть может, вы не откажетесь довести свою доброту до конца и помочь нам еще?

Джо обещал сделать все, что только он сможет.

— В таком случае, Мириам, я вот что вам предложу: доверьтесь этому джентльмену. Сейчас видно, что он хороший, честный человек, так что довериться ему можно без всякого риска. Он может провести вас с полной безопасностью через весь сад и укрыть в надежном и верном месте, а я пробуду здесь еще с полчаса. Если ваш отец и ваш брат встретят меня и если даже узнают, то у них не будет никакого повода задевать меня, потому что вас со мной не будет. А потом я возвращусь домой.

— Хорошо. А я куда же денусь?

— Вы дадите этому джентльмену мой адрес, и он завтра же утром съездит за мной и привезет меня туда, где вы будете. Я знаю, сэр, что сильно затрудняю вас, но в то же время выказываю к вам полнейшее доверие. Надеюсь, что в ваши личные дела все это не внесет чересчур большого беспорядка.

— О, нисколько, сэр. Я в настоящее время совершенно свободный, незанятой человек, — сказал Джо. — Если молодая леди согласится довериться мне, совершенно постороннему человеку, я обещаю вполне оправдать ее доверие. На мне маски нет, сударыня. Угодно вам мне довериться?

— Мне кажется, сэр, что я могу. Да я и должна довериться, иначе может пролиться кровь. О, Генри, они уже идут. Я узнала их. Вон там в аллее направо!

Джо обернулся и увидал тех самых двух евреев, разговор которых он подслушал.

— Это они, сэр, — сказал он господину в домино. — Оставьте нас и пройдите дальше в глубину темных аллей, а я возьму вашу даму под руку и смело пройду мимо этих людей. Уходите, сэр, скорее.

Джо взял молодую еврейку под руку и пошел с ней прямо навстречу ее отцу и брату. Она дрожала, как осиновый лист, когда ей пришлось проходить близко от них, — ноги ее подгибались, она едва переступала ими. Поравнявшись с Джо, оба еврея пытливо устремили на него свои пронзительные черные глаза, но Джо прошел мимо них совершенно спокойно, как будто ни в чем не бывало. Пройдя несколько шагов, он шепнул своей даме: «Вы спасены» и тем несколько успокоил ее. Джо провел ее через весь сад к выходу, позвал извозчика и спросил:

— Куда прикажете вас отвезти?

— Куда хотите, только подальше от них.

Джо велел извозчику ехать в ту гостиницу, где остановился сам, потому что никакой другой не знал. Он предложил своей даме остаться в экипаже, а сам пошел к хозяйке гостиницы и попросил ее взять на одну ночь под свое покровительство привезенную им даму, которую он выручил из очень опасного положения и завтра утром даст знать об этом ее друзьям. Они за ней и приедут. Хозяйка согласилась. Джо сходил за своей дамой в домино, привел ее к хозяйке и удалился к себе в номер.

Наутро, в девять часов, он пошел проведать незнакомку. Она приняла его, и тут он в первый раз увидел ее без маски. Она была замечательно красива собой, обладала стройной высокой фигурой и была одета богато, но несколько в восточном вкусе.

— Я вам очень благодарна, сэр, за все, а в особенности за то, что вы отдали меня под покровительство хозяйки гостиницы. Это с вашей стороны было так благородно, так деликатно, так внимательно. Вы настоящий джентльмен, сэр, это я вижу. Теперь я попрошу вас съездить в Берклей-сквер к мистеру С. и сообщить ему, где я нахожусь. Больше я ничем не побеспокою вас.

Она написала адрес и вручила Джо. Он сейчас же поехал и застал мистера С. расхаживающим в тревоге по комнате. Поданный ему завтрак оставался нетронутым. Он страшно обрадовался Джо и горячо поблагодарил его, когда узнал от него, что все благополучно.

Мистер С. рассказал нашему герою всю историю своих отношений с Мириам. Она была дочерью одного очень богатого и родовитого еврейского раввина, крайнего фанатика. Когда мистер С. и Мириам полюбили друг друга, и когда та объявила, что намерена креститься и выйти за него замуж, бешенству ее отца, а также и ее брата Иоселя, не было пределов. Когда она все-таки убежала к мистеру С., фанатики не только не прекратили преследования, а напротив дали клятву во что бы то ни стало помешать свадьбе. Иосель при этом решил, что в крайнем случае он убьет и гоя, и отступницу, но что браку между ними не бывать. Молодой Иосель был, пожалуй, еще фанатичнее отца.

— Что же вы теперь думаете делать? — спросил Джо, когда мистер С. окончил свой рассказ, переданный здесь нами вкратце.

— Поехать с вами в вашу гостиницу — это прежде всего, — отвечал мистер С. — Потом захвачу с собой Мириам и отправлюсь с ней в Шотландию, где мы я обвенчаемся. Из Шотландии мы проедем заграницу и побудем там несколько времени, а злоба ее родных за этот срок успеет остынуть.

— Ваш план недурен, сэр, — сказал Джо. — Едемте.

Они вышли на улицу, наняли извозчика и приехали в гостиницу. Не успели они пробыть с Мириам и пяти минут, как в номер вбежал испуганный коридорный я сообщил, что в гостиницу силой ворвались два каких-то господина и идут сюда. То были Иосель и его отец, которые видели мистера С., когда он проезжал с Джо на извозчике, и погнались за ними, также взяв извозчика. Разъяренные евреи ворвались в номер. Испуганный коридорный спрятался за спину мистера С. и Джо, а Мириам бросилась в объятия своего жениха, ища защиты. Вслед за непрошеными посетителями прибежали хозяин гостиницы и другие служители, уговаривая их не безобразничать, но Иосель вырвался от них и бросился с кинжалом вперед. Джо кинулся к нему и успел вырвать у него опасное оружие, тогда Иосель схватил с камина громадные, тяжелые бронзовые часы и со всею силою бросил ими в сестру и ее жениха, воскликнув при этом:

— Так вот же вам обоим — и гою, и отступнице! Получайте!

В кого он метил, в тех не попал, а угодил в спрятавшегося за их спиной коридорного и проломил ему голову. Коридорный без чувств повалился на пол. Тут уж все присутствующие без всякой церемонии набросились на Иоселя и его отца. Позвали полицию, обоих евреев арестовали и отвели в полицейский участок. Джо был приглашен в качестве свидетеля, а мистера С. и Мириам отпустили. К коридорному был немедленно приглашен врач, но ничего нельзя было сделать: несчастный через несколько минут скончался.

Дознание и составление протокола заняло два часа времени, после чего Джо отпустили.

Дело получило гласность, попало в газеты. Джо предстояло фигурировать на суде в качестве свидетеля. Он решил, что вернется в Портсмут уже только после разбора дела, и написал об этом своим друзьям. На это время Джо переехал жить в Ричмонд, где было не так душно, как в Лондоне.

Суд с присяжными состоялся через несколько дней. Джо показал в точности, как все произошло, и подтвердил, что еврей убил коридорного нечаянно, что он не в него направлял удар, а в мистера С.

— Свидетель, вас зовут Джозеф О’Донагю? — задал ему вопрос защитник подсудимого.

— Меня зовут Джозеф Рошбрук, — отвечал Джо, не желая говорить под присягой неправду.

— Почему же вы значитесь в протоколах — О’Донагю? У вас, стало быть, две фамилии, как это теперь многими принято? — допытывался адвокат. — Одна расхожая, другая про запас?

— Настоящая моя фамилия Рошбрук, но с некоторых пор меня стали звать О’Донагю.

С час допрашивали нашего героя, потом отпустили, предложив ему остаться пока в комнате для свидетелей, на случай, если бы стороны пожелали задать ему еще какой-нибудь вопрос.

ГЛАВА ХLIV. Колесо фортуны поворачивается не в пользу нашего героя

Выходя из залы суда и направляясь в свидетельскую комнату, наш герой был мрачен и грустен. На него вдруг напало предчувствие чего-то дурного, какой-то беды, которая должна была с ним случиться вследствие того, что он на гласном суде открыл свою настоящую фамилию, не желая говорить неправду под присягой.

Не успел он пробыть в свидетельской комнате и пяти минут, как к нему подошел полицейский чиновник и сказал:

— Будьте любезны, сэр, пройдите со мной вот сюда. Мне нужно сказать вам два слова.

Джо вышел с ним за дверь. Глядя прямо ему в лицо, полицейский сказал:

— Вас зовут Джозеф Рошбрук? Вы ведь так сказали на суде?

— Да, это мое настоящее имя.

— Зачем же вы переменили свою фамилию?

— У меня на это были причины.

— Я знаю эти причины, — сказал полицейский. — Вы были замешаны в убийстве несколько лет тому назад. За вашу поимку была назначена премия, но вы все время укрывались от правосудия. Я знаю, что это вы. Не запирайтесь. Я вас арестую. Не вздумайте сопротивляться — вам же хуже будет.

У Джо сердце остановилось биться, когда к нему подошел констебль. Он понял, что запираться бесполезно, что настало время пострадать или ему, или его отцу. Он не возразил ничего и спокойно последовал за констеблем, который держал его за руку около локтя. Полицейский позвал извозчика, предложил Джо сесть, сел сам и велел извозчику ехать в полицейское управление.

Когда констебль сделал доклад мировому судье, тот сначала предупредил нашего героя, что он не должен говорить ничего во вред себе, а потом спросил, действительно ли он Джозеф Рошбрук.

Джо ответил утвердительно.

— Что вы можете возразить против приказа о вашем аресте?

— Ничего, кроме того, что я невиновен в убийстве.

— Семь лет тому назад у меня уже был приказ об его аресте, — объяснил констебль, — но он от меня улизнул. Тогда он был еще мальчик.

— Даже ребенок совсем, — заметил мировой судья, — подписывая приказ. — Я теперь припоминаю это дело.

Констебль взял приказ, и через полчаса наш герой был заперт в тюрьму со всевозможными преступниками. Когда тюремщик ушел, оставивши его одного, Джо закрыл лицо руками и долго сидел так, весь содрогаясь внутренне. Впрочем, у него было одно утешение: сознание своей полной невинности.

Когда к нему в камеру зашел опять сторож, Джо попросил себе бумаги и чернил и написал Мэри письмо, извещая ее обо всем и приглашая приехать в Эксетер, где его должны судить. Тюремщику он дал целую гинею, прося его отправить повернее письмо.

— Все будет сделано, не бойтесь, молодой господин, — отвечал тюремщик. — Знаете, ваш случай очень удивительный. Первый приказ о вашем аресте был отдан восемь лет тому назад. А на вид вам и сейчас не больше семнадцати или восемнадцати.

— Нет, мне больше, — отвечав Джо. — Мне двадцать второй год.

— Так вы никому этого не говорите, а я забуду. К молодости наши суды относятся крайне снисходительно. Когда было совершено это убийство, вы были еще ребенком, так что о виселице не может быть и речи. Не унывайте, будьте бодрее.

Мэри получила письмо на следующий же день и не взвидела света от горя и страха. Она сидела в уборной в горько плакала. Вошла мистрис Остин.

— В чем дело, Мэри? — спросила она.

— Я получила письмо от своего брата, мэм. Он находится в беде, и я должна отпроситься у вас, чтобы к нему съездить.

— Какая же беда у вашего брата, Мэри?

Мэри не ответила, только заплакала еще сильнее.

— Мэри, если ваш брат в беде, я вас отпущу к нему съездить. Но только вы должны мне сказать, что с ним такое. Может быть, я буду в состоянии помочь ему. Серьезное что-нибудь?

— Он в тюрьме, мэм.

— За долги, вероятно?

— Нет, мэм, по обвинению в убийстве, в котором он не виноват.

— Убийство! Не виноват!.. — вскричала мистрис Остин. — Когда же и где случилось это убийство?

— Давно, когда он был еще ребенком.

— Как это странно! — проговорила мистрис Остин, задыхаясь и опускаясь на стул. — Где это было, Мэри?

— В Девонском графстве, в Грасфорде.

Мистрис Остин без чувств упала со стула. Удивленная Мэри бросилась ей на помощь, спрыснула водой, привела ее несколько в чувство и отвела на диван. Несколько времени мистрис Остин лежала, уткнувшись лицом в подушки, а Мэри стояла над ней. Наконец, мистрис Остин привстала, положила свою руку на плечо Мэри и сказала торжественным тоном:

— Мэри, не обманывайте меня. Скажите мне правду. Вы сказали, что этот мальчик ваш брат — ведь это неправда? Он не брат вам? Мэри, я непременно должна это знать.

— Он мне не родной брат, мэм, но я люблю его, как родного брата, — отвечала Мэри.

— Отвечайте же мне правду, Мэри, если вы хоть сколько-нибудь меня любите. Вы должны знать его настоящее имя. Кто он такой?

— Джозеф Рошбрук, мэм, — заплакала Мэри.

— Я так и думала! — вскричала мистрис Остин, залившись слезами. — Я так и знала! Удар, наконец, разразился! Боже мой, что мне теперь делать?

Горю мистрис Остин не было границ.

Мэри находилась в недоумении. Каким образом мистрис Остин могла знать историю Джо, и почему эта история так сильно на нее подействовала? Наконец, Мэри сказала:

— Могу я к нему поехать, мэм?

— Разумеется, — отвечала мистрис Остин, — Послушайте, Мэри, вы должны рассказать мне решительно все, без утайки. Я очень интересуюсь этим молодым человеком, но пока не могу вам сказать, почему. Я готова ему помочь всем, чем только могу. Если понадобятся деньги, я не пожалею ничего, не остановлюсь ни перед какими расходами. Можете быть в этом уверены. Но только вы уж ничего от меня не скрывайте. Я должна знать все.

— Извините, мэм, — отвечала Мэри, — ведь я люблю его всеми силами души.

И она рассказала своей барыне все, что знала и чему была свидетельницей.

— Это он и приходил тогда с вами в замок, этот самый Джозеф Рошбрук?

— Да, мэм, один из лакеев поступил со мной грубо, и Джо его оттолкнул. Мистер Остин услышал шум, спросил, в чем дело. Лакеи всю вину свалили на Джо, и мистер Остин приказал ему немедленно убираться. Он после того ни разу у меня не был и только недавно, несколько недель тому назад, заглянул ко мне. Вы его видели в приемной, мэм.

Мистрис Остин схватилась обеими руками за голову и сидела несколько времени молча. Потом она сказала:

— Чем он занимался в последнее время?

Мэри объяснила.

— Хорошо, Мэри, поезжайте к нему немедленно. Вам понадобятся деньги — они у вас будут, сколько бы ни понадобилось. Только дайте мне слово никому ничего пока не говорить о моем участии. Будет время, вы все узнаете.

— Вы можете положиться на меня, мэм. Сейчас уже вечер, уезжать мне поздно. Я думаю выехать завтра утром, мэм.

— И прекрасно, поезжайте утром. Я буду очень рада, если вы пробудете со мной эту ночь: мне так нужен друг… Скажите мистеру Остину, что я нездорова и вниз обедать не приду.

— Не принести ли вам обед сюда, мэм?

— Да, Мэри, принесите, — отвечала мистрисс Остин.

Вечером, пообедав слегка, мистрисс Остин несколько успокоилась и еще подробнее расспросила Мэри о своем сыне. Засыпая, она думала:

— Раз он невинен, не могут же его повесить, и, наконец, ведь он был тогда совсем ребенок. Зато какое страдание для его отца!

ГЛАВА XLV. В которой Мэри узнает то, что давно известно читателю

На следующее утро Мэри выехала из замка и на другой день в десять часов прибыла в Эксетер. Она отправилась прямо в тюрьму и без особенного труда получила свидание с Джо. Ее даже допустили к нему в камеру.

Она обвила руками шею своего названного брата и залилась слезами.

— Я знал, что вы непременно приедете, Мэри, — сказал Джо. — Садитесь, а я буду вам рассказывать, как это все произошло.

Мэри села на одну из подставок, на которых на ночь укреплялась койка, сложила руки вместе и стала внимательно слушать рассказ Джо.

— Что же вы думаете сказать на суде? — спросила Мэри, когда он кончил.

— Что же я могу сказать? Буду говорить, что я невинен — и только.

— Почему бы вам не рассказать на суде всей правды? Знаете, Джо, я часто об этом думала. Зачем вы все скрываете? Ведь этакие опасные вещи можно делать только в том случае, если требуется спасти жизнь близкого человека принятием на себя его вины.

Джо уставился глазами на каменный пол и молчал.

— Стало быть, я угадала, раз вы не возражаете? — продолжила Мэри. —Слушайте, Джо. Мне Фернес тогда же сказал, что ваши родители, должно быть, переселились в Америку, потому что он разыскивал их и нигде не мог найти. Таким образом выходит, что вы жертвуете собой совершенно напрасно.

— Допустим, что вы угадали, — отвечал, продолжая не глядеть на собеседницу, Джо. — Но ведь относительно Америки — это только одно предположение Фернеса, ничем не доказанное. Я, напротив, убежден, что если мои родители находятся в живых, то они в Англии.

— Ваш отец мог умереть.

— Если бы это было так, мать давно бы меня разыскала... Но довольно об этом, Мэри. Расскажите мне о себе.

Мэри пробыла у Джо больше часа и простилась с ним. Ей хотелось поскорее вернуться домой и рассказать обо всем мистрисс Остин. Выйдя из камеры, она прошла в приемную и увидала там жену смотрителя тюрьмы.

— Вам не нужно ли чего-нибудь? — спросила ее та.

— Воды бы напиться, — отвечала Мэри.

— Что ваш брат?

— Он невинен, право же, невинен, а между тем не хочет ничего говорить — и, конечно, будет осужден.

— Не бойтесь особенно. Он тогда был еще очень молод. Оправдают его или обвинят присяжные, во всяком случае его не повесят, а только отправят в ссылку.

— Тогда и я с ним отправлюсь, — сказала Мэри.

— Взять бы вам адвоката хорошего, если только у вас есть деньги, — сказала жена смотрителя.

— Не можете ли вы рекомендовать кого-нибудь?

— Могу — мистера Тревора. Очень знающий, очень искусный адвокат. Если кто может устроить оправдание вашему брату, так это он.

Мэри записала адрес адвоката, поблагодарила и простилась. Вернувшись в замлк, она все подробно рассказала мистрисс Остин.

— Вот вам денег, Мэри, — сказала ей та. Поезжайте в Лондон и нанимайте хорошего адвоката. Только обо мне не упоминайте. Вам удобнее действовать от своего лица, как от сестры. Вам придется пробыть в городе дня два или три. Пишите же мне.

— Буду писать, мэм.

— Адрес свой не забудьте сообщить, где вы остановитесь. Мне также, может быть, самой придется вам написать. А теперь идите спать, Мэри. Вы устали. Покойной ночи.

На другой день Мэри уехала в Лондон и посетила мистера Тревора.

Когда она рассказал адвокату, в чем дело, он помолчал несколько времени, о чем-то размышляя, потом спросил:

— Как зовут вашего брата?

— Джозеф Рошбрук.

— Рошбрук! Рошбрук! Знакомая фамилия. И даже имя одинаковое. Как странно! Именно так звали одного господина, которого я несколько лет тому назад вводил во владение большим земельным имением. И вот теперь мне предлагают защищать его тезку, обвиняемого в убийстве!

Мэри была поражена этим замечанием адвоката, но не сказала ничего.

— Вам известны какие-нибудь подробности? — продолжал мистер Тревор. — Где произошло это убийство?

— В Девоншире, несколько лет тому назад.

— А обвиняемый сидит в Эксетерской тюрьме? Пожалуйста, рассказывайте. Я должен знать все.

Мэри очень ясно, точно и обстоятельно рассказала все, что знала.

— Хорошо, — сказал мистер Тревор. — Через два дня я сам побываю в Эксетере и повидаюсь с вашим братом, а до тех пор вы предупредите его, чтобы он был со мной совершенно откровенен. Скажите, у вас с ним в Йоркшире не было ли родных?

— Нет, сэр, не было.

— А между тем — и имя, и фамилия одни и те же.

Странное совпадение! Впрочем, тот переменил фамилию, когда унаследовал поместье.

— Переменил фамилию, вы говорите? — спросила Мэри. — Значит, он теперь не Рошбрук?

Она начинала догадываться, кто родители Джо.

— Нет, не Рошбрук. Он теперь Остин. Сообщите об этом вашему брату. Если он докажет свое родство с Остинами, это будет ему полезно… Боже мой? Что с вами?.. Смитерс! Смитерс! Несите сюда воды скорее, здесь одной особе сделалось дурно.

Потрясение было слишком сильно для Мэри — она и не выдержала. Впрочем, она вскоре оправилась.

— Извините меня, сэр, но я все это время так измучилась за брата, — сказала Мэри.

— Очевидно, он юноша хороший, раз вы его так любите, — сказал адвокат.

— Хороший, сэр, — отвечала Мэри. — Я бы желала быть хотя наполовину такою, как он.

— Постараюсь сделать для него все, что могу, но только мне нужно хоть за что-нибудь ухватиться, хотя бы за малейшее доказательство. Достаточно ли вы окрепли теперь, чтобы ехать домой? А то вас проводит мой письмоводитель. Оставьте мне ваш адрес, где вы остановились.

Мэри от адвоката отправилась прямо в Эксетер и опять получила свиданье с Джо.

Как только она осталась с ним наедине в камере, она не выдержала — расплакалась и разрыдалась.

— Что с вами, Мэри? Что с вами? — испугался Джо.

— О, это ужасно? Слишком ужасно! Куда ни поверни — везде беда и горе! Что мне делать? Боже мой, что делать?

— Да что такое случилось, Мэри? — допрашивал Джо.

— Джо, я не могу от вас утаивать. Я открыла, кто ваши родители, Джо.

— Кто же они? И знают ли они, в каком я положении?

— Мать знает. Отец нет.

— Говорите скорее, Мэри.

— Ваши отец и мать — мистер и мистрис Остин.

У Джо от изумления отнялся язык. Он дико уставился на Мэри, не будучи в состоянии произнести хотя бы одно слово.

Наконец он проговорил:

— Мэри, расскажите мне все.

Окончив рассказ, Мэри сказала:

— Вы видите, мой дорогой, сомнения нет: это они. Но что же нам теперь делать? Как поступить?

— Расскажите мне что-нибудь об отце, — попросил Джо. — Как он поставил себя в обществе? Уважают ли его?

— Уважают, но только он теперь ни с кем не видится, живет затворником.

— Вы спрашиваете, Мэри, что я думаю делать? То же самое, что и раньше намеревался. Я на суде не скажу ничего. Тайна не моя. Будь, что будет!

— Джо, к вам завтра приедет мистер Тревор. Он мне поручил предупредить вас, чтобы вы с ним были совершенно откровенны, не скрывали бы от него ничего.

— Хорошо, Мэри. Вы это поручение исполнили в точности. Остальное предоставьте мне.

— До свиданья, Джо. Я теперь пойду пока. Мне еще нужно поискать себе квартиру в Эксетере и написать письмо мистрисс Остин.

Квартира для Мэри нашлась рядом с тюрьмой у жены одного из тюремных наблюдателей. Расположившись в нанятой комнате, Мэри написала мистрисс Остин письмо, в котором сообщила ей только то, что нашла адвоката и условилась с ним. Потом, совершенно разбитая, она легла в постель и во сне на время позабыла свое горе.

ГЛАВА XLVI. Наш герой мирится с той мыслию, что его повесят

На этот раз Джо с удовольствием остался один. Открытие, сделанное Мэри, его глубоко поразило и потрясло. Он оказался сыном крупного, всеми уважаемого землевладельца! И мать его, очевидно, очень милая дама — с какой любовью всегда отзывалась о ней Мэри в своих письмах! Если он нес до сих пор на себе ответственность за грех отца-браконьера, то тем более он прикроет его собою теперь, при новых условиях. Это его долг. Для него будет несмываемым бесчестьем, если его отца повесят, и все на него будут пальцами указывать, что сын выдал отца и послал его на виселицу... Нет, он тайны не выдаст никому. Она умрет вместе с ним. На родного отца он не доносчик.

Твердо принявши такое решение, Джо крепко заснул.

На следующее утро к нему в камеру явился мистер Тревор.

— Я виделся, Рошбрук, с вашей сестрой, — сказал адвокат, — она меня просила помочь вам, насколько окажется возможным. Она, вероятно, передала уже вам мой настоятельный совет — не скрывать ничего от своего защитника. Ваш юридический советник и поверенный есть в то же время ваш верный друг. Профессиональная честь обязывает его хранить всякий доверенный ему секрет, и если бы вы даже сознались ему в своей вине, он не только никому не выдаст вашей тайны, но и будет вас еще усерднее защищать, в отплату за такое доверие. Я познакомился с коронерским следствием и с приговором присяжных. Расскажите мне честно и откровенно, как было дело, а я постараюсь убедить присяжных в том, что никакого убийства вы не совершали.

— Вы очень добры, сэр. Но я вам ничего не могу сказать, кроме того, что я невинен. Клянусь вам честью, я никакого убийства не совершал.

— Но что же такое было? Скажите вы мне, пожалуйста.

— Я не могу прибавить больше ничего, сэр, кроме того, что я вам бесконечно благодарен.

— Это очень странно. Свидетельские показания все против вас. Неужели они ложны?

— Они не ложны.

— И вы все-таки невиновны?

— И я все-таки невиновен. Так и на суде буду говорить. Поручу себя присяжным, как она рассудят.

— В своем ли вы уме? Ваша сестра очень милая женщина, я принял близко к сердцу ее горе и был бы рад сделать для нее все, что только могу. Но вы рискуете жизнью, если не дадите чистосердечного признания.

— Сэр, я исполняю свой долг. Думайте обо мне, что хотите, но тайна умрет со мной.

— Для кого же вы собой жертвуете, если вы невиновны, как утверждаете вы сами и ваша сестра?

Джо не дал ответа, только присел на кровать.

— Если не вы совершили это убийство, кто же тогда?.. — допытывался мистер Тревор. — Отвечайте, иначе я отказываюсь от защиты.

— Вы только что сейчас сказали, что будете защищать меня даже в том случае, если я признаю свою вину, — возразил Джо. — Я вам говорю по всей чистой совести, что я невиновен, и вы заявляете, что в таком случае отказываетесь от ведения дела. Согласитесь, что вы очень непоследовательны.

— Мой добрейший, мне необходимо ваше полное доверие.

— Больше того, что я сказал, я не скажу. Я не просил вас меня защищать. Я о своей защите нисколько не хлопочу.

— Вам хочется, чтобы вас повесили?

— Нет, мне этого не хочется. Но если для того, чтобы меня не повесили, я должен что-нибудь говорить, — пусть лучше вешают.

— Это очень странно, — сказал мистер Тревор и прибавил, немного помолчав: — Дело обстоит так. Предполагается, что вы убили этого человека — Байрса, когда никого поблизости не было. Дознано, что вы ушли из дома с отцовским ружьем. Лесная стража показала, что вы занимаетесь браконьерством. Умышленное убийство никаким свидетельским показанием не удостоверено. Возможно, стало быть, что ружье выстрелило случайно, а вы были тогда такой маленький мальчик, почти ребенок, что со страху обежали и скрылись. Мне кажется, что такова должна быть схема нашей защиты.

— Я никогда не стрелял в человека ни нечаянно, ни нарочно, — отозвался Джо.

— Так кто же выстрелил из ружья? — спросил мистер Тревор.

Джо не отвечал.

— Рошбрук, — сказал мистер Тревор, — я боюсь, что ничем не могу быть вам полезен при таких условиях. Если бы не слезы вашей сестры, я бы не взялся защищать вас. Вашего поведения я понять никак не могу, мотивы ваших поступков для меня совершенно необъяснимы, поневоле приходится думать, что вы совершили преступление и не хотите сознаться в нем никому, даже своим лучшим друзьям.

— Можете думать обо мне, что хотите, сэр, — отвечал Джо, — и пусть меня обвинят, пусть приговорят к казни, во знайте: клянусь вам спасением моей души, что я невинен. Я вам очень благодарен, сэр, за ваше участие ко мне, искренно признателен вам и за ваш отзыв о моей сестре Мэри. Но больше ничего не могу сказать вам.

— После такого категорического заявления мне остается только уйти, — сказал мистер Тревор. — Ради вашей сестры я буду защищать вас, как смогу и сумею при подобных условиях.

— Очень, очень вам благодарен, сэр, — отвечал Джо. — Поверьте, это не фраза, я от всей души вас благодарю.

Мистер Тревор с минуту смотрел на нашего героя. Что-то в нем было такое светлое, ясное, прямое и искреннее, что адвокат глубоко вздохнул, уходя из камеры.

Следующее его свидание с Мэри было непродолжительно Он сказал ей, что упорство ее брата до невозможности затрудняет защиту, но что все-таки он, Тревор, попробует его защитить.

После свидания с Тревором Мэри поспешила уехать в Остин-Голль. Она сейчас же прошла к мистрис Остин и передала ей мнение Тревора, а также сообщила о непонятном для адвоката упрямстве Джо.

— Мэм, — сказала Мэри после небольшого колебания, — я считаю, что в этом деле я не должна иметь от вас никаких секретов. Надеюсь, вы не будете гневаться, если я вам скажу, что мне удалось открыть тайну, которую вы от всех скрываете.

— А именно, Мэри, какую тайну вы открыли? — спросила мистрис Остин, с тревогой вглядываясь в лицо своей доверенной служанки.

— Я открыла, что Джозеф Рошбрук ваш сын, — сказала Мэри, становясь на колени и целуя руку матери своего названного брата, которого она так искренно любила. — Но вы не бойтесь, эта тайна останется при мне! — прибавила она.

— Я и не пытаюсь отрекаться, я бы все равно сама вам это вскоре же сказала, — отвечала мистрис Остин. — Но как вы сделали это открытие, Мэри?

Мэри объяснила.

— Мистеру Тревору я ничего не сказала, — прибавила она, — но скрыть от Джо я была не в силах. Уж вы не сердитесь.

— А что сказал на это мой бедный мальчик?

— Он сказал, что не хочет видеться с вами, пока не кончится суд. О, мэм, какое тяжкое самопожертвование! Но я его не браню. Это его долг.

— Мэри, я боюсь не за сына. Как бы то ни было, он невинен. Я боюсь за мужа. Если он услышит об этом процессе — Боже мой, что с ним будет! Я и представить себе не могу. Как бы это от него скрыть? Бог видит, что он уже и так достаточно много выстрадал… Однако, что же это я говорю? Я вздор болтаю.

— О, мэм, я знаю все! Между вами и Джо я не могла остаться с завязанными глазами. Когда я сказала Джо, что это дело рук его отца, он ничего мне не возразил, промолчал. Не отвечайте и вы, мэм. Промолчите. О своем подозрении я никому ничего не скажу, из меня клещами не вырвут того, что я знаю.

— Я вам верю, Мэри. Может быть, оно и к лучшему, что вы все узнали. Когда же будет суд?

— Говорят, сессия с присяжными заседателями откроется завтра утром.

— О, как бы мне хотелось его обнять поскорее! — воскликнула мистрис Остин. — Дитя мое! Сын мой! Мальчик мой Джо!

— Я понимаю, как должен быть страшен для вас, как для матери, этот процесс!.. Только бы его не осудили!..

— Да, только бы не осудили… А если осудят — о, я не знаю, что тогда будет!.. Мэри, вам лучше вернуться в Эксетер. Поезжайте туда, но пишите мне каждый день. Будьте при нем, поддерживайте его и укрепляйте. Да услышит милосердый Бог молитвы несчастной измученной матери! А теперь оставьте меня одну. Да благословит вас Бог, хорошая, добрая женщина! Да подкрепит Он вас! Прощайте пока.

ГЛАВА XLVII. Суд

Мэри возвратилась в Эксетер. На следующий день предстояло разбирательство дела Джо. Она полагала, что ей гораздо лучше находиться при Джо, своем названном брате, чем быть свидетельницей мучений мистрис Остин, которых она все равно не могла облегчить. Мистер Тревор попытался еще раз урезонить своего подзащитного, но наш герой остался при прежнем решении. На суд мистер Тревор вышел мрачный и недовольный, но, тем не менее, исполнил свой долг. Джо посадили за решетку, но его наружность настолько не соответствовала предъявленному к нему обвинению, что публика сразу стала его жалеть. Зрители ожидали увидеть на скамье подсудимых какого-нибудь опустившегося негодяя, а перед ними был красивый и изящный юноша интеллигентного вида, державший себя с полным достоинством, без робости, но и без малейшей дерзости. Отпечаток грусти лежал на всей его фигуре и лицо его было очень бледно, но это ни в каком случае не могло служить доказательством его виновности. Сидеть на скамье подсудимых всякому тяжело, даже хотя бы и невиннейшему из людей.

Состав присяжных был избран, и они заняли свои места. Суд открылся. Прочитали обвинительный акт.

— Дело началось восемь лет тому назад, — заметил судья, взглядывая на подсудимого. — Обвиняемому было тогда, должно быть, очень немного лет. Он был еще в детском возрасте.

— Возраст был детский, но преступление далеко не детское, — заметил коронный обвинитель.

По мере того, как судебное следствие подвигалось вперед, симпатии публики к подсудимому уменьшались. Он сидел, опустив голову и плотно сжав губы.

Обвинитель сказал свою речь. Поднялся мистер Тревор, защитник подсудимого.

Он начал с того, что назвал в высшей степени смешною самую мысль о том, будто такой ребенок, каким был восемь лет тому назад подсудимый, мог совершить столь тяжкое преступление.

— Взгляните на него, господа присяжные заседатели! Убийство разносчика Байрса совершено более восьми лет тому назад. Моему подзащитному и сейчас-то на вид не больше семнадцати. Сколько же лет ему было тогда? Он и ружья-то не мог тогда, вероятно, поднять.

— В деле нет сведений о возрасте подсудимого, — заметил судья.

— Нельзя ли нам узнать, сколько ему лет? — спросил один из присяжных.

— Всего лучше на этот вопрос может ответить сам подсудимый, — отвечал судья. — Подсудимый, сколько вам лет? Вам уже есть семнадцать?

— Мне двадцать второй год, милорд, — отвечал Джо, не обращая внимания на кивки головой, которые делал ему защитник.

Мистер Тревор только губы прикусил на такую неуместную правдивость нашего героя. Ссылка на молодость подсудимого была одним из немногих козырей, имевшихся в руках защитника, и этот козырь у него вырвал сам же подзащитный!

Мистер Тревор, однако, не сдался. Он указал присяжным на неясность свидетельских показаний и закончил свою речь так:

— Без всякой предвзятости в пользу подсудимого, господа присяжные заседатели, мне все дело представляется в таком виде. Допустим, что разносчик Байрс погиб от руки подсудимого Рошбрука. Ни отрицать, ни утверждать это у нас нет оснований, потому что свидетельские показания не дают для этого достаточных данных. Встреча подсудимого с Байрсом была совершенно случайной. Убивать Байрса у него не было никаких причин. Его смерть ни на что не была нужна подсудимому. Ружье могло выстрелить только случайно. Выстрел оказался роковым, но это не вина моего клиента, с его стороны злой воли не было. С перепуга он не придумал ничего лучше, как убежать и скрыться. Поступок совершенно ребяческий, господа присяжные, но ведь сколько же ему было тогда лет? Не более двенадцати. Так я объясняю себе, и совершенно беспристрастно, это дело, и я думаю, господа присяжные заседатели, что ваш здравый смысл и ваша интеллигентность несомненно побудят вас со мной согласиться и разделить мой взгляд.

— Таково ваше личное мнение, мистер Тревор, — сказал судья. — Значит ли это, что и подсудимый основывает на такой версии свое оправдание?

Мистер Тревор слегка замялся.

— Милорд, — сказал он, — мой подзащитный виновным себя не признает.

— Это я уже знаю, но желательно установить, признает ли он все-таки, что ружье выстрелило нечаянно, так как он не имел никакой нужды убивать разносчика?

— Милорд, я обязан заявить, что мой подзащитный ничего подобного не признает.

— Я полагаю, принимая во внимание всю совокупность обстоятельств, что для вас было бы гораздо надежнее придерживаться именно такого способа защиты… Впрочем, это ваше дело, — мягко заметил судья.

Перед мистером Тревором вставала дилемма. Он не знал, на что решиться. Утверждать положительно, что ружье выстрелило случайно? А вдруг подсудимый возьмет да и скажет, что выстрела совсем не было? Между тем, только при этом условии и можно было надеяться на удовлетворительный исход процесса. Мистер Тревор заметил, что его нерешительности все удивляются — судья, и присяжные, и коронный обвинитель. Весь состав суда.

— Итак, вы утверждаете, что ружье выстрелило случайно? — ребром поставил вопрос судья.

— Милорд, я не делал выстрела из ружья, — заявил Джо твердым, спокойным голосом.

— Подсудимый сам за меня ответил на вопрос, — сказал мистер Тревор. — Мы оба отлично понимаем, что если бы мы признали факт нечаянного выстрела, то судьба подсудимого была бы вверена надежному и интеллигентному составу присяжных, но факт остается фактом: мой подзащитный выстрела не делал и совершенно не виновен в убийстве, которое ему приписывается.

Мистер Тревор чувствовал, что дело проиграно. Однако он опять поднялся с места и обратился к присяжным с сильной речью. Но все чувствовали, что это одна декламация, что убедительных доводов у защитника нет. Коронный обвинитель сделал возражение, искусно суммируя данные следствия и группируя улики, и настаивал на обвинительном приговоре. Присяжные ушли совещаться и довольно скоро вынесли вердикт: да, виновен, но заслуживает снисхождения.

Приговор судьи был — обратиться через министра юстиции к королевскому милосердию для замены установленного законом наказания ссылкой.

Джо ничего не сказал, только низко опустил голову. Его отвели обратно в его камеру, где вокруг его шеи сейчас же обвились руки плачущей Мэри.

— Мэри, вы очень меня браните? — спросил Джо.

— Браню? — отвечала она. — Я перед вами преклоняюсь.

— Мэри, меня ведь могут и казнить. Королевское милосердие не всегда в подобных случаях применяется. Как взглянет министр юстиции. Но я знаю, что я невинен, и верю, что небо для меня открыто.

Тут ему вспомнилась Эмма Филипс — и он закрыл себе лицо обеими руками.

— Что она подумает обо мне! — размышлял он. — Что я для нее теперь! Осужденный преступник! Каторжник! Это для меня тяжелее всего.

— Джо, — сказала Мэри, до сих пор молча плакавшая, — мне надобно будет уехать. Вы можете с ней повидаться теперь?

— Она сама не захочет со мной видеться! Она меня уже презирает! — отвечал Джо.

— Что? Ваша мать презирает своего благородного, великодушного сына? Как могло прийти вам это в голову Джо?

— Мэри, я подразумевал не ее, я про другую думал, — возразил Джо. — Конечно, я очень рад буду повидаться с матерью.

— Тогда я сейчас еду. Вспомните, как она тревожится и тоскует. Я возьму почтовых и выеду сегодня в ночь. Завтра утром я уже буду в замке.

— Поезжайте, дорогая Мэри. Да благословит вас Бог! Поспешите к моей бедной матери и передайте ей, что я совершенно — да, совершенно — спокоен и покоряюсь судьбе.

Мэри ушла, а Джо, у которого разрывалось сердце, когда он говорил о своем спокойствии и покорности судьбе, повалился, как сноп, на тюремную койку и дал полную волю, уже совершенно себя не сдерживая, своему бесконечному горю и безысходной тоске.

ГЛАВА XLVIII. В которой все действующие лица, кроме главного героя, приходят в движение

Мэри уехала на почтовых и еще до рассвета прибыла в Остин-Голль. Она прошла к себе в комнату и просидела там до тех пор, пока не принесли утреннюю почту. Ей хотелось перехватить газеты, чтобы дворецкий не успел послать их мистеру Остину и чтобы тот не прочитал судебной хроники. Это было тем легче устроить, что мистер Остин вообще редко читал газеты. Потом, в обычный час, она явилась к мистрис Остин и сообщила ей печальное известие. Мистрис Остин велела Мэри рассказать прислуге, что барыня едет навестить одну свою хорошую приятельницу и там ночует, а экипаж отошлет домой и что она берет Мэри с собой. Уложивши чемоданы, мистрис Остин уехала с Мэри и вечером прибыла в Эксетер.

Если мистер Остин не читал газет, то другие зато читали, и в числе этих других был майор Мэк-Шэн, который сидел с О’Донагю и обеими дамами у себя в библиотеке, когда принесли почту. Судебный отчет как раз попался ему на глаза, и он громко засвистал от удивления.

— В чем дело, мой дорогой? — спросил О’Донагю.

— Убийственное дело, мой дорогой, — отвечал Мэк-Шэн. — Только вы мне не мешайте, дайте дочитать, а то у меня дух захватывает.

Мэк-Шэн прочитал весь отчет и, не говоря ни слова, передал газету О’Донагю. Когда тот прочитал, Мэк-Шэн знаком выманил его из комнаты.

— Мне не хочется, чтобы узнала мистрис Мэк-Шэн, — сказал он. — Очень уж она огорчится. Она его так любила! Мечтала усыновить… Но что же делать теперь, О’Донагю? Что нам делать? Ясно вполне, что бедный мальчик не пожелал выдать отца и принял вину на себя. Что нам делать?

— По-моему, ехать сейчас же в Эксетер, — сказал О’Донагю.

— И повидаться с ним, — подтвердил майор.

— Прежде чем мы увидимся с ним, надобно будет повидаться с его адвокатом и рассказать ему все, что мы знаем об отце Джо. Он даст нам совет, каким путем добиться отмены приговора.

— А как мы объясним нашим дамам свой отъезд? — спросил майор.

— Своей жене я скажу правду, она секрета не разболтает, — сказал О’Донагю. — А вы для своей можете что-нибудь придумать.

— Бедняжка! Никогда я ее не обманывал, а теперь поневоле приходится. Пусть ваша жена скажет, что вам необходимо съездить в Лондон, и что хорошо бы мне поехать с вами.

— Быть по сему! — воскликнул О’Донагю. — Я пойду объясняться с дамами, а вы распорядитесь насчет лошадей.

Два часа спустя оба джентльмена катили на почтовых по дороге в Эксетер. Приехали туда вечером и остановились в лучшей гостинице.

В то же самое время в Эксетер прибыла и мистрис Остин в сопровождении Мэри и остановилась в другой гостинице. Время было позднее, и визит к Джо пришлось отложить до утра.

Обе женщины отправились в тюрьму утром, а тем временем О’Донагю и Мэк-Шэн посетили мистера Тревора.

Мы не будем описывать раздирательную сцену свидания матери и сына в тюрьме после такой долгой разлуки. Читатель легко себе представит, что такое это было.

— Бедный, бедный, мой мальчик, какую горькую чашу ты пьешь! За что? — восклицала в отчаянии мистрис Остин. — Боже праведный, да взгляни же на него, да сжалься же над ним! Помоги ему!

— Он мне поможет, я знаю, — сказал Джо. — Он даст мне нужную силу. Только, мама, я прошу тебя об одном: съезди к Эмме и объясни ей, что я не виноват. Я все перенесу, только не ее презрение.

— Хорошо, дитя мое, я съезжу непременно. Я буду любить ее — для тебя…

Оставим мать и сына беседовать между собою и проследим за Мэк-Шэном и О’Донагю, явившимися к мистеру Тревору.

Мэк-Шэн объяснил ему причину своего прихода. Мистер Тревор пожаловался на чрезмерное упрямство нашего героя, сделавшее совершенно невозможным более благоприятный исход процесса.

— Тут какая-то тайна, — прибавил он, — в которую я никак не мог проникнуть.

Мэк-Шэн взял на себя объяснить мистеру Тревору эту тайну, благо он сам довольно верно угадал. Давая характеристику Рошбрука старшего, майор сослался на О’Донагю, который вполне подтвердил его слова.

— Этот отец совершенно скрылся из вида, вы говорите? — спросил мистер Тревор.

— Совершенно. Я нигде не мог отыскать его следов, — отвечал майор.

— Я говорил сестре моего клиента… — начал было мистер Тревор, но майор перебил его.

— У него нет сестры, — сказал он.

— Есть, и очень приятная молодая женщина. Она приезжала в Лондон просить меня, чтобы я принял на себя защиту ее брата.

— Это странно, — задумчиво произнес майор. — При этом я заметил ей, что мне два раза в жизни пришлось иметь дело с фамилией Рошбрук: один раз по поводу огромного наследства, а другой раз — по такому грустному делу.

— То есть, как это? — спросил Мэк-Шэн.

— А так, что одного Рошбрука я вводил во владение большим состоянием. Я спрашивал сестру вашего молодого друга, нет ли у них родственников, но она ответила, что нет.

— У молодого Рошбрука сестры нет, я это знаю наверное, — сказал майор.

— Помню также, что тот господин, которого я вводил во владение, рассказывал, что он служил в армии офицером.

— Так это Рошбрук и есть, — вскричал Мэк-Шэн. — Только уж в офицеры-то он сам себя произвел. Сам себе выдал патент. Где он теперь, вы не знаете?

— Он живет в графстве Дорсет, в своем имении, — сказал мистер Тревор. — Он получил в наследство все остинские поместья и переменил фамилию. Он теперь не Рошбрук, а Остин.

— Он!.. Это он!.. Присягу даю, что он! — вскричал майор Мэк-Шэн. — Понимаю теперь, почему этот господин ни за что не пожелал сделать мне визита и предпочел запереться у себя в доме. Извините меня, мистер Тревор, но я попрошу вас описать мне мистера Остина подробно, потому что я никогда его не видал.

— Высокий, стройный мужчина с военной выправкой. Манеры резкие, но не мужицкие. Черные волосы и глаза. Орлиный нос. Я описываю по памяти…

— Это он! — вскричал О’Донагю.

— А жену его вы видели? — спросил Мэк-Шэн.

— Нет, не видал.

— А я встречал ее довольно часто, — сказал майор. — Она очень хорошая женщина. В доме у них я не был ни разу. Заехал, оставил карточку — и больше ничего. Он мне визита не отдал. Но с ней я встречался несколько раз. Впрочем, что вы ее не знаете, это не важно. Скажите мистер Тревор, что теперь нам делать?

— Правду вам сказать, я еще не приготовился дать вам совет. Случай такой трудный. По моему, вам теперь пока нужно повидаться с молодым Рошбруком и попробовать, нельзя ля из него что-нибудь вытянуть. А завтра заходите ко мне. Я до тех пор что-нибудь придумаю и посоветую вам.

Мэк-Шэн и О’Донагю явились в тюрьму. Тюремщик сообщил, что у заключенного сидят две дамы, но сидят уже давно, часа три, и вероятно скоро выйдут.

— Мы подождем, — сказал О’Донагю.

Четверть часа спустя в приемной показались мистрис Остин и Мэри. На мистрис Остин был большой плотный вуаль. В приемную она зашла для того, чтобы выпить воды, так как ей все время делалось дурно. Мужчины встали, когда они вошли. Мистрис Остин сейчас же узнала Мэк-Шэна. Соображение, чем может кончиться их встреча, если он ее узнает, молнией обожгло ее и без того уже расстроенный мозг, и она без чувств опустилась на первый попавшийся стул.

Мэри бросилась за водой, а мужчины подбежали приводить мистрис Остин в чувство. Вуаль откинули. Мэк-Шэн сейчас же узнал мистрис Остин и убедился окончательно, что Рошбрук и Остин — одна и та же личность.

Как только больная дама начала приходить в чувство, Мэк-Шэн из деликатности отошел прочь сам и отозвал О’Донагю. Оба направились в камеру к узнику. Свидание вышло радостное, трогательное. Мэк-Шэн сразу же приступил к делу и заявил Джо прямо и откровенно, что он, майор, знает, кто настоящий убийца, что этот убийца — собственный отец Джо. Наш герой, как и раньше, не пожелал признаться ни в чем. Он выразил большую радость, что его друзья, которых он так глубоко уважает и так сердечно любит, верят в его невиновность, но сказать что-нибудь новое по делу не находит возможным, предпочитая лучше невинно пострадать. Так О’Донагю с Мэк-Шэном и ушли, ничего не добившись. Они решили предпринять какие-нибудь шаги уже без ведома Джо, удивляясь все-таки силе его характера, его мужеству, его геройской решимости пожертвовать собой ради недостойного отца.

ГЛАВА XLIX. Свидание

На следующее утро Мэк-Шэн и О’Донагю направились к мистеру Тревору и после получасовой беседы с ним условились сделать попытку повидаться с Остином, а потом приехать опять в город и сообщить о результате свидания адвокату. Со всей быстротой, на какую только была способна четверня почтовых, понеслись они прямо в Остин-Голль и приехали туда в шесть часов вечера.

Случилось так, что накануне вечером Остин хватился своей жены. Лакей доложил то, что слышал от Мэри, и Остин, находившийся в беспокойном настроении духа, послал спросить у кучера, который отвозил барыню, действительно ли подруга барыни так сильно больна. Кучер ответил, что он отвез мистрис Остин совсем не к подруге, а на почтовую станцию, где барыня наняла почтовых лошадей и куда-то уехала. Подобная таинственность не могла понравиться человеку с таким темпераментом, каким отличался мистер Остин. Он стал сердиться и волноваться. Проведя бессонную ночь, он весь следующий день с тоской и тревогой поджидал возвращения жены. Вдруг на дворе послышался стук колес, и у крыльца остановился экипаж Мэк-Шэна.

На вопрос, дома ли мистер Остин, лакей ответил, что сейчас узнает. Мистеру Остину показалось, что этот визит имеет связь с отсутствием мистрис Остин. Он велел человеку принять гостей и провести их к нему. Когда лакей объявил их фамилию, Остин обомлел, но сдержался и остался стоять у стола, выпрямившись во всей своей высокий рост.

— Мистер Остин, — сказал О’Донагю, — мы решились приехать к вам по одному чрезвычайно важному делу. Как мистера Остина, мы не имеем удовольствия вас знать, но раньше мы вместе с вами служили его величеству в одном полку.

— Я и не думаю отрицать, господа, что вы раньше знали меня при другой обстановке, — гордо отвечал мистер Остин. — Не угодно ли вам сесть и объяснить мне, чему я обязан удовольствием видеть вас у себя.

— Позвольте осведомиться, мистер Остин, — сказал Мэк-Шэн, — читали ли вы газеты за эти последние дни?

— Нет, не читал. Кстати, вы мне напомнили: за последнее время мне по какой-то причине стали очень неаккуратно их подавать.

— Вероятно, по той же причине, по которой и мы к вам приехали.

— Могу я узнать, что же это за причина? — спросил удивленный Остин.

— Суд, вердикт и приговор над Джозефом Рошбруком, обвинявшимся в убийстве некоего Байрса, — отвечал Мэк-Шэн. — Мистер Остин, вы, конечно, знаете, что это ваш сын?

— Следовательно, вы его видели, и он вам это сказал?

— Видеть мы его видели, но только он нам ничего не говорил, — сказал О’Донагю. — Надеюсь, однако, вы не станете отрицать, что он ваш сын?

— Не понимаю, с какой стати вы явились допрашивать меня, — возразил Остин. — Положим, у меня есть сын, и этот сын обвинен в убийстве. Вам-то какое до этого дело, господа?

— Во-первых, мистер Остин, позвольте мне вам доказать, что это действительно ваш сын, — сказал майор. — Вы жили в Грасфорде, где совершилось убийство. После убийства ваш сын убежал и попал к капитану, теперь генералу, О’Донагю. От него он перешел ко мне. Я его усыновил и поместил в пансион, там его узнал Фернес, бывший народный учитель, и хотел на него донести. Тогда ваш сын скрылся, и с тех пор я не видал его до вчерашнего утра. Я пришел к нему в эксетерскую тюрьму и имел с ним свидание сейчас же после того, как от него вышла мистрис Остин.

Остин был ошеломлен. Так вот причина отсутствия мистрис Остин! Нечего больше и запираться, что Джо его сын. С минуту помолчав, он сказал:

— Я вам обязан огромною благодарностью за вашу бесконечную доброту к моему сыну, майор Мэк-Шэн. Я очень огорчен за него, что он попал в такое положение. Зная об этом, я могу принять свои меры, похлопотать. Сделаю все, что только в моей власти. Есть и другие Рошбруки, и вы не должны удивляться, господа, что я не сразу согласился признать, что такая печальная катастрофа случилась именно с моим сыном, а не с кем-нибудь другим из Рошбруков. О том, что к нему поехала мистрис Остин, я не имел ни малейшего представления. Раз она там, для меня уже нет никакого сомнения, что это он, но до сих пор она от меня все скрывала.

Остин говорил с Мэк-Шэном спокойно, но это не значит, что он действительно был спокоен. С первых же минут свидания он все время находился в крайнем возбуждении и делал над собой нечеловеческие усилия, чтобы сдержаться. Эта внутренняя мука под конец настолько отразилась на его лице, что О’Донагю сказал:

— Мистер Остин, не позвонить ли, чтобы принесли воды?

— Нет, сэр, благодарю вас, — отвечал Остин, тяжело дыша.

— После того, как вы признали, что Джозеф Рошбрук ваш сын, ваша плоть и кровь, — сказал майор, — могу ли я спросить вас, мистер Остин, что же вы намерены сделать, чтобы ему помочь? Ведь не предоставите же вы делу идти своим чередом, не доведете же вы собственного единственного сына до пожизненной ссылки?

— А что же я могу сделать, господа? Его судили, приговорили. Если мне удастся что-нибудь выхлопотать… но нет, на это нет ни малейшей надежды.

— Мистер Остин, если бы он был виновен, я бы вмешиваться не стал. Но он, по-моему, нисколько не виновен. Или вы этого не думаете?

— Я убежден, что он не совершал этого убийства. Но суд признал его виновным. Горю помочь уже нельзя.

— Можно, мистер Остин, если настоящего убийцу вывести на свежую воду.

— Д-да, в-вот если т-так, — проговорил Остин, весь дрожа и стуча зубами.

— Должен ли я донести на него, мистер Остин?

— Да вы разве знаете, кто настоящий убийца? — спросил Остин, вставая на ноги.

— Да, Рошбрук, знаю, — не прокричал, а прогремел майор ужасным голосом. — Настоящий убийца — ты!

Больше выдержать Остин не мог. Он, как подстреленный, рухнул на пол. О’Донагю и Мэк-Шэн бросились ему помогать, подняли его с пола, но он был без чувств. Они позвонили на помощь. Сбежалась прислуга. Послали за докторами. Мэк-Шэн и О’Донагю, понимая, что теперь Остина необходимо оставить в покое, поспешили уехать из замка. Как раз в это время к крыльцу подъезжала почтовая карета с мистрис Остин и Мэри.

ГЛАВА L. В которой дела принимают оборот, вполне удовлетворяющий читателя

Только с помощью прибывших врачей удалось привести мистера Остина в чувство. Но рассудок к нему не вернулся. Он дико бредил, и доктора объявили воспаление мозга. В бреду он постоянно упоминал имя Байрса, и как только доктора ушли, мистрис Остин поспешила выслать из комнаты всю прислугу за исключением Мэри. Прислуга удалилась с большой неохотой, потому что любопытство ее было страшно возбуждено. Лакеи и горничные пожимали плечами, перешептывались, сообщая друг другу разные догадки, повторяли отдельные слова, сказанные в бреду их барином, и вообще решили, что дело нечисто. К такому заключению пришла единогласно вся лакейская. Мистрис Остин все время находилась при муже. Она отлично сделала, что выслала прислугу, потому что ее муж в бреду отчетливо воспроизвел всю сцену своего столкновения с Байрсом, называл сам себя убийцей, сжимал кулаки, дико хохотал — и под конец стал горько плакать, раскаиваясь, зачем он все это сделал.

— О, Мэри, чем же это все кончится? — воскликнула мистрис Остин.

— Чем всегда кончается всякий грех: горем и гибелью, — отвечала Мэри, скорбно складывая руки и плача. — О, мэм, я ведь и сама большая грешница. Вы всю мою жизнь знаете, я вам ее рассказала. Я боюсь, что меня самое впоследствии ожидает грустный конец.

— Ну, как же вы сравниваете, Мэри: вы никого не убивали, во-первых, а во-вторых — давно перестали грешить.

— Я уверена, что и мой барин давно раскаялся.

— Да, Мэри, он страшно каялся. Сделал он это сгоряча, в минуту гнева, а испортил себе всю жизнь. С тех пор он не имел ни минуты счастья, ни минуты покоя, да и на том свете не получит успокоения.

— Получит мэм, если раскается, если успеет покаяться перед людьми.

Лихорадка и бред продолжались несколько дней. За больным ходили только мистрис Остин и Мэри, больше никто. Прислугу к нему так и не допускали. Мэри написала нашему герою обо всем и получила ответ в ответ на уведомление, что он будет отправлен в ссылку лишь через несколько недель, а до тех пор будет сидеть все в том же эксетерском остроге. Мэри он просил остаться при его матери до тех пор, пока в ту или другую сторону не разрешится болезнь его отца. Далее Джо писал, что надеется непременно повидаться с Мэри перед отъездом в ссылку, так как ему необходимо переговорить с ней о многом и, кроме того, он имел в виду оставить ей полную доверенность по всем своим делам. В лондонских газетах он случайно прочитал объявление, напечатанное его портсмутскими друзьями, умоляющими всех знающих его лиц сообщить им о нем какие-либо сведения. За сообщение предложена награда в 100 фунтов стерлингов. Это его напугало. Он боится, что кто-нибудь возьмет да и напишет им про суд и приговор. Пусть Мэри пишет ему каждый день хотя две-три строчки в виде бюллетеней. В заключение Джо просил передать от него горячий привет его матери.

Мэри исполнила просьбу и стала писать ему аккуратно каждый день. От прислуги не укрылось, что между замком и каким-то заключенным в эксетерском остроге ведется ежедневная переписка о здоровье мистера Остина. Разумеется, об этом вскоре же узнали все. В Остин-Голль делались визиты, сыпались визитные карточки. Сказать правду, тут было больше любопытства, чем соболезнования. Мэк-Шэн и О’Донагю ежедневно присылали справляться о здоровье больного, надеясь улучить минуту для нового разговора с Остином.

Предсказанный врачами кризис наступил. К мистеру Остину возвратился рассудок. Но вместе с тем исчезла всякая надежда на то, что он встанет с постели. Об этом сообщили мистрис Остин. Та стала плакать и говорить мужу, что она желала бы… желала бы… но чего она желала бы — так она и не решилась сказать. Тогда Мэри, улучив минуту, когда мистрис Остин вышла из комнаты, смело объявила мистеру Остину, что он должен скоро предстать перед Всевышним Судией, и умоляла его скинуть прочь гордость и оказать должную справедливость своему благородному сыну, который за него страдает. Прежде, чем умереть, пусть он удостоверит невинность своего единственного сына, наследника его имени и состояния.

Тяжело было гордому сердцу мистера Остина согласиться на то, чего от него требовала Мэри. Но в конце концов он согласился. Мэри высказала ему все это рано утром. Весь день до вечера он пролежал с закрытыми глазами, ни слова не говоря. Вечером он сделал жене знак, чтобы она наклонилась к нему, и едва слышным полушепотом велел ей пригласить в замок мирового судью. Желание его было немедленно исполнено. В Остин-Голль приехал сосед-судья, с которым Остин был в очень хороших отношениях. Остин изложил свое показание в коротких словах, судья составил протокол, Мэри приподняла Остина и дала ему в руки перо. Он подписался под протоколом.

Дело было сделано. Борьба долга с гордостью закончилась победою долга, но эта победа дорого обошлась самому Остину. Когда Мэри стала вынимать у него из рук перо, пальцы его судорожно сжались, а голова откинулась назад. Мистер Остин испустил дух, прежде чем успели засохнуть чернила на его подписи.

Джентльмен, приезжавший в качестве судьи свидетельствовать показание мистера Остина, уехал из замка, не повидавшись с мистрис Остин, которую он счел неделикатным беспокоить при таких грустных обстоятельствах. Когда за ним прислали из замка, он сидел в гостях у Мэк-Шэна и О’Донагю, причем на разные лады обсуждалась болезнь мистера Остина по слухам и по догадкам. О’Донагю и Мэк-Шэн секрета не разгласили, но попросили приятеля, когда он кончит дело в замке, вернуться опять к ним. Он так и сделал и сообщил им о случившемся событии.

— Теперь не надобно терять времени, — сказал Мэк-Шэн. — Позвольте мне, пожалуйста, снять копию с его показания.

Мэк-Шэн уселся списывать копию, а О’Донагю принялся рассказывать судье историю нашего героя — конечно, в общих чертах. Когда судья засвидетельствовал копию, О’Донагю и Мэк-Шэн приказали подавать лошадей и помчались в Лондон. Там, несмотря на полночь, они постучались в частную квартиру мистера Тревора и вручили ему драгоценный документ.

— Для такого дела не жаль и расстаться с мягкой постелью, — сказал мистер Тревор. — Вы меня очень обрадовали этой бумагой, майор Мэк-Шэн. Мы должны завтра же явиться к министру, и я не сомневаюсь, что молодой человек будет немедленно освобожден, вступит во владение своим поместьем и сделается украшением и гордостью своего графства.

— И всей старой Англии! — подкрепил Мэк-Шэн. — Однако позвольте пожелать вам спокойной ночи.

Прежде чем лечь спать, майор Мэк-Шэн написал мистрис Остин письмо и отправил его с эстафетой. В письме он только сообщал одни голые факты, воздерживаясь от всяких комментариев.

Но мы должны вернуться в Портсмут. Объявление, сделанное мистером Смоллем, не укрылось от пронырливых глаз полицейского констебля, арестовавшего нашего героя. 100 фунтов были не маленькой прибавкой к тем двумстам, которые он уже получил за поимку «преступника». Взяв наружное место в почтовом дилижансе, он поехал в Портсмут и явился к мистеру Смоллю, которого он застал в конторе вместе с мистером Сликом. Объяснивши, в чем дело, он так заинтересовал мистера Смолля, что тот сейчас же поспешил выдать ему чек на всю обещанную сумму. Констебль без всяких церемоний сообщил, что наш герой судился за убийство, признан виновным и приговорен к ссылке, а также, что его настоящая фамилия не О’Донагю, а Рошбрук.

Для мистера Смолля это было тяжким ударом. Расспросив констебля о подробностях, он отпустил его и стал советоваться с мистером Сликом. Скрывать факт было бесполезно. Необходимо было сейчас же сообщить его мистрис Филипс и Эмме, тем более, что Эмма уже знала, что у ее возлюбленного есть какая-то тайна, так что известие не должно было ее поразить неожиданностью.

Сначала известие сообщили мистрис Филипс, которая пришла в большое отчаяние. Она долго не решалась передать злую весть Эмме, которая и так уже вся извелась от тоски по возлюбленному. Наконец, ей все-таки сказали, хотя и очень, очень осторожно. Однако Эмма была потрясена значительно меньше, чем ожидали.

— Я давно приготовилась услышать что-нибудь в этом роде, — сказала она, плача на груди у матери. — Но я не верю, что он это сделал. Он, еще когда ребенком был, говорил мне, что он этого не делал, и с тех пор постоянно это утверждал. Мама, я должна — я хочу с ним увидеться.

— Что ты, дитя мое! Ведь он в остроге.

— Не отказывай мне в этом, мамочка. Ты представить себе не можешь, что со мной делается. Я сама до этой минуты не знала, насколько сильно я его люблю. Я должна с ним увидеться. Я этого хочу. Если ты хотя сколько-нибудь дорожишь, мамочка, моей жизнью, ты мне не откажешь.

Мистрис Филипс поняла, что спорить бесполезно, и посоветовалась с братом. Мистер Смолль сперва попробовал урезонить Эмму, но когда это не помогло, согласился на ее просьбу. В тот же день он помчался с племянницей в Эксетер, погоняя ямщиков и не останавливаясь на ночь.

Тем временем мистрис Остин переживала ужасную тревогу. Ее муж лежал мертвый, сын сидел в остроге, обвиненный в убийстве и приговоренный к ссылке. Она знала, что муж сделал какое-то признание, но в точности ей не было известно, в чем оно заключалось. Его содержание было известно только присутствовавшему судье. Кроме Мэри, ей не с кем было поделиться своими страхами, не у кого было спросить совета. Одну минуту она думала послать за судьей, но потом сообразила, что это сочтут неприличным, и продолжала мучиться и терзаться. Письмо от майора Мэк-Шэна, которое ей подали перед вечером, разом оживило ее. Она почувствовала, что ее сын спасен.

— Милая Мэри, читайте! — вскричала она. — Он спасен.

— Можете ли вы обойтись без меня, мэм? — спросила Мэри, возвращая письмо.

— Обойтись без вас? О, да, могу! Поезжайте скорее, Мэри, не теряйте ни минуты. Передайте ему это письмо. О, мое дитя, мое милое родное дитя!

Мэри сейчас же встала, послала за почтовыми лошадьми и через полчаса уже катила в Эксетер. Ехала она не тише Эммы с дядей и приехала очень немногим позже, чем они.

Наш герой с нетерпением ждал письма от Мэри. Пришла вечерняя почта, а ему писем не было. Бледный, измученный долгим тюремным заключением, ходил он по камере из угла в угол, как вдруг железные болты у двери отодвинулись, и в камеру вошла Эмма под руку с дядей.

Джо страшно вскрикнул и прижался к стене. Всякое самообладание покинуло его.

— О! — вскричал он. — Вот уж от этого-то судьба могла бы меня и пощадить! Такой страшной казни я, право, не заслуживаю. Эмма, выслушайте меня! Клянусь вам вечным моим спасением, что я не виноват, не виноват, не виноват!

Он без чувств упал на пол.

Мистер Смолль поднял его и положил на койку. Через несколько времени он пришел в себя, но остался лежать там, где его положили, и судорожно всхлипывал.

Эмма присела к нему на койку. По ее бледному, заплаканному лицу неудержимо лились слезы. Она сказала спокойным голосом:

— Я чувствую, я знаю, я убеждена, что вы невиновны, иначе я бы к вам не приехала.

— Да благословит вас Бог, Эмма, за эти слова! Вы утешили меня ими больше, чем сами думаете. Тяжело быть осужденным преступником, острожником, тяжело отправляться в ссылку в отдаленные места, тяжело навсегда утратить счастье, о котором только что мечтал. Однако все это еще ничего, все это можно вытерпеть. Но вот что нестерпимо, невыносимо: быть преступником в глазах той, которую любишь больше всего на свете и с которой расстаешься навеки. Этого я бы не вынес — нет, не вынес бы. Теперь вы меня утешили. Теперь вы пролили целебный бальзам на мою душу. Теперь я спокоен, а на все остальное да будет святая воля Божия!

Эмма заливалась слезами, прижимаясь лицом к плечу своего возлюбленного.

Немного помолчав, она возразила:

— А я разве не заслуживаю сожаления? Разве мне тоже легко? Разве легко это — любить нежно, преданно, безумно, отдать любимому человеку все сердце, все помыслы, отдать ему всю свою жизнь, мечтать о будущем счастье с ним, думать, что вот оно уже тут, близко — и вдруг проснуться, как от сладкого сна, и видеть перед собой одну лишь невыносимо горькую действительность? Обещайте мне одну вещь. Неужели вы откажете в этом Эмме, той Эмме, которая стала рядом с вами на колени в тот день, когда вы в первый раз ее встретили, и которая стоит теперь на коленях перед вами? Смотрите!

— Эмма я не смею согласиться, не смею обещать потому что чувствую, о чем вы собираетесь просить. Это невозможно, Эмма. Мы должны расстаться навсегда.

— Навсегда! Навсегда! — вскричала Эмма, вставая с колен. — Нет! Нет! Дядя, что же это он такое говорит? Что я должна навсегда с ним расстаться?.. Кто это вошел? — продолжала пылкая девушка. — Мэри! Это вы! Мэри, он вдруг говорит, что я должна навек с ним расстаться! (В камеру вошла Мэри). Неужели это правда, Мэри?

— Нет, неправда! — отвечала Мэри. — Неправда, потому что он спасен. Доказана его невиновность. Он теперь ваш на всю жизнь.

Мы не будем описывать последующую сцену. Слезы горя были осушены. Полились слезы радости. Весь этот день Эмма, Джо, мистер Смолль и Мэри провели вместе в камере узника.

На следующее утро приехали Мэк-Шэн и О’Донагю.

Министр юстиции немедленно подписал приказ об освобождении Джо, и эту бумагу они с собой привезли.

На следующий день все разъехались: Эмма с дядей в Портсмут, где их ожидали с тревожным нетерпением, а прочие в Дорсетшир.

Предоставляем читателю самому вообразить себе ту радость, с которой мистрис Остин заключила спасенного сына в свои объятья, торжество Мэри по случаю его оправдания, изумление прислуги, толки и пересуды соседей. В каких-нибудь три дня все всё узнали, и на Джо стали смотреть, как на героя романа. На четвертый день он шел за гробом отца впереди траурного кортежа. Похороны вышли до крайности скромные. Не было никакой пышности, не было карет, присланных соседними помещиками. Наш герой шел за гробом совершенно один. Но зато после похорон недостаток уважения к памяти отца соседи сторицею возместили усиленным вниманием к сыну, который был всеми горячо и радушно приветствован, как новый владелец Остин-Голля.

Прошло три месяца. Перед домом мистера Смолля, поставщика королевского флота в Портсмуте, собралась большая толпа, а в дом съехалось много гостей. Тут было большое общество, были Мэк-Шэны, были О’Донагю, Спайкмены и многие другие. Помолодевшая на десять лет мистрис Остин была также тут. Мэри помогала ей одеваться к торжеству. Обе они то плакали, то смеялись. В этот день была свадьба нашего героя. Мистер Смолль был великолепен в белых невыразимых, а мистер Слик шепелявил и брызгался слюной больше, чем когда-либо. Свадебный кортеж направился в церковь, а после венчания новобрачные уехали в Остин-Голль. Куда разъехались гости — неинтересно.

Вот мы и довели до конца свой рассказ о маленьком браконьере Джо Рошбруке. Остается только добавить, что характер нашего героя с летами не изменился, и что он сделался отцом семейства. Остин-Голль прославился гостеприимством и радушием хозяина и хозяйки, обладавших особенным даром делать всех кругом себя счастливыми. Мэри осталась жить в замке скорее на положении доверенного друга, чем служащей. Денег у нее было много, за нее сватались женихи, но она всем отказывала, смиренно считая себя недостойной сделаться подругой хорошего, честного человека. Те, кто даже знал ее прошлое, были иного мнения, но Мэри твердо стояла на своем. Из прочих выведенных в рассказе лиц каждый получил свою долю счастья по мере своих заслуг.

В заключение мы хотим сделать одно маленькое замечание. В этом рассказе мы изобразили, как молоденький мальчик, начавший карьеру браконьером, сделался потом джентльменом-помещиком с 7000 фунтов годового дохода. Но мы должны предупредить наших юных читателей, что из этого вовсе не следует, будто каждый, кто начнет с браконьерства, может достигнуть такого же благополучия. Вовсе нет. Напротив, мы каждому советуем лучше за браконьерство и не приниматься, потому что этим путем вместо семи тысяч фунтов дохода гораздо легче добиться отправки в места отдаленные, от которых с таким трудом избавился наш герой. Эти отдаленные места владений его британского величества официально называются Австралией, а в просторечии за ними утвердилось название — Ботани-Бей.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ СОБАКИ

ГЛАВА I. Читатель знакомится с некоторыми действующими лицами

Это было в январе 1699 г. Окрашенное черной краской одномачтовое судно проходило в виду берегов близ Бичи-Хэд (Beachy Head) с быстротой не более пяти миль в час. Оно шло под малыми парусами, так как с севера дул довольно свежий ветер. Солнце светило вовсю, но не грело. Верхи рей и стеньг и малокалиберные старые орудия, расставленные на палубе, были покрыты белым налетом инея. Человек у руля, закутанный в широкую теплую куртку и громадные безобразные шерстяные рукавицы, делавшие руки его более похожими по своим размерам на ноги или же на медвежьи лапы, казалось, застыл на месте. Сизо-красный нос, походивший на пуговицу, седые, развевавшиеся по ветру жидкие кудри и лицо, обезображенное громадною жвачкой табаку за щекой, было совершенно неподвижно, и только глаза, перебегавшие от компаса к носу корабля и обратно, показывали, что человек этот не спит. Эта невзрачная личность был старый Обадиа Кобль, старший офицер и в то же время штурман судна. Весь экипаж куттера, на котором развевался военный флаг его британского величества, короля Вилльяма III, обязанный охранять интерес его величества и препятствовать контрабандному ввозу в Англию модных товаров и люстринов, под чем разумелись тогда всякого рода модные ткани и французские изделия, находился в данный момент внизу, за завтраком, в полном своем составе, за исключением только штурмана и лейтенанта, командовавшего этим судном; последний прохаживался по палубе, засунув руки в карманы по самые локти.

Лейтенант Корнелиус Ванслиперкен, очень высокий и тощий господин, с чрезвычайно узкими плечами и маленькой головой на длинной, тонкой шее, походил на палку с толстым набалдашником, каким представлялась широкополая треугольная шляпа. Длинное, худое желтое лицо, со впалыми щеками и носом, выказывавшим сильную склонность встретиться с острым подбородком, придавало г-ну Ванслиперкену сходство с попугаем, причем и нос, и подбородок, по-видимому, ужасно скорбели о том, что между ними лежит такая пропасть, как длинная и узкая щель рта. На носу даже висела слезинка. Весь костюм командира судна был скрыт под длинным, широким прямым пальто. Единственным являлся большой рупор, торчавший у него из-под левой мышки, почти под прямым углом.

Как уже сказано выше, г. Ванслиперкен прохаживался по палубе своего судна. Шесть шагов разделяли гак-борт от носовой части куттера, и долговязый командир принужден был поворачиваться чуть не каждую минуту. Кроме мистера Ванслиперкена и его штурмана, на палубе находилось еще одно живое существо, игравшее здесь далеко не маловажную роль, так как для командира это было все на свете; это был второй Ванслиперкен, только четвероногий; он и есть главный герой этого рассказа. Это была самая скверная, самая безобразная собака, какая когда-либо существовала: грязно-желтой масти, с бельмом на одном глазу, с далеко выдвинутой вперед нижней челюстью, свидетельствовавшею о том, что бульдог принимал несомненное участие в ее происхождении на свет, этот пес, хотя и несколько больше пойнтера и крепко сложенный, смотрел тощим и тщедушным. Ни хвост, ни уши у него не были обрублены, о чем только оставалось пожалеть, так как чем больше его урезать со всех кондов, тем лучше было бы, тем более, что его уши, хотя и не обрубленные, были разорваны на клочки в многочисленных схватках с другими собаками на берегу, чем он был обязан всецело своему сварливому и трусливому нраву; хвост же, совершено лишенный благодаря какой-то накожной болезни всяких признаков шерсти, скорее походил на хвост крысы, чем собаки. Вследствие той же накожной болезни многие места на теле были также лишены шерсти и покрыты струпьями и болячками. Собака эта ходила, низко опустив голову и поджав хвост, так что казалось, будто она защемила его между ног. Одним словом, всякий посторонний человек при виде этой собаки невольно спрашивал себя, что могло заставить держать у себя подобного пса; те же, кто хоть сколько-нибудь успевал ознакомиться с внутренними достоинствами этого четвероногого чудовища, не могли надивиться, почему его давным-давно не придушили или не повесили.

Пес этот следовал шаг за шагом за своим господином и, подобно ему, как будто не замечал холода и, казалось, был так же озабочен, как его господин. Звали его Снарлейиоу.

Долго прохаживался мистер Ванслиперкен в сопровождении своей собаки молча, с мрачным, сосредоточенным видом, наконец, не выдержал:

— Я не могу, не хочу выносить этого долее — гневно пробормотал он, шагая быстрее. Собака, услыхав голос своего господина, насторожила уши и также ускорила шаг. — Она дурачит меня уже целые шесть лет! — При этом мистер Ванслиперкен сжал свои тонкие губы. Снарлейиоу сейчас же последовал его примеру.

— Я во что бы то ни стало добьюсь от нее ответа! — продолжал он после некоторого перерыва и вдруг остановился; собака тоже остановилась и смотрела ему в глаза. Но в этот момент мысли лейтенанта Ванслиперкена приняли вдруг совершенно иное направление: он вспомнил, что еще не завтракал сегодня.

Перегнувшись через решетку люка, он достал свой рупор и крикнул вниз:

— Передайте там, что я зову Костлявого! Снарлейиоу поддержал своего господина громким «вау! вау! вау!», раздавшимся по всему судну.

Минуту спустя наверху появился Костлявый, вынырнув, точно привиденье, из люка. Худой, тощий юноша лет двадцати или около того, с бледным, мертвенного цвета лицом, скуластый, с впалыми щеками, выпученными глазами и жидкими мочального цвета волосами. Его можно было принять за воплощенный голод, чему немало способствовало и его одеяние. Тощие костлявые ноги его были так далеко просунуты в короткие брюки, что почти до колен торчали наружу, ничем не прикрытые и не обутые. Рукава его куртки были настолько коротки, что оставляли руки обнаженными почти до локтя. Шапки на нем не было вовсе. Большие торчащие в стороны уши были красны от холода. Голова, казалось, едва держалась на непомерно длинной шее. Высунувшись из люка, этот жалкий субъект стоял неподвижно, приложив правую руку к своим волосам вместо отсутствующей фуражки, в другой же держа зажатую в кулак ржавую, красную селедку.

— Живо! — обратился к нему лейтенант с намерением отдать какое-то приказание, но в этот момент внимание его было привлечено селедкой, почуяв запах которой, Снарлейиоу стал громко тянуть в себя воздух и, высоко задрав голову, измышлял способ овладеть ею. — Как вы осмелились явиться на палубу королевского куттера с ржавой селедкой в кулаке? — гневно воскликнул Ванслиперкен.

— Бога ради, сэр… если бы я ее оставил внизу, когда шел сюда, то, вернувшись, уже не нашел бы на прежнем месте!

— Какое мне до этого дело, сэр? Это противно всем правилам службы! Слышите?

— Ах, Господи, сэр!.. Простите меня на этот раз, ведь я простой солдат!.. — взмолился дрожащим голосом Костлявый. Но запах селедки раздразнил аппетит Снарлейиоу, и, поднявшись незаметно на задние лапы, он выхватил этот лакомый кусок из рук Костлявого и опрометью кинулся с ним к шкафуту. Долговязый парень настиг собаку как раз в тот момент, когда она, положив селедку на пол, готовилась приступить к вкусному завтраку. Завязалась борьба; Костлявый получил сильный укус в ногу и в ответ съездил собаке случившейся под рукой палкой по голове. Будь удар удачен, он, вероятно, положил бы конец всем дальнейшим пакостям этого пса, но, благодаря неловкости Костлявого, удар пришелся по передней лапе собаке, которая с визгом убралась на бак и оттуда принялась лаять самым вызывающим образом.

Костлявый подобрал с полу селедку и, задрав штаны, осмотрел свою рану, послав по адресу злого пса такого рода пожелание: «Чтоб тебе околеть с голода, как околеваю я!» С этими словами он повернулся, чтобы идти вниз, но наткнулся на тощую фигуру лейтенанта Ванслиперкена, который, засунув руки в карманы своего пальто, с рупором под мышкой, грозно загородил ему дорогу.

— Как ты смеешь бить мою собаку, негодяй?! — воскликнул лейтенант, трясясь от злобы.

— Да ведь она прокусила мне ногу насквозь, сэр! — ответил Костлявый с испуганным лицом.

— Так отчего у вас, сэр, такие тонкие ноги?

— Оттого, что меня ничем не кормят, и что мне не из чего нагулять тела!

— Ничем не кормят? А что это у вас, сэр, в руках? Ах ты, селедочный обжора! Ты не расстаешься со своей селедкой даже тогда, когда являешься на палубу королевского судна, вопреки всем предписаниям и требованиям военной службы! За это я намерен…

— Да это не моя селедка, — протестовал Костлявый, — это ваша, сэр: вы должны получить ее на завтрак! Это последняя, оставшаяся из полдесятка!

Это последнее замечание как будто несколько смягчило лейтенанта.

— Отправьтесь сейчас же вниз, сэр, и доложите мне, когда мой завтрак будет готов!

Костлявый не заставил повторять себе это приказание, и счастливый тем, что так легко отделался, исчез в люке с быстротой марионетки.

— Ах, Снарлейиоу, Снарлейиоу! — сказал лейтенант, неодобрительно качая головой. — Поди сюда, сударь, сейчас же поди сюда!

Но Снарлейиоу, ужасно раздраженный тем, что остался без селедки, упорно не трогался с места и смотрел в глаза своему господину не совсем дружелюбным взглядом, а немного погодя взвыл и опрометью кинулся вниз. Лейтенант вернулся на свою верхнюю палубу и снова принялся расхаживать взад и вперед в ожидании своего завтрака.

ГЛАВА II. Что сталось с ржавой селедкой

Вскоре Костлявый явился доложить, что завтрак ожидает мистера Ванслиперкена, а так как тот давно ожидал этого, то не замедлил тотчас же спуститься вниз. Едва только он скрылся, наверху появилась новая личность, явившаяся сменить шкипера у рулевого колеса. Как только последний передал управление рулем вновь пришедшему, то стал согреваться общепринятым способом, размахивая вокруг себя руками и похлопывая себя то спереди, то сзади.

— Наш командир опять уже не в своей тарелке сегодня! — заметил Обадиа. — Я слышал, как он бормотал что-то про эту женщину в Луст-Хаузе [1].

— Так, клянусь Богом, сегодня быть грозе! — отозвался Янсен, рослый голландец, старый и опытный моряк, казавшийся еще более громадным и громоздким от множества теплых шарфов и курток, которыми он был окутан.

Да, да, имя фрау Вандерслуш всегда вызывает бурю! Пойду-ка я да позавтракаю, а то еще засвежеет до полудня, чего доброго!

— Мейн Гот, дат ис ди тифель[2]!

— Держите все на северо-восток, да смотрите, зорко глядите, не появятся ли где лодки!

— Эх, черт возьми! Да как же я могу и судном править, и за лодками наблюдать?! Это же невозможно!

— Это до меня не касается, как вы с этим управитесь. Таковы распоряжения, и я вам передаю их дословно. А ваше дело осуществить невозможное, как знаете! — с этими словами Обадиа Кобль отправился вниз.

Мы также последуем его примеру и войдем в каюту лейтенанта Ванслиперкена, не отличавшуюся особенно изящным убранством. Стол, стул, шкаф с открытыми полками для посуды, и другой, тщательно замкнутый шкаф, где хранились документы и другое ценное имущество лейтенанта. На столе перед хозяином каюты стояла большая белая каменная чашка, до половины наполненная дымящейся кашей из овсяной крупы. Это был казенный паек из общего артельного котла, отпускаемый на командира и его слугу. Пока мистер Ванслиперкен старательно студил свою кашу, Снарлейиоу сидел с ним бок о бок, ожидая своей порции, а Костлявый стоял у стенки в ожидании приказаний командира.

— Принеси мне селедку, Костлявый, я закушу!

— Селедку, сэр? — с тревогой в голосе повторил Костлявый. — Селедки нет!..

— Нет?! Где же она? Куда она могла деваться?

— Ах, Бога ради, сэр!.. Я не думал, что вы будете кушать после собаки… и потому, сэр, потому я…

— И потому ты что? — загремел лейтенант.

— И я съел ее сам!.. Бога ради, простите, сэр!.. Ах, Господи! Господи! — лепетал несчастный.

— Ты съел?! Ах, ты жадный воришка, ненасытное твое чрево! Да как ты смел это сделать! Понимаешь ли ты, что это воровство! А за воровство, знаешь, какое следует наказание?

— Ах, сэр! Это было по ошибке, сэр… этого никогда больше не случится! — плаксиво умолял Костлявый.

— Первым долгом я прикажу отодрать тебя кошкой так, чтобы твоя шкура болталась клочьями, воровской кошкой с тремя узлами на каждом хвосте, слышишь, негодяй?

Костлявый в отчаянии воздевал к потолку свои тощие руки и со слезами молил о пощаде.

— А после порки, — продолжал неумолимый Ванслиперкен, — тебя еще выкупают под килем[3]!

— Боже мой! Боже мой! — вопил Костлявый, падая на колени. — Смилуйтесь, сэр! Смилуйтесь!

Но Снарлейиоу, как только увидел, что бедняга упал на колени, с бешенством накинулся на него и стал теребить его за спину и ворчать, поглядывая исподтишка на своего господина.

— Сюда, Снарлейиоу! Сюда, сударь! Лежи смирно! — сказал лейтенант Ванслиперкен; но злопамятный пес не забыл ржавой селедки и в отмщение сперва пребольно укусил Костлявого в бедро и только тогда послушно исполнил приказание своего господина.

— Встаньте, сэр! — приказал лейтенант своему слуге.

Костлявый поднялся с колен, но вместе с тем в нем поднялось и гневное чувство против своего господина и его ненавистного пса.

Трясясь от бешенства, с разгоревшимися глазами, он крикнул громко и грозно, несмотря на то, что слезы еще катились у него по лицу.

— Я этого не снесу! Я выброшусь за борт, но сносить этого долее не хочу! Этот проклятый пес пятнадцать раз укусил меня за одну эту неделю! Да я лучше умру сразу, чем буду служить мясом на съедение этого пса!

— Молчи, негодяй! — прикрикнул на него Ванслиперкен. — Не то я прикажу заковать тебя в кандалы и бросить в трюм!

— Я буду очень доволен, кандалы не кусаются. Да, я сбегу отсюда! Путь меня повесят, мне что смерть! Искусанный до смерти, изголодавшийся до смерти, я буду рад, если меня повесят!

— Молчите, сэр! Вы с жиру беситесь!

— Прости вам Бог, сэр! — возмущенно воскликнул Костлявый. — Да я ни разу еще не получал полностью своего казенного пайка!

— Полный паек! Да разве можно набить такой дырявый куль? Сколько в него ни пихай, все будет мало!

— А что мне достается, то мне дорого достается, видит Бог! — продолжал возмущенный юноша. — Стоит мне поднести сухарь ко рту, чтобы эта проклятая собака накинулась на меня. Я никогда не имею глотка во рту без того, чтобы не быть укушенным. Этот пес съедает весь мой паек. Я желал бы, чтобы вы или отпустили меня, списали с этого судна, или повесили, одно из двух, так как вы едите в охотку, и собака ваша тоже ест, так что мне уж ровно ничего не достается, а паек нам отпускают только на двоих, а не на троих!

— Ах ты, дерзкий негодяй, что, ты забыл про кошку, про воровскую кошку, которой я собирался тебя угостить?

— Это уж больно обидно, чтобы такая паршивая собака да съедала всю мою порцию, да еще вдобавок наполовину съедала и меня самого! — не обращая внимания на угрозу, продолжал Костлявый.

— Ты забываешь купанье под килем, негодяй! — крикнул взбешенный лейтенант.

— Я надеюсь только, что там и останусь! — сказал в заключение Костлявый. — И не увижу больше ни вас, ни вашей паршивой собаки!

— Вон отсюда, мерзавец!

Последнее приказание Костлявый исполнил с большой поспешностью.

— Ты голодна, моя бедная собака? — ласково обратился к Снарлейиоу лейтенант Ванслиперкен.

Собака положила сперва одну, затем и другую передние лапы на колени своего господина.

— Подожди, сейчас получишь свой завтрак, — продолжал он, — хотя сегодня утром ты поступил нехорошо, голубчик мой. Мы всего четыре года знакомы с тобой, а уж сколько раз ты жестоко подводил меня! Стыдно, Снарлейиоу, стыдно, сударь! Но я вижу, что ты сожалеешь об этом, и уж так и быть, не оставлю тебя сегодня без завтрака!

С этими словами мистер Ванслиперкен поставил чашку с овсяной кашей на пол, а Снарлейиоу, не задумываясь, принялся уплетать ее так, что вскоре добрался до дна.

— Стоп, собака, стоп, нельзя так проворно, надо хоть что-нибудь оставить Костлявому! Довольно! — и лейтенант хотел убрать чашку с остатками каши. Снарлейиоу сердито заворчал и готов был цапнуть зубами своего господина, но тот отогнал его своим рупором, а чашку поставил на стол на утешение Костлявому.

— А теперь, Снарлейиоу, отправимся наверх! — И лейтенант вышел из каюты в сопровождении своей собаки, шедшей за ним по пятам. Вдруг с половины лестницы Снарлейиоу, крадучись, отстал от своего господина, стрелой вернулся обратно в каюту, в один миг очутился на стуле, а затем на столе и в несколько секунд вылизал дотла весь остаток каши, прибереженной лейтенантом для Костлявого. Покончив с кашей, Снарлейиоу с тем же проворством незаметно подкрался к хозяину и пошел за ним той же неслышной походкой, как будто все время безотлучно следовал за ним.

ГЛАВА III. Взгляд назад и знакомство с новою личностью

Предоставив Костлявому оплакивать свою горькую участь на баке, а лейтенанту Ванслиперкену прогуливаться со своей собакой по верхней палубе своего судна, мы постараемся познакомить читателя с тем временем, в какое происходили описываемые нами события, а также и с историей самого лейтенанта Ванслиперкена.

В то время, когда начинается наш рассказ, в Англии был призван на троне Вильгельм Нассауский, царствовавший в течение нескольких лет под именем Вилльяма III.

Мир с Францией только что был заключен. Король при случае проводил некоторое время среди своих единоплеменников, в Голландии, и английский, и голландский флот, которые всего несколько лет тому назад сражались между собой с таким мужеством и упорством, в последнее время дружно обратили свое оружие против французов.

Вилльям III, подобно всем чужестранным государям, выказывал большое пристрастие к своим единоплеменникам, и в эту пору Англия была переполнена голландскими фаворитами, голландскими придворными и должностными лицами и даже пэрами голландского происхождения. Но война была окончена, и большая часть английского и голландского флотов, разоруженная, была сдана в порты: лишь нескольким десяткам мелких судов было поручено ловить контрабанду, провозимую из Франции в ущерб английской промышленности. Упомянутый нами куттер также нес эту службу, и хотя был построен в Англии и составлял часть английского военного флота, но носил название «Jungfrau» [4].

Голландским интересам во всем давался перевес, и голландцы, не находившие себе применения в своем отечестве или не пригодные к службе у себя на родине, без рассуждения определялись на службу на английские суда, в английские войска и на различные должности в Англии. М-р Ванслиперкен, хотя и голландец по происхождению, родился в Англии, задолго до того времени, когда принц Оранский был призван на английский престол, но он приходился ближайшим родственником нянюшке короля. До революции Ванслиперкен был под судом за трусость и недостойное поведение во время сражения между голландцами и англичанами, быв в то время уже лейтенантом на двухпалубном судне. Он состоял уже долгое время на службе, но до того момента постоянно служил на мелких судах, где не имел случая проявить себя с этой невыгодной стороны. Только благодаря покровительству короля-голландца ему посчастливилось вновь получить командование маленьким судном.

В то время служба была совершенно иная, чем теперь. Командиры судов были одновременно и казначеи, и имея в своем распоряжении все довольствие экипажа, все судовые суммы, которыми они располагали безотчетно, по своему усмотрению, наживали громадные деньги, обделяя и обирая своих подчиненных, которые находились в их полной власти, имея над ними даже право жизни и смерти. Во времена же голландского владычества жестокость обращения командиров с людьми экипажа превосходила все, что только можно себе представить, так как голландцы вообще известны своей жестокостью и бесчеловечностью.

Характер лейтенанта Ванслиперкена нетрудно описать в трех словах: трусость, жадность и жестокость. Без гроша, как последний нищий, он за время своего командования судами скопил немалую сумму денег, обкрадывая и людей, и правительство. Ни друзей, ни знакомых у него в Англии не было, и жил он, когда был на берегу, в нищете и убожестве, хотя имел возможность жить если не роскошно, то, во всяком случае, в полном довольстве и с комфортом. В данный момент ему было 55 лет; с того времени, как он получил команду над «Юнгфрау», на нем лежала обязанность возить государственные депеши от короля в Голландию, благодаря чему ему часто случалось бывать в Гаге, где он познакомился с вдовой Вандерслуш, содержавшей в одном из предместий этого города Луст-Хауз, т. е. увеселительный дом, где собирались матросы выпить, поесть и повеселиться. Узнав о том, что аппетитная вдовушка хранит в своей шкатулке весьма почтенные капиталы, мистер Ванслиперкен стал выказывать к ней непритворное расположение, в надежде получить ее руку, а вместе с тем и ее капиталы. Вдова и не думала принимать этого лестного предложения, но была слишком благоразумна, чтобы наотрез отказать лейтенанту, зная, что в таком случае отверженный поклонник запретит людям экипажа посещать ее Луст-Хауз, и она через это потеряет значительное число посетителей и часть своих доходов. Ввиду этого она каждый раз любезно встречала Ванслиперкена, убаюкивала его самыми светлыми надеждами, но далее обещаний дело не подвигалось.

Где и когда Ванслиперкен подобрал своего возлюбленного Снарлейиоу, это оставалось для всех неразъясненной тайной. Говорили, что эта собака появилась на куттере каким-то сверхъестественным образом, и все относились к ней с каким-то суеверным страхом.

Так как несколько времени тому назад на судне было возмущение, и экипаж решился даже прибегнуть к явному насилию над особой командира, сделав попытку ворваться ночью в его каюту, то весьма вероятно, что у лейтенанта явилась мысль, что верный страж в образе собаки был бы весьма полезен в его обстановке, и, как только представился случай, обзавелся таковым. Весь запас нежных чувств и привязанности, какой только таился в его черствой душе, без всякого сомнения, сосредоточивался у него на этом отвратительном животном; после любви к деньгам и наживе любовь к Снарлейиоу занимала первое место в сердце Ванслиперкена.

Что же касается злополучного Костлявого, то, скитаясь по свету бесприютным сиротой, бедняга голодал до поступления своего на куттер «Юнгфрау» и продолжал голодать точно так же и находясь на нем. Всю его порцию или почти всю съедала собака командира, а ему оставалось питаться доброхотными пожертвованиями сердобольных товарищей, собирая по крохам то тут, то там.

Теперь вернемся к прерванному рассказу.

Лейтенант Ванслиперкен расхаживал на капитанском мостике, а люди экипажа, окончив свой завтрак, слонялись по палубе от нечего делать. Они выжидали возвращения двух шлюпок, которые были высланы еще с вечера. Ванслиперкен за целый час не проронил ни слова. Сначала его мысли были заняты вдовой Вандерслуш, затем перескочили на Костлявого, и он стал размышлять, какое бы придумать для него наказание, достойное его злодеяний, когда один из вахтенных матросов крикнул, что лодки впереди, и тем самым прервал размышления командира.

— Далеко? Как они идут, на парусах или на веслах?

— На веслах, сэр, мы идем прямо на них!

Но командир был не в добром настроении и потому приказал положить судно на дрейф.

— Я полагаю, что люди там достаточно надсажались всю ночь! Можно бы и пожалеть их и подойти к ним поближе! — проговорил Янсен, который только что сменился с очереди у руля, обращаясь к Обадиа Коблю, стоявшему подле него.

— Я тоже так думаю, но все равно нам шквала не миновать, дьявол поставит на своем!

— Черт побери! — отозвался Янсен, глядя на Бичи-Хэд и угрюмо качая головой.

— Ну, что еще, старый шнапс?[5] — спросил Кобль.

— Шнапс! Да, черт побери, шнапс! Я теперь думаю о том, как французы разгромили здесь нас, голландцев, когда вы, англичане, не хотели драться!

— Подумай о том, что ты говоришь, старая плетка! Не захотели драться! Да когда же это мы не захотели драться?

— Да здесь! Видит Бог, вы, англичане, все тогда позапрятались, и ни один не подошел к нам на помощь!

— Так мы не могли поступить иначе!

— Баа! — презрительно уронил Янсен, говоривший о сражении под Бичи-Хэдом в 1690 г. и о поражении союзного голландско-английского флота французами.

— Мы не захотели драться! — сердито продолжал Кобль. А что ты скажешь о Хоге?

— Там вы показали себя молодцами, я ничего не говорю!

— А хочешь ли, я тебе скажу, почему мы себя там показали молодцами, хочешь? Потому что нам не помогали голландцы!

— А я тебе скажу, что мы тогда потерпели поражение только потому, что вы не захотели в нужный момент дать нам подкрепления, вот что! — И Обадиа переправил свою жвачку за правую щеку, а Янсен за левую. На этом разговор и закончился. Такого рода споры и попреки постоянно возобновлялись между ними и вообще между моряками голландцами и англичанами. Но дело редко доходило до чего-нибудь более крупного, чем слова, а между Коблем и Янсеном и подавно, так как они были большие друзья.

Вскоре шлюпки были приняты на судно, но с того самого момента, как по команде лейтенанта судно легло в дрейф, каждый удар весел на шлюпках сопровождался проклятием гребцов по адресу командира судна. Старший офицер, имевший начальство над шлюпками, поднялся на капитанский мостик и подошел к лейтенанту Ванслиперкену. Это был тучный, коренастый человек, на коротких толстых ногах, напоминавший собою фигуру медведя. Звали его Дик Шорт [6]. Во всех отношениях это имя подходило ему как нельзя более: ростом он был короток, в решениях быстр, в речах до крайности краток.

Он даже не считал нужным, являясь к командиру, доложить ему о том, что он прибыл: «Ведь это же само собой ясно, раз я стою перед ним!» — рассуждал мысленно Шорт и потому, взяв под козырек, молча стоял перед своим начальником, говоря с которым он при ответе или обращении никогда не прибавлял даже слова «сэр», что, конечно, сильно раздражало лейтенанта Ванслиперкена, но последний почему-то боялся Шорта, а Шорт, хотя и подчиненный лейтенанту, ничуть его не боялся и не уважал.

— Ну, что же вы сделали, Шорт? — спросил лейтенант.

— Ничего!

— Видели вы какие-нибудь шлюпки или суда?

— Нет!

— Добыли какие-нибудь сведения?

— Нет!

— Что же вы делали всю ночь?

— Гребли!

— Приставали к берегу для разведок?

— Да!

— И никаких сведений не добыли?

— Никаких!

И Шорт повернулся, чтобы идти вниз, когда Снарлейиоу ползком приблизился к нему и стал обнюхивать сзади его пятки. Шорт дал ему здоровый удар каблуком, отбросивший отвратительного пса на несколько сажен в сторону, что привело Ванслиперкена в сильную ярость.

Но не решаясь проявить свой гнев на своем старшем офицере, он вспомнил о бедняге Костлявом и тотчас же приказал позвать к себе капрала ван-Спиттера.

ГЛАВА IV. Отчаянная схватка

В то время существовал обычай отряжать на каждое военное судно известное число солдат; поэтому и на куттере «Юнгфрау» также находилось 6 человек рядовых и один капрал, все голландцы, числившиеся в войсках голландской армии. Для личности, столь нелюбимой, чтобы не сказать, столь ненавидимой всем экипажем, как лейтенант Ванслиперкен, эта небольшая военная сила являлась необходимой поддержкой, и потому как сам капрал, так и его команда были у Ванслиперкена в большой чести. Капрал был у него казначеем и провиантмейстером и мог наживаться заодно с командиром. Зато он был самый беспрекословный исполнитель всех кар и приговоров ненавистного тирана. Капрал ван-Спиттер не имел ни капли человеческого чувства, и прикажи командир, не задумываясь расстрелял бы в любой момент одного за другим всех людей экипажа, не поморщившись.

Это был громадного роста и объема детина, весивший свыше шести пудов, с могучим кулаком и свирепым лицом. Только один Янсен мог с ним тягаться: это был такой же могучий колосс, такой же рослый и сильный, с той только разницей, что его сильное тело не было безобразно тучно и громоздко, как корпус капрала.

С трудом пропихнув свои саженные плечи в узкое отверстие люка, капрал ван-Спиттер предстал пред лейтенантом Ванслиперкеном, втиснутый в тесные синие брюки и не менее тесную синюю форменную куртку с ясными пуговицами, на которых был выбит крадущийся лев, и, приложив руку к козырьку, ожидал приказаний.

— Капрал ван-Спиттер, приготовьте кошки для наказания, а когда все будет готово, приведите сюда Костлявого!

Повернувшись на каблуках с удивительной ловкостью, капрал молча зашагал к люку и вскоре снова появился на палубе со всеми орудиями порки, которые он разложил у одного из орудий с подветренной стороны судна, и затем опять скрылся внизу.

Вскоре послышалась возня, вероятно, некоторое сопротивление со стороны жертвы, затем наверху еще раз появился капрал, тащивший под мышкой тощего и тщедушного Костлявого, которого он ухватил поперек тела, так что голова его и ноги беспомощно болтались, как плети.

Несчастного, теперь не шевелившегося и не издававшего ни малейшего звука, разложили на орудии, привязав к нему. Люди экипажа, находившиеся наверху, в это время молча смотрели на все эти приготовления. Порка такого бедняги, как Костлявый, было дело слишком обычное, а выражение неодобрения было бы слишком опасно. Кто-то из матросов, по приказанию командира, торопливо обнажил спину Костлявого. Это было отнюдь не тело, а только скелет, обтянутый кожей; вид желтой страшной худобы был положительно ужасен. Бедняга молча и безропотно вынес положенные ему 3 дюжины плетей, мерные удары которых сопровождались лишь лаем Снарлейиоу, который не преминул бы наброситься на несчастного, если бы его не держал крепко за ошейник один из матросов. Лейтенант Ванслиперкен во все время наказания продолжал расхаживать по палубе, безмолвно наблюдая за всем, что делается кругом.

Наконец капрал отвязал Костлявого и стал сворачивать свою кошку [7], когда собака, которую не укараулил матрос, вырвалась и, накинувшись на несчастного избитого парня, жестоко укусили его. Тогда Костлявый, казавшийся как бы в бесчувственном состоянии и не успевший еще подняться с колен после того, как матрос закинул его израненное тело рубашкой, вдруг вскочил на ноги с диким криком бешенства, ко всеобщему удивлению, накинулся на собаку, затем, обхватив ее обеими руками, стал с бешеной злобой кусать зубами и душить за горло. Все невольно отпрянули при виде столь необычайной схватки; никто не решился вмешаться.

Долго продолжалась эта чудовищная борьба человека с собакой: доведенный до отчаяния, до остервенения, парень кусал и держал своего противника с силой и упорством настоящего бульдога, впиваясь в его губы, в уши, в самое горло собаки зубами. Собака не могла вырваться от него: он держал ее, как в тисках, в своих судорожно сжатых руках. Оба катались по земле в диком бешенстве. Наконец Снарлейиоу схватил Костлявого сбоку за шею, но тот впился зубами в переднюю лапу собаки с такой силой, что та громко взвыла, прося защиту у своего господина. Ванслиперкен, выхватив свой рупор, со всей силой ударил им по голове несчастного Костлявого и совершенно ошеломил его, так что он поневоле выпустил собаку.

Поднявшийся в этот момент на палубу Шорт, видя происшедшее и угадав, что собака готова снова наброситься на Костлявого, угостил ее таким здоровым пинком сапога в бок, что та с визгом и воем отлетела на целую сажень и скатилась вниз с лестницы в каюту.

— Как вы смеете, мистер Шорт, бить мою собаку? — воскликнул лейтенант Ванслиперкен.

Но Шорт, не удостоив его ответом, подошел к избитому и искусанному Костлявому и приподнял его голову; тот пришел в себя. Он был страшно искусан по лицу и шее и имел рану на лбу от удара рупора. Шорт подозвал матросов и приказал им отнести Костлявого вниз, что они исполнили с особой готовностью; внизу омыли все его раны соленой водой и уложили его на его койку.

Ванслиперкен и капрал переглянулись, когда Шорт отдавал свои приказания, но ни тот, ни другой не вмешались: один боялся Шорта, другой выжидал приказания. Как только люди унесли Костлявого, капрал взял под козырек и, повернувшись на каблуках, направился вниз, унося под мышкой кошку и веревки.

Бешенство Ванслиперкена теперь еще более возросло и, засунув руки еще глубже в карманы своего пальто, с торчащим из-под мышки сплющенным в конце рупором, он быстро шагал взад и вперед по палубе, бормоча себе под нос:

— Уж я проморю его под килем, этого негодяя! Я научу его кусать мою собаку!

Что же касается самой собаки, то она не появлялась более на палубе и долго лежала, зализывая свои раны, а под конец задремала, забившись в темный угол капитанской каюты, поминутно сердито ворча во сне, как будто снова вступая в отчаянную схватку.

ГЛАВА V. Совещание, похожее на заговор

Совещание это происходило на баке королевского куттера «Юнгфрау» вечером того дня, когда злополучный Костлявый подвергся наказанию. Почти весь экипаж присутствовал на этом совещании; только капрал ван-Спиттер, который во всех подобного рода вещах стоял в оппозиции к экипажу, а также и его 6 человек солдат, составлявших хвост своего капрала, за которым они всегда и во всем слепо следовали, отсутствовали.

Председателем этого совещания был боготворимый всем экипажем Дик Шорт; его усердно поддерживали Кобль, Джэк Янсен и еще одна замечательнейшая личность из судового персонала, некий Джемми Декс. Это был чрезвычайно любопытный человек. Его красивое мужественное лицо, оттененное густыми черными баками, его длинный свиной хвостик [8], широкие могучие плечи и богатырская грудь невольно вызывали восклицание: «Какой красивый матрос!» Но — увы! — это казалось лишь до тех пор, пока Джемми сидел; стоило же только ему встать на ноги, — и вы невольно воскликнули бы: «Какой урод!» Дело не в том, что природа не доделала того, что начала так хорошо. Этот красивый торс с красивой головой был посажен на коротенькие кривые ножки, — и богатырь превращался в безобразного карлика. Но эта уродливость тела ничуть не вредила его физической силе, и весьма немногие решились бы вступить с ним в борьбу.

Джемми Декс был прекрасный моряк, сердечный и чувствительный человек, большой весельчак, балагур и шутник, записной скрипач и песенник, словом, любимец команды, без которого веселье — не веселье, и пирушка — не пирушка. Джемми был человек женатый, и если его природа обидела ростом, то он с лихвой вознаградил себя в этом отношении в жене, выбрав чуть ли не самую рослую женщину во всей Англии. Что касается ее красоты, то в этом отношении жена его не могла похвастать, но с того уровня, с которого на нее взирал ее супруг, она могла казаться даже красивой, если принять в соображение эффекты перспективы. Супруге своей Джемми также казался верхом совершенства, и она безумно ревновала его, совершено не замечая его физического недостатка, с которым, очевидно, вполне свыклась.

Таков был Джемми Декс [9], общий любимец, который, сидя теперь в кругу своих товарищей с своей неразлучной скрипкой в руках или, вернее, между ног, так как он играл на ней, как на контрабасе, время от времени побрякивал струнами, как бы аккомпанируя беседе. Это делалось для того, чтобы лейтенант Ванслиперкен думал, что его команда собралась повеселиться и побалагурить.

Двое или трое из матросов неотступно наблюдали за задней частью судна, чтобы успеть заметить вовремя появление капрала ван-Спиттера или одного из его людей, так как хотя капрал и не мог проскользнуть незаметно в компанию благодаря своим гигантским размерам, но он был всем известен своею привычкой подслушивать и все доносить командиру и потому его надо было всегда остерегаться.

— Несомненно одно, что собака — не офицер! — сказал Кобль.

— Нет, не офицер! — подтвердил Дик Шорт.

— Она не числится в судовой книге или записи, следовательно, я не вижу, как это может быть названо бунтом или заговором!

— Никак не может! — решил Шорт.

— Мейн Гот… Да, это не собака, это тифель[10]! — заметил Янсен. — И никто не знает, как эта погань попала на куттер!

— Об этом рассказывают диковинные вещи! — пробормотал себе под нос один из матросов.

— Этого беднягу вгонят в гроб, если так будет продолжаться! — сказал Джемми Декс, побрякивая струнами своей скрипки. — Командир до тех пор не угомонится, пока не выживет его души из его тощего тела! Бедняга, стоит только взглянуть на него теперь!

— Если не будет убита собака, то будет смерть Костлявому, это верно! — решил Кобль. — И я, право, не вижу, почему нам предпочитать жизнь этого паршивого пса человеческой жизни! Что вы на это скажете, ребята?

— Давайте повесим ее теперь же!

Опять забренчали струны.

— Нет! — проговорил Шорт.

Янсен достал из-за пояса нож и жестом показал, как бы он перерезал горло собаке.

— Нет! — сказал Шорт.

— Выбросим ее просто за борт ночью! — предложил кто-то из матросов.

— Да, а как ты ее вытащишь из каюты ночью-то? Нет брат, уж если прикончить эту гадину, так только днем!

Шорт утвердительно кивнул головой.

— Я при первом случае швырну ее за борт, — заметил Джемми Декс, — но только я желал бы знать, действительно ли это настоящая собака, или нет?

— Собака! Конечно, собака! — заметил Янсен.

— Это, конечно, всякий знает, что собака — собака, но я желаю знать, собака ли эта командирская собака?

Все молчали, а Джемми снова стал побрякивать струнами своей скрипки.

Все матросы до одного, без сомнения, желали отделаться от ненавистного для них пса, но ни один из них не имел охоты взять на себя задачу избавить остальных от этого чудовища.

Не страх наказания удерживал их от этого, а суеверный предрассудок, что выбросить за борт кошку или собаку — большой грех, и что подобный поступок навлекает несчастья. В данном же случае это суеверие усиливалось еще странными россказнями о тех обстоятельствах, при каких появилась на судне эта собака, что, в связи с ее дьявольским нравом, служило поводом к предположению, что это не простая собака, а исчадие ада, посланное самим сатаной в товарищи его верному слуге, лейтенанту Ван-слиперкену. Поэтому всякая попытка извести эту собаку неминуемо должна будет повлечь за собой всевозможные напасти и несчастья не только для смельчака, который отважится на это страшное дело, но и для всего судна и его экипажа. Даже Шорт, Кобль и Янсен, наиболее смелые и притом главари совещания, несмотря на свое сочувствие к бедному Костлявому и желание отомстить за него, не имели большого желания взяться за это дело, хотя, конечно, старались не выказать этого.

— Так вот, Билль Спюрей, — проговорил Кобль, — ты больше других знаешь о том, как эта чертова собака попала сюда на судно! Расскажи же нам все, как было, а мы послушаем да и решим все сообща, собака ли эта собака, или нет!

— Ладно! — согласился Билль Спюрей. — Я расскажу вам все, что слышал сам от Джое Джири. Сам я, как вы знаете, не был в то время на куттере, когда этот пес появился здесь. Ведь после бунта в прошлом году весь экипаж был распущен и набраны новые люди. В числе этих новичков был и я. Случайно столкнувшись в трактире с Джое Джири, я захотел разузнать у него, какого рода человек мой новый командир, и, признаюсь, то, что узнал, побуждало меня немедленно отказаться, но в ту пору все крупные суда лежали в портах, работы было мало, нашего брата матросов сотни шлялись без дела. Ну, я и пораздумал, да так и остался! Так вот что рассказал мне об этой собаке Джое. Это было в темную, бурную зимнюю ночь; буря завывала как бешеная; шкипер[11] приказал привязать себя, чтобы его не смыло, так как волны заливали судно со всех сторон; кроме того, его кидало, как щепку, а с подветренной стороны был берег. Буря сорвала паруса и, наконец, снесла даже мачту, хотя на ней уже не было парусов. Люди пришли в отчаяние; спасения не было; судно без парусов и без мачт не повиновалось рулю, и все молили Бога о спасении, плача, как дети, и простирая к небу руки. Один шкипер не плакал и не молился, а слал самые страшные проклятия и небу, и ветру, и морю, и в тот момент, когда совершенно отчаявшиеся в своем спасении люди восклицали: «Боже, спаси нас от смерти!» он орал, потрясая кулаками: «Пусть черт нам поможет!» И что вы думаете? Не успел он договорить этих слов, как сверкнула ослепительная молния над самым судном, удар грома разразился над головой шкипера, но не повредил ни ему, ни судну: только синеватый шар, точно сотканный из голубого пламени, ударился о верхушку обломка мачты и затем скатился, припрыгивая к гакаборту, где стоял шкипер совсем один, так как все бежали от него, слыша его богохульство. Некоторые утверждают, будто он в этот момент с кем-то разговаривал вполголоса, но хорошенько никто не слыхал. Только вдруг он выступил вперед так смело, как от него никто не мог ожидать; за ним следом плелась эта мерзкая тварь, низко опустив голову и поджавши хвост, как она это делает всегда. Вдруг собака подняла голову и громко рявкнула, и едва это сделала, как ветер стих; она рявкнула еще раз, — и море улеглось. Шкипер стал гладить ее по голове, а она — громко лаять раз десять подряд, — и ко всеобщему удивлению и ужасу, в двух милях от нас засветились огни маяка Форланда; небо стало ясно, а море спокойно, как вода в тазу. Вот что мне рассказывал Джое, который сам в то время служил на этом куттере! — заключил Билль.

Все молчали. Наконец Янсен тихо промолвил:

— Так, значит, эта собака — не собака!

— Нет, — поддерживал его Кобль, — это дар дьявола своему любимцу и угоднику в минуту его отчаяния!

— Да! — сказал Шорт.

— Однако Костлявый не боится ее и изрядно потрепал ее сегодня. И мне кажется, что укокошить эту гадину было бы богоугодное дело! — заметил Джемми.

— Да, но ведь это не смертная собака, Джемми!

— Что там ни говори, а только Костлявый рано или поздно убьет ее, если только сумеет! — сказал Декс.

— Да, это самое настоящее дело, и как только бедняга справится, мы надоумим его на это дело. Ведь эта чертова не собака его заклятый враг: сколько он терпит от нее; ему и следует извести ее!

На этом и было решено. Не спросили только об этом самого Костлявого, который теперь спал крепким сном. Затем все разошлись и пошли вниз, считая этот вопрос исчерпанным.

ГЛАВА VI. Друзья принимают друг друга за врагов

Несмотря на все предосторожности, принятые совещавшимися на баке, беседа их была подслушана капралом ван-Спиттером, который, заподозрив, что экипаж что-то замышляет, прокрался за бульварком и залег плашмя на фокзейль [12], лежавший между двумя орудиями. Успев проделать все это незамеченным, он осторожно накрылся парусом и таким образом оставался неподвижно на все время совещания и слышал почти каждое слово. Когда все разошлись, он решил из предосторожности выждать еще несколько минут. В это самое время Ванслиперкен, одиноко шагавший по палубе, так как неразлучный его товарищ Снарлейиоу лежал, свернувшись, на кровати своего господина и сердито храпел, — размышлял о том, как бы удовлетворить две самые сильные человеческие страсти: любовь и мщение. Но это не помешало ему заметить, что на баке слишком долго продолжается какая-то беседа, и когда люди стали расходиться, он направился туда в надежде остановить кого-нибудь из оставшихся и заставить его выдать секрет беседы угрозами и страхом. И вот в тот самый момент, когда Ванслиперкен подходил к баку, капрал сбросил с себя парус и собирался подняться на ноги, но заметил, что кто-то идет в его сторону. Не дав себе времени разглядеть, кто это мог быть, он проворно юркнул под парусину, но лейтенант заметил этот маневр и, полагая, что ему удалось накрыть одного из заговорщиков, схватил гандшпук, валявшийся поблизости, и ударил им изо всей силы по притаившемуся под парусиной капралу.

— Гром и молния! — заревел под парусом капрал, полагая, что один из матросов, накрыв его в подслушивании, вздумал наказать его за это, воспользовавшись тем обстоятельством, что он закрыт, и делая вид, что не узнал его.

— Гром и молния! — орал капрал, стараясь освободиться от паруса, опутавшего его, как тенета. Но в этот момент лейтенант наградил его новым здоровенным ударом. Тогда ван-Спиттер, как разъяренный бык, вскочил на ноги, рванулся вперед и одним мощным ударом отшвырнул командира, так что тот слетел в люк и через голову скатился с лестницы, да так и остался недвижим и без сознания, ошеломленный силой удара и падения.

— Тысяча чертей! — пробормотал капрал. — Да ведь это был сам шкипер! Это виселицей пахнет, черт побери! — При одной мысли об этом весь пыл и жар его как рукой сняло. — Вероятно, он не узнал меня, не то никогда не ударил бы!

Капрал осторожно опустился вниз и убедился, что его доброжелатель в бессознательном состоянии. — Прекрасно, — решил он, зажег фонарь и, направившись в кормовую часть, со свойственной ему хитростью постучался в дверь командирской каюты, но в ответ послышалось только сердитое ворчание Снарлейиоу. Тогда он поднялся наверх на капитанский мостик, огляделся кругом и осведомился у рулевого, где г. Ванслиперкен; узнав же от него, что тот несколько минут тому назад пошел на бак, капрал последовал туда. Затем, заявив, что не нашел капитана ни в каюте, ни на баке, он пошел к старшему офицеру, который лежал, растянувшись, на своей койке. Постучавшись в его дверь, капрал окликнул его: «мистер Шорт!»

— Ну! — отозвался последний.

— Я не могу найти мистера Ванслиперкена!

— Ищите!

— Mein Gott [13], я везде искал, и на баке, и в каюте, и на мостике! Нигде его нет!

— За бортом!

— Я пришел к вам, сэр, за серьезными сведениями!

— Встаю! — сказал Шорт и соскочил со своей койки. Пока он одевался, капрал созвал всех своих людей.

Среди экипажа разнесся слух, что шкипер упал за борт, о чем не преминули шепнуть даже Костлявому, который при этом улыбнулся и пробормотал, что и Снарлейиоу вскоре последует за своим господином. В то время, когда Шорт искал командира наверху, капрал, которому отлично было известно, где его искать, со своими людьми наткнулся на бесчувственного лейтенанта, к немалому огорчению всего экипажа. Солдаты подняли командира и отнесли его в каюту, где собирались положить его на постель, но Снарлейиоу положительно воспротивился этому.

Шорт явился и осмотрел своего начальника.

— Что, он умер? — спросил капрал.

— Нет! — отозвался Шорт.

— Так что же с ним такое? Как могло это случиться?

— Расшибся, свалился! — сказал старший офицер.

— Что же мы будем делать?

— В постель его! — и с этими словами Шорт повернулся и вышел.

— Mein Gott, да ведь собака не дает ему лечь на постель! — сказал капрал.

— Попробуем положить его, не укусит же она своего господина! — сказал один из солдат и с помощью двух-трех товарищей поднял лейтенанта и почти бросил его на постель, сторонясь от собаки.

Снарлейиоу сердито заворчал и раза три жестоко укусил Ванслиперкена в щеку, после чего соскочил с кровати и ворча убрался под стол.

— Нечего сказать, милое животное! — заметил один из солдат. Никакой медицинской помощи на куттере не было, а тот небольшой запас медикаментов, который отпускался казной командиру, тотчас же продавался им одному знакомому аптекарю. Поэтому пришлось удовольствоваться одной соленой водой, которою смочили сквозь простыню лицо и голову Ванслиперкена и пощекотали ему в носу жженым перышком, что, в связи с укусами собаки, вскоре привело в чувство лейтенанта.

Капрал слегка задрожал, когда командир остановил на нем свой взгляд, и удвоил свое внимание к нему. — Mein Gott, Mynheer [14]! Как это с вами случилось? — участливо осведомился он.

Ванслиперкен приказал всем выйти вон, кроме капрала, затем сообщил ему, что его кто-то сбросил с лестницы, и что, судя по фигуре, это мог быть только Янсен. Ван-Спиттер, обрадованный этим заблуждением, поспешил поддержать его, и когда лейтенант упомянул, что он заметил, что люди экипажа о чем-то совещались на баке, капрал, чтобы подслужиться, не преминул сообщить Ванслиперкену те подробности, которые ему удалось подслушать, причем признался, что нарочно с этой целью спрятался у бака.

— А где же вы могли спрятаться? — испытующим тоном спросил Ванслиперкен, у которого тотчас же мелькнула мысль, что такая громадина могла спрятаться не иначе, как только под парусом. Однако ван-Спиттер ловко вывернулся, сказав, что стоял у люка, притаившись на лестнице, и ушел только тогда, когда матросы стали расходиться.

После этого произошло длинное совещание относительно того, как спасти от смерти Снарлейиоу и каким образом втихомолку сжить со света Костлявого. Но об этом лейтенант сегодня не особенно распространялся, так как недостойное поведение его собаки, от которой он так жестоко пострадал, на время восстановило его против нее, и он уже не так горячо принимал к сердцу ее судьбу, как во всякое другое время.

ГЛАВА VII. Ванслиперкен отправляется на берег свататься ко вдове Вандерслуш

Прошло около трех недель сравнительно мирно и благополучно. За это время лейтенант Ванслиперкен оправился от своих ран. Костлявый также. Первый измышлял средства извести последнего, а последний выжидал случая покончить с собакой. Все это время Костлявому жилось лучше прежнего. Ванслиперкен смотрел на него, как на приговоренного, и относился к нему лучше и снисходительнее, а Снарлейиоу, помня свое поражение, воздерживался от нападок на своего противника даже и тогда, когда бедняга запихивал в рот черствые сухари.

Наконец «Юнгфрау» бросила якорь у берегов Голландии, так как Ванслиперкен имел секретные депеши в Гагу. Король Вилльям III посылал письма и малую толику английских денег своим голландским друзьям, зная, что они могут пригодиться ему. Добравшись до Амстердама, лейтенант вручил, кому следует, письма и деньги и ожидал ответных благодарственных писем королю.

Но отчего такая возня и суматоха на куттере? Костлявый появляется то тут, то там; капрал с проворством старого слона трусит из конца в конец палубы; даже Снарлейиоу то выбегает наверх, то спускается вниз по лестнице, ведущей в кают-компанию. Дело в том, что лейтенант Ванслиперкен отправляется на берег засвидетельствовать свое почтение и еще кое-что вдове Вандерслуш. Шлюпка уже ожидает его, а вот и сам он выходит на палубу куттера. Неужели это лейтенант Ванслиперкен? Конечно, новенький с иголочки мундир скрасит хоть кого, но следует заметить, что расшитый золотом и позументами мундир особенно красит тех, кто без мундира непригляден, люди же, которые смотрят хорошо в обыкновенном платье, всегда как будто теряют в мундире.

Поверх мундира на Ванслиперкене было форменное синее пальто с пунцовыми отворотами и обшлагами, а через плечо на широкой перевязи болтался старинный форменный кортик, украшенный серебряной насечкой, с рукояткой из слоновой кости, с золотыми нитями. Голову украшала треугольная шляпа с золотым галуном, причем один из углов образовал навес над его длинным тонким носом. Без сомнения, вдова должна была прельститься такой наружностью, и хотя говорят, то женщины ловятся, как макрель [15], на яркие цвета и галуны мундира, но вдовы — народ опытный и недолюбливают мужчин, которые походят на селедок, предпочитая жирненьких карасей. А потому их трудно заставить принять тень за нечто существенное. Но лейтенант Ванслиперкен был очень доволен собою в этот день. С торжественным и благосклонным видом он отдавал последние приказания и делал последние распоряжения своему старшему офицеру, который отвечал на все, по обыкновению, коротко и отрывисто, капралу, который выслушивал их в чисто военной позе, пожирая глазами начальство, и, наконец, Костлявому, внимавшему его словам с приниженной покорностью и тайным трепетом. Все, казалось, обстояло благополучно, и Ванслиперкен направился к шлюпке, но в самый последний момент ему предстал вопрос, как же быть с собакой? Если ее оставить на судне и оставить тут же Костлявого, то можно было сказать с уверенностью, что парень швырнет ее за борт. Взять Снарлейиоу с собой было тоже невозможно, так как аппетитная вдовушка, не терпевшая собак вообще, всеми силами души возненавидела Снарлейиоу, который однажды позволил себе забыться в ее гостиной, где царила безупречная чистота, и с того момента решительно заявила, чтобы эта собака не показывалась не только в ее помещении, а даже и близко к ее дому. Итак, взять с собой своего любимца было также невозможно. Да, но что мешало ему взять с собой Костлявого? На него воспрещение не простиралось. И припомнив, что у него есть в экономии два мешка сухарей, которые он мог по дешевой цене уступить вдовушке, лейтенант приказал Костлявому взять шапку, захватить сухари и сесть с ним в шлюпку. Теперь он мог быть сравнительно спокоен за свою собаку.

Костлявый же должен был отнести эти сухари в дом вдовы, которая была не прочь делать маленькие делишки с лейтенантом и при случае позволяла ему поухаживать за собой, особенно же после того, как между ними был заключен небольшой торг, окончившийся к ее удовольствию. Костлявый наряжался недолго: весь его парадный костюм состоял из пары туфель на босые ноги и затасканной шапки на его постоянно непокрытую голову. Когда лейтенант, Костлявый и сухари были уже в шлюпке, Снарлейиоу выказал желание сопровождать их, но ему было в этом отказано, что он принял с большим негодованием.

После отбытия командира Шорт, оставшись за старшего на судне, решил, что он может дать себе отпуск и отправиться на берег, а потому приказал готовить для себя шлюпку, оставив за старшего на куттере Кобля. Он взял с собой Янсена, Джемми Декса, еще 4 или 5 матросов и Снарлейиоу, решившего во что бы ни стало съехать на берег; Шорт ничего против этого не имел, зная, что если этот пес встретится на берегу с Костлявым, тот не преминет швырнуть в его в первый канал, которых так много в улицах Амстердама. Таким образом, Снарлейиоу получил разрешение прыгнуть в шлюпку и затем высадился с остальными на берег, откуда все отправились, по заведенному обычаю, в Луст-Хауз вдовы Вандерслуш.

Глава VIII. Козни вдовы против Ванслиперкена и Костлявого против его собаки

Вдова Вандерслуш, владелица Луст-Хауза, где проводили свое время и тратили свои деньги матросы стоявших в порту судов, занимала отдельный маленький флигель, сообщающийся через сени и заднюю дверь с ее заведением. Ее собственное жилище было очень невелико, но уютно, опрятно и удобно и выходило одним окном на улицу и одним во двор, что не мешало этому флигельку вырасти вверх до трех этажей. Внизу помещалась гостиная вдовы и ее кухня, а в первом и во втором этаже были две маленькие комнатки. Ничего лучшего для вдовы нельзя было и требовать. Кроме того, на заднем дворе у нее был целый ряд хозяйственных построек и выход на заднюю улицу.

Мистер Ванслиперкен, поздоровавшись с аппетитной вдовушкой, положил шляпу и оружие на маленький столик у окна и, сев на маленький диванчик рядом со вдовой, только что взял ее руку в свои и дал волю своим сердечным излияниям, как вдруг — о, ужас! — в комнату, точно бомба, ворвался Снарлейиоу.

— Как смели вы, Mynheer, привести ко мне в дом эту мерзкую собаку?! — воскликнула вдова, вскакивая с дивана, причем лицо ее, подобно полной луне, стало багровым от гнева.

— Уверяю вас, сударыня, что я, зная, что вы не любите животных, оставил ее на судне! Вероятно, кто-нибудь привез ее сюда! Я это разузнаю и примерно накажу виновного!

— Я люблю животных, но не таких паршивых, безобразных, неопрятных и злых, как эта! Я положительно не понимаю, как вы можете держать у себя такую гадость после того, что я вам говорила. Это не доказывает вашего чувства ко мне, если вы на зло мне держите у себя такое животное! — продолжала вдова.

— Но я уверяю вас!..

— Не уверяйте, пожалуйста, мистер Ванслиперкен, собака эта ваша, и вы можете сделать с ней, что хотите. Во всяком случае, я буду очень благодарна вам, если вы уберете ее отсюда, а так как она, быть может, не пожелает уйти без вас, то лучше уж и вам отправиться вместе с ней!

Никогда еще вдова Вандерслуш не была так резка и так немилостива по отношению к своему поклоннику. Но дело в том, что расчетливая вдовушка заметила Костлявого, сидевшего, подобно статуе долготерпения, на своих мешках с сухарями у ее порога, и вдовушку мучил вопрос — подарок это или продажный товар, и она во что бы то ни стало желала выяснить этот вопрос. Хитрость ее удалась вполне. Прежде всего лейтенант Ванслиперкен сделал то, чего никто не мог от него ожидать: он дал такой здоровый пинок ногой своей собаке, что та с воем вылетела на задний двор. Мало того, он последовал за ней еще туда, и, несмотря на попытку Снарлейиоу укусить его в ногу, чего лейтенант теперь не боялся, так как на нем были высокие сапоги и он чувствовал себя неуязвимым, он продолжал угощать собаку пинками, пока не выгнал ее совсем со двора на улицу и не захлопнул за ней калитки, которую запер на ключ. После такого подвига мистер Ванслиперкен вернулся в гостиную вдовы, где застал хозяйку с бурно колышущеюся грудью и всеми признаками гнева и обиды на лице, ожидающей извинений своего поклонника за его умышленную или неумышленную вину. Словом, она ждала, чтобы сухари были принесены ей в дар умилостивления, и когда это было сделано, так как никаких других способов умерить гнев своей богини Ванслиперкен не знал и не мог придумать, то буря постепенно улеглась. Сухари были прибраны к месту, и лейтенант снова восседал на диванчике подле дородной вдовы, держа в своих руках ее пухлую руку.

Когда Костлявый удалился, унося под мышкой пустые мешки из-под сухарей, он сначала постоял несколько минут в нерешимости у порога дома вдовы, затем, как бы приняв какое-то решение, направился в ближайшую мелочную лавочку и приобрел там иголку, крепкую, но тоненькую бечевочку и дешевую селедку. Получив все это, он вернулся к дому вдовы со стороны задней калитки и вошел в нее.

Отыскать, где был заперт Снарлейиоу, было не так трудно, так как собака ворчала и скреблась, стараясь прорыть себе лапами лазейку под дверкой. Оказалось, что ее заперли в заброшенном курятнике на заднем дворе: против этого курятника было какое-то другое строеньице, куда и забрался Костлявый и там, никем не замеченный, приступил к задуманной им операции.

Он распорол дно одного мешка и пришил этот мешок к другому, чтобы удлинить его, затем вдернул в мешок веревку, чтобы его сразу можно было затянуть наглухо. Покончив с этим, он подошел к дверке птичника, которую неутомимо грыз Снарлейиоу, и дал ему понюхать и даже откусить хвост селедки. Затем, расперев свой длинный мешок подпорками и положив его на землю у самой подъемной дверки птичника, Костлявый положил на дно мешка селедку, запах которой доводил до бешенства Снарлейиоу. Подготовив таким образом свою ловушку, парень, держа одной рукой веревку мешка, другой приподнял дверцу курятника, — и жадная собака со всех ног кинулась к селедке и очутилась в мешке, который Костлявый тотчас же затянул крепко-накрепко, а потом втащил в то строеньице, где он скрылся сам, рассчитывая бросить своего недруга в канал, когда стемнеет.

Едва только успел Костлявый управиться с своим делом и, для большей правдоподобности, разломать часть решетчатой дверки курятника, чтобы придать делу такой вид, будто собака сама прогрызла решетку и вырвалась из курятника, как вдову потребовали в ее заведение, — и Ванслиперкен, оставшись один, решил воспользоваться этой минутой, чтобы навестить своего четвероногого приятеля. С этой целью он вышел на двор и застал во дворе Костлявого.

— Что вы здесь делаете, сэр? — спросил Ванслиперкен.

— Ожидаю вас, сэр, как вы изволили приказать.

— А собака где? — продолжал лейтенант, увидев обломки и щепки дверцы.

— Полагаю, что она прогрызла дверцу и ушла!

— Куда ушла?

— Не знаю, сэр, думаю, что к шлюпке! Снарлейиоу, услыхав голос своего господина, взвыл в своем мешке. Костлявый помертвел от страха, но дородная вдовушка как раз вовремя показалась в дверях и ласково позвала Ванслиперкена, так что голос вдовы покрыл вой собаки, и лейтенант последовал за своей повелительницей, лишь наполовину убежденный в правдивости Костлявого.

Очутившись в уютной гостиной вдовы, Ванслиперкен вскоре забыл про собаку, но так как под вечер оргии в Луст-Хауз г-жи Вандерслуш все чаще и чаще требовали ее присутствия, то, зная это, Ванслиперкен всегда старался насладиться ее обществом в раннее время дня, а как только начинало темнеть, возвращался к себе на судно. Костлявый, наблюдавший за своим господином, увидев в окно, что Ванслиперкен подвязывает кортик — признак близкого ухода, — взвалил себе на плечи мешок с собакой и, выйдя к каналу, протекавшему перед фасадом дома вдовы, оглянулся кругом и швырнул мешок в стоячие воды канала как раз в тот момент, когда Ванслиперкен, простившись со вдовой, вышел на крыльцо.

— Кто тут? Это вы, Костлявый?

— Я, сэр! — отвечал бедняга, дрожа от страха.

— Что это за шум я слышал сейчас?

— Шум, сэр?! О, я кинул сейчас камень с мостовой в канал!

— А разве вы не знаете, что это строго воспрещается, сэр? — уже совершенно грозно крикнул лейтенант. — А где мешки из-под сухарей?

— Мешки?! Их взял мистер Шорт для какой-то поклажи!..

— А… Мистер Шорт, прекрасно! А теперь идите за мной, сэр, и не кидайте больше камней в воду! Ведь вы можете убить кого-нибудь! Смотрите, вот и сейчас там плывет лодка! — И мистер Ванслиперкен торопливо направился к шлюпке, которая уже ожидала его, желая удостовериться, там ли его собака. Но, к великому его огорчению, собаки в шлюпке не было, и он сидел угрюмый и озабоченный на корме, размышляя о том, был ли то камень, что Костлявый швырнул в канал, или что другое, решив бесповоротно, что если собака не найдется, то он прикажет килевать Костлявого.

ГЛАВА IX. Жалобы, сожаления, песни и пляска

Понятно, что, едва ступив на палубу, лейтенант прежде всего осведомился, не вернулась ли на судно его собака. Встретил его совсем надлежащим почетом капрал ван-Спиттер, которому Обадиа Кобль вскоре передал начальство на судне, чтобы самому отправиться с остальными матросами на берег и присоединиться к своим товарищам в Луст-Хаузе гостеприимной вдовы. Отрицательный ответ капрала сильно опечалил Ванслиперкена, который уединился в свою каюту в самом скверном расположении духа, потребовав к себе Костлявого. Пока бедняга помогал ему раздеваться, на его долю выпал не один пинок, толчок и даже весьма чувствительный удар кортиком по голове.

Но прежде чем Костлявый был позван вниз к командиру, он успел уже шепнуть одному или двум из своих сообщников, что собаки нет, и что она пропала. Слух о том, что собака пропала, разнесся с быстротой молнии по всему судну и достиг ушей капрала ван-Спиттера, который, проследив этот слух до основания, открыл, что он исходил от Костлявого, и тотчас же отправился известить о том командира.

— Честь имею доложить вам, сэр, что я разузнал, что собака ваша пропала! — начал он.

— Это мне уже известно, капрал! — ответил досадливо Ванслиперкен.

— И я выследил, что слух об этом исходит от Костлявого!

— В самом деле?! Так это ты, негодяй, сообщил этот слух! Говори, где моя собака!

— Бога ради, сэр, — взмолился Костлявый, — я действительно говорил, что она пропала, да так оно и есть, но я ведь не говорил, что знаю, куда она девалась. Убежала и завтра, верно, вернется, я уверен, что она вернется!

Лейтенант Ванслиперкен грозно сдвинул брови и обратился к капралу, не взглянув даже на Костлявого.

— Если завтра поутру к восьми часам моя собака не вернется, то вы, капрал, позаботитесь о том, чтобы были сделаны все необходимые приготовления для килевания этого мерзавца!

— Слушаю, Mynheer! — ответил капрал, весьма довольный тем, что ему поручили принять на себя выполнение жестокого наказания.

— Это очень обидно, сэр, что я должен терпеть из-за этой собаки! Ну, чем я виноват, если она утонула в канале! И если ей вздумалось пойти ко дну, так за что же меня подводить под дно этого куттера? — плакался Костлявый.

— Молчать! Я научу вас, сэр, швырять каменья в канал! Прочь отсюда! — громко прикрикнул Ванслиперкен, и Костлявый поспешил убраться.

Лейтенант же кинулся на свою койку и долго ворочался, придумывая различные планы мести.

Тем временем в Луст-Хаузе, или «доме веселия» в точном переводе, действительно, шло веселье. В большой, ярко освещенной и хорошо натопленной зале было шумно и весело. Эти голландские Луст-Хаузы вовсе не похожи на те портерные — тесные, темные, грязные, где собираются в портовых городах матросы, чтобы пропить и проиграть свои деньги. Здесь все было опрятно, прилично и весело. Вокруг комнаты стояли маленькие столы, накрытые белыми скатертями, кругом них — стулья; середина же залы оставалась свободной для танцующих. В дальнем конце залы, на возвышенной эстраде, помещалось человек пять-шесть музыкантов, которые в продолжение всего вечера играли по желанию посетителей танцы или песни. Между столиками сновали продавщицы орехов, табаку, круто сваренных яиц и разных безделушек, предлагая свои товары. Служанки Луст-Хауза проворно разносили гостям пиво, водку и всякие спиртные напитки. Танцевали здесь и старые, и молодые женщины и девушки, даже девочки-подростки, так как зайти потанцевать в Луст-Хауз здесь не считается предосудительным, и жители квартала заходили сюда повеселиться, а хорошенькие продавщицы — попытать счастья изловить себе мужа из числа этих добродушных веселящихся матросов. Собирающаяся здесь толпа была до того пестра и разнородна по возрасту, платью и языку, что можно подумать, что находишься в маскараде. Чины полиции наблюдали за порядком, немедленно пресекая всякую ссору и удаляя всякого нарушающего порядок и приличия. Вообще здесь наблюдалось не только приличие, но замечалась даже некоторая щеголеватость, особенно среди посетительниц.

Здесь, за двумя сдвинутыми вместе столиками, расположились люди экипажа с куттера «Юнгфрау». Зала была полна, но не переполнена; пиво лилось рекою, служанки не успевали разносить; соседи по столикам обменивались между собою шутками, чокались, смеялись, угощали друг друга сластями и орехами, зашучивали с бойкими продавщицами. Когда замолкли музыканты и прекращались на время танцы, кто-нибудь начинал наигрывать на своей скрипке или гитаре и запевал какую-нибудь песню, а другие слушали среди всеобщей тишины, где надо подпевая вполголоса или подхватывая хором. Потом сыпались одобрения и новые шутки, и наступала очередь следующего доброхотного певца.

Больше всех подвизался на этом поприще Джемми Декс; все его здесь знали, любили и его, и его песни. Шорт все больше молчал и покуривал трубку, любуясь, как веселятся вокруг него, и с истинным удовольствием слушая веселые и лихие матросские песни. В одной из них говорилось о том, каково будет жить в раю всем добрым морякам.

— Надеюсь, — сказал Билли, — что нашего шкипера и его собаки мы там не встретим!

— Нет! — подтвердил Шорт.

— Нет, нет, добрый моряк — это человек с чистым сердцем, спокойной совестью и открытой душой, смелый, честный и беззаботный, а этого его собака, как слепца, поведет в другое место! — уверял Кобль.

— Туда, откуда явилась эта собака! — дополнил мысль своего друга Янсен.

В этот момент музыка снова заиграла, и танцы снова начались.

— Отчего ты, Джемми, не покружишь какой-нибудь девчонки? — спросил Обадиа Кобль.

— Да, оттого, что я не могу, мои циркуля недостаточно длинны, чтобы описать круг, точно так же, как и твои, Оби, слишком жидки и слабы, чтобы поддержать одно твое тело, а уж волочить за собой другое и подавно!

— Да, правда, друг! Я становлюсь стар! Лет 40 тому назад я был моложе, дружище, а теперь пора и на покой! Хочу проситься в рабочие в один из лондонских доков по части оснастки и винтов!

— Да, это дело, старик! Довольно ты на своем веку наскитался по морям. А пока мистер Шорт, быть может, одолжит нам щепотку табаку!

Шорт, ни слова не говоря, достал свою табачницу и передал товарищам, а затем так же молча закрыл ее и положил обратно в карман.

Становилось поздно. Чины полиции уже шепнули вдове Вандерслуш, что пора закрывать ее Луст-Хауз, и, как ни жаль было вдове прекращать это веселье, как ни обидно распускать по домам таких доходных гостей, пришлось-таки дать знак музыкантам, чтобы они, доиграв вальс, сложили свои инструменты и шли по домам.

Это было сигналом, что и гостям пора расходиться, и действительно, четверть часа спустя большой зал опустел. Гости разошлись, но не все. Когда музыканты ушли и двери и ставни дома были заперты наглухо, осталась еще небольшая группа людей допивать свое пиво в мирной беседе, при условии, что никакого нарушения общественной тишины и порядка не произойдет; полиция не возбраняла им оставаться здесь и несколько дольше.

В числе этих оставшихся была и компания с куттера «Юнгфрау», к которой присоединились несколько человек американских и германских матросов. И опять пошли песни; главным запевалой был тот же Джемми; остальные подхватывали дружным хором припев, а иногда даже сопровождали его хлопаньем в ладоши и притоптыванием каблуков. Наконец пора было и отправляться на судно; так думала и вдова Вандерслуш, начавшая дрожать за стеклянные подвески своих подсвечников и канделябр; так думала и толстая Бетти, зевавшая втихомолку, устав смеяться веселым и забавным песням Джемми; так думали и сами веселые моряки и, наконец, благополучно отплыли из Луст-Хауза с Джемми во главе, который всю дорогу вплоть до шлюпки наигрывал им на ходу веселые мотивы. К счастью, ни один из них по пути не свалился в канал, а десять минут спустя все они были уже на судне. Но несмотря на поздний час товарищи не дали им растянуться на койках, не сообщив каждому в отдельности важной, сенсационной вести, что Снарлейиоу пропал.

ГЛАВА X. Что такое килеванье, и как Снарлейиоу спас Костлявого от потопления, несмотря на то, что Костлявый хотел утопить его

Утро было пасмурное; дул свежий норд-вест [16]. В воздухе порхали редкие снежинки, предвестники сильного и частого снега. Палуба отсырела. На вахте стоял Шорт и зяб в своей форменной горохового цвета куртке. Из люка высунулись воловья голова и плечи капрала ван-Спиттера, а за ними появилась наверху и вся его монументальная фигура. Осмотревшись кругом, он, очевидно, остался недоволен погодой. Что же заставило его выбраться в такую рань наверх? На это утро назначено, согласно распоряжению командира, в том случае, если Снарлейиоу не вернется со шлюпкой, высланной на берег за свежим провиантом, килевание Костлявого.

Так как теперь этот обычай совершенно вывелся во флоте, и даже за самые страшные проступки виновные не наказываются килеванием, то не мешает несколько ознакомиться с этим своеобразным приемом; Заключается он в том, что какого-нибудь беднягу отправляют совершить подводное путешествие и исследовать во всю длину киль судна, спустив его для этого с носовой части и протянув веревками к корме, где он появляется у якорных цепей обыкновенно совершенно задыхающимся, но не от усиленного движения, а от того, что пробыв столько времени под водой, несчастный истощил весь свой запас воздуха и дышать ему было нечем. Без сомнения, в этом в способе наказания есть и свои достоинства: люди слишком часто склонны роптать на жизнь на судне. Но побывав хотя раз под судном и испытав все неудобства пребывания там, начинаешь особенно ценить преимущества пребывания на палубе.

А неудобства в первом случае весьма существенные, надо заметить: прежде всего вы лишены воздуха, затем принуждены наглотаться до пресыщения соленой морской воды, наконец, надо принять в соображение, что в ту пору, когда килевание было в ходу, суда не обшивались в своей подводной части медной или стальной броней, а весь киль был сплошь унизан различными ракушками, по большей части раскрытыми, с заостренными, точно зубья пилы, краями, которые резали в тысяче местах тело, руки, ноги и лицо наказуемого, так что появлялся он на поверхности весь окровавленный и израненный, зачастую с совершенно изуродованным лицом. Впрочем, люди компетентные уверяли, что это кровопускание даже полезно, так как благодаря потере крови, наказанный, если он не совсем захлебнулся и не успел еще испустить последнего вздоха, поправлялся. По уверению голландцев, из трех раз один раз наказанный оставался жив, т. е. приходил в себя, но впоследствии всю жизнь помнил свое подводное путешествие. Честь этого изобретения принадлежит голландцам, и, я надеюсь, никто не хочет оспаривать ее у них. Голландцы, известные своим флегматическим характером, во всех случаях, когда дело шло об утонченных пытках и мучениях, оказывались несравненно изобретательнее других, более живых и изобретательных наций.

Но капрал ван-Спиттер был человек вовсе не изобретательный и даже не сообразительный, и потому стоял на палубе, поворачиваясь во все стороны и положительно не мог придумать, как ему справиться с заданной ему командиром задачей. Как протянуть веревки под килем судна? Ну, еще те, что пойдут по бортам, можно будет как-нибудь приладить, а как провести от носа и от кормы, как тянуть на них человека?

Сколько ни думал, сколько ни потел капрал, для которого малейшее напряжение мысли было мучительной пыткой, ничего не мог придумать и положительно не знал, как взяться за дело.

— Тысяча чертей! — воскликнул он, наконец, утирая со лба пот голубым платком и стуча кулаком в свой широкий бычачий лоб. — Сто тысяч чертей! — продолжал капрал после пяти минут размышления. — Двести тысяч чертей! — бормотал он, свирепо сдвинув брови и снова ударяя себя в лоб, но стучал напрасно, как в дверь пустого сарая, откуда ему никто не отзывался, и, наконец, глубокий вздох вырвался из его богатырской груди. Он, кажется, призвал к себе на помощь всех чертей преисподней, но, вероятно, все они были заняты каким-нибудь другим делом, и никто из них не захотел помочь ему, хотя дело его было, бесспорно, дьявольское.

Но почему же капрал не обратился к содействию кого-нибудь из людей экипажа, преимущественно же к вахтенному начальнику? Ведь это было дело служебное. Он знал, что это будет напрасно, знал, что весь экипаж от мала до велика стоял на стороне Костлявого, и что никто не захочет ему помочь, и потому решился прибегнуть к ним только в самом крайнем случае, но теперь, истощив все свои ресурсы, скрепя сердце, подошел к Дику Шорту, который все время наблюдал за ними молча, и обратился к нему со следующими словами:

— Пожалуйста, мингер Шорт, мингер Ванслиперкен приказал вчера килевать этого парня! Объясните мне, как это надо делать:

Шорт взглянул на капрала, но ничего не сказал.

— Мингер Шорт, я имел честь повторить вам приказание мингера Ванслиперкена!

Шорт опять-таки ничего ему не ответил, но, перегнувшись через перила люка, позвал: «Джемми!»

Джемми соскочил с своей койки и появился на нижней палубе.

Капрал подумал, что Шорт собирается при посредстве Джемми удовлетворить его требованиям, и стал терпеливо ждать.

— Людей! — откомандовал Шорт. Джемми вызвал свистком команду наверх.

— Шлюпку! — сказал Шорт, указав глазами на маленькую шлюпку, подвешенную на корме.

Так как все это походило на приготовления к килеванию, то капрал был весьма доволен. Когда шлюпка была спущена, Шорт сказал, указав рукой по направлению берега: «Мясо».

Кобль отлично понимал его приказания и не требовал никаких дальнейших пояснений, а без рассуждений отпихнулся от судна и поехал за провиантом, а Дик Шорт продолжал ходить мерным шагом взад и вперед по палубе.

Заметив свою ошибку, капрал снова подошел к нему.

— Мингер Шорт, вы, пожалуйста, все приготовьте!

— Нет! — ответил Шорт грозно и отвернулся от капрала.

— Разрази Бог, да ведь это бунт! — пробормотал капрал и тотчас же направился вниз доложить лейтенанту о положении дел наверху.

Мистер Ванслиперкен уже встал. Всю ночь он не мог заснуть от тревожных соображений, а когда, наконец, заснул на час, то страшный кошмар не переставал мучить его вплоть до полного пробуждения. Ему снилось, что он истощил все усилия, чтобы утопить Костлявого, но все напрасно: едва только парень как будто умирал, как снова оживал. Ему казалось, будто душа Костлявого превратилась в маленькое, юркое существо, вроде крошечного мышонка. Едва только он выгонял этого зверька изо рта, как тот влезал в ухо Костлявого, а когда он выгонял его через ноздрю, тот проникал сквозь большой палец ноги, доводя Ванслиперкена до отчаяния, так что он лежал, обливаясь потом. Затем картина менялась, — и совершенно оживший Костлявый бил его, а также вдова Вандерслуш, даже Снарлейиоу кусал его. Наконец он упал с громадным камнем на ногах в воду и на этом проснулся. Понятно, что такого рода сны не освежили и не успокоили лейтенанта Ванслиперкена, и когда он поутру стал бриться, что делал ежедневно, то руки у него дрожали, и он дважды сильно порезался, что тоже не могло способствовать его доброму расположению духа. И вот, к довершению бед, еще явился капрал с донесением о странном поведении старшего офицера. Никогда еще лейтенант Ванслиперкен не доходил до такой степени бешенства, как в этот момент. Наскоро накинув на себя платье, он выбежал на палубу и приказал Джемми свистать всех наверх на килевание.

Джемми приложил свой свисток к губам и высвистнул нечто, похожее на «всех наверх, всех килевать!» Лейтенант, хотя и заметил это искажение своего приказания, но счел за лучшее сделать вид, что ничего не заметил. Одна старинная английская пословица говорит, что можно лошадь насильно привести к водопою, но нельзя ее заставить пить; так вышло и здесь; все люди выбежали наверх и стояли, как вкопанные; никто не шевельнулся, не трогался с места; только один Костлявый проявил некоторое усердие и расторопность. Услыхав, что свистят всех наверх, он бегом вылетел на палубу, махая руками и выпучив глаза, стараясь угадать, что следует делать и в чем помочь. Но капрал, который, судя по быстроте его движений, полагал, что парень хочет броситься за борт, чтобы избежать страшного наказания, схватил его на бегу за шиворот и, держа его левой рукой, взял правой под козырек и объявил лейтенанту: «Осужденный приведен!»

Это вернуло лейтенанта Ванслиперкена к действительности; он прервал свое хождение по палубе и на секунду глубоко призадумался.

— Все там готово на носу? — грозно спросил он. Никто не отвечал.

— Боцман, я спрашиваю, все ли готово?

— Нет, сэр, — ответил Джемми, — никто не знает, что надо делать; я — тоже: я никогда не видал ничего подобного за все время своей службы. Весь экипаж до последнего человека говорит то же самое!

Поняв из этого ответа, что команда отказывается ему повиноваться, лейтенант подозвал шестерых солдат и, приказав им следовать за собой, заставил их готовить канаты, а другим приказал вывести вперед Костлявого.

— Бога ради, сэр, что вы хотите со мной делать? — взмолился бедняга, только теперь сообразив, что дело, кажется, не на шутку доходит до килевания.

— Раздеть его! — приказал Ванслиперкен.

— Раздеть меня?! — запротестовал Костлявый. — В такой-то холод, когда снег валит хлопьями! Да разве мне и так не достаточно холодно?

— Тебе будет еще холоднее там, под килем, мерзавец! — заревел на него лейтенант.

— Господи, до что же я сделал?! — воскликнул Костлявый в то время, как солдаты стаскивали с него платье и обнажали его иссохшее, истощенное тело.

— Где моя собака? Сознавайся сейчас!

— Да как же я это могу знать?! И чем я виноват, что ваша собака сбежала! За что же меня-то тащить под киль?

— Я научу тебя, как швырять камни в канал, негодяй! — заскрежетал на него зубами Ванслиперкен.

— Бог с вами, сэр, делайте со мной, что хотите, но если уже хотите убить меня, так делайте это скорее! Я все равно знаю, что не вернусь живой!

Тут мистеру Ванслиперкену припомнился его сон, и он начинал уже опасаться, что и килевание не поможет ему извести этого парня.

Под руководством самого лейтенанта солдаты делали приготовления к килеванию, тогда как вся команда куттера в полном сборе стояла неподвижно, не шевельнув пальцем, чтобы помочь. Каждый из боковых канатов привязывался к правой и левой руке несчастного, а вокруг пояса был обмотан другой канат о двух концах, причем было приказано не тянуть слишком сильно кормовой канат, чтобы наказанный дольше оставался под водой.

В тот момент, когда капрал ван-Спиттер поднял тщедушное, посиневшее от холода тело Костлявого. Ванслиперкен вдруг одумался и захотел выпытать у Костлявого, где его собака.

— Слушайте, сэр, — сказал он, — если вы хотите избежать этого наказания, скажите мне, что сталось с моей собакой! Я знаю, что это вам известно, и даю вам 10 минут на размышление!

Теперь снег падал так часто, что трудно было даже различить длину судна; нагое тело положенного теперь на доски палубы Костлявого сразу запорошило и затем в несколько минут покрыло густой пеленой, точно саваном. Он лежал неподвижно, временами тряся головой, чтобы стряхнуть снег с лица, и молчал; только злая улыбка на мгновение мелькала у него на губах.

— Ну, что же, сэр, скажете вы мне, где моя собака, или я вас сейчас за борт?! — повторил лейтенант.

— Нет, не скажу! — отозвался Костлявый.

— А ты знаешь, негодяй, где она?

— Знаю!

— И не скажешь?

— Нет! — крикнул Костлявый. — Ни за что, никогда!

— Капрал, за борт его! — заревел уже совершенно обезумевший от бешенства Ванслиперкен, как вдруг среди экипажа раздался громкий, испуганный крик, и, к неописанному удивлению Ванслиперкена, капрала, а главным образом Костлявого, на бак вбежал Снарлейиоу, кинулся к Костлявому, которого уже поднял и держал в воздухе ван-Спиттер, укусил его в икру и затем громко и гулко рявкнул по своей всегдашней привычке: «Boy!» «Boy!» «Boy!»

Появление собаки в этот момент произвело немалое волнение. Ванслиперкен понял, что теперь у него нет уже основания килевать несчастного парня, что ему было столь же неприятно, сколь было приятно видеть вновь свою собаку. Капрал тоже, видимо, был очень разочарован; что же касается Костлявого, то, услыхав лай собаки, он вскочил на колени, посмотрел на нее блуждающими глазами, как будто это было какое-нибудь привидение, и вдруг запрокинулся в глубоком обмороке. Весь экипаж судна был поражен; матросы молча переглядывались друг с другом, и только Янсен пробормотал вполголоса:

— Видно, эта собака — не собака! Ванслиперкен приказал унести Костлявого вниз, затем направился к кормовой части палубы. Встретив по пути Кобля, он осведомился, откуда явилась собака, и услышал, что она прибыла с шлюпкой, ходившей за мясом и свежим провиантом. На это Ванслиперкен не сказал ни слова и пошел в свою каюту, сопровождаемый по следам тем же Снарлейиоу с низко опущенной головой и защемленным между задними ногами хвостом.

ГЛАВА XI. Снарлейиоу не содействует видам своего господина на вдову Вандерслуш

Вот каким образом спаслась от смерти собака лейтенанта, которую Костлявый, завязав в мешок, швырнул в канал. Как тогда же заметил Ванслиперкен, вблизи того места, где упал в воду мнимый камень Костлявого, шла лодка, и находившиеся в ней люди, отец и сын, не могли не заметить всплеска воды в нескольких саженях впереди их лодки.

Очутившись в воде, Снарлейиоу стал барахтаться и выбиваться, благодаря чему не сейчас пошел ко дну, и люди в лодке зацепили багром мешок и притянули его к себе как раз в тот момент, когда животное, выбившись из сил, начинало тонуть.

— Что это может быть? — спросил отец.

— Кошка или собака, Бог знает, но мешок во всяком случае может пригодиться!

Втащив к себе мешок в лодку, они положили его на дно и вскоре причалили, затем, развязав мешок, вытряхнули из него собаку и оставили ее тут же на мостовой, а мешок забрали с собой и ушли. Вскоре очнулась и собака, и как только смогла держаться на ногах, поплелась к дому вдовы Вандерслуш и принялась выть у нее под окном. Почтенная вдова только что успела раздеться и читала на сон грядущий молитвенник, как и подобает каждому, кто в продолжение всего дня надувал и обманывал людей, чтобы сколотить лишнюю копейку, и готовилась уже загасить свечу, когда до ее слуха достигли звуки импровизированной серенады. По мере того, как к Снарлейиоу возвращались силы, вытье его становилось положительно нестерпимым. Раздраженная этим воем вдова решилась разбудить толстую Бабэтт, которая спала, как говорится, «без задних ног», и приказала ей, вооружившись здоровой метлой, прогнать воющую под окном собаку. Бабэтт послушно направилась к выходной двери, но едва отворила ее, как Снарлейиоу с размаху ворвался в сени, проскользнув у нее между ног и чуть не повалив ее на кирпичный пол сеней. Служанка громко вскрикнула, и хозяйка вышла в сени посмотреть, что случилось, но в этот момент собака, не попав в запертую дверь гостиной, сбежала по лестнице, ворвалась в спальню вдовы и забилась под ее кровать.

— Oh, mein Gott! Да ведь это собака лейтенанта! — воскликнула Бабэтт. — Что мы теперь будем делать, как выживем ее отсюда? — говорила она, подымаясь в спальню своей госпожи с метлой в руках.

— Пусть бы тысяча чертей побрала этого лейтенанта вместе с противной собакой! — воскликнула вдова. — Ты ее хорошенько метлой, Бабэтт!

— Да, мам [17]! — отозвалась Бабэтт, со всей силы размахиваясь метлой по собаке, но от Снарлейиоу не так-то легко было отделаться: она вцепилась зубами в метлу и тащила ее к себе, а Бэттси, или Бабэтт, к себе; наконец, собаке надоела эта возня, и, выпустив метлу, она вцепилась в голые ноги служанки. Та громко вскрикнула, выпустила метлу из рук и схватилась обеими руками за укушенное место.

— Ah, mein Gott! mein Gott! — восклицала вдова, ломая руки.

Надо заметить, что к последние годы своей жизни покойный супруг вдовы был страшно толст, и потому кровать была заказана необычайно широкая. Вдова сохранила эту кровать, так как не рассчитывала всегда оставаться одинокой. Кровать эта занимала полкомнаты, и выгнать из-под нее собаку было нелегко. Раздраженная укусом Бабэтт, как только первый момент острой боли прошел, схватила опять метлу и с бешенством стала гнать ею собаку из-под кровати. Дверь в сени с умыслом была оставлена открытой, дверь на улицу также, но случилось совершенно иначе, чем они предполагали: выведенная из себя собака, вместо того, чтобы выбежать в дверь, кинулась в ноги г-жи Вандерслуш, изорвала в клочки ее ночную рубашку, единственное одеяние, прикрывавшее ее наготу, и укусила ее в икру. Почтенная вдова громко вскрикнула от боли и попятилась к двери, оставленной полуоткрытой, наткнулась на нее и захлопнула ее своим весом, а Снарлейиоу снова бросился под кровать и оттуда возобновил свои атаки на голые ноги Бабэтт.

Наконец то, чего не могли добиться мужеством эти женщины, достигли страхом. В первый момент испуганная собакой вдова Вандерслуш хотела бежать вниз и уже отворила дверь, во вдруг заметила, что вся рубашка на ней изодрана в клочья и что в таком виде никуда бежать нельзя, и в порыве отчаяния бросилась на середину кровати, восклицая: «Ах, мингер Ванслиперкен! Мингер Ванслиперкен». Почти в тот же момент зубы Снарлейиоу с новой силой впились в икры Бабэтт, которая, громко вскрикнув, также вскочила на кровать, ища спасения, и чуть не придавила свою госпожу. Кровать, служившая 30 лет верой и правдой супругам Вандерслуш, а затем и вдове, не выдержала такой двойной тяжести, и тяжелый матрац со всеми перинами и подушками провалился и очутился на полу, придавив собаку. Та громко взвизгнула и стала рваться из-под постели, но грузнейшая часть тела вдовы так сильно придавила ей хвост, что она рисковала проститься с ним навсегда. Между тем Бабэтт, пользуясь критическим положением Снарлейиоу, принялась беспощадно колотить ее метлой. Собака пробовала кусаться, но прокусить толстый матрац было довольно трудно. Она рвалась изо всей силы. Наконец ей удалось высвободить свой хвост, и она без оглядки кинулась к двери, а оттуда в сени и на улицу, убедившись, что здесь ей нельзя рассчитывать на покойный ночлег. Бабэтт погналась за ней до самых дверей улицы, швырнула ей вслед метлу и затем задвинула все запоры и только тогда вздохнула с облегчением.

— Экая бестия! Наконец-то она убралась! — произнесла она, возвращаясь в спальню своей госпожи, которая не без труда выбралась из ямы, образовавшейся в провале кровати, и кляня, на чем свет стоит, и лейтенанта, и его собаку, приказала подать себе другую рубашку, а переодевшись, стала плакаться над своей пострадавшей кроватью. Но Бабэтт утешила ее, что дело еще не так плохо, что порвался только веревочный переплет, на котором лежал матрац, и что горю пособить легко, и тут же, принесши новые прочные веревки, привела постель в надлежащий порядок.

— И этот Ванслиперкен смеет думать, что я пойду за него замуж! Да я скорее выйду замуж за его тощего пса! Этакая сушеная треска! Еще туда же, позволяет себе говорить о своей любви, ухаживать за порядочной женщиной и отказывается повесить на первом крюке этого паршивого пса!.. — не унималась разгневанная вдова, пока Бабэтт возилась с ее кроватью.

Когда все было готово, вдова Вандерслуш снова улеглась на свою постель, бормоча себе под нос: «Еще смеет думать о браке… погодите только, мингер Ванслиперкен, погодите до завтра… Я вам покажу!..»

ГЛАВА XII. Повсюду принимаются решения, а Джемми Декса обвиняют в бунте

Что делал и где был Снарлейиоу с того момента, когда его так неласково выпроводил и из дома вдовы Вандерслуш, до того времени, когда он вскочил в шлюпку, посланную за мясом, — неизвестно.

В эту ночь почтенная вдова спала плохо; вся душа ее возмущалась против лейтенанта Ванслиперкена и его собаки, и жажда мщения наполняла ее сердце. Но посещения экипажа «Юнгфрау» были настолько выгодны для вдовы, что вскоре она несколько успокоилась и решила, что вместо того, чтобы запереть навсегда перед носом лейтенанта дверь своего дома, она потребует, чтобы Ванслиперкен положил труп этой собаки к ее ногам, если хочет, чтобы его допустили войти в святилище его богини. Она имела на то право, и если лейтенант искренно любит ее, то, несомненно, исполнит ее требование; если же нет, то из этого отнюдь не следует, что экипаж «Юнгфрау» прекратит посещения ее Луст-Хауза, так как хитрая вдовушка успела заметить, что лейтенант Ванслиперкен пользовался весьма слабым влиянием на них, и что весь экипаж до последнего человека от души ненавидел его и его собаку. Приняв такое решение, вдова Вандерслуш совершенно успокоилась.

На куттере же появление Снарлейиоу произвело не меньшее волнение, чем в доме вдовы. Матросы и весь экипаж видели в этом нечто сверхъестественное, так как Костлявый успел подробно рассказать все, что он проделал с ненавистной собакой. Матросы перешептывались; старый Обадиа многозначительно покачивал головой, а Янсен повторял:

— Эта собака — не собака! — Только Костлявый и Декс не смущались: первый из них решил, что будь это собака или хоть сам дьявол, а он не успокоится, пока не покончит с этой гадиной, и что если это на самом деле чертов дар и исчадие ада, то его долг, как христианина, уничтожить его и сжить со света.

Погода стояла холодная, снег не переставал падать. Весь экипаж собрался внизу, только Джемми стоял с подветренной стороны и под впечатлением, навеваемым на него погодой, затянул песенку, в которой говорилось про такую же непогоду и выражался ропот девушки на командира, пославшего ее возлюбленного в море в такую бурю. При этом по адресу Ванслиперкена было послано в песне несколько нелестных эпитетов.

— Mein Gott! Да это настоящий бунт! Смеет называть мингера лейтенанта такими словами! — заявил капрал, незаметно приблизившийся к Джемми, подслушав его песню.

— Бунт! В самом деле? — огрызнулся Джемми. — Поди же передай еще и это: я бы повесил и тебя. Ты ожиревший вор, капрал!

— Все лучше и лучше, то есть, я хотел сказать, все хуже и хуже! — сказал капрал.

— Уходи подобру, а то, смотри, я вышвырну тебя за борт, подлый наушник!

— Это еще того хуже! — заявил ван-Спиттер и зашагал по направлению к корме судна. Здесь он не преминул доложить о случившемся командиру, но тот, сознавая, что малейшего пустяка будет теперь достаточно, чтобы вызвать на куттере открытый бунт, решил оставить это дело без последствий. Возвращение Снарлейиоу настолько радовало его, что делало на этот раз более снисходительным. Не подозревая, каких бед натворил в предыдущую ночь его любимец, он решил, несмотря на метель и бурю, посетить вдову Вандерслуш и доказать ей тем самым свои нежные чувства, которые не могут устоять даже и против такой непогоды. Заперев предварительно свою собаку в каюте и поручив ключ от нее капралу, он отправился на берег и явился к дверям дома вдовы. Ему отворила Бабэтт, и своей тучной особой загородив вход, не стала дожидаться, когда с ней заговорил лейтенант, а сама заявила ему:

— Мингер Ванслиперкен, вы не можете войти сегодня. Фрау Вандерслуш очень больна и лежит в постели. Доктор говорит, что дело опасно! Вы не можете ее видеть сегодня!

— Больна? Ваша прекрасная, очаровательная хозяйка больна! Боже правый! Что же с ней случилось?

— Все из-за вас или из-за вашей мерзкой собаки, это одно и то же!

— Из-за моей собаки! Я и не знал, что она осталась здесь. Бога ради, Бабэтт, впустите меня, а то снег падает хлопьями, и в такую метель неприятно стоять на улице! — сказал Ванслиперкен.

— Все это так, но впустить вас я не могу! — и служанка оттолкнула его от двери.

— Боже правый! Да что же это такое?

Тогда Бабэтт подробно рассказала лейтенанту все события предыдущей ночи, не щадя красноречия. К тому времени, когда она кончила, Ванслиперкена совершенно занесло снегом. В заключение служанка отвернула своей грубый чулок и показала ему раны от зубов Снарлейиоу на своей икре, а после таких очевидных доказательств правдивости ее слов передала поручение своей госпожи, что до тех пор, пока труп Снарлейиоу не будет положен мингером Ванслиперкеном к ее ногам или к порогу ее дома, мингер Ванслиперкен не будет допущен в этот дом. Закончив этим блистательным финалом свою речь, Бабэтт, которой наскучило уже говорить под вой метели, без церемонии захлопнула дверь перед самым носом лейтенанта Ванслиперкена, предоставив ему переваривать поднесенное угощение, как ему будет угодно. Полный бешенства, Ванслиперкен зашагал, невзирая на метель, вдоль улицы, мысленно обсуждая вопрос: «быть или не быть»! Отказаться ли от вдовы или от возлюбленного Снарлейиоу, от собаки, которую все ненавидели, которая не имела за собой ни одного качества, которая поминутно вводила его в неприятности и в силу всего этого была ему вдвое дороже, или же от вдовы, у которой было столько червонцев в банке и такой хороший доход с ее Луст-Хауза, обладание которой было тем райским сном, который он лелеял в своем воображении.

Но расстаться как с своей собакой, так и с своей мечтой стать мужем и законным обладателем вдовы и ее червонцев он был не в силах. Наконец после некоторого размышления он пришел к такому решению: «Я уверю вдову, что пожертвовал для нее своей собакой, а потом, когда стану ее обладателем, когда она и ее червонцы будут уже в моих руках, моя собака снова появятся, и тогда пусть г-жа Вандерслуш попробует поговорить со мной, если посмеет: я живо усмирю ее по-своему и заставлю припомнить все наши теперешние ссоры». Так рассуждал лейтенант Ванслиперкен, подходя к ожидавшей его шлюпке. Но эти приятные размышления были прерваны неприятным случаем: лейтенант, ослепленный своими планами мести, наткнулся на фонарный столб и разбил себе нос, что, конечно, не могло способствовать хорошему расположению духа, а потому и его мысли, все еще не расстававшиеся со вдовой Вандерслуш, были не особенно нежного характера.

— Погодите, фрау Вандерслуш, погодите! — шептал он. — Вы желали бы убить мою собаку! Ну так я же устрою вам такую собачью жизнь, когда вы станете моей, что вы сами не возрадуетесь! Вы вчера выманили у меня сухари! Прекрасно! Я выманю у вас ваши червонцы, и мы увидим, как вы тогда запляшете! — С этими словами мистер Ванслиперкен сел в свою шлюпку и вернулся обратно на судно.

Здесь он застал посланного от любящих кузенов и кузин короля, привезшего на куттер ответные благодарственные письма и приказание немедленно отправляться в обратный путь. Это было как нельзя более кстати для лейтенанта. Он написал длинное и чувствительное послание вдове, в котором уверял ее, что готов не только повесить свою собаку ей в угоду, но даже и самого себя, если она того пожелает. Затем следовали горькие сожаления о том, что приходится покидать гостеприимный берег, и тонкий намек на то, что при возвращении он надеется застать ее более благосклонной к нему. Прочитав это письмо, вдова Вандерслуш скорчила презрительную гримасу и сказала:

— Ба! Я не вчера родилась! Меня не так-то легко провести!

ГЛАВА XIII. Весь экипаж поет хором, а капрал поневоле отправляется в одинокое плавание

Мистер Ванслиперкен находился в своей каюте вместе с своим возлюбленным псом. Лейтенант, по-видимому, чрезвычайно был недоволен: недоволен вдовой Вандерслуш, недоволен всем экипажем, недоволен собакой и самим собой. Но все же таки к собаке он относился более снисходительно, так как сознавал, что если есть на свете живое существо, питающее к нему хотя слабую привязанность, так это собака, которая еще сверх того ненавидит положительно всех, что также увеличивает ее цену в глазах лейтенанта. — Да, бедная моя собака, — ласково шептал он, гладя ее по голове, — они хотят во что бы то ни стало лишить тебя жизни, сжить тебя со света, но твой господин защитит тебя и не даст в обиду, будь покойна!

Снарлейиоу, точно поняв смысл его слов, поднялся на задние ноги и, положив передние лапы на колени своего господина, стал ластиться к нему. При этом Ванслиперкен заметил, что один глаз у его собаки вспух и совершенно закрылся. Присмотревшись поближе, он с ужасом убедился, что глаз этот был выбит вон, вероятно, метлой, которой угощала собаку Бабэтт.

— Будь она здесь, эта проклятая девка, я бы так ее угостил, что она у меня всю жизнь бы не забыла! — заскрежетал Ванслиперкен зубами по адресу толстой служанки. — Бедная, бедная моя собака, — продолжал он и поцеловал отвратительного пса в распухший глаз, и чего не было с ним с самого детства, случилось теперь: Ванслиперкен заплакал над своей собакой, которая по своим качествам не стоила даже веревки, на которой следовало ее повесить.

Немного успокоившись, лейтенант позвонил и потребовал теплой воды, чтобы промыть глаз своего любимца. На зов явился капрал ван-Спиттер, так как после утренних приготовлений и событий бедняга Костлявый не вставал с своей койки.

Вернувшись с теплой водой, капрал не преминул доложить еще раз, в каких оскорбительных выражениях пел про командира и адмирала Джемми Декс; и крошечные глазки Ванслиперкена сверкнули злобой.

На это капрал не мог ничего ответить, но было несомненно, что Декс оскорбительно отзывался о своем начальстве. А г. Ванслиперкен питал сильную ненависть к Джемми то, что его все любили и что он весел и забавлял весь экипаж; лейтенант же не мог простить, чтобы кого-нибудь любили и чтобы кто-нибудь способствовал счастью и веселию других, а на этот раз он еще чувствовал необходимость сорвать на ком-нибудь свою злобу и потому, расспросив кое о чем капрала, отпустил его, приказав прислать к нему одного из его солдат, чтобы примачивать глаз Снарлейиоу, а сам надел шляпу, захватил свой рупор и поднялся наверх.

Убедившись, что ветер неблагоприятный, и что часа через два совсем стемнеет, Ванслиперкен решил, что выйдет в море завтра утром, а сегодня он еще сумеет наказать Джемми Декса. Но теперь являлся вопрос, мог ли он это сделать? Был ли Джемми Салисбюри по закону боцман или нет? Он в действительности получал содержание только помощника боцмана, но в судовых документах числился боцманом, следовательно, офицерским чином, а получал он содержание помощника ввиду личных выгод командира. Положение было затруднительное; тем не менее Ванслиперкен решил подвергнуть Джемми порке, если только это ему будет возможно сделать.

Мы говорим: «если это будет возможно», так как в те годы, когда во флоте допускался полный произвол начальства, и никакие жалобы подчиненных не принимались морскими властями, на субординацию экипажа тоже трудно было рассчитывать. На больших военных судах, в противовес экипажу, находился сильный отряд сухопутных солдат, которые могли во всякое время поддержать власть командира, в крайнем случае даже силой оружия, но на мелких судах было совсем другое дело. На судах, которыми командовал лейтенант Ванслиперкен, не раз происходил бунт, и он знал по опыту, что с экипажем не всегда легко совладать. Так, однажды его экипаж, забрав все шлюпки, в полном своем составе покинул его. Добравшись до берега, его люди определились на службу на другие суда; к счастью, дело это не имело для них никаких дурных последствий; власти не придали ему никакого значения.

Решив вопрос в таком смысле, Ванслиперкен стал обсуждать, когда ему будет удобнее подвергнуть Джемми наказанию, теперь ли, пока он еще стоял в порту, или после, когда они выйдут в море? Обсудив, что в случае серьезного возмущения весь экипаж может покинуть куттер, если они будут вблизи берега, лейтенант решил выполнить свое намерение лишь тогда, когда они будут уже в открытом море.

Между тем солдат, ходивший за теплой водой для примочки глаза Снарлейиоу в матросскую казарму, сообщил там, что собаке вышибли глаз, и странно было видеть, с какой радостью была принята всеми эта весть. Причиной же тому было не столько злорадство, сколько то обстоятельство, что этот факт явился как бы доказательством того, что эта собака была такая же, как и всякая другая. Матросы рассуждали так: если ей можно вышибить глаз, то, значит, можно и убить; если можно уничтожить один из ее членов, то можно уничтожить ее самое вконец. А дьяволу еще никто никогда не выбивал глаза, следовательно, этот пес — не дьявол!

Янсен прибавлял в заключение: «Эта собака, как видно собака, и больше ничего!»

Обсудив вопрос о наказании Джемми со всех сторон, Ванслиперкен вернулся в свою каюту и сообщил о своих намерениях своему поверенному и фактотуму, капралу ван-Спиттеру. Но при всех своих высоких качествах тот не обладал даром хранить доверенные ему тайны и не замедлил сообщить о намерениях своего начальника одному или двум из своих излюбленных солдат, те передали другим, а другие третьим, — и в конце концов весть о том, что Ванслиперкен намеревается подвергнуть порке Джемми Декса, облетела весь куттер. На баке собрался весь экипаж.

— Выпороть Джемми! — воскликнул Билль Спюрей. — Да ведь он офицер!

— Конечно, он офицер, — заметил другой матрос, — и ничем не хуже самого Ванслиперкена, хотя у него и нет галунов на шляпе!

— Я того мнения, — проговорил Кобль, — что в следующий раз он вздумает выпороть и мистера Шорта!

— Да! — сказал Шорт.

— Неужели мы допустим, чтобы Джемми был выпорот?

— Нет! — решил Шорт.

— Не будь этих нищих солдат и их проходимца капрала! — заметил один из матросов.

— Уж не объявит ли он, что это бунт? — заметил Спюрей.

— Mein Gott! Выпороть офицера — это тоже бунт! — сказал Янсен.

— Да, правда, — заметили несколько человек, — если кто-либо из этих солдат посмеет наложить руку на офицера, то это уже будет бунт, и Джемми может призвать весь экипаж к себе на помощь!

— Конечно, — сказал Джемми, — а до того я еще сыграю штуку с этим капралом!

— Что даром языки-то чесать, ребята, лучше решим сейчас же, что делать! Обадиа, подай-ка умный совет!

В ответ на это Кобль сплюнул табачную слюну и, откашлявшись, сказал:

— Я того мнения, что лучший способ вывести из беды одного человека, это — впутаться всем в нее! Как видите, Джемми попался впросак, распевая старую песню, в которой весьма основательно пробирают адмирала и командира за то, что они послали судно в непогоду да еще в пятницу в такой день, когда ничто не может заставить ни одно христианское судно выйти в море. Но если посылка ко всем чертям живого адмирала может считаться нарушением дисциплины, против этого я, пожалуй, спорить не стану. Но тот адмирал и командир, которых проклинал Джемми, давно иссох в гробу хуже сушеной трески, а может и никогда не жил на свете. Так какой же это бунт, братцы? Да и проклинал-то их вовсе не Джемми, а та девушка Полли, о которой поется в песне. Но предположим, что и это против дисциплинарного устава! Так тут уж все мы будем виноваты заодно. Это поразит и смирит нашего шкипера, а вместе с тем даст ему понять, каково вообще положение дел, и что ему следует дважды подумать, прежде чем решиться на такое дело!

— Все это очень хорошо, Оби, но только ты не сказал нам, что же мы должны сделать.

— Ахти! Главного-то я и не сказал! Так вот, я того мнения, что мы должны все хором, все до единого, спеть, да еще не раз, эту самую песню, и теперь же, сейчас! Проклясть и выругать этого адмирала раз двадцать. Ванслиперкен услышит, конечно, и подумает про себя: «Они это недаром поют», — и призадумается. — Что вы на это скажете, Джек Шорт, ведь вы у нас старший офицер?

— Так! — сказал Шорт и одобрительно кивнул головой.

— Ура, ребятушки! — воскликнул Билль Спюрей. — Так валяй, Джемми, затягивай! А вы, братцы, тяните за ним, да погромче!

И вот весь экипаж в полном составе запел песню, о которой шла речь. Когда были пропеты два первых стиха, капрал ван-Спиттер в сильном волнении явился в каюту Ванслиперкена, который с озабоченным видом подводил счета и отчеты, и заявил, что на «Юнгфрау» настоящий бунт.

— Бунт! — воскликнул лейтенант и схватился за свой палаш, висевший тут же на крюке у него под рукой.

— Yaw mynheer! [18]. Слышите, что теперь поет весь экипаж? Послушайте только!

Ванслиперкен прислушался; до слуха его доносились ясно слова: «Будь ты проклят, старый скряга, адмирал порта»…

— Boy! Boy! Boy! — залаял Снарлейиоу.

— Да ведь это весь экипаж! — воскликнул лейтенант, бледнея.

— Об этом я и явился вам доложить! Все поют, кроме капрала ван-Спиттера и его солдат! — Капрал приложил руку к козырьку.

— Заприте дверь, капрал! Затворите ее плотнее! Это уж в самом деле бунт! И это умышленно! — крикнул Ванслиперкен, вскочив со стула.

— Это просто, «tyfel» [19], эта песня! — заметил капрал.

— Я должен узнать зачинщиков, капрал! Как вы думаете, сэр, не сумеете ли вы услышать, что они будут говорить между собой, когда пропоют эту песню? Они, наверное, будут совещаться, и нам таким образом удастся узнать кое-что!

— Как вам известно, мингер, мне не так-то легко спрятаться и остаться незаметным! — возразил капрал, оглядывая свою громоздкую фигуру.

— Все они там на носу?

— Да, мингер, все до одного!

— Там есть эта маленькая шлюпка на корме, постарайтесь взобраться в нее и затем подтянуться с нею к носовой палубе! Тогда вы услышите все, что они будут говорить, не будучи замечены ими!

— Постараюсь, мингер! — сказал капрал и вышел из каюты.

Но не всегда подслушивал один капрал, были и другие, которые иногда занимались тем же. На этот раз Костлявый, выбравшийся на часок из своего гамака, подслушал весь разговор лейтенанта Ванслиперкена с его доверенным капралом. Между тем последний вышел на заднюю палубу и нашел ее совершенно пустой. Подтянув шлюпку к подзору и затем постепенно погрузив туда свое грузное тело, он, выждав некоторое время, с трудом принудил шлюпку идти против сильного прилива, наконец добрался до шкива и стал укорачивать канат, придерживавший шлюпку, привязал его к рым-болту, не будучи никем замечен, и прижался, не смея пошевельнуться, из боязни, чтобы его не увидели.

Но и Костлявый не зевал; он следил за каждым его движением, и в то время, когда капрал сидел на средней банке [20] лицом к корме и прислушивался к тому, что говорилось на баке куттера, распростертый плашмя на носу Костлявый перерезал ножом канат, державший шлюпку, и в то же время, спустив с борта ногу, оттолкнул шлюпку, которую тотчас же подхватило течением и завертело, унося вперед. В это время отлив шел с быстротой пяти-шести миль в час, и прежде чем капрал успел сообразить, что случилось, его уже далеко отнесло течением и в темноте вскоре совершенно скрыло из вида.

Правда, капрал кричал и звал на помощь, и люди на баке слышали его крик. Но Костлявый успел уже предупредить их о том, что он сделал, так что они не обратили внимание на крик, а напротив, потирали руки от удовольствия при мысли, что капрал очутился, как медведь, на льдине среди моря. Большинство долго оставалось наверху, чтобы узнать, что станет делать и говорить «шкипер», когда узнает об исчезновении капрала.

Мистер Ванслиперкен часа два поджидал возвращения капрала, и не дождавшись его, сам пошел наверх. Заметив это, матросы проворно и без шума юркнули вниз. Во время стоянок в портах лейтенант всегда стоял одну вахту сам, и в эту ночь первая очередь была его. Ванслиперкен обошел кругом все свое судно, глядя через борт, не увидит ли шлюпки и капрала ван-Спиттера, но его нигде не было видно, и ему сразу пришло на мысль, что его унесло. Эта мысль чрезвычайно смутила его: он не знал, что ему теперь делать. Для него было ясно, что капрала успеет унести через весь Зюйдер-Зее, прежде чем он найдет его; а между тем Ванслиперкен не мог без него уйти в море; капрал был его главной опорой и поддержкой, его правой рукой в хозяйственных делах. Это была незаменимая утрата для лейтенанта, но поразмыслив и убедившись, что, разгласив о пропаже капрала, он ничем не помог бы делу, он решил пойти и лечь в постель, не сказав никому ни слова, и выждать для расследований момента, когда ему доложат поутру о том, что шлюпку унесло. Порешив таким образом, лейтенант ушел в свою каюту и лег спать.

ГЛАВА XIV. На сцену выступают новые действующие лица, а о капрале по-прежнему ничего не слышно

Поутру, на рассвете, Обадиа Кобль рапортовал по начальству, что утеряна шлюпка, и мистер Ванслиперкен немедленно поднялся наверх, вооружившись зрительной трубой, чтобы убедиться, не видать ли где шлюпки, но ее нигде не было видно. Тогда лейтенант поднялся на марс и долго исследовал горизонт во всех направлениях, но и оттуда ничего похожего на шлюпку или капрала не было видно. Судя по тому волнению, какое замечалось во всех движениях шкипера, экипаж понял, что Ванслиперкен участвовал в затее капрала. Тем не менее, спустившись на палубу с марса, он потребовал, чтобы к нему послали капрала, которого, конечно, нигде не оказалось, и Ванслиперкен сделал вид, что крайне удивлен его исчезновением. Относительно шлюпки он как будто говорил, что ее унесло приливом, и, не теряя времени, решил сейчас же сняться с якоря, поискать, сколько возможно, пропавшую шлюпку и идти в Портсмут, как гласило предписание. В продолжение целого дня он плавал по Зюйдер-Зее и, наконец, скрепя сердце, взял курс на Англию, весьма огорченный и обескураженный тем, что остался без своего верного союзника и наперсника, через посредство которого он узнавал о всем, что делалось среди экипажа; а главное, теперь приходилось отложить наказание Джемми, так как без капрала солдаты боялись шевельнуться, опасаясь экипажа, более многочисленного и смелого. В результате в течение трех дней, которые они были в море, Ванслиперкен безвыходно сидел в своей каюте, почти не показываясь наверху и запираясь на все замки на ночь, так как не был уверен в своей личной безопасности. Прибыв в Портсмут, он вручил командиру порта привезенные им письма и получил приказание, заменив новой унесенную шлюпку, без промедления выйти в море — преследовать контрабанду.

Мы говорили, что у лейтенанта Ванслиперкена не было ни родных, ни друзей на английском берегу. Но это относилось ко времени его службы в английском флоте до восшествия на престол короля Вилльяма III. После же того он переселил сюда в одно из предместий Портсмута свою матушку, жившую небольшой пенсией от голландского правительства. Когда-то эта женщина занимала какую-то маленькую должность в дворцовом штате и, как говорят, была в свое время очень красива и не скупа на ласки; теперь же она была почти безобразная, старая женщина, сгорбленная, скрюченная, но сохранившая все свои способности, как в расцвете лет; ничто не могло укрыться от ее подслеповатых маленьких глазок, и хотя она с трудом ковыляла, но не держала прислуги и всю домашнюю работу справляла сама, будучи слепа, как ее сын. Неизвестно, какого рода преступление лежало у нее на совести, но что она некогда совершила какой-то тяжелый проступок, было несомненно. Однако, ни малейшего раскаяния не было в душе старухи, ничего, кроме страха наказания или возмездия. Корнелиус Ванслиперкен был ее единственным ребенком, хотя она дважды была замужем. Сына своего она не любила, но держала его в повиновении и относилась к нему, как к маленькому. Переезд ее в Англию совершился с их общего согласия: дело в том, что у старухи были скоплены деньги, и сын желал обеспечить их за собой, а также на случай приезда иметь где остановиться, иметь угол и хозяйство, и человека, которому он мог бы довериться. Ее же презирали и ненавидели все там, где она жила, и сторонились, как зачумленной, а потому она была весьма довольна, когда ей представился случай покинуть свое прежнее местопребывание и переселиться в Англию. Старуха пережила всех своих сверстников и осталась одинокой среди нового поколения, которому отцы и матери передали отвращение к ней, как к ядовитому гаду.

Озаботившись заменой утерянной шлюпки новою, лейтенант Ванслиперкен направился к жилищу своей матери.

Это была одна небольшая комната во втором этаже старого, неприглядного дома. Когда он еще подымался по лестнице, старуха признала его шаги. Войдя в комнату, лейтенант Ванслиперкен застал свою мать в большом глубоком кресле у очага, на котором дотлевали две обгорелых головни.

— Как поживаешь, матушка? — осведомился лейтенант.

— Жива еще, как видишь!

— Дай вам Бог много лет здравствовать!

— Так ли? — усомнилась старуха.

— Я к вам на короткое время, матушка!

— Тем лучше, дитя мое, тем лучше! Когда ты в море, ты наживаешь деньги, а на берегу только проживаешь! Привез ты с собой червончиков?

— Привез, матушка, и хочу поручить их вашему попечению!

— Давай сюда!

Ванслиперкен высыпал на колени матери содержимое довольно большого кожаного мешка, и старуха дрожащими руками стала пересчитывать червонцы.

— Все золото! Золото! Золото! — шептала она. — Пока ты жив, дитя, никогда не расставайся с золотом. Я еще не умру, еще черти не скоро меня заберут в свои когти! Вот ключ, — продолжала старуха, — возьми и запри это золото, а ключ отдай мне! Ну, вот так, теперь оно сохранно! Если хочешь, можешь говорить, я отлично слышу! — добавила она, располагаясь поудобнее в своем кресле.

Ванслиперкен пересказал матери все события его последнего плавания, сообщил о своих чувствах ко вдове, а также к Костлявому и к Джемми Дексу. Старуха все время слушала, не прерывая, и, наконец, сказала:

— Да, да… Я испытала то же самое, только мне никто не смел встать поперек дороги. А у тебя не мой характер, ты трус… Парня этого ты лучше оставь в покое, ничего ты этим не выиграешь. А вот с женщиной можно дело сделать: тут есть, чем поживиться, у нее есть деньги!..

— Да, матушка, но ведь она не соглашается!

— Не соглашается? А ты не можешь переломить ее характера? Не можешь запятнать ее репутацию? Вот она и будет твоя, и деньги ее будут твои. А собака пусть живет, пусть ей достанется обглодать кости этой Иезавели. Впрочем, ты ведь трус: ты не посмеешь ничего сделать!

— Боюсь? Чего же я боюсь?

— Ты боишься виселицы, боишься смерти… А я ничего не боялась раньше… А теперь боюсь только смерти, но я еще не умру, нет, нет! Ну, а твой капрал потерялся в Зюйдер-Зее? Ну, что же, мертвые не болтливы! А он мог бы порассказать про тебя кое-что, дитя мое! Ха, ха, ха! Ну, пусть от него рыба разжиреет…

— Но я не могу обойтись без него, матушка!

— Ах, сотни тысяч чертей! — воскликнула старуха. — И я родила такого малодушного труса! Нет, Корнелиус Ванслиперкен, ты не похож на свою мать! Правда, твой отец…

— А кто был мой отец?

— Молчи, дитя! Ну, теперь уходи себе! Я хочу быть одна с моими воспоминаниями, иди…

Лейтенант знал, что никакие возражения, никакие увещания не помогут, а вызовут только целый град проклятий, послушно взял свою шляпу и вышел из комнаты. Выйдя на улицу, он, не оборачиваясь, зашагал по направлению к порту, где его ждала шлюпка, и вернулся на куттер «Юнгфрау», стоявший на якоре в нескольких саженях от берега.

— А, вот и он явился! — крикнул на борту громкий, резкий голос необычайно рослой женщины, голова которой была украшена чепцом с зелеными лентами. — Вот и он, негодяй этакий, который хотел угостить фухтелями моего Джемми!

Это была супруга Джемми Декса, которая, узнав о том, что случилось, явилась на судно, сгорая жаждой мщения.

— Молчи, Могги! — сказал Джемми, стоявший подле нее.

— Погоди, я помолчу до поры до времени, а там пусть посмотрит, негодный обманщик!

— Да молчи же, Могги! Кругом стоят люди, а тут как раз за тобой стоит солдат!

— Пусть он возьмет себе это на память, а потом передаст своему капралу! — крикнула рассерженная женщина и, размахнувшись, наградила солдата оплеухой в самое ухо.

Солдат, которому такое угощение не пришлось по вкусу, посторонился и поспешил отступить вниз.

— Перестань, Могги, — унимал ее Джемми, — не то мне придется насильно заткнуть тебе глотку!

— Эй, голубчик, да ведь тебе для этого придется еще бежать за лестницей! Ага! Он ушел вниз, эта старая крыса, ушел целовать своего паршивого пса! Погоди, и ему еще достанется от меня, когда я доберусь до его господина… Фухтелями моего Джемми! Моего дорогого, любимого, ненаглядного Джемми! Мерзкая тварь, да как он смел об этом подумать?!

— Пойдем вниз, Могги! — уговаривал ее муж, тихонько подталкивая ее к люку.

— Ну, чего ты меня толкаешь, Джемми?! А впрочем, Бог с тобой, пойдем ужинать! — и Могги, обхватив своего мужа, как мать ребенка, на руках снесла его с лестницы, к немалой забаве и удивлению его товарищей, дивившихся необычайной силе этой женщины.

Когда стемнело, к куттеру пристала лодка, и на судно явился какой-то странного вида человек.

Он был встречен Обадиа Коблем, который осведомился у него, что ему угодно.

— Я желаю говорить с командиром этого судна немедленно! — сказал незнакомец.

— Попрошу обождать, я сейчас доложу командиру!

— Что это за человек? — спросил Ванслиперкен.

— А Бог его знает, какой-то странный человек!

— Ну, проводи его сюда!

Войдя в каюту, незнакомец, прежде чем поздороваться, запер за собой дверь и, повернув в ней ключ, в виде пояснения добавил: — Прежде всего осторожность! Осторожность во всем!

— Кой черт! Да что вам здесь надо? — воскликнул Ванслиперкен, несколько струсивший, между тем как Снарлейиоу подозрительно обнюхивал ноги гостя с видимым желанием испробовать свои зубы на его голубых нитяных чулках.

— Уберите вашего пса и приступим к делу, время дорого! — заявил посетитель, придвигая себе стул. — Ну, полагаю, что никто нас не подслушивает: для меня это вопрос жизни… Дело вот в чем: вы командуете этим судном?

— Я!

— Вам поручено задержать контрабанду в этих водах?..

— Да!

— Желаете вы получить пять тысяч фунтов стерлингов в карман? Я могу вам доставить сведения, где пройдет этот товар на сумму свыше 10 тысяч фунтов! Понимаете?

— Понимаю, как же! — сказал Ванслиперкен, придвигая себе стул и садясь рядом с посетителем. — Я буду вам крайне благодарен за такую услугу! Не желаете ли чего-нибудь выпить? У меня есть настойка! — сказал лейтенант и вынул из своего запертого шкафчика каменный кувшин и две маленькие рюмочки.

— Да, это прекрасная штука! — заметил гость. — Попрошу у вас вторую рюмочку!

Это уже было сверх того, что предлагал Ванслиперкен, и такая нескромность со стороны гостя покоробила его. Но, приняв в соображение, что, быть может, настойка развяжет ему язык, лейтенант налил вторую рюмку.

— Превосходная настойка, — похвалил посетитель, опоражнивая и эту рюмку и снова придвигая ее к лейтенанту, давая тем понять, что желательна и третья. Но Ванслиперкен, конечно, постарался не понять этого намека.

— Потрудитесь сказать, где же и когда мне можно будет задержать эту контрабанду?

— Это надо вам сказать?

— Но я полагаю, что вы именно затем и явились сюда!

— Это будет зависеть…

— От чего?

— От уговора! Сколько вы мне дадите? Какая будет моя доля барыша?

— Ваша доля? Да ведь вы не офицер на королевской службе! Вознаграждение, хотите вы сказать…

— Нет, доля: я — доносчик; дело в моих руках!

— Положитесь на меня, я буду очень щедр!

— Но сколько? Я хочу знать цифру!

— Это мы увидим впоследствии. Во всяком случае, нечто вполне приличное… можете быть спокойны!

— Нет, это мне не подходит! Добрый вечер, сэр! Весьма вам благодарен за угощение: превосходная настойка!

Но мистер Ванслиперкен не хотел отпустить своего гостя ни с чем после того, как тот выпил у него столько настойки. Весьма естественно, что он сперва попытался побаловать доносчика одними обещаниями, которых не собирался даже осуществить, затем опять прибег к своей настойке.

— Куда же вы, сэр? Выпейте еще рюмочку!

— С удовольствием! — согласился гость, снова садясь на прежнее место. — Ваша наливка восхитительна, чем больше ее пьешь, тем больше хочется!.. Что же, поговорим еще о деле! Я скажу на этот раз прямо свои условия: половина моя!

— Половина! — воскликнул Ванслиперкен. — Половина 10 тысяч фунтов! 5000 фунтов!

— Да, половина 10000 будет 5000, как вы изволите говорить!

— И вы хотите, чтобы я дал вам 5000 фунтов?!

— Мне кажется, что я предлагаю вам эту сумму, так как без меня вы не получите ни гроша! И свои пять тысяч я намерен получить и получу во всяком случае, а вы или подпишите это условие, или я ухожу. Вы не единственное судно в порту, слава Богу!

Ванслиперкен попытался еще некоторое время уговорить доносчика сбавить цену, но в конце концов, хотя и неохотно, подписал условие; на этом дело и было решено.

— С отливом мы должны сняться с якоря! Я останусь здесь на судне. Ночь будет лунная, да если бы даже и было темно, как у черта в пекле, и тогда я нашел бы дорогу, но вас я попрошу держать наготове шлюпки и вооружить людей, так как надо ожидать схватки!

— Но где же и когда они пройдут?

— Завтра ночью позади острова Уайта! Да вот постойте, — продолжал доносчик, взглянув на часы. — Боже правый, часа через два нам надо сняться, а я пойду посмотрю, откуда теперь ветер. Но прежде, лейтенант, выпьемте за успех нашего предприятия! — добавил он и духом осушил рюмку, снова похвалив настойку.

ГЛАВА XV. Экипаж «Юнгфрау» теряет хорошую премию из-за Снарлейиоу

На другой день куттер «Юнгфрау» уже огибал восточную оконечность острова Уайта. Погода стояла ясная. В поспешности отплытия мистер Ванслиперкен не заметил, что жена Джемми осталась на судне, и, выйдя на палубу, увидел ее стоящей на баке, где она весело болтала с матросами.

— Что это там за женщина? — спросил Ванслиперкен Янсена.

— Это ди фрау… ди фрау Джемми Декс!

— Как она смела явиться на судно?! Пошлите ее сейчас ко мне!

Солдат подошел к жене Джемми и передал ей приказание командира, а муж просил ее пойти и вести себя кротко и прилично.

— Как вы попали сюда, женщина? — грозно крикнул Ванслиперкен, оглядывая ее с головы до ног.

— Как попала? Да на лодке приехала, понятно!

— А почему вы не съехали на берег, когда судно отплывало?

— По той причине, что лодки не было!

— Прекрасно-с! Вот что я вам скажу: если я вас еще раз вижу здесь, на судне, то за последствия будете отвечать вы сами!

— И я вам скажу, сударь, что если вы мне попадетесь на берегу, то за последствия также ответите сами! Попадетесь вы мне, смотрите! Сметь подумать угостить фухтелями моего дорогого, возлюбленного Джемми! Да я за это… — и Могги, согнув в локте одну руку, ладонью другой со всего размаха ударила немного пониже локтя. — Вот что! — закончила она и, повернувшись, пошла обратно на бак, не желая далее продолжать разговора.

Ванслиперкен вскипел от бешенства, поняв, что означал жест Могги.

— Послать сюда солдат! — крикнул он. — Схватить эту женщину и отвести ее вниз! Я вымещу все это на ее муже, прописав ему надлежащую порцию! Пусть он будет уверен в этом!

— И ты, сударь, тоже можешь быть уверен, я вымещу все на твоей паршивой собаке… Помни это! Я отправлю ее в плавание, как твоего капрала! Если ты осмелишься хоть пальцем тронуть моего Джемми, я задушу этого пса своими руками; изготовлю из него сосиски и тебе пришлю фунтик — полакомиться. Прочь, ребята, если хотите, чтобы ваши носы были целы!

— Вы хорошо знаете эту сварливую женщину? — спросил Ванслиперкена его новый знакомец.

— Нет! — ответил лейтенант, не особенно довольный вмешательством этого господина.

— Ну, так предупреждаю вас, берегитесь ее! Она свое слово сдержит!

Начало смеркаться (дни были короткие). Куттер отошел миль на восемь от берега и, следуя вдоль линии острова Уайта до тех пор, пока, по расчетам доносчика, они не поравнялись с известным пунктом, лег в дрейф, спустив все свои три шлюпки. На одной команда была поручена Шорту, на другой — Коблю, а в третьей был сам командир и доносчик. Джемми Декс принял начальство на судне и получил приказание оставаться на месте. Когда шлюпки готовы были отпихнуться, Ванслиперкен вдруг вспомнил про свою собаку: оставить ее на судне после угроз Могги на попечении поклявшегося уничтожить ее Костлявого, было все равно, что обречь ее на верную смерть, и потому, несмотря ни на какие возражения и протесты доносчика, приказал подать себе собаку в шлюпку и тогда только отошел от судна.

Четверть часа спустя доносчик заявил, что они подошли к тому месту, где контрабандисты должны выгрузить контрабанду, и потребовал полной тишины и осторожности, так как малейший звук мог выдать контрабандистам их присутствие и испортить все дело. Шлюпки вошли в крошечную бухту в скалах прибрежья, о которые с шумом и плеском ударялся прибой, и, миновав это место, очутились в маленьком защищенном бассейне, где вода была глубокая, но совершенно спокойная.

Около часа шлюпки оставались в этом бассейне, поджидая контрабанду. Ночь была лунная, видеть можно было далеко. Но скоро на море опустился густой белый туман.

— Только этого они и ждали! Теперь все обойдется как нельзя лучше! — сказал доносчик. — Погодите, я уже слышу плеск весел, будьте наготове! Ни слова, ни звука!

Действительно, большая длинная лодка, одинаково приспособленная как для гребли, так и для парусов, быстро приближалась к бассейну и теперь находилась уже на расстоянии не более 10 сажен от входа в бассейн.

Все с напряжением ожидали решительного момента, как вдруг Снарлейиоу, заслышав звук весел, кинулся вперед и, вскочив на нос шлюпки, громко залаял: «Боу! Боу! Боу!»

Заслышав лай, контрабандисты, знавшие, что с людьми, которым они должны были сдать свой товар, не должно быть собаки, тотчас же затабанили и стали уходить, а Снарлейиоу продолжал между тем все лаять. Контрабандисты, конечно, поспешили удрать, тем более, что на вершинах скал показались огни, означавшие присутствие врага, и в несколько секунд лодка с контрабандой бесследно скрылась в густом тумане.

— Проклятая собака! Ведь она вынула из моего кармана пять тысяч фунтов стерлингов! — воскликнул доносчик. — Я же говорил вам: вышвырните ее за борт!

Ванслиперкен тоже был вне себя от бешенства.

— Вперед, ребята! — крикнул он. — Работай дружно! Мы их нагоним!

— Как не так! — насмешливо произнес его новый знакомый. — Теперь посылайте корову догонять зайца! Я этих людей знаю; можете не трудиться. Пусть бы черт вас побрал и вашу проклятую собаку вместе с вами! Я, конечно, потерял 5000 фунтов, но могу утешиться, что и вы потеряли ровно столько же! Дорого же вам стоит этот паршивый пес!

В данную минуту Ванслиперкен был так раздражен этой потерей почти целого состояния, что готов был побить Снарлейиоу и даже смолчал, когда увидел, что матросы награждали его пинками, досадуя за неудачу.

— Что же мы теперь будем делать? — спросил он.

— Вернемся назад, поджавши хвосты, как побитые собаки! — сердито отозвался доносчик. — Но знайте, лейтенант, что вы теперь нажили себе во мне врага, а это не шутка!

Все вернулись в дурном настроении духа, а когда рассказали о всем остававшимся на судне, то Костлявый заметил: «Как видно, эта собака не так-то удружает шкиперу, и вряд ли черт послал ее ему на помощь».

— Да, — сказал Янсен, — эта собака — просто собака!

ГЛАВА XVI. Новая сцена и новые действующие лица

Как мы уже говорили, шлюпки куттера «Юнгфрау» поджидали контрабандистов в маленьком бассейне, защищенном скалами, в задней части острова Уайт. Над этим бассейном нависли страшные грозные скалы Блэк-Ганг-Чайна [21], который считался совершенно неприступным. Но, в сущности, доступ был, и контрабандисты избрали это место для выгрузки своего товара и тут же, среди этих грозных скал и обрывов, над самой отвесной стеной, обрывавшейся в море, устроили свои склады. Здесь, на высоте 60 футов, была площадка в 100 квадратных футов, служившая как бы двором громадной глубокой пещере. Площадка, слегка покатая в сторону маленького замкнутого бассейна, была обращена к морю своим высоким краем; в сторону бассейна скалы спускались так же круто, но здесь человеческая рука прорубила извилистую, незаметную для непривычного глаза тропку до того места, где скала, наконец, обрывалась с высоты 15 футов совершенно отвесно; отсюда к бассейну спускалась лесенка, которую по миновании надобности убирали.

Самая пещера, о которой говорилось выше, имела множество разветвлений и ниш, служивших частью складами для товаров, частью жилым помещением. В одной из ниш пробил себе дорогу живой родник свежей студеной воды, которой те же заботливые человеческие руки устроили сток наружу. Жилые помещения в этом женском монастыре, так как здесь жили только одни женщины, были устроены с некоторой претензией на удобство: стены завешены чистой парусиной, постели постланы на широких нарах, а вдоль стен расставлены столы, шкафы и скамьи. В передней части пещеры помещалась общая кухня, причем дымоход был устроен так, что дым вырывался наружу через множество сравнительно мелких отверстий и щелей, и со стороны моря его всегда можно было принять за туман или выделение паров от припека солнца.

В этих пещерах жило до 30 душ женщин, девочек-подростков и малых детей. Мужья этих женщин были контрабандисты; сдав товар на руки женам, они немедленно отправлялись обратно на тот берег, так как здесь негде было укрыться их лодкам; кроме того, отсутствие мужчин удаляло подозрения. Сбыт же контрабанды лежал на руках у женщин. Они свободно отправлялись в Портсмут, обделывали там свои дела, забирали необходимые припасы и возвращались к себе, в свое орлиное гнездо. Для отвода глаз у них были выстроены на острове, в нескольких милях от Черного Хребта, с десяток одиноко разбросанных хижин, считавшихся их местоприбыванием. Но никто никогда не навещал их там, а если кому и случалось зайти в эту глушь и постучать в запертую на замок дверь какой-нибудь из избушек, то, не дождавшись ответа, он уходил, полагая, что хозяйки ушли на поле на работу. С привычной ловкостью горных коз эти женщины взбирались по крутой тропинке среди почти отвесных скал в темную ночь и в туман с тяжелой ношей, помогая своим мужьям и разделяя их труды и опасности.

На рассвете следующего утра после неудачной попытки захватить контрабандистов на выступе скалистой площадки со стороны моря стояла стройная фигура девочки лет 12 в коротенькой юбчонке с босыми ножками и развевавшимися по ветру длинными волосами, смотря вперед на постепенно очищавшееся от тумана море.

— Смотри хорошенько, Лилли! Ведь тебе Бог дал зоркие глазки, дорогая: нам необходимо узнать, откуда на нас вчера нагрянула беда!

— Я ничего не вижу, мама, но погоди, туман скоро подымется!

— Это была невеселая ночь для твоего бедного отца, Лилли, дважды переплыть канал, и задаром, столько времени не переставая работать веслами… Помоги ему Бог благополучно добраться обратно в порт!

— Помоги ему Бог! — повторила девочка. — А вот, мне кажется, я уж вижу что-то там на востоке… Да, это судно, мама! Кажется, шлюп или корвет!

— Это судно береговой охраны? — спросила мать, подкидывая дрова в огонь, так как она возилась около очага, приготовляя ранний завтрак.

— Нет, это королевский куттер, кажется «Юнгфрау»! Да, да, это «Юнгфрау» и есть!

— Так это их шлюпки были здесь в эту ночь! Вероятно, им кто-нибудь донес. Значит, есть где-нибудь измена; но мы это выведем на свежую воду!

— Да, мама! Кроме того, я вижу большое судно и два брига, они идут вниз!

С этими словами девочка, перепрыгивая, как козочка, со скалы на скалу, спустилась вниз к очагу, у которого все еще хлопотала мать. Девочка, выросшая среди моря и моряков, дочь моряка, знала толк в судах, знала наперечет все те, что плавали в этих водах, а потому на ее слова можно было вполне положиться.

— Надо будет Нанси отправиться в Портсмут и раз узнать все это, — заметила мать, — я положительно не знаю, кого подозревать в измене. Тот, кто указал на место выгрузки, наверное, знает о существовании нашего бассейна.

Мать Лилли была высокая, стройная женщина с тонкими, изящными чертами, несколько склонная к полноте, но великолепно сложенная. Судя по всему, она не родилась для такой жизни, хотя наряд ее был обычный наряд крестьянки, а на плечи был накинут яркий шерстяной платок. Неразрывная дружба соединяла мать и дочь: несмотря на то, что Лилли была еще почти ребенок, мать относилась к ней, как к равной, и не имела от нее никаких секретов. Девочка была чрезвычайно развита и разумна не по годам.

К беседующим подошло теперь третье лицо, судя по одежде, — священник. Он поздоровался с ними:

— Мир вам, милые леди!

— Вы все забываете, высокочтимый отец, что меня зовут просто Алиса и больше ничего!

— Прошу извинить мою забывчивость! Впредь постараюсь быть более осмотрительным! Итак — Алиса; это знакомое имя как-то странно звучит в моих ушах, и мне кажется, пробудь я здесь у вас неделю вместо двух дней, я все же не привык бы называть вас так. Я хотел вам сказать, что вчерашняя история была очень некстати, мое присутствие необходимо в С. -Жермене; кроме того, это печально еще и потому, что доказывает присутствие между нами изменника. О всем этом я разузнаю на днях. Скажите, когда, вы думаете, прибудет сюда ваш муж?

— Не думаю, что в эту ночь! А завтра или после завтра, если мы покажем им благоприятный сигнал, и погода будет тихая, он пристанет здесь наверное.

— Мне бы пора уже быть там, я мог бы многое сделать!

— Я бы сама очень желала быть там! — произнесла Алиса со вздохом.

— Да, это место для вас совершенно не подходящее, и если бы не мысль, что вы работаете для великого дела, то я, право, не знаю, что могло бы заставить вас вести такую жизнь. Но надеюсь, что вскоре все это изменится, и мы пересадим чудную лилию с этих диких скал в подобающую ей теплицу!

— Нет, нет, отец, ей здесь лучше, как видите, чем при царском дворе. Ради нее я хотела бы дольше остаться здесь, а ради моего супруга, который ежеминутно подвергает себя опасности, я хотела бы, чтобы вопрос решился поскорее!

Разговор был прерван появлением из пещеры нескольких женщин; одни из них были просто и бедно одеты, другие, напротив, были щеголеваты; тут были и старые, и молодые, красивые и неприглядные. Особенно бросалась в глаза женщина лет 25, поразительной красоты, хотя и не настолько уже свежая, как она могла бы быть в эти годы.

Это была та самая Нанси, о которой упомянула Алиса. Нанси Довсон, ставшая не так давно женой одного из контрабандистов по фамилии Корблит, была настоящею знаменитостью до своего замужества; ее красота и другие достоинства были даже воспеты в песенке, которую знал каждый мужчина в Портсмуте. Но замужество совершенно переродило Нанси; она с особенной охотой удалилась в эту женскую общину и стала примерной женщиной и женой. Время от времени она отправлялась в Портсмут, где поддерживала кое-какие прежние знакомства, чтобы через них выведать все, что важно было знать контрабандистам. Круг ее знакомств был так обширен, и притом Нанси была такая всеобщая любимица, что услуги ее были чрезвычайно полезны контрабандистам.

— Нанси, — сказала Алиса, — можете вы сейчас отправиться в город и пойти туда никем не замеченной?

— Да, мистрисс Алиса, если никто не увидит меня!

— Но дело так серьезно, что вам придется рискнуть.

— Мы рисковали более ценным товаром, мистрисс Алиса!

— Вы должны быть чрезвычайно осторожны и осмотрительны, Нанси!

— Это такого рода товар, которым меня Господь не снабдил, но у меня есть взамен рассудок и соображение.

— Ну, так пустите их в дело!

И Алиса объяснила ей, в чем дело, и что требуется узнать: во-первых, была ли «Юнгфрау» уведомлена о контрабанде, и, во-вторых, кто уведомил ее.

Выслушав Алису, Нанси завязала ленты своего чепца, оправила волосы и, захватив, что ей попало под руку из съестного, стала спускаться по лестнице.

— Нанси, — крикнул ей вслед Лилли, — принесите мне, пожалуйста, перьев!

— Да, дорогая, непременно принесу. Вам с живой или с мертвой птицы?

— Полноте, Нанси, я прошу гусиных перьев, чтобы писать!

— Да, да, мисс Лилли, вам нужны стволы, а мне, вероятно, понадобятся самые крылья, чтобы взлететь сюда! Прощайте, мисс Лилли!

— До свиданья, Нанси!

Еще несколько минут, — и красавица скрылась из виду.

ГЛАВА XVII. Длинное предисловие и короткий сказ

Взобравшись на самую вершину скал, Нанси внимательно окинула весь берег, чтобы убедиться, что никто не увидит ее, затем быстро пустилась по направлению к маленькому рыбацкому поселку Райд. Часа полтора спустя она добралась до него и здесь же наняла лодку, которая благополучно доставила ее в Портсмут. Рыбак, перевозивший ее, был ей давно знаком и знал, что ему придется ожидать ее, чтобы перевезти обратно на остров, но знал также и то, что Нанси щедро платит и что для нее стоит постараться. Теперь Нанси прямо направилась к домику, занимаемому Могги Салисбюри, которую издавна знала, рассчитывая получить от нее необходимые сведения. Оказалась, что Могги, как уехала еще с вечера на куттер, так и не возвращалась оттуда, а куттер ночью неожиданно ушел в море.

Все эти данные только подтвердили предположение Нанси, и, чтобы не попадаться никому на глаза в Портсмуте, она решила засесть в квартире Могги и дожидаться возвращения хозяйки.

Когда «Юнгфрау» вновь бросила якорь в гавани, то первым распоряжением Ванслиперкена было, чтобы Могги Салисбюри была отправлена на берег, что и было исполнено. Доносчик тоже поспешил съехать с судна, не особенно дружелюбно простившись с его командиром. Очутившись на берегу, Могги поспешила домой и застала у себя поджидавшую ее Нанси, чему была очень рада, так как тотчас же изливала перед ней все свое негодование на востроносого лейтенанта, намеревавшегося угостить фухтелями ее дорогого, неоцененного, возлюбленного Джемми. Нанси дала ей вволю высказаться, а затем приступила исподволь за чашкой кофе к интересовавшим ее расспросам. Таким образом Нанси узнала все, что ей было нужно, и получила самые подробные приметы личности доносчика, которого она сейчас же узнала.

— Ах, негодяй! — воскликнула она. — И этому человеку все мы так доверяли!

— Нанси, — сказала Могги, — я знаю, что вы находитесь в сношениях с контрабандистами; и муж ваш, как ходят слухи, не лоцман, а контрабандист. Так вот, я подумала, что этот куттер совсем не подходящее место для моего дорогого Джемми, и что, пока там будет эта селедка за командира, ему житья не будет. Как вы думаете, Нанси, примут ли моего мужа, если бы он вздумал проситься, к контрабандистам?

— Этого я не могу вам сказать, Могги, но вы лично можете быть нам очень полезны через вашего мужа.

— Да, и не только через него, а и через любого из матросов в его экипаже. Я телом и душой буду ваша, Нанси, вы увидите! Вы мне только скажите, что хотите знать, — и я все разузнаю вам! А когда вы там обсудите и решите, скажите мне, — и я приведу вам мою маленькую уточку, моего дорогого Джемми, — и все вы тогда увидите, что его следует ценить на вес золота!

— Хорошо, Могги, но за оказанную нам услугу возьмите себе вот это! — И Нанси положила на стол червонец с изображением Иакова. — А теперь прощайте, Могги, мы, вероятно, вскоре увидимся. До тех пор не болтайте ни о чем!

— Нет! Как видно, эта контрабанда — дело выгодное, и я непременно сделаю своего Джемми контрабандистом! — решила Могги, вертя в руках червонец по уходе Нанси.

А последняя между тем, выйдя от нее, быстро направилась к набережной южного предместья, где в то время стояло несколько разбросанных домишек. Теперь уже совершенно стемнело, но, видно, дорога была знакома ей. На берегу расхаживал взад и вперед с недовольным видом какой-то человек. Нанси сразу его узнала: именно его-то она и хотела видеть. Человек этот достал из кармана какую-то бумагу и с сердцем изорвал ее в клочки и бросил на землю. Нанси с минуту наблюдала за ним, а когда он направился к одной из избушек, подошла к нему, спросив:

— Который час?

— Вам нужно знать точно время? — спросил этот человек.

— Минута в минуту! — ответила Нанси и, убедившись, что она не ошиблась, продолжала:

— Это вы, Корнбери? Я искала вас! Был донос, — и наши чуть не попались! Алиса желает, чтобы вы разузнали, какие лодки заходили в нашу гавань, кому они принадлежали и, если возможно, от кого он получили сведения!

— Вы говорите, что заходили шлюпки? Полноте, неужели это так?! — удивленно воскликнул Корнбери, тот самый человек, который так неожиданно явился на куттер. — Да, надо будет хорошенько поразузнать! Вы никого не подозреваете?..

— Нет, поутру не было видно никакого судна; стоял густой туман. Не видали вы Вахопа?

— Я полагал, что он на острове!

— Он должен был быть там, но не показывался. Я три ночи подряд ходила к дубу! Это очень странно, не правда ли? Как вы думаете, мог он нам изменить?

— Никогда этот человек мне не нравился!

— И мне тоже! — поддакнула Нанси. — Однако мне пора идти: надо до рассвета добраться на хребет! Постарайтесь же разузнать все, что можно, затем сообщите нам немедленно. Всего лучше приходите завтра в ночь!

— Хорошо, приду! — сказал Корнбери, и они разошлись.

— Предатель! — прошептала Нанси, когда тот успел отойти на некоторое расстояние, и, нагнувшись, проворно подобрала брошенные изменником лоскутки бумаги в свою корзинку, висевшую в у нее на руке, затем еще быстрее прежнего зашагала к пристани, где ее ждала лодка и старый рыбак, с которым она ночью вернулась в поселок, оттуда к рассвету вернулась в пещеру.

Она сообщила Алисе обо всем, что узнала от Могги, о предложениях услуг со стороны ее и ее желаниях, наконец и о том, как она поддела изменника, умышленно намекнув ему, что она подозревает Вахопа.

— Но вы, Нанси, устали, вам надо отдохнуть, идите с Богом!

Нанси вручила Лилли перья и пошла прилечь.

Погода стояла прекрасная. Море было спокойно, а потому ночью можно было ожидать лодок. Когда совершенно стемнело, на вершине скал зажгли два маленьких огонька, чтобы дать знать, что берег свободен. Но, несмотря на то, что никакой опасности не предвиделось, Алиса из предосторожности выставила на берег караул; на это раз сторожить вызвалась Лилли, хотевшая раньше других обнять своего отца. О чем мечтала, о чем думала прелестная девочка, сидя на выступе скалы, точно белогрудая чайка над морем, задумчиво глядя вдаль? Вспомнила ли она смутно те годы, когда вокруг ее спускались шелковые пологи, — когда ножка ее тонула в азиатских коврах, а кругом были мрамор, бронза и фарфор, или же она думала о своем отце, который с опасностью для жизни переправлялся теперь с того берега? Но вот чуткое ухо ее уловило мерный плеск весел, а вот и черный силуэт длинной лодки; она вскочила и насторожилась. Недруги или свои? Минута напряженного ожидания, минута тревоги, — и она узнала люгер [22], еще минуту, — и она уже повисла на шее отца.

— Все благополучно, Лилли?

— Да, отец, все благополучно! Ты хорошо дошел?

— Беги, родная, зови женщин помогать выгружать! Отец Иннес здесь?

— Да, с пятницы!

— Живо, ребята, выгружайте все на берег! Присмотри же за всем, Рамзай, а я должен сейчас же подняться наверх в пещеру, разузнать, что известно об измене!

Наверху его встретила жена и после первых сердечных приветствий передала ему все, что ей было известно. Едва только она успела докончить, как из пещеры вышел отец Иннес.

— Приветствую вас, святой отец! — сказал муж Алисы.

— И вас также, сын мой! — Что, вы думаете отплыть сегодня?

— Нет, мы пробудем здесь до завтрашней ночи: нам не успеть вернуться до рассвета, а с вами я не смею рисковать. Вас ожидают там с нетерпением!

— Знаю, и у меня есть важные новости. Но я не стану задерживать вас теперь: я вижу, что ваши люди нуждаются в вашем присутствии! — с этими словами отец Иннес отошел в сторону.

Между тем женщины спустили лестницы и помогли своим мужьям переносить в склады пещеры тюки и пачки, составлявшие груз лодки.

— Рамзай, — сказал начальник контрабандистов, — возьмите людей и постарайтесь втянуть лодку на скалы, но осторожно, чтобы не повредить ее. Мы сегодня ночью не вернемся в порт!

Прошло более часа, прежде чем все это было исполнено, после чего и предводитель, и остальные контрабандисты удалились в пещеру к своим семьям поужинать и вкусить заслуженный отдых. Как всегда, одна из женщин поочередно стояла на страже в ночное время. На этот раз обязанности часового исполняла Нанси Корбетт.

Лестница была убрана наверх, и она мерным шагом спрятав руки под косынкой, расхаживала взад и вперед. Ночь была ясная и холодная. Вдруг снизу послышался тихий свист.

— Эге! — прошептала она. — Провела же я тебя, подлый предатель, ты явился теперь как раз вовремя! — И, подойдя к тому месту, где спускали лестницу, Нанси посмотрела вниз.

— Который час? — спросила она тихим шепотом.

— Вы хотите знать точно время? Минута в минуту? — послышался ответ снизу.

Нанси спустила лестницу, и Корнбери поднялся на площадку.

— Я очень довольна, что вы пришли, Корнбери! — произнесла молодая женщина. — Не слыхали ли вы чего-нибудь о Вахопе?

— Никто его не видал и не слыхал о нем, но мне удалось доискаться, какие это были шлюпки. А люгер приходил сегодня?

— Да, но погодите: я пойду уведомлю мистрисс Алису о вашем приходе! — И она бегом побежала в пещеру.

В следующий момент оттуда вышел предводитель в сопровождении человек десяти контрабандистов, которые мигом окружили и схватили Корнбери.

— Вяжите его, ребята, да сторожите в оба: мы его дело скоро рассудим!

— Нанси Корбетт! — воскликнул, бледнея, Корнбери. — За что со мной так поступают?

— За что? — гневно повторила Нанси. — Спросите сами себя об этом! Неужели, думаете, я не знала, что вы отплыли на куттере, что вы указали сюда дорогу шлюпкам, и если бы не собака лейтенанта, предали бы нас всех, подлый предатель?!

— Так я тебе обязан, дьявол ты этакий, тем, что попался в ловушку?!

— Именно мне! — гневно подтвердила Нанси. — И можете быть уверены, что вам поднесут надлежащий десерт за ваши дела.

Нанси отошла к противоположному краю площадки и там продолжала расхаживать, как настоящий часовой.

Время близилось к рассвету. Под первыми лучами зари лицо Корнбери казалось мертвенно-бледным; в чертах выражались страх и тревога. Когда совершенно рассвело, Нанси пошла в пещеру и разбудила предводителя.

Спустя несколько минут он вышел оттуда вместе со всеми остальными контрабандистами и обратился к Корнбери:

— Вы хотели предать нас из корыстных целей?

— Это — ложь!

— Нанси, повторите при нем и при всех все ваши показания!

Нанси повторила все, что ей удалось узнать.

— Это — ложь! Где доказательство? Эта подлая женщина хочет сжить меня со света, так как я слишком много знаю о ее прошлом! — оправдывался изменник.

— О моем прошлом нечего говорить; оно всем известно, — отвечала Нанси, — и здесь, и там, в Портсмуте. Но я еще никогда не осквернила себя ложью, сэр! Знайте это, а здесь все это давно знают. Но вы хотите доказательства, так вот оно! Узнаете эту бумагу, сударь? — И Нанси сунула ему под нос собранное ее и подклеенное условие, заключенное между лейтенантом Ванслиперкеном и Филиппом Корнбери. — Узнаете эту бумагу? Вот, сэр, прочтите ее все! — И она передала документ предводителю.

Бумага была прочтена, и после того всеми единогласно был подписан приговор над Корнбери.

— Теперь уйдите, Нанси, и скажите там, чтобы никто из женщин сюда не показывался! — произнес предводитель. — Завяжите ему глаза и отведите на край обрыва, а там поставьте на колени, — а ты, Фитцпатрик, сделай свое дело! — продолжал он, обращаясь к одному подчиненному.

Когда все было исполнено согласно распоряжению начальника, Фитцпатрик подошел к приговоренному и, приложив дуло пистолета к его виску, сказал:

— Если хочешь молиться и вручить свою душу милосердию Бога, молись, я подожду!

Но приговоренный только сердито покачал головой, и Фитцпатрик спустил курок пистолета.

Пуля пронизала мозг предателя; грузное тело на мгновение подбросило кверху, затем оно рухнуло и скатилось с обрыва прямо в море.

ГЛАВА XVIII. Кусочек из истории Англии

Некогда был в Англии король Яков II, добрый католик, отдавший свою дочь Марию некоему Вильгельму Оранскому. В благодарность за это зять отнял у него царство и лишил его престола. Но этот плохой зять был зато ярый протестант. Изгнанный король нашел себе приют у монарха Франции, Людовика XIV, который наделил его дворцами, деньгами и всем, что ему было нужно, а главное, предоставил в его распоряжение прекрасную армию и флот, с которыми тот отправился в Ирландию отвоевывать свое королевство. Яков II и Вильгельм встретились в битве при Байоне. Затем, разбитый наголову, Яков вернулся опять в С. -Жермен, где и провел остаток своих дней в душеспасительных делах и заговорах против короля Вильяма. В числе этих многочисленных заговоров, действительно существовавших и вымышленных, был один заговор в 1695 г., когда покушались на жизнь Вильгельма на пути его в Ричмонд. Заговор этот был обнаружен, многие из заговорщиков подверглись жестокой пытке и затем были казнены, но человек, стоявший во главе этого заговора, один родовитый шотландец по имени Джордж Барклай и девять человек его сообщников избегнули казни, успев вовремя скрыться.

Сэр Джордж имел большие связи и знатную родню и сам был из славного, знатного рода. В молодости он служил в армии Якова II, которому было предан телом и душой; кроме того, сэр Джордж был ярый католик. Поручал ли ему Яков убить Вильгельма, осталось недоказанным, но так как король Яков II был принят в орден Иезуитов, то предположение это весьма правдоподобно. Достоверно известно, что баронет, побывав при С. -Жерменском дворе, высадился в Англии и готов был совершить покушение на особу короля Вильгельма. Но заговор этот был раскрыт, — и мало кому было известно, что сталось с главою заговорщиков. На самом же деле было так. Когда сэр Джордж бежал к морю, ему помогли в бегстве контрабандисты, которые в первый момент скрыли его в той пещере, о которой мы уже говорили, служившей им убежищем от их преследователей. Таким образом у него завязались сношения с этими людьми, а так как сэр Джордж Барклай хотя и потерпел неудачу в своем покушении на жизнь Вильгельма, но не отказался от этой мысли, то сразу сообразил, какие выгоды может для него представлять дружба с этими простыми людьми. Некоторое время он пользовался ими только для передачи секретных депеш приверженцам Якова в Англии и Шотландии; но с течением времени, когда явилась надобность в личных переговорах со сторонниками Якова, сэр Джордж стал частенько заглядывать на остров, переправляясь туда под прикрытием тех же контрабандистов и назначая местом тайных свиданий их пещеру. Вскоре сэр Джордж понял, как важно для него держать всех этих людей совершенно во своей власти, и без труда сумел устроить так, что они избрали его своим предводителем.

Благодаря средствам, получаемым им от С. -Жерменского двора, он имел возможность развить контрабанду на очень широкую ногу, так что она приносила теперь громадные барыши; в то же время, благодаря введенным им порядкам, риск и опасность этого промысла значительно уменьшились. Теперь ему необходима была для пущей надежности какая-нибудь личность, которой можно было бы поручить постоянный надзор и охрану пещеры и складов контрабанды; на это вызвалась его доблестная супруга, леди Барклай, такая же горячая приверженца Якова II, как и ее муж. В конце 1696 г. эта превосходная женщина с единственным своим ребенком, прелестной маленькой девочкой, окончательно переселилась на остров и поселилась в темной пещере, после чего сэр Джордж сделал новое распоряжение, чтобы все женщины постоянно пребывали в пещере на острове, а мужчины оставались на противоположном берегу и только наезжали на остров. С того времени леди Барклай постоянно жила на острове, занимаясь домашними работами и воспитанием своей маленькой Лилли и ведя свою секретную корреспонденцию. Мужественная женщина безропотно сносила все неудобства и лишения, считая себя счастливой тем, что может послужить своему государю. Что ни говори, но эта несчастная и неразумная семья Стюартов, несомненно, обладала какой-то особенный чарующий силой, потому что в истории нет другого царствующего дома, который бы возбуждал к себе столько симпатий и порождал столько настоящих подвигов бескорыстной преданности, как дом Стюартов.

Вскоре после трагического происшествия на скалистой площадке из пещеры вышел иезуит и подошел к сэру Джорджу.

— Что, покончили с этим предателем? — спросил он.

— Да! — мрачно отозвался сэр Джордж.

— Что же, мы сегодня ночью отправимся отсюда?

— Да, непременно! Какие же вести везете вы в С. -Жермен?

— Важные вести! — сказал иезуит. — Повсюду царит недовольство; дело епископа Ватсона навлекло массу нареканий на узурпатора! Словом, все как будто готово!

— Ну, а в Шотландии что слышно?

— И там все назрело и готово к жатве, но об этом мы поговорим после. А теперь я хотел вам сказать, что офицер, командующий куттером «Юнгфрау», по всем вероятиям, человек продажный, и купить его за деньги возможно! Такого мнения ваша супруга, и она желала бы попытаться подкупить его!

— Да, я слышал, и Нанси Корбетт того же мнения! Попытаться можно; он может нам быть очень полезен, и никто не заподозрит его. Все это, мне кажется, следует предоставить Нанси. Мы можем пользоваться им; платить, но не доверять!

— Леди Алиса того же мнения. Но вот Лилли идет нас звать к завтраку!

Вечером того же дня лодка была осторожно спущена на воду. Иезуит и сэр Джордж со своими контрабандистами переплыл канал и высадились в Шербурге, откуда двое первых с величайшей поспешностью направились туда, где в данный момент имел свое местопребывание двор короля Якова II.

ГЛАВА XIX. Костлявого посылают за банкой с черной краской

Куттер «Юнгфрау» все еще стоял на якоре в гавани Портсмута. День был пасмурный, туманный и дождливый. Мистер Ванслиперкен был сегодня особенно не в духе, так как по требованию своего начальства должен был покрасить «Юнгфрау» свежей черной краской в ожидании своей новой кормовой шлюпки. Эту операцию он никогда не производил без особого требования со стороны начальства, так как отпускавшуюся ему краску тотчас же продавал, и покрасить судно было для него все равно, что выложить деньги из своего кармана. На этот раз, на свою беду, он приступил к окраске «Юнгфрау» накануне и вдруг вследствие внезапно изменившейся погоды, вследствие дождя, который за ночь смыл почти всю краску, приходилось не только начинать снова свою работу, — это бы еще ничего, ведь рабочие даровые, но и принимать на себя двойной расход. Немудрено, что мистер Ванслиперкен был не в духе, и не только не в духе, но даже в самом скверном расположении духа. Он решил съехать на берег и навестить свою матушку, ввиду чего, захватив под мышку свой большой дождевой зонт, вышел на палубу, чтобы приказать готовить себе шлюпку.

Туман стоял такой густой, что на набережной трудно было различать дома, но ветер спал, и Ванслиперкен посмотрел вниз, чтобы убедиться, насколько дождь смыл краску. Смыло почти все дочиста. Он перегнулся через корму и заметил, что там еще висела лесенка, на которой стоя или сидя работал матрос, и, о ужас, — на лесенке еще стояла банка с краской, наполовину наполненная дождевой водой, и в ней торчала еще кисть. Мистер Ванслиперкен собирался уже крикнуть кого-нибудь, чтобы убрали краску, но наверху никого не было. Вдруг блестящая мысль осенила его, мысль, подсказанная ему, несомненно, самим дьяволом. Ему представлялся блестящий случай, которым он непременно должен воспользоваться! Ванслиперкен поспешно направился в свою каюту, где застал Костлявого, глодавшего сухари: бедняга был очень голоден; ввиду важности случая Ванслиперкен на этот раз не придал этому преступлению особого значения и даже как будто не заметил его.

— Костлявый, — сказал он. — Один из матросов забыл свою банку с краской и с кистью под кормой! Поди, принеси ее сюда немедленно!

— Да, сэр! — ответил Костлявый, удивленный необычайно спокойным тоном, каким с ним говорил его господин.

Проворно взбежал он наверх, добежал до кормы, взглянул вниз, увидел малярную лесенку и банку с краской и в следующий момент спустился вниз. Ванслиперкен схватил свой охотничий нож и осторожно прокрался на палубу. Оглянувшись кругом и убедившись, что наверху не было ни души, он тихонько добрался до кормы, заглянул вниз и заметил, что канат, на котором держалась доска, заменявшая лесенку, задрожал. Костлявый собирался уже забраться снова на палубу, но в этот момент дьявол подтолкнул Ванслиперкена, и он перерезал ножом канат.

Раздался тяжелый всплеск воды… Убоявшись своего собственного поступка, лейтенант опрометью сбежал вниз и заперся в своей каюте. Дрожа, как осиновый лист, присел он к своему столу: совершив в жизни своей немало преступлений, он теперь впервые решился на убийство; лицо его было бледно, как мел, ему было дурно, он едва мог держаться на ногах, колени подкашивались под ним. Шатаясь, подошел он к своему шкафу, налил стаканчик настойки и залпом выпил ее; выпитая в неуказанное время настойка подбодрила его. Он снова вышел на палубу и приказал подать себе шлюпку. Ванслиперкен много бы дал за то, чтобы взглянуть под корму, но боялся это сделать и стал торопить матросов. Спустя минуту он сидел уже в шлюпке, а несколько позже высадился на берег. Он почувствовал некоторое облегчение, ощутив твердую почву под ногами, и быстро зашагал по направлению жилища своей матери, но ему все казалось, что он идет недостаточно быстро. Наконец он добрался до ее каморки и взялся за ручку двери; дверь была заперта снутри. Он стал стучать так нетерпеливо, что старуха стала громко ругаться; едва успела она отворить, как он, точно бомба, влетел в комнату, снова вернулся к двери, запер ее на ключ и в изнеможении опустился на ближайший стул.

— Тысяча чертей! Что там стряслось? Глядя на тебя, можно подумать, что тебя обокрали, ограбили, чуть не убили!

— Убили! — прошептал Ванслиперкен. — Да, это было убийство!

— Что было? Убийство, сын мой? — переспросила старуха.

— Разве я сказал это слово, матушка?

— Да, Корнелиус Ванслиперкен, ты это сказал, хотя я никогда не поверю, чтобы такой трус, как ты, решился на такое дело!

— Но я же совершил его… только что совершил!

— Неужели это правда? — вскричала старуха, и потухшие глаза ее загорелись. — Ну, наконец-то ты что-то совершил, и я могу уважать тебя сколько-нибудь! Подойди ко мне, дитя мое, ободрись и расскажи все, как было. Разумеется, поначалу, с первого раза оно как будто не совсем по себе, но это пустяки, а во второй раз уж как ни в чем не бывало. Что же, ты забрал много золота?

— Золота? Я ничего не приобрел этим, а даже потерял банку с черной краской! Но зато его больше нет на свете.

— Кого?

— Этого парня… Костлявого!

— Пши… — презрительно уронила старуха. — Но что же, и то не беда! Это из чувства мести, месть тоже отрадна, и все же это доброе начало! Я не буду называть тебя больше «трусом», как раньше!

— А теперь мне пора домой! — сказал Ванслиперкен.

— Иди, иди, дитя мое! Становится поздно! Поди и мечтай об удовлетворенной мести: я услаждалась этим многие годы и еще долго буду услаждать себя!

Ванслиперкен шел быстро, оглядываясь по сторонам, точно опасаясь быть узнанным, избегая всякого встречного человека, пока, наконец, не добрался до пристани; здесь ему пришлось нанять вольного перевозчика, так как он не приказал шлюпке выехать за ним. Старикашка перевозчик был словоохотлив.

— Экая холодная ночь, сэр!

— Да! — машинально ответил Ванслиперкен.

— И какой сильный прибой, да еще этот ветер вдобавок! Не позавидуешь тому, кто в такую погоду упадет за борт! Лучший пловец, и тот переселится в вечность!

— Молчи, старик! — угрюмо остановил его Ванслиперкен.

— Надеюсь, я не обидел вас, г. лейтенант?! — оправдывался старик.

Но Ванслиперкен упорно молчал.

Вот и «Юнгфрау»! Отдав перевозчику установленную плату, Ванслиперкен поспешно вбежал на палубу и, не останавливаясь, прошел в свою каюту, потребовав на ходу, чтобы к нему прислали Костлявого принести свету, затем стал ожидать впотьмах, когда ему доложат, что Костлявого нигде нельзя найти.

В ожидании огня Ванслиперкен перечислял в своем уме те неудачи, что постигли его в последнее время. Недоразумение со вдовой Вандерслуш, утрата капрала ван-Спиттера, упущенные пять тысяч фунтов благодаря его собаке. При воспоминании о всем этом сердце его так озлобилось, что он даже радовался смерти бедного Костлявого. Но вот вдали показался маленький огонек. Сейчас ему доложат, что Костлявый исчез, — и вдруг, — о, ужас! — в дверях каюты появилась тощая фигура, и при свете огня Ванслиперкен узнал в ней мертвенно-бледное лицо Костлявого.

Ванслиперкен взглянул на него обезумевшими, выпученными глазами; нет, он не ошибался, это утопленный им Костлявый; нервы его не выдержали, — и он упал без чувств.

— Аа, на этот раз я тебе отплатил! — прошептал, склонясь над ним, Костлявый.

Если бы у Ванслиперкена хватило тогда мужества взглянуть за корму, он увидел бы, что Костлявый уцепился за якорную цепь и повис на ней. Взбираясь по канату, чтобы выйти на палубу, Костлявый заметил блеснувшее у него над головой лезвие ножа и сразу сообразил, что лейтенант покушается на его жизнь, а потому, поравнявшись с якорной цепью, уцепился за нее и повис на ней. В первый момент он хотел было звать на помощь, но затем раздумал: услыхав, что Ванслиперкен приказал готовить себе шлюпку, он решил выждать еще немного, чтобы лейтенант подумал, что он утонул. Так оно и вышло. Когда шлюпка скрылась из виду, Костлявый стал громко звать к себе на помощь и был услышан несколькими матросами, которые поспешили вытащить его наверх. Сначала он не мог отвечать им на расспросы, пока не переоделся с головы до ног и не согрелся, а затем с большой осторожностью созвал Шорта, Кобля и Джемми Декса на совет и рассказал им подробно о всем случившемся. После долгого обсуждения было решено, что Костлявый явится к лейтенанту как ни в чем не бывало, а что дальше надо будет придумать, — будет уже видно смотря по обстоятельствам.

Убедившись, что его господин лишился чувств, Костлявый тотчас же отправился донести об этом Дику Шорту, который вместе с Коблем спустился в каюту.

— Это — совесть! — сказал Шорт.

— Да, нечистая совесть! — прибавил Кобль. — Что нам следует делать, Шорт?

— Ничего! — отвечал тот.

— И я того же мнения! Пусть он оправится, если ему охота, или пусть поколеет, кому до этого дело?

— Никому! — решил Шорт.

— Как видно, он не на шутку струсил, если уж оставил свой шкаф открытым, — заметил Костлявый, — дай-ка я хоть раз погляжу, что в нем есть!

Прежде всего ему попался на глаза кувшин с настойкой; он достал его и понюхал.

Снарлейиоу, усмотрев в этом превышение власти, с рычанием выполз из-под стола и собирался схватить за ноги виновника, но Шорт угостил его таким пинком в бок, что собака отлетела прямо под ноги Кобля, который также наградил ее по заслугам, — и бедняга с воем вылетела из каюты.

Убедившись обонянием, что запах недурен, Костлявый решил испробовать содержимое кувшина и на осязание и потому осторожно попробовал его губами, а когда на такого рода пробу оно оказалось удовлетворительным, он решил испробовать и на вкус, недолго думая, налил рюмочку драгоценной настойки и передал ее Коблю.

— Мы выпьем за его выздоровление! — сказал старик, опрокидывая в рот рюмку.

— Да! — согласился Шорт, выждав, когда Костлявый снова наполнил рюмку и вручил ему.

— Пью, чтобы не было счастья ни ему, ни его псу! — сказал Костлявый, проглатывая свою рюмку и снова наполняя ее.

— Чтобы ему переродиться! — сказал Кобль, осушая вторую рюмку.

— Да! — подтвердил Шорт, когда до него дошла очередь.

— Чтобы ему прокляту быть, ему и его собаке на все времена! — возгласил Костлявый, выпивая вторую порцию.

— Кто здесь? — спросил в это время слабым голосом Ванслиперкен, приходя в себя.

— Костлявый, ваша милость, да ваши помощники, которые пришли помочь вам, сэр! — ответил Костлявый, ставя кувшин с настойкой на место.

— Костлявый?! — повторил Ванслиперкен, еще не вполне придя в себя. — Костлявый утонул… и вся банка с черной краской вместе с ним!

— Совесть! — сказал Шорт.

— Охотничий нож! — добавил Кобль.

— Охотничий нож! — повторил Ванслиперкен, приподнявшись. — Я никогда не говорил об охотничьем ноже! Кого это я вижу! Шорт, Кобль, помогите мне подняться! Я очень неудачно упал. Где Костлявый? Разве он жив?

— Я полагаю, что так! — отозвался сам Костлявый. Теперь Ванслиперкен уже совершенно пришел в себя; его подняли и посадили на стул, и теперь он желал только как можно скорее избавиться от присутствия посторонних, и потому поспешил заявить Шорту и Коблю, что он чувствует себя прекрасно, и что они могут уйти, что они немедленно и сделали.

Он желал знать, каким образом спасся Костлявый, но не решался затронуть прямо этот вопрос.

— Что такое случилось, Костлявый? Я ничего не помню, я еще очень слаб! — издалека начал он.

— Выпейте-ка стаканчик вот этого, сэр! — сказал Костлявый, открывая шкаф и доставая из него настойку. Ванслиперкен выпил налитый ему стаканчик и спросил:

— Как вы могли знать, что находится в этом шкафу, сэр?

— Вы все время требовали этого во время вашего припадка и сами указали на шкаф, который был не заперт!

— Я просил настойки?

— Да, сэр, и вы говорили, что потеряли свой охотничий нож!

— Неужели я это говорил? — сказал Ванслиперкен, начиная опасаться, что он себя выдал. — Я был болен, очень болен, Костлявый! — продолжал он, ощупывая свой лоб рукою. — Кстати, принес ты тогда этот горшок с краской?

— Нет, сэр, не принес: я сам вместе с этой банкой кувырнулся за борт!

— Кувырнулся за борт? Почему же я не слыхал ничего об этом? Ведь я покинул судно не сейчас! Мне должны были доложить!

— Как же вы могли слышать, сэр, — возразил Костлявый, который заранее успел подготовить все это объяснение, — если приливом меня отнесло за салютную батарею?!.

— За салютную батарею?! — воскликнул Ванслиперкен. — Но как же вы могли спастись? Каким чудом?

— Благодаря кое-кому я так легок, что не могу утонуть, и меня несло приливом, как щепку, к Набову буйку, а затем оттуда, когда настал прилив, отнесло обратно в гавань как раз за полчаса до вашего возвращения на судно!

Мистер Ванслиперкен смотрел, недоумевая: этот парень, верно, был заколдован, если его могло отнести течением за 9 миль в открытое море и затем принести обратно!

— Все это чистая правда, вот как я стою перед вами, сэр, — продолжал Костлявый, — никогда еще в жизни я так не зябнул; и нырял, как выводок утят, вниз и вверх по волнам, так и качался!

Так это ты здесь стоишь? — повторил Ванслиперкен. — А действительно ли ты здесь стоишь? — И он схватил его крепко за плечо, чтобы убедиться, что он видит перед собой живое существо из плоти и костей, а не духа, не привидение.

— Надо вам еще что-нибудь, сэр? — спросил Костлявый. — Если же нет, то я хотел бы поскорее лечь в постель: я весь, как льдина, и сейчас еще!

— Вы можете идти, Костлявый! — отпустил его лейтенант, мысли которого снова начинали путаться. Некоторое время он сидел в своем кресле, стараясь разобраться в этом хаосе воспоминаний, но напрасно. Наконец, не раздеваясь, он бросился на кровать, не заметив даже отсутствия своего любимца Снарлейиоу и не загасив свечи, и впал в тяжелый, точно летаргический сон.

ГЛАВА XX. Мистер Ванслиперкен изменяет вдове ради другой, после чего случается много странного

На следующее утро лейтенант Ванслиперкен был разбужен воем Снарлейиоу у дверей его каюты. Изгнанная из нее накануне Шортом и Коблем, собака провела ночь под лестницей и поутру во время уборки выбежала наверх, где была встречена Джемми Дексом, который запустил в нее метлой так метко, что заставил ее перекувырнуться и чуть не переломил ей одну из задних лап. Ковыляя на трех ногах, Снарлейиоу добралась до дверей каюты своего господина и принялась жалобно выть. Заслышав этот вой, Ванслиперкен соскочил с кровати и впустил собаку. Ее подшибленная нога сразу бросилась ему в глаза; несмотря на все условия, он никак не мог припомнить, каким образом собака оказалась за дверью, и почему сам он проспал одетым. Разгневанный тем, что кто-то осмелился тронуть его собаку, он позвонил, и когда на зов явился Костлявый, строго спросил:

— Как это случилось, сэр, что моя собака осталась за дверью?

— Не могу знать, сэр! Я ее не выгонял!

— Кто ее зашиб?

— Не могу знать, сэр, я ее не трогал!

Ванслиперкен собирался уже дать волю своему гневу, когда Костлявый, уловив это, сказал:

— Я не могу понять, сэр, как это случилось, но только матросы, когда мыли палубу, нашли там на корме ваш охотничий нож! Кто-нибудь снес его туда — это несомненно!

Ванслиперкен побледнел.

— Кто мог это сделать?

— И я удивляюсь тоже, кто мог взять у вас из каюты этот нож? Странное дело! — и парень взглянул прямо в глаза своему господину.

— Выйдите отсюда, сэр! — сказал лейтенант, задрожав под этим упорным взглядом.

— Не прикажете ли разузнать, как этот проклятый нож попал туда?

— Не нужно! Делайте ваше дело, сэр, и не вмешивайтесь туда, где вас не спрашивают! Я имею большое желание выпороть вас за вашу небрежность!

«Хм! Вот это было бы мило!» — подумал Костлявый, запирая за собою дверь.

Чувство ненависти и жажда мести по отношению к Костлявому теперь с удвоенной силой закипала в груди Ванслиперкена, и, чувствуя себя в руках этого мальчишки, он жалел об одном, что ему не удалось утопить его.

«Погоди! Я его еще доконаю!» — думал лейтенант и, позабыв о том, что он бреется, так сильно полоснул себя бритвой по щеке, что чуть было не отрезал себе пол-лица.

Окончив свой туалет, Ванслиперкен потребовал завтрак, затем вышел на палубу и, убедившись, что погода стоит хорошая, приказал продолжать окраску судна, а сам отправился на берег — узнать в адмиралтействе, не будет ли ему каких-нибудь новых распоряжений.

Идя по улице, он заметил, что какая-то очень хорошенькая женщина то обгоняла его, от отставала, то снова нагоняла. Хотя Ванслиперкен всегда избегал подобного рода приключений, так как они неизбежно вовлекают в расходы, но, глядя на эту незнакомку, от души пожалел, что почтенная вдова Вандерслуш не похожа на нее.

— Право, мне кажется, что я заблудилась! — произнесла хорошенькая женщина, поравнявшись с лейтенантом. — Не можете ли вы указать мне, где находится Кастель-Стрит? Я положительно не найду дороги домой!

Кастель-Стрит была одна из лучших аристократических улиц города, как это было известно лейтенанту, и молодая особа смотрела так прилично, была так нарядна, что все это несколько обнадежило его. Он любезно подал ей руку, предложив вместе проводить ее до дому. После некоторого колебания и жеманства красавица согласилась, а когда они остановились у ее дверей, ей не оставалось ничего более, как пригласить его войти. Лейтенант Ванслиперкен, никогда не бывавший в хорошем обществе, был поражен роскошной обстановкой и богатым убранством квартиры. Прекрасная незнакомка рассказала ему, что она вдова, жаловалась на судьбу одиноких женщин, которых все обманывают; дала ему понять, что она очень богата и, когда он, просидев у нее с четверть часа, стал уходить, просила его навещать ее, наградив на прощанье таким взглядом, что лейтенант долго не мог забыть его.

Эта веселая и очаровательная вдовушка оказалась Нанси Корбетт, которая по совету леди Алисы разыграла всю эту комедию. На основании полученных от Могги сведений относительно характера Ванслиперкена, которого та описывала как человека жадного до денег и притом малодушного труса, контрабандисты, чтобы залучить его в свой лагерь, решили не только подкупить его деньгами, но прибегнуть еще и к другому, не менее сильному средству, чтобы заставить изменять своему государю.

И они действительно не ошиблись в своих расчетах. Конечно, предложи они ему прямо и открыто даже очень крупную сумму, чтобы он передался на их сторону, Ванслиперкен, при всей своей жадности, не решился бы на такой шаг из трусости и боязни, тогда как таким путем он становился более доверчив, не подозревая в этом никакой предумышленной цели и видя только ряд случайностей.

Имея своих агентов в Гаге, якобиты должны были поддерживать с ними постоянные сношения, а в то время это было крайне затруднительно; куттер же «Юнгфрау» очень часто посылался Гагу. Стало быть, завербовав Ванслиперкена, можно не только с полной безопасностью отправлять туда письма и депеши, но и сами агенты могли с полной безопасностью под его флагом переправляться в Англию.

Нанси, как оказалось, действовала как нельзя более удачно, так как лейтенант, выйдя от нее, мысленно решил послать вдову Вандерслуш ко всем чертям, если только он будет иметь успех у этой вдовушки, которая была настолько же прекрасна, насколько богата.

Вернувшись на судно, он заперся в своей каюте и, лаская свою собаку, приговаривал: «Подожди, моя бедная собака, твой барин заберет себе теперь такую вдовушку, что всякий ему позавидует; и она не потребует, чтобы я принес твой труп к ее порогу!»

При следующем посещении прекрасная вдовушка была еще очаровательнее, доверчиво советовалась с ним о своих денежных делах, говорила о своей семье, что ожидает к себе брата, который, однако, должен приехать тайно, так как состоит при дворе изгнанного короля Якова II, и явно высказывала свою приверженность дому Стюартов. Но ее политические убеждения, по-видимому, мало тревожили лейтенанта, а очаровательная вдовушка с каждым разом была милее, добрее и любезнее, вследствие чего Ванслиперкен, наконец, не выдержал и признался ей в своих чувствах.

Вдовушка краснела, потупляла глазки, говорила, что все это так неожиданно для нее, что она не может решиться дать ему немедленно ответ, но при этом была еще милее, еще ласковее.

Однажды, вернувшись на судно совершенно опьяненный чарами прекрасной вдовушки, лейтенант узнал, что его начальство требует его к себе на следующее утро и, явившись поутру в адмиралтейство, получил приказ немедленно идти в Гагу с депешами от короля Вилльяма Генеральным Штатам. Прямо из адмиралтейства Ванслиперкен направился к вдовушке и сообщил ей о полученном приказании; так как будто опечалилась, призадумалась и в конце концов осведомилась:

— А долго вы пробудете в отсутствии?

— Да неделю или дней десять! Я, как на крыльях, примчусь к вам, как только будет возможно!

— Но сознайтесь, есть у вас там знакомые? Я спрашиваю не о мужчинах, конечно! — сказала Нанси с притворной тревогой.

— Клянусь честью, я не знаю там ни одной женщины! — воскликнул Ванслиперкен, восхищенный этим признаком ревности со стороны такой хорошенькой женщины. — Но, увы! — Я должен с вами проститься. Мое начальство крайне строго и не допускает ни малейшего промедления!

— Проститься?! А я хотела вас просить об одной услуге: мне надо непременно переслать брату письмо. Милый лейтенант, не откажитесь доставить его ему… Ну, если вы меня любите, вы это сделаете, не так ли? — и она положила свою ручку ему на плечо, заглядывая в лицо.

— О, конечно, все, что вы только пожелаете, я сделаю для вас с величайшей радостью! — отвечал Ванслиперкен, принимая письмо из ее рук.

— Вы передайте его французскому агенту, а тот доставит его моему брату: он знает его адрес. Кроме того, у меня будет к вам еще просьба, только я боюсь, что вы сочтете меня очень неразумной! — краснея и как бы стесняясь, продолжала Нанси. — Я хотела вас просить написать мне оттуда всего только несколько строк… Напишите мне, что вы передали письмо — и… и… что вы сами благополучно прибыли… что вы здоровы… и…

Восхищенный Ванслиперкен обхватил вдовушку за талию и прошептал ей над самым ухом: «Я напишу, напишу непременно все, что вы хотите, моя дорогая!» после чего, пожеманившись и поломавшись немного, Нанси дала ему поцеловать себя в щеку; затем мнимая влюбленная парочка рассталась.

Менее часа спустя «Юнгфрау» снялась с якоря и ушла в море при благоприятном ветре. Но под вечер их захватил почти полный штиль, так что куттер почти не двигался с места. Большинство матросов собрались на баке, по обыкновению беседуя между собой. Предметом их беседы на этот раз были предположения относительно того, что сталось с капралом ван-Спиттером, причем все выражали пожелание, чтобы он никогда больше не вернулся на куттер. Когда же эта тема была исчерпана, все обратились к Джемми с просьбой спеть песню, — и Джемми запел.

Но едва успел он пропеть несколько совершенно безобидных куплетов, как Ванслиперкен прислал одного из солдат сказать, что впредь пение на судне воспрещается, и чтобы сейчас замолчали.

— У нас теперь всякая песня будет считаться за бунт! — сказал Кобль. — Этому, право, не будет конца!

— Потерпим немного! Про каждого вора припасена петля! — проговорил Джемми вполголоса, и все пошли вниз.

Мечтания Ванслиперкена о прекрасной вдовушке прерывались иногда другими, менее приятными мыслями. Как это ни странно, но он волне верил тому, что ему сказал Костлявый относительно его плавания по морю, и ему казалось, что в этом деле было нечто сверхъестественное, что случай этот должен служить ему как бы предостережением не предпринимать ничего более против этого парня. Ванслиперкен чувствовал к нему страх, хотя злоба и ненависть против Костлявого при этом ничуть не ослабели в нем. Что же касается того, что его могли подозревать в покушении на жизнь этого человека, то эта мысль уже не смущала теперь лейтенанта. Что из того, если даже они подозревают его, ведь никто не осмелится высказать этого подозрения! Кроме того, в уме Ванслиперкена вставал еще другой вопрос: как следует держать себя по отношению ко вдове Вандерслуш? Он твердо помнил старую английскую половицу: «не выливай грязной воды, пока не принес чистой», и решил продолжать свое ухаживание, а вместе с тем надеялся, что вдова его не примет.

Таковы были его намерения, пока он не бросил якорь в Амстердаме. Здесь, приказав себе подать шлюпку и отдав все необходимые распоряжения на время своего отсутствия, он приказал, чтобы никто из экипажа не смел отлучаться с судна, решив, что если вдова Вандерслуш не желает его общества, то он с своей стороны лишит ее столь приятного и прибыльного для нее общества его экипажа, расходовавшего в ее Луст-Хаузе почти все свои деньги.

— Вот как! — воскликнул Кобль, когда командирская шлюпка отчалила. — Теперь он вздумал нас лишить не только песен, но и свободы! Что же дальше-то будет? Нет, воля ваша, ребята, я не намерен этого терпеть!

— Я тоже! — сказал Шорт.

— Подождите, пока он помирится со вдовою, тогда он разом всех нас освободит!

— Mein Gott! Он никогда не запрещал нам отлучаться, куда хотим, во время стоянок! — произнес Янсен. — Мы не должны терпеть этого!

— Нет! — сказал Шорт.

— Нет, нет! — подхватили другие. — Мы этого не потерпим!

Между тем лейтенант, отдав в адмиралтействе срочные депеши, с которыми он был прислан, достал письмо, порученное ему прекрасной вдовушкой, и, к великому своему удивлению, увидел, что оно адресовано в ту же улицу, где жила вдова Вандерслуш. Ему не хотелось, чтобы она видела его, но делать было нечего. Мало того, означенный на письме дом приходился как раз против дверей дома вдовы, и когда он подошел к этому дому и постучал, ему не сразу отворили, а вдова, в это время стоявшая в дверях своего флигеля, смотрела на лейтенанта; Бабэтт выглядывала из-за ее плеча, а так как улица была узкая, то Ванслиперкен не мог сделать вида, что не заметил ее, и принужден был раскланяться, но вдова не сочла нужным ответить на его поклон. Наконец, лейтенанта впустили, проводив в комнату, окна которой были закрашены зеленой краской, так что никто не мог заглянуть в окна с улицы. Он очутился в присутствии высокого худощавого господина в подряснике, который любезно предложил ему кресло у стола.

Ванслиперкен вручил ему письмо, и тот, попросив разрешение прочесть, взломал печать и пробежал глазами содержание.

— Очень вам признателен за то, что вы доставили мне это письмо! — произнес высокий господин. — Вы, если не ошибаюсь, командуете здесь шлюпом?

— Королевским куттером, сэр! — с некоторою важностью заявил Ванслиперкен. — Я — лейтенант Ванслиперкен!

— Я запишу ваше имя, если позволите! — сказал высокий господин. — Но вы, вероятно, рассчитываете на некоторое вознаграждение, как я полагаю? Конечно, лейтенантское содержание довольно скромное. Мы же, слава Богу, можем лучше оплачивать оказываемые нам услуги!

С этими словами он отсчитал на столе 50 золотых червонцев и с любезной улыбкой придвинул их к Ванслиперкену, но, заметив, что тот смотрит на него с недоумением, поспешил вложить золото ему в руку и при этом прибавил: — Вы крайне обяжете меня, если заглянете ко мне перед тем, как будете уходить обратно в Англию! Я позволю себе поручить вам одно письмо к той особе, по поручению которой вы теперь здесь!

В первый момент Ванслиперкен был до того удивлен, что не сразу сообразил, что это значит, а затем у него мелькнула догадка, в чем дело, но золото было у него в руках, — и он не имел духа положить его обратно на стол. После минутного колебания он опустил червонцы в карман, обещав наведаться сюда перед отъездом, после чего откланялся и удалился.

Когда он вышел на улицу, вдова Вандерслуш и Бабэтт все еще стояли и подкарауливали его; но он был так взволнован, что не обратил на это внимания, а если бы знал, почему они так караулили его, и что произошло, то, вероятно, был бы еще более взволнован.

Вернувшись на судно, Ванслиперкен заперся в своей каюте, выложив груду золота на стол перед собой и долго наслаждался его видом, причем в мозгу его невольно вставал вопрос: не изменник ли он по отношению к своему государю и своей родине? И ответ каждый раз получался утвердительный, но мысль, что он мог стать обладателем прелестной портсмутской вдовушки, и вид золота, лежавшего на столе, были настолько соблазнительны, что в конце концов весы сами собой перетянули в их сторону. Он собирался убрать свое золото в надежное место, как вдруг кто-то постучал в дверь каюты. Поспешно спрятав червонцы, он отворил дверь и, к немалому удивлению, увидел перед собой капрала ван-Спиттера, который, приложив по-военному руку к козырьку, отрапортовал: «Честь имею явиться, благополучно прибыл на судно, мингер Ванслиперкен!»

ГЛАВА XXI. Приключения капрала ван-Спиттера

Истощив все свои силы крича и зовя на помощь, капрал опустился так грузно на скамейку шлюпки, что та чуть не пошла ко дну; шлюпка наполнилась до половины водой, и капрал начинал зябнуть. Ветер свежел. Ночь и без того была холодная, и он чувствовал, что кровь стынет в его жилах. Целую ночь несло его течением, то с приливом, то с отливом. Он почти совершенно окоченел и, уткнувшись лицом в дно своей шлюпки, истощив весь запас ругательств и проклятий, призывая поочередно на помощь то Бога, то сотни тысяч чертей, наконец, затих и ждал смерти. Но судьба была к нему более милостива: под утро прилив занес его шлюпку в сети прибрежных рыбаков, расставленные ими с ночи для лова.

Придя поутру посмотреть, что им Бог послал на их долю, рыбаки с немалым удивлением увидели шлюпку и в ней грузное тело капрала без всяких признаков жизни. Но при более тщательном осмотре убедившись, что капрал жив, они отнесли его к себе, влили ему в рот известное количество водки и укрыли его всеми имевшимися в запасе одеялами, уложив в мягкую постель. При таком уходе капрал скоро пришел в себя и после горячего супа и сытного обеда совершенно оправился.

На вопрос рыбаков, вознаградит ли их его командир судна за его спасение и за то, что они возвратят ему его шлюпку, капрал отвечал отрицательно и предложил рыбакам оставить себе шлюпку, дав им обещание ничего не говорить об этом, а доложить командиру, что шлюпку унесло.

Но надо сказать, что за это время, пока капрал мерз и дрог, тонул и умирал каждую минуту, в течение всей этой страшной ночи по милости лейтенанта, в душе его произошел полный переворот; насколько он до настоящего времени был предан Ванслиперкену, настолько возненавидел его теперь. Чувство озлобления против лейтенанта было до того сильно, что он готов был задушить его теперь своими руками. Кроме того, в тот момент, когда он терял сознание, ему казалось, что тощие голые руки Костлявого были распростерты над ним, и теперь он приписывал этому бреду воспаленного мозга какое-то таинственное значение.

На другой день рыбаки доставили капрала на своей лодке в Асмтердам. Узнав о том, что «Юнгфрау» ушла в море, капрал еще более вознегодовал и озлобился на Ванслиперкена за то, что он, не позаботившись о нем, предоставил его воле судеб. Очутясь в улицах Амстердама, ван-Спиттер вспомнил о Луст-Хаузе вдовы Вандерслуш и решил, прикрываясь именем своего командира, который, как ему было известно, был там в чести, пойти туда, нимало не подозревая того, что произошло в последнее время между Ванслиперкеном и предметом его исканий.

Итак, капрал направился к увеселительному заведению вдовы Вандерслуш и прежде всего наткнулся на Бабэтт, которая, убедившись, что он чистокровный голландец и принадлежит к экипажу или, вернее, к персоналу куттера «Юнгфрау», в убеждении, что он, как и все остальные люди экипажа, презирает и ненавидит Ванслиперкена и его противную собаку, тотчас же разговорилась с капралом, рассказав ему, по свойственной ей словоохотливости, все происшествие с собакой и гнев ее госпожи. Таким образом, капрал оказался вовремя предупрежденным о том, в каком положении находились дела, и поспешил поддакнуть Бабэтт в ее порицаниях Ванслиперкена, дав ей понять, что он не только враждебно относится к нему теперь, но что будто бы и всегда так к нему относился. Бабэтт, имевшая привычку сплетничать о всем своей госпоже, тотчас побежала рассказать вдове о приходе рослого и видного капрала, о том, что ему пришлось выстрадать из-за негодного Ванслиперкена, и о негодовании и озлоблении, какое питает к нему рослый капрал. Слушая ее рассказ, вдова Вандерслуш сразу почувствовала симпатию к капралу, а когда увидела его удивительные размеры, его атлетическую фигуру, то сердце ее не выдержало, и она, как всякая слабая женщина, готова была повеситься ему на шею, хотя, по свойственной ей скромности, конечно, не сделала этого. В глазах вдовы Вандерслуш капрал ван-Спиттер был воплощением мужской красоты, — и при виде его она мысленно воскликнула: «Вот мужчина, для которого я не пожалею моих денег!» — и решила завладеть им.

Она тут же предложила ему отобедать вместе с нею, а под конец вечера после долгой дружественной беседы просила его не заботиться ни о чем и остаться у нее в доме до возвращения куттера, который вскоре ожидали обратно.

На другой день капрал сидел уже на том самом диване, на котором еще так недавно сидел лейтенант Ванслиперкен; подле него сидела аппетитная вдова, и он так же держал ее пухлую руку в своих громадных ладонях, как и его начальник. А день спустя он уже был признан официальным женихом богатой вдовушки, хотя все это еще хранилось в тайне от всех посторонних лиц, не только потому, что капрал был подчиненный лейтенанта Ванслиперкена, и этот последний не простил бы ему того, что он встал на его дороге к любви и счастью, но еще и ввиду того соображения, что тот мог запретить своему экипажу посещать Луст-Хауз вдовы. Таким образом, было решено, что до тех пор, пока капрал не отбудет своего срока службы и не станет вольным гражданином, никому ничего не говорить и не предпринимать решительного шага.

Однако пребывание рослого молодца-капрала в доме вдовы не осталось незамеченным высоким худощавым иезуитом, бывшим тогда французским агентом в Амстердаме и жившим как раз напротив Луст-Хауза вдовы Вандерслуш. По наведенным о нем справкам иезуит решил, что содействие капрала могло бы быть полезно их интересам. Капрала пригласили для переговоров. Вернувшись оттуда, последний со всех сторон обсудил со вдовой вопрос, нужно ли ему принять выгодное предложение о. иезуита, и на общем совете было решено принять, так как риску в этом было мало, а выгоды и прибыли могло быть много. И вот случилось так, что капрал зашел к иезуиту объявить ему о своем согласии и находился уже у него в доме, когда явился Ванслиперкен. Увидав и узнав в крошечную скважинку в зеленом стекле, кто был вновь прибывший посетитель, капрал просил иезуита спрятать его куда-нибудь, чтобы он не попался на глаза своему начальнику, — и его провели в смежную комнату, куда вела дверь, скрытая за ширмой. Оказалось, что о. иезуит не плотно припер эту дверь, как он полагал, а только притворил ее, и капрал, удивлявшийся, зачем мог прийти сюда лейтенант, приотворил дверь настолько, что мог все слышать и даже видеть. Когда Ванслиперкен уходил и затворил за собой дверь, капрал одновременно с ним запереть свою и, отойдя в дальний конец комнаты, расположился там на кресле, как ни в чем не бывало.

Повидавшись с лейтенантом, иезуит решил, что лучше иметь дело с начальником, чем с подчиненным, и заявил капралу, что по изменившимся обстоятельствам он в настоящее время не нуждается в его услугах. Капрал удовольствовался этим объяснением и, придя ко вдове, рассказал ей подробно о всем.

— Негодяй! Изменник! — воскликнула вдова.

— Ах, да… Mein Gott! — вздыхая, вторил капрал.

— Он продает за деньги свое отечество! Вы сами видели, что он получил 50 гиней?

— Ах, да, mein Gott!

— Прекрасно! Но зато он теперь в ваших руках: вы, если захотите, можете заставить его повесить в любой день!

— Ах, да, mein Gott! Я теперь могу это сделать!

— Ну, мы теперь посмотрим, как вы запоете, лейтенант Ванслиперкен! Посмотрим! — восклицала вдова, скрежеща зубами при мысли, что лейтенант получил такую громадную сумму денег, которая могла бы достаться капралу ван-Спиттеру, что, при данных условиях, было почти одно и то же, что ей, так как теперь их интересы были общие.

— Тысяча чертей! — крикнул капрал громовым голо сом и с такой силой ударил кулаком по столу, что половина доски отломилась и упала на пол.

Вдове, конечно, было жаль стола, но зато понравилось такое проявление его силы; кроме того, этот порыв гнева был вызван негодованием на Ванслиперкена, чему она всей душой сочувствовала.

— Да, да, Ванслиперкен, я предсказывал вам, что недалеко то время, когда и вы, и ваша паршивая собака вместе будете качаться на виселице!

— Да, да, mein Gott! — поддакнул капрал и, присев на диван рядом со вдовушкой, стал с ней о чем-то секретно советоваться, после чего пристегнул свое оружие, взял шляпу и пошел явиться своему начальнику на куттер «Юнгфрау».

ГЛАВА ХХII. Несомненно доказано, что Снарлейиоу — воплощение диавола

Что капрал налгал своему командиру, в том нет никакого сомнения, а Ванслиперкен, по привычке доверять ему во всем, поверил ему и на этот раз. Затем капрал отыскал Джемми Декса и сказал ему спокойным, деловым тоном, что имеет сказать ему нечто, и что как только стемнеет, им надо будет поговорить друг с другом так, чтобы их не видели. Ванслиперкен приказал капралу вступить в исполнение своих обязанностей и распределить провизию на день. Каково же было удивление экипажа, когда все получили своей паек не только полностью, чего раньше никогда не бывало, а даже и с лихвой, а Костлявый, когда явился за порцией командира и за своей, получил еще сверх того, что полагалось, целый стакан грога, который капрал собственноручно поднес ему. Костлявый, беря стакан из рук капрала, не верил своим глазам и даже выпив грог, все еще продолжал не верить даже своему языку и рту. Он до того был поражен этим необычайным случаем, что, оставив всю свою порцию на месте, побежал на бак сообщить об этом удивительном событии всему экипажу.

— Да, странные дела творятся на этом свете, — заметил Кобль, — не знаешь даже, чему верить, чему не верить!

— Видно, его совесть зазрила! — заметил Спюрей.

— Или ему явилось какое-нибудь привидение! — сказал Костлявый.

— Привидение! Я слыхал о привидениях на суше, а также о привидениях на судне, но никогда не слыхал о привидениях в шлюпке, да еще в такой, где едва хватало места одному капралу!

— Да! — сказал Шорт.

— Мы узнаем об этом сегодня, так как вечером у нас с капралом должен быть разговор! — заявил Декс.

— Смотри, Джемми, как бы он тебя не обошел!

— Нет, — сказал Костлявый, — на этот раз он, верно, искренен, а то не дал бы мне целого стакана грога!

— Правда! — заявил Шорт.

— Как хотите, а тут творится что-то неладное! — решил Спюрей. — Ну, да вечером увидим!

Так как куттеру было предписано возвратиться немедленно обратно, кроме того, еще явился посланный из адмиралтейства и повторил это приказание, то Ванслиперкен поспешил на берег к французскому агенту, чтобы успеть захватить его письма и еще в этот же день сняться с якоря.

Едва только лейтенант покинул судно, как капрал, не теряя времени, отыскал Джемми, и, не сказав ему ни слова о том, что он делал на берегу, сообщил свое убеждение, что Ванслиперкен умышленно хотел отделаться от него, по той причине, что ему, ван-Спиттеру, известны такие секреты лейтенанта, за которые тот в любую минуту может попасть на виселицу.

И теперь он, капрал, решил отомстить лейтенанту за его покушение; телом и душой он отдается экипажу, но для того, чтобы им успешнее действовать, по-прежнему будет прикидываться всецело преданным Ванслиперкену.

Хотя Джемми отлично знал, что капрал ошибается в своих предположениях относительно злого умысла лейтенанта, но счел за лучшее не разуверять капрала и не сообщать ему о том, что своим невольным плаванием он обязан Костлявому. Однако, не вполне доверяя ван-Спиттеру, Джемми просил его дать ему какое-нибудь доказательство в подтверждение его слов.

— Какое же могу я вам представить доказательство?

— А вот, согласны вы вышвырнуть его проклятую собаку за борт?

Собаку?! Сию же минуту. А следом за ней и ее господина, если бы было можно! — и ван-Спиттер отправился в каюту, которую Ванслиперкен, доверяя ему, оставил на этот раз не запертой, и, схватив собаку за шиворот, вытащил ее из-под стола, вынес на палубу и со всего маху швырнул за борт.

— Mein Gott! — воскликнул Янсен. — Как вы это хорошо сделали!

— Теперь уж его не принесет обратно течением! — добавил капрал, присев отдохнуть.

Между тем собака поплыла не к судну, а к берегу, благополучно добралась до пристани, где приставали шлюпки, и признав шлюпку с своего куттера, забралась в нее. Гребцы в ожидании командира, чтобы не терять времени даром, сидели в ближайшей портерной за стаканом пива, и потому никто не видал, как Снарлейиоу забрался в шлюпку, как, отыскав брошенные под одну из скамеек теплые куртки гребцов, он забрался в них, зарывшись с головой, и прекрасно согревшись, крепко заснул. Когда пришел лейтенант и матросы, шлюпка отчалила и вернулась на судно, Ванслиперкен вышел, за ним — гребцы, а Снарлейиоу продолжал спать крепким сном, так что никто не заметил его присутствия в шлюпке. Проснувшись полчаса спустя после того, как командир вернулся в свою каюту, собака, никем не замеченная, спрыгнула на палубу и сбежала вниз в каюту своего господина, пробралась там под стол, улеглась на свое обычное место и, повернувшись раз-другой, снова захрапела.

Между тем весь экипаж, собравшись на баке, оживленно совещался о последних событиях.

— Не странно ли, что он до сих пор не хватился своей собаки? — заметил Спюрей.

— Да! — сказал Шорт.

— И я знаю, почему, — заявил капрал, — потому, что мингер Ванслиперкен считает теперь свои деньги, свои гинеи! — повторил жадный голландец, приходя в бешенство при мысли, что эти гинеи могли бы достаться ему, если бы не вмешался в это дело лейтенант.

— Но не до утра же он будет считать свои деньги! — вмешался Кобль.

— Это будет зависеть от того, сколько раз он их будет пересчитывать! — засмеялся Джемми. — А вот и его звонок! Капрал, вас требует лейтенант!

Капрал пошел к лейтенанту, а вся команда оставалась в напряженном состоянии, ожидая, что-то будет, когда обнаружится исчезновение собаки.

Войдя к командиру, ван-Спиттер по обыкновению поднял руку к козырьку и вдруг увидел, что Ванслиперкен сидит на сундуке и гладит рукой голову Снарлейиоу. При виде собаки капрал громко вскрикнул «Mein Gott» и, как безумный, выбежал вон и не останавливаясь, точно за ним гнались все демоны ада, выбежал на палубу, восклицая: «Ах, Mein Gott! Mein Gott»!

— Что там случилось? Что с вами, капрал? — спрашивали его со всех сторон.

Но прежде, чем ван-Спиттер успел ответить, Костлявый, которого также потребовал к себе командир, тоже выбежал на палубу, растрепанный, с выпученными глазами, и едва переводя дух, проговорил:

— Ведь она опять здесь! И как ни в чем не бывало!

— Кто она? — послышалось отовсюду.

— Она, его собака! Снарлейиоу!

— Фюю!.. — засвистал Джемми, но кроме него ни один человек не сказал ни слова, только все многозначительно переглядывались и качали головами.

— Эта собака — сам воплощенный дьявол! — пробормотал, наконец, капрал.

— Она даже не мокрая! — заметил Костлявый.

В этот момент Ванслиперкен снова потребовал к себе капрала.

— Я не пойду! — отвечал тот.

— Идите! — стал уговаривать его Костлявый. — Все лучше смотреть черту прямо в лицо. Эти бесы все трусы, и кто их не боится, того они боятся!

— Опять звонок! Костлявого зовут!

— Сейчас иду! — отозвался Костлявый. — Я дьявола не боюсь и козней его не страшусь!

— Молодчина этот Костлявый, первый сорт парень! — заявил Билль Спюрей.

Спустя минуту Костлявый вернулся.

— Идите, г. капрал! — проговорил он. — Шкипер вне себя, спрашивает, почему вы не идете! Я сказал ему, что вы видели что-то страшное в каюте! Скажите ему, что вы видели у него черта за спиной! Посмотрим, испугается он или нет!

— Да, да, скажите! — уговаривали другие. Наконец ван-Спиттер, собравшись с духом, решился пойти к Ванслиперкену; при виде собаки он побледнел, тогда как лейтенант при виде его побагровел от гнева.

— Что все это значит, капрал? — грозно крикнул он.

— Ah, mein Gott, мингер Ванслиперкен, я явился к вам за приказаниями, а не для того, чтобы находиться в обществе дьявола!

— Что такое? Что вы хотите этим сказать?

Капрал, заметив, что лейтенант перетрусил, стал подробно рассказывать, как он видел, что черт сидел у него за спиной и одной рукой гладил его, Ванслиперкена, по щеке, а другой ласкал его собаку.

Эта выдумка человека, на которого Ванслиперкен смотрел как на преданного ему, произвела на него сильное впечатление. Ему сейчас пришло в голову, что на днях он покушался на убийство, а сегодня стал изменником, чего, конечно, было совершенно достаточно, чтобы заслужить похвалу и одобрение дьявола.

— Капрал ван-Спиттер, скажите, вы это говорите серьезно? В своем ли вы уме? Вы в самом деле видели его? — спросил он дрожащим голосом.

— Так же, как сейчас вы видите меня перед собой!

— Боже, милостив буди ко мне грешному! — воскликнул лейтенант, закрыв лицо руками, но в следующий же момент оправился и грозно крикнул:

— Это ложь, капрал! Наглая ложь! Сознайтесь! — и Ванслиперкен схватил капрала за шиворот и тряс его с такою силой, какой от него трудно было ожидать.

— Ложь! Ложь! — воскликнул перетрусивший капрал. — Но если это не был сам дьявол, мингер Ванслиперкен, так его отродье, в этом я готов поклясться на своей библии!

— И это ложь! Подлая ложь! Сознайтесь, что это ложь! — кричал лейтенант, снова потрясая капрала, но в этот момент Снарлейиоу счел себя вправе вступиться за себя и впервые накинулся на капрала, который, не помня себя от ужаса, вырвался из рук Ванслиперкена и кинулся наверх, преследуемый собакой.

— Mein Gott! Он помешался. А его собака это сам черт! — и, очнувшись немного, капрал рассказал, как умел, все, что было.

Все слушали его, качая головами. Никто не знал, как теперь быть с собакой, только один Костлявый был неустрашим и мог ясно изложить свои мысли, и все слушали его со вниманием и одобрением.

— Что касается меня, то я не боюсь ни его, ни его собаки! — воскликнул Костлявый. — С этой собакой я так или иначе рассчитаюсь, будь она хоть сам дьявол или хоть его родной брат! Если я раз принялся за это дело, так уж не отступлюсь!.. Вот послушайте, что мне пришло в голову. Я сужу так. Допустим, что эта собака — не собака, а дьявол. Все же я не вижу причины бояться ее. Разве все мы не христиане, и разве каждый из нас не боится Бога, не чтит своего короля? Если она — дьявол, то она только водяной дьявол, а не береговой. Это я вам сейчас докажу. Разве не явилась она на судно среди моря в темную бурную ночь? А когда я завязал ее в мешок из-под сухарей и бросил в воду, разве она не вернулась как ни в чем не бывало? И разве когда капрал швырнул ее за борт, она опять не явилась тут как тут? Из этого ясно, что она имеет власть на воде и что в воде ее не потопить, а потому и пытаться больше не стоит, так как это водяной дьявол! Теперь я напомню вам другое: отправилась она на берег, и ей выбили глаз. Из этого я заключаю, что на суше она никакой власти не имеет. Но если ей можно было вышибить глаз, то можно и дух из нее вышибить, если только ударить пошибче! Кто слышал когда-либо, чтобы дьяволу вышибли глаз или вообще причинили ему какой-нибудь вред? Никогда! А это потому, что настоящий дьявол имеет силу и на суше, и на воде, это же — просто водяной черт или дьявол, и на суше его можно убить. Вот мое мнение! И как только я залучу эту скотину на берег, посмотрю, что с ней можно будет сделать!

Такова была убедительная речь Костлявого, и так как в ней данный вопрос был исчерпан до дна, то немного погодя все разошлись по своим койкам.

ГЛАВА ХХIII. Обиды, огорчения и утешения мистера Ванслиперкена

Между тем у лейтенанта было далеко не весело и легко на душе. То, что капрал ван-Спиттер стал уверять, что видел черта у него за спиной, было во всяком случае крайне неприятно: если это было так, как он говорил, то, очевидно, дьявол считает его своим, а г. Ванслиперкен принадлежал к числу тех людей, которые любят делать всевозможные гадости, совершать какие угодно преступления, но вместе с тем желают идти прямо в рай. Если же этого не было, то, значит, капрал, которого он считал верным, преданным другом, изменил ему. Единственным утешением явилась мысль, что продолжительное пребывание в студеную ночь в открытой шлюпке, гонимой волнами, не осталось без последствий и несколько расстроило умственные способности капрала.

В то время, когда Ванслиперкен предавался такого рода размышлениям, капрал ван-Спиттер тоже измышлял способ, как бы ему загладить свое странное поведение и вернуть себе расположение командира. После очень долгих усилий он, наконец, набрел на удачную, как ему казалось, мысль.

Когда рассвело, он явился к лейтенанту, призвавшему его для того, чтобы предать Шорту, чтобы все было готово, так как с утра «Юнгфрау» снимется с якоря.

Выслушав почтительно приказание, капрал сказал:

— Я полагаю, мингер, что вы приняли меня вчера за сумасшедшего, когда я сказал вам, что видел черта у вас за спиной! Но поверите ли, мингер, я сегодня ночью два раза видел его там, на палубе!

— Вы два раза видели его?

— Да, мингер, два раза! Я вижу его теперь довольно часто после того, как чуть не утонул тогда на шлюпке!

— Я так и думал! — сказал Ванслиперкен. — «Потрясение той ночи в шлюпке не прошло для него даром!» — мысленно добавил он. — Ну, хорошо, я был очень раздражен против вас вчера, думая, что вы позволили себе большую вольность, но теперь вижу, что дело обстоит иначе. Постарайтесь теперь не волноваться, а когда мы придем в Портсмут, советую вам бросить немного крови!

— Сколько прикажете, мингер?

— Ну, восемь, девять унций! Думаю, что это вам будет полезно!

— Слушаю-с, мингер! — ответил капрал и, повернувшись на каблуках, вышел их каюты.

Такое решение вопроса было чрезвычайно приятно обоим. Ванслиперкен был успокоен объяснением капрала, а последний — чрезвычайно доволен тем, что так легко обманул своего начальника.

Капрал, по-видимому, продолжал не ладить с экипажем, притеснял Костлявого и по-прежнему пользовался полным доверием Ванслиперкена.

Между тем в свое время куттер пришел в Портсмут. Нет надобности говорить, что Ванслиперкен тотчас же поспешил съехать на берег и посетить прелестную вдовушку, но прежде всего он должен был явиться в адмиралтейство и представить отчет о своем плавании. В адмиралтействе ему сообщили весьма неутешительную весть, что он должен немедленно готовиться выйти в море, так как наутро ожидались новые депеши английского короля Генеральным Штатам.

Ванслиперкен, видя, что он имеет в своем распоряжении очень мало времени, поспешил ко вдове. Та приняла его с распростертыми объятиями и чуть не кинулась ему на шею. Когда же он вручил ей привезенный им из Амстердама пакет, и она вскрыла его, в нем оказались два письма, одно лично ей, а другое на чье-то имя.

— Письмо это очень спешное, — сказала она, — но доверить его никому нельзя! Не возьмете ли вы, друг мой, отнести его по адресу и собственноручно передать его тому лицу, кому оно адресовано? Я бы сделала это сама, но тогда был я не успела позаботиться, как следует, об обеде: ведь вы сегодня отобедаете со мной, мой дорогой друг? Кроме того, я желала бы, чтобы вы познакомились с этим человеком, — добавила Нанси, — он нам может быть очень полезен!

«Нам», «полезен нам!» Эти слова привели Ванслиперкена в неописанный восторг. Он вскочил с своего места, схватил шляпу и готов был бежать в ту же минуту. Вдова стала его уговаривать вернуться скорее и ласково проводила его до дверей.

Ванслиперкен, разыскав дом, указанный на конверте, постучался, и ему отворил старый еврей, который, проведя его длинным коридором, ввел в небольшую комнату и плотно притворил дверь.

— Вы г. Лазарус? Я имею к вам письмо из Амстердама!

— Шш! Тише! — сказал еврей, беря из рук лейтенанта письмо и кладя его в ящик стола. — Это от моего приятеля! Ну, как он поживает? Здоров? Когда же вы отправитесь обратно, мистер?

— Завтра поутру!

— Прекрасно! Мои письма уже готовы; вы их сейчас возьмете?

— Да! — сказал Ванслиперкен, предвидя новое вознаграждение по прибытии в Амстердам.

— Да уже, кстати, я дам вам и немного денег!

— Еще денег! — подумал Ванслиперкен, совсем не ожидавший этого.

Еврей вышел и через минуту вернулся со сверточком червонцев и тщательно заделанным пакетом.

— Это пакет чрезвычайной важности, мингер, — заявил старик, — а вот и ваши деньги. А теперь будете добры подпишите здесь ваше имя: я должен отдавать отчет в каждой копейке! — и старик положил перед ним расписку в получении 50 гиней без упоминания, за что именно.

Ванслиперкен неохотно подписывался вообще. Но как было отказаться? Тем не менее он попытался возражать.

— Но почему вы не хотите подписать? Ведь мои деньги пропадут, если у меня не будет этой расписки! — говорил еврей. — Никто не платит таких денег задаром. Вы не бойтесь, мы вас не выдадим, а если нас повесят, то всех вместе!

Это казалось плохим утешением для Ванслиперкена, который был согласен получать деньги, но вовсе не желал быть повешенным.

— Ведь вы получили приличное вознаграждение и здесь, и там. Теперь вы — один из наших и не можете уйти от нас, так как это будет стоить вам жизни! — продолжал еврей. — Подпишите же, сделайте милость; все равно вы не выйдете из этого дома, пока не подпишете этой расписки! Не так же мы глупы, чтобы давать вам наши деньги и затем предоставить вам донести на нас и подвести нас всех под виселицу!

Старый, тощий еврей сам по себе, конечно, не мог бы ничего поделать с лейтенантом и не мог помешать ему уйти из комнаты, но он позвонил, и в коридоре послышались тяжелые шаги нескольких человек. Ванслиперкен, видя, что в случае, если он не подпишет, старик не остановится перед насилием, поспешил подписаться и уйти, обещав зайти; по возвращении из Амстердама.

Все это было крайне неприятно Ванслиперкену; он чувствовал себя как бы в тисках, но ощупав в кармане тяжелый сверток червонцев, несколько утешился, а очутившись снова в присутствии прелестной вдовушки, окончательно повеселел. Во время дружественной послеобеденной беседы он вскользь упомянул о том, что ему было неприятно давать свою подпись, на что Нанси отвечала:

— Но ведь это необходимо во всяком деле! Да и почему же не подписать? Я знаю, что ведь вы наш и телом, и душой, и мне, право, кажется, что именно эта ваша преданность нашему делу заставила меня полюбить вас. Я страстная сторонница нашего законного короля и ни когда бы не согласилась стать женой человека, который не был бы готов во всякое время пожертвовать жизнью за своего законного государя, как вы, мой друг! Я не говорю уже о том, что это прекрасно вознаграждается!

За обедом, обласканный вдовою, лейтенант много ел и много пил и, улучив удобную минуту, страстно признался ей в любви и просил ее руки. Она конфузилась, подносила платок к глазам. Наконец, было решено не откладывать свадьбы; сроком было назначено время его ближайшего приезда.

Опьяненный вином и надеждами, Ванслиперкен вернулся на куттер, нимало не подозревая того, что в его отсутствие творилось на судне. Несмотря на воспрещение лейтенанта, Могги Салисбюри явилась на судно, как только командир съехал на берег, и кинулся в объятия своего дорогого, возлюбленного Джемми. Вскоре эта любящая парочка удалилась в дальний угол и долго серьезно совещалась о чем-то. Едва вступив на палубу своего судна, Ванслиперкен заметил у гакаборта женскую юбку и сердито спросил, что там за женщина. Гнев его усилился еще более, когда он узнал, что это жена Салисбюри. Он потребовал к себе капрала и приказал немедленно высадить женщину на берег. На замечание Ванслиперкена, каким образом Могги очутилась на судне, ван-Спиттер отвечал, что ей разрешил мистер Шорт, и что вообще настроение умов очень беспокойное, и ему удалось подслушать, как некоторые грозили большой бедой командиру. Разговор Ванслиперкена с капралом был прерван прибытием посланного от адмирала, командира порта, с приказанием немедленно сняться с якоря и идти в Амстердам, чтобы, не дожидаясь ответных депеш, снова вернуться в Портсмут.

Могги была отправлена на берег, но она уже успела переговорить с мужем об интересовавшем ее деле. Нанси нашла в Могги прекрасную помощницу себе и отчасти заместительницу, но Могги не соглашалась вступить в общину контрабандистов, если и ее муж не будет таковым.

Сэр Джордж Барклай дал Нанси благоприятный ответ, говоря, что ему очень может пригодиться хороший рулевой, и он готов принять Джемса Салисбюри в общину контрабандистов. Как только куттер вернулся, Могги поспешила о всем сообщить своему мужу и стала уговаривать его дезертировать, но Джемми весьма основательно возразил ей, что если он поступит так, как она того желает, то ему никуда нельзя будет показаться; его всякий узнает, и тогда ему грозит виселица.

Он сказал, что ничего не имеет против вольной профессии контрабандиста, и что ему надо дослужить свой срок или получить через друзей Могги указ об отчислении его от экипажа куттера. На этом супруги и порешили, а на следующее утро, на рассвете, куттер «Юнгфрау» снялся с якоря и направился свой курс на Тексель.

ГЛАВА XXIV. Тяжелые дни для мистера Ванслиперкена

Едва только «Юнгфрау» ушла из гавани, как Могги поспешила к Нанси и передала ей ответ своего супруга. Нанси нашла его резоны вполне разумными и обещала исхлопотать ему отчисление. В то время многие лица, занимавшие высшие должности, были тайными сторонника короля Якова, и сношения их с якобитами низшего сословия были настолько тесны, что последние могли сделать многое, когда им того было нужно.

Итак, спустя несколько дней, приказ об отчислении Джемса Салисбюри с куттера «Юнгфрау» был уже в руках Нанси, которая и передала его Могги.

Мистер Ванслиперкен своим порядком прибыл в Зюйдер-Зее и бросил якорь в гавани Амстердама, а час спустя отправился на берег, но в тот момент, когда он садился в шлюпку, весь экипаж, с Джемми во главе, обступил его, заявив, что желают знать, могут ли они воспользоваться отпуском на берег, на что Ванслиперкен ответил, что отправит их ко всем чертям, а не в отпуск. Затем он сам отплыл и прямо с пристани отправился к иезуиту. На этот раз он не видел ни вдовы Вандерслуш, ни Бабэтт и полагал, что и они его не видели. Вручив иезуиту предназначенный ему пакет и получив определенное вознаграждение, Ванслиперкен спросил, нельзя ли будет доставить ему письма прямо на судно, так как ему лично заходить каждый раз за ними не совсем удобно. Иезуит согласился, и Ванслиперкен откланялся. Выходя от французского агента, он опять увидел громоздкую фигуру вдовы и Бабэтт за ее спиной, но сделал вид, что не узнал их, и поспешил обратно на судно.

— Аа, вот как, г. Ванслиперкен! Посмотрим, посмотрим, что из этого выйдет… Вы уже три раза приходили сюда и каждый раз уходили с 50 гинеями в кармане! Хорошо! Измена оплачивается высокой ценой, но изменника вешают еще выше! Ха, ха, ха! Я положительно не понимаю, как может бедный капрал служить под начальством такого изменника и негодяя! — говорила вдова.

— Быть может, капрал зайдет сюда сегодня? — заметила Бабэтт.

— Нет, нет, он ни за что не отпустит его! — отвечала вдова, но потом решила, что может быть капралу все-таки удастся как-нибудь отлучиться, и она приказала на всякий случай приготовить полдюжины вина, а сам пошла принарядиться.

Вернувшись на судно, лейтенант поспешно прошел в свою каюту и, заперев дверь на ключ, стал считать свои деньги.

Капрал ван-Спиттер, подслушивавший по привычке у дверей, слышал звон монет, и в душе его закипели злоба и зависть, так как все это могло бы теперь принадлежать ему. Подождав немного, он постучался и, получив разрешение войти, попросился на берег.

— На берег? Как, капрал, вы раньше никогда не просились на берег!

— Я хочу расплатиться с людьми, у которых я ел и пил, и жил, когда был последний раз на берегу!

— Ах, да, я и забыл об этом! В таком случае поезжайте, только поторопитесь обратно: экипаж очень склонен к бунту; я не могу обойтись без вас!

Капрал удалился и поспешил на берег, где был принят с распростертыми объятиями вдовой Вандерслуш.

В дружественной беседе перед бутылкой лучшего пива любящая парочка говорило о своих делах, причем озлобленная на Ванслиперкена вдова объявила, что не выйдет замуж прежде, чем не увидит лейтенанта на виселице. Ее нареченный горячо поддержал ее в этом, и кроме того, выразил мысль, что для того, чтобы успешней действовать, необходимо не только не дать заметить лейтенанту об их взаимном расположении, но даже сделать вид, будто она (вдова) ищет с ним примирения, а он (капрал) страстно влюблен в Бабэтт. Мало того, общими силами было написано лейтенанту довольно любезное письмо от имени вдовы, которое капрал взялся передать по адресу.

Явившись к командиру, который все это время, услаждая себя мыслю о своем будущем благополучии с прекрасной вдовушкой, был теперь в самом прекрасном настроении духа и стал расспрашивать капрала, что он делал на берегу. Ван-Спиттер в восторженных выражениях передал, что познакомился с Бабэтт, и она сказала ему, что ее госпожа очень удивляется, почему г. Ванслиперкен не заходит к ней, что она была очень тронута его последним письмом и была бы рада его видеть, а он, капрал, сказал, что лейтенант убил свою собаку.

— Напрасно вы, капрал, это сказали! — воскликнул Ванслиперкен. — И если вы еще раз будете на берегу, скажите, что лейтенант Ванслиперкен наплевать хочет на такую старую бабу, что пусть она прельщает своей старой рожей кого другого, а он не хочет дотронуться до нее даже щипцами! Запомнили это, капрал?

— Да, запомнил! — скрежеща зубами, ответил капрал. — Да, мингер, я хорошо запомнил! — добавил он многозначительно, оскорбленный в лице своей нареченной.

Когда стемнело, на куттер явился какой-то человек, пожелал видеть командира и, войдя в каюту, молча положил на стол письма, повернулся, вышел и, не сказав ни слова, уехал.

С рассветом «Юнгфрау» снялась с якоря и с попутным ветром пошла в Портсмут.

С шибко бьющимся сердцем сел Ванслиперкен в шлюпку, одетый с иголочки, помня обещание прекрасной вдовушки и сгорая нетерпением поскорее обнять ее.

Заглянув в адмиралтейство и явившись своему начальству, он почти бегом направился в Кэстель-Стрит, но здесь ему отворила дверь старая незнакомая женщина и на его вопрос о вдове отвечала, что эта молодая дама, жившая в этом доме, выехала вчера с каким-то господином. Осведомившись затем, не он ли командир королевского куттера, женщина достала из кармана под фартуком письмо и вручила его лейтенанту.

Ванслиперкен выхватил из рук старухи письмо, вбежал в первую комнату и, присев к столу, принялся читать. В скорбных, душу раздирающих выражениях, пересыпая каждую фразу словами «мой ненаглядный», «мой незабвенный», «мой вечно любимый и дорогой», красивая вдовушка сообщала, что она в отчаянии и решила покончить с собой, так как муж ее, которого она считала умершим, вдруг возвратился и увез ее с собой, что она умрет от отчаяния и тоски и прощается с ним навеки.

Прочтя это письмо, Ванслиперкен почти без чувств упал на спинку стула; старуха заботливо дала ему выпить несколько глотков воды, смочила ему голову и лицо. Несколько придя в себя, он схватился обеими руками за голову и долго сидел неподвижно, как окаменелый, затем встал и молча вышел.

Он сам не знал, как он очутился, наконец, у дверей комнаты матери.

— Войди, сын мой, — сказала старуха, — я тебя сегодня видела во сне, а это всегда предвещает что-нибудь недоброе, если я кого увижу во сне!

Ванслиперкен вошел, опустился на какой-то ящик и, сжав голову руками, как бы застонал.

— Да, да, сын мой, и я так стонала, когда у меня жгло голову после того, знаешь… Скажи, что ты сделал, излей свои чувства перед твоей матерью! Скажи, привез ли ты денег?

— Я все утратил!

— Все утратил? Значит, надо начинать сначала и отнять у людей вдвое больше! В этом все удовольствие!

С минуту Ванслиперкен молчал, потом стал рассказывать матери все, что с ним было.

— Что же, не все ли равно, та или другая вдова?! — отвечала достойная маменька. — Ведь и у той есть деньги! Не все ли равно, которую обманывать! А по любви ты, сын мой, никогда не женись, а то жена сделает из тебя круглого дурака! Ты счастливо избежал этой опасности. А где те деньги, что ты получил за измену?

— Я привезу их завтра сюда, матушка!

— Привези непременно, слышишь? Я еще не скоро умру, а тебя, быть может, уличат, быть может, повесят, золото же твое все-таки будет цело! Если тебе что обидно, так ты отомсти на других втрое, вдесятеро, и тебе станет легко и отрадно! Я всегда так делала!

И Ванслиперкен послушался совета матери; он, казалось, разом возненавидел весь мир и хотел отомстить за свою неудачу всем, начиная с Костлявого и с Салисбюри. Теперь он находил в своей измене некоторую усладу, так как она приносила ему много золота, а в настоящий момент жадность к деньгам пересиливала в нем все остальные чувства.

Вернувшись на судно, он нашел у себя предписание начальства отчислить Джемса Салисбюри немедленно. Это еще более усилило в нем ненависть к этому человеку, и он решил, не объявляя об этом распоряжении, прежде подвергнуть Джемми Декса строжайшему наказанию за его дерзкие выражения о начальстве. Но его предупредила Могги, уже успевшая побывать на куттере и вручить мужу бумагу, полученную ею из адмиралтейства, в которой он отчислялся и увольнялся от службы на куттере. Ванслиперкен призвал на совет капрала, который сказал ему, что Джемми уже известно об его отчислении. Но гнев Ванслиперкена не знал пределов; он выбежал на палубу и приказал вызвать всех наверх для наказания. Капрал успел вовремя предупредить Джемми, и тот не стал свистать, когда ему было приказано.

— Где этот негодяй, Джемми Салисбюри? — кричал Ванслиперкен.

— Здесь Джемс Салисбюри!

— Я не числюсь на этом судне! — заявил Джемми.

— Капрал ван-Спиттер! Где ван-Спиттер?

— Здесь, сэр! — отозвался капрал, поспешая с напускным усердием.

— Привести сюда этого Салисбюри! Как он смел уйти?

— Слушаю, сэр! — и капрал направился на бак.

Но команда решила не допустить наказания. Салисбюри уже не числился на куттере, и хотя все знали, что капрал теперь стоит на их стороне, все-таки обступили Джемми, решив не выдавать его. Капрал вернулся доложить, что его не допустили к Салисбюри. Вдруг из-за борта послышался громкий женский крик.

— Что? Пороть моего Джемми?! Да разве ты смеешь это сделать? Ведь уж он не числится на службе! Вот что я говорю вам, лейтенант, не попадайтесь вы мне на берегу, не то запоете у меня такую песенку, что сами не возрадуетесь!

В этот момент лодка ее причалила к судну, и Могги в одну минуту очутилась на палубе, нос с носом с Ванслиперкеном.

— Я у вас требую своего мужа, г. лейтенант! Слышите?

— Капрал ван-Спиттер, выгоните эту женщину отсюда!

— Выгнать меня? Законную жену, которая именем королевского указа требует своего мужа! Ах, вы…

— Позовите ваших солдат, капрал!

— Я звал их, мингер, но они все заодно с экипажем! — отвечал капрал, стоя навытяжку и держа руку под козырек. — Вы да я, нас осталось только двое!

Что теперь было делать? Ванслиперкен пришел в настоящее бешенство, все в нем клокотало; в глазах вертелись красные и зеленые круги. Обратиться к вмешательству властей он боялся, так как у него было много нечисто, кроме того, он отлично знал, что не имел права подвергать наказанию человека, который уже отчислен от его судна.

Могги стояла и ждала, чтобы Ванслиперкен отпустил ее мужа, капрал ожидал дальнейших приказаний. В это время Снарлейиоу, взобравшись на край мостика, с любопытством смотрел туда, где находилась лодка, в которой приехала жена Джемми.

В одно мгновение Могги подбежала к собаке и сбросила ее через борт прямо в лодку, сама сбежала туда же и приказала гребцу несколько отчалить. Держа за шиворот собаку, Могги крикнула:

— Ну, теперь собака в моих руках и, если я захочу, приготовлю из нее сосиски! Если вы сейчас не отпустите мне моего Джемми и не выдадите ему все его документы и квитанции на получение жалования, то поминайте, как звали вашу собаку!

— Спустить шлюпку, людей на весла! — закричал Ванслиперкен, но никто не шевелился.

Могги между тем, выхватив у гребца висевший у него на поясе нож и потрясая им в воздухе, кричала:

— Смотрите! Видите это? Одна минута, — и я прирежу этого паршивого пса! Говорят вам, отпускайте сейчас же моего Джемми!

— Смилуйся! Смилуйся! Не убивай, добрая женщина, моей бедной собаки! Не тронь ее, — и я сейчас отпущу твоего мужа! — завопил лейтенант, видя, что решительная женщина не шутит.

— Со всеми документами и квитанциями?

— Да, да! Сейчас! Только не троньте моей собаки!

— Ну, так живее, я долго ждать не буду, у меня уж руки чешутся!

— Сейчас! Сейчас!.. — и Ванслиперкен, приказав спустить шлюпку, чтобы отправить Салисбюри со всеми его имуществом, сам спустился вниз — подписать его бумаги и квитанции. Он страшно спешил, опасаясь, чтобы Могги не исполнила своей угрозы, пока он находился в каюте.

Сундучок и койка Джемми были уже в шлюпке, сам он прощался с экипажем, после чего, получив из рук капрала свои документы и бумаги, сел в шлюпку, которая отвезла его на берег. Когда Джемми вышел и вынес свои вещи, Могги швырнула собаку в шлюпку, крикнув: «Мое слово крепко, лейтенант, вот ваша собака! Но помните, что я еще рассчитаюсь с вами!»

ГЛАВА XXV. Лейтенант Ванслиперкен доказывает свое непреодолимое отвращение к холодной стали

Все потрясающие события этого дня до того расстроили Ванслиперкена, что он забыл о письмах к еврею Лазарусу, а ему, чтобы забыть получить деньги, нужны были очень серьезные причины.

Он кинулся на постель совершенно одетый в порыве гнева, бессильного бешенства и горькой обиды, и почти сразу заснул тяжелым, томительным сном.

Проснувшись поутру и размышляя о неповиновении и почти открытом бунте экипажа и солдат, Ванслиперкен почему-то приписал все это козням Костлявого и почувствовал к нему такую ненависть, что был способен задушить его собственными руками.

Призвав капрала, он стал с ним советоваться, чтобы сделать с Костлявым. Тот некоторое время отвечал уклончиво, а затем признался, что Костлявый, подобно Снарлейиоу, по всеобщему убеждению, существо сверхъестественное, и что он, капрал, своими глазами видел черта у изголовья Костлявого, а другой раз заметил, что черт беседовал с ним; кроме того, сам Костлявый сознался однажды в присутствии всех, что ни его, ни собаку вода никогда не примет! Подтверждение этого факта видно из того, что было уже несколько попыток потопить собаку, но она всякий раз оставалась невредима; Костлявый тогда кинул ее, завязав в мешок, в канал, а она все-таки выплыла. — Ах, негодяй! Да я его в куски изрублю! Вы говорите, что вода не может повредить ему, так я посмотрю, что может сделать пистолет! Можете идти, капрал, вы мне больше не нужны!

Ванслиперкен положительно был вне себя от бешенства, но не знал, что предпринять немедленно.

Вдруг он вспомнил, что не доставил еще писем, порученных ему французским агентом; поспешно одевшись, он приказал подать шлюпку и поспешил к дому Лазаруса.

Здесь он застал молодого человека чрезвычайно красивой наружности в платье кавалерийского офицера того времени. Этот молодой человек сидел в небрежной свободной позе, и при входе лейтенанта даже не привстал; старый еврей при нем тоже не садился, и Ванслиперкену не предложили стула.

— Вы офицер, командующий куттером «Юнгфрау»? — спросил молодой человек тоном высокомерного презрения.

— Да! — ответил Ванслиперкен не особенно вежливым тоном.

— Вы пришли в Портсмут вчера утром! Почему же, сэр, эти письма не были доставлены нам немедленно?

— Потому, что у меня не было времени!

— Не было времени? Что вы хотите этим сказать, сэр? Все ваше время должно принадлежать нам. Вам за это платят; за каждый шиллинг, который вы получаете от правительства, мы вам платим фунты! Пусть этого больше не случается, сэр!

Ванслиперкен был на этот раз не в добродушном настроении и потому отвечал резко и гневно:

— Можете себе искать других для ваших поручений, а я в последний раз исполняю их. Уплатите мне, что следует, и затем прощайте!

— Вот как! Нет, сэр, ошибаетесь! Вы будете исполнять их до тех пор, пока мы этого потребуем! Ведь вы в нашей власти: вы обманываете правительство, которому служите, и мы во всякое время можем погубить вас. Вы должны или служить нам, или умереть; другого выбора у вас нет! А чтобы наказать вас за небрежное отношение к нашему делу, я на этот раз не заплачу вам за доставку этих писем. Вы можете их оставить и отправляться, но не забудьте вовремя уведомить нас, когда будете уходить в Амстердам!

Это уже совершенно возмутило Ванслиперкена.

— Нет денег, нет и писем! — заявил он и, схватив письма со стола, направился к двери.

— Безумец! — с усмешкой крикнул ему вслед молодой человек, не трогаясь с места. Ванслиперкен распахнул дверь, но ему преграждали путь три направленных на него меча. Он невольно отпрянул назад.

— Ну, что? Оставите вы теперь эти письма? — спросил кавалерист.

Ванслиперкен швырнул их на стол и стоял, скрестив руки, бледный, как полотно.

— Теперь я должен вам сказать, сэр, что мы делаем громадное различие между людьми, которые отдаются нашему делу душой и искренно преданы своему законному государю, и людьми продажными, которых нам приходится покупать за деньги, которые отдаются нашему делу только из-за выгод. Первых мы уважаем, а последних презираем, хотя и пользуемся их услугами! Мы можем предать вас во всякое время, предать вас в руки вашего же правительства, нимало не рискуя при этом сами, так как имеем много приверженцев, занимающих высшие государственные должности. Примите это к сведению, сэр!

Ванслиперкен слушал, полный ужаса и удивления, — его трусливый, малодушный характер дал ему понять, что он безвозвратно погиб, и он обещал полное и беспрекословное повиновение.

— А теперь потрудитесь подписать присягу на верность королю Якову II и его законным наследникам, без этого вы не выйдете отсюда!

Ванслиперкен, видя, что другого исхода нет, дрожащей рукой подписал присягу на верность королю Якову и его потомству.

— Теперь можете идти, сэр, делайте ваше дело добро совестно, и вы будете добросовестно вознаграждены за свои труды!

Ванслиперкен поспешил уйти из этого дома; никогда еще он так ярко не чувствовал, насколько презренно ремесло изменника. Возмущенный, оскорбленный, дрожа от страха и в то же время от ненависти и жажды мести, направился он к матери, чтобы отдать ей деньги, которые на этот раз захватил с собой.

— О, я отдал бы душу и тело, чтобы отомстить этому надменному мальчишке! — воскликнул лейтенант, окончив подробный рассказ о всем, что случилось со вчерашнего дня.

— Я узнаю в тебе мое дитя! Так поступала и я, Корнелиус… Мне приятно слышать такие слова из твоих уст! Пусть их готовят заговоры, пусть думают, что все должно удасться; когда они, ослепленные своей самоуверенностью, будут уже торжествовать, тогда, то подкарауль их, тогда придет время отомщения! Даже виселица сладка тому, кто удовлетворил своему чувству мести, сын мой!.. Ну, а где же твое золото?

— Вот оно, матушка! — ответил достойный сын старухи, высыпая на колени ее груду червонцев. — У меня должно быть больше, но… но я отомщу ему за это!

— Не убивай, сын мой, курицы, несущей золотые яйца, пока она их несет! — наставительно заметила старуха.

За эти два дня Ванслиперкен пережил столько обидных, тяжелых и прискорбных минут, что в голове был настоящий хаос. Он чувствовал необходимость сделать что-нибудь, и не будь по природе своей малодушным трусом, он, вероятно, решился бы на самоубийство; теперь же все его чувства как-то безотчетно слились в чувство бешеного озлобления против того же Костлявого; питая в душе самые черные мысли против него, он вернулся в свою каюту.

ГЛАВА XXVI. Мистеру Ванслиперкену является привидение

В то время, когда происходили описываемые события, партия якобитов была в большой силе и употребляла все усилия, чтобы подготовить вторжение в Англию вооруженной силы. Она насчитывала очень много сторонников среди высших чинов государства и в правительственных сферах, но до сего времени вела все свои махинации тайно; теперь же якобиты считали, что настало время действовать смело и открыто. Ввиду этого решено было послать кого-нибудь из доверенных лиц в Амстердам; это лицо должно было войти в сношения с Генеральными Штатами, и так как там государственные тайны были тайною многих, то при умении можно было рассчитывать на то, чтобы эти тайны перестали быть тайной. Выбор якобитской партии пал на молодого Рамзая, зятя сэра Джорджа-Роберта Барклая, брата леди Алисы, который был неразлучен с ним как во время пребывания при дворе короля Якова, так и в операции контрабандистов.

Через своих союзников ловкий, хладнокровный, наблюдательный Рамзай был снабжен надлежащими рекомендательными письмами к представителям Генеральных Штатов, письмами, в которых о нем говорилось как о самом яром приверженце короля Вильяма, и потому он мог рассчитывать на успех своей миссии.

Рамзай решил отправиться в Амстердам на судне лейтенанта Ванслиперкена, и после того разговора, какой он имел с ним, был уверен, что лейтенант не посмеет воспротивиться его желанию. Для Рамзая же было особенно благоприятно прибыть в Амстердам на королевском судне.

Между тем Ванслиперкен, запершись в своей каюте, чувствовал непреодолимую потребность выместить на ком-нибудь душившую его злобу; наиболее подходящим для этой цели предметом после ухода Джемми Салисбюри был, конечно, Костлявый. На него-то и обрушились теперь вся ненависть и злоба Ванслиперкена.

Не давая никаких разъяснений, лейтенант призвал к себе капрала и приказал принести себе пистолет и заряды, затем отпустил капрала, не дав никаких разъяснений относительно того, на что ему понадобились эти предметы. Но у капрала мелькнуло соображение, что Ванслиперкен припасает то и другое для Костлявого, и он на всякий случай сообщил свою догадку юноше, подав ему при этом совет, если лейтенант будет стрелять по нему, притвориться убитым, затем напугать лейтенанта, явясь к нему после того живым и невредимым.

Между тем Ванслиперкен, оставшись один, зарядил свой пистолет и спрятал его под свое одеяло, затем потребовал к себе Костлявого, которому приказал собрать в узел кое-что из теплого платья, подушку и запасное одеяло и быть готовым, когда стемнеет, отправиться с ним на берег, чтобы нести за ним узел, так как он намерен был провести несколько часов где-нибудь среди зелени и поспать под открытым весенним небом.

— Слушаю, сэр! — сказал Костлявый. — А к ночи я вернусь на судно?

— Ну, конечно! — отозвался Ванслиперкен.

Когда стемнело, он приказал себе подать шлюпку и, захватив заряженный пистолет, который он спрятал под своим длинным кафтаном, поместился в лодке с Костлявым, тащившим узел.

Высадившись на берег, Ванслиперкен зашагал крупными шагами вперед и шел так быстро, что Костлявый, нагруженный узлом, с трудом поспевал за ним. Мало-помалу бедняга стал отставать.

— Поторапливайся и не отставай от меня! — крикнул ему Ванслиперкен, еще более ускоряя шаг.

Теперь они уже миновали и укрепления, и крепостной вал, и даже жилые строения предместья и шли по безлюдной сельской местности, где только изредка попадались небольшие фермы или одинокие хижины. Наконец они пришли к довольно высокой каменной стене большого загона, месту, которое показалось подходящим для Ванслиперкена; Костлявый далеко отстал от него, и под кровом густого тумана и наступавшей темноты его на этом расстоянии вовсе не было видно. Рассудив, что, стало быть, и Костлявый не может его видеть, лейтенант спрятался за углом стены загона, и когда Костлявый поравнялся с ним, дал ему пройти мимо себя и отойти шагов на десять, а затем выхватил свой пистолет, навел его прямо в голову Костлявому и спустил курок.

Раздался выстрел, Костлявый громко вскрикнул и, упав лицом вниз, остался недвижим.

Ванслиперкен подошел к нему ближе, посмотрел на него, перевернул на спину, заглянул в лицо, затем бросился бежать, точно за ним гнались все фурии ада. Он бежал до тех пор, пока совершенно не запыхался и не упал от изнеможения. Теперь совесть преследовала его, жгла его сердце, как огнем. Пистолет был еще у него в руке, а при падении он нанес себе курком пистолета сильную рану в висок и лишился чувств.

Очнувшись же, слабый и окровавленный, он поплелся к пристани, где его ожидала шлюпка. Тут он вспомнил, что ему надо объяснить отсутствие Костлявого, и с этой целью рассказал, что на него напали разбойники, что он, отбиваясь, кажется, убил одного из них, и не знает, что сталось с Костлявым, но слышал, как тот кричал, попавшись в руки разбойников, от которых не успел убежать. Капрал, который по его требованию явился перевязать его рану, положительно недоумевал, что там могло случиться: не мог же Ванслиперкен ради правдоподобности своего вымысла умышленно так сильно себя ранить?! С другой стороны, что же сталось в самом деле с Костлявым?

— Какое счастье, что я вздумал захватить с собой пистолет, отправляясь на эту прогулку! — заметил Ванслиперкен. — А то бы и я наверное был убит!

— Да, мингер! — поддакнул капрал, а сам при этом подумал: «необходимо разузнать, что там было».

Ванслиперкен провел страшно тревожную ночь: призрак убитого не давал ему покоя, рана тоже мучила его. Проснувшись перед светом, он увидел, что свеча догорела, и он остался во мраке. Он не мог выносить мрака и позвонил, чтобы принесли огня. Вот вдали замигал огонек, кто-то несет ему зажженную свечу, он открывает глаза, думая увидеть перед собой капрала, и вдруг видит перед собой со свечою в руках тощую, бледную фигуру Костлявого, который смотрит на него, не говоря ни слова.

— Боже! Боже мой! Будь милостив ко мне! — воскликнул Ванслиперкен и закрыл лицо простынею.

ГЛАВА XXVII. Мистер Ванслиперкен научился новому искусству

Заподозрив Ванслиперкена в намерении учинить что-то недоброе, капрал, пользуясь минутой, когда лейтенант был наверху, вынул пулю из его пистолета и, предупредив об его вероятном намерении Костлявого, советовал ему разыграть комедию, будто он действительно убит, а затем явиться к Ванслиперкену, как ни в чем не бывало.

Костлявый в точности последовал этому совету, и обман вполне удался. Как только Ванслиперкен скрылся из виду, мнимо убитый встал и, оставив узел на месте, не спеша направился к пристани, сел в шлюпку и благополучно прибыл на куттер немного спустя после лейтенанта.

На общем совещании экипажа на баке решено было, что Костлявый сделает вид, будто верит, что в него стреляли разбойники; тогда Ванслиперкен еще более убедится, что этот парень заколдованный и из него ничем не вышибить жизнь.

Поутру капрал явился наведаться о здоровье своего начальника и доложил, что Костлявый вернулся цел и невредим. Это очень порадовало лейтенанта, так как теперь он знал, что к нему приходил ночью не дух Костлявого, а сам Костлявый, но вместе с тем при вести о том, что он жив, в нем с новой силой проснулось желание убить его.

Вследствие сильного возбуждения, а отчасти и вследствие своей раны Ванслиперкен прохворал четыре дня и не мог вставать с постели; по прошествии же этого времени получил приказание сняться с якоря возможно скорее и идти в Амстердам с секретными депешами короля Вилльяма. Вспомнив прежде всего о своих новых обязанностях по отношению к якобитам, Ванслиперкен, хотя и чувствовал себя чрезвычайно слабым, не преминул зайти к старику еврею, где опять застал Рамзая, которому и сообщил, что получил приказание отправляться как можно скорее.

— У вас будут секретные депеши? — спросил Рамзай.

— Да, — отвечал Ванслиперкен, — мне должны их доставить прямо на судно.

— Готовьтесь выйти в море сегодня около полуночи, я приеду на судно за четверть часа до этого времени, а теперь можете идти, сэр!

Ванслиперкен сказал, что все будет сделано, но в душе думал только о том, как бы отомстить этому человеку, которому он принужден был повиноваться.

— У нас какие-то новые порядки пошли, Шорт, — говорил между тем Кобль, — вы слышали, что мы снимемся с якоря в полночь?

— Да! — отозвался Шорт.

— Тут кроется что-то неладное! Это совершенно не принято на военных судах уходить из порта ночью: вряд ли это по приказу командира порта. А о Костлявом слышали, Шорт?

Шорт облокотился на перила мостика и тихонько посвистывал. Кобль, видя, что не добьется от него другого звука, повернулся и пошел спать.

За несколько минут до полуночи к куттеру подошла лодка, и на судно взошел Рамзай, за ним человек вынес легкий багаж. Ванслиперкен встретил его наверху и тотчас же проводил в свою каюту. Несмотря на конец марта, погода стояла еще холодная, и в каюте топилась печка. Сняв плащ, Рамзай выложил на стол два заряженных пистолета и стал греться, пока лейтенант был занят наверху.

Час спустя куттер, благополучно миновав все препятствия, вышел в открытое море, — и Ванслиперкен вернулся в свою каюту.

— Теперь, сэр, я прошу вас дать мне ваши секретные депеши! — сказал Рамзай, заперев дверь на ключ.

— Секретные депеши, сэр? Да разве это возможно?

— Прошу не рассуждать! Давайте их сюда сейчас же! Не бойтесь, ни вам, ни мне не грозит от этого ни малейшей опасности, никто об этом не узнает, а вы…

— А я? — угрюмо переспросил Ванслиперкен.

— А вы получите за мой переезд и за эти депеши 100 гиней!

Ванслиперкен достал королевские секретные депеши из ящика своего стола и передал их Рамзаю.

Тот внимательно рассмотрел печати, затем искусно снял их и принялся читать содержание депеш, делая выписки и заметки в своей записной книжке. Покончив же с этим делом, вынул из своей дорожной сумки точно такие же поддельные печати и снова запечатал ими депеши. Во все это время Ванслиперкен молча сидел в стороне, наблюдая за своим собеседником.

— Вот ваши депеши, они мне больше не нужны; как видите, вы ничуть не скомпрометированы!

— Да, действительно, — сказал несколько повеселевший Ванслиперкен, — вы даже навели меня на одну мысль!

— Я вам скажу, на какую: вы подумали, что если бы я вам оставил эти печати, то вы могли бы каждый раз проделывать эту штуку при условии, конечно, что вам за это будут хорошо платить! Не так ли?

— Да, действительно, я об этом думал!

Достойного лейтенанта ничуть не смущал самый поступок; единственно, что его смущало, так это страх быть уличенным, страх кары за преступление, а не самый проступок.

— Если бы вы сами не предложили мне этого, я предложил бы вам, — продолжал Рамзай, — а также предложил бы вам и приличное вознаграждение! Перед тем, как я покину судно, я устрою все это, а теперь желаю лечь спать! Можете вы мне указать свободную постель?

— Кроме этой моей постели, я другой не имею! — сказал лейтенант. — Но я готов предложить вам ее!

— Прекрасно! — сказал Рамзай, кладя свои пистолеты под подушку и ложась на постель. — А теперь попрошу вас выгнать отсюда этого пса, от него такой неприятный запах!

Такое бесцеремонное обращение очень не понравилось лейтенанту, но, сознавая, что ему ничего не остается делать, он покорился, утешившись тем, что хотя все это очень неприятно, но зато прекрасно оплачивается.

На следующий день поутру явился с докладом капрал. Ванслиперкен, который перед тем только что обсуждал все события последнего времени, пришел к такому заключению, что так как портсмутская вдовушка для него безвозвратно потеряна, то недурно было бы продолжать свои ухаживания за вдовой Вандерслуш, особенно после ее милого примирительного письма, сказал ему, что в тот раз он был ужасно расстроен и наговорил того, чего вовсе не думал, и что теперь он просит капрала не передавать вдове его резких слов, так как он намерен посетить ее, когда будет на берегу. На это капрал, который также имел желание и надобность побывать на берегу, стал распространяться о прелестях Бабэтт. Ванслиперкен, поняв его намек и желая задобрить капрала, объявил, что и он может отправиться на берег и повидаться с Бабэтт, если он этого желает.

На третьи сутки куттер благополучно прибыл к месту своего назначения. Во все время пути Рамзай расположился в каюте лейтенанта, как у себя дома, требовал всего, что ему вздумается, и держал себя чрезвычайно развязно. Ванслиперкен объяснил, что это посол короля, но ему не совсем поверили. «Почему же, если он посол короля, он не явился вместе с депешами? Почему шкипер так раболепно покорялся ему во всем, этому красивому юноше?» — говорили на судне.

Едва только «Юнгфрау» бросила якорь, как Рамзай приказал собрать свои вещи и готовить шлюпку. Ванслиперкен проводил его на берег, и здесь они расстались, причем Рамзай заявил, что желает видеть лейтенанта завтра у себя, и сообщил ему свой адрес.

Простившись с Рамзаем, Ванслиперкен сдал в адмиралтейство свои депеши, а сам поспешил к вдове Вандерслуш, которая приняла его сдержанно, но любезно, а после трогательных извинений, уверений и оправданий как будто совершенно растаяла и опять посадила его на диван подле себя, а в конце концов даже позволила ему подержать свою руку в его руках.

О собаке не было даже и помину, — и все, казалось, было как нельзя более благополучно.

«Подожди, подожди, голубушка, дай мне только добраться до тебя, так я тебе покажу, как требовать смерти моей собаки… Я тебя научу!» — думал лейтенант.

«И этот жалкий человек воображает, что я стану смотреть на него! погодите только мистер Ванслиперкен, погодите!» — думала вдова.

ГЛАВА XXVIII. Новая героиня, хотя первое место принадлежит Снарлейиоу

Простившись с Ванслиперкеном, Рамзай направился прямо в Золотую улицу, где находился дом синдика города, и постучался в красивую резную дверь, окрашенную в яркий зеленый цвет.

Вскоре ему отворили и провели в опрятный вымощенный двор, окаймленный рядом вечнозеленых деревьев в больших деревянных кадках. Позади виднелся цветник, где только что выглянули на свет пестрые тюльпаны и другие весенние цветы. Пройдя через весь двор, Рамзай и впустивший его старый седой слуга вошли в дом и очутились в больших красиво убранных сенях. Отсюда вела лестница вверх, и сюда же выходили наполовину стеклянные широкие двери складов, где работали люди, распределяя по полкам товары.

Оставив Рамзая в роскошно обставленной приемной, старик пошел доложить о нем хозяину дома.

Спустя несколько минут явился и сам мингер ван-Краузе с какими-то счетами в руках и карандашом в зубах.

Это был низенький, толстенький человек с круглым румяным лицом и круглыми же очками на носу, очень маленьком и как бы покрасневшем от мороза.

— Вы желали видеть меня, мингер? С кем имею удовольствие говорить? — начал он.

Рамзай, назвав себя, вручил ему свои рекомендательные письма.

Мингер ван-Краузе прочел одно, аккуратно сложил его, сделал на нем пометку, когда и от кого получено, затем отвесил своему гостю низкий поклон. Потом проделал по очереди ту же процедуру со всеми остальными письмами и каждый раз отвешивал поклоны.

— Их этих писем я узнаю, что вы ярый противник якобитов и верный слуга короля Вилльяма, и потому буду счастлив, если вы то время, какое думаете пробыть в Амстердаме, будете моим гостем! А могу я узнать, как вы прибыли сюда?

— На королевском куттере, мингер!

Эта подробность еще более удостоверила синдика, что его гость состоит доверенным лицом у короля Вилльяма, как ему о том писали.

Затем, извинившись перед гостем, что дела требуют его присутствия, он просил его поразвлечься книгами, посетить его картинную галерею и устроиться так, как ему удобно в тех комнатах, которые будут служить ему помещением и в которые его проводит слуга, сам же поспешил в свою контору.

Старик слуга, указавший Рамзаю его будущее помещение, был болтлив, как многие старички. Он сообщил молодому человеку, что ван-Краузе вдов и имеет всего одну только дочь, которая теперь уже взрослая барышня, а уходя предупредил, что скоро будет подан обед.

Ввиду этого Рамзай занялся своим туалетом, с удовольствием думая о том, что в этом доме есть молодая особа, которая все же не даст ему скучать и, быть может, облегчит ему его трудную задачу. Роль разведчика и шпиона была ему очень не по душе, но кто-нибудь должен же был выполнить ее; так как все были того мнения, что он лучше других способен это сделать, то он не счел себя в праве отказаться. Одевшись, он вышел в залу, которая была пуста, и встал рассматривать картины и ценные бронзы, украшавшие эту комнату. На подзеркальнике стояли старинной работы очень любопытные и ценные часы, и Рамзай, разглядывая их, увидел в зеркале отражение чрезвычайно привлекательного молодого лица. Девушка отворила дверь и, увидя постороннего незнакомого человека, полагая, что ее не видят, с минуту оставалась неподвижна, затем отступила назад и снова тихонько притворила дверь. Рамзай никак не ожидал, чтобы у ван-Краузе могла быть такая высокая, стройная и привлекательная дочь. Между тем дверь снова отворилась, — и в комнату вошел сам синдик.

— Я крайне сожалею, что принужден был оставить вас одного столько времени, мингер Рамзай, — сказал он, — но мое время строго распределено, и я не могу сделать никаких изменений. Я позабочусь о том, чтобы вы не особенно скучали у нас; соберу своих друзей и сослуживцев; среди них вы найдете, вероятно, людей менее занятых и потому более интересных. А теперь позвольте вас спросить: вы говорите, что прибыли на королевском куттере. Не знаете ли, не привез ли этот куттер депеш от короля к Генеральным Штатам?

— Да, и немаловажные… Но так как мы оба, надеюсь, люди, горячо стоящие за правое дело, то полагаю, что я не в праве скрывать от вас то, что мне известно, но неизвестно еще другим. Думаю, что вы сумеете сохранить это в тайне!

— Вы правы, молодой человек, я глубоко предан нашему правому делу и могу хранить любую государственную тайну. Всем известно, насколько я скромен! — отвечал синдик.

Но в этом отношении почтенный синдик несколько ошибался: всем, наоборот, было известно, насколько он нескромен, и потому от него старались скрывать все, что было тайного или секретного, так как ван-Краузе не преминул бы сообщить все это по секрету всем своим многочисленным друзьям.

Рамзай, вскрывший и прочитавший содержание всех тайных королевских депеш, конечно, мог удружить ван-Краузе.

— Однако, — заметил Рамзай, — в такого рода делах необходима большая осторожность и потому, быть может, лучше, если мы отложим этот конфиденциальный разговор до более удобного времени!

— Да, да, мы побеседуем с вами после ужина, а пока сообщите мне в нескольких словах, что у вас там творится!

Рамзай подошел к нему и сказал несколько слов на ухо.

— Неужели?! — воскликнул восхищенно Краузе. — Ай, ай, ай!.. Но нас ожидает обед, пойдемте, я вас познакомлю с моей дочерью!

— Вильгельмина, — сказал ван-Краузе, входя в столовую, где девушка уже стояла у стола, — вот наш молодой приятель! Постарайся, чтобы он не скучал у нас, — ты знаешь, как я занят и как мало времени могу уделить нашему гостю!

Девушка молча кивнула головкой. За обедом она говорила немного и больше приглядывалась к молодому человеку, но после обеда, когда все прошли в маленькую гостиную, куда после был подан кофе, и сам синдик, выпив свою чашку, извинился перед гостем и поспешил к своим делам, оставив его с своей прекрасной дочерью, Вильгельмина, считая своим долгом занимать гостя, стала более разговорчива.

Это была девушка неглупая, но ум ее не получил правильного развития; сразу было видно, что она никогда не знала забот и ласк матери, и хотя была очень начитанна, но чувствовалось, что она дошла до всего путем самообразования. Подобно отцу, она не способна была хранить ничего в тайне и высказывала прямо и откровенно все, что у нее было в уме или на душе: такая непосредственная, искренняя и открытая натура имела, несомненно, большую прелесть.

Рамзай, с своей стороны, старался занимать Вильгельмину, которая с большим удовольствием слушала его, чем говорила сама, тем более, что он так интересно рассказывал о дворе, о короле, о придворных, о жизни в Англии, о чем она, живя до сих пор совершенной отшельницей, не имела никакого представления.

Время прошло так незаметно для молодых людей, что они были крайне удивлены, когда их позвали ужинать. За эти несколько часов времени молодой красавец Рамзай не только успел совершенно очаровать собою Вильгельмину ван-Краузе, но и приобрести над ней известную долю нравственного влияния, так как она смотрела на него и слушала его с особым благоговением, как будто все, что он говорил, было евангельской истиной.

После ужина Вильгельмина ушла к себе, оставив Рамзая в обществе старого синдика. Рамзай сообщил ему содержание королевских депеш, из чего синдик заключил, что его гость должен быть, несомненно, очень доверенным лицом при английском дворе, если ему известны такие подробности; когда же разговор коснулся замыслов якобитов, то Рамзай не преминул сообщить самые ложные сведения и ввести ван-Краузе в полное заблуждение относительно их намерений и планов. На другой день синдик лично посетил многих из своих друзей, сообщив им под секретом содержание депеш, и сам был немало доволен точными сведениями, полученными от Рамзая. Одновременно с этими новостями он сообщил и о том, что слышал о намерениях якобитов, и таким образом способствовал распространению совершенно ложных слухов о замыслах С. -Жерменского двора, а затем слухи эти, как добытые из самого достоверного источника, были сообщены в Англию. В очень короткое время Рамзай приобрел полное доверие как своего хозяина, так и его прелестной дочери, и теперь уже смело мог рассчитывать на успех своей миссии.

ГЛАВА XXIX. Подобного Джемми не было человека и не будет. Нанси и Джемми поют серенаду

Сойдя на берег, Могги и Джемми направились к Нанси Корбетт. Могги быстрыми крупными шагами шла впереди; ее коротконожка муж с трудом поспевал за ней, поминутно отставая. Тогда она останавливалась на минуту и, оборачиваясь назад, ласково торопила «Ну, иди же, иди, моя уточка!» Такое приглашение, вероятно, раздражило бы всякого другого мужа, но Джемми отличался превосходным характером, и его настроение духа было постоянно добродушное; однако при всем своем добродушии, он не позволял посторонним незнакомым людям шутить над собой или трунить над его наружностью. Случилось, что когда они шли, какая-то злополучная нимфа позволила себе остановиться и, подбоченясь, посмотреть на Джемми сверху вниз и пропеть:

«Был у меня муженек, Меньше моего мизинца!» В этот момент Могги, обернувшись, развернулась и закатила ей такой звонкий удар в ухо, что у той чуть не лопнула барабанная перепонка. Но эта молодая особа была не из тех, которые подставляют левую щеку, когда ударят по правой: недолго думая, она возвратила Могги оплеуху, но Джемми обхватил девицу за ноги и перебросил ее себе через голову, точно это была щепка, — и насмешница со всего размаха шлепнулась в лужу, бывшую позади. Она проворно вскочила на ноги и при виде своего испачканного платья и обрызганного грязью лица разразилась самой непечатной бранью, но не смела возобновить своих нападений, так как супруги представляли собой превосходящую силу.

После этого маленького приключения супруги Салисбюри благополучно дошли до дома Нанси Корбетт, которая теперь переменила квартиру и старалась не попадаться на глаза Ванслиперкену. Нанси была дома и поджидала их. Все трое разом приступили к делу. Они отправились к еврею Лазарусу, и там Могги и ее муж должны были подписать присягу королю Якову II и дому Стюартов, после чего оба были занесены в списки контрабандистов; муж причислен к экипажу шлюпа, а жена зачислена в число обитательниц пещеры на острове. При присяге должны были присутствовать свидетели, и старый еврей кликнул нескольких человек из соседней комнаты. Вышло несколько взрослых детин, и при виде Джемми один из них воскликнул:

— Что это за птица такая, дядюшка Авраам?

— Это — славный и честный человек, каких мало! — ответила за старика Могги.

— Эй, да разве это называется человеком, это крошка без ножки! — захохотал гигант.

— Посмотрим, что-то ты можешь сделать, маленький человек! — сказал другой из присутствующих.

Не говоря ни слова, Джемми схватил говорившего за его брючный ремень, приподнял его на воздух и с такой силой перебросил через стол, что все присутствующие ахнули от удивления.

— Вот каков мой неоцененный утеночек! — воскликнула восхищенная его поступком жена.

— Да, — сказал первый, задевавший Джемми, — ты силач не на шутку. Но что же ты можешь сделать без ног?

— Я, по крайней мере, не сбегу, как ты это делал десятки раз! — отвечал Джемми.

— Аа, вот что! Ну, ты поплатишься за это! — воскликнул гневно гигант и схватил его за шиворот, но Джемми так удачно подшиб его ногой, что он грузно упал навзничь во всю длину.

— Браво! Браво! Молодчина! — закричали остальные.

— Вот каков мой дорогой, ненаглядный маленький утеночек! Теперь ты показал им, что можешь сделать! — ликовала Могги.

Гигант встал и, очевидно, стал искать какого-то скрытого на себе оружия, но Нанси угадала его намерение и грозно крикнула:

— Как ты смеешь! Попробуй только! Получай, что получил, и будь доволен, а не то!… — и она погрозила ему пальцем.

Вслед за тем Нанси и ее протеже отправились к пристани, чтобы на лодке старого рыбака переправиться на остров. Супруги захватили с собой кое-что из своих пожитков, в том числе и неразлучную скрипку Джемми. Ночь была тихая, звездная, море не шелохнулось. Лодка вскоре вышла из гавани; все трое поприумолкли, и Джемми машинально стал побрякивать струнами своей скрипки, он пользовался как гитарой.

— Я слышала, что вы хороший музыкант, мистер Салисбюри! — сказала Нанси Корбетт.

— О, да, мистрисс Нанси! Он большой мастер и поет тоже точно соловей! — отвечала за мужа Могги. — Ведь правда, моя уточка?

— Куак! Куак! Куак! — отозвался Джемми.

— Так вот, мистер Салисбюри, не споете ли нам что-нибудь? На воде так приятно раздается пение, мне же не часто придется вас слышать!

Джемми не любил заставлять себя упрашивать и охотно согласился исполнить желание Нанси, а кончив, сказал, что теперь очередь за ней, так как и ее Бог голосом не обидел. Нанси отвечала, что давно не пела.

— Я пела, когда была очень молода и счастлива, — говорила она, — потом пела очень много, потому что меня заставляли петь, хотя на сердце у меня кошки скреблись. А теперь мне петь некогда. Но если Корбетт когда-нибудь устроится на берегу, в маленьком домике с палисадником под окнами и скворцом в клетке, тогда я опять буду петь от всей души, мы посмотрим, кто из нас будет петь больше и лучше — птицы ли в клетке, или я!

— Он устроится мало-помалу, когда дело будет сделано! — утешал ее Джемми.

— Да, когда дело сделано! — сказала Нанси со вздохом. — Но открытые шлюпы, бурное море и виселица, — все это стоит на пути к нашему счастью!

— Не вспоминайте о петле! Впрочем, мне, если бы меня вздумали повесить, нечего было бы заботиться о веревке: три носовых платка связать и хватит!

— Повесить моего ненаглядного Джемми, я бы посмотрела, как они это посмеют! — воскликнула Могли.

— Э!.. Могги, они и лучших людей, чем ваш муж, вешали!

— Лучших людей, чем мой муж! — воскликнула Могги. — Нет, мистрисс Корбетт, лучших никогда не было и не будет! Знайте это!

— Я хотела только сказать, что они вешали людей и с более длинными ногами, чем ваш муж!

— Я бы очень желала, чтобы вы, мистрисс Корбетт, оставили моего мужа в покое! Какое вам дело до того, какие у него ноги, длинные или короткие?

— Но, милая Могги, если он не сердится, то вам бы и подавно не следовало! Я ведь шучу и сама рада принять от вас шутку. Ведь не ревнуете же вы его!

— Ревную и даже очень, и всегда буду ревновать моего Джемми!

— Тогда вы должны ревновать его к скрипке, он у вас действительно отменный музыкант!..

Пела и Нанси, пел еще и Джемми, но вскоре старый рыбак напомнил им, что берег уже близко, и что им следует притихнуть, чтобы не быть замеченными.

Действительно, полчаса спустя лодка вошла в маленький заливчик и скрылась за скалистой косой. Рыбак, осмотрев внимательно линию брега и убедившись, что нигде ни души не видно, пристал; все тихонько высадились на берег и затем, поспешно миновав хижины рыбацкого селения, стали взбираться на темный, почти черный горный хребет. За ночь они перебрались на ту сторону острова, а под утро достигли хижин, расположенных над пещерой, где оставили свои пожитки, и стали спускаться на площадку перед пещерой.

— Теперь ты у меня здесь, моя дорогая уточка, и никто мне не помешает быть с тобой, никто не посмеет поднять на тебя руки, мой ненаглядный Джемми! — воскликнула Могги, кидаясь целовать и обнимать своего мужа.

ГЛАВА XXX. Мистер Ванслиперкен угощает дам, исполняя все их требования

На второй день после прихода куттера в Амстердам Ванслиперкен, согласно уговору, явился в дом синдика, чтобы повидаться с Рамзаем. Тот уплатил ему 100 гиней за свой переезд и за вскрытие депеш и поручил проделывать со всеми доверяемыми ему депешами то же самое, заявив, что он каждый раз будет получать за это по 50 гиней. Ванслиперкен вышел от него чрезвычайно довольный, решив, что как только он скопит достаточно денег, то выйдет в отставку и будет жить на покое. Но разве могло быть когда-нибудь достаточно денег для такого скряги, как Ванслиперкен? Перед отплытием он должен был еще раз зайти к Рамзаю, чтобы получить от него письма и новые указания относительно того, что ему следовало делать.

По его уходе Рамзай невольно призадумался. Как гадок, как омерзителен казался ему этот изменник!

— А сам я, — рассуждал он, — разве не играю по отношению к хозяину этого дома роли изменника и предателя? Но нет, я стою за правое дело, я служу своему государю. А если добьюсь любви и состояния его прекрасной дочери под видом друга и единомышленника, то не обман ли это? Не предательство ли? Нет, для женщины политика вообще не имеет значения; ее убеждения — убеждения того, кого она любит, ее красота и богатства достались бы в руки еретика и отступника, а теперь и она, и ее состояние будут служить правому делу!

Таким образом оправдывал в своих глазах свое поведение Рамзай и оставался совершенно доволен этими оправданиями, как всегда бывает, когда никто нам не возражает.

Между тем Ванслиперкен, с удовольствием ощущая тяжесть червонцев в своем кармане, идя к своей шлюпке, рассуждал так:

«Если я и потерял несколько тысяч из-за лая Снарлейиоу, то взамен этого открыл новый источник доходов; если я потерял Портсмутскую вдовушку, то зато снова примирился со вдовой Вандерслуш, у которой тоже прикоплено немало звонких червонцев; кроме того, и мать уже стара и, вероятно, скоро умрет, — и тогда мне достанется все, что у нее скоплено». В таких приятных размышлениях Ванслиперкен вернулся на судно и, вспомнив о нежных чувствах капрала к Бабэтт, отпустил его на берег, как теперь делал почти ежедневно. Бедная жирная вдова Вандерслуш целый день ни на минутку не имела отдыха; днем она должна была притворяться влюбленной в лейтенанта, а когда наступали сумерки, нежничать с капралом.

Куттер «Юнгфрау» простоял около двух недель в Амстердаме и затем вернулся с депешами от Генеральных Штатов, а также и с письмами от Рамзая в Портсмут. Тотчас по прибытии лейтенант Ванслиперкен явился в адмиралтейство, где и сдал казенные депеши, а затем понес частную корреспонденцию в дом еврея Лазаруса, где получил свой обещанный гостинец в 50 гиней, с которыми направился прямо к матери. Старуха была еще жива и по обыкновению встретила его словами: — Ну, принес ты денег, сын мой? Ванслиперкен молча выложил ей на колени 150 гиней.

— Благословляю тебя, сын мой, а мое благословение должно что-нибудь значить, потому что я всегда только проклинала, а не благословляла! Но теперь я вижу, что мой сын убийца и предатель, прекрасно! И у тебя теперь уж много золота, это еще того лучше! Добрыми-то делами никто ничего не нажил, а только всегда в дураках оставался!

Ванслиперкен рассказал матери историю с Костлявым и высказал убеждение, что этот парень заколдован, что его не принимает вода, и пуля не берет.

— Кому быть повешенным, тот не утонет, — сказала старуха, — но ты все-таки попытайся еще и еще, и ты своего добьешься. А теперь иди себе, сын мой, наживай деньги!

Выйдя от матери, Ванслиперкен направился к пристани, намереваясь вернуться на судно, как вдруг на повороте одной из улиц его остановила миловидная маленькая девочка и, осведомившись, не он ли лейтенант Ванслиперкен, сказала, что ее госпожа желает видеть его и просит зайти к ней на четверть часа.

— Кто же твоя госпожа, девочка? — осведомился лейтенант.

— Она вдова майора Виллиамса!

— Вдова! — воскликнул Ванслиперкен. — Что же ей нужно от меня, я ее никогда не видал!

— И она вас тоже, но вот записка, которую она мне приказала отдать вам!

Ванслиперкен взял записку и прочел следующее:

«Сэр, дама, жившая в Кэстель-Стрит, прислала мне письмо и ценную безделушку, которые поручила отдать вам в собственные руки. Подательница этой записки проводит вас ко мне. Готовая к услугам Джэн Виллиамс».

— Где же живет ваша госпожа? — спросил лейтенант.

— В гостинице Гард, в первом этаже, пока отделывается ее квартира!

— Ваша госпожа знавала ту даму, что жила в Кэстель-Стрит?

— Да, как же, они с ней были приятельницы!

В таких разговорах они дошли до упомянутой гостиницы, как показалось Ванслиперкену, довольно неприглядного вида. Когда он вошел в темные сени, девочка попросила его обождать, пока она доложит своей госпоже. Оставшись один, лейтенант поразмыслил и решил лучше выйти на улицу и подождать там, но оказалось, что входная дверь крепко заперта и что уйти ему нельзя. Ощупью, по свету, пробивавшемуся из замочной скважины, Ванслиперкен нащупал дверь и отворил ее. Это была большая комната, освещенная лампой, но у дверей стояла высокая ширма, так что нельзя было видеть, кто находится в комнате. Сделав два-три шага вперед, Ванслиперкен вдруг очутился лицом к лицу с Могги Салисбюри, а вокруг нее было до двадцати других женщин. Лейтенант хотел было выбежать из комнаты, но дверь, в которую он вошел, оказалась теперь запертой на замок. Четыре рослых женщины обступили его, и одна из них, выхватив его саблю, унесла ее куда-то, а три остальных силой вытащили его на середину комнаты и поставили перед Могги Салисбюри.

— Добрый вечер, мистер Ванслиперкен. Как это мило с вашей стороны, что вы зашли ко мне так запросто, прошу садиться! Какие новости?

— Прошу вас не забывать, что вы имеете дело с офицером королевского флота! — крикнул Ванслиперкен, побледнев от ее насмешки. — Если на судне есть кошки, то здесь, на берегу, есть констебли и палки!

— Все это я отлично знаю, мистер Ванслиперкен, но какое это имеет отношение к вашему любезному посещению? Ведь вы добровольно пришли сюда! Так садитесь же, как вам говорят, и, как вежливый и любезный кавалер, угостите этих дам. Леди, г. Ванслиперкен предлагает вам угощение. Так уж попируем всласть! Чего же мы потребуем из буфета? Я на свою долю возьму бутылку хорошего портвейна, а вы, мистрисс Сломки?

— А я спрошу себе горячей жженки, если позволите, мистрисс Салисбюри; мне не совсем здоровится сегодня!

— А вы, моя дорогая?

— Я хочу пуншу, большую чашу пуншу!

И все эти леди, одна за другой, заявляли свои не совсем скромные требования. Ванслиперкен, предвидя, что ему придется сильно раскошеливаться, заявил:

— Вы можете, конечно, требовать из гостиницы все, что вам угодно, но платить будете сами. С чего вы вздумали, что я позволю вам таким образом распоряжаться моим кошельком?! Не позже, как завтра, всех вас перепорют в управлении квартала, каждую поодиночке!

— Что?! — воскликнула одна свирепого вида женщина. — Что?! Вы смеете грозить нам? А это видели? — и она поднесла к самому его носу свой огромный кулак.

Этот букет пришелся не по вкусу Ванслиперкену, и он так сильно откинулся назад, что опрокинулся вместе со стулом. Все леди разразились громким смехом. Взбешенный донельзя, лейтенант вскочил на ноги и, замахнувшись стулом над головой, закричал:

— Клянусь всеми чертями преисподней, я наделаю вам беды!

Но его схватили сзади за локти и вырвали из рук стул.

— Вы называете себя джентльменом, а держите себя подобно пьяному мастеровому. В наказание за это мы снимем с вас ваше офицерское платье!

И десятки рук проворно закопошились вокруг него. В одну минуту лейтенант остался в одних брюках и сорочке.

Во все это Могги совершенно не вмешивалась, она сидела преспокойно в своем кресле, с улыбкой наблюдая за происходившим вокруг нее.

— Леди, я готов исполнить всякое благоразумное требование, — израсходовать на ваше угощение до пяти шиллингов, но не больше! — заявил тогда Ванслиперкен, идя на уступки.

— Пять шиллингов! — засмеялись женщины. — Да это любой марсовый матрос предложит больше, а вы — лейтенант, командир судна! Еще на пяти гинеях можно было бы помириться!

— Пять гиней! Да у меня нет таких денег, клянусь честью!

— Посмотрим, — сказала одна из женщин и, завладев его кошельком, высыпала все его содержимое на стол: в нем оказалось 12 гиней и кое-какая мелочь.

— А чьи же это деньги? Ведь вы клялись честью, что это не ваши? Или вы стащили у кого-нибудь этот кошелек? Если так, надо послать за констеблем [23]!

— Я забыл, что захватил с собой больше денег, чем предполагал! — оправдывался Ванслиперкен. — Я готов угостить вас, чем вам угодно! — воскликнул он, заметив, что его деньги разошлись по рукам.

— Вот это любезно! — воскликнула одна из дам. — Что вы скажете, леди?! Он заслуживает того, чтобы мы все его поцеловали.

— Да! Да! — послышалось со всех сторон, и Ванслиперкен был подвергнут и этому новому испытанию, после чего позвонили хозяйку гостиницы и заказали ей все, что требовалось.

— А платить за все будет вот этот господин, который всех нас угощает! — заявили леди.

— Да! — дрожащим голосом подтвердил лейтенант, видя вокруг себя угрожающие лица дам.

— Сузанна, возвратите лейтенанту его кошелек, — сказала Могги, и молодая женщина, державшая его в руках, вручила его Ванслиперкену, который даже несколько повеселел. Но вот принесли угощения, и дамы стали требовать, чтобы лейтенант пил здоровье каждой из них.

Ванслиперкен протестовал; тогда свирепого вида матрона заявила, что прибегнет к средству, которое всегда оказывалось действительным, и при этом вытащила из топившегося камина раскаленную кочергу и поднесла ее к самому носу Ванслиперкена.

И в самом деле, это средство оказалось действительным, — и все дамы поочередно прибегали к нему, чтобы заставить Ванслиперкена пить, а когда это уже надоело, то тем же непогрешимым аргументом принудили его петь, петь ту самую песню, за которую он хотел подвергнуть порке фухтелями Джемми Декса.

Напрасно он клялся и божился, что никогда в своей жизни не пел и не знал ни одной песни, — его заставили повторять вслед за одной из леди слова этой непочтительной к начальству песни, поминутно понукая его раскаленной кочергой.

Когда песня была допета, все женщины, кроме Могги, приветствовали ее громкими криками и аплодисментами, но Могги, подняв свою рюмку с портвейном, провозгласила тост за здоровье Ванслиперкена. Бедняга молча отирал пот с лица.

— Вы называетесь джентльменом и настолько невежливы, что не отвечаете на тост и отказываетесь выпить за здоровье хозяйки дома! Ну, так мы вас научим вежливости! — и кочерга опять была пущена в дело.

— И как же это несправедливо, г. лейтенант, — про должала Могги кротким голосом, — что вы хотели выпороть моего Джемми за эту самую песню, которую сами только что пропели! Правда, леди, это очень несправедливо?

— Неужели он хотел это сделать? Ах, негодный, мы заставим его сейчас же на коленях просить у вас прощенья, мистрисс Салисбюри!

И опять с помощью кочерги, которая почти опалила ему кончик носа, Ванслиперкен встал на колени и просил прощенья, после чего состоялось примирение, и последовал поцелуй под угрозой той же каленой кочерги.

— Что еще заставите вы меня делать, чертовки? — крикнул, наконец, Ванслиперкен, доведенный до отчаяния.

— Какие неприличные для джентльмена слова!

— Ничего больше они с вами не сделают! — успокоила его Могги. — Вам пора и домой, мои милые леди; желаю вам покойной ночи, вы знаете, я никогда не засиживаюсь поздно! Быть может, и вы, мистер Ванслиперкен, желаете уйти? Так я пошлю за хозяйкой гостиницы, чтобы вы уплатили ей по счету! Ведь вы, кажется, предлагали угощать от себя!

И пока хозяйка подсчитывала счет, все любезные леди, услаждавшие своим обществом лейтенанта Ванслиперкена, удалились. Лейтенант поспешил одеться, и Могги сама подала ему оружие.

Едва только оружие очутилось в его руках, как Ванслиперкен почувствовал, что к нему вернулась вся его обычная дерзость и надменность.

Он позвонил и приказал явившейся на зов хозяйке призвать немедленно констебля, заявив, что в противном случае он сочтет ее соучастницей в грабеже, которому подвергся в ее помещении офицер королевского флота!

— Вы слышите, мистрисс Вилькс, мистер Ванслиперкен требует констебля! — сказала Могги. — Пошлите же за ним скорее!

— Ах, если вы того желаете, мадам, то сию минуту! — сказала хозяйка и вышла из комнаты.

— Да, бессовестная женщина, теперь я вас проучу!

— Меня? За что же? Я все время не вмешивалась ни во что и даже вступалась за вас при случае!

— Все это прекрасно, но в присутствии властей вы запоете другую песню!

— Очень может быть! — многозначительно сказала Могги. — А пока я пожелаю вам спокойной ночи!

— Вы не пройдете здесь! — воскликнул Ванслиперкен, воинственно выхватив свою саблю и размахивая ею перед собою.

— Полноте, если бы я захотела, эта кочерга очистила бы мне дорогу, но я выйду и так, стоит мне только шепнуть вам одно слово! Вы послали за констеблем, прекрасно! Клянусь вам мизинцем моего Джемми, которого вы не стоите, что я отдам вас в распоряжение этого констебля, если только захочу! Я ухожу, но если вы пожелаете отдать меня в руки констебля, посылайте за мной в квартиру старого еврея Лазаруса, с которым вы знакомы!

Ванслиперкен побледнел и отшатнулся.

— Так, значит, я могу удалиться или мне подождать констебля? — насмешливо осведомилась Могги, направляясь к выходу.

Явился констебль.

— Вы меня требовали, сэр? — спросил он.

— Да, но та женщина, которую я хотел обвинить, ушла!

— Хм! В таком случае вы должны уплатить мне за труды, сэр!

Ванслиперкен достал свой кошелек и, не говоря ни слова, уплатил констеблю, затем направился к выходу, провожаемый низкими поклонами хозяйки, выражавшей надежду вскоре увидеть его опять в числе своих посетителей.

ГЛАВА XXXI. Снарлейиоу вновь торжествует над врагами

Ванслиперкен съехал на берег около трех часов пополудни и приказал шлюпке выехать за ним только к закату солнца. За это время на баке состоялся новый заговор против Снарлейиоу.

— Если вода не принимает ее, — сказал Костлявый, — то самая естественная для собаки смерть — это быть повешенной!

— Я боюсь, что никакая веревка не выдержит ее, так как духи изгоняются всегда водой! — заметил Кобль.

— Да ведь она пока еще не дух, а плоть и кровь, и если нам удастся отделить дух от ее тела, то пусть себе ее душа живет, где хочет! — сказал Костлявый.

— Но тогда дух ее будет преследовать нас и не давать нам покоя!

— Да, но дух все же только дух и не более! — возразил Костлявый. — Пусть он себе витает в каюте, сколько ему угодно. Между духом собаки и самой собакой все же громадная разница; собака меня всего искусала, а дух кусать не будет. Эта съедает всю мою пищу, а дух съедать не будет!

— Да! — сказал Шорт.

— Так вот, я полагаю, что если закопать это животное в землю, так оно далеко, пожалуй, не уйдет!

— Пожалуй, и нет, а пожалуй, и да! — проворчал Кобль.

— Эх! Двадцать дюжин чертей! Да ведь Костлявый прав! Заройте вы эту собаку в землю, и тело ее наверное никуда не уйдет!

— Так вы хотите зарыть ее живой? — спросил Спюрей.

— Живой! Gott im Himmel! Нет, сперва прошибить ей голову, а затем зарыть! — сказал капрал.

— Пусть так, но кто возьмет на себя это дело?

— Капрал и я! — отозвался Костлявый.

— Да, mein Gott, да! — подтвердил капрал.

— И я стою за то, чтобы сейчас же попробовать, что пользы языки чесать?! Я поклялся извести эту собаку: нам двоим с нею тесно на белом свете!

— Что же, я ничего не имею против этого и желаю вам счастья, — сказал Кобль, — но только если вам удастся убить ее, то будь я епископ!

— Будь я архиепископ, если я этого не сделаю! — засмеялся Костлявый. — Пойдемте, капрал!

— Молодчина этот Костлявый! — сказал ему вслед один из матросов.

— Я того мнения, что сам он — сверхъестественное существо, — сказал Билль Спюрей, — ничего он на свете не боится.

Теперь совещание продолжалось между Костлявым и капралом, тогда как остальные разбрелись.

Ванслиперкен поручил капралу отвезти прачке его грязное белье. Но так как капралу было неприлично в его чине таскать узел с грязным бельем, то он решил для этой надобности взять с собой Костлявого, и тогда, под предлогом не спускать с глаз собаку, капрал мог захватить и ее с собой. Задумано — сделано!

Высадившись на берегу, Костлявый стал звать собаку, но та не шла к нему; пришлось позвать капралу, и Снарлейиоу, не предчувствуя грозившей ему беды, подбежал к ван-Спиттеру, который с отчаянным мужеством ухватил ее за хвост и, размахнувшись, со всей мочи ударил ее о ствол близстоявшего дерева. Собака без признаков жизни упала на землю, как только капрал выпустил ее из рук.

— Ну-ка, еще разок, капрал, чтобы нам быть уверенными! — сказал Костлявый.

Ван-Спиттер, теперь совсем расхрабрившись, схватил собаку опять за хвост и еще раза два-три ударил ее головой о дерево.

— Ну, теперь, я полагаю, ее песня спета!

— Mein Gott, да! Это не подлежит сомнению! — подтвердил капрал.

— Теперь надо ее зарыть! Где бы раздобыть заступ?

— Если мы спросим у кого-нибудь заступ, у нас спросят, на что он нам, — заметил капрал. — Вот канава, зароем ее как попало, все равно она больше не встанет.

Костлявый, не долго думая, стащил труп Снарлейиоу в канаву и, собрав со всей канавы громадное количество опавшей листвы, засыпал ею собаку фута на два глубины.

— Ну, так ее не разыщут, тем более, что никто не будет знать, где ее искать. Но нам следует спешить: мы и то слишком долго провозились здесь!

И они отправились к прачке, сдали ей узел и вернулись обратно на судно, где рассказали о всем экипажу.

Все были очень довольны, что избавились, наконец, от этой ненавистной собаки, но Кобль по-прежнему недоверчиво качал головой.

— Я не я буду, если эта проклятая собака завтра не вернется! — сказал он.

Между тем Ванслиперкен, выйдя из гостиницы, положительно не мог прийти в себя от всего, что с ним случилось. Если эта проклятая женщина знала, что он ходит в дом еврея Лазаруса, то она могла выдать не только его, Ванслиперкена, но и самого Лазаруса, и он решил отправиться прямо к старому еврею и рассказать ему о том, что они открыты, что их заговор обнаружен, и что всем им грозит неминуемая беда. Чуть держась на ногах, он постучался к еврею и сообщил ему о своих страхах.

— Да кто же эта женщина, о которой вы говорите, лейтенант?!

— Могги Салисбюри!

— Она! Ну, так идите себе спать, мой милый лейтенант, ведь она — одна из наших, да и муж ее тоже! От них нам не грозит никакой опасности! Это — люди надежные, идите спать, лейтенант! — и старик выпроводил Ванслиперкена за дверь.

Ванслиперкен поплелся к набережной, но так как было уже очень поздно, то его шлюпка, прождав его заполночь, вернулась на судно. И вот, в то время, как он стоял на пристани и размышлял, как бы ему попасть на судно, что-то холодное коснулось его руки. Он вздрогнул и увидел перед собою Снарлейиоу, который терся о него своей мордой. «Как ты сюда попала, моя бедная собака?» — спрашивал он, но, конечно, не получил ответа. В это время из будочки сторожа высунулась голова перевозчика, который предложил Ванслиперкену свои услуги, и обрадованный лейтенант со своей собакой вскоре очутились на палубе «Юнгфрау». Здесь никто не встретил их, все спали, полагая, что командир не вернется. Было около трех часов утра, и потому Ванслиперкен, не желая, чтобы кто-нибудь знал, что он вернулся, тихонечко прошел в свою каюту в сопровождении Снарлейиоу, разделся впотьмах, не потребовав света, и лег спать, мечтая о том, как он задаст всем поутру за то, что никто не стоял на вахте, когда он вернулся, никто не окликнул и не встретил его.

Снарлейиоу, ошеломленный ударами головой о дерево, замер, но отнюдь не подох: его крепкий череп не так легко было проломить. Очнувшись часа два спустя, он выбрался из-под листвы и добрался до пристани, но шлюпки уже не было, и ему пришлось ждать другого удобного случая, чтобы попасть на судно, когда так кстати явился его господин.

ГЛАВА XXXII. Кто подслушивает, тот редко слышит что-нибудь хорошее о себе

Когда люди стали мыть палубу, Ванслиперкен пробудился, и так как ему было известно, что никто не знал об его возвращении, то он, встав с постели, осторожно приотворил люк, чтобы слышать, что будут говорить между собой матросы.

— Эй, Кобль! — окликнул голос Спюрея. — Что-то скажет шкипер, как увидит, что его собака исчезла!

— Я не думаю, что она так-таки и пропала! — отозвался Кобль.

— Но Костлявый клянется, что на этот раз с ней порешил и схоронил ее на два фута глубины!

— Он и тогда клялся! Что ж из этого? А я вам говорю, что это чертово отродье сродни своему господину, и пока он жив, будет жива и его собака. А когда он подохнет, подохнет и она вместе с ним, отправившись вместе с ним к дьяволу.

— Аа, так ты хотел бы отправить и меня на тот свет, старый негодяй! Погодите, я всем вам покажу! — бормотал про себя Ванслиперкен.

— Ну, уж если собаку извести нельзя, так Костлявого и подавно: он самого черта не боится, этот парень!

— Уж недаром его Бог послал сюда! Он уже два раза увернулся от шкипера, и я готов поручиться, что он никогда не лишит его жизни.

— Так значит, они уже знают об этом! — пробормотал Ванслиперкен, побледнев.

— Да, Костлявый наш — заколдованный, и ничто его не возьмет, ни пуля, ни нож, ни вода! За это я готов поручиться! — продолжал Кобль.

— Эй, сторонись, Кобль, не то я замочу тебе нога!

— Ну, это не так-то легко: я, брат, сегодня в сапогах! — отозвался старик.

Ванслиперкен услышал, как люди перешли в другую часть палубы, и теперь уже слова говорящих не доносились до него; но он знал теперь, что было покушение на жизнь Снарлейиоу, и что виновником был все тот же Костлявый, и лейтенант позвонил.

— Эй, ребята, да ведь шкипер на судне!

— Да когда же он, черт возьми, вернулся?

— Во всяком случае не в мою вахту! — сказал Кобль.

— Не в вашу ли, Шорт?

— Нет! — отозвался Шорт.

— Верно, в вахту капрала, только он меня не звал и даже, вероятно, наверху не был; он никогда не стоит своей вахты!

На звонок командира должен был отозваться или капрал, или Костлявый. Первым явился капрал.

— Капрал, где моя собака? Я вчера вернулся поздно и не нашел ее в каюте, куда вы ее увели?

— Это моя вина, мингер, сознаюсь… я взял ее с собою на берег, чтобы не оставлять без себя на судне, и отправился к прачке, как вы приказали. Я пробыл там недолго, а когда вышел, то собака пропала, — и я нигде не мог ее отыскать!

— Хм! Вы брали с собой Костлявого?

— Да, мингер, брал, чтобы нести узел!

— Где же он был, когда вы были у прачки?

— Ходил где-то поблизости!

— Ну, так я вам скажу, что это он убил и зарыл мою собаку! Он воспользовался вашим отсутствием!

— О, mein Gott, mein Gott!.. Так собака подохла?

— Да! — воскликнул Ванслиперкен, отлично знавший, что собака жива и спит теперь за занавеской на его кровати, но сделал это умышленно, чтобы напугать Костлявого. — Я же задам этому негодяю! Не забудет он меня, клянусь честью! Можете идти, капрал, больше вы мне не нужны.

Выйдя от командира, ван-Спиттер пошел сообщить о всем Костлявому. — «Аа… так собака издохла! — теперь пусть хоть повесят меня, а собаки все-таки нет!» — думал бедняга.

Минуту спустя Ванслиперкен позвал Костлявого.

Тот явился, но на все упреки и допросы отвечал отрицательно, а на угрозу лишить его жизни отвечал: «Это не так легко, как вы думаете!»

Эти слова сильно смутили лейтенанта, но он решил отомстить прежде всего тем, что, поддержав в экипаже мысль, что Снарлейиоу не простая собака, вместе с тем напугать Костлявого. Согнав собаку с кровати, он вышел на палубу и, подозвав к себе капрала, долго советовался с ним, как бы разыскать Снарлейиоу, а затем попросил его сойти вниз и посмотреть, чтобы накрыли его завтрак.

Капрал вошел в каюту вместе с Костлявым, шедшим позади его, как вдруг ван-Спиттер с криком: «О Gott im Himmel!» — круто повернул назад, смяв Костлявого, и побежал без оглядки, пока не ударился лбом о перегородку судна и не упал без чувств, ошеломленный ударом. Между тем Костлявый поднялся на ноги, ощупывая свои ребра и потирая живот, на который наступил капрал, подобно слону, обращенному в бегство и сокрушающему все на своем пути.

— Что там такое случилось? Уже верно он опять увидел дьявола или его отродье — Снарлейиоу! Надо посмотреть! — так рассуждал Костлявый. При входе в каюту прежде всего ему бросилась в глаза собака, сидевшая на сундучке, преспокойно почесывая лапой за ухом.

— С нами крестная сила! Отступись от меня, сатана! — прошептал Костлявый, глядя на собаку. — Я чту Бога и святое писание! А ты, дьявольское отродье, опять воскресло. Не обидно ли, право, чтобы добрая христианская душа готовила завтрак и прислуживала такому дьявольскому отродью!.. Но, право, я начинаю думать, что мы ее вовсе не убили, а когда командир вернулся вчера, так и она вернулась вместе с ним; ведь никто не видал, как они вернулись!.. Я ни за что не поверю, что эту собаку нельзя сжить со свету! Ведь вышибли же ей глаз! А я — добрый христианин, и моя святая обязанность доконать этого паршивого пса, будь это просто пес или дьявольское отродье, и я доконаю его!

И успокоившись на этом, он пошел доложить лейтенанту, что все готово к завтраку, причем добавил:

— Вот вы говорили, сэр, что я убил и зарыл вашу собаку, а она сидит в вашей каюте жива и здорова и ничего с ней не случилось!

— Собака в каюте! — с притворным удивлением воскликнул Ванслиперкен. — Как же она туда попала?

— Да так же, как и вы сами, сэр! — сказал Костлявый и пошел вниз, оставив лейтенанта в недоумении. Шкипер ожидал увидеть его растерянным, перепуганным до полусмерти, а вместо того тот как будто намекнул ему, что собака вернулась вместе с ним, и как будто не видел в этот ничего удивительного.

Между тем матросы подняли капрала и привели его в чувство, а когда Костлявый пришел и разъяснил, в чем дело, среди экипажа весть о возвращении Снарлейиоу опять-таки произвела сильное впечатление. Костлявый же рассуждал так: «Если бы собака вернулась каким-нибудь сверхъестественным образом, лейтенант, наверное, был бы более перепуган, чем я, а так как этого нет, то, значит, собака вернулась с ним вчера ночью, когда никто не видел».

Однако, хотя Снарлейиоу была цела и невредима, но при мысли, что Костлявый опять покушался на ее жизнь, в сердце Ванслиперкена закипала такая ненависть к этому юноше, такая жажда мести, что, продумав целых два дня, он, наконец, призвал на помощь капрала и, несмотря на свою лютость и жадность к деньгам, после целого ряда прозрачных намеков предложил капралу десять гиней за то, если он избавит его от Костлявого.

— Поверьте, — отвечал капрал, — я, мингер, и без ваших денег, из одного желания угодить вам, с радостью сделал бы, что вы желаете, но это совершенно невозможно.

— Почему невозможно, капрал?

— Потому, что я не все еще рассказал вам, мингер, — ответил капрал с таинственным видом и затем рассказал целый ряд видений, в которых дьявол явно оказывал покровительство Костлявому, затем сказал, что слышал какой-то громоподобный голос, сказавший, что «ни один смертный человек не может повредить Костлявому».

Все эти рассказы в связи с личными суеверными страхами Ванслиперкена так напугали его, что душа у него ушла в пятки, и он дрожал, как осиновый лист.

— Не выпьете ли вы, капрал, рюмочку настойки? — спросил любезно Ванслиперкен. — Там в шкафу вы найдете бутылочку!

Такая любезность прежде всего объяснялась тем, что лейтенанта сам больше капрала нуждался в подкреплении.

Капрал сейчас же разыскал бутылку и рюмки и налил лейтенанту и себе.

— Так вы говорите, капрал, что ни один смертный человек не может повредить ему? Ну, а женщина? Какая жалость, что я поссорился с женой этого мерзавца Салисбюри!.. Налейте-ка еще по рюмочке, капрал!

И они повторяли рюмочку за рюмочкой, а там еще рюмочку, пока непривычный к спиртным напиткам лейтенант окончательно не охмелел. Голова его опустилась на стол, и он остался неподвижен. Капрал, пользуясь этим, продолжал выпивать рюмку за рюмкой. Наконец он окликнул своего начальника, но тот не отозвался, а когда коснулся его головы, то убедился, что Ванслиперкен пришел в совершенно бесчувственное состояние. Тогда капрал поднял его на руки и уложил в постель, а сам, удобно расположившись в его кресле, решил допить бутылку настойки, но не довел до конца задуманного дела, заснул и храпел так громко, с таким присвистом и раскатами, что напугал спящего Ванслиперкена, в представлении которого эти удивительные звуки слились в одно общее с страшным кошмаром. Свеча догорела, и в каюте было совершенно темно. Ванслиперкен вдруг пробудился и громко вскрикнул: «Ни один смертный человек!» и разбудил капрала, который, вскочив впотьмах, задел и опрокинул стол и кресло, на котором сидел, разбил стаканы и, как бомба, вылетел из каюты, захлопнув за собою дверь. Весь этот шум показался Ванслиперкену адским шумом, и он лежал, не дыша, обливаясь холодным потом. Четверть часа спустя в каюту, как ни в чем не бывало, вошел со свечою в руке капрал и осведомился, не звал ли его лейтенант. На это тот передал ему свой кошмар и сказал, что слышал какой-то адский шум и грохот, на что капрал успокоил его, уверив, что все это был сон,

— Нет, нет, капрал, это был не сон, не уходите, останьтесь здесь в каюте!

— Слушаю, мингер! — отозвался капрал, задернув занавеси у кровати, и когда Ванслиперкен снова заснул, потихоньку подобрал все разбитые и уроненные предметы, привел все в каюте в надлежащий порядок и затем, так как уже рассветало, вышел из каюты.

Проснувшись поутру, Ванслиперкен позвонил, и на зов явился Костлявый.

Осмотревшись кругом и увидев, что все в полном порядке, лейтенант еще более убедился, что ночью здесь происходило нечто неладное, и под этим впечатлением был даже кроток и вежлив с Костлявым.

ГЛАВА ХХХIII. Разные взгляды и сила убеждений

Рамзай был в наилучших отношениях с синдиком и его прекрасной дочерью Вильгельминой. Более благоприятных условий добиться расположения и руки этой богатой наследницы трудно придумать. Она была теперь как раз в том возрасте, когда отец ее желал найти ей подходящую партию, но все те молодые голландцы, которых он представлял своей дочери в качестве женихов, не нравились ей. Рамзай же с первого взгляда приобрел все ее симпатии, и спустя десять дней молодые люди, проводившие большую часть дня вместе, уже чувствовали друг к другу непреодолимое влечение.

Синдик или не замечал, или же одобрял в душе это положение дела, считая Рамзая вполне подходящим супругом для своей дочери.

Рамзай же, взвесив свои чувства к молодой девушке, пришел к убеждению, что ему следует избегать ее общества, что было совершенно невозможно, пока он оставался в этом доме, покинуть же этот дом ему не позволял его долг по отношению к той идее, которой служил. Играть чувствами девушки он тоже не хотел и сознавал при этом, что, видя ее, не мог не полюбить ее. Но почему бы Вильгельмине не разделять его политических убеждений? Почему ему не открыться ей в конце концов, когда почва будет достаточно подготовлена? Обманывая ее отца относительно своих убеждений, он не хотел обманывать ее, не хотел взять обманом ее любви и ее руки.

— Итак, Вильгельмина, — сказал он однажды, сидя после обеда на диванчике рядом с девушкой, — итак, вы того мнения, что Вильгельм Нассауский — хороший человек?

— А вы разве другого мнения, Рамзай? — удивленно спросила девушка.

— Мы, мужчины, судим иначе. Наши политические убеждения одно, а мой частный взгляд на личность человека другое, и я, право, не нахожу оправданий поведению Вилльяма по отношению к несчастному королю Якову II, отцу его жены, против которого он восстал и которого лишил престола. Предположим, например, что какой-нибудь счастливец, став вашим мужем, в благодарность за то, что ваш отец отдал ему свое высшее сокровище, свою дочь, захватил бы все имущество вашего отца и оставил бы его нищим потому только, что нашлись бы люди, которые предложили ему поступить таким образом?

— Я никогда еще не смотрела на этот вопрос в таком свете, — сказала Вильгельмина, — но если этот поступок был бы непростителен для частного человека, то в деле, где от него зависит счастье целого народа, на него надобно смотреть иначе!

— Счастье целого народа, Вильгельмина! Почему так?

— Разве Яков II, ярый католик, не преследовал, не угнетал протестантскую веру, не делал свой народ несчастным?

— Не в этом суть, Вильгельмина! Счастье народа не зависит от религии! Религия всегда являлась только предлогом для вмешательства, когда другого, лучшего предлога не находилось под рукой. Поверьте мне, если король Яков II не провинился ни в чем другом, он мог безнаказанно продолжать служить Богу, как ему нравится, и быть католиком или протестантом по желанию. Само настоящее положение дел в Англии уже достаточно доказывает, что для спокойствия страны недостаточно короля протестанта.

— Настоящее положение дел вызвано агитацией якобитов, — заметила Вильгельмина, — которые возбуждают повсюду недовольство и раздражение против существующего правительства!

— Я этого не отрицаю, — продолжал Рамзай, — но недовольство это растет с каждым часом, так как имеет свои основания. Род людской прежде всего руководствуется выгодами, а патриотизм в большинстве случаев только приличная маска. Союз и слияние с Англией, без сомнения, выгодны для Голландии, но отнюдь не выгодны для Англии, и, поверьте мне, наше потомство признает, что король-протестант дорого обошелся Англии!

— Ах, Рамзай! Всякий, кто услышал бы вас теперь, никогда не поверил бы, что вы — такой горячий сторонник существующих порядков, каким я вас считала!

— Мои официальные убеждения не могут меня лишить свободы личного мнения! Я всегда был верен своим политическим убеждениям, Вильгельмина, но, близко зная свет и людей и тайные пружины, заставляющие действовать людей, не могу относиться ко всему так доверчиво и простодушно, как вы. Мы говорили с вами о характере Вильгельма Нассауского, и, признаюсь, я охотнее согласился бы быть несчастным изгнанником и католиком Яковом, чем коронованным королем Вилльямом.

— После того вы еще, пожалуй, скажете, что так же «охотно были бы католиком, как протестантом!

— Если бы я родился и вырос в этой вере, не все ли это было бы равно? Не все ли религии равно хороши, если люди искренни и чтут Бога в душе? Неужели вы не предпочли бы честного, доброго католика мерзавцу, который бы называл себя протестантом?

— Да, конечно, но я всегда предпочла бы доброго протестанта доброму католику! — сказала молодая девушка.

— Это вполне естественно, тем более, что вы до сего времени всегда слышали и видели только одну сторону вопроса, и если я говорю теперь с вами так свободно, то только потому, что хочу поделиться с вами моим опытом и моим знанием света и людей! Я верен своим убеждениям и как мужчина не могу изменить им, не став подлецом и негодяем, а будь я женщина, я бы, не задумываясь, отрекся от своих убеждений и изменил бы им ради убеждений того, кого я люблю, если бы он не согласился отказаться от своих убеждений, так как в сущности обе стороны одинаково правы и одинаково виноваты!

— Так вы полагаете, что женщина может изменять своим убеждениям? Это не лестно для нас, женщин. Это значит, что мы не имеем ни прочности и устойчивости убеждений, ни значения, ни влияния в свете!

— Совсем не то! Я хочу сказать этим, что женщины вообще слишком мало интересуются политикой, и их убеждения складываются не самостоятельно, как у нас, мужчин, а наследуются от тех, с кем они живут. А потому для них не составляет бесчестья, убедившись в ложности этих, принятых на веру убеждений, вслед за тем отказаться от них. Кроме того, в сердце женщины вложено Богом такое чувство, которое побеждает в ней все другие чувства, это чувство — любовь! Если женщина избрала себе человека в мужья, в руководители и советники на всю жизнь, если она клялась ему любить и уважать его, чтить его и делить с ним все его радости и тревоги, возможно ли, чтобы она была иных с ним убеждений, чтобы между ними была какая-нибудь рознь?

— Вы выставляете мне все это сегодня в таком новом свете, что я не нахожу, что вам отвечать, хотя вы и не убедили меня!

— Это потому, Вильгельмина, что вы еще не имели времени обсудить и обдумать, что я вам сейчас говорил. Но вы подумайте, и тогда или согласитесь со мной, или найдете новые аргументы, чтобы доказать мне, что я не прав. А теперь пройдемте в музыкальную комнату, спойте что-нибудь.

Такого рода разговоры часто возобновлялись между молодыми людьми, так что Рамзай мало-помалу успел подготовить девушку к мысли, что политическая и религиозная рознь далеко не такое страшное дело. Он знал теперь, что если бы вдруг раскрылось, что он якобит и католик, то это не произвело бы на нее такого поражающего впечатления, как раньше; что касается его самого, то, увлекшись в первый момент только ее богатством и красотой, он теперь готов был отказаться от ее состояния, лишь бы только она могла принадлежать ему.

Трудно сказать, не решился ли бы он даже отказаться от своих убеждений, если бы этою ценой мог купить обладание Вильгельминой.

В то время, когда девушка пела в большой концертной зале, а Рамзай упивался звуками ее голоса, ему явились доложить, что к нему пришел лейтенант с королевского куттера. Действительно, в кабинете ожидал его Ванслиперкен, сообщивший содержание депеш, которые он только что привез из Англии и, по примеру Рамзая, вскрыл и списал. Получив условное вознаграждение, лейтенант откланялся, пообещав зайти перед уходом «Юнгфрау» обратно в Портсмут.

Едва только Ванслиперкен ушел, как явился синдик ван-Краузе, спешивший разузнать все новости. Рамзай сообщил ему содержание некоторых депеш, и обогатившийся свежими новостями ван-Краузе поспешил к своим приятелям поделиться с ними.

— Но откуда вам все это известно, мингер Краузе? — спрашивали они. — Ведь эти депеши еще не вскрыты! Вам и тот раз все было известно раньше, чем нам, и теперь тоже; вероятно, у вас есть влиятельные друзья при английском дворе!

Мингер ван-Краузе многозначительно кивал головой, но ничего не говорил.

Между тем друзья г. ван-Краузе рассуждали так: мингер Краузе сообщает такие государственные тайны, которые он мог узнать не иначе, как через предательство в Англии. И почему бы ван-Краузе, которому нельзя было доверять здесь, вдруг доверяли такие важные тайны в Англии? На основании этих подозрений решено было при первом случае сообщить об этом в Англию.

Между тем Ванслиперкен, вручив Рамзаю письма и копии с депеш, направился ко вдове Вандерслуш, где был принят с распростертыми объятиями. Бабэтт не преминула осведомиться о капрале, и Ванслиперкен обещал отпустить его к вечеру на берег.

Женщины ликовали, что так ловко провели лейтенанта, и когда вечером капрал занял его место, все трое от души смеялись над командиром «Юнгфрау».

ГЛАВА XXXIV. Красная селедка еще раз играет роль в этом рассказе

Все обманывали друг друга: Костлявый и капрал обманывали Ванслиперкена, вдова и Бабэтт — также его, Рамзай обманывал гостеприимного хозяина и его дочь, якобиты обманывали правительство, Ванслиперкен обманывал решительно всех. Но безусловно худшую роль в этом отношении играла вдова Вандерслуш, которая, как ядовитый паук, опутывала своими дьявольскими сетями свою жертву и втихомолку свивала веревку, на которой должен был быть повешен Ванслиперкен. И теперь, сидя на диванчике рядом с капралом и пересыпая ласками свою речь, вдова Вандерслуш сообщала капралу о своих планах.

— Оба последние приезда он не заходил в этот дом против нас, — говорила она, — но я готова поклясться, что он носит письма и получает деньги где-нибудь в другом месте, и я выслежу его непременно.

— Да, mein Gott! — вздыхал капрал, попивая пиво.

— А последний раз он привез какого-то пассажира, королевского посла. Но что вы думаете, капрал, разве бы король избрал себе послом англичанина, когда голландцев сколько угодно? Да если этот самый англичанин и в самом деле королевский посол, то, верно, посол короля Якова, не иначе!

— Да, mein Gott! Да! — вторил ван-Спиттер.

— Затем вы говорили мне об его трусости и глупости, что он мог вам поверить, будто этот парень ваш завороженный! Экая чушь! И будто ни один смертный не может причинить ему никакого вреда… ха! ха! ха! Парень как парень и больше ничего! Да и вы, капрал, и весь экипаж «Юнгфрау», как дураки, верите, будто эта собака не собака, а дьявольское отродье. Ну, что за глупости! Что за чушь! Собака — как собака и ничего сверхъестественного в ней нет!

Капрал вздохнул и молчал.

— Так вот, — продолжала вдова, — что мне пришло на ум: я сделаю вид, что вхожу во все его интересы, а когда он выложит мне все свои тайны и признается, что желал бы избавиться от этого парнишки, пообещаю ему свое содействие. Я сама приготовлю ему красную селедку, начиненную мышьяком, и посоветую приказать изжарить ее себе к завтраку, а затем, как бы не одобрив, оставить селедку нетронутой на тарелке и отдать ее Костлявому, который, конечно, набросится на селедку и отравится. Костлявого же мы предупредим, чтобы он приберег эту селедку для собаки. Поняли?

— О, mein Gott, да! Но если Костлявый не умрет, что он подумает?

— Он подумает, что этот парень может глотать яд, как кофе со сливками, и еще более уверится, что ему повредить нельзя, отчего еще более будет бояться его!

— Mein Gott! Да! — подтвердил капрал.

Таков был план коварной вдовы Вандерслуш, и прежде чем куттер ушел из Амстердама, она привела его в исполнение. Она почти дала согласие Ванслиперкену стать его женой и добилась того, что тот открыл ей свою душу. Коварная женщина предложила помочь ему избавиться от Костлявого раз навсегда и рассказала ему придуманный ею план.

— Превосходно! — воскликнул восхищенный Ванслиперкен.

Когда он уходил, его снабдили обещанной селедкой, и на следующее утро он в точности исполнил предписание г-жи Вандерслуш. Но и Костлявый с своей стороны не преминул последовать наставлению капрала и приберег отравленную красную селедку для собаки.

Спустя час после завтрака г. Ванслиперкен съехал на берег и по совету предусмотрительной вдовы взял с собой Костлявого с мешком сухарей для вдовы и свою собаку, которую на этот раз пригласила сама вдова, смиловавшись над ней из любви к ее господину.

— Черт побери, как от тебя несет селедкой! — воскликнул Ванслиперкен, обращаясь к Костлявому, который, завернув рыбу в бумажку, спрятал в кармане своих брюк.

— Немудрено, сэр, ведь я сегодня съел вашу селедку с вашего разрешения.

Лейтенант самодовольно улыбнулся.

— Ну и прекрасно! — подумал он.

Лейтенант и его собака, Костлявый и мешок сухарей были весьма радушно приняты вдовой.

— Что, съел он селедку? — осведомилась у Ванслиперкена вдова.

— Да, да! — закивал утвердительно лейтенант. — Опростайте мешок, и я отошлю этого парня обратно на судно!

— Не надо так спешить, пусть лучше заболеет здесь.

Можно будет сказать, что он съел что-нибудь на берегу, а то на судне будет только лишнее подозрение! А ваша бедная собака, верно, хочет травы; ведь на судне ей взять негде! Пусть погуляет во дворе! — добавила коварная женщина и громко крикнула:

— Бабэтт! Смотрите, не отворяйте калитки, чтобы собака лейтенанта не ушла со двора!

Эти слова были условным знаком для Костлявого. Выждав минуту, он отворил калитку, прокрался во двор и кинул красную селедку собаке, которая, захватив ее в свои лапы, улеглась на солнышке, готовясь приступить к вкусному завтраку. Тогда Костлявый осторожно выбежал за калитку. Бабэтт проходила мимо, и он многозначительно подмигнул ей; та, в свою очередь, войдя в калитку, многозначительно подмигнула своей госпоже, которая приказала ей опорожнить мешок из-под сухарей и отдать его Костлявому с приказанием вернуться на судно. Костлявый, взойдя на палубу, тотчас же сообщил экипажу радостную весть, что Снарлейиоу съела отравленную селедку. Но старый Кобль по-прежнему недоверчиво качал головой.

Между тем Ванслиперкен, возвращаясь на судно, ожидал, что гребцы сообщат ему о болезни Костлявого, но они ничего ее сказали; тогда он небрежно спросил, все ли благополучно на судне, и получил утвердительный ответ.

Когда лейтенант в сопровождении своей собаки взошел на палубу, глаза всех обратились на собаку.

Но в ней не замечалось ни малейшей перемены.

Ванслиперкен приказал позвать к себе Костлявого и, отдавая ему какое-то пустячное приказание, внимательно вглядывался в его лицо.

— Ты как будто бледен сегодня? Нездоров, что ли?

— Нет, сэр, здоров; поутру у меня, правда, схватило живот, но теперь отошло!

Весь день Ванслиперкен ждал, не умрет ли Костлявый, но тот и не думал умирать. В тоже время экипаж ждал, не подохнет ли собака, но и собака не подохла. А не подохла она потому, что не съела селедки, которую вбежавшая во двор другая собака отняла у нее и на другой день была найдена мертвой неподалеку от дома вдовы. А экипаж, капрал и даже сама разумная вдова и Бабэтт удивлялись.

— Нет! Что это за собака! Съела четвертку мышьяку и как ни в чем не бывало!

ГЛАВА XXXV. Новая месть Могги Салисбюри

Получив от Генеральных Штатов секретные депеши и приказание немедленно отправляться в Англию, Ванслиперкен зашел в дом мингера ван-Краузе и, захватив письма Рамзая, направился прямо на куттер, который час спустя снялся с якоря.

На дворе стояла вторая половина мая; погода была жаркая, матросы сбросили свои верхние куртки и высокие сапоги и ходили в белых голландках и башмаках.

Ванслиперкен почти не показывался на палубе, так как был ужасно занят внизу. Из предосторожности он даже задернул тафтой иллюминатор, чтобы сверху никто не мог подглядеть, что он делает. Дверь каюты была почти постоянно на запоре, и только Снарлейиоу знал, чем занимался его господин.

В обычное время куттер пришел в Портсмут и бросил якорь на своем прежнем месте, и Ванслиперкен отправился на берег с секретными депешами и копиями с них. Первые он сдал, как и следовало, в адмиралтействе, а затем прошел в главную улицу и зашел в магазин бриллиантщика, где пробыл очень долго, вероятно, выбирая подарок для своей нареченной невесты! Это не скрылось от внимательного взора следившей за ним Могги Салисбюри.

На следующий день Ванслиперкен отправился сдать своей матушке деньги, полученные от Рамзая, и сообщил ей, что нет никаких средств извести Костлявого. Старуха только рассмеялась в ответ.

— Глупости, сын мой! Глупости! Попадись он мне в руки, в мои старые, дряхлые руки, я бы живо отправила его на тот свет!

Возвращаясь на судно, он встретил лодку, где сидела Могги, очевидно, возвращавшаяся с куттера.

Действительно, Могги провела около двух часов на судне, беседуя с прежними товарищами мужа, а главным образом с капралом и Костлявым. Капрал, заведывавший продовольствием, рубил и распределял мясо, Снарлейиоу по обыкновению сидел подле, подбирая куски мяса, падавшие из-под резака.

Я поклялся, что отрублю хвост этой гадине, — сказал Костлявый, — дайте-ка мне резак, капрал, я живо ее обкарнаю!

Нет, — проговорила Могги, — лучше я это за тебя сделаю: тебя еще он килевать вздумает, а с меня взятки гладки!

И без дальнейших рассуждений Могги, выхватив резак из рук капрала, которого она заставила держать собаку, в один момент привела в исполнение свои слова. Снарлейиоу убежал, жалобно визжа и оставляя за собою кровавый след.

— Вот ему угощение, вашему лейтенанту за то, что он хотел выпороть моего дорогого Джемми!

— Хм! Это я видел своими глазами, — сказал Кобль, — а то никогда б не поверил, что это возможно!

— Да, что уж за дьявол без хвоста! Дьяволу хвост все равно, что змее жало!

— Да! — сказал Шорт.

— Ну, а теперь мне пора и домой! — сказала Могги и, простившись со всеми, села в лодку и отчалила.

— Что же мы теперь скажем, когда вернется шкипер? — спросил капрал, глядя на отрубленный хвост.

— Вы пойдете и пожалуетесь ему на Могги. Проклинайте и браните ее, на чем свет стоит, и сожалейте о случившемся несчастье, как сам он!

— Швабры! — сказал Дик Шорт, указав на кровавый след, оставленный собакой на палубе.

Не успели люди замыть эти следы и убрать свои швабры, как прибыл Ванслиперкен.

— Была здесь эта женщина? — спросил он Шорта.

— Да!

— Разве я не отдавал форменного приказания никогда не пускать ее на судно?

— Нет! — ответил Шорт.

— В таком случае я отдаю его впредь!

— Поздно! — отозвался Шорт.

— Что он хочет этим сказать? — спросил Ванслиперкен.

— Не могу знать, сэр! — ответил старик. — Могги приезжала сюда за вещами своего мужа, остававшимися здесь на судне.

Ванслиперкен отвернулся, отыскивая глазами капрала ван-Спиттера, который стоял навытяжку, держа одну руку под козырек и зажав в другой отрубленный хвост Снарлейиоу, с вытянутой печальной физиономией.

— Что такое? — спросил Ванслиперкен.

— Вот хвост, мингер! — почтительно произнес капрал.

— Хвост? Какой хвост? — воскликнул лейтенант.

— Собакин хвост, мингер, — сказал капрал, — который эта злая ведьма, эта собачья дочь Могги…

Ванслиперкен не верил своим глазам, не понимая, что ему говорят. Но вдруг им овладело такое бешенство, что с минуту он не мог произнести ни слова, а затем с страшным проклятием бросился в свою каюту.

— Моя собака! О, моя бедная собака! — воскликнул лейтенант, закрыв лицо руками при виде обезображенной Снарлейиоу и небольшой лужицы крови подле того места, где она лежала. — Что они еще сделают тебе, эти изверги?! Какие новые козни будут строить? Но я отомщу им всем! Я отомщу! — и целый град самых страшных проклятий посыпался из уст Ванслиперкена. — Этот проклятый Костлявый, наверно, главный виновник этого зверства, — и я отомщу ему, страшно отомщу!

Ванслиперкен позвонил и потребовал к себе капрала, который явился с хвостом в руках.

— Положите это на стол, капрал, и расскажите, как все это случилось!

Капрал рассказал, что Могги, когда он отвернулся, схватила резак и, поймав собаку за хвост, отрубила его прежде, чем он успел очнуться.

— А Костлявый стоял тут же?

— Да, стоял!

— Кто же держал собаку, когда эта женщина замахнулась на нее? Кто-нибудь, наверно, держал! Вы не видали, не Костлявый ли это?

— Не видал, сэр… но… но полагаю, что вы угадали!

— Да, да, капрал, я знаю, что прав, и, поверьте, жестоко отомщу! А пока идите. Как вы думаете, поправится Снарлейиоу?

— Да, мингер, собаки бывают с хвостами, бывают и бесхвостые!

— Да, но потеря крови может быть опасна. Вы не знаете, что нужно сделать, чтобы остановить кровь?

— Эта женщина, эта Могги, сказала, когда я говорил: «Ах mein Gott! Собака умрет, она изойдет кровью», Могги сказала: «Нет, скажите мистеру Ванслиперкену, что лучшее средство вылечить собаку, это прижечь ее каленой кочергой». Она говорила, что это сразу останавливает кровотечение.

Ванслиперкен затопал ногами и выругался совершенно непозволительными словами.

— Пойдите, капрал, за тряпкой или шваброй и пришлите сюда Костлявого.

Тот явился.

— Я так понял из слов капрала, что вы, сэр, держали мою собаку, когда эта проклятая женщина отрубала ей хвост!

— Это ложь, я не трогал вашей собаки, сэр, но уж, видно, всякий раз, как с ней что-нибудь приключится, я должно быть в ответе. И на что мне было рубить ей хвост? Уж не так же я голоден, чтобы на него зариться?

— Выйдите вон, сэр! — вскричал взбешенный Ванслиперкен при мысли, что Костлявый издевается над ним.

— Прикажете это выкинуть за борт? — осведомился слуга, взяв со стола хвост.

— Оставьте это, сэр! — заорал лейтенант. Костлявый вышел за дверь, сияя от радости. Оставшись один, Ванслиперкен уронил голову на руки и долго сидел неподвижно в этой позе, устремив глаза на отрубленный хвост.

Какие мысли шевелились тогда у него в мозгу, трудно сказать, но спустя некоторое время он встал, положил хвост в карман и, выходя наверх, приказал подать себе шлюпку, заявив, что едет на берег.

ГЛАВА XXXVI. Странный торг

Высадившись, Ванслиперкен направился прямо к своей матери, чтобы поделиться с ней своим горем и просить ее содействия.

— Ну, что, дитя мое, принес ты денег? — было первое слово старухи, когда лейтенант переступил порог ее комнаты.

— Нет, матушка, денег я не принес, но принес вот это! — и он положил перед ней на стол хвост своей собаки.

— Это! Что это такое? — сказала старуха, взяв в руки хвост и брезгливо разглядывая его.

— Что ты, ослепла, старуха, что ли? — воскликнул, не вытерпев, Ванслиперкен. — Разве не видишь, что это хвост моей собаки!

— Ослепла, старуха! Хвост собаки! Эге, Корнелиус, да как ты смеешь так говорить со мной? Как смеешь класть мне на стол паршивый хвост твоей собаки?! Разве это твоя грязная нора? Вот смотри, — вскричала взбешенная старуха, — смотри! — и она выкинула хвост Снарлейиоу за окно. — Вон он где, твой хвост, а теперь убирайся отсюда вслед за ним, непочтительный сын! Сметь так забываться со мной!

Вопреки своему негодованию Ванслиперкен проследил в воздухе полет хвоста и увидел, как он упал между отброшенных капустных листов на соседнем дворе.

Успокоившись на том, что он, уходя, может подобрать его, он теперь весь сосредоточился на мысли о примирении с матерью и всячески стал умолять ее простить нечаянно сорвавшееся слово, оправдываясь тем, что страшно расстроен, но старуха долго не сдавалась.

Наконец ему удалось умилостивить ее, и тогда он сказал:

— Матушка, я пришел сюда просить вашего совета и помощи! — и он подробно рассказал все покушения на жизнь Костлявого, кончавшиеся полнейшею неудачею.

— Иначе говоря, ты хочешь, чтобы я размозжила ему голову или иным каким путем отправила его на тот свет? — сказала старуха. — Это можно, только убийство — такое дело, за которое никто не берется без сильных побуждений. Убить человека потому только, что кто-то пришел и попросил: «Пожалуйста, убейте этого человека», — никто не согласится. Люди убивают или за деньги, или из жажды мести, но не иначе! Мне не за что мстить этому парню. Если же ты жаждешь мщения и считаешь, что хвост собаки требует человеческой жертвы, так и сделай это дело сам. А если сам не можешь, то плати тому, кто за это дело возьмется, деньги. Ты говоришь, что извести его может только женщина. Ну, вот я женщина и опытная в этом деле. Но знай, что убийство оплачивается очень высокой ценой!

— Что вы хотите этим сказать, матушка? Хотите, чтобы я дал вам золота? Возьмите, сколько вам надо, ведь, все мое хранится у вас.

— Я хочу все, сколько у тебя есть!

— Все?! — воскликнул Ванслиперкен.

— Да, все! И что же тут такого? Ведь со временем все опять будет твое?

— Хорошо, если оно все равно будет моим, так пусть теперь будет ваше! Но только я не вижу, какая разница в том, будет ли оно называться моим или вашим!

— Так почему же не согласиться сразу, почему не дать своей бедной старухе-матери то, что, быть может, не пройдет года, опять будет твое? Золото твое у меня, но оно не мое. А это слово «мое» имеет такую чарующую силу, с которой ничто не может сравниться! Так скажи мне, дитя мое, все это золото теперь мое?

Ванслиперкен с минуту колебался: и он чувствовал и испытывал на себе чарующую силу этого слова, но, успокоенный мыслью, что вскоре все это снова будет его, он сказал: «Да, матушка, оно ваше, если вы сделаете то дело, о котором я вас прошу!»

Старуха захохотала.

— Пришли его только ко мне, а об остальном не заботься. А всего лучше пришли его накануне ухода судна; тогда люди подумают, что он дезертировал, — и никаких подозрений его исчезновение не возбудит!

На этом и порешили свой торг мать с сыном, после чего последний поспешил уходом, чтобы подобрать хвост Снарлейиоу, выброшенный в минуту гнева его матерью.

ГЛАВА XXXVII. Мистера Ванслиперкена принимают за колдуна

Выйдя на улицу, Ванслиперкен торопливо направился к куче капустных листьев, за которые упал выброшенный из окна хвост его собаки. Но кто-то опередил его: это была большая пестрая свинья. Ванслиперкен надеялся, что свинья удовольствуется капустными листьями, а хвост Снарлейиоу оставит в покое, но она приняла лейтенанта весьма недружелюбно и весьма старательно обнюхивала хвост своим тупым рылом и грозно захрюкала, когда Ванслиперкен пытался схватить этот хвост, за который теперь свинья ухватилась, вероятно, с намерением испробовать его.

Тогда подобрав два больших камня, лейтенант запустил ими в свинью, которая от такого залпа пустилась бежать, но! — увы! — унося в зубах хвост. Ванслиперкен долго гнался за нею и, наконец, совершенно неожиданно приобрел союзника в большой собаке, которая, наскочив на свинью, заставила ее выронить лакомый кусок. Обрадованный Ванслиперкен поспешил к тому месту, но собака опередила его, обнюхав отрубленный хвост, побежала с ним к тому месту, где она раньше грелась на солнышке, и там разлеглась, положив перед собой свою добычу.

«Не станет же собака есть собачий же хвост!» — подумал лейтенант и направился к собаке, но грозное рычание и два ряда свирепо оскаленных зубов убедили его, что разумнее отступить, что он и сделал, а затем стал задабривать собаку ласковыми кличками, осторожно подбираясь к ней. Тогда собака тоже поднялась и стала точно так же, крадучись, медленно приближаться к нему, затем вдруг сделала большой прыжок и схватила его за пальцы, потом — за фалды его длинного кафтана и разом оторвала одну из них, прихватив, кстати, и заднюю часть его брюк. Этого Ванслиперкен совсем не ожидал. Собака же, удовольствовавшись этими трофеями, вернулась на свое прежнее место, не спуская глаз с отвоеванных предметов, которые она положила перед собой.

Вся эта сцена не осталась без зрителей. Последних даже оказалось очень много, — и все они высказывали свои предположения по этому поводу, а когда собака улеглась со своими трофеями, многие подошли посмотреть, что именно было предметом погони.

— Чего вам надо от моей собаки? — спросил хозяин громадного пса.

— Ваша собака завладела моей собственностью!

— Возьмите вашу собственность и оставьте мою собаку в покое! — крикнул владелец собаки, швырнув Ванслиперкену в лицо оборванную полу его сюртука и клок брюк.

— Это не все! — сердито заявил тот. — У нее еще хвост моей собаки!

— Что? Хвост вашей собаки? Неужели вы хотите получить эту отвратительную ободранную плетку? Что, вы из нее суп варить будете, что ли?

— Ему бычачьи хвосты не по карману, он и собачьему рад! — пошутил кто-то.

Владелец собаки поднял с земли хвост Снарлейиоу и показал его собравшейся толпе.

— Видите этот предмет, которым так дорожит этот человек?!

— Да, я дорожу им! Отдайте его мне!

У Ванслиперкена был такой жалкий, ободранный и общипанный вид, что никто бы его не принял за командира королевского судна.

— Нет, вы скажите, любезнейший, что будете с ним делать?

— Этого я вам не скажу! — огрызнулся лейтенант.

— Эх, да ведь это тот самый человек, которого я вижу входящим и выходящим от той старой ведьмы, что живет в этом доме! — крикнул кто-то из присутствующих.

— Я и сам так думал, — проговорил владелец собаки. — Ну, посудите сами, добрые люди, на что может быть нужен человеку такой предмет? Кто не занимается дурным делом, тому этого даром не нужно!

— Конечно! Он — колдун! Это он из него будет какое-нибудь зелье варить! — послышалось со всех сторон.

— Давайте его под насос, обольем его! Хватайте, ребята! Что с ним много разговаривать!

Хотя в то время, о котором идет речь, уже не было официального преследования колдунов и колдуний, как во времена короля Якова I, но в народе еще крепко держался этот предрассудок, и люди, заподозренные в колдовстве, подвергались самому жестокому обращению. Та же участь постигла теперь и Ванслиперкена: его жестоко избили, оплевали, закидали грязью, сорвали с него одежду, растоптали шляпу, затем свели под водяной насос и обливали его водою до тех пор, пока он не упал в полном изнеможении. С большим трудом добрался он до дома своей матери в самом ужасном виде и здесь в изнеможении упал на кровать. Старуха отыскала бутылку с джином и восстановила этим немного его силы. Тогда он рассказал ей о всем случившемся, на что мать в виде утешения сказала: «И поделом тебе, дураку! Таких ослов, как ты, всегда бьют! Смотри, ты еще навяжешь мне всюду эту глупую ораву на шею! Ну, да меня-то они под насос не сведут, у меня нож востер!»

У Ванслиперкена всегда хранилось у матери запасное платье и белье, так что он мог умыться и переодеться, после чего поспешил на судно, осведомиться о здоровье Снарлейиоу, которую застал настолько оправившеюся, насколько этого можно было ожидать.

— Бедная, бедная моя собака, если я столько выстрадал из-за твоего хвоста, что же бы сделал ради тебя самой! — восклицал он, лаская Снарлейиоу.

Действительно, чем больше ему приходилось терпеть и страдать из-за своей собаки, тем больше, тем страстнее он привязывался к ней, тем дороже становилась она ему.

Глава XXXVIII. Жестокое, кровавое убийство

Могги видела, как Ванслиперкен заходил к бриллиантщику, и ей очень захотелось узнать, что заставило его пойти в такое непривычное для него место. На другой день она сама зашла в тот же магазин и пыталась завязать разговор с хозяином, но тот оказался несообщительным. Тогда она решила передать это дело в руки Нанси Корбетт. А вопрос этот, зачем Ванслиперкен заходил к бриллиантщику, был крайне интересен. Дело в том, что Рамзай, научив его вскрывать секретные депеши и снабдив его поддельными печатями, не подумал о том, что тем самым давал ему в руки средство проделывать то же самое и с его письмами. С целью снять посредством воска точные слепки с печатей Рамзая на письмах, которые доставлялись ему, Ванслиперкен заказал бриллиантщику вырезать ему по этим слепкам печать, и тот согласился исполнить этот заказ за весьма почтенную сумму скоро и аккуратно.

Заказ был действительно исполнен. Лейтенант уплатил деньги, а печати положил в карман. На девятые сутки Ванслиперкен получил предписание выйти в море на следующий день на рассвете, а потому поспешил к еврею уведомить его об этом, а затем к матери — предупредить ее, что перед наступлением сумерек он пришлет к ней Костлявого.

— Пусть только прикончит его, а там пусть ее хоть завтра же повесят! — думал почтительный сын.

Когда он сообщил затем Костлявому, что вечером опять съедет на берег и возьмет его с собой, тот, не забыв еще своей последней с ним прогулки, заметил:

— Надеюсь, сэр, что не для загородной прогулки!

— Нет, нет, мы отнесем мешок сухарей одной бедной женщине, тут неподалеку!

Тем не менее Костлявый чуял в этом что-то недоброе и пошел сообщить о своих предположениях капралу. Тот был одного с ним мнения и предложил снабдить его на всякий случай пистолетом. Но Костлявый, который не умел обращаться с огнестрельным оружием, сказал, что предпочел бы тесак. Капрал достал ему тесак, который юноша тщательно спрятал у себя под рубашкой. Пристав к берегу, лейтенант и Костлявый с мешком сухарей направились к матери Ванслиперкена, которая приняла их, как старушонка, которой благодетель оказал новое благодеяние. Она стала благодарить за сухари и призывать благословение за добрые дела. Минуту спустя лейтенант сказал:

— Пусть мой слуга немного побудет у вас, бабушка, а я должен зайти здесь по соседству к одному приятелю, туда мне неудобно взять его с собой! — С этими словами он ушел.

— Сядь здесь на стул поближе к очагу, — сказала ласково старушка, — сядь здесь, мой милый! Ты потрудился, принес мне, старухе, эти сухари! Спасибо тебе! Погоди, я поищу у себя в шкафу, не найдется ли там чем попотчевать тебя: помнится, у меня была капля настойки! — И пошарив в шкафу, старуха достала бутылку настойки, налив ему довольно почтенную порцию в чайную чашку.

Костлявый послушно сел в кресло у огня и стал попивать с видимым наслаждением вкусную настойку. Старуха между тем пошарила еще в шкафу и, достав оттуда тяжелый большой молот, занесла его обеими руками над головой Костлявого и со всего размаха ударила им по черепу несчастного. Тот выронил чашку из рук, привскочил и затем грузно скатился на пол. Одну секунду ноги его судорожно подергивались, затем и это прекратилось, — и он остался недвижим на полу. Старуха наблюдала некоторое время, не проявятся ли вновь какие-нибудь признаки жизни, но нет! Она готова была нанести ему второй и третий удар, но, падая, Костлявый перевернулся, и голова его закатилась под низкую кровать старухи. Алая струя крови медленным ручейком показалась из-под кровати и потекла к очагу.

— Надо бы его вытащить оттуда! — рассуждала старуха и попробовала потащить Костлявого за ноги. — Еще удар-другой не помешал бы! Ну, да и так можно надеяться, что не встанет.

Но старая ведьма на этот раз ошиблась. Костлявый только лишился чувств. Удар старухи скользнул по черепу и только рассек кожу, проведя широкую борозду по затылку и шее за ухом, и ошеломил его. Мало-помалу он пришел в себя и стал разбирать, что бормотала старуха.

— Да, да, теперь все золото мое, я заработала его! Костлявый совсем очнулся и хотел было подняться, но в этот момент кто-то постучался в дверь. Старуха отперла и впустила Ванслиперкена.

— Что? Дело сделано? — спросил он громким шепотом.

— Да, сделано, и хорошо сделано! У меня рука верная…

— А вы уверены, что он умер?

— Вполне уверена! Значит, золото теперь все мое? Ванслиперкен с ужасом и отвращением посмотрел на струю крови на полу.

— Помните, матушка, что вы сделали это, а не я! — воскликнул он.

— Да, я сделала, сын мой, я! А ты заплатишь мне за это! Золото мое!

— Но действительно ли он умер?

— Посмотри сам! Вытащи его оттуда, если хочешь! Но Ванслиперкен трусил; он боялся взглянуть в лицо убитого и не тронул его, а только всматривался в неподвижно распростертое на полу тело.

— Что вы сделаете с трупом? — спросил он. — Мне пора уже на судно, матушка!

— Иди, сын мой, иди! А об этом трупе не заботься, кто может прийти сюда? Иди, трус, иди!..

Ванслиперкен вышел, затворив за собою дверь. Тогда старуха подошла и повернула ключ в замке, затем села в то кресло, где сидел Костлявый, повернувшись к нему спиной.

Костлявый ощущал страшную слабость от потери крови, и его начинало тошнить; но голова его была совершенно свежа. Он сознавал, что Ванслиперкен ушел, и что теперь он одни со старухой. Осторожно вытащил он из-за пазухи спрятанный там тесак и затем стал наблюдать за своей убийцей.

— Да, да, теперь все золото мое, — шептала та, — теперь я стану считать его! А что же сделать с трупом?.. Надо будет сжечь его по кусочкам… — и она оглянулась, чтобы еще раз посмотреть на убитого ею юношу; ее наблюдательный глаз сразу уловил легкое изменение в позе Костлявого.

— Аа, еще не совсем умер, голубчик! Ничего, я еще раз прибегну к молоточку! — и старуха неверными шагами заковыляла за молотком. Костлявый, поняв, что это — роковой для него момент, хотел быстро подняться на ноги, но не успел этого сделать, как старуха с тихим визгом наскочила на него с проворством, какого трудно было ожидать от такой древней, дряхлой на вид старухи, и нанесла ему второй удар. Но Костлявый вовремя успел отклонить его левой рукой, а правой вонзил тесак глубоко в горло старой преступницы. Но и та не уступала. Завязалась страшная, отчаянная борьба: одной своей костлявой рукой старуха схватила юношу за горло; когти ее впивались в его шею, как когти хищной птицы, а пальцы другой руки впились в зияющую живую рану на голове, отдирая ими мясо. Старая ведьма напрягала свои последние силы, чтобы заставить юношу запрокинуться назад. Но тесак торчал у нее в горле, и Костлявый со всей силы старался вонзить его глубже и ниже, пока он не ушел по самый конец. Тогда старуха вдруг выпустила свою жертву, зашаталась и упала, а несчастный юноша, истощив свои последние силы в этой борьбе и ослабев вследствие сильной потери крови, потерял сознание и повалился подле тела убитой им старухи. Придя затем через некоторое время снова в себя, он увидел, что свеча догорает, и что он сейчас останется впотьмах. Он сел и старался припомнить, что произошло. Свет догоравшей свечи, то вспыхивая, то угасая, падал на труп старухи, и взглянув на него, Костлявый вспомнил все. Спустя немного он попытался подняться на ноги; это ему удалось, но с таким трудом, что он принужден был прилечь на край постели, чтобы собраться с силами предпринять еще что-либо. Отдохнув, он дошел до шкафа и разыскал там свечу, которую зажег и вставил в подсвечник, затем тут же, не отходя от шкафа, достал настойку. Это подкрепило его. Немного погодя, он отыскал кувшин с водой, обмыл и туго обвязал свою голову платком, затем замыл следы крови на полу и засыпал те места песком, а тряпку, которой подтирал кровь, сжег на очаге. Теперь ему оставалось только поднять с пола труп старухи и уложить его на постель, вынув из раны тесак и закрыв ее одеялом. Все это он сделал не без больших усилий; крови не пошло, так как все кровоизлияние было внутреннее. Покончив с этим, юноша поставил свечу в камин, чтобы она догорела, не наделав пожара, внимательно осмотрел дверь, отпер ее, вынул ключ и, выйдя на площадку, снова запер на замок, подсунув ключ от дверей под дверь так, что он очутился в запертой комнате. Приняв все эти меры предосторожности и благодаря Бога, что ему удалось спасти свою жизнь, Костлявый осторожно выбрался на улицу, унося с собой тесак, который опять спрятал у себя под рубашкой.

С большим трудом добрел он до дома Могги, жившей неподалеку. Могги была дома и страшно удивилась, увидав его в таком виде; она сейчас же послала за врачом, который сделал перевязку и прописал строжайший отдых и спокойствие больному, найдя его состояние довольно серьезным. После его ухода Костлявый рассказал о всем Могги, которая сначала стала его уговаривать остаться у нее, но Костлявый хотел непременно вернуться на «Юнгфрау», чтобы напугать до полусмерти своим появлением Ванслиперкена, причем Могги предложила ему показаться на глаза командиру не раньше, чем судно выйдет в открытое море, а еще лучше, когда придут в Амстердам. Могги бралась устроить все и сама немедленно отправилась на «Юнгфрау», уложив беднягу в свою постель.

Прошло уже два часа с того времени, как лейтенант вернулся на судно и заперся в своей каюте, но на палубе не тушили огней, и капрал с тревогой ожидал возвращения Костлявого, когда явилась Могги и сообщила капралу, Шорту и Коблю о случившемся и о том, что предполагалось устроить. Все, конечно, согласились с ее планом, и Могги собиралась уже отправиться обратно на берег, когда Ванслиперкен, мучимый угрызениями совести и старавшийся утопить свою совесть в настойке, услыхав женский голос, вышел на палубу.

— Кто эта женщина? — грозно спросил он.

— Эта женщина Могги Салисбюри! — ответила сама Могги, идя прямо на него.

— Ведь я же приказал никогда не пускать ее на судно!

— Да! — ответил Шорт.

— Так как же вы себе позволили?..

— Я явилась без позволения, — проговорила Могги, — я пришла сюда с поручением!

— С поручением — к кому?

— К вам! От Лазаруса. Хотите вы выслушать меня или передать его мистеру Шорту?

— Тише, тише, голубушка! — заволновался Ванслиперкен. — Пойдемте вниз!

— Хм, — сказал, посмотрев им вслед, Кобль, — тут что-то неладное; она из него просто веревки вьет!

Между тем, в сущности, у Могги не было никакого поручения, и ей пришлось придумать, что Ванслиперкену приказано принять без рассуждения в качестве пассажира лицо, которое, быть может, явится к нему на судно переодетым, хотя бы он даже и узнал, что это лицо не то, за кого он себя выдает, — не то…

— Не то? — переспросил Ванслиперкен.

— Вас вздернут на виселицу! — досказала Могги, уходя и затворяя за собой дверь.

— Если меня, то и других, не все ли равно? — проговорил Ванслиперкен и, выпив еще настойки, одетый упал на кровать, бормоча сквозь сон, что Костлявый, наконец, все-таки убит.

Могги, вернувшись к себе, застала своего больного тоже крепко спящим и не стала его тревожить, а только часов около четырех утра разбудила его, осторожно довезла до пристани, усадила в лодку, и когда лодка подошла к куттеру, на котором ожидали их прибытия, осторожно высадила его. Там больного уложили в заранее приготовленную для него постель, а Могги поспешно вернулась на берег. Ванслиперкен находился в совершенно бесчувственном состоянии от сильного опьянения, а на рассвете капрал с трудом разбудил его, когда судно должно было сняться с якоря.

— Костлявый не вернулся, сэр! — доложил капрал.

— Полагаю, что он дезертировал, этот негодяй; все время ожидал от него этого! Во всяком случае это не большая потеря, лентяй и негодяй, больше ничего! — сказал лейтенант и вышел на палубу в сопровождении бесхвостого Снарлейиоу.

ГЛАВА XXXIX. Страшное привидение и нечистая совесть

В продолжение первых двух дней пути Ванслиперкен почти не выходил из своей каюты; его почти постоянно преследовали сцены, виденные им в доме матери: кровь, безжизненный труп бедного юноши, окровавленный молот. Но как только взгляд лейтенанта встречал обрубленный остаток хвоста своей любимицы, эти ужасные воспоминания уже не пугали, а почти радовали его. По ночам его тоже временами пугали страшные видения, но все это было ничто в сравнении с тем, что его ожидало впереди.

На третьи сутки поутру к нему вошел капрал с перепуганным и растерянным лицом.

— Мингер, весь экипаж находится в волнении, готовится общее возмущение! — начал он.

— Возмущение! Почему? Что такое случилось?

— Люди говорят, что видели вчера дух Костлявого у бугшприта, с большою раной на голове и с окровавленным лицом, и он сказал Шорту, что вы дали деньги какой-то старой женщине, которая молотом убила его!

Теперь уже Ванслиперкен не сомневался, что экипажу было какое-нибудь сверхъестественное видение. Колени у него задрожали, и он почувствовал, что ему делается дурно.

— Ах, Боже, Боже! Капрал, мне дурно… воды… Бога ради, дайте воды!.. Я — великий грешник… Да, да! — и он рукой сделал знак, что желает остаться один.

— Нет, все это ложь! Чистая ложь! — воскликнул он, выпив большой стакан настойки для подкрепления сил.

— Да и что мне за дело, не я его убил! — утешал себя Ванслиперкен.

Под вечер лейтенант вышел наверх; погода стояла тихая, прекрасная. Было начало июня, и Ванслиперкен в глубоком раздумье расхаживал по палубе. Солнце уже село, матросы группами стояли на баке, перешептываясь между собой. Ванслиперкен временами тревожно поглядывал на них. Вдруг впереди раздался громкий крик; все матросы разом устремились к корме. У лейтенанта замерло сердце; он подумал, что они восстали и хотят схватить его, но нет, — они одни за другими миновали его, восклицая:

— Господи Боже мой! Боже, милостив буди к нам!

— Ah mein Gott! — вскрикнул Янсен и с разбега наткнулся на лейтенанта, опрокинув его.

— Что? Что такое случилось? — спрашивал Ванслиперкен, поднимаясь на ноги.

— Смотрите, сэр! Видите его? — сказал Кобль задыхающимся голосом, указывая на Костлявого, казавшегося настоящим привидением при бледном свете луны. На голове у него не было повязки; лицо было бледно и измучено, а в руках он держал молот. Он медленно подвигался вперед. Ванслиперкен попытался было бежать, но колени подкашивались под ним, и громко вскрикнув, он упал на палубу лицом вниз.

Прошло несколько минут; он не шевелился. Тогда его подняли и увидели, что он был в глубоком обмороке. Его снесли в каюту и уложили в постель. Этот испуг произвел на Ванслиперкена потрясающее действие: его и без того уже возбужденный потреблением спирта мозг не выдержал; с лейтенантом стали делаться судороги, продолжавшиеся почти до утра, после чего он снова впал в забытье. Проснувшись поутру, он почувствовал себя чрезвычайно слабым и не мог дать себе отчета в случившемся. Когда к нему явился капрал ван-Спиттер, он стал расспрашивать его, что с ним было, и тот напомнил ему о привидении Костлявого.

— Да, да! Теперь я помню! — сказал Ванслиперкен и снова откинулся на подушки, закрыв глаза.

Вплоть до самого прибытия в Амстердам лейтенант не вставал с постели, а когда куттер бросил якорь, то уже волей-неволей пришлось встать, одеться и отправиться сдавать привезенные им депеши и письма. Уведомленная о прибытии куттера, вдова Вандерслуш тотчас же выслала Бабэтт следить за лейтенантом, и та видела, как он сперва зашел в Штадт-Хауз, сдал там казенные депеши, а оттуда прошел к Рамзаю, что также не укрылось от зорких глаз Бабэтт. Оттуда Ванслиперкен направился ко вдове, и тогда Бабэтт нагнала его и, поздоровавшись, сказала:

— Как вы изменились, мингер! Я вас почти не узнала! Вы болели? А моя госпожа ждет вас уже более получаса!

— Я должен был сдать свои депеши! — проговорил Ванслиперкен.

— Но я думала, что вы их сдаете в Штадт-Хауз!

— Ну, да, я теперь прямо оттуда!

Из того, что лейтенант умолчал о своем посещении дома ван-Краузе, хитрая Бабэтта заключила, что тут кроется что-нибудь неладное. Ванслиперкен шел медленно, так как был еще очень слаб, и Бабэтт, сказав, что побежит предупредить свою госпожу, пустилась бегом вперед — уведомить вдову, что лейтенант заходил в дом ван-Краузе.

— Ван-Краузе — человек безусловно преданный королю. Это все знают, но теперь никому нельзя доверять! — добавила вдова. — Уж не в его ли доме поселился этот таинственный пассажир, которого лейтенант называл королевским послом? А то зачем бы ему ходить в дом синдика? И если этот королевский посол там, то тут, несомненно, кроется предательство, и я об этом дознаюсь!

Вскоре пришел и Ванслиперкен и был принят с притворной радостью и радушием. Но не успел лейтенант отдохнуть как следует на диванчике вдовы, как явился Кобль с вестью, что идет фрегат под королевским штандартом, означающим присутствие короля на судне.

Ванслиперкен принужден был немедленно вернуться к себе на судно, для салюта королевскому фрегату, а затем ему нужно было лично явиться на фрегат поздравить Его Величество с благополучным прибытием.

После салюта, облекшись в свою полную парадную форму, Ванслиперкен прибыл на королевский фрегат, где был принят командиром фрегата и представлен самому королю, Вильгельму Нассаускому. Преклоняя колено перед Его Величеством, лейтенант до того дрожал от сознания своей вины перед государем, что герцог Портлендский, заметив это, сказал:

— Будем надеяться, что этот уважаемый лейтенант не так будет дрожать в присутствии ваших врагов, как в вашем присутствии, Ваше Величество!

Придворный думал, что это был благоговейный трепет верноподданного слуги в присутствии своего монарха.

ГЛАВА XL. Как опасно сообщать тайны

Лейтенанту Ванслиперкену приказано было присутствовать со своей шлюпкой при высадке Его Величества, и когда король, сойдя на берег, сел в экипаж и уехал в своей Гаагский дворец, Ванслиперкен почувствовал большое облегчение.

В числе властей и должностных лиц, встречавших короля, на пристани был, конечно, и мингер ван-Краузе. Но вместо обычной приветливой улыбки, какою Его Величество отвечал раньше на его низкий поклон, король на этот раз ответил холодным коротким кивком и гневным, почти недружелюбным взглядом. А его приближенные, следуя примеру своего повелителя, тоже делали вид, что не замечали ван-Краузе и смотрели в сторону, когда он раскланивался с ними.

Чрезвычайно опечаленный такою переменой, синдик прямо с пристани вместо того, чтобы ехать во дворец, поспешил к себе домой и, как бомба, влетел в комнату Рамзая.

— Ну, что, мингер, как себя чувствует король? — спросил Рамзай, знавший, что ван-Краузе, только что с пристани.

Ван-Краузе рассказал ему о своем отчаянии и той обиде, какая ему нанесена публично.

— Нет, тут, должно быть, кроется какая-нибудь причина! — восклицал почтенный синдик.

— Ну, конечно, но неосновательная! — заметил Рамзай.

— Без сомнения, кто-нибудь оклеветал меня перед Его Величеством! — продолжал синдик.

— Это весьма возможно! Но могут быть и другие причины: короли вообще чрезвычайно подозрительны, а подданные бывают иногда слишком богаты и влиятельны. У королей всегда бывает много любимцев, которые были бы очень рады, чтобы ваше имущество было конфисковано, а сами вы заключены в тюрьму. Кроме того, и якобиты строят козни, готовят заговор за заговором, немудрено стать подозрительным и недоверчивым. Хотя я лично глубоко предан своему государю, но убежден, что в этом отношении на короля Вилльяма не больше можно положиться, чем на короля Якова. Все короли — короли и всегда будут награждать самые важные заслуги улыбками и самые пустяшные, сомнительные поступки виселицей. Если раз подозрение закралось в душу короля, то ничто в мире не в состоянии изгладить его!

— Но я хочу просить аудиенции — объясниться!

— Объясниться! К чему же это поведет! Неужели вы думаете, что король публично признает свою неправоту?

— Нет, но если он этот раз при всех гневно посмотрел на меня, то, может быть, в другой раз может милостиво улыбнуться! А то ведь я погиб, совсем погиб!

— Почему же погибли? — сказал Рамзай. — Вы только потеряете милость короля, но больше ничего, а без этого можно обойтись!

— Обойтись без этого! — воскликнул ван-Краузе. — Да ведь я синдик этого города! Могу ли я надеяться сохранить за собой это важное общественное положение, если буду в немилости у короля?!

— Да, это правда! Но что же делать? На вас напали сзади, вы не знаете, в чем вас обвиняют!

— Но в чем же меня могут обвинять, меня, такого преданного, такого верного слугу моего государя!

— Именно преданных-то слуг и подозревают в измене и предательстве. Но вы, быть можете, ошиблись. Мало ли какие пустяки влияют на расположение государей?

— Нет, нет, я не ошибся: он гневно смотрел на меня одного, а моего приятеля Энгельбака подарил милостивой улыбкой!

— В самом деле? Ну, в таком случае, можете быть уверены, что именно этот человек оклеветал вас!

— Как, Энгельбак? Мой закадычный друг!

— Да, я так думаю! Надеюсь, что вы никогда не доверяли ему тех важных государственных тайн, которые я сообщал вам; не то одного того факта, что они вам известны, было бы уже достаточно для обвинения!

— Неужели? Но в таком случае и вы можете быть заподозрены в недоброжелательстве королю и можете быть сочтены за тайного врага Его Величества!

— Я, может быть, получаю эти сведения от людей, не вполне приверженных королю, но это еще ничего не доказывает: я не сообщаю их никому! Никто не узнал от меня ничего; я доверял только вам, рассчитывая, что вы сумеете сохранить все это в тайне, и я уверен, что вы не передавали ничего этому человеку!

— Может быть, иногда мне случалось намекнуть ему кое о чем. Боюсь, что это могло случиться. Но ведь это — мой закадычный друг!

— Если так, то гнев короля на вас меня не удивляет. Энгельбак, получая от вас такие сведения, которые никому не должны были быть известны, счел своим долгом сообщить о том правительству и тем самым возбудить подозрения против вас!

— Боже правый! Что же мне теперь делать? — воскликнул синдик в совершенном отчаянии.

— Надо ожидать всего худшего и заблаговременно принимать меры. Вы — человек состоятельный, и тем хуже для вас, если вы не позаботитесь теперь же припрятать ваши деньги в надежное место, где до них нельзя будет добраться, и если теперь же не постараетесь незаметно превращать в деньги все, что возможно, реализовать свои капиталы так, чтобы их во всякое время можно было увезти с собой, когда представится надобность бежать из этой страны. Все это, может быть, кончится благополучно, хотя я этого не думаю, но во всяком случае, что бы ни случилось, я, как ваш гость, останусь верен вам и разделю с вами вашу судьбу, какова бы она ни была! На это вы смело можете рассчитывать!

— О, молодой человек! Вы наш истинный друг! Бедная моя Вильгельмина, что станется с ней? Недаром говорит псалмопевец: «Не надейся на Князи»… Но мне нельзя терять времени, дела не терпят. Благодарю вас, дорогой друг, за доброе слово и добрый совет, которому я непременно последую!

С этими словами синдик вышел от Рамзая и поспешил в свою контору, где его ждали важные дела.

За это время Рамзай успел окончательно покорить сердце Вильгельмины, признался ей в любви и вырвал у нее признание, мало того, сумел приобрести над ней такое влияние, что уговорил ее скрывать до поры до времени от отца их взаимную любовь. Рамзай говорил, что ждет со дня на день получить приличное состояние, и что до того времени он не считает себя вправе просить руки Вильгельмины.

Предусмотрительному молодому человеку удалось, кроме того, заставить Вильгельмину отрешиться от политических убеждений ее отца, в которых она выросла и была воспитана, хотя сам он до настоящего времени еще не признался ей, что был сторонником враждебной стороны. Он намеревался, как только его услуги потребуются в другом месте, просить руки Вильгельмины и увезти ее с собою ко двору короля Якова тотчас после свадьбы, предоставив мингеру ван-Краузе думать о нем, что ему угодно. Но теперь, когда старик так скомпрометировал себя в глазах существующего правительства, дело могло повернуться совершенно иначе.

Вскоре по уходе синдика Рамзай отправился к Вильгельмине и рассказал ей о случившимся с ее отцом, выставив его несправедливо обиженным человеком, яркими красками изобразив, как сильно он должен будет пострадать, и сообщил ей о поданном им ее отцу совете, прося ее с своей стороны поддержать его и настоять на том, чтобы отец ее позаботился обеспечить себя от полного разорения.

Вильгельмина было страшно возмущена поведением короля по отношению к ее отцу и в разговоре с последним горячо настаивала на том, что следует покинуть страну, где нисколько не ценят верных слуг, где так оскорбляют и обижают человека и т. д.

Таким образом король Вилльям потерял совершенно неожиданно одного из самых искренних и горячих своих сторонников в лице синдика ван-Краузе.

ГЛАВА XLI. Новое покушение на жизнь Костлявого

С разрешения Ванслиперкена капрал съехал на берег и, очутившись в объятиях вдовы Вандерслуш, рассказал ей о последнем покушении на жизнь бедного Костлявого и о справедливой мести экипажа.

Бабэтт со своей стороны также доискалась, что Рамзай живет в доме ван-Краузе, и что он тот самый пассажир, которого привез на своем куттере Ванслиперкен. Когда же последний явился ко вдове, она приняла его особенно ласково, проклинала Костлявого и даже проливал слезы над обрубленным хвостом Снарлейиоу.

Но «Юнгфрау» не простояла и двух, дней на якоре, как Ванслиперкен получил приказание немедленно сняться и идти в Портсмут. Отдав необходимые распоряжения, он поспешил забежать на одну минуту к ван-Краузе — предупредить Рамзая, что ему приказано отправляться немедленно, и что письма должны быть присланы прямо на судно, так как зайти ему самому за ними невозможно. Едва он успел получить секретные королевские депеши, как с фрегата ему дали знать, чтобы он снимался и уходил. С лихорадочным вниманием поджидал он лодки с письмами Рамзая. Но ее все не было. На виду у фрегата и своего начальства Ванслиперкен не смел отсрочить момент ухода, снялся с якоря, поднял паруса и дал выстрел, но не тронулся с места, боясь уйти без писем Рамзая. И вот он увидел, что крошечная лодочка спешит к куттеру, и одновременно с ней идет к нему шлюпка с фрегата. Сердце Ванслиперкена замирало от страха, но маленькая лодочка успела прийти несколько раньше шлюпки, так что он успел принять от посланного письма Рамзая и спрятать их в своей каюте, когда к «Юнгфрау» подошла шлюпка с фрегата.

— Командир желает знать, почему вы, сэр, не уходите в море, как вам было приказано! — спросил офицер со шлюпки.

— Я поджидал ту лодку, которая шла сюда!

— Откуда была эта лодка, сэр?

— От синдика, мингер ван-Краузе с письмами, которые меня просили доставить в Англию! — ответил Ванслиперкен.

— Прекрасно, сэр! Желаю вам доброго пути! — сказал офицер, и шлюпка отчалила.

Все ответы Ванслиперкена были в точности переданы командиру, а тот, зная, что ван-Краузе находится под подозрением, тотчас же сообщил об этим властям.

Между тем Костлявый продолжал скрываться на судне. Рана его почти затянулась, и было решено, что он во время пути еще раз напугает лейтенанта и тотчас по прибытии в Портсмут дезертирует, чтобы не пострадать за убийство старухи, матери Ванслиперкена. На третьи сутки после выхода куттера в море Ванслиперкен расхаживал по палубе; кроме рулевого, наверху не было ни души. Погода стояла чрезвычайно благоприятная. Когда судно поравнялось с островом Уайтом, его стало относить вниз почти к тому самому месту, где находилась пещера и бухта контрабандистов. Вдруг Ванслиперкен услышал внизу голоса и, верный своей привычке, остановился и, прислонившись к лестнице, стал прислушиваться. Прежде всего он услышал имя Костлявого.

— Завтра мы придем в Портсмут, — говорил Спюрей, — надо, чтобы Костлявый непременно напугал его сегодня, а то будет поздно!

— Да, но капрал…

— Шш! Там кто-то есть! — сказал Спюрей, и разговор смолк.

Ванслиперкен едва поспел выйти на палубу и, продолжая свою прогулку, стал обдумывать, что могли означать слышанные им слова.

Очевидно, Костлявый жив и скрывается здесь на судне, а если так, то, значит, ему удалось уйти от его матери. Тогда вполне понятно, что весь экипаж знает о покушении на его жизнь. Но каким образом очутился этот парень опять на судне? Ведь он же видел его своими глазами мертвым в комнате своей матери! Слова: «Но капрал»… доказывали, что капрал не заодно с экипажем. Но как же тогда этот Костлявый мог попасть на судно и скрываться здесь без моего ведома? И Ванслиперкен продолжал ходить взад и вперед, перебирая в голове все эти вопросы, и только когда совсем стемнело, ушел в свою каюту и заперся, чего обыкновенно на ночь не делал. В двенадцать часов ночи кто-то пытался отворить его дверь, но, убедившись, что она заперта, удалился. Выждав немного, Ванслиперкен тихонько вышел наверх, незаметно прошел мимо рулевого и подошел к гакаборту — посмотреть, в каком направлении их несет. На корме на своем обычном месте висела небольшая шлюпка, и дьявол, всегда помогающий своим любимцам, надоумил Ванслиперкена заглянуть в нее. Он увидал в ней какую-то черную массу и вскоре убедился, что в шлюпке кто-то спит. Откинув теплое покрывало и шинель, которыми был укрыт спящий, Ванслиперкен, к несказанной своей радости, узнал в нем Костлявого и тотчас же почувствовал, что в данный момент бедняга в его власти. Стоило только отвязать веревку, которой была подвязана эта шлюпка, и шлюпка неминуемо перевернется дном кверху. Эта мысль сразу осенила лейтенанта. Он внимательно осмотрел, где была привязана шлюпка, и затем, отослав из предосторожности рулевого вниз, чтобы он не мог услышать крика Костлявого, когда тот упадет в воду, лейтенант, заменив рулевого у колеса, предоставил руль воле судеб, а сам, осторожно подкравшись к спящему, отвязал веревку. Шлюпка мгновенно перевернулась, и Костлявый, точно камень, упал в воду. Послышался всплеск, затем крики помощи, но их никто не слыхал, так как наверху, кроме Ванслиперкена и неразлучного Снарлейиоу, не было никого. Лейтенант вернулся к рулю.

— Теперь уж ты меня не будешь пугать, за это я могу поручиться! Будь я повешен, если он еще останется жив после этого! — говорил себе Ванслиперкен.

В это время посланный им вниз за стаканом грога рулевой вернулся и принес требуемую смесь. Приказав ему поставить нас судна по ветру, лейтенант вернулся в свою каюту и заснул крепким сном, каким уже давно не спал. Хотя он и совершил преступление, но теперь мысль он нем не мучила его, так как он знал, что оно не может обнаружиться: его пугало не само преступление, а только наказание, которое могло навлечь на него, так как с сознанием преступления он успел уже совершенно освоиться.

ГЛАВА XLII. Костлявый из казенного человека превращается в контрабандиста и изменяет своему полу

Очутившись так неожиданно в воде, которая была теперь совершенно теплая, Костлявый, несмотря на то, что было прекрасный пловец, не особенно был доволен этим. Так как он было укутан в одеяло и теплый плащ, то пока сумел освободиться от них, ему пришлось погрузиться довольно глубоко в воду, а когда он появился на поверхности, то у него уже не хватало духа крикнуть как следует; когда же он немного оправился, судно было уже далеко, и Костлявый понял, что ему нечего рассчитывать на постороннюю помощь.

В первый момент он поверил в несчастную случайность, но когда увидел, что на его крик не обращают внимания, сразу догадался, что это было рук Ванслиперкена.

— Ну, на этот раз он покончил со мной! — рассуждал несчастный юноша. — Что ж, когда-нибудь умирать надо… Это верно, но верно и то, что он попадет прямо в руки черту, когда сам умрет. И как не стыдно, в самом деле, три или четыре раза совершать убийство над таким бедным парнем, которого и сразу-то прикончить не трудно! — рассуждал он, стараясь доплыть до берега, но чувствуя, что силы изменяют ему, подумал: — Нет, видно, мне ни за что не доплыть до берега… Так нечего и надрывать свои последние силы, лучше уж отдохнуть! — и он лег на спину, раскинув руки. — Пойду, как кусок свинца, ко дну! — добавил он, лежа на спине и не сводя глаз с звездного неба. — Собственно говоря, не особенно стоит и жить на этом свете, — размышлял он, — быть может, на том много лучше будет. А умирать все равно надо будет не сейчас, так после!

Вдруг Костлявый почувствовал, что ударился головой о что-то твердое и, обернувшись, увидел, что это были поплавки расставленных рыбаками сетей. Этого поплавка едва было достаточно, чтобы продержать его над водой несколько минут, но находчивый юноша, уцепившись за сеть, стал подбирать под себя возможно большее количество поплавков так, что мог рассчитывать продержаться на них некоторое время.

— Поутру, если рыбаки придут осматривать свои сети, то выудят меня благополучно; если же отложить это дело до вечера, то найдут меня мертвым, как рыбу на песке. А если так, то надо на всякий случай готовиться к смерти! У меня, слава Богу, сборы не долги! Завещание писать не надо! Однако, — рассуждал он, — надо перед смертью простить Ванслиперкену: ну, его еще, пожалуй, можно простить, а уж его собаку ни за что! Да и его-то я прощу в самый последний момент, а пока еще торопиться не к чему! — думал он и вдруг стал к чему-то прислушиваться. — Ну, да, это идет лодка, это плеск весел! — и он стал выжидать. — Вот уже и лодка видна, очень большая и длинная, и идет, она на многих веслах. Да это, быть может, не рыбаки, а контрабандисты, о которых рассказывала нам Могги! Примут ли они меня? Эй, лодка! — крикнул он, напрягая все свои силы. — Ведь не дадите же вы утонуть у вас под носом, как щепке, христианской душе?! — добавил он, видя, что ему не отзываются с лодки.

— Да это Костлявый! — воскликнул Джемми Декс, повернув нос лодки в его сторону. — Я ручаюсь за него, сэр, как за себя: это — честный и надежный парень!

— Ну, так вперед, ребята, надо вытащить его из воды! — скомандовал сэр Джордж Роберт Барклай.

Спустя две-три минуты лодка подошла к тому месту, где, как паук в паутине, держался Костлявый в рыбачьих сетях. Его проворно втащили в лодку и усадили против сэра Роберта.

— А вне воды много холоднее, чем в воде! — заметил Костлявый, дрожа всем телом.

— На, накройся этим, — проговорил Джемми, перебросив ему теплую куртку, — да выпей глоток из этой фляги, Костлявый!

— Эй, да ведь это Джемми Декс! Как ты попал сюда?

— Силою обстоятельств! А ты?

— Я тоже!

В этот момент лодка вошла в залив или закрытый бассейн и причалила к берегу. Люди моментально приступили к выгрузке товаров, и Костлявый, чтобы согреться, работал наравне с остальными.

— Эй, да кого это нам Бог принес?! — воскликнула женщина, которой Костлявый передавал свой тюк. — Это никак Костлявый!

— Он самый и есть! а ты здесь как, Могги?

— Это длинная история, но ты-то как сюда попал?

— Водой!

— Так ты теперь, значит, один из наших? Тебе уже нельзя больше вернуться назад!

— Да я и не хочу назад! Но что мне у вас делать? Надеюсь, ничего противного Богу?

— Нет, нет, все мы здесь добрые христиане!

— Вы и Бога боитесь, и царя чтите?

— Да, и царя чтим, любим и верно служим ему!

— Ну, так, значит, все хорошо! Но где же вы живете? Ведь, тут и жилья-то не видно!

— А вот пойдем со мной, я тебе покажу; и чем скорее, тем лучше, а то лодка сегодня здесь и часа не пробудет, я знаю, они скоро отчалят и уйдут!

— Куда?

— На тот берег, во Францию, с важными вестями к королю!

— К королю? Да ведь он сейчас в Голландии: мы оставили его в Гаге, когда вышли в море!

— Пустяки! Ну, да об этом после, а теперь пойдем скорее!

На этот раз сэра Роберта ждали здесь важные известия, именно, весть о смерти герцога Глочестера, единственного остававшегося в живых сына и наследника короля Вилльяма III. Он, как говорили, умер от изнуряющей злокачественной лихорадки, но было основание предполагать, что козни отцов иезуитов были не совсем чужды этой смерти. Смерть герцога оставляла короля Вилльяма без прямого наследника, и это был лишний шанс для успеха якобитов. Ввиду столь важных вестей сэр Роберт решил немедленно вернуться на тот берег, а Костлявого решено было оставить с женщинами в пещере.

Когда лодка ушла обратно в море, женщины продолжали возиться с уборкой товара, а Костлявый стоял в сторонке, прислонясь спиной к одной из скал, и не двигался с места.

— Что ты здесь стоишь, Костлявый? — спросила Могги. — Ведь ты, должно быть, прозяб и голоден! Пойдем, я тебе дам чего-нибудь поесть!

— Я не могу, мистрисс Могги, — отвечал Костлявый, — мне прежде всего хотелось бы знать, не оставил ли здесь кто-нибудь из экипажа своих пожитков, одежды, я хочу сказать!

— Нет, у них ни у кого здесь нет одежды; они держат все на том берегу, где живут, а у нас здесь есть только женские сорочки, юбки и платки!

— Что же я буду делать?! — воскликнул Костлявый. — Ведь у меня нет спины у рубахи и нет зада у моих штанов! Когда они меня втаскивали в лодку, все разорвалось и осталось у них в руках! Вот почему я и прижался к стене не могу сдвинуться с места.

— Ах, бедняга! Ну, мне придется вырядить тебя в бабье платье! Ведь не стоять же тебе век свой у стенки, прозяб, небось, бедняга?

И добрая женщина проворно раздобыла ему длинную женскую сорочку, юбку и большой шерстяной платок, а когда он переоделся, сама оправила на нем все и в этом новом виде представила его леди Алисе и Лилли, которая сразу подружилась с Костлявым и положительно заслушивалась его рассказами о приключениях.

ГЛАВА ХLIII. Судьба наносит Ванслиперкену два жестоких удара

Поздно вечером того дня, когда Ванслиперкен так удачно отделался от Костлявого, куттер пришел в Портсмут, но за это время на судне было немало тревоги и волнений. Никто из экипажа не знал, что Костлявому пришла в последнюю ночь фантазия спать в шлюпке на корме, и потому его исчезновение казалось положительно необъяснимым. Правда, штурман говорил, что лейтенант вставал ночью, выходил наверх и посылал его за стаканом грога, но все это еще не могло служить доказательством против него в деле исчезновения Костлявого. Так это исчезновение и осталось загадкой для всех.

Как только судно бросило якорь, Ванслиперкен отправился на берег, чтобы исполнить свои официальные обязанности, поспешить к матери — узнать, каким чудом Костлявый мог уйти из ее рук. Дверь комнаты старухи он нашел запертой и, полагая, что она ушла купить что-нибудь, решился подождать ее. На лестнице и на площадке не было ни души. Солнце ярким лучом выбивалось из широкой щели под дверью, и Ванслиперкен вздумал заглянуть в комнату, чтобы убедиться, не спит ли старуха в своем кресле. Нагнувшись к щели, он увидел ключ, лежавший на полу, и, думая, что старуха подсунула его под дверь, уходя, запустил пальцы и достал ключ.

Отворив дверь, он вошел и увидел, что следы крови на полу замыты и, где надо, засыпаны песком, но его в первый же момент поразил страшный запах разложения, которым ему пахнуло в лицо. Это было тем более удивительно, что окно комнаты было раскрыто настежь. Инстинктивно он направился к кровати и отдернул одеяло. Страшное зрелище представилось его глазам: перед ним лежал потемневший труп старухи, сильно разложившийся. Пораженный чувством отвращения и задыхаясь от трупного запаха, Ванслиперкен бросился к окну, стараясь вдохнуть в себя свежий воздух. Ему сделалось так дурно, что некоторое время он был не в состоянии ничего сообразить.

— Так она умерла, — сказал он себе наконец, — и, очевидно, умерла от руки Костлявого! — продолжав он, и при этом вся картина ясно представилась его воображению: парень очнулся, убил старуху, вышел, заперев за собою дверь и, подсунул ключ под дверь, ушел.

«Да, но я отомстил за нее!» — подумал он, обрадованный этим новым оправданием.

Теперь уж Ванслиперкен совершенно очнулся и стал разумно обсуждать свое положение; прежде всего он подошел к двери и запер ее на замок. Никто не видал его, когда он вошел, значит, никто не будет знать, что он тут был. Он возьмет все свое золото и все, что скоплено было старухой, и унесет это на себе. Да, но ключ от дубового сундука всегда висел на поясе у старухи, как его достать? Надо рыться вокруг разложившегося трупа! Чувство гадливости снова вызвало тошноту, но чего не превозможет жадность! Закрыв нос и рот платком, Ванслиперкен стал шарить вокруг трупа; наконец ему удалось нащупать связку и вытащить ключи.

Раскрыв сундук, он нашел в нем не только все, что было его, но и сбережения старухи, которая превзошли все его ожидания.

Нагрузив себя золотом настолько, что его стала весьма ощутительной, Ванслиперкен запер сундук, положил ключи в шкаф и вышел из комнаты, заперев за собой дверь на ключ, а ключ, по примеру Костлявого, подсунул под дверь, предоставив общине схоронить смертные останки матери его на приходский счет. Он вышел на улицу, никем не замеченный, и поспешил скорее на свое судно, чтобы там схоронить в надежном месте свои капиталы. «Какой счастливый день, — думал он, — я, наконец, избавился и о Костлявого, и от старухи, и не только вернул себе все свои деньги, но еще унаследовал и все капиталы матери».

На судне он застал предписание немедленно явиться в адмиралтейство и тому, едва успев запереть свои деньги, сел в шлюпку и явился к своему начальству. Адмирал вручил ему спешные депеши, содержавшие извещение о смерти герцога Глочестера, и приказал немедленно отправляться в Гагу, где все еще находился король Вильгельм.

Ванслиперкен отослал свою шлюпку на судно с приказанием Шорту сниматься с якоря, а сам поспешил забежать к старому еврею Лазарусу. У еврея все письма были уже готовы. Ванслиперкен получил еще раз свое щедрое вознаграждение и час спустя уже был в открытом море.

Во время плавания, которое на этот раз совершилось при очень благоприятных условиях и потому сравнительно короткое время Ванслиперкен был занят списыванием казенных депеш и писем, адресованных Рамзаю, в которых заключались чрезвычайно важные сведения о намерениях якобитов, а из различных сообщений и переписки между Рамзаем и другими заговорщиками он узнал о существовании пещер над бухтой и о том, что там живут одни только женщины. Узнал он также имена тех лиц, которые бывали в пещерах.

Всеми этими сведениями Ванслиперкен рассчитывал со временем воспользоваться. Но все это были одни мечты! Прибыв в Амстердам, лейтенант сдал свои депеши, вручил Рамзаю письма от его единомышленников и отправился ко вдове, которая приняла его с распростертыми объятиями. Он сообщил ей о смерти своей матери и о том весьма почтенном состоянии, какое он унаследовал от нее. Вдова, далеко не равнодушная к деньгам, тотчас же осведомилась, куда он девал все эти деньги. Он отвечал, что временно они находятся у него на куттере, — и у вдовы явилась мысль посоветовать ему оставить их у нее на хранение, но в самых разгар ее увещаний Ванслиперкен вдруг спохватился, что ключ от денежного сундука остался на судне, и опасаясь, что он забыл его на столе своей каюты, поспешил проститься со вдовой и вернуться к себе на судно.

Как только Ванслиперкен прибыл на судно, капрал, уже не спросясь, отправился на берег и полчаса спустя был в объятиях вдовы Вандерслуш. Тем временем лейтенант отыскал свой ключ в кармане старой куртки и час-другой наслаждался видом своих богатств, считая и пересчитывая при закрытых дверях груды червонцев. Затем, имея в своем распоряжении достаточно свободного времени, он вздумал посвятить его любезной вдовушке и, приказав подать шлюпку, опять отправился на берег.

Двери дома и маленькой гостиной вдовы стояли настежь, так как погода была жаркая.

Ванслиперкен вошел незаметно и, — о, ужас! — застал вдову в объятиях капрала, впившегося в ее сочные губы, точно пиявка или гигантский краб. Ванслиперкен стоял, как громом пораженный, а влюбленные были слишком поглощены своим приятным занятием, чтобы сразу заметить его присутствие.

Когда же капрал обернулся, чтобы взять со стола свою кружку пива, и увидел Ванслиперкена, то был поражен не менее его. В таких случаях люди действуют, не размышляя, и капрал машинально встал и, вытянувшись самым исправным образом перед своим начальством, приложился правой рукой к виску, за отсутствием головного убора, и так остался неподвижен, как деревянный солдат.

Теперь и вдова увидела лейтенанта и, сразу поняв, что таиться теперь нечего, с равнодушным видом сказала:

— Ну-с, мистер Ванслиперкен? Подслушивали, как водится?

— Чтобы крыша этого дома обрушилась на тебя, проклятая, двуличная женщина! — заорал тот, возвратив, наконец, к себе способность голоса.

— Двуличная! — подхватила она. — Это мы посмотрим, кто двуличный-то! Погодите, г. Ванслиперкен, вы, верно, не знаете, что я могу вас повесить, когда только захочу! Сколько гиней ему отсчитал этот гocподин на ваших глазах, там, в доме, через дорогу от меня?

— Пятьдесят золотых гиней, мистрисс Вандерслуш! — отвечал капрал.

— Это ложь! Подлая ложь! — воскликнул Ванслиперкен, выхватив свою саблю. — Предатель, изменник! Получай свое воздаяние! — крикнул он, устремляясь на капрала. Но Бабэтт предупредила удар: вооружившись веником, она ударила им лейтенанту прямо в лицо, а вдова, вооружившись вторым, отпарировала второй удар, предназначавшийся ее возлюбленному, который все время стоял, как истукан, все в той же почтительной позе подчиненного перед своим начальником.

Ванслиперкен не унимался; им овладело настоящее бешенство, он все снова и снова устремлялся с занесенной саблей на капрала и опять был отражаем мужественными защитниками, вооруженными здоровыми вениками-голиками.

— Прочь из моего дома, негодяй! — кричала вдова, обезумев от гнева и ударяя лейтенанта по лицу, по которому теперь кровь лилась ручьями, так что Ванслиперкен волей-неволей принужден был отступить сначала в сени, а затем и на улицу.

А капрал, как стоял, держа руку под козырек, так и остался, когда лейтенант уже и в доме не было.

Когда вдова в изнеможении опустилась на диван, он сел подле нее, и тогда нервы нежной и слабой женщины не выдержали, — и она разрыдалась на груди у капрала.

— Нет, я завтра же заставлю его повесить! Я сама отправлюсь в Гаагу! — кричала вдова. — Ведь вы можете засвидетельствовать, капрал!..

— Mein Gott, да! — отозвался тот.

— И как только его повесят, мы повенчаемся!

— Mein Gott, да! — вторил жених вдовы.

— Да, г. Ванслиперкен, вы будете повешены, и ваша бесхвостая собака вместе с вами, или я — не вдова Вандерслуш!

— Mein Gott, да! — подтвердил капрал, и нежная парочка скрепила все эти обещания продолжительным поцелуем.

ГЛАВА XLIV. Лейтенант Ванслиперкен представляет доказательства своей преданности и верности королю Вильяму III

Взбешенный и озлобленный донельзя Ванслиперкен вернулся на судно и в порыве злобного отчаяния бросился на свою кровать лицом в подушки и долгое время не мог очнуться от обрушившихся на него так неожиданно несчастий. Обманутый вдовой, обманутый капралом, который не только осмелился отбить у него вдову, но еще является по отношению к нему изменником и предателем, этим человеком, которому он так безусловно доверял, и которому были известны слишком многие из его тайных дел и махинаций! Нет, это положительно ужасно! А эта ужасная женщина, она, конечно, не преминет донести на него, обличить в измене, в предательстве, — и Ван-слиперкену казалось, что он уже чувствует петлю у себя на шее.

В это самое время в доме вдовы тоже происходило совещание между хозяйкой дома и ее нареченным женихом. Конечно, капрал не мог рассчитывать ни на что другое, кроме самой ярой враждебности со стороны своего начальника; но, с другой стороны, Ванслиперкен его боялся; кроме того, теперь весь экипаж и вся его собственная команда были на его стороне, так что ему нечего было опасаться. Вдова же решила, что завтра же поутру поедет в Гагу, добьется аудиенции у одного из министров или даже у самого короля и донесет на Ванслиперкена, ссылаясь на свидетельские показания капрала.

— Да, но меня спросят, каким образом я сам попал в дом иезуита, что я скажу?

— Вы скажете, что этот иезуит послал за вами и делал вам предложение стать изменником и предателем, но что вы не согласились!

— Mein Gott, да! Это будет прекрасно! — согласился капрал.

После этого он вернулся на судно и, не являясь к лейтенанту, прошел к себе и завалился спать на свою койку.

Между тем Ванслиперкен тоже обдумывал, что ему делать, и решил, что и он, с своей стороны, поедет в Гагу завтра поутру и передаст кому-нибудь из министров или самому королю корреспонденцию Рамзая с его единомышленниками, скажет, что якобиты вздумали его подкупить, и что он, полагая, их тайны могут быть полезны его государю, якобы согласился доставлять их переписку, которую он вскрывал и которую теперь передает в руки короля на его усмотрение, а также возвращает правительству деньги, полученные им за мнимую измену. «Конечно, — рассуждал Ванслиперкен, — этим я подвергну себя опасности со стороны Рамзая и его сообщников, но правительство должно защитить меня от них!»

Это был, без сомнения, очень разумный план. Как офицер, командующий королевским судном, Ванслиперкен был принят немедленно. Очутившись в присутствии герцога Портландского и лорда Альбемарль, Ванслиперкен сконфузился, растерялся, не знал, с чего начать, наконец, объяснил, что ему удалось раскрыть замыслы якобитов.

Герцог Портландский, видимо, начинал терять терпение и просил лейтенанта сообщить по возможности суть дела в кратких словах, так как их ожидает король, и они не могут располагать своим временем.

— Я имею письма, и передать их содержание в не скольких словах будет трудно!..

В этот момент дверь отворилась, и вошел сам король.

— Вот, Ваше Величество, лейтенант Ванслиперкен, командующий одним из судов Вашего Величества, привез важные сведения и некоторые бумаги якобитов!

— В самом деле?! — воскликнул король, живо заинтересовавшись и обращаясь уже прямо к Ванслиперкену. — Лейтенант Ванслиперкен, скажите мне, в чем дело, что вы имеете сообщить нам?

Ободренный милостивым тоном короля, Ванслиперкен просил короля сначала дать себе труд прочитать принесенные им копии, а затем позволить ему рассказать, каким образом эти бумаги попали к нему в руки.

Король согласился, и тут же было приступлено к чтению копий. Когда было прочитано последнее письмо, король просил объяснить, каким образом лейтенант добыл эти бумаги.

Тогда Ванслиперкен рассказал, что люди его экипажа посещали здесь один Луст-Хаузе, и что он, иногда заходя туда для наблюдения за своими подчиненными, познакомился с хозяйкой этого заведения, вдовой Вандерслуш; что эта вдова несколько раз просила его отвезти в Англию несколько писем к ее друзьям и, наконец, призналась ему, что это для якобитов. Он сделал вид, что согласен. Тогда она свела его в дом жившего с ней из окон в окна иезуита, и тот, поручив ему несколько писем, дал ему за его услуги 50 гиней. Кроме того, он рассказал, что вскрывал и снимал копии со всех этих писем, и что несколько времени тому назад привез сюда одного из заговорщиков, который поселился в доме синдика ван-Краузе. Лейтенант закончил свой рассказ сообщением, что он намеревался донести об этом раньше, но выжидал более важных сведений.

— Вы вели опасную игру, лейтенант, — заметил ему лорд Альбемарль, — вас могли накрыть прежде, чем вы сделали это сообщение, и признать вас действующим заодно с изменниками!

— Я знал, что рискую головой в этом деле, но это — обязанность слуги своего государя и отечества!

— Прекрасно сказано! — одобрил герцог. — Скажите, где находятся эти пещеры, о которых здесь упоминается?

— На прибрежье острова Уайта!

— Не знаете ли вы, кто их агенты в Портсмуте? — продолжал спрашивать король.

— Еврей Лазарус, в Малой Оранж-Стрит, и одна женщина по имени Могги Салисбюри, муж которой служил у меня боцманом на судне, но затем чьими-то заботами получил отставку и был отчислен с моего судна!

— Лорд Портландский, отметьте это обстоятельство и постарайтесь разузнать, кто хлопотал за этого Салисбюри! А вы теперь можете идти, г. лейтенант, мы призовем вас после, а до тех пор вы должны хранить все это в тайне!

— Я имею исполнить еще один долг, — сказал Ванслиперкен, доставая из кармана сверток золотых монет, — это — деньги, полученные мной от изменников; офицеру, честному слуге короля, не подобает пользоваться этими деньгами!

— Вы правы, лейтенант! Эти деньги должны поступить в казну, следовательно, теперь принадлежат мне, — проговорил король, — а я, король, дарю их вам за вашу верную службу!

Ванслиперкен положил золото обратно в карман, низко поклонился королю и удалился.

Надо сознаться, что он мастерски воспользовался своим положением и теперь уезжал из дворца счастливый и довольный, в то время, когда вдова Вандерслуш подъезжала к дворцу. Он взглянул на нее насмешливо и свысока, а она процедила сквозь зубы: «Погодите только, мистер Ванслиперкен, посмотрим, на чьей улице будет праздник!»

По уходе Ванслиперкена король сказал:

— Что эти копии тождественны, это, кажется, не подлежит сомнению!

— Да, я тоже того мнения, но… Я сильно сомневаюсь в верности и преданности этого офицера Вашему Величеству. Не говорю уже о том, что гораздо естественнее было бы ему, взявшись за такое дело, представить своему правительству первую такую бумагу, чтобы обезопасить себя и получить разрешение на дальнейшее продолжение задуманного им дела, на пользу Государю. Возьмем только то, что ему в течение более двух лет поручалась доставка всех королевских и государственных депеш, и что человек, решавшийся вскрывать и переписывать письма, доверенные ему знакомыми, может также сделать то же самое и с депешами своего правительства!

— Да, это, может быть, правда! — задумчиво согласился король.

— Как известно Вашему Величеству, мингер ван-Краузе был заподозрен в измене, и показания этого офицера подтвердили эти подозрения. Но вспомните, что возбудило эти подозрения? То, что он знал все государственные тайны, которые могли доходить до него не иначе, как через посредство доверенного нашего лица, которое злоупотребляло нашим доверием. Теперь мне кажется ясно, что мингер Ванслиперкен получал эти сведения тем же самым путем, каким мы получили копии с писем заговорщиков. Я, конечно, могу ошибаться, но что-то в наружности этого человека решительно говорит мне.

— Что?

— Что он изменник по отношению и к тем, и к другим!

— Мне кажется, что лорд Альбемарль прав! — поддержал герцог Портландский.

— Все это вскоре можно будет проверить, но прежде всего нам следует решить вопрос, как поступить с теми, на кого он донес, о чем мы и поговорим на совещании!

На совещании было решено, что ровно в полночь полиция проникнет в дома синдика ван-Краузе, вдовы Вандерслуш и отца иезуита, и эти личности, равно как и все другие заговорщики, каких застанут у них, будут немедленно отведены в тюрьму, а куттер будет отправлен немедленно в Англию с приказанием арестовать всех лиц, указанных Ванслиперкеном, пещеры же — атаковать вооруженной силой, и всех, кого там найдут, захватить. Кроме того, адмиралу предписывалось в качестве руководителя и главного действующего лица при атаке и взятии пещер на скале и при аресте указанных лиц пользоваться услугами лейтенанта Ванслиперкена.

ГЛАВА XLV. Много волнений, много хитростей и контрхитростей

Менее двух часов спустя после совещания, на котором была решена участь заговорщиков якобитской партии, Рамзай получил через одну старушку, которая тотчас же ушла, небольшую записку с извещением о всем, что было решено на совещании.

Размышлять особенно было некогда, надо было немедленно действовать. Не теряя ни минуты времени, Рамзай отправил доверенное лицо к отцу иезуиту с извещением о случившемся и просьбой известить о том остальных, а другую записку — Ванслиперкену, которого он требовал немедленно к себе, сам же прошел к Вильгельмине и сообщило ей, что правительства намерено сегодня в ночь схватить ее отца и его по подозрению в государственной измене и засадить их в тюрьму.

— Что касается вашего отца, дорогая моя, то его вполне оправдают, это не подлежит сомнению, но я, Вильгельмина, должен бежать немедленно, так как рискую жизнью!

— Вы покинете меня, Эдуард?

— Нет, дорогая, вы должны ехать со мной! Арест будет произведен ночью, но это не помешает толпе в доказательство своих верноподданических чувств разгромить и сровнять с землею этот дом, разграбить имущество и нанести вам сотни незаслуженных оскорблений. Вы не можете идти в тюрьму вместе с отцом и не можете одна остаться здесь беспомощной и беззащитной; вы должны ехать со мной, Вильгельмина, доверьтесь мне!

— Но могу ли я бросить отца в такую минуту?

— Вы спасете его этим, ваше бегство со мной будет доказательством его невинности! Решайте сейчас же: или вы последуете за мной, или же мы должны расстаться навсегда!

— Ах, нет, нет, Эдуард, это невозможно!

И после мучительной борьбы она, наконец, согласилась и, обливаясь слезами, пошла собираться в дорогу, а Рамзай прошел в комнату синдика и сказал, что имеет сообщить ему нечто чрезвычайно важное.

— Что же это такое, мой юный друг? — спросил синдик.

— Я узнал сейчас от одного лица, присутствовавшего на тайном совещании короля с его приближенными, что вы заподозрены в государственной измене и будете сегодня ночью арестованы и посажены в тюрьму!

— Боже правый! Это меня-то в тюрьму, меня, синдика города Амстердама!

— Да, такова благодарность Вильгельма за долгую и верную службу! Но надо решить, что делать: если хотите бежать, я имею возможность устроить ваше бегство!

— Бежать! Нет, никогда! Они, конечно, могут обвинить меня, могут казнить или сгноить в тюрьме, но бежать я не согласен!

— Я так и думал! — воскликнул Рамзай. — Но предусмотрительность требует, чтобы вы позаботились о своих капиталах, и когда вы будете оправданы, не остались бы нищим. Кроме того, у вас есть дочь, о ней тоже надо подумать!

— Вы правы, дорогой! Я тогда же последовал вашему совету и теперь вручу вам чеки на все мои капиталы, которые хранятся в Гамбурге и Франкфурте. Но что будет с моей бедной дочерью?

— Если бы с вами что-нибудь случилось, то вы можете доверить ее мне, клянусь вам в том спасением моей души!

— О, добрый друг мой! Как мне благодарить вас за вашу преданность! Вы останетесь здесь и будете ее хранителем и охранителем моего дома и имущества?

— Я? Я не могу оставаться здесь ни минуты; я сам рискую здесь головой. Меня также обвиняют в измене, а я — англичанин, и у меня много врагов, от которых мне не спастись. Вас же я могу совершенно обелить, и я это сделаю! О вашей дочери я тоже позабочусь; она не останется здесь, я отправлю ее в надежное место, доверьтесь мне, ван-Краузе!

— Я доверяю вам вполне, мой добрый, мой истинный друг, и благодарю вас за все!

Между тем вдова Вандерслуш, прибыв в королевский дворец в Гаге, приказала доложить, что она имеет сообщить нечто весьма важное королю. Но королю о ней не доложили, а только лорду Альбемарлю, который, услыхав ее имя, приказал пригласить ее к себе в приемную.

— Это та самая женщина, которая должна быть арестована по доносу лейтенанта Ванслиперкена! Вероятно, мы узнаем теперь кое-что интересное! — проговорил он, обращаясь к своим собеседникам.

Вдова Вандерслуш, пересыпая свою речь угрозами, обращенными к Ванслиперкену, рассказала почти одним духом всю историю измены лейтенанта. Лорд Альбемарль слушал ее, не прерывая, а когда она кончила, спросил ее, знает ли она, что Ванслиперкен уже был здесь.

— Да, я его видела, когда он уезжал отсюда!

— Он обвинял вас в измене!

— Меня! — воскликнула она. — Ах, он негодяй! — и она снова одним духом рассказала всю свою историю с ним, с его собакой, свою помолвку с капралом и вчерашнюю сцену, избиение лейтенанта вениками и ее угрозу донести на него.

— Все, что вы нам сказали, фрау Вандерслуш, я не забуду, а пока советовал бы вам отправиться домой и ждать, пока мы вас не потребуем опять!

— Я готова явиться во всякое время! Посмотрим, мистер Ванслиперкен, посмотрим! — добавила она уже по адресу отсутствующего Ванслиперкена, после чего, сделав реверанс, как фрегат на всех парусах, выплыла из приемной.

— Ну, что вы на это скажете, мингер? — спросил лорд Альбемарль, когда за вдовой захлопнулась дверь.

— Я того мнения, что этот человек рожден для того, чтобы быть повешенным, — сказал герцог Портландский.

Между тем тот, о котором так лестно отзывались, получив записку Рамзая, поспешил явиться и уведомить его о том, что получил приказание немедленно отправляться в Портсмут. При этом лейтенант надеялся почерпнуть из писем Рамзая дальнейшие важные сведения, который рассчитывал сообщить своему правительству и тем еще более доказать свое усердие и верноподданические чувства. Рамзай принял Ванслиперкена даже более любезно, чем обыкновенно, и просил садиться.

На сообщение лейтенанта, что он получил приказание отправляться сегодня вечером, Рамзай сказал, что намерен ехать в качестве пассажира на его куттере, и что он будет иметь при себе очень большую сумму денег звонкой монетой, которую надо будет постараться незаметно принять на судно.

— Большую сумму звонкой монетой! — повторил Ванслиперкен, соображая, что ничто не помешает ему, заманив Рамзая на судно, сделать его своим пленником, объявив изменником и государственным преступником, а все эти деньги присвоить себе, так как о них никому не будет известно. — Это будет довольно трудно сделать, мистер Рамзай!

После некоторого обсуждения вопроса было, наконец, решено, что куттер снимется с якоря и отойдет мили на полторы в море, а часов около одиннадцати ночи Рамзай подойдет к нему на вельботе синдика; на оклик вельбота ответят: «Королевский посланный с депешами»; тогда ящик с звонкой монетой будет принят на куттер, равно как и сам пассажир. На корме судна будет зажжен фонарь, по которому Рамзай узнает, где оно будет находиться.

Условившись таким образом, Ванслиперкен удалился совершенно довольный, нимало не подозревая, что его игра открыта и что его измена известна и здесь, и там. В девять часов вечера на куттер прибыли королевские депеши и были приняты самим Ванслиперкеном, а в 10 часов он снялся с якоря и вышел в море, приказав зажечь фонарь на носу. Отойдя мили полторы от берега, лейтенант приказал лечь в дрейф, и около одиннадцати ночи к судну подошла длинная десятивесельная лодка. Когда ее окликнули с судна, с нее отвечали: «Королевский посланный с депешами!» Но едва успела она причалить, как человек 15-20 вооруженных людей взобрались на палубу куттера, вслед за ними Рамзай с пистолетами за поясом и обнаженной шпагой в руке.

Загнав экипаж вниз, Рамзай пошел прямо на Ванслиперкена и, подойдя к нему совершенно близко, сказал:

«Я, как видите, принял необходимые меры предосторожности и теперь должен свести с вами кое-какие счеты!» Поняв, что его измена и предательство известны Рамзаю, лейтенант до того растерялся, что кинулся на колени, прося пощады, но в этот момент Рамзай отвернулся, чтобы отдать необходимые распоряжения, — и Ванслиперкен со всех ног кинулся на нижнюю палубу.

— Ничего, пусть себе, — проговорил Рамзай, — все равно он здесь не уйдет от меня! Ребята, — приказал он своим людям, — живо подымай ящики, вот так! Надо спешить!

После этого он подошел к лодке, принял переодетую мальчиком Вильгельмину на судно и проводил ее в капитанскую каюту, куда вскоре были внесены и ящики с звонкой монетой. Вельбот был привязан к корме куттера, паруса поставлены, — и несколько минут спустя судно, которым теперь совершенно овладели заговорщики, под управлением нового штурмана быстро пошло вперед.

ГЛАВА XLVI. Все очень осложняется

Трусливое отступление Ванслиперкена не было замечено никем из его экипажа, все сначала полагали, что он наверху, между тем как лейтенант бежал в носовую часть и там скрылся не только от заговорщиков, но даже от своего собственного экипажа, крайне удивленного таким неожиданным вооруженным нападением в мирное время.

Все оружие хранилось внизу, в каюте командира, а каюта эта была теперь занята неприятелем, и даже в проходе был поставлен сильный караул.

— Ну, я, признаться, ничего понять не могу! — сказал Кобль. — В мирное время быть взятыми на абордаж! Да это настоящий разбой! И думается мне, что в этом деле Ванслиперкен не без греха.

— Да! — сказал Шорт.

— Как бы то ни было, но я не намерен сидеть здесь взаперти! Сколько бы их там ни было, все же их должно быть меньше, чем нас! Неужели мы не попробуем добыть оружия и сделать против них вылазку или открытое нападение?!

— Mein Gott, все оружие в каюте, у нас здесь одни штыки да пары три пистолетов! — сказал капрал.

— У нас есть ганшпуги! — воскликнул Билль Спюрей. — Давайте их сюда!

— Лучше подождем до утра! — заметил Кобль.

— Да! — сказал Шорт.

— Но что они могли сделать со шкипером? Он точно в воду канул, а собаку его выгнали из каюты!

Матросы принялись собирать и готовить оружие; решено было, как только рассветет, сделать нападение на караул в проходе у дверей каюты.

Тем временем Рамзай, Вильгельмина и иезуит, расположившись в каюте, нашли и вскрыли все депеши, ознакомились с их содержанием, и если бы не желание спасти своих друзей в Портсмуте и на острове, то Рамзай пошел бы прямо в Шербург. Но надо было успеть предупредить друзей, и потому он решил идти сперва к острову.

Все это время экипаж, устроив баррикаду из своих коек и гамаков и распределив между собой шесть пистолетов и 200 патронов, произвел атаку на стражу у дверей каюты.

Экипаж «Юнгфрау» первым открыл огонь и ранил одного из людей Рамзая. Те отвечали тем же, но за своею баррикадой матросы были неуязвимы.

Имея уже несколько человек раненых и боясь обессилить себя еще более, Рамзай решил покинуть каюту. Через верхние люки вытащили на палубу ящики с золотом, затем высадили Вильгельмину, и все бежали наверх, заперев решетки всех люков, у которых были расставлены вооруженные люди, которые не давали никому показаться вблизи решетки, целясь прямо в голову. Весь день куттер оставался на военном положении и даже ночью было сделано несколько попыток вырваться на палубу, но заговорщики не дремали.

Судно шло с свежим попутным ветром, искусно управляемое опытной рукой. Вся нижняя палуба была теперь во власти экипажа, но выйти наверх им не удалось. На следующее утро был уже в виду остров Уайт. Рамзай страшно спешил прибыть скорее к цели, так как ни он, ни Вильгельмина и никто из его людей не имели за все это время никакой пищи. Около полудня куттер подошел к Черному хребту.

Сначала Рамзай рассчитывал удержать за собою судно и перевезти на нем в Шербург всех своих единомышленников с острова и из Портсмута, но теперь это уже было невозможно: у него было шесть человек раненых, и он не мог отправиться в бухту на своем вельботе, оставив на судне недостаточное количество людей, чтобы отстоять его от экипажа. Таким образом, ему оставалось только снести в вельбот свои сокровища и вместе с Вильгельминой и со всеми остальными отправиться на остров и уже оттуда послать оповестить всех своих единомышленников в Порстмуте и предложить им собраться на остров — ожидать предстоящего нападения.

Принимая в расчет, что ветер неблагоприятный, и что куттер не скоро придет в Порстмут, можно было рассчитывать успеть предупредить вовремя своих порстмутских единомышленников. Но, — увы! — при отступлении из каюты забыты были на столе королевские депеши, которые, если бы были уничтожены, дали бы заговорщикам вполне достаточно времени для бегства во Францию, так как дубликаты этих депеш могли бы прийти в Порстмут не ранее, как через неделю. А так как их не захватили и не уничтожили, то Ванслиперкен тотчас по приходе в Портсмут должен будет представить их по начальству, а то уже распорядится арестовать всех упомянутых лиц и занять пещеры на острове.

Но теперь было делать нечего, и потому люди Рамзая под его руководством уложив ящики с золотом и своих раненых в вельбот, заняли свои места на балках и отчалили от судна, предоставив его воле судеб.

Экипаж вскоре заметил, что неприятель покинул судно, и поспешил выбежать на верхнюю палубу.

— Что же нам теперь делать? — спросил Кобль. — Смотрите, ребята, ведь они перерезали все винты и снасти! Экие негодяи!..

— Будет работки, сколько времени с этим провозимся! — заметил Спюрей.

— Кой черт, что они со шкипером сделали, за борт его бросили или с собой увезли?

— Да! — сказал Шорт.

— Mein Gott! Это хорошенькая история! — заметил капрал.

— За одно им спасибо, что они нас избавили от него! Надеюсь, что они его повесят!

— Mein Gott! Да! — подхватил капрал.

— Я бы хотел посмотреть, как его вздернут! — сказал Кобль.

— Теперь, когда его повесили, давайте, ребята, повесим и его пса! Ура!

— Я сейчас приведу его! — вызвался капрал.

— И ты посмеешь, негодяй! — заорал чей-то голос, — и Ванслиперкен с саблей наголо устремился на капрала.

Тот взял под козырек и встал навытяжку.

— Откуда черт его принес! — пробормотал Спюрей. Шорт только пожал плечами.

На этом и кончилось.

Приступили к исправлению снастей, но когда все было готово, сделался такой мертвый штиль, что куттер не мог двинуться с места. Только поздно вечером на другой день пришел он в Портсмут, а Ванслиперкен мог доставить свои депеши лишь на следующий день поутру.

Таким образом вышло, что, когда Ванслиперкен явился со своими депешами к командиру порта, все заговорщики были уже предупреждены и успели скрыться.

Лейтенант очень правдоподобно доложил, как его на пути окликнул вельбот, в котором, по его заявлению, находился якобы королевский посол, и как куттер взяла на абордаж какая-то вооруженная толпа, а его и весь экипаж загнали вниз, как они отстреливались и сопротивлялись и как, наконец, вытеснили пиратов из нижней палубы и принудили покинуть куттер, причем особенно лейтенант выставлял на вид свою распорядительность и энергичное сопротивление.

Командир порта распорядился немедленно окружить дом еврея Лазаруса, где никого, кроме старой кошки, не нашли, и приказал Ванслиперкену быть готовым принять на судно войска, чтобы в тот же день после полудня идти к острову Уайту, захватив с собой из доков три больших лодки для высадки солдат на остров, так как куттер не мог подойти близко к берегу.

Но оказалось, что приготовить войска для десанта не так-то легко и быстро, как полагал командир порта, а лодки в доке оказались все в неисправности. Хотя все рабочие занялись чинкой их, все же они не управились ранее следующего утра. Ванслиперкену было приказано высадить войска на берег, оказывая им возможное содействие, самому лично в качестве проводника сопровождать их и служить им прикрытием. Но, увы, никто не знал, где находились упомянутые в доносе пещеры.

В восемь часов утра следующего дня войска в составе 100 человек команды под начальством майора были посажены на куттер, но майор, находя, что на судне слишком большая теснота, приказал трем отрядам по 25 человек сесть на лодки, которые куттер и должен был буксировать за собой. После этого на палубе судна стало просторнее, и «Юнгфрау», наконец, вышла в море.

ГЛАВА XLVII. Письма Рамзая и удивление вдовы Вандерслуш

Сдав на руки Рамзаю ящики с золотом и заперев свою контору, синдик ван-Краузе поднялся наверх в свою гостиную и просил Вильгельмину прийти к нему, но та послала ему сказать, что она укладывается. Часов около половины одиннадцатого он еще раз послал звать ее, но ему доложили, что ее нигде не могли найти, а в комнате мингера Рамзая нашли письмо на имя синдика.

Мингер ван-Краузе тут же распечатал его и прочел:

«Дорогой и многоуважаемый сэр, не найдя пока совершено подходящее убежища для вашей дочери, я позволил себе увезти ее с собой на королевском куттере.А так как пребывание в обществе молодого мужчины может показаться и ей, и вам неудобным, то мы решили,прибыв в порт, тотчас же повенчаться, в чем заранее испрашиваю ваше прощение. Что же касается вас самих, то будьте безбоязненны: я надеюсь, что оправдал вас в глазах правительства и короля. Отвергайте всякого рода обвинения и действуйте смело, в сознании своей правоты. Надеюсь, что мы вскоре увидимся. Тогда я возвращу вам доверенные вами мне деньги и бумаги, а также и вашу дочь, которая горячо просит вашего благословения. Преданный вам по гроб

Эдуард Рамзай».

— Какой прекрасный молодой человек! — воскликнул мингер ван-Краузе. — Чтобы спасти мою честь, он увез ее с собой, а чтобы спасти ее репутацию, он женится на ней. Он спас меня и спас мои деньги! Какой чудный, какой редкий друг!

Почти одновременно с этим письмом, которое читал с таким умилением синдик Амстердама, лорд Альбемарль, игравший в карты с герцогом Портландским, также получил письмо с надписью: «крайне важное и безотлагательное». Но, очевидно, Его Светлость считал, что его карточная партия несравненно важнее и безотлагательнее, а потому, отложив в сторону письмо, герцог продолжал играть в карты. Время было уже далеко за полночь, когда он, окончив партию, вспомнил о письме и, отойдя немного в сторону, вскрыл пакет и прочел следующее:

«Лорд Альбемарль, хотя вы мой политический враг, но, отдавая полную справедливость вашей честности и вашему чувству справедливости, я обращаюсь к вам в этом письме с целью избавить правительство от печальной ошибки и снять с его совести осуждение невинного человека, вполне достойного всякого доверия и глубоко преданного Вильгельму Нассаускому и обличить подлого предателя. Мое имя Рамзай, и вы можете быть уверены, что в тот момент, когда вы получите это письмо, меня уже не будет в Голландии, а потому я могу вам теперь сказать всю правду: я прибыл в Амстердам на королевском куттере под командою лейтенанта Ванслиперкена, снабженный несколькими рекомендательными письмами к мингеру ван-Краузе, который, основываясь на этих письмах и считая меня ярым приверженцем Вильгельма Оранского и протестантской религии, принял меня в свой дом и относился ко мне, как к другу. При посредстве лейтенанта Ванслиперкена я получал копии или выдержки со всех государственных и королевских депеш, которые он вскрывал и вновь запечатывал подложными печатями. Но он делал это не только с государственными бумагами, а также и с моими письмами и оказался изменником и той, и другой стороны, несмотря на то, что получал от меня щедрое вознаграждение за свое предательство и нарушение присяги.

Сведения, какие имел мингер ван-Краузе, он получал от меня; я сообщал их ему, чтобы возбудить в нем доверие к себе и уверить в том, что я доверенное лицо при английском дворе, что мне и удалось. Мингер ван-Краузе никогда не знал меня с другой стороны и посейчас еще не знает, что я католик, якобит. Прилагаю дубликаты государственных депеш, сделанные собственной рукой Ванслиперкена, и надеюсь, что они докажут правоту достойного и уважаемого синдика, о которой вам свидетельствует хотя и католик, и якобит, и, если хотите, обвиненный в государственной измене, но во всяком случае не способный вам солгать. С глубоким уважением к вашей высокой личности и прямому, правдивому характеру остаюсь ваш покорный слуга».

Эдуард Рамзай».

— Это еще раз подтверждает мои подозрения! — сказал лорд Альбемарль

— Несомненно! Но что же вы думаете делать? Немедленно доложить об этом королю?

— Нет, король уже отошел ко сну. А синдик и остальные теперь все равно уже отведены в тюрьму. Мы дождемся завтрашнего утреннего доклада и тогда представим королю эти документы, — сказал лорд Альбемарль.

Порешив на этом, лорды последовали примеру своего повелителя и тоже отошли ко сну. А за час до того в Амстердаме были арестованы мингер ван-Краузе, державший себя с большим достоинством и удивительным спокойствием, но потребовавший, чтобы ему, как синдику города Амстердама, было оказано надлежащее уважение. Его другу Энгельбаку, являвшемуся по должности главного префекта арестовать его, показалось неприличным посадить синдика в тюремный каземат еще до решения его дела, по одному только подозрению, — и он арестовал его при Штадт-Хаузе. Кроме синдика, в доме его не было найдено никого, как и следовало ожидать; в доме иезуита также, а вдова Вандерслуш, только что загасившая свою свечу и начавшая сладко дремать, была разбужена стуком полицейского офицера в дверь. Приняв блюстителей порядка за нарушителей его, т. е. за гурьбу пьяных матросов, она приказала гнать их и собиралась снова заснуть еще крепче прежнего, но, — увы! — власти выломали дверь и вошли силой. Узнав, что ее требуют в Штадт-Хауз, вдова Вандерслуш, сообразив, что это, вероятно, для важных показаний против Ванслиперкена, стала поспешно одеваться, приказав Бабэтт попросить г. офицера в гостиную и подать ему бутылочку пива ее собственного изготовления.

— Я сейчас! Сейчас! Я вас не задержу, г. офицер! Вот теперь мы увидим, мистер Ванслиперкен, — говорила вдова, — теперь мы увидим!.. Попробуйте моего пива, г. офицер, оно, наверное, понравится вам… Все хвалят мое пиво… Да, г. Ванслиперкен, теперь-то мы посмотрим!..

Наконец она вышла и в сопровождении офицера и нескольких человек солдат направилась в Штадт-Хауз и была приведена к мингеру Энгельбаку, который в этот день или, вернее, в эту ночь был в весьма дурном расположении духа.

— Вот вдова Вандерслуш, мингер! — доложил офицер.

— Хорошо, ведите и ее туда же!

— Вести меня! Куда?

Но вместо ответа двое дюжих солдат подхватили ее под руки и привели к отворенной двери, у которой стоял третий солдат не менее внушительного вида.

Вдова увидела вымощенный каменными плитами пол и каменные стены обыкновенной тюремной камеры, но прежде чем успела что-либо спросить или сказать, ее втолкнули в эту неприглядную келью; дверь захлопнулась, — и она услышала, как щелкнул ключ в замке.

Теперь только ей стало ясно, что ее самое арестовали за государственную измену по доносу Ванслиперкена.

«Да неужели же это возможно? Неужели этот негодяй восторжествовал надо мной? — спрашивала она себя сотни раз, то ломая руки от злобы и отчаяния, то восклицая угрожающим тоном, — но мы еще посмотрим, г. Ванслиперкен, еще посмотрим!»

ГЛАВА XLVIII. Кампания против юбок

Прибытие Рамзая и его спутников было совершенно неожиданное, и часовые у пещер, полагая сначала, что это новая высадка с королевского судна, немедленно приняли все меры к обороне, заранее обдуманные на случай неожиданного нападения. Костлявый, который на этот раз стоял на часах с мушкетом в руках в короткой юбке, не прикрывавшей его тощих длинновязых ног, грозно окликнул: «Кто идет», — когда группа людей с ящиками на спине подошла тому месту, где спускалась лестница, которая теперь была убрана наверх.

— Друзья! — ответили снизу на оклик. — Скажите мистрисс Алисе, что прибыл Рамзай!

— Неужели это женщина, Эдуард? — спросила Вильгельмина, глядя на Костлявого.

— Ничего не могу сказать, я не имею удовольствия быть с ней знакомым

Между тем Костлявый доложил мистрисс Алисе и, вернувшись, отвечал:

— Проходи, Рамзай! Все благополучно! — и, сделав на караул своим мушкетом, одним прыжком очутился на нижней площадке и спустил лестницу.

Как только Рамзай с Вильгельминой поднялись наверх, все наличные силы были употреблены на то, чтобы как можно скорее внести в пещеры ящики с золотом. Рамзай представил Вильгельмину леди Барклай и рассказал о всем случившемся и о том, чего следовало ожидать. Нельзя было терять ни минуты времени, и Нанси Корбетт была немедленно откомандирована в Портсмут — предупредить всех живущих в этом городе друзей и единомышленников о грозящей им опасности и пригласить всех собраться на остров, в пещеры, для общей обороны. Нанси в ту же ночь прибыла в Портсмут, и всю ночь якобиты по двое, по трое и в одиночку перебирались все в женском платье в лодках рыбаков и перевозчиков, кто с раками, кто с овощами, кто с другими товарами на остров. К рассвету все до единого покинули город.

В селении Райд их ожидала Могги Салисбюри, которой одной была знакома дорога в пещеры; под ее предводительством отдельными группами в несколько человек потянулись заговорщики через весь остров к Черному хребту.

В числе этих переодетых женщинами людей были и те двадцать отчаянных молодцов, которые скрывались постоянно в доме Лазаруса, людей, готовых на все по первому слову тех, кому они служили. Тотчас по прибытии и всех остальных единомышленников на вершины Черного хребта пошли самые энергичные приготовления к серьезной осаде. Всем распоряжался Рамзай, так как сэр Роберт был на том берегу, и никто не знал, когда он опять будет сюда. Экипаж его шлюпа удвоил бы силы защитников пещеры или же дал бы возможность всем находящимся на острове якобитам переправиться, если представится удобный случай, на тот берег, прежде чем войска успеют атаковать их неприступную крепость. Нанси, как известно, не была заподозрена в государственной измене и потому осталась в Порстмуте наблюдать за действиями неприятеля, как она выражалась.

Куттер благодаря всевозможным задержкам прибыл лишь на второй день поздно вечером, — и Ванслиперкен явился с донесением и депешами к командиру порта только на следующее утро. Тогда началась суета и приготовление к походу на якобитов, а в это-то время, пользуясь всеобщей сутолокой, Нанси втиралась всюду и поспевала повсюду. Ей без труда удалось узнать, какая именно части войск будут отправлены на остров, кто ими будет командовать, что предполагается сделать и как действовать. При этом у нее явилась блестящая мысль, которую она тотчас же применила к делу. Пробравшись на полковой двор, она столкнулась с сержантом Таннером, знакомым ей.

— Правда ли, сержант, что вы собираетесь в поход?

— Да, мистрисс Корбетт, и мне приказано отправляться в числе участвующих.

— С чем вас могу поздравить! Вы всех сразите и победите! Ха! Ха! Ха!.. А знаете, против кого вы идете сражаться?

— Против кого? Против контрабандистов, горсти отчаянных парней, головорезов!

— Против контрабандистов! Да на острове нет ни одного контрабандиста! Ха, ха, ха! Там находятся одни только женщины. Славный поход против юбок! Ха! Ха! Ха! Целый отряд солдат, сержантов, капралов, обер-офицеров, лейтенант, майор, — все это отправится воевать с юбками… Да все вас теперь будут звать женоубийцами!

— Да неужели вы говорите правду, Нанси? — сказал слышавший весь этот разговор лейтенант Диллон.

— Клянусь честью, там одни только женщины! Посмотрим, кто будет лучше драться, солдаты или бабы! Смотрите, не осрамитесь перед женщинами; они там все, говорят, отчаянные!

— Как это неприятно! Я не позволю своим людям стрелять по женщинам! Это ни на что не похоже!.. Будь это воплощенные дьяволы, все же это женщины!.. Но, если не ошибаюсь, там должны быть и мужчины, те, что покинули куттер и пристали к острову! — заметил лейтенант.

— С 46-ю ящиками золотой монеты, да?! Но неужели вы думаете, что они будут дожидаться, когда вы отнимите у них это золото? Еще вчера в ночь эти люди на своей лодке переправились на тот берег, увезя с собой свои драгоценности, и теперь все, вероятно, благополучно прибыли в Шербург. Я это знаю из письма одного из этих людей, который писал об этом своей милой, приглашая и ее переселиться во Францию. Однако я здесь заболталась, мне пора и идти! Прощайте, женоубийцы! Ха! Ха! Ха!

Лейтенант передал услышанное от Нанси и другим офицерам, наконец это дошло и до командующего отрядом майора. Он был крайне раздосадован и немедленно отправился объясняться с адмиралом.

— Действительно, — сказал адмирал, — и в депеше говорится, что там одни женщины!

— В таком случае мы не дождемся от этой экспедиции ни славы, ни чести, — заметил майор.

— Зато за вами останется слава исполнения данного вам начальством предписания, майор Линкольн, — сказал адмирал, — а для доброго солдата и этого немало!

Майор ничего не ответил и удалился, весьма недовольный и раздосадован «Сражаться против женщин, да это позор!» — думал он. То же думали и его подчиненные и весь экипаж, когда узнали, что им предстоит стрелять по женщинам и воевать с дамами. Общее недовольство замечалось среди людей; почти все уверяли, что не станут стрелять в женщин.

После всего вышесказанного весьма понятно, что ни солдаты, ни экипаж куттера не намерены были проявлять особенного усердия при осаде Черного хребта и его пещер. Нанси, весьма довольная тем, чего ей удалось достигнуть в ночь, вернулась в пещеру; в ту же ночь прибыл и сэр Роберт со своими людьми, что было чрезвычайно благоприятно для обитателей пещер. Шлюп и лодка Рамзая были втащены на скалы и запрятаны в ущельях, а на следующее утро часовые, расставленные на вершине хребта, донесли, что куттер уже в виду.

Нанси подошла к сэру Роберту и сообщила ему о том, что она сделала, прибавив, что всего благоразумнее было бы нашим защитникам пещеры переодеться в женское платье, так как этим способом они скорее освободятся от врага, чем своими мушкетными выстрелами.

Сэр Роберт, признав эту мысль резонной, созвал всех мужчин и объяснил им, в чем дело, после чего все мужское население пещеры превратилось в женщин; другого наряда, кроме юбок, косынок и платков, не было и в помине.

ГЛАВА XLIX. Атака окончательно отбита

Около часа пополудни войска были посажены на шлюпки и под предводительством майора Линкольна двинулись к острову, где и высадились спустя четверть часа на берег. Увидав запрятанные лодки контрабандистов, солдаты несколько приободрились, рассчитывая не без основания, что, вероятно, в пещерах не одни женщины, а есть и несколько человек мужчин.

Очутившись на нижней площадке, непосредственно под той, которая служила площадью перед пещерой, войска нигде не могли найти дороги; всюду кругом стояли отвесные скалы.

— Стой! — скомандовал майор, видя, что нет никакой возможности идти дальше.

Битый час проискали они хода к пещере и не нашли нигде. Тогда майор и подчиненные ему офицеры решили, что они могут без всякого кровопролития вернуться обратно. Все обошлось бы благополучно, если бы в тот момент, когда солдаты садились на шлюпки, чтобы вернуться на судно, Могги Салисбюри, исполнявшая в это время должность часового, не вздумала в качестве знамени поднять на шест пеструю женскую юбку и тем не выдала, где именно находится пещера. Один из солдат, увидев импровизированный флаг, указал на него своему начальнику, который после этого не счел себя в праве отступить и вернулся обратно, чтобы атаковать пещеру, как ему было предписано. Войска снова стали взбираться наверх по скалам. Могги с ружьем на плече мерным шагом расхаживала по краю обрыва; ее вскоре заметили снизу, и по всей линии войск прошел шепот. Когда майор выступил вперед, она вскрикнула:

— Эй, солдаты, что вы здесь делаете? Уходите вон подобру-поздорову, не то я вам всажу пулю в куртку!

— Мы не желаем делать вам зла, добрая женщина, но вы должны сдаться!

— Сдаться! — воскликнула Могги. — Кто смеет говорить о сдаче? Эй, подымите наш флаг! — и женская сорочка взвилась на флагштоке.

Солдаты громко засмеялись.

— Но, голубушка, мы должны исполнить предписание нашего начальства! — продолжал майор.

— А я должна исполнять предписание своего! — возразила Могги. — Эй, вызовите сюда гвардию!

Минуту спустя целый батальон женщин с ружьями на плече, под предводительством маленькой Лилли, появился на краю обрыва.

— Клянусь честью, это слишком забавно! — сказал майор, — я, право, не знаю, что нам делать.

Полагая, что по ту сторону хребта есть доступ к пещере, майор двинул туда свои войска с намерением разыскать этот проход и так или иначе положить конец этим военным действиям.

— Попрошу удалиться, — сказал Костлявый, сменивший теперь Могги на часах, — не то я буду стрелять!

Однако, невзирая на угрозу, майор двинулся дальше. Тогда Костлявый спустил курок, и майор упал.

— Черт бы ее побрал эту бабу! — воскликнул лейтенант Диллон, подоспев к своему начальнику, — вы ранены, майор?

— Да, я не могу шевельнуться! Идите дальше, лейтенант!

В этот момент раздался другой выстрел, от которого упал сержант.

— Гром и молния! Что же нам делать?

На выстрелы выбежал из пещеры целый отряд контрабандистов, переодетых женщинами, в юбках и чепцах; и выстрелы посыпались как горох. Солдаты валились как мухи, не имея даже возможности стрелять по неприятелю, который, находясь над самой их головой, скрывался в скалах и за камнями. Сначала солдаты отказывались стрелять по женщинам, но когда увидели падавших кругом убитых и раненых товарищей, то и сами стали отвечать на неприятельский огонь, но в это время уже более половины их выбыло из строя.

Матросы, не видя из-за ехал, насколько сильно пострадал отряд майора, и находясь в отдалении, чтобы служить прикрытием или резервом на случай надобности, хотя и стреляли, но не целясь, просто зря, для того лишь, чтобы исполнить команду.

Между тем майор был убит. Лейтенант Диллон тяжело ранен, и команду принял на себя совершенно молодой, неопытный офицер.

— Что вы скажете про такое сражение с женщинами, сержант Таннер? — спросил один из команды. — Ведь у нас выбыло более двух третей народа!

— Мы потеряем и остальных, прежде чем найдем ход в эту проклятую пещеру! Это просто позор всему полку, это дело! Лучше бы убили! — сказал сержант. — Нас малые ребята засмеют!

Между тем Рамзай приказал мужчинам стрелять по команде куттера, служившей прикрытием, и по матросам, находившимся при шлюпках. Стоя на берегу, те были все на виду, тогда как команда Рамзая скрывалась за камнями и за скалами.

В несколько минут на экипаже «Юнгфрау» было перебито более половины людей. Ванслиперкен, метавшийся все время из стороны в сторону, ища надежного местечка и нигде не находя его, приказал снести раненых в его шлюпку и, захватив с собой еще двоих матросов, отправился на куттер за снарядами, как он объявил, предоставив весь остальной экипаж самому себе.

— Я так и знал, что ему тут жарко покажется! — заметил Билль Спюри.

— Да, — сказал Шорт и упал, раненный пулей в бедро.

Один за другим падали матросы, раненые или убитые, но никто не покидал своей опасной позиции, а солдаты, оставшись без начальства, так как и молодой офицерик выбыл из строя, рассеялись, как овцы между скалами, стараясь спрятаться от выстрелов. Из ста человек посланного в эту экспедицию отряда уцелело едва человек 20; что касается матросов, то они были перебиты и почти все до одного получили более или менее серьезные раны.

Томительный зной вызвал мучительную жажду у здоровых и в еще большей степени у раненых; победители и побежденные одинаково измучились.

— Пора, сэр Роберт! Их почти никого не осталось. Один смелый шаг, — и все мы спасены!

— Да, Рамзай! Ребята, долой бабье платье, подпоясывай свои сабли и готовь пистолеты за поясом! Кто здоров — за мной!

Через несколько секунд 40 человек бодрых, отважных мужчин стояли наготове. Спустили лестницу, и все они проворно сбежали по ней вниз к лодкам, захватили их и направились к куттеру, неподвижно лежавшему в дрейфе.

ГЛАВА L. План сэра Роберта и его осуществление, торжество якобитов

Главною трудностью в данном положении якобитов был недостаток в судах для переправы всех единомышленников сэра Роберта на французский берег. Переправляться отдельными партиями было совершенно невозможно, а шлюпа контрабандистов и десятивесельного катера Рамзая было, конечно, недостаточно для того, чтобы вместить всех собравшихся на Черном хребте.

Ввиду этого план сэра Роберта состоял в том, чтобы воспользовавшись поражением, которое потерпел от них совершенно обессиленный враг, отбить у него куттер и на нем переправить всех своих единомышленников в Шербург, переправить разом, со всем их имуществом, наиболее ценным, а затем предоставить пещеру в руки врага. Итак, зная, что теперь их женам и дочерям и невоинственной части якобитов не может грозить серьезной опасности от этой рассеянной горсти солдат и нескольких человек уцелевших матросов на берегу, вооруженная толпа в 40 человек заговорщиков кинулась к лодкам. Оставшаяся на куттере часть экипажа «Юнгфрау» заметила это движение неприятеля и поспешила уведомить о нем Ванслиперкена, который, чтобы не подвергать свою драгоценную жизнь опасности, ушел в свою каюту. Теперь он вышел на палубу и видел, как неприятель, завладев лодками, направился к куттеру.

— Они собираются нас атаковать, сэр! — сказал Кобль, оставшийся за старшего на куттере в отсутствие Ванслиперкена и потому уцелевший.

Ванслиперкен побледнел как полотно: он увидел на носу первой лодки Рамзая с саблей наголо.

Экипаж куттера, ослабленный теперь донельзя потерею большей половины своих людей, едва ли мог противостоять якобитам, но Кобль, Янсен и капрал старались приободрить их.

— Эх, черт побери, ребята! Да дайте же вы нам хоть разок их угостить порядком! — кричал, воодушевляясь, Янсен.

— Mein Gott, да! — поддерживал его капрал. Но Ванслиперкен вскочил, как ужаленный.

— Это будет совершенно бесполезно! — кричал он. — Их трое против одного! Это бесполезно — губить жизнь. Мы не можем себя отстоять, мы должны сдаться. Да! Идите все вниз, все! Слышите? Вы должны исполнять мои приказания!

— Да, и также донести о них адмиралу! — пробормотал Кобль. — Я пятьдесят лет служу в королевском флоте и еще никогда не слыхал такого приказания!..

— Капрал ван-Спиттер, я приказываю вам идти вниз, — горячился Ванслиперкен, — я командую этим судном!

— Mein Gott, да! — сказал капрал и, повернувшись с невозмутимым спокойствием, пошел вниз.

Это повиновение капрала чрезвычайно смутило остальных; некоторые последовали за ним, но Кобль и Янсен продолжали оставаться наверху.

— Да, я и сам теперь вижу, что это бесполезно, но вниз не уйду! — упрямо твердил Кобль и, бросив свой тесак, хмуро поплелся на бак; другие последовали за ним; только Янсен все еще колебался.

Кобль оглянулся на него, выхватил у него из рук тесак и швырнул его за борт, как раз в то время, когда причалили шлюпки.

— Черт побери! — воскликнул Янсен, скрестив на груди руки.

В этот момент на палубу ворвалась гурьба якобитов с Рамзаем во главе. Заметив, что люди стоят, ничего не предпринимая против них, Рамзай поспешил остановить своих, устремлявшихся вперед с оружием в руках.

Ванслиперкена нигде не было видно, он убежал в свою каюту и заперся в ней.

— Я очень рад, ребята, что вы не пробуете отстаивать своего судна против силы, вчетверо большей вашей! Это было бы бесполезным безумием, тем более, что я не намерен причинять вам ни малейшего зла! — начал Рамзай, обращаясь к экипажу «Юнгфрау». — Но вы должны теперь идти вниз и предоставить палубу в полное наше распоряжение. Если кто-нибудь из вас желает взять ваши шлюпки и отправиться на берег за ранеными товарищами, то мы не будем этому препятствовать. Берите шлюпки и отправляйтесь с Богом!

— Очень вас благодарим, сэр, за это разрешение, а куттер останется в вашем распоряжении, и мы не будем стараться вновь завладеть им. Не так ли, ребята? — сказал Кобль, — вы обещаете не препятствовать им?

— Обещаем! — послышались голоса.

— Ну, а теперь живо на шлюпки! Надо наших-то поскорее сюда доставить, кто еще жив остался! — заявил Кобль.

Дик Шорт да еще 10 человек из экипажа «Юнгфрау» были перевезены товарищами на судно, остальные же убитые или успевшие уже умереть были оставлены на берегу.

Оставив часть своих людей на куттере, Рамзай и сэр Роберт вернулись на остров покончить расчеты с горстью уцелевших солдат. Выйдя на берег, Рамзай выкинул белый флаг на конце штыка.

— Сержант Таннер, — сказал один из солдат, — смотрите, вон белый флаг!

— Аа, ну, я очень рад; ведь их двое против одного! Да и они здесь дома, а мы как в глухом лесу! Я выйду к ним навстречу!

— Вы понимаете, сержант, что мы могли бы принудить вас сдаться или перебить всех до последнего, — проговорил Рамзай, — но не хотим лишних человеческих жертв. К чему эта лишняя кровь! Ведь вас и так слишком много убыло! Вы присланы сюда с предписанием овладеть этой пещерой! Мы предоставим вам овладеть ею, если вы согласитесь сейчас удалиться немного отсюда и позволите беспрепятственно посадить на куттер всех наших. А как только мы будем вне опасности от преследования, мы предоставим лодки в ваше распоряжение, и вы будете иметь возможность увезти ваших раненых. Пока же, если вы согласны на эти условия, соберите их там у берега и окажите им посильную помощь! — сказал сэр Роберт. — Согласны вы на это?

— Да, согласны! Это решено, говорю я за себя и от имени всех моих товарищей; я теперь остался за старшего! — отвечал сержант. — Эй, ребята, стройся, складывай оружие! — скомандовал он, и солдаты охотно повиновались ему, сознавая всю невозможность сопротивления.

Пока шли переговоры, вся кладь и ящики с деньгами были приготовлены; теперь десятки рук разом взялись за дело, и в какие-нибудь полчаса первая партия якобитов прибыла на куттер, куда незадолго перед тем Кобль успел перевезти своих раненых. Вскоре стали прибывать с острова и остальные якобиты; когда последняя партия готовилась отчалить от берега, сэр Роберт обратился к сержанту и, указав ему на спущенную лестницу, предложил овладеть пещерой, добавив, что там найдется, чем вознаградить себя за труды. Но сержант осведомился только, найдется ли там вода, так как раненые умирали от жажды.

Рамзай принял последнюю партию эмигрантов-якобитов на судно, а лодки, как было обещано, отослал с некоторыми матросами «Юнгфрау» на остров для перевозки раненых солдат в Портсмут. Затем сэр Роберт приказал взломать дверь каюты и вытащить из нее запрятавшегося там Ванслиперкена, после чего каюта была предоставлена в распоряжение леди Алисы, Лилли и Вильгельмины; а Ванслиперкена привели наверх.

ГЛАВА LI. Казнь двух главных действующих лиц этого романа

Двое из людей сэра Роберта Барклая вытащили Ванслиперкена наверх. Все из экипажа «Юнгфрау», кто только мог стоять на ногах, поспешили следом за ним наверх, чтобы видеть, что из этого будет.

Когда лейтенанта привели и поставили перед сэром Робертом, ноги под несчастным подкашивались, губы дрожали, и сам он был бледен как мертвец.

— Вы были одним из нас, вы получали от нас деньги и обманывали ради них ваше правительство! — начал сэр Барклай, обращаясь к Ванслиперкену, — Но этого предательства и измены вам показалось мало, и вы позволили себе сделать то же самое и по отношению к нам! Между тем мы предупреждали вас, что за всякую подобную попытку вас ожидает смерть! Невзирая на это, вы предали нас. За это вас ожидает обещанное вам возмездие. Вы должны умереть.

— Я, умереть? Нет!.. Я не готов к смерти!.. Я не хочу умирать!.. — взмолился Ванслиперкен, кидаясь на колени. — Пощадите, Бога ради, пощадите! Мистер Рамзай, скажите вы хоть одно слово за меня!..

— Я могу сказать в утешение только то, — отвечал тот, — что если мы не повесим вас теперь, то вам все равно не миновать виселицы в Портсмуте, так как я передал вашему правительству все выдержки и копии с королевских депеш, которые вы передавали мне, и вы осуждены на повешение и ими, как и нами. А так как вы теперь в наших руках, то мы и оставим за собой первенство в этом деле!

— О, Боже мой! — воскликнул Ванслиперкен, упав лицом на палубу.

— Как изменник своему правительству и как изменник по отношению к нам, вы подлежите одинаково смерти через повешение, — продолжал сэр Роберт. — Итак, готовьтесь умереть! Даю вам пятнадцать минут для того, чтобы вы могли примириться с Богом.

— Ребята, — сказал Рамзай, — подите, отыщите веревку и приготовьте, что надо!

Пока несколько человек возились с приготовлениями для повешения Ванслиперкена, как раз против той мачты, на которой для него виселицу, какая-то долговязая женщина готовила другую виселицу.

Сэр Роберт стоял все время с часами в руках и следил за движением стрелок.

— Вам остается еще пять минут времени, сэр! — проговорил он наконец.

— Пять минут! — воскликнул Ванслиперкен, вскочив на ноги. — Пять минут! Всего только пять минут. Нет! Погодите! У меня много золота, очень много, я могу купить себе жизнь… Возьмите его и пощадите меня!..

— Целые горы золота не могли бы спасти вас! — мрачно ответил Барклай.

— О-о… Кому же я оставлю все свое золото?! Надо расстаться с ним! Как это ужасно!..

— Надеть ему петлю на шею! — приказал Барклай. — Вам остается еще 2 минуты, сэр!

Капрал ван-Спиттер, который, как известно, был любитель всякого рода пыток и казней, собственноручно накинул петлю на шею Ванслиперкена.

В этот момент долговязая женщина появилась наверху ступени лестницы, волоча за собой на веревке Снарлейиоу, упиравшегося изо всех сил. С помощью Джемми Декса виселица для собаки была теперь тоже готова, и на шею ненавистному всем псу накинули петлю.

При виде Снарлейиоу Ванслиперкен разом забыл о всем; он только и видел ее, только и думал о ней…

— Моя собака! — воскликнул он душу раздирающим голосом, — Женщина, оставь мою собаку! Как ты смеешь дотрагиваться до нее!

Вдруг женщина быстрым движением сорвала с себя чепец и платок, окутывавший ее стан и плечи, и повернулась лицом к лейтенанту.

— Костлявый! — воскликнул в один голос весь наличный экипаж «Юнгфрау».

— Боже милосердый! Боже правый!.. Пощади! Помилуй! — восклицал, не помня себя от ужаса, Ванслиперкен.

— Как вижу, вы теперь узнали меня, сэр! — насмешливо произнес Костлявый.

— Неужели море отдает назад свои жертвы? Разве мертвые воскресают? — лепетал совершенно обезумевший Ванслиперкен.

— Нет, я никогда не умирал и никогда не утопал благодаря той диете, на которой вы всегда держали меня. А так как вас теперь, как вижу, сейчас повесят, то я, как добрый христианин, от души прощаю вас, но только при условии, если вас повесят, не иначе!

Ванслиперкен, понявший теперь, что Костлявый каким-то чудом спасся, несколько ободрился и пришел в себя.

— Если ты меня прощаешь, прошу тебя, не истязай и не мучь моей собаки! — сказал он.

— Вам-то я готов простить, так как вы как будто христианин, а если и не христианин в самом деле, то все же крещеная человеческая душа! — отвечал юноша. — Но собаке этой я не могу простить; у нас с ней длинные счеты, и надо их, наконец, свести раз навсегда, а потому, когда вас вздернут тут, я вздерну там. Это так верно, как и то, что я стою здесь.

— О, пощадите! Сжальтесь над бедной собакой! Сжальтесь ради всего святого! — молил Ванслиперкен, совершенно забывая о своей судьбе и тревожась об участи своей возлюбленной собаки.

Между тем, время, назначенное сэром Робертом, давно уже прошло, но он не хотел еще прерывать этой любопытной сцены.

— Довольно! — промолвил он, наконец. — Пора!

— Ну, Джемми, не зевай! — скомандовал почти одновременно Костлявый, держа обеими руками собаку на весу.

— Одну минуту! Бога ради!.. Прошу у вас всего только еще одну минуту — воскликнул Ванслиперкен с рыданьем в голосе.

— На что? — угрюмо спросил сэр Роберт.

— Чтобы поцеловать в последний раз мою собаку! — сказал Ванслиперкен с рыданьем.

Как ни забавно было это желание, но в словах Ванслиперкена было столько потрясающе трогательного, что никто из присутствующих не рассмеялся, и на всех этот сердечный порыв такого человека, как Ванслиперкен, произвел потрясающее впечатление. Это сердечное чувство, не имевшее ничего общего с низменными побуждениями этой черствой и подлой души, точно яркий солнечный луч, пролилось отрадным светом на закат этой недостойной жизни.

Сэр Роберт утвердительно кивнул головой, и Ванслиперкен с петлей на шее направился к тому месту, где Костлявый держал в руках его собаку; склонившись над ней, несчастный стал порывисто и горячо целовать ее в голову, в морду, в ее окривевший глаз.

— Довольно! — сказал сэр Роберт.

Но Ванслиперкен как будто забыл о себе; он думал только о своей собаке, не спускал с нее глаз, и собака тоже смотрела на него. С минуту их оставили в этом положении, затем сэр Роберт Барклай подал знак, и двое приговоренных были разом вздернуты на мачте куттера. Так окончили свою жизнь один из величайших негодяев и одна из сквернейших собак, когда-либо существовавших.

Оба эти существа при жизни заслуживали виселицы, и смерть не разъединила их: они не пережили друг друга. Судя по рукописным документам якобитов, эта двойная казнь произошла 3 августа 1700 г.

ГЛАВА LII. Из Портсмута в Шербург, а оттуда в Амстердам

Мало кто из людей не примиряется даже с самым заклятым своим врагом после того, как этот последний перестал принадлежать к числу живых; смерть примиряет все! И никто из присутствующих не мог теперь смотреть без содрогания на предсмертные муки Ванслиперкена. Но один человек изо всей этой толпы ни разу даже не взглянул в ту сторону, его занимал исключительно только Снарлейиоу, его естественный враг, как он говорит, это исчадие ада, это дьявольское отродье, не раз возбуждавшее даже в нем самом суеверный страх.

— Наконец-то, — со вздохом облегчения промолвил Костлявый, — наконец-то я тебя сжил со света, и на этот раз ты уж не оживешь и не вернешься сюда смущать нас! Говорят, что у кошек девять жизней, ну, а у этой собаки их было по меньшей мере девятнадцать!

В продолжение четверти часа, пока тела повешенных болтались на виселицах, на палубе куттера царила мертвая тишина. Налетел ветерок и зарябил поверхность воды легкою рябью. Это было настолько важно для якобитов, что нельзя было терять ни минуты. Сэр Роберт собрал вокруг себя всех людей экипажа «Юнгфрау» и заявил им, что намерен немедленно отправиться с их судном в Шербург, высадить там всех своих и выгрузить их имущество, после чего он предоставит им вернуться в Портсмут. Единственное требование, какое он теперь предъявлял к ним, это чтобы все они были спокойны и покорны во время пути, на что Кобль от имени всего экипажа отвечал, что им довольно трудно было бы бунтовать при данных условиях, когда контрабандистов впятеро больше, чем матросов, кроме того, они не питают к ним никаких враждебных чувств. И хотя они, конечно, сожалеют о случившемся, так как многие из их товарищей пострадали и поплатились жизнью, но это дело военное; они нападали по приказанию начальства, а теперь, когда их разбили, победители вольны делать с судном, что им угодно; в Портсмут они еще всегда успеют вернуться.

— Ну, а теперь, ребята, перережьте эту веревку и спустите труп в море! — докончил сэр Барклай.

— Только эту пусть не перерезают! — запротестовал Костлявый, — я ей еще не доверяю, этой чертовой собаке! Нет! Джемми, притащи сюда балласт, да потяжелее! Я привяжу его ей на шею и только тогда успокоюсь, когда спущу ее на самое дно!

Джемми исполнил просьбу: трупы были спущены в море.

— Ну, теперь я надеюсь, что она никогда не будет больше кусать меня, хотя, конечно, как знать!.. А теперь пойду-ка я вниз и оденусь, как подобает доброму христианину, который родился не для того, чтобы носить юбки! — проговорил Костлявый.

Теперь, когда все следы казни были уничтожены, женщины вышли на палубу, а некоторые из отцов иезуитов, оказавшиеся искусными хирургами и врачами, осмотрели раненых, сделали всем перевязки и успокоили их товарищей, объявив, что смертельных ран нет ни одной.

— Все вы будете плясать у капрала на свадьбе! — весело сказал Кобль, обращаясь к раненым. — Только обидно, что нам нельзя будет пойти из Шербура в Амстердам, вместо того чтобы идти в Портсмут.

— Mein Gott! Да, это очень обидно! — подтвердил капрал и отправился отыскивать Рамзая, которому рассказал свой роман со вдовой Вандерслуш и о том, как она была во дворце в Гаге с доносом на Ванслиперкена, как бы он и весь экипаж теперь желали отправиться в Амстердам, где его ждет невеста, вместо того, чтобы идти в Портсмут.

Это было как раз кстати для Рамзая, который теперь только и думал о том, как бы отправить письмо к мингеру ван-Краузе, чтобы успокоить его относительно судьбы его дочери, и потому он тотчас же дал капралу обещание, что они могут отправиться прежде в Амстердам, а там, смотря по обстоятельствам, идти в Портсмут или не идти.

— Об этом я позабочусь! — сказал Рамзай. Капрал почтительно взял под козырек и, повернувшись на каблуках, поспешил на бак — объявить всем эту приятную новость.

— По этому случаю, Джемми, спой нам что-нибудь, как бывало! Без твоих песен точно и веселья на судне не стало! — сказали бывшие товарищи Джемса Салисбюри, и тот по обыкновению не заставил себя просить.

После него пели и другие, кто умел, а так как большая часть жилого помещения была отведена под раненых, под женщин и детей, то остальные пассажиры судна собрались на верхней палубе; песни и беседы тянулись до утра. На рассвете куттер вошел в гавань Шербура. Когда явившиеся на судно французские офицеры удостоверились, что это был английский куттер, то заявили, чтобы он немедленно уходил, но на строгом исполнении этого заявления власти не особенно настаивали, так что дали сэру Роберту и его единомышленникам полную возможность высадиться и перевезти на берег все свое имущество, после чего, по просьбе Рамзая, французское правительство изготовило такого рода депешу: «В Шербург прибыл отбитый какими-то неизвестными людьми, успевшими с него бежать, английский куттер, который не был принят французскими властями, так как такого рода поступок мог показаться неприятным английскому правительству. Вверив упомянутый куттер одному из своих офицеров, французское правительство, зная, что его величество король находится в данное время в Гаге, препровождает ему это судно с выражением глубокого сожаления о случившемся.»

Как только сэр Роберт и все его единомышленники со всем их имуществом покинули судно, явился французский офицер с вышеприведенной депешей, капрал ван-Спиттер получил письмо Рамзая к мингеру ван-Краузе, и «Юнгфрау» тотчас же снова вышла в море, держа путь на Амстердам. На третьи сутки поутру куттер благополучно прибыл к месту назначения и бросил якорь на своем обычном месте стоянки.

ГЛАВА LIII. Все устраивается ко всеобщему благополучию и удовольствию

Французский офицер, прибывший на куттере с депешей от своего правительства, немедленно отправился в Гагу и был принят лордом Альбемарль, затем представлен самому королю.

— Мы постараемся в свою очередь отблагодарить французское правительство за это доказательство доброго к нам расположения, — сказал король в ответ на депешу и разъяснения офицера, — а пока вы, лорд Альбемарль, позаботитесь о том, чтобы этому джентльмену был оказан надлежащий прием!

Когда же молодой офицер откланялся, Вильгельм переглянулся с своим любимым советником, проговорив:

— Прикажите повнимательнее следить за этим французом: эта излишняя любезность французского правительства мне не особенно нравится. Это опять какие-нибудь новые козни!

Не прошло получаса с момента, когда «Юнгфрау» бросила якорь, как Кобль и капрал съехали на берег. Их первым долгом было явиться местным властям и испросить у них распоряжения о размещении раненых по госпиталям, что и было сделано в этот же день. Затем они отправились ко вдове Вандерслуш, которая без дальнейших объяснений была выпущена из заключения на другое утро и теперь вдвойне торжествовала, узнав от возлюбленного капрала о том, что труды ее и страдания не пропала даром, и что Ванслиперкен повешен, а также и его собака.

— Теперь мы можем хоть завтра повенчаться! — воскликнула вдова.

— Mein Gott! Да, даже сегодня!

— Ну, нет, нет, не сегодня! — запротестовала она, и затем, по общему соглашению, решено было отложить свадьбу до выздоровления раненых, которые все должны были присутствовать на пиршестве владелицы Луст-Хауза.

После этого вдова Вандерслуш подробно рассказала капралу и Обадиа Коблю о том, как ее ночью схватили и бросили в тюрьму, и как на следующее утро и ее, и мингера синдика ван-Краузе выпустили, как на рассвете озлобленная и возмущенная мнимой изменой толпа разграбила, разорила и сожгла дом синдика, и как потом, когда он был объявлен ни в чем не повинным, так же толпа с триумфом несла его на руках по улицам города, как на следующий за тем день синдик был торжественно принят королем на особой аудиенции, и как король предложил ему занять прежнюю должность, но синдик, обиженный столь несправедливым обращением, отказался от этой должности, которую принял на себя его приятель и товарищ, мингер Энгельбак.

Выслушав все это, капрал вспомнил, что должен передать письмо Рамзая мингеру ван-Краузе, о котором он чуть было не забыл. Но осторожная вдовушка не отпустила капрала, а послала письмо с Бабэтт, которая доставила его мингеру ван-Краузе, не возбудив ни в ком подозрения.

Ван-Краузе был очень обрадован письмом Рамзая и даже не особенно удивился, узнав, что его зять — якобит и католик; нанесенное ему Вильгельмом III оскорбление так уязвило его, что он сильно охладел к своей партии.

Он покинул Амстердам и поселился в Гамбурге, став совершенно безучастным к тому, кто правит в Англии, Вильгельм ли Оранский или Яков Стюарт.

Рамзай, женившись на Вильгельмине, тоже стал менее горячим сторонником якобитских интересов, так как благодаря своей женитьбе сделался богатым человеком и поселился вместе с своим тестем в Гамбурге. Вследствие всего этого якобиты не стали более его тревожить, не считая нужным впутывать в свои заговоры.

Тем временем на «Юнгфрау», потерявшую своего командира с большею половиною экипажа в госпитале, надо было назначить нового командира, на что потребовалось около месяца срока; по истечение этого времени, еще до прибытия нового командира, все пострадавшие в схватке с контрабандистами уже выписались из лазаретов, и свадьба вдовы Вандерслуш с капралом ван-Спиттером была отпразднована с необычайным торжеством; весь экипаж «Юнгфрау» от мала до велика пировал всю ночь до утра на счет содержательницы Луст-Хауза. Но ни капрал, ни вдова не расщедрились на угощение, а только предоставили своим гостям истратить возможно больше денег в честь этого торжества. Надо, кстати, заметить, что никогда еще экипаж «Юнгфрау» не расходовал столько денег в Луст-Хаузе вдовы Вандерслуш, как в это пребывание свое в Амстердаме, а между тем никто из них уже несколько месяцев не получал казенного жалования, — и странно, что самым сильным богачом был, по-видимому, Костлявый, затем капрал. Некоторые полагали, что их обогатило золото Ванслиперкена, так что, как выражалась молодая фрау ван-Спиттер, «лейтенант Ванслиперкен оплатил все ее свадебные расходы».

На свадебном обеде присутствовали все избранные друзья капрала, мистер Шорт, старший офицер куттера «Юнгфрау», мистер Вильям Спюрей, боцман, мистер Джемс Салисбюри с супругой и, наконец, мистер Филипп Костлявый, эсквайр, который с тех пор, как стал состоятельным человеком, отличался особенной изысканностью и франтоватостью туалета. Вскоре после обеда началось торжество и в самом Луст-Хаузе, обильно изукрашенном гирляндами зелени и множеством добавочных свечей. Стечение народа было столь велико, что вместо расходов этот день принес новобрачной чете совершенно необычайные доходы, что было сочтено ими за хорошее предзнаменование.

— Вот кутеж так кутеж! — сказал Джемми Декс, выходя с остальными на улицу из дверей Луст-Хауза, когда уже совершенно рассвело. — Не так ли, Боб Шорт!

— Да! — по обыкновению лаконически ответил Боб Шорт, направляясь к шлюпке.

Примечания

1

Lust-Haus — увеселительное заведение, род харчевни или трактира

2

Mein Got, dat is de tyfel, т. е. Боже мой, да ведь это черт.

3

Тяжелое морское наказание, состоящее в том, что приговоренного, привязав к канату, продергивают через воду с одного бока судна на другой под килем.

4

по-немецки «Дева»

5

«Шнапс» — водка.

6

в переводе «Короткий или Краткий»

7

семихвостую плетку

8

в ту пору матросы носили напудренные косы, которые они называли «свиной хвостик»

9

т. е. «утка»

10

Тифель — черт.

11

Так называют на английских судах командира.

12

большой парус

13

Боже мой

14

Боже мой, мингер

15

рыба

16

северо-западный ветер

17

мадам

18

Да, мингер

19

чертова

20

скамейке

21

Blaek Gang Chyne, т. е. Черный кучный хребет

22

большая лодка парусная и весельная

23

полицейский чин

Content

Фредерик Марриет
БРАКОНЬЕР
ПРИКЛЮЧЕНИЯ СОБАКИ

БРАКОНЬЕР

ГЛАВА I. В которой больше пива, чем дельных доводов

ГЛАВА II. В которой автор официально знакомит читателя с героем рассказа

ГЛАВА III. На какую дорогу вы выведете сына, по той он и пойдет и уже не пожелает сойти с нее

ГЛАВА IV. В которой автор усердствует изо всех сил, чтобы приноровиться к современному вкусу читающей публики

ГЛАВА V. Грехи отца взыскиваются на сыне

ГЛАВА VI. Свет не клином сошелся

ГЛАВА VII. Хотите найти себе место — отправляйтесь в Лондон

ГЛАВА VIII. Посвящена родословию

ГЛАВА IX. В которой с большим вниманием выслушивается совет отца

ГЛАВА Х. Майор Мэк-Шэн рассказывает про разные любопытные марьяжные комбинации

ГЛАВА XI. Откровенность за откровенность и добро за добро

ГЛАВА XII. По старинному — за море по невесту

ГЛАВА XIII. Содержащая в себе кое-какие сведения о городе Петербурге

ГЛАВА XIV. Ухаживание

ГЛАВА XV. Побег и злая погоня

ГЛАВА XVI. Возвращение в Англию

ГЛАВА XVII. На другой день после убийства

ГЛАВА XVIII. Следствие коронера

ГЛАВА XIX. Настоящий друг узнается в нужде

ГЛАВА XX. В которой мы опять следуем за нашим героем

ГЛАВА XXI. Сцена опять меняется, интрига завязывается еще круче

ГЛАВА XXII. Довольно длинная, но зато в ней наш герой очень скоро поступает на место

ГЛАВА XXIII. Наш герой вступает в должность

ГЛАВА XXIV. Мистрис Чоппер читает свою торговую книгу

ГЛАВА XXV. Обманщика обманывают

ГЛАВА XXVI. Джо опять встречает старого знакомого

ГЛАВА XXVII. В которой колесо фортуны подводит нашего героя под колесо точильщика

ГЛАВА XXVIII. О премудрости медного дела и об искусстве чтения депеш

ГЛАВА XXIX. В которой медник влюбляется в одну барышню из высшего круга

ГЛАВА XXX. Интригуют, читают, пишут

ГЛАВА ХХXI. Интрига запутывается

ГЛАВА XXXII. В которой медник занимается любовью

ГЛАВА ХХХIII. Браво, медник!

ГЛАВА XXXIV. Очень длинная, но необходимая для того, чтобы собрать то, что осталось от прежнего

ГЛАВА XXXV. Заключающая в себе обозрение предшествующих событий для установления их связи с дальнейшими

ГЛАВА XXXVI. Наш герой опять натыкается на старого знакомого, но далеко не приходит от этого в восторг

ГЛАВА XXXVII. Во второй наш герой возвращается к своему прежнему делу, но только в более широких размерах

ГЛАВА XXXVIII. В которой колесо фортуны поворачивается на одну или на две спицы в пользу нашего героя

ГЛАВА XXXIX. Бесконечно разнообразная: тут и тоска, и закон, и любовь, и ссора, и даже самоубийство

ГЛАВА XL. В которой наш герой пробует полечиться переменой климата

ГЛАВА XLI. У нашего героя голова была повернута не туда, куда бы следовало

ГЛАВА ХLII. Очень интересная переписка

ГЛАВА XLIII. Длинная, но никак нельзя разделить ее пополам

ГЛАВА ХLIV. Колесо фортуны поворачивается не в пользу нашего героя

ГЛАВА XLV. В которой Мэри узнает то, что давно известно читателю

ГЛАВА XLVI. Наш герой мирится с той мыслию, что его повесят

ГЛАВА XLVII. Суд

ГЛАВА XLVIII. В которой все действующие лица, кроме главного героя, приходят в движение

ГЛАВА XLIX. Свидание

ГЛАВА L. В которой дела принимают оборот, вполне удовлетворяющий читателя

ПРИКЛЮЧЕНИЯ СОБАКИ

ГЛАВА I. Читатель знакомится с некоторыми действующими лицами

ГЛАВА II. Что сталось с ржавой селедкой

ГЛАВА III. Взгляд назад и знакомство с новою личностью

ГЛАВА IV. Отчаянная схватка

ГЛАВА V. Совещание, похожее на заговор

ГЛАВА VI. Друзья принимают друг друга за врагов

ГЛАВА VII. Ванслиперкен отправляется на берег свататься ко вдове Вандерслуш

Глава VIII. Козни вдовы против Ванслиперкена и Костлявого против его собаки

ГЛАВА IX. Жалобы, сожаления, песни и пляска

ГЛАВА X. Что такое килеванье, и как Снарлейиоу спас Костлявого от потопления, несмотря на то, что Костлявый хотел утопить его

ГЛАВА XI. Снарлейиоу не содействует видам своего господина на вдову Вандерслуш

ГЛАВА XII. Повсюду принимаются решения, а Джемми Декса обвиняют в бунте

ГЛАВА XIII. Весь экипаж поет хором, а капрал поневоле отправляется в одинокое плавание

ГЛАВА XIV. На сцену выступают новые действующие лица, а о капрале по-прежнему ничего не слышно

ГЛАВА XV. Экипаж «Юнгфрау» теряет хорошую премию из-за Снарлейиоу

ГЛАВА XVI. Новая сцена и новые действующие лица

ГЛАВА XVII. Длинное предисловие и короткий сказ

ГЛАВА XVIII. Кусочек из истории Англии

ГЛАВА XIX. Костлявого посылают за банкой с черной краской

ГЛАВА XX. Мистер Ванслиперкен изменяет вдове ради другой, после чего случается много странного

ГЛАВА XXI. Приключения капрала ван-Спиттера

ГЛАВА ХХII. Несомненно доказано, что Снарлейиоу — воплощение диавола

ГЛАВА ХХIII. Обиды, огорчения и утешения мистера Ванслиперкена

ГЛАВА XXIV. Тяжелые дни для мистера Ванслиперкена

ГЛАВА XXV. Лейтенант Ванслиперкен доказывает свое непреодолимое отвращение к холодной стали

ГЛАВА XXVI. Мистеру Ванслиперкену является привидение

ГЛАВА XXVII. Мистер Ванслиперкен научился новому искусству

ГЛАВА XXVIII. Новая героиня, хотя первое место принадлежит Снарлейиоу

ГЛАВА XXIX. Подобного Джемми не было человека и не будет. Нанси и Джемми поют серенаду

ГЛАВА XXX. Мистер Ванслиперкен угощает дам, исполняя все их требования

ГЛАВА XXXI. Снарлейиоу вновь торжествует над врагами

ГЛАВА XXXII. Кто подслушивает, тот редко слышит что-нибудь хорошее о себе

ГЛАВА ХХХIII. Разные взгляды и сила убеждений

ГЛАВА XXXIV. Красная селедка еще раз играет роль в этом рассказе

ГЛАВА XXXV. Новая месть Могги Салисбюри

ГЛАВА XXXVI. Странный торг

ГЛАВА XXXVII. Мистера Ванслиперкена принимают за колдуна

Глава XXXVIII. Жестокое, кровавое убийство

ГЛАВА XXXIX. Страшное привидение и нечистая совесть

ГЛАВА XL. Как опасно сообщать тайны

ГЛАВА XLI. Новое покушение на жизнь Костлявого

ГЛАВА XLII. Костлявый из казенного человека превращается в контрабандиста и изменяет своему полу

ГЛАВА ХLIII. Судьба наносит Ванслиперкену два жестоких удара

ГЛАВА XLIV. Лейтенант Ванслиперкен представляет доказательства своей преданности и верности королю Вильяму III

ГЛАВА XLV. Много волнений, много хитростей и контрхитростей

ГЛАВА XLVI. Все очень осложняется

ГЛАВА XLVII. Письма Рамзая и удивление вдовы Вандерслуш

ГЛАВА XLVIII. Кампания против юбок

ГЛАВА XLIX. Атака окончательно отбита

ГЛАВА L. План сэра Роберта и его осуществление, торжество якобитов

ГЛАВА LI. Казнь двух главных действующих лиц этого романа

ГЛАВА LII. Из Портсмута в Шербург, а оттуда в Амстердам

ГЛАВА LIII. Все устраивается ко всеобщему благополучию и удовольствию

Примечания