Игумен Силуан (Туманов)

Вера. Детективная история, случившаяся в монастыре

Допущено к распространению Издательским советом

Русской Православной Церкви

ИС Р 21-104-0080

© ООО ТД «Никея», 2021

© Игумен Силуан (Туманов А. А.), 2021

Глава первая

1

– Сюда, сюда! Скорее, дядь Сереж! Вон там, у оврага! Видите? Ничего мы не придумали!

Да уже понятно, что не придумали. Впереди, среди деревьев, поднимается из оврага сероватый дымок, и вместе с ним рассеивается последняя надежда на детскую шалость. Что там, за краем, робко покрывающимся мелкой зеленой травкой, еще не видно, но ясно, что это не оставленный кем-то костер, не подожженный сушняк. Да и снега там больше, чем выглянувшей навстречу жесткому апрельскому солнцу подсохшей травы, – чему уж там гореть? Дым тревожный. Тревога передается сердцу, тяжелым комом подкатывает к горлу ощущение непоправимого. Он уже знает, что там увидит. И знает кого.

– Мы же ехали, как всегда, дядь Сереж! Кто ж думал, что так будет? – галдела курихинская детвора, забегая вперед участкового, наперебой стремясь показать дорогу к страшной находке. – А смотрим, мать Фаина зашаталась, руль из рук выпустила, за грудь схватилась. Машину стало заносить в сторону. Васька как закричит: «Разобьемся!»

– Да, да! Он не только это крикнул. А Верка его заткнула, говорит: «Молчи, дурак! Рот с мылом помой! Может, матушке плохо? Матушка, вам плохо?» – спрашивает.

– Ага, точно! А мать Фаина затормозила и как будто что-то сказать хотела, повернулась, и взгляд такой страшный, а в глазах как будто кровь. Правда?

– Да показалось тебе! Взгляд как взгляд, только испуганный. И как будто рукой на что-то показывала. А утром, перед поездкой, нормальная была. Как всегда, спросила про здоровье, помогла в автобус сесть.

– А вот ничего и не показалось! Она грустная такая была, как будто задумала что. А когда машина останавливаться стала, Мишка дверь дернул, и мы все выскочили.

– Перепугались, небось?

– Да что вы, дядь Сереж! Совсем не страшно было, только немного поцарапались. Скорость-то маленькая! А потом матушка быстрее поехала, зигзагами, вот здесь вот, видите? А потом резко в овраг свернула и прям вон в тот вяз. Как бабахнуло!

– Ага, правда! Мы подбежали, а там горит все, и не подойдешь!

– И матушка горит, вся в огне, но не кричала, вообще не двигалась.

– Да, мы подошли, насколько могли, думали, помочь чем можно!

– А как поняли, что ничего уже не сделаешь, сразу к вам! Надо же в таких случаях в полицию сразу, правда? А вдруг вы улики какие найдете? Чтобы не затоптал никто! Мы даже родителям еще не сказали, только вам.

– Да родители все равно еще на работе… Вон, смотрите, еще дымит!

Весенняя грязь комьями налипает на сапоги, мешает идти. До оврага от проселочной дороги еще шагов тридцать. Как им удается так быстро бежать? Молодые, беззаботные. Для них происходящее – эдакое развеселое приключение: вон как глаза горят! Еще бы, в нашей-то глуши – и такое случилось! Не в кино, не в книжках! Не знают еще ребятишки ни горечи смерти, ни горечи разлуки. И ведь не сказать, что особо жестокие они. Дети как дети. Все для них пока как игра.

Конец апреля. Уже зазеленели листья на ольхе и вязах вдоль оврага, по широкому дну которого неспешно журчит речка Тязьма – где ручеек на вид, а где и не перепрыгнешь. Серое, пасмурное небо касается земли прохладным ветерком, заставляя плотнее запахнуть видавшее виды пальто.

Отсюда уже хорошо видно, как дымится растущий на склоне оврага большой вяз и уткнувшиеся в месиво обгоревших веток, недотаявшего черноватого снега и весенней грязи останки микроавтобуса, на котором монахиня местного монастыря сестра Фаина возила курихинскую детвору в соседнюю школу. Стекла разбиты, нос машины всмятку. В обгоревшем черном месиве на переднем сиденье опознать кого-то невозможно, но Сергей понимал, что это она, и ошибки тут быть не может.

«Вот, значит, как все кончилось… И что же тебя в монастырь этот потянуло-то? К горю, к смерти… Жили бы, как прежде… Ну, не сахар я, но… Вернулась бы, не было б сейчас беды…»

– Дядь Сереж, вы плачете?

Фокин потрепал вихрастую голову с любопытством глядящего на него мальчишки, заставляя себя улыбнуться.

– Молодцы, ребята, правильно все сделали. А теперь бегите домой! Вы же не хотите тут все следы затоптать? Правда? Ну, айда!

Ни к чему расслабляться: впереди куча формальностей. Событие чрезвычайное. Сейчас надо звонить в область, звать специалистов, все грамотно запротоколировать. Потом похороны. Над гробом скажут много теплых и прекрасных слов и… постепенно начнут забывать о погибшей, как будто не жила она на земле, а лишь снилась. Схоронят тело в землю, а память – в сухие строчки полицейского рапорта.

И тяжелым камнем непоправимого в его душу.

2

– И сотвори ей ве-е-е-ечную память!

Тихий, тускловатый голос отца Павла уносился ввысь под старинные своды, взлетал под купол монастырского храма и затихал в темной вышине, прорезаемой желтыми лучами заходящего солнца. Жалобно звенели бубенцы кадильницы, полупрозрачными облачками поднимался белесый дымок ароматного ладана. Старинные лики святых смотрели с настенных росписей величественно, со сдержанным сочувствием, как будто присоединяясь к молитвам немногих стоящих в храме людей.

Настроение было тягостное, разум цепенел и отказывался верить произошедшему. Смерть монахини – явление из ряда вон выходящее, особенно когда сестер в монастыре и так наперечет, когда каждые руки на вес золота. А уж когда уходят такие, как Фаина…

Хотя страшная весть по поселку разнеслась быстро, в храме почти никого не было: многие еще не вернулись с работы, а монахини были на послушаниях. Впрочем, сочувствовать и прийти в неурочное время в храм, помолиться о упокоении духовной сестры готовы были не все.

– Разбилась? Я так и знала! Самоубийство – дорога в ад, так и знайте, батюшка! – с явным удовольствием, нарочито громко отчеканила монахиня Авделая, уже много лет бывшая заведующей монастырской библиотекой, еле дослушав скорбную весть. – И для нее, и для тех, кто за нее молиться вздумал. Уж священнику-то такое знать положено. Хотя какие уж теперь священники?! Так, для видимости, только кадилом махать!

Торжествующе скользнула взором по худощавой фигуре молодого священника.

– Да что ж вы так, сестра!.. Еще ведь неизвестно, отчего это произошло! Может, сознание потеряла или приступ сердечный. Что же сразу самое плохое подозревать? Да хоть бы и так! Это же наша сестра Фаина, не посторонний кто! Как же не помолиться? – негромко проговорил отец Павел, стучавший в молчаливые двери монашеских келий.

– Еще чего не хватало! И так все ясно: люди врать не будут. – Слова старушки бодрым эхом отскакивали от стен полутемного коридора. – Уж больно самоуверенная да шустрая Фаина ваша была. Все страстишки играли, выпячивала себя, вот и не довело это до добра! И сама навеки погибла, и монастырское имущество угробила!..

– Что раскричалась, сестра? Пожар, что ли? Кто погиб, что за имущество? – выглянула в коридор благочинная[1], монахиня Ёрмия.

Авделая фыркнула, сверкнув глазами, и молча скрылась, хлопнув дверью.

– Сестра Фаина скончалась… Разбилась… Некоторые тут считают, что сама она себя… но я в это не верю… иду в храм служить панихиду. Пойдете? – с видимым трудом произнес отец Павел.

Ермия вздрогнула, закрыв враз посерьезневшее тонкое лицо руками, молча кивнула и вскоре вышла в камилавке[2] и мантии.

Так вдвоем и пели они в соборе слова заупокойной молитвы, опасаясь нарушить древние правила, но повинуясь неписаному долгу любви.

3

«Со святыми упокой, Христе, душу рабы́ Твоея́, иде́же несть болезнь, ни печаль, ни воздыха́ние, но жизнь безконечная».

Созванные монотонно-печальным зовом колокола, немногие пришедшие на богослужение люди не могли скрыть слез и недоумения. Поверить в случившееся было невозможно. Казалось, уж кто-кто, но не Фаина – бодрая, молодая, всегда готовая прийти на помощь – могла уйти из жизни так неожиданно, так трагически. А еще этот мерзкий слушок…

– От самого рождения Господь привязывает нас к земле невидимыми нитями любви, родственных отношений, веры, надежды. Дает нам познать, что такое любовь и вера, а потом постепенно обрывает эти связи, готовя нас к Небу…

Голос священника дрогнул. Надгробные проповеди отцу Павлу и так давались нелегко, а как говорить в прошедшем времени о человеке, с которым еще утром молились на полунощнице?

Красивые слова застревают в горле. Перед лицом торжествующей смерти они кажутся пустыми и легкомысленными. Но и промолчать нельзя. Люди смотрели на него, требуя утешения и объяснения. Все хотели понять, как же такое горе стало возможным? Почему же это случилось здесь и сейчас, а не где-то далеко, среди далеких от Церкви людей?

– Никто из нас не останется на этой земле, все мы рано или поздно пройдем путем смерти. Но это – лишь врата. И ведут они нас туда, куда мы искренне стремились всю свою жизнь: либо к вечной славе, либо к погибели. Конечно, мы надеемся, что наш жизненный путь оборвется не так… не так трагично… Тут болтают всякое. Я не знаю, что произошло сегодня утром, но не верю, что наша сестра Фаина могла решиться на самоубийство!.. Не верю в это! Да и как нам сейчас бросить без молитвы душу человека, с которым каждый из нас хорошо знаком уже много лет и о ком не может сказать ничего плохого? Помолимся, чтобы Всеблагой Господь простил новопреставленной монахине Фаине все ее прегрешения и упокоил в вечных Своих селениях. Ей сейчас как никогда нужна наша поддержка…

Спину Сергея грело заходящее солнце, отбрасывая перед ним на пол храма длинную черную тень, вписанную в яркий оранжевый прямоугольник. Крепко сжатая в руке свеча надломилась, и горячий воск янтарными каплями медленно капал на руку, а с нее – на каменный пол. Но участковый не замечал боли. Удары сердца отзывались в висках, безжалостная память напоминала о страшной утренней находке. Казалось, если он пройдет вглубь храма, ближе к панихидному столику, то снова увидит то, что хотел бы забыть больше всего на свете: обгоревшее тело своей бывшей жены посреди начинающей оживать после долгого зимнего сна природы.

Молился ли он? Был ли верующим? Сергей и сам затруднился бы ответить. В храм он ходил редко, да и не чувствовал в этом особой необходимости. Но сейчас… Сейчас он где-то в глубине души понимал, что все происходящее нужно и важно, пусть даже он и не может объяснить почему.

А еще его душу глодало чувство вины. И сделать с этим он уже ничего не мог.

4

Стихло пение панихиды. Люди неторопливо подходили к панихидному столику, ставили догорающие свечи на подсвечники, брали благословение у отца Павла и молчаливо тянулись из храма, крестясь на выходе.

– Спасибо, отец! – сдержанно произнес Сергей, неумело прилаживая сплюснутую свечу на канон[3]. – Ради ее памяти – спасибо. Она была бы рада, наверное… Не будет у тебя потом проблем?

– Не знаю, Сергей Семеныч, надеюсь, нет. Бог не выдаст, как говорится, а совесть моя чиста… Ну не могла она сама так, не могла! И кто только слухи эти распускает? – Волнуясь, проговорил отец Павел. – Она нас всегда ободряла, поддерживала и чтобы так, без всякой причины опустила руки… Да и от чего? Нет! Не знаю, как ее поступок объяснить, скорее всего, сердечный приступ, поломка какая, но чтобы самоубийство – нет! Запретит владыка – не буду в храме поминать. Но кто может запретить помнить и молиться?

– Правильно, батюшка! Не могла она сама! – уверенно встряла в беседу бойкая румяная старушка лет восьмидесяти. Даже в такой момент Никитишна не могла не быть в центре внимания, зная все и про всех, неизменно собирая вокруг себя кружок удивленных слушателей.

– Я поначалу и в храм-то идти не хотела, потому что грех на ней и на всех тех, кто за нее молиться вздумает! А потом поняла: да не виновата она! Не виновата! Это все происки нечистой силы. Это проклятие! Нет, не перебивайте, батюшка! – решительно пресекла она едва заметное движение священника. – Бес попутал ее, не иначе! С толку сбил. Не слушаете меня, а я вас всех уже не раз предупреждала. Сны не лгут! Проснулось старое проклятие, проснулось и коснулось Фаинушки нашей, голубицы чистой! Вот рассудок-то ейный и помрачился, и к погибели ее лукавый бес привел! А я знала, что так будет, я же всем давно уже говорю! Да вы ж разве слушаете? Что, дескать, глупая старуха болтает? А вот что случилось! Не к добру было знамение, не к добру! И сны тревожные были! А сегодня ночью опять огни в заброшенной часовне играли! Это бесы ликовали перед смертью Фаинушкиной!

– Ну что вы говорите такое, Мария Никитична? Какие бесы, какие огни?

– Самые натуральные бесы, батюшка, из преисподней! А кто ж еще в ту часовню ночью пойдет? Людям там делать нечего! Страшные вещи там творятся! Недаром старики говорили, что проклята она, и в незапамятные времена монах там повесился от запретной любви. Вот душа его неприкаянная и мается, мается и других к себе в ад зовет! И Фаиночки-то нашей душа теперь маяться будет и вокруг нас летать. Еще придет, попугает! А кого и с собой заберет! Особенно деток берегите, водичкой святой кропить не забывайте!.. И не затыкайте мне рот, пожила на свете, знаю, что говорю! Весь наш поселок прокляли, порчу навели. Есть у бесов помощничек-подельник! И я знаю кто, знаю!

– Да ладно тебе, что говоришь такое! Кто же это у нас такое сделать-то мог?

– Кто? А то некому? Безбожников – полсела! Да хоть бы и Кошкин ваш, блудник безбожный… Но не только он, похабник! Я же все вижу. Вижу, кто из вас чем занимается! Вижу, кто всех обманывает, невинной овцой прикидывается, а о великом грехе мечтает! Вот результат, смотрите: монашку с толку сбили, до смертного греха довели! – Бросив победоносный взгляд на нахмурившегося участкового, она бодро продолжила: – Все в свое время скажу! Никто не скроется от суда Божьего! Смерть Фаины – это только начало. Не просто так в часовне огни мелькают да завывают жуткие голоса…

– «И мертвые с косами стоят», да, Никитишна? Старушка аж побагровела от негодования.

– Вот вы все смеетесь, а ведь досмеетесь! Еще попомните мое слово: прокляли и монастырь, и все Курихино! Люди бесовские дела делают, с нечистой силой играют! Но чаша Божьего гнева переполнилась! Много теперь смертей будет. Много!

Глава вторая

1

Глядя на величественные очертания Свято-Спиридоньевского монастыря близ затерявшегося в средней полосе поселка Курихино, сегодня трудно даже представить, что когда-то этой обители не существовало – так солидно смотрятся издалека уцелевшие зубцы монастырских стен, высится белая свеча изящной колокольни с пламенеющей над окрестными лесами золотой главкой, впечатляет благородством пропорций пятикупольный собор, сошедший, казалось, с проникнутых сказочным русским духом иллюстраций Билибина[4].

Но, как это частенько бывает, древним кажется то, что возникло совсем недавно.

Согласно местному преданию, история монастыря насчитывала всего две сотни лет. Говорят, что прежде здесь, на одиноком холме среди лесов, близ речки Тязьмы, ютилась горстка монахов, молившихся в простом деревянном храме. Паломники в такую глушь заглядывали редко, поэтому братия жила бедно, но спокойно. Чтили святого Спиридона, ловили рыбу, собирали грибы и ягоды. Воду брали в источнике неподалеку, даже мельницу небольшую соорудили у реки, чтобы была своя мука для просфор и душистого заварного хлеба. Как-то Господь хранил: не роскошествовали, но и не голодали.

Спокойная жизнь кончилась в начале XX века, когда в Нижний Волочёк прибыл новый архиерей – преосвященный епископ Анемподйст, который первым делом решил объехать с проверкой все губернские монастыри и храмы. Посмотреть, так сказать, свои новые владения.

Но доехать до спрятавшегося в лесах Спиридоньевского скита оказалось делом непростым. Тем более что из архиерейской свиты в такой глуши ранее никто не бывал. После нескольких часов блуждания по бездорожью владыка уже отчаялся было кого-нибудь найти и собрался поворачивать обратно, как почти случайно келейник преосвященного, послушник Герасим, краем глаза заметил вдалеке на холме поднимающийся среди чащобы печной дымок.

Это и предопределило весь дальнейший ход истории и монастыря, и самого поселка Курихино.

С трудом пробравшись сквозь заросшую кустарниками дорогу, обдирая о колючки ежевики подолы шелковых ряс, визитеры обнаружили посреди леса на холме несколько деревянных домов и с десяток ошеломленных монахов, большинство из которых видело такое важное церковное начальство впервые.

Когда оторопь первой встречи прошла, благословились, прошли петь молебен в небольшой храм, приложились к иконам, и владыка осенил всех простым деревянным крестом. После чего настоятель, немного смущаясь драного своего подрясника, пригласил гостей в трапезную подзакусить с дорожки. К облегченному выдоху свиты, владыка Анемподист милостиво соблагоизволил.

В небольшой избе, торжественно именуемой трапезной, по такому случаю спешно накрыли праздничный обед: ушицу из речной рыбки, в грубоватых, но чистых мисках поставили разварных раков, пареную репу, пироги с картошкой да капустой, ароматный ржаной хлеб. На десерт и сладких пирогов подали, меда и варенья, моченой клюквы.

Настоятель смущался зря: после многочасовых блужданий по лесу и самые брезгливые из архиерейской свиты уминали нехитрую провизию за обе щеки. Глядя на такое воодушевление гостей, братия и канты духовные хором пропели, слаженно разложившись на три голоса. А после настойки на местных ягодах, прекрасно сочетавшейся с немудреными пирогами, и сам владыка начал подпевать монахам баском, вспоминая семинарскую свою молодость.

То ли умилительное пение, то ли настойка произвела столь сильное впечатление, но, встретив такой простой и радушный прием, владыка пришел в восторг и постановил, что место многообещающее, потенциал у обители есть, и пора расширяться.

– От нас, сами понимаете кто, – епископ значительно вознес величественный перст в потемневший деревянный потолок трапезной, – требуют умножения числа монастырей. По тому и судить будут о благоустроении епархиальной жизни. Так что затвор и ягоды – дело хорошее, но надо высокосоответствовать!

Как ни пытались его отговорить, преосвященный был непреклонен и поспешил подать рапорт в столицу, в Святейший Синод, после чего отступать было уже некуда.

2

Но решение решением, а где взять средства на строительство? Это же не сарай построить! Где берут такие большие деньги, владыка сообщить отказался, решительно отсекая робкие попытки настоятеля испросить у него что-то еще, кроме благословения. На монастырские доходы и надеяться было невозможно – деньги у монахов водились только в воображении окрестных пьяниц, а сами на такое масштабное дело еще не одну сотню лет бы копили! Так что после молитв и раздумий настоятель обратился за помощью к единственному местному помещику – Юлиану Львовичу Курихину, славившемуся достатком, ироничным складом ума и крутостью нрава.

Юлиан Львович, вольготно расположившийся в креслах и наслаждавшийся дорогой сигарой, снисходительно выслушал слегка дрожащего, одетого в заплатанную рясу монаха. Но, вопреки ожиданиям родственников и челяди, прочь настоятеля не прогнал и собак вслед не спустил, а помочь монастырю согласился. С условием, что контролировать ход строительства будет исключительно сам. «А то настроите, милейший, как всегда, клетушек и куполочков под Святую Русь, стыда потом не оберешься», – прибавил он с ехидцей, выпуская колечко сигарного дыма.

И хотя настоятель до того дня, кроме монастырских избенок, ничего не строил, разве что дрова рубить помогал, но спорить с помещиком он, понятное дело, не стал.

Сложно сказать, почему Курихин согласился. Человеком барин был не особо религиозным, если даже не сказать – наоборот. Злые языки судачили, что грехи свои замолить хотел или, может, через Синод карьеру сделать. Теперь уж не узнать. Однако слово свое Юлиан Львович сдержал. Из блистательной Северной столицы приглашен был модный архитектор Отто Яковлевич Штольц, и уже через несколько дней рабочие расчистили дорогу к монастырю, холм перерыли, деревянные постройки разобрали, монахов переселили под холм во временные кельи.

Под холмом поселились и строители с семьями, незатейливо назвавшие новую деревеньку в честь сиятельного попечителя. Потянулись повозки с кирпичом, и обитель приобрела небывалые прежде очертания: стремительно стал расти величественный каменный комплекс, рассчитанный на двести монахов, со вместительным собором, колокольней, игуменским и братским корпусами, садами, цветниками, аптекарским огородом и беседками, хозяйственным двором и часовней у родника с обустроенной купелью. И все это великолепие по проекту Штольца решено было окружить мощными каменными стенами.

Монахи тихонько молились, по стройке коршуном метался неутомимый Штольц, величественно вышагивал Курихин с вечной своей сигарой, а посланники епископа не могли нарадоваться, глядя на новые стены и предвкушая бенефиции от благоволения начальства.

Строящийся монастырь вскоре стал предметом разговоров и вельможного любопытства. Наведывались и окрестные помещики, и паломники разного чина. Благо что иноки молитву не прекращали, а некоторые даже славились духовной рассудительностью.

3

В конце мая 1914 года, когда монастырь почти приобрел свои привычные теперь очертания, из области вновь приехал преосвященный Анемподист с губернатором Спенкевичем и множеством местной знати.

Начинания Курихина владыка одобрил, собор освятил, продолжать строительство благословил и, по окончании торжественного молебствия с многолетиями, соблаговолил вкусить местной рыбы, искусно приготовленной личным поваром Юлиана Львовича.

Обед накрыли прямо перед собором в устроенной по этому случаю беседке, затейливо украшенной цветами и лентами.

Стоял погожий денек, ярко светило солнце, воздух будоражили ароматы фруктовых садов и цветников, пряных трав, а изредка налетавший ветерок разгонял жару. Дышалось полной грудью.

Певчие монахи из тех, кого не заперли в братском корпусе со строгим наказом не попадаться на глаза благородному собранию, издалека с тоской поглядывали на уставленный роскошными яствами стол и теребили в руках ноты. Хор, как обычно, планировали кормить после всех.

Наконец в беседке собрались гости. Пропели молитву, епископ величественно благословил еду и собравшихся, все расселись по чину, и неспешно началась трапеза. Между тостами и здравицами хор стройно пел умилительные канты о славных петровских победах и о любви к родной матери, о таинственном хождении Богородицы во град Вифлеем и о томлениях прегрешной души. Когда пение утомляло, слух благородного собрания услаждал выписанный из города струнный квартет, а хористам тихонько подносили наливок и пирогов. Дети вельможных гостей бегали вокруг стола, играя и охотясь на бабочек. Суетились официанты, беззаботно жужжали шмели, стрекотали кузнечики. Счастию, казалось, не будет конца.

Внезапно, ближе к десерту – вымоченным в мадере засахаренным фруктам, воздушным профитролям, начиненным нежнейшим сливочным кремом, конфектам и кофию от Эврипида Яни и шоколаду от поставщиков двора Его Императорского Величества Алексея Абрикосова с сыновьями, – в монастырских воротах показалась группа строителей.

– Деньги, шельмы, требуют, «доведены-с до отчаяния», руки на себя грозятся наложить, – почтительно доложил управляющий возмущенному досадным препятствием Юлиану Львовичу.

– В шею гони! Не видишь, празднику мешают. Потом приму.

Но как ни пытался управляющий прогнать просителей, те не уходили. Пришлось подключать жандармов из свиты губернатора.

Через полчаса к столу подбежала бледная как смерть кухарка с криками: «Повесился, повесился!»

Выяснилось, что Антон Хворобов, бригадир строителей, не получавший несколько месяцев платы за работу, попытался наложить на себя руки прямо в новенькой часовне и лишь по счастливой случайности был вытащен из петли своими же товарищами.

Праздник окончательно был испорчен. Повисла пауза, и в полной тишине раздался негромкий голос монастырского старца Панкратия:

– Не может крепко стоять то, что на страданиях невинного человека поставлено. Как бы не проклят был наш монастырь навек…

Случился конфуз. Меры, конечно, своевременно приняли. Хворобова откачали и должным образом наказали. Кухарку за досаждение гостям тихо отругали и призвали к порядку. Старца деликатно, но твердо вывели из-за стола в келью. Оркестр заиграл что-то бодрое.

Но было поздно: преосвященный недовольно комкал салфетку. Губернатор резко высказался о распоясавшихся вольнодумцах, оскверняющих святыни русского народа. Побледневший настоятель вжался в кресла, не зная, что в такой ситуации сказать или предпринять. Кому-то из дам стало дурно, кого-то из гостей стошнило, заплакали дети. Так прекрасно начинавшийся праздник был смазан, и лишь энергическими усилиями Юлиана Львовича удалось хоть как-то отвлечь гостей от сего досадного недоразумения и перевезти в экипажах к прудам с фейерверками и шампанскими винами для продолжения торжества.

Смерть, как известно, не мешает жизни идти своим чередом.

Так ли все это было или нет, но с того времени пошел слух о проклятии и страшной смерти в часовне, и местные единодушно обходили ее стороной, хоть уже и не помнили всех деталей. Тем временем наняли нового управляющего, и работы продолжили. Вот только через пару месяцев снова остановились – началась мировая война. Впрочем, энтузиазм Юлиана Львовича не угасал, и к Рождеству 1916 года полностью готовый монастырский комплекс уже возвышался над поселком.

Белоснежный и величественный, он казался не просто архитектурной доминантой, а символом незыблемости духовного начала и власти, потрясал сознание, главенствовал над жизнью простых курихинцев, не решившихся принять ангельский образ, но пожелавших остаться людьми.

Сложно сказать, насколько преуспели и в том, и в другом и монахи, и селяне. Вскоре Россия закружилась в вихре революционного лихолетья. Курихин с домочадцами спешно отбыл в Париж и назад уже не вернулся. Оставшиеся без благодетеля жители быстро прониклись идеями новой жизни: монахов из келий выгнали, опустевший монастырь разграбили, а потом и разобрали значительную часть штольцевских стен для постройки своих домов и сараев. Остатки ограждения со временем стали разрушаться, побелка облетела, обнажив бурые кирпичи. Сады одичали, цветники затоптали и пообъели сельские коровки.

Невольное пророчество старца сбылось.

4

Передел собственности так увлек местных жителей, что за садами ухаживать стало некому и они заросли кустарником и высокой травой. Разогнав монахов, поначалу решили устроить в монастыре колхоз, но при столь сложном рельефе местности вскоре признали это неудобным. После в соборе попытались хранить зерно, потом размещали Дом культуры, клуб, спортзал.

Но странное дело: каждое начинание быстро затухало. Как будто сам храм отчаянно сопротивлялся и не желал менять свое предназначение, предпочитая пустоту одиночества осквернению. Зерно прело и портилось. В Дом культуры, клуб и спортзал народ ходил вяло: летом для танцев предпочитали собираться на открытом воздухе, а после того, как в соборе случайно сломали систему отопления, стало слишком холодно даже для пьяного веселья. Специалистов к тому времени уже арестовали, и чинить старинное отопление было некому. Попытки заселить монастырские корпуса колхозниками тоже не привели ни к чему хорошему: постоянно подниматься на холм и обратно по разбитой дороге было тяжеловато, особенно зимой и в непогоду. Поэтому при первой же возможности курихинцы снова перебирались вниз, а монастырь медленно пустел.

Часть корпусов начала разрушаться, и доступ к ним пришлось перекрыть. А после того, как несколько парней поломали ноги, спьяну пытаясь разобрать каменный пол в «проклятой» часовне, чернеющий спуск к воде заколотили досками и даже подходить лишний раз ближе опасались.

Тут уж и самые отчаянные скептики вспомнили про проклятие, и попытки приспособить здания монастыря под свои нужды сами собой прекратились.

5

Когда в конце девяностых пришла весть, что полуразрушенные здания и землю вновь отдают Церкви, это вызвало недовольство. Одни боялись, что больше не смогут пасти скотину на монастырском дворе и разбирать на кирпич для сараев стены на холме. Другие побаивались, как бы монахи не разбудили древнее проклятие и не навели на поселок беду. Наиболее горячие, узнав о прибытии новых хозяев, даже вышли протестовать к дороге у бывших монастырских ворот, но оторопели, увидав не дюжих монахов-захватчиков, а несколько хрупкого вида женщин в черном: оказывается, нижневолочковский епископ решил заселить курихинские развалины монахинями.

Новая хозяйка обители – игуменья Херувима – была человеком неглупым и решительным. Древних проклятий она не боялась, но и раздражать местных не хотела. Поэтому к «проклятой» часовне сестры не ходили, благо что было где свежую воду брать.

Вскоре напряжение сошло, и зажили дружно. Впрочем, за годы соседства монастырь с поселком так и не перестали быть параллельными вселенными, а насыщенная богослужениями и послушаниями монастырская жизнь оставалась для местных тайной, разгадывать которую мало кто хотел.

6

Монастырь без богослужения – как тело без души, как дом без жильцов: одна видимость. Но вот беда: поначалу больше года ни один священник в монастыре не задерживался. То, по мнению игуменьи, батюшка был глуповат, то слишком хитер, то до денег охочий, то жена его слишком дерзко себя вела. И только когда владыка, осерчав и сделав внушение, направил в Курихино пожилого монаха – схиархимандрита Трифона, пригрозив, что больше священников не будет, игуменья успокоилась, а суета прекратилась.

С новым священником приехали духовные чада, согласные принять монашество, что для восстанавливающейся обители оказалось весьма кстати. Со временем пошла даже молва о чудесах в Спиридоньевском монастыре, пророчествах и знамениях. Стали приезжать паломники, жаждущие прозорливого слова и совета, привлеченные обещанными исцелениями и особо мощной молитвой старца. С помощью благодетелей обновили игуменский корпус, освежили колокольню с входными воротами, несколько странно смотревшимися при полуразваленных стенах. Покрасили снаружи собор и перестроили один из небольших корпусов для старца: принимать народ.

А часовню над бывшим источником восстанавливать не стали: все равно родник давно пересох. Да и проклятья побаивались.

7

Со временем в помощь отцу Трифону прислали из города второго священника – иерея Павла Федотова, человека молодого, честного, но довольно мягкого. Поговаривали, рассердил он своей прямолинейностью некое сановное лицо, и отправили его подальше, чтобы не смущал благотворителей. Жена его, мельком взглянув на избу в селе, которую передали под жилье новому священнику, без лишних слов развернулась, забрав двоих детей, и больше ее в Курихино не видели.

Отец Павел горевал, конечно, но изменять жене не стал. Знали это доподлинно: как тут скрыть такой грех, когда живешь в небольшом поселке, как на ладони? Впрочем, совсем без греха не обошлось: как сообщила сельская сплетница Никитишна, знавшая все и обо всех, священник с горя стал выпивать. Но службы не пропускал, пьяным его на улице не видали, а нравом и добрым словом проповеди и наставлений он снискал уважение у местных жителей. Так что недуг – кажущийся или настоящий – курихинцы и сестры ему охотно прощали. Таким он даже казался им более близким, понятным, что вполне компенсировало «заумный» стиль бесед и проповедей молодого священника.

Монахинь в монастыре было немного. Причин тому было несколько, впрочем, основная причина проста: как вести хозяйство, игуменья знала хорошо, недаром в миру директором кондитерского магазина была, а как вести духовную жизнь – лишь предполагала, прочитав несколько книжек греческих монахов и слушая наставления заезжих старцев.

Поэтому приезжавшие кандидатки в монашество задерживались, как правило, ненадолго. Работы было много, и кажущаяся романтика длинных черных одежд и особой духовности из головы быстро выветривалась. Из приехавших с отцом Трифоном задержались надолго лишь монахини Ермия и Лариса, да послушница Виктория. Своими в ближайшем окружении Херувимы они так и не стали, но монастырь без них представить было уже невозможно. Ермия искусно несла требующее немалого дипломатического таланта послушание: ведь важно было не только порядок поддержать, но и не «столкнуть» игуменью с монахинями. Лариса утром и вечером читала и пела в храме, а днем занималась с народом, идущим на прием к отцу Трифону. Виктория и за курами ухаживала, и лампочку ввернуть могла, и огород прополоть, и кафизму прочитать. Работала много и самоотверженно, с явной радостью, но постриг принимать не торопилась. Игуменья ворчала, но не сильно настаивала: послушания исполняются, работа идет своим чередом, а остальное – дело личное.

Последней пришла в монастырь местная учительница, которой отец Трифон при постриге дал новое имя Фаина, в честь мученицы Фаины Анкирской. Ее приняли с радостью – еще бы, ведь она первая из всех жителей Курихино в монахини пойти решилась. Игуменья сразу назначила ее вести занятия в воскресной школе, водить новенький монастырский микроавтобус, а в свободное время читать и пономарить[5] в храме.

Конечно, для небольшого села постриг учительницы был событием из ряда вон выходящим. Никитишна тут же сообщила всему честному народу, что ушла Фаина в монастырь не просто так. Бывший ее муж – даром, что участковый при исполнении, – руки распускал да был Светлане неверен. Потом пошел слушок, что разойтись Фаине благословил старец Трифон, любивший, по словам Никитишны, вмешиваться в чужие судьбы.

Впрочем, ни сама Фаина, ни Сергей на эту тему не распространялись, и слухи постепенно стихли.

Глава третья

1

На обочинах трассы снег почти сошел, обнажая черную землю. Овраги и речушки, темные стволы деревьев мелькали за окном, быстро сменяя друг друга, сливаясь в пятно. Монотонный пейзаж убаюкивал. Дерзкое весеннее солнце припекало сквозь запылившееся стекло старенького «фиата», но в теньке все еще заметно холодило.

Ехать из Нижнего Волочка до Курихино всего полтора часа, но Вере казалось, что прошла уже целая вечность. Дорога «на край земли» почти свободная, но как тут разгонишься, когда кругом колдобины да ямы? Сложно представить себе человека, который согласился бы приехать сюда по своей воле. А ведь живут же тут десятилетиями, всю жизнь. Рождаются, любят, ненавидят, умирают…

На сердце тяжело. Опять звонил Антон: «Как поделить имущество при разводе, что делать с дачным участком, кому достанется мебель?» Не смог удержаться от поддевок, как будто и так не добился своего. Конечно, надо бы срочно ехать на квартиру, смотреть, обсуждать лично… Но видеть бывшего супруга Вера не могла до боли в груди, о вещах думать не хотелось, а хотелось убежать на край земли и забыться среди совершенно незнакомых людей. Так что эта командировка, поначалу казавшаяся совсем неуместной, пришлась очень кстати.

Событие печальное, конечно, но вполне рядовое. В рапорте местного участкового все указывало на несчастный случай: какая-то монашка разбилась, не справившись с управлением микроавтобусом. С фотографии из личного дела монастыря умными глазами смотрела на Веру женщина лет тридцати. Сестра Фаина, в миру Светлана Евгеньевна Торнина. Спокойное красивое лицо обрамлено напоминающим платок черным головным убором. «И что тебя в монастырь-то потянуло? Что вы там все находите?» – спросила Вера фотографию. Ответа не было.

Как ни пыталась Вера поначалу отказаться, но ехать пришлось. Пол-отдела в отпусках, а все, что с Церковью связано, кому попало поручить нельзя. Вернется – премию выпишут, как-то нарочито бодро сообщил начальник отдела подполковник Ковалевич. И вполголоса намекнул, что к начальству повыше приезжала игуменья, что-то обсуждала за закрытыми дверьми. Так что рубить с плеча нельзя, и дело требует женской деликатности.

– Иван Яковлевич, ну послушайте! Какая там деликатность? Я и в монастырях-то отродясь не была, что там к чему – не представляю. И вообще, в наше время все эти черные одежды и поклоны… Мне бы сейчас несколько дней за свой счет, вещи перевезти. Ну, вы в курсе…

– Так, Шульгина, эмоции отставить! Ты офицер или неженка кондитерская? Вещи твои не пропадут. А то, что не разбираешься в церковных делах, – не беда. Книжечки почитай про монастыри на досуге, в интернете поройся. Вот, я тут на днях почитал, смотри – «Плач третьей птицы» называется. Жена посоветовала. Толковая книжка, со смыслом. Прям вся жизнь монастырская как на ладони. А эмоции в сторону. Да и развеешься заодно.

– Так просто же все. Что-то с головой у монашки стало. Или любовь несчастная, или сердечко отказало, или засмотрелась на что по дороге. Ну, максимум самоубийство. Что тут специально расследовать? Дело-то простое!

Ковалевич помолчал, вздохнул и продолжал чуть тише:

– Ну ладно, все равно тебе надо это знать. Человек ты неглупый, скажу то, что другому бы не доверил. Дело простое, да не очень. Вот результаты вскрытия: Торнина умерла за минуту до аварии от массивного кровоизлияния в мозг и внутренние органы. Разрыв капсулы печени, разрыв селезенки. Почему? Причина неизвестна, но ясно, что сердце ни при чем. Следов известных токсинов, наркотиков, алкоголя в организме не обнаружено. Наши специалисты затрудняются это объяснить: таких случаев не было за всю историю отдела. И это либо какое-то изощренное самоубийство, либо… В общем, монахини могут быть в опасности. А как их защитить, если даже неясно, от чего и от кого? Игуменье пока не сообщали, ни к чему панику сеять, просто предупредили о твоем приезде. А тебе надо под предлогом расследования самоубийства тихонько разобраться в ситуации, опасность нейтрализовать и не раздувать вокруг монастыря скандала. Ну, сама понимаешь!

2

Золоченая маковка колокольни видна издалека. То появится, то скроется за деревьями вдоль дороги. За селом Шумским резкий поворот, трасса уходит вправо, несколько километров прорезает лес почти прямой асфальтированной линией и врывается в поселок. Это и есть Курихино. Около сотни домов, примерно половина кирпичных. На первый взгляд довольно чисто, приветливо. За поселком холм, на нем возвышается монастырь. В арочных проемах изящной колокольни темнеют колокола, за ней виден собор, зубцы стен. Зрелище величественное и какое-то… неестественное, что ли, тревожное. Как будто не для людей все это построено, а для иных существ, не ведающих ни обычных человеческих радостей, ни горя. Прямо «град Китеж».

Внезапно видавший виды серебристый «фиат» Веры лихо обогнал черный «лендкрузер».

Обдал облаком пыли и на полных парах взлетел на холм, уверенно вписавшись в большие, крашенные зеленым ворота.

«Ага! Похоже, местное начальство. Очень кстати. Вот и поговорим».

Но въехать в монастырь сразу за ними не удалось – прямо за внедорожником ворота стали закрываться. Пришлось резко притормозить и посигналить. Раз, другой. Никакой реакции. Ворота намертво закрылись, отсекая даже саму мысль о проникновении внутрь.

Ладно. Мы не гордые. Пойдем пешком, а там разберемся.

– Эй, женщина! Да ты, ты! Стой! Куда пошла? – остановил ее скрипучий голос из будки наподобие КПП. – Служба кончилась, вечером приходи. Старец не принимает. А лучше завтра приходи. И что за шапку-то нацепила? Городская, што ль? Платок надень. Ишь ты, вырядилась как, бесстыжая, в святое место!

– Здравствуйте! – Войдя с солнца в полутемный проем под колокольней, Вера вслепую попыталась определить источник голоса. – Я – следователь из города. Приехала по делу гражданки Торниной. Мне необходимо побеседовать с вашей руководительницей… э-э-э… Еленой Степановной Робусовой – Херувимой.

– С матушкой игу-у-уменьей? А она благословила? А то много тут всяких…

– Да, наше начальство все согласовало. Вот мое удостоверение.

«Да что же это за каменный век? Что за сфинкс тут такой поселился?»

Отделившаяся от темной стены бравая старушка в черном подслеповато вперилась в корочку следователя, разве только не попробовав ее на зуб, и внезапно сменила гнев на милость.

– Из области? Ой, голубушка! Да что ж вы сразу-то не сказали? Ох, путь-то неблизкий. А я думала, это паломники опять батюшку нашего тревожить хотять! А батюшка только с дороги, отдохнуть бы ему… Да, и правда! Вот тут у меня от матушки записка лежит, что вы приедете. «Шульгина», точно! На обчественном транспорте ал и на своей автомобиле? Так заезжайте, что снаружи стоять, заезжайте!.. Ох, скромная какая автомобиля. И не скажешь, что важная персона! Заезжайте…

Ворота с механическим скрежетом снова стали медленно открываться.

3

Напротив изящного белого двухэтажного домика рядом с внедорожником стоял высокий, плотного сложения мужчина лет за шестьдесят, в черном балахоне до пят под черным же пальто, и что-то задумчиво рассматривал в смартфоне. Ветер слегка касался его одежд и длинной седой бороды. «Похоже, это и есть тот батюшка, тревожить которого нельзя».

– Здравствуйте!

Седобородый повернулся с легким удивлением в глазах, сложил пальцы каким-то особенным образом и размашисто перекрестил Веру, после чего привычным жестом сунул ей руку под нос, видимо, для поцелуя.

– Нет, спасибо, – почему-то покраснев, ответила она, – я атеистка.

– Нехорошо! – нахмурив густые брови, пробасил седобородый. – Нехорошо! Неверие от лукаваго! Ну, это до поры до времени. Зачем же вы к нам в монастырь тогда?

– Вера Георгиевна Шульгина – старший следователь, капитан полиции. Расследую несчастный случай с гражданкой Торниной.

– А-а-а, с Фаиной… Да, тяжелое, конечно, событие, тяжелое. Ну, милости просим.

– Спасибо. Как я понимаю, вы – местный священник?

– Да, грешный схиархимандрит Трифон. Но вам все наши звания ни к чему выговаривать. Зовите просто: отец Трифон. А если для протокола что надо, у помощницы моей данные возьмите: имя гражданское и все прочее. Сестра Лариса! – окликнул он женщину в черном, которая носила из машины в дом чемоданы и сумки. – Это следователь из области, потом, если что надо, – объясни, расскажи!

– Да, благословите, – коротко отозвалась женщина низким, грудным голосом, на мгновение остановившись, глядя в пол, и снова понесла какие-то кульки и пакеты дальше в дом.

– Спасибо, отец Трифон. Как я понимаю, вы знали Торнину… Фаину?

– А как же не знать? Дочь моя духовная. По благословению моему в обитель пришла года два назад, от рук моих и постриг принимала… Беда, конечно, такая беда! Это какой же позор на монастырь! Тяжкий грех – самоубийство, тяжкий грех. Но я Фаину не виню, от горя это у нее. Сие есть не тайна исповеди, скажу свободно. Пришла она ко мне за день до… смерти, да. Да прямо в келье и разрыдалась: врач наш местный – тот еще безбожник и богохульник – выдал ей результаты МРТ, а там в голове у нее нашли опухоль. Ну что? Женщина – немощное естество. Страхи, тревоги, слезы…Утешил, благословил молиться, готовиться к смерти. От Господа ведь и жизнь, и смерть! Впрочем, и провериться еще раз не помешало бы, мало ли, ошибка какая. Люди часто ошибаются. А она, получается, отчаялась, мучительной смерти испугалась, смалодушничав. Решила руки на себя наложить… Грех, грех это! И смертный, непростительный!

– Вы так уверенно говорите о самоубийстве, отец Трифон. У вас есть основания это утверждать?

– Так а что же это еще? Вскрытие же уже было, как я понимаю? Факт самоубийства доказан?

Веру словно обжег умный, внимательный, выпытывающий взгляд.

– Следствие пока продолжается, отец Трифон, однозначно говорить рано… А где ее хоронить будут, вы уже решили? Ну, то, что осталось, конечно. Не в монастыре?

– Что вы! Нет, Вера Георгиевна, тут нельзя, нет! Не нами уставы писаны. Пока остается подозрение – нельзя. Самоубийц на освященной земле не хоронят. А то, может, и правда не было никакого самоубийства? Уснула за рулем или отвлеклась? Или, как у вас говорится, «в состоянии аффекта», может, приняла она что перед поездкой для храбрости?..

Опять этот пронзительный взгляд. Вера промолчала.

– Да, ну если без аффекта, то сложно все… От маловерия, такое бывает, неискренней молитвы, гордыни, конечно. Усердная она была, но чересчур дотошная, любопытная, во все дела влезала, искала правды. А что правда-то? Нет ее у человеков. Жила бы себе в послушании да молитве. А так вот только болезнь заработала…

– О! Я вижу, вы уже приехали? И с нашим батюшкой познакомились? Вот и слава Богу!

По ступенькам домика легко спустилась женщина средних лет, одетая в черное длинное платье и белую накидку, скрывавшую седеющие волосы. Золотистый крест на груди у монахини изысканно сверкнул на солнце камнями. Беглый умный взгляд оценивающе скользнул по Вере.

– Здравствуйте, – приветливо проговорила монахиня. – Вы, я так понимаю, следователь из Нижнего Волочка, Шульгина?

– Да, здравствуйте!

– Звонили уже из города, предупреждали о вашем визите, просили встретить честь по чести.

Очень рады. А я – игуменья сего богоспасаемого места. Можно просто – матушка Херувима. Надеюсь, наша грозная привратница, сестра Галактиона, вам лишнего не наговорила? Она у нас старой закалки, из серии «враг не пройдет!». Не обижайтесь, так-то она добрая, – снова обезоруживающе улыбнулась игуменья. – Машину лучше в гараж переставить. А то ночи сырые, мало ли что. Место есть. Рады вас приветствовать в нашей обители, пойдемте, чайку откушаем. Устали, небось, с дорожки? Прохладно сейчас. Так баньку натопим!

– Да ничего, ничего, не беспокойтесь, пожалуйста. Что вы…

– Да какое же тут беспокойство? Обычный долг православного гостеприимства, как испокон веку в русских монастырях принято!

4

К чайку нашлась и булочка с красной икоркой и деревенским маслицем «со слезой», и фрукты, и душистая ушица, и запотевший графинчик. От водочки Вера отказалась, но поела с удовольствием, неожиданно поняв, что действительно устала с дороги.

Говорила больше игуменья, много, приветливо. Рассказала об истории монастыря, о том, как по капризу строителей – Курихина и Штольца – вырубили лес на холме, отчего между собором и колокольней часто ветрено и неуютно. О том, как нелегко приходится поднимать святое место в наше бездуховное время. О том, как живут сегодня сестры, какие отношения с местной администрацией, жителями поселка.

В чистой, уютной гостиной горел настоящий дровяной камин, было тепло, даже жарковато. После уличной прохлады Веру немного сморило, и слушала она игуменью вполуха. На стенах висели портреты неизвестных ей людей в необычных одеждах, иконы, картины южного города в разных ракурсах с большими буквами «Jerusalem», на окнах – дорогие шторы.

О погибшей монахине Херувима отзывалась только хорошо. И послушная была, и работящая, и смиренная. Да вот только болезнь ее превозмогла и, видимо, довела до такой беды…

После сочных рыбных котлеток с картофельным пюре на сливках и с домашним сыром игуменья позвонила в небольшой колокольчик, и девушка в черном лет двадцати пяти, читая нараспев какую-то молитву, снова внесла поднос с красивыми тарелками: на десерт сегодня был домашний пирог с творогом, орехами и вареньем.

Хоть Вера и не выпила ни капли, вскоре почувствовала себя захмелевшей от духоты, обильного угощения, необычной терминологии и непривычного гостеприимства.

– А гостиницы в поселке нет, Вера Георгиевна, так что остановиться мало-мальски с комфортом можно только у нас. Для уважаемых гостей на выбор: либо здесь, в игуменском корпусе, либо в гостевой келье во флигеле сестринского. Думаю, что паломническая гостиница никак вам не подойдет, одноместных номеров там нет, а завтра автобусы с паломниками на выходные приедут – шумновато будет. Люди разные приезжают, и не всегда, как бы сказать, адекватные.

– Ну что вы, матушка, спасибо. Не хотелось бы вам тут надоедать. Кто знает, насколько все растянется? Я, если можно, лучше в комнатке гостевой остановлюсь.

– Растянется? А разве… Ну, как скажете… Но на ужин милости просим.

Если игуменья и была недовольна, то виду не подала. Позвонила в колокольчик и деловито распорядилась позвать какую-то сестру Викторию, постелить в гостевой келье и отнести Верины вещи.

– Живите, конечно, сколько надо! Только, думаю, и расследовать тут нечего, все понятно, хоть и прискорбно: Фаина от горя помрачилась рассудком, а может, и опухоль уже давила на мозг, вот и пошла, несчастная, на тяжкий грех, сама не отдавая себе отчета в том, что делает. А может, и задумалась за рулем, да вовремя не спохватилась. Об этом мы уже и с начальством вашим говорили. Так ведь, отче?

– Да, это, думаю, единственное объяснение, – чуть подчеркивая слова, проговорил отец Трифон. – Это многое бы объяснило и для нас, и для вас, Вера Георгиевна. И с монастыря бы сняли позор, и в рапорте, думаю, смотрелось убедительно.

– Да, это вполне правдоподобная версия. Вы думаете, что Торнина так близко к сердцу приняла свою болезнь?

– А как иначе? На нее это произвело сильное впечатление. Вообще, надо сказать, в последние дни она ходила сама не своя, как будто тяготилась чем. А тут и ясно стало чем.

Игуменья настороженно глянула на старого священника, но промолчала.

«Ага, неужели старец лишнего сказал? Не из-за вас ли, матушка, Фаина ходила сама не своя?»

– Спасибо, отец Трифон, это важно. Могу ли я побеседовать с сестрами?

Какой взгляд, однако! Не привыкла игуменья, чтобы ей перечили.

– Думаете, это нужно? Ну, как скажете… Хотя зачем? Ума не приложу.

– Как же, матушка? Важно, чтобы сестры для протокола подтвердили, что не было ни давления, ни постороннего влияния. Только следствие болезни, боязнь мучительной смерти… Ну, вы понимаете.

– Хорошо, воля ваша. Можно всех сюда вызвать, побеседовать после вечерни.

– Нет, матушка. Лучше наедине. Похожу, поспрашиваю. Вы же знаете, люди лучше раскрываются вдалеке от начальства. Поменьше официоза, а то замкнутся, не расскажут всего. Вы же сами сказали, что-то Фаину беспокоило. Вот и надо выяснить, что именно, иначе рапорт неубедительно смотреться будет. Мне же потом перед начальством отчитываться. Только проводника бы из местных, чтобы не заплутала тут нигде.

– Ну, как знаете, – внезапно светло улыбнулась игуменья, как будто приняв какое-то решение. На этот раз взялась не за колокольчик, а за смартфон. – Алло, сестра Ермия? Да, Бог благословит! Поднимись ко мне сейчас, дело есть.

Через пару минуту в комнату вошла высокая худощавая монахиня. На вид – ровесница Веры.

– Вот, Вера Георгиевна, благочинная наша – сестра Ермия. Проведет везде, со всеми познакомит, да и монастырь покажет. В общем, содействуй, мать, следствию! Помощи вам Божией! – широко и безмятежно улыбнулась на прощанье игуменья, осеняя гостью в воздухе широким крестом.

Глава четвертая

1

После духоты игуменских покоев весенний ветерок во дворе заметно освежал. Сойдя с крыльца, Вера осмотрелась. От игуменского корпуса к остальным зданиям расходились аккуратно выметенные дорожки, красиво выложенные по краям белым камнем. Клумбы, затейливые мусорницы, небольшой прудик, скамейки, беседки – во всем ощущение уюта и покоя. Для цветов рановато, но зеленая травка уже начала пробиваться навстречу дерзкому молодому солнцу. Если не стоять в тени, то в демисезонном пальтишке даже немного жарковато.

– Давно у вас снег сошел?

– Да дней пять назад, – мелодично и спокойно ответила мать Ермия, идя чуть впереди Веры, показывая дорогу, но думая, казалось, о чем-то своем. – Как на Пасху тепло пришло, так на холме все и стало таять… Начать беседы с сестрами сейчас проще всего с библиотекарши, сестры Авде-лаи. Библиотека у нас в сестринском корпусе, вон там, – словно пропела Ермия, сдержанно указывая на соседнее здание. – На втором этаже. Лифта нет.

Показалось или монахиня усмехнулась, заподозрив в Вере городскую неженку? Надо поофициальнее, что ли.

– Давно вы знакомы с Торниной?

– Да, уже давно. Еще когда она деток учила. А ближе познакомились года два назад, как она в монастырь пришла. Все гадали тогда, почему она гражданского мужа своего, Сергея Фокина, участкового нашего, бросила? Красивая была пара. Наша «святая» Никитишна, к каждой бочке затычка, уже чего только не придумала. А я думаю, что есть люди, которым семья не нужна. Не по размеру души. Позовет их вечность – и ничего не поделаешь…

– Вы ладили?

– Как вам сказать… В целом – да. Характер у нее был спокойный, светлый. Легка в общении, но в душу особо никого не пускала. Все старалась делать с усердием. О бывшем муже никогда плохо не отзывалась, но вообще о прошлой жизни мало говорила. Старалась все по совести делать.

– Обычно начальникам не нравятся чересчур самостоятельные подчиненные…

– Это верно, – улыбнулась Ермия. – С игуменьей у Фаины были ссоры, но вообще-то они у всех бывают. Матушка наша добрая, но строгая, нрав тяжелый. Со временем и Фаина приноровилась: если что не так, всегда смиренно просила прощения. Это матушке нравится. И потом, знаете, Вера Георгиевна, в монастыре не как в миру. Мы тут все как большой семьей живем. И молитва. Это важно…

Замолчала.

– Но характер же так просто не поменяется, ведь так? Может, она чем-то недовольна была? Что-то ее возмущало?

– Возмущало? Это вряд ли. Хотя… Было у нее свое чувство справедливости. Немного своеобразное, я бы сказала…

Ермия задумчиво помолчала, что-то вспомнив, потом продолжила:

– Внимательная была, это да. Конфликты старалась гасить. Иногда я даже думала про нее: вот живая святая… Фаина полностью нашла себя в Боге, это было заметно. Поменяла привычки. Курить бросила сразу, как пришла к нам, хотя нелегко ей было. Все время носила с собой леденцы. Знаете, карамельки такие? Наш старец благословляет такие паломникам, чтобы через их сладость отвыкать от дурной привычки. И да, заметно было, что последние два дня Фаина была явно чем-то обеспокоена. Скорее всего, из-за диагноза.

– Вы тоже про диагноз знаете?

– Так все уже знают, Вера Георгиевна, – мягко улыбнулась Ермия, немного удивленно посмотрев на Веру. – Уж весь поселок. Никитишна никого в неведении не оставит.

– Прямо какое-то местное информационное агентство… А почему вы ее святой назвали? Как и Фаину.

– О, нет-нет! Они совсем разные!.. Простите, это так, лишнее. Юмор такой у нас монастырский. Никитишна ни одной службы не пропустит, у старца постоянно исповедуется. Всё грехи юности замаливает. Посты соблюдает так, что никто в поселке не усомнится. Но на пользу ей почему-то не идет: язва та еще, прости меня, Господи!..

Опять эта тень на лице. Это Никитишна всех достала? Или что-то другое?

– То есть вы думаете, что эта… авария из-за диагноза могла случиться?

– Нет, что вы! Это же тяжкий грех – самоубийство! Нет! Да и если по-мирскому рассуждать, она еще и болей не чувствовала. И знаете… вообще не похоже на нее. Не та для нее причина, чтобы прощаться с жизнью. Думаю, отвлеклась на дороге. Грязь кругом, слякоть. А кстати, может, с машиной что не то?

– Нет. Экспертиза показала, что машина была исправна.

– Да? Тогда и не знаю, что подумать. Но не такой она была человек.

– А где вы были в то утро?

– Как обычно, вместе со всеми была на полунощнице, потом пошла на хоздвор проверить, поедет ли машина в Шумское. Потом ко входу в монастырь.

– Вы всегда так тщательно машины проверяете?

– Обычно да, мне же надо быть в курсе всего, что тут происходит. Смотреть надо еще, кто из детей садится в автобус. А то они иногда не приходят, особенно кто постарше, балбесничают в поселке. А родители на работе, сразу не узнают, а нас потом упрекают. Дескать, покрываем лоботрясов.

– Понятно, спасибо. Кстати, а враги у Фаины были?

– Враги? – Ермия приоткрыла дверь в библиотечный флигель, впервые посмотрела Вере прямо в глаза и как-то горько улыбнулась. – Какие у нее здесь могли быть враги? Впрочем, вы сами все увидите.

2

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас! – громко произнесла благочинная, стуча в обшарпанную дверь с табличкой «Библиотека. Часы работы…».

– А так всегда надо? В смысле, этот текст читать? Просто постучаться нельзя? – тихонько спросила Вера.

– Так в монастырях принято. Входим с молитвой, выходим с молитвой. Чтобы вся жизнь с Богом была.

Жаль, дверь не скрипнула. Потому что открывшая ее монахиня очень напомнила Вере сказочную Бабу-ягу. Особенно взглядом.

– Аминь, аминь! Книги выдаем только по благословению матушки! – недовольно проворчала Авделая. – Уж вы, мать Ермия, могли бы это знать. И нечего сюда водить всех подряд!..

– Я – следователь из Нижнего Волочка, Вера Георгиевна Шульгина, капитан полиции, – суховато и с достоинством прервала Авделаю Вера. – Расследую несчастный случай с гражданкой Торниной. Монахини Фаины, по-вашему.

Благословение игуменьи у меня есть, – добавила она на всякий случай «пароль».

Остановленная на полном скаку библиотекарша обиженно притихла и заговорила мягче, пытаясь растянуть губы в подобии улыбки.

– А, ну если есть благословение, то тогда конечно, конечно… Хотя что уж тут расследовать, и не знаю. И так все понятно: гордыня и своеволие никого до добра не доведут. Не слушала никого Фаина эта, все с машиной своей возилась, суету создавала, лезла куда попало…

– Вы не ладили с Торниной?

– О! Много чести с ней ладить. Без году неделя в обители, а все туда же! Гордыня!.. Нет чтобы старших слушать да премудрости божественной поучаться, сама всех поучала да лезла не в свое дело! Это же просто ни в какие ворота! Возмутительно! И вот результат – впала в обольщение бесовское и от отчаяния разбилась. Так ей и надо!

– Да, но все-таки смерть примиряет…

– А что мне с ней примиряться? Я с ней не ругалась и напраслину на нее не возводила. Во грехе смертном она ушла, самовольно жизнь скончавши, погибель ей вечная, и точка. А мне, грешной, до нее никакого дела нет. Своих грехов хватает.

– Вы желали ей смерти?

– Я? Да я… Да что вы!.. Господи, прости! Нет, конечно! Но и молчать о правде не буду. Поделом ей.

– А вы сами давно в монастыре?

– Лет двадцать уже. В миру была бухгалтером на закрытом предприятии, офицер запаса, пришла к вере в конце восьмидесятых, стала духовной дочерью старца Аввакума в Лавре. Нас много таких у него было, птичек Божиих, желали жития постнического. Вот старец и благословил сюда ехать. Сначала послушницей пару лет была, потом и совсем осталась.

– А где вы были утром перед несчастным случаем?

– На полунощнице молилась, потом отнесла конфет детишкам перед школой. У меня внук погиб пять лет назад, Вера Георгиевна, поэтому стараюсь помогать местным деткам. За душу его подаю, может, смилуется Господь…

3

– Вредная какая старушка эта ваша Авделая! Чем ей так Торнина насолила?

– Фаина подметила как-то, что эта вредная старушка, как вы выразились, в библиотеке запирается и кагор потихоньку попивает. Обличила ее наедине, та в ответ громко нахамила. Мимо случайно проходила игуменья и обо всем догадалась, конечно. Скандал был. Авделае влетело при всех. Очень обиделась, до сих пор считает, что во всем Фаина виновата, хотя та, собственно, не ябедничала, не рассказывала никому…

– А вы об этом ее недуге знали?

– Как не знать? Знала, конечно. Видно же, когда человек под градусом. Но я ее не виню. Уж не я… Понять Авделаю можно: всем проповедует, всех наставляет, а у самой семья некрещеная, внук некрещеным в ДТП погиб. Ей очень больно… Еще сами какими будем, неизвестно. А потом знаете, старики одиноки и обидчивы. Иногда и опасны…

– Простите, можно личный вопрос?

– Да, пожалуйста.

– Не скучно вам так жить?

– Как «так»? – не останавливаясь, улыбнулась монахиня.

– Ну, вдалеке от городов, от людей. Все эти одежды, молитвы, жесткий распорядок дня. На себя времени, наверное, совсем не остается. Жизнь проходит мимо, нет счастья с детьми, в браке…

Вере показалось или по лицу Ермии промелькнула какая-то тень?

– А вы счастливы? – внезапно спросила Ермия по-прежнему спокойным голосом.

– Я?.. Слушайте, нуда… ну, не знаю, как прям вот так вот ответить…

Неловко получилось. Навернулись слезы. В другой раз ответила бы спокойно и твердо. Но сегодня, когда рана еще так свежа… Какое уж там счастье! На душе уже не кошки, тигры скребут!

– Не отвечайте, Вера Георгиевна, я понимаю. Счастье разное бывает…

Нет, что она себе позволяет?! Вера хотела возразить, объяснить, что ее личный опыт в данном случае не важен. Да и вообще: в век торжества науки и техники вся эта религия и все, происходящее здесь!.. Но промолчала. Так нелепо прозвучало бы все это здесь – на краю земли, в монастыре, где реальностью как раз было все то, что Вера в расчет не принимала и считала нелепым пережитком. Тем более что объяснять ничего незнакомому человеку не хотелось.

Внезапно наперерез Ермии бросилась невысокого роста румяная старушка в черном.

– Матушка! Сколько это еще может продолжаться?! Я же просила! Всем, послушайте, всем раздали по нескольку пакетов с подарками к Пасхе, а мне опять только один пакет дали…

– Сестра Софония, – спокойно и четко выговорила благочинная, – я сейчас занята. После вечерни ко мне подойдите, и все уладим.

– Нет, не уладите! Как на Рождество, опять будет! А мне же не себе, мне доктору в Шумское отвезти…

– Сестра Софония…

– Вот так всегда! Как кому-то – так все и сразу, а как мне…

Внезапно Ермия в длинных своих одеждах спокойно и степенно поклонилась в ноги старушке, встав на колени прямо на не до конца просохшей от снега и грязи дорожке:

– Прости меня, сестра!

Изумленной Софонии ничего не оставалось, как тоже плюхнуться на колени и пробормотать в ответ: «И меня простите!» Конфликт был исчерпан.

«Интересно, – подумала Вера. – А если бы у нас все проблемы с начальством решали таким образом?»

4

– Батюшка не принимает! Запись только на завтра, – произнес низкий, усталый голос за дверью в ответ на молитву, которую решилась повторить за Ермией Вера, привыкая к местным обычаям.

– Это не к батюшке, к тебе, мать Лариса. Следователь из области по делу Фаины, – быстро произнесла в дверь Ермия.

Минутная пауза, щелкнула дверная задвижка. Спокойные, умные глаза. Черная накидка – апостольник – оттеняла немолодое, гладкое лицо. Вера уже видела ее за рулем «лендкрузера», она же носила чемоданы в игуменский корпус.

– Ой! А я вас за паломницу приняла, неловко-то как, – светло улыбнулась Лариса. – Чай будете? Мне тут печенье пожертвовали хорошее.

– Нет, спасибо большое. Может, как-нибудь в следующий раз. Расскажите, пожалуйста, о Фаине. Какие у вас были отношения?

– Да уж, горюшко какое… С Фаиной у всех были хорошие отношения, и я не исключение. Не припомню, чтобы ругались с ней когда. Она к батюшке нашему на исповедь постоянно ходила, так что встречались часто и здесь, и в храме. Умная была, слушалась старца, к сестрам приветливая, всегда старалась помочь. Почему она решилась на такой поступок? Я краем уха слышала про болезнь, но кто точно знает? А может, расстроилась после разговора накануне с матушкой…

– Разговора? А можно подробнее? О чем они говорили?

– Ой, простите, лишнее сказала. Не дело мне, простой монахине, обсуждать начальство. Да, характер у матушки тяжелый. Она строгая, но справедливая. А иначе монастырем непросто управлять. Мать Херувима о сестрах, как о родных детях, заботится. Если и нашумит, то для нашей же пользы. Лучше у нее спросите, не мое дело пересказывать чужие разговоры, да и не слышала я почти ничего.

– А вы что в день трагедии делали?

– В тот день вместе пошли на полунощницу, я ушла пораньше, подготовить машину к поездке в город для матушки и отца Трифона. А потом отец Павел, священник наш, позвонил. А ему участковый о случившемся сказал. Не сразу до нас дозвонился: на приеме были у владыки, а там телефоны отключаем. Так что только днем узнали о смерти Фаины, по-быстрому взяли для монастыря все, что надо, и поехали. Но дороги тут, сами видели, какие. Так что вернулись только к вечеру… Что еще сказать?

– Давно вы здесь?

– Да лет двадцать уже. В основном при старце. И секретарь, и медсестра, и шофер. Батюшка мне многое доверяет, стараюсь не подвести. Веду запись паломников, а то иногда столько народу приезжает, что до вечера готовы батюшку мучать. Нет, не подумайте, что мы тут людьми пренебрегаем. Но у него диабет, сердце, надо поосторожнее. А люди не понимают: идут день за днем со своими печалями. Завтра вот опять целый автобус паломников ждем. А раньше я, как и усопшая Фаина, учительницей была… Слышите? Звонят уже. Пора на вечерню. Простите. Если понадоблюсь, всегда можно меня либо здесь найти, либо в сестринском. Да и так заходите, на чай.

5

В широком монастырском дворе звон был слышен гораздо отчетливее. Солнце почти зашло, фигуры спешащих в храм монахинь и паломниц отбрасывали на каменные плиты длинные тени. От монастырских ворот, запинаясь о выступающие из земли камни, быстро поднимался к храму худощавый молодой человек с короткой бородой, в черном балахоне и потертой синей куртке.

– Отец Павел Федотов, – тихо подсказала Ермия. – Наш священник. Живет в поселке, на службы приходит, когда отец Трифон не служит. Батюшка, благословите! – приветствовала она священника, сложив руки лодочкой.

– Бог благословит, – ясным голосом произнес священник, как-то смущенно перекрестив благочинную, не давая поцеловать свою руку. – Ну сколько можно? Утром же благословлялись… А вы, наверное, следователь? Не удивляйтесь! Никитишна уже всех оповестила. Здравствуйте!

– Да, здравствуйте! Сейчас, наверное, неудобно вас расспрашивать?

– Да, простите, пора вечерню начинать. Но я здесь все время, и, похоже, навсегда. Так что, если захотите, подойду, куда надо… Как же так-то, а? – внезапно с сердцем произнес он. – До сих пор не могу поверить, что это не дурной сон!

– У вас были хорошие отношения?

– Как и у всех. Но она была заметно другой, более живой, что ли… Простите. Мы старались поддерживать друг друга. Не подумайте чего, это на эмоциональном уровне. Без грешных помыслов.

– Я так понимаю, вы утро в день смерти Фаины провели в храме?

– Да, отец Трифон в город уезжал, хотя обычно полунощницу он начинает, как монах. Так что в храме я был с шести до девяти утра. Когда вышел с крестом, то из наших подошли только трое: мать Ермия, Авделая и Евпраксия.

– А все постоянно стоят на одном месте в храме или можно выходить?

– Ну, так-то стоять положено, но если надо выйти, то выходят. В то утро все время от времени выходили. Но этому есть вполне понятное объяснение, простите… Ну все, тут уже вход в алтарь, вам туда не положено заходить. Матушка Ермия, на клиросе сегодня вы?

– Да, со старицами нашими, горлицами сладкогласными. – Ермия тихо улыбнулась. – Я на службу пойду, Вера Георгиевна, пора уже, а вас в гостиничный флигель сестра Виктория отведет.

6

– Вот тут порожек немного расшатался, поосторожнее, Вера Георгиевна! А вот тут прямо по коридору и налево… Ой, да можно просто – Вика.

Я же еще не монахиня. Вот ваша комнатка, для дорогих гостей держим. В прошлом году ремонтировали, помощник губернатора приезжал: ночевал, не побрезговал. Вот, смотрите, ключика два – этот от вашей кельи, а это от входной двери. Вид из окна у вас хороший – весь монастырь как на ладони. Чемоданчик я здесь поставлю. Вот столик у вас письменный, вот холодильник, вот уборная. Все, пойду, не буду мешать. Обживайтесь, если что – звоните. Я здесь неподалеку живу.

– Спасибо большое, Виктория, Вика… Скажите, а вы всегда в этих балахонах черных ходите?

– Ой, насмешили! Да какой же это балахон? Это же подрясник. А если рукава широкие, то ряса. Это право еще заслужить надо. Мне вообще-то подрясник не положен, я просто послушница, но матушка доверила. В монастыре всегда ношу, а когда в город выезжать или в поселок, по ситуации. На голове поверх апостольника на службу и в трапезной носят камилавку с наметкой, на послушаниях – скуфейку. А мне рано еще – так что просто платочек.

– А вы часто в город выезжаете?

Вика испуганно отвела глаза:

– Я? Почему? Кто вам сказал?

– Да я просто спросила… А Фаина тоже такие носила? Камелаф…

– Камилавки. – Вика улыбнулась с явным облегчением от смены темы разговора. – Конечно, как и все монахини!

– А были у нее какие-то привязанности, привычки? Что она любила?

– Да она все делала с радостью… Людей любила. Подвезти в свободное время могла до станции железнодорожной, если надо было кому. Скажу по секрету, любила кошек. Матушка Херувима ругалась, но Фаина наших котеек тайком прикармливала. А привычки? Да так сразу и не скажешь. Спиртное не выносила. Сладкое не особо любила. Так, чтобы посидеть вечерком, поболтать за чайком – это не ее. Разве что привыкла к леденцам за рулем, особенно когда волновалась. Любила петь на клиросе. Сейчас без нее уже не тот звук – от старушек наших проку мало. А хотите, ее келью посмотрим? Для вас это, наверное, тоже важно?

7

Небольшая комната, если приглядеться, виден ровный слой пыли, книги ровно стоят на полочке, ноты. Аналой. На нем раскрытый молитвослов с затейливыми старинными буковками. Лампадка у иконы, конечно, давно погасла. На столе запечатанный пакетик с леденцами. На вид обычные карамельки, но мало ли что? Надо отослать в лабораторию.

– Ну, что скажете, можно убираться? А то матушка запретила. Пока, говорит, следователь не приедет, не посмотрит – ничего не трогай! А как не трогать, вот уже пылищи сколько!

– Да, конечно. А кому все ее вещи пойдут?

– Церковное в рухольную[6], а личных-то у нее и не было почти. Ни альбомчика с фотографиями, если вы про это, ни платьев. Она очень серьезно к уходу из мира отнеслась. Очень. Как будто ее Сам Господь позвал, и она только ждала, когда Он ее к Себе заберет. Ничем земным не отягощалась. Вот дождалась…

– Вы так говорите, словно она просто умерла. Вы не верите, что это самоубийство?

Виктория насторожилась и как-то странно глянула.

– Даже и не знаю, что подумать. Говорят же… А что же это, если не самоубийство?

8

Столько людей, столько судеб! И экзотика такая кругом. Что тут настоящее, а что наносное? Действительно ли они во все это верят или их что-то заставляет так жить? Может, они просто не могут устроиться в обычной жизни? Но нет – и бухгалтеры, и директора магазинов, и учителя. Не никчемные люди. Они пришли сюда не от несчастной любви, не от развалившейся жизни. И явно что-то скрывают: как по-разному они реагируют на неудобные вопросы.

Теперь можно и вещи разобрать. Комната уютная, теплая, с отдельным входом. На видном месте висит небольшая икона святого

Спиридона – как объяснила Виктория, небесного покровителя монастыря. Но есть и вполне мирские радости: маленький телевизор, холодильник, гардероб, доска с утюгом, подставка для чемодана. Кровать застелена, хоть сейчас ложись. Письменный стол.

А это что? Странно, она вроде на столе ничего не оставляла. Может, Виктория положила? Какие-нибудь правила поведения? Очень бы кстати, а то запутаешься тут с молитвами и благословениями.

Чистый листок бумаги, сложенный вдвое. Развернула. Наклеенные буквы, вырезанные из газеты, похоже, областной. «УЕЗЖАЙ ОТСЮДА А ТО ХУЖЕ БУДЕТ». Как в дурном детективе!

– Вика! Виктория! Подойдите, пожалуйста!

– Понадобилось что? Полотенца не хватает?

– Да нет, полотенца все на месте, всего хватает, спасибо. Вот этот листок не вы положили?

– Ой! Нет, что вы?! Господи, глупость какая! А главное, кто мог? Мы же только что тут были, и я убиралась когда, здесь закрыто было… Ой, вы же не думаете, что я…

– Нет, нет, Вика, что вы! Ничего я такого не думаю. Конечно, чья-то глупая шутка. Вы, пожалуйста, не говорите пока никому ничего, ладно? А потом разберемся…

9

Дует сильный ветер. Сумерки. Она идет по длинному монастырскому коридору, по сторонам темнеют арки. Она знает, что в каждой арке ее ждет опасность. Идти не хочется, но почему-то надо. Даже необходимо. Оборачиваться тоже нельзя – за ней идет Никитишна. И если Вера обернется, произойдет что-то ужасное.

Когда Вера проходит мимо арок, сердце начинает колотиться сильнее. Но чего ей бояться? Вот ведь – все знакомые лица: вот старец Трифон, вот игуменья, вот Ермия. Но она почему-то зло улыбается: «Ты разве счастлива?» Вот хохочет «праведница» Авделая, протягивая к ней рюмку с какой-то кровавой жидкостью: «Выпей, полегчает! Не мне одной горевать!» Из другой арки выходит Антон в ненавистном ей красном свитере и обычным в последнее время ехидным тоном говорит: «Уезжай отсюда, Недоверок, все равно ничего у тебя не получится!»

В конце коридора стоит незнакомая ей женщина, одетая одновременно в черное и белое. Ее одежда развевается на ветру. Ей надо сказать Вере что-то очень важное. За ней свет, но какой-то белый, тревожный. Женщина протягивает к ней руки, о чем-то просит. Это же Фаина! Но она выглядит иначе, чем на фотографиях из личного дела. Слов Вера разобрать не может и чуть не плачет от бессилия. Она растерянно смотрит по сторонам в поисках помощи. Видит икону святого Спиридона наподобие той, что висит у нее на стене. Снова смотрит на Фаину и внезапно ясно слышит: «Помоги мне, Вера! Меня убили! Помоги!..»

Вера проснулась от сильного холода. Рубашка, вся липкая от пота, пристала к телу, одеяло сползло на пол. Запертое прежде окно открыто нараспашку, ветер стучит ставнями, подоконник залило дождем. «Господи, только кошмаров не хватало!» Вера встала закрыть окно и вздрогнула. Вдалеке в окнах заброшенной часовни мелькали огни, отчетливо виднеющиеся в ночной тьме.

Глава пятая

1

К завтраку Виктория принесла свежие булочки с корицей. Разговорились, как давние подруги, заварили чаю, осмотрели шпингалеты на окне, которые, конечно, оказались дешевыми китайскими, не намного прочнее картона. «Любой ветер может распахнуть!» Вместе поохали. Нет, никаких огней Вика ночью не видела. Да и откуда там огни? Может, это свет далеких фар с автомобильной трассы? Или показалось спросонья? А слухам про заброшенную часовню лучше вообще не доверять.

Задорный запах сдобы, хороший листовой чай, яркое весеннее солнышко делали ночные страхи совсем пустыми. Спорить не хотелось, но про себя Вера решила разобраться с таинственной часовней при первом же удобном случае. «Пора начинать знакомство с местными жителями», – пропела мысленно она, уверенным шагом выходя после завтрака за монастырские ворота.

Ровные ряды сельских домов, радовавшие глаз издалека, с монастырского холма, при ближайшем рассмотрении производили довольно унылое впечатление. Фасады почти не отличались друг от друга, постройки были сложены грубовато, без души, однотипные занавески, даже цветы на подоконниках похожие. Несмотря на субботу, людей на улице было мало, почти никого. Видимо, большинство уже уехали с утра в Шумское, в соседний совхоз – там выходных нет. Но все-таки пустота улиц пугала.

– Стой!

Вера вздрогнула и остановилась, недоуменно глядя по сторонам.

– Стой! Стрелять буду!

Она обернулась и только тут заметила ухмыляющегося шкета лет шести, целящегося в нее игрушечным пистолетом с самыми серьезными намерениями.

– Здравствуй, мальчик! А как тебя зовут?..

– Тра-та-та! – победоносно «расстрелял» Веру мальчишка и убежал прочь.

Нет, надо высыпаться! Не хватало еще так нервничать из-за всяких пустяков!

Метрах в ста от подножия холма, на центральной улице (имени Ленина, конечно, кого же еще?), ютилась небольшая площадь, главной достопримечательностью которой был двухэтажный домик поселкового совета, соразмерный, выделяющийся, похоже, что дореволюционной постройки. Перед ним подобие газона («Ну кто ж так делает? Хоть бы в монастыре посмотрели, что такое настоящий газон!») и крашенный в неисчислимое количество слоев серебристой краской памятник, в котором смутно угадывались черты вождя мирового пролетариата. Местами краска облупилась, местами отслоилась, подобно листам разорванной книги, обнажая проржавевшую сердцевину. На голове статуи деловито восседал голубь, недоверчиво поглядывая на подошедшую незнакомку.

Вывески на соседних домах – попроще и пониже – сообщали о наличии тут отделения полиции, продовольственного магазина, судя по криво нарисованной от руки вывеске, уже закрытого на обед, и фельдшерско-акушерского пункта.

– О! Как приятно видеть интеллигентное лицо в наших палестинах! Проходите, проходите, Вера Георгиевна! А я – местный эскулап, жертва, так сказать, клятвы Гиппократа, Евгений Мартынович Кошкин. Прошу любить и жаловать! – Грузный, не старый еще мужчина приветливо поднялся навстречу из-за письменного стола. – Да, такое несчастье, такое несчастье… Сейчас чайку организуем, коньячку! Нет? Ну, как знаете, надеюсь, не в последний раз к нам. Ну, я в хорошем смысле, конечно, уж не подумайте! – «Эскулап» рассмеялся, явно довольный своей шуткой.

– Спасибо, Евгений Мартынович. Я могу ознакомиться с амбулаторной картой Торниной, посмотреть назначения, результаты исследований?

– Да, да, конечно, вот, берите, я все заранее приготовил. Светлана Евгеньевна Торнина, 1989 года рождения, месяц назад попала в районную больницу с гипертоническим кризом на нервной почве. Оттуда в область послали МРТ сделать. Думали одно, а вот как оказалось… Я был печальным вестником, так сказать. Как раз в двадцатых числах апреля прислали данные из области. Но помилуйте! Чтобы от этого впадать в отчаяние и кончать с собой – это уж слишком. Опухоль с медленным ростом и без клинических проявлений, Торнина прожила бы до первых болей еще долго и без операции. А там и операцию по квоте можно было получить. Пусть не сразу, пару лет подождать. Я это Светлане объяснил сразу. Она была совсем не глупа, все поняла, это просто не могло произвести на нее такое впечатление!

Я вам так скажу: это все от несчастной любви. Всем известно, как они с Сергеем, участковым нашим, друг друга любили. Красивая была пара, скажу я вам! А потом ее Трифон – он у монашек там на холме самый главный – с толку сбил, разошлись. Вот пыталась она убежать от своей женской доли, да не вышло. Уныние и боль от бесцельно загубленных в монастыре лет. Все повлияло на клиническую картину, так сказать. А плюс еще и перемолилась она в своем монастыре. И вообще, скажу вам, как атеист атеисту, монастырских я не особо уважаю. А половое воздержание вообще считаю опасной идеей, вредящей здоровью. Я им постоянно говорю, что от всех их головных болей и истерик лекарство одно – регулярная половая жизнь!

«А у тебя-то самого она регулярная, дорогой доктор Айболит?» – хотела спросить Вера, глядя на заметно обрюзгшего Кошкина, одежда которого давно не встречалась с заботливыми женскими руками. Но сдержалась.

– Они там все зомбированы своим стариком Трифоном. Он главный идеолог, певец, так сказать, строгости жизни. А сам при этом живет… ай-ай-ай! Золото, серебро, драгоценности, вино, икра. Деньги там такие, что нам и не снилось! К нему на его кустарные сеансы психотерапии со всей России едут…

– А принимала ли Торнина постоянно какие-то препараты? – поспешила вставить слово Вера.

– Да, я лично назначал ей от давления коринфар и эгилок. Голова у нее болела время от времени, но на другие боли не жаловалась. Просила что-нибудь от переутомления, но я ей прямо говорил, что единственное лекарство – бросать монастырь и чаще отдыхать, на море ездить. И непременно в хорошей мужской компании. Я и сам, собсно, готов…

– А разве отпусков там у них нет, выходных?

– Да что вы, Вера Георгиевна! В монастыре это невозможно. Их же там как рабов используют. А если надоели или неугодны чем – пожалуйста, на выход, как выжатый лимон. А то и как Светлану… Может, ей там подстроили чего? От попов всего можно ожидать!.. Нет-нет, доказательств нет, это я так, гипотетически! Никого не обвиняю, не подумайте чего!

2

Местное отделение полиции напротив, всего шагов пятьдесят пройти. Голубь на голове Ильича все сидит как приклеенный. На улицах по-прежнему пусто. Но теперь Вере казалось, что все просто разбежались от не в меру разговорчивого Кошкина.

Конечно, «отделение» – громко сказано. Обитая коричневой клеенкой дверь, стандартная вывеска. Две комнаты. Одна заперта, в другой за столом, заваленным какими-то бумагами, сидит мужчина лет сорока и одним пальцем неторопливо набирает что-то на видавшей виды клавиатуре старенького компьютера. Тихо, народу никого. Пронзительно отстукивают секунды часы на стене. Портреты, какие-то инструкции. Несколько благодарственных грамот на имя Сергея Семеновича Фокина, старшего лейтенанта полиции. Небольшая фотография в темной рамочке рядом с монитором.

Поздоровались. Сергей мельком взглянул на удостоверение Веры.

– Присаживайтесь, Вера Георгиевна! Наша местная социальная сеть – Никитишна – уже все село оповестила о вашем приезде. Рад, что мимо не прошли.

«Ага. Немного обиделся, что сразу не зашла к нему вчера».

– Да, ваша Никитишна прям уникум какой-то. Надо непременно познакомиться.

– Вот уж чего вам точно не избежать, так этого знакомства, – горько улыбнулся Сергей.

Вера подумала, что он умеет говорить с людьми, расположить к себе, знал, что и когда сказать даже в минуты волнения.

– Вы для нее, Вера Георгиевна, такое же событие, как и… В общем, в покое она вас не оставит. Она никого в покое не оставит, если случилось что. Чего только она за эти дни про меня не наговорила! Вам уже, небось, пересказали. И про несчастную любовь, и про то, как я якобы Свету избивал и как пил… Люди за спиной шепчутся, а в лицо сочувствуют… Ничего, если оправдываться не буду?

– Ничего, – улыбнулась Вера. – Это она?

– На фотографии-то? Да, Света. Года четыре назад на море ездили. Казалось, что счастье будет длиться вечно, а вот как получилось… Она души не чаяла в учениках, в школе своей, в работе. Все что-то переписывала, копировала, к занятиям готовилась. Только и разговоров дома о школе, об успехах детишек. Своих как-то не получилось завести…

Знаете, она всегда была как не от мира сего. Верующая с детства, конечно, но в детстве нас всех крестили. Иногда ходила на холм, в храм. Я тоже с ней несколько раз поднимался. Но дома о религии не говорили, венчаться не планировали. Жили дружно… Иногда ругались, конечно. Она справедливости везде искала, не могла пройти спокойно мимо, если где-то сталкивалась с обманом, злоупотреблениями.

Почему из учителей ушла? Наговорила как-то в сердцах директрисе шумской школы что-то о непрофессионализме, настроила против себя нескольких педагогов. Та терпела долго, все-таки хорошую учительницу в наши дебри не заманишь. Но знаете же, как это бывает? Вода камень точит…

Потом Света стала ходить на исповедь к отцу Трифону. Он не такой плохой, как наши о нем думают. Себе на уме, конечно, не местный. Но у него свой талант, умеет зажечь в беседе. Иногда дельные вещи говорит. Он Свету тогда поддержал. Ничего хорошего, правда, из этого не вышло. Терпение у директрисы кончилось. Из школы пришлось уйти «по собственному». А куда уйти? Работы тут нормальной нет. Пыталась устроиться продавщицей в то же Шумское, но не ее это – обвешивать, выдавать прошлогоднее за свежее. Тоже не задержалась. А потом стала чаще ходить в монастырь и в один прекрасный день поставила меня перед фактом: уходит в монахини.

– Прямо совсем без причины?

– Ну, я ж не ангел, обычный человек. Иногда и выпивал лишнего, иногда и на стороне что бывало. Но все равно домой возвращался. А ей этого было мало. «Либо ты целиком мой, либо я ухожу». «Да твой я, твой!» Но, видимо, уже поздно было… Хотя иногда думаю, что это был просто предлог: ей жизнь такая, обыденная, опостылела… И знаете, после того как Света ушла в монастырь, к выпивке не тянет совсем, да и не встретил никого больше.

– То есть это не может быть самоубийством из-за несчастной любви?

– Насмешили! Два года прошло, времени уже достаточно, чтобы в чувствах разобраться. Вернуться она ко мне могла в любой момент. Всего-то метров пятьсот между монастырем и нашим домом. А как будто пропасть бездонная… Да и не страдала она в монастыре. Это видно было. От меня никогда не пряталась, но все разговоры о возвращении пресекала сразу, ничего не объясняя. Ушла – значит, ушла.

– А про диагноз ее вы знали? Кстати, что за человек ваш местный врач?

– А… Кошкин. Наш рьяный поборник полового просвещения. Мы с ним не особо общаемся. Неплохой человек, отзывчивый, иной раз чересчур, но дело свое знает. Раньше был в районе врачом, но за особую любовь к коньяку фельдшером сюда прислали. А для нас это только к лучшему: пункт пустовал долгое время, как укол какой поставить, то к монашкам бегали, то к Никитишне. Из соседнего села ведь не дозовешься, да и не везде проехать фельдшерице в распутицу. А районная больница вообще далеко. Так что и ему какая-никакая зарплата, и нам, если что заболит, первая помощь.

Как все произошло? Дети рассказали. Прибежали в участок, отвели к месту происшествия. Но там уже только остов машины дымился. Не дай Бог никому такое видеть… Что требовалось, все запротоколировал, отправил. Ответ пока пришел только по состоянию машины – полностью исправна. Значит, человеческий фактор. А почему?

Нет у меня никаких догадок… Мне кажется, это монастырь душу из нее вытянул. Он снаружи белый, а внутри все в черном ходят. Вот и она. Вроде ходила улыбалась, а как будто что-то изнутри ее точило. Не справилась с управлением…

– Как вы думаете, у Светланы были враги? Ну, подстроить аварию могли, например?

– Да что вы! Нет. У нас тут не Техас какой-нибудь, таких страстей нет. Конечно, она многих своей простотой доставала. И игуменью, и других монахинь, и Никитишну на место ставила, а это не каждый может. Многим высказывала, если кто что не так делал. Но чтобы уж прямо враги… Вряд ли. Кстати, дети, которые в тот день с ней в школу ездили, у председателя собрались, ждут встречи, как вы и просили: сегодня у них занятий нет. Пойдемте, провожу. Сами все услышите из первых уст.

3

С председателем сельсовета Иваном Арнольдовичем Траутом разговор был недолгим. Тихий, худощавый потомок поволжских немцев. На вид лет сорок, выяснилось – пятьдесят пять. Угостил чаем с какими-то невероятно вкусными сушками и карамельками.

Да, монастырь играет важную роль в жизни поселка. Да, Торнину все любили. Дети от нее были без ума. Что еще о ней можно сказать? Помогала выставки организовывать, на праздники с детьми разучивала песни, но обязательно к патриотическому что-то религиозное добавит. Нет, дети не жаловались, но из области могли и не похвалить – сами понимаете: Церковь отделена от государства.

Да, с игуменьей отношения в целом хорошие. Человек она непростой, с ярко выраженной религиозной позицией, но, когда пожертвовали монастырю новый микроавтобус, согласилась, чтобы Торнина по будням нашу ребятню возила в соседнее село Шумское, в школу. Туда и обратно, ко всеобщей радости. Раньше с этим всегда сложности были: автобус ужасно неудобно ходит по времени, а в распутицу и непогоду пешком особо не находишься.

Да, старец Трифон, конечно, типичный представитель духовенства, но благодаря его деятельности в Курихино стали приезжать люди, жизнь оживилась. Это неплохо.

Почему так Фаина поступила? Причины смерти неясны, в версию самоубийства верить оснований нет. Нет, ни о каком помрачении рассудка и речи быть не может, хотя монастырь не самое здоровое место для рассудка. Может, устала, заснула за рулем? Надо быть очень осторожным, когда водишь машину. Дети утверждают, что она была в сознании до последнего момента. Можно ли верить детям? Они милые, но не всегда честные, увы.

Конечно, будем содействовать во всем, в чем понадобится.

В конце беседы Вера с трудом сдержала вздох облегчения. Неловко, конечно. Милый человек, радушно принял. Но от этих правильных монотонных фраз уже тянуло в сон, как когда-то на уроке немецкого в школе.

В просторной комнате рядом дожидалась, весело галдя, ребятня. Человек десять, от восьми до двенадцати лет. Дружно поздоровались, восторженно глядя блестящими глазами на следователя, не скрывая воодушевления от происходящего. Рассказывали все подробности того злополучного утра охотно, наперебой, с малейшими деталями.

Но вопреки ожиданиям Вера не услышала для себя ничего нового: в то утро все было как обычно. Ребятишек пришла проводить мать Ермия. Сначала на хоздворе о чем-то долго с Фаиной говорила. Не кричала, но вроде как спорила, потом к воротам подошла, детей посчитала. Она всегда смотрит, кто ездил, а кто нет. Но она хорошая, родителям не жаловалась. Мать Авделая снова принесла конфеты, но не как обычно – старые, а вкусные, шоколадные. Всем понравились. Фаина была задумчивая, но откликалась приветливо, леденцы свои не предлагала: зачем, если настоящие конфеты были? Да и кого сейчас леденцами удивишь? В дороге Фаине внезапно стало плохо. Дети еле выбрались на ходу из автобуса, тут же побежали в отделение, привели участкового.

Все, уже известное ранее из отчета Фокина. Ничего необычного.

И все же что-то не понравилось Вере в этой чехарде рассказов. Но что именно, понять она пока не могла.

4

– Ох, какие люди-то к нам пожаловали, какие люди! Устали, небось, с дорожки-то? Еще бы, столько народу обойти! Да не говорите ничего, я и без удостоверения знаю, что за важный гость ко мне пришел. Хотя кто я такая? Грешница великая… Вот сюда удобнее будет присесть, а то там ножка подломилась. Уж я как просила Степаныча починить, как просила! Кто такой Степаныч? Да сосед мой, через два дома живет. Пьет, бедняга! Ну, понятно, с горя: такого мужика Галька-гадюка бросила! Да и когда ему чинить-то? То в совхозе этом за гроши вкалывает, то лыка не вяжет. Вот я скажу, раньше умели людей ценить, такого не было! А сейчас никому не нужны умельцы, никому. Наливочка вот яблочная, угощайтесь. Да вы не отказывайтесь, не отказывайтесь, попробуйте сначала. Не-не-не! До дна, до дна! Это же чистейший продукт, не то что у Корзиных из пятого дома. Там сивуха чистой воды. И вот сразу пирожочком не забудьте…

Бодрая, круглая, румяная, крепко сбитая старушка в чистом платье хлопотала, усаживая гостью и расставляя нарядные чашки и тарелочки со всякой домашней снедью. Отказаться от угощения у Веры просто не получилось – нрав у знаменитой Никитишны был непобедимый, отказов не признавала. Да и не хотелось отказываться, честно говоря. Уж таким все было румяным да смачным.

Край поселка. Дом на отшибе, чуть в стороне. Наверное, раньше в таких домах жили деревенские колдуньи. А сейчас, судя по грамотам на стенах, живет отличница социалистического труда. Кстати, стратегически удачное место для наблюдений – отлично просматриваются дороги и выходы из монастыря и поселка.

– Ой, уж мы-то горевали, горевали! Это же прямо бесовское наваждение какое-то! И матушки наши монахини со мной согласны: сбывается старое проклятье. Какое? А вы разве не знаете? Дак еще до революции в старой часовне монах повесился от любви несчастной, а старец тогда всех проклял на веки вечные! Игуменья разве вам не рассказала? Ну да, ну да, она не обо всем рассказывает и не всем. Денег с вас не взять, что распинаться?.. А о том, как они с Фаиной кричали друг на дружку накануне аварии, она тоже не рассказала? Нервы хорошенько потрепали. Как, вы еще не знаете? А вы спросите у нее, спросите! Там же такие деньги крутятся, ой-ой-ой! Что-то Херувима не так с деньгами сделала, а эта пигалица молодая узнала и ей высказала. И понеслось! Страшнее атомной войны! Я-то не слышала, но ко мне в гости многие ходят, и матушки бывают. Где ж им душу-то еще отвести? Чайку попить, да не только чайку. Все мы люди, и ничто человеческое нам не чуждо.

– И Фаина приходила?

– Нет, Фаина нет. Никогда. Гордая была. Замкнутая. Молодая. Цену себе знала. Кто я для нее? Старая бабка. И когда учительницей была, не до посиделок с разговорами, и как в монастырь ушла, только келья да храм. Замаливала грех, значится. Какой грех? Так все знают – блудного сожительства с Сергеем, участковым. Уже собеседовали же с ним? Тот еще безбожник. Они невенчаны жили, а батюшка наш этого не одобряет, не по христианскому это закону, грех тяжкий. Тяготилась этим Фаина, голубка наша. Вот потому и руки на себя наложила, бедняжечка. Бесы ее и скрутили. Все говорят – самоубийство. Вскрытие же было уже? Ой, да я же только чтобы знать, как за нее молиться!.. Нет, эти пирожки не с мясом. Мяса сама не ем, хоть и не пост, эти с рыбкой. Местной, тязьминской. Мужики как поймают, утром несут по домам. Многие нос воротят, но не я. Пенсия позволяет, слава Тебе, Господи, беру иногда. Фосфор для работы мозга уж очень полезен…

Приветливый домик. Салфеточки, платочки, занавесочки, цветочки. Фотографии в рамочках. На одной из них бодро улыбающаяся симпатичная девушка в военной форме. Слегка пожелтевшие грамоты. «Козодоевой Марии Никитичне. Ударнице социалистического труда… за неоценимый вклад в развитие советской медицины… за усердный труд на благо социалистического Отечества… Личная благодарность лучшей сотруднице лаборатории от полковника госбезопасности СССР Григория Майрановского».

– А вы что же думаете, я старухой родилась? – перехватила заинтересованный Верин взгляд Никитишна. – Была и я молода да красива.

– А где служили?

– Медсестрой в Москве. Уколы ставила лет сорок назад. Много уколов… На пенсию вышла подполковником запаса. – Почти не меняя тона, Никитишна обожгла Веру цепким холодным взглядом. – А вот с грушей пирожка попробуйте. Оно хоть и с вареньицем, но прям как с ветки сорвано. До нового урожая-то еще дожить надо…

«А вот насчет уколов – это интересно, надо проверить. И своим званием она меня неспроста осадила. Дескать, не задавай вопросов о том, что тебя не касается. Кто же такой этот полковник Майрановский? Ой, непростая старушка! Говорит много, а ведь все ни о чем!»

– А вы не в курсе, Мария Никитична, что за огни тут у вас неподалеку в старой часовне играют?

– А! И вы увидали? Ну да, из вашего окна должно быть видно. У меня ответ простой, пусть и не всем понравится. Это бесы разгулялись! А с ними и душа повесившегося монаха, и Фаиночки душа. Страдают в муках вечных, вот их там бес и крутит! Да, понимаю, вас – атеистов – такой ответ не устроит. Но для верующих все понятно: бесы! Еще чайку? А сушки наши попробовали? Да, это у нас еще умеют печь, по старому рецепту, а хлеб уже совсем разучились. Вообще, еду покупать нельзя. У Гальки в нашем сельпо все просрочено, в рот не загонишь. Вот и Василич, супруг мой покойный, потаскун и алкоголик, упокой, Господи, его бессмертную душу, тоже как поест из магазина чего, так потом полдня животом мается, Царство ему Небесное! Вы же не замужем, верно? Разведенная? Ну да, всем сейчас нелегко… Как, уже уходите? Ну, приходите еще. Нам, старикам, скучно в одиночку-то. Одна радость – молитва, да поговорить с умным человеком. Надолго к нам? Не знаете? Приходите, приходите. Может, где и пригожусь, а то и совет какой дам.

Глава шестая

1

После яблочной наливочки слегка шумело в голове, а ноги чуть пританцовывали. Хорошо, что дом Козодоевой неподалеку от монастыря.

Но вообще надо признать, что готовила Никитишна отменно.

«Дойти до гостиницы и спать! На сегодня все!.. Так. А это кто? Уж не ко мне ли? Только гостей сейчас не хватало!»

У входа в гостиничный флигель с ноги на ногу переминалась невысокая худая монахиня с изящными очками на носу, явно поджидая кого-то.

– Здравствуйте! Вера Георгиевна? Меня матушка игуменья послала. Сказала, вы со мной поговорить о чем-то хотели?

– Я? Да… – «Как же некстати эта наливка! Мысли путаются». – Могли бы вы рассказать мне о погибшей Торниной, о Фаине? А кто вы, кстати?

– Монахиня Евпраксия, казначей. Вчера по монастырским делам в район уезжала, вот только вернулась. А матушка сказала вас найти… С Фаиной отношения были нормальными, не ссорились. Даже и не знаю, что еще сказать…

– Но ведь что-то привело к трагедии. Вы говорите, что все было нормально, а вот Никитишна сказала, что Фаина недовольна была каким-то нецелевым использованием денег, проходивших через монастырь.

Евпраксия аж вспыхнула.

– Недовольна? Нецелевым использованием? Никитишна сказала? Нашли кому верить! Да эта сплетница еще и не то придумает. Какие там деньги, тоже мне! Вы видите, сколько сейчас народа приезжает? В храме-то и нет никого! Откуда деньги?

– Слушайте, это не мое дело, конечно, но вон автобус приехал, человек сорок паломников. Ведь так всегда по выходным? Как же «нет никого»? Да и разбитый Фаиной автобус, вспомните, недешевый. «Лендкрузер» вон стоит, евроремонт кругом дорогостоящий. Это же все не из воздуха появилось?

– Да как вы… Уж от вас-то не ожидала! Да что вы думаете, все это на наши гроши можно купить? Не смешите! Это подарки тех, кто к батюшке Трифону приезжает! Люди получают духовную помощь, благодарят: приезжают-то сюда разные люди, с разными возможностями. Кто сколько может, жертвуют через старца в монастырь. А Фаина что-то от кого-то услыхала, как в народе говорят, слышала звон, не зная, где он! И взялась выговаривать игуменье: надо, мол, больше на благотворительность тратить, малоимущим помогать. А кто за свет платить будет, за газ? А накормить всех? А ремонт? Территория смотрите, какая огромная. И все на женских плечах, все игуменья в порядке содержать старается! Матушка взорвалась, конечно, нервы не железные. Попробуй тут побегай, потрудись, чтобы все не развалилось, а вместо понимания и благодарности нравоучения какие-то детские!

– Ну да, простите, я понимаю, конечно. Может, я и не права, простите… Мне же важно понять, о чем думала Фаина перед трагедией. Любые факты, любая информация. Кстати, вы сами слышали разговор Фаины с игуменьей?

– Нет, сестры случайно услыхали, мне уже после рассказали. Да уж и Никитишна постаралась, но не всем ее словам стоит верить. А то, что благодаря помощи отца Трифона монастырь на ноги встал, это ни для кого не секрет!.. Я и сама хотела было Фаине потом высказать. Нельзя же быть такой неблагодарной! А на следующий день она… Вот как получилось…

– Вы думаете, она так сильно переживала из-за спора с игуменьей?

– Переживать, может, и переживала. Не знаю. Так-то она совестливая была. Но я вам скажу, на самоубийцу она не была похожа. Это уж мое личное мнение, простите.

2

В комнату Вера входила с легкой опаской. Тот, кто положил вчера записку, и сегодня вполне был способен на что-то более неприятное. Но стол был чист. В комнате явно убрались, кровать перестелена.

«Вот и отлично. Я только на минутку прям в курточке прилягу…»

Бомм!!!

Все вокруг содрогнулось. Вера вскочила.

Бомм! Боммм!!!

Опять, казалось, прямо над ухом громыхнул удар колокола. Сон как ветром сдуло, а голова заболела сильнее. Нет, ну это же невозможно! Разве так заснешь? Они тут вообще когда-нибудь отдыхают? Выходные же!

Вера обреченно накинула пальто и, зябко кутаясь в воротник, побрела из сестринского корпуса, подальше от всепроникающего звона.

Над высоким берегом Тязьмы чья-то добрая душа догадалась поставить небольшую скамеечку с видом на реку и дальний берег, уже окрашенный в красные закатные тона. Ближе к берегу стояла среди деревьев та самая злополучная часовня, где, по версии Никитишны, до революции повесился влюбленный монах. «Смотри-ка, а к заброшенной часовне дорожка протоптана! Значит, не все проклятия боятся. Интересно!..» Вера спустилась, стараясь не поскользнуться на предательски выпрыгивающих из-под сапожек камешков.

Внутри часовни было пусто. Ни икон, ни украшений. На стенах грязь, разводы сырости, плесень. Спуск к воде наглухо забит почерневшими досками. На полу засохшие огрызки, окурки, мусор. «Ага, вот какие следы оставляют современные бесы!» – улыбнулась Вера. По всей видимости, местная молодежь, не боясь баек о проклятии, прячется здесь от родителей, чтобы покурить и пропустить стаканчик-другой. А то и шприцем побаловаться. Хотя в такой-то глуши… Вряд ли. И хотя ничего из ряда вон выходящего она тут не увидела, общее впечатление осталось тягостное.

Отгремев мерными одинокими ударами, колокол не только не угомонился, но и позвал к себе братьев меньших, наполнивших холодный влажный воздух плотными звонкими звуками. Впрочем, теперь уже не столько раздражающими, сколько бодрящими. Голове стало немного легче.

Вера села на лавочку спиной к монастырю, достала смартфон. Здесь сеть была, и даже неплохо ловился интернет.

«Та-а-ак, сейчас посмотрим, кто есть кто. Майрановский… Григорий Майрановский (1899–1964). Учился в Тифлисском университете, продолжил образование в Московском медицинском институте, с 1928 года стал аспирантом, затем научным и старшим научным сотрудником Биохимического института им. А. Н. Баха. В 1935 году Майрановский возглавил токсикологическую лабораторию Всесоюзного института экспериментальной медицины. С лета 1937 года – в 12-м отделе ГУГБ НКВД СССР. В составе этого отдела с 1937 по 1951 год руководил токсикологической лабораторией («Лабораторией-Х») – специальным подразделением, занимавшимся исследованиями в области токсических веществ и ядов.

Токсины и яды, разработанные в лаборатории, неоднократно использовались в деле. Во время войны при помощи таких спецсредств партизаны смогли уничтожить нескольких высокопоставленных гитлеровцев. За эти успешные операции сам Майрановский был удостоен государственных наград: орденов и медали “Партизану Отечественной войны” 1-й степени…»[7].

Вот так да! Теперь понятно, за какие «уколы» могла получить грамоту совсем молодая девушка-офицер… Особые яды, секретные разработки! Кто бы мог подумать, что в эдакой глуши доживает свои дни такой интересный персонаж? Но неужели монахиню отравили? Тогда самый очевидный способ нанести яд для Торниной – это… Завтра же с оказией надо отправить леденцы из кельи Фаины на экспертизу и сравнить их с остатками, найденными в машине!

3

Звон стих, заметно стемнело. Уходящее солнце отбросило вперед длинные тени, блеснуло в реке, скользнуло по рощице на дальнем берегу. Смартфон робко сообщил, что зарядка у него кончается, но увлеченная необычной информацией Вера не обратила на это внимания.

Вот это задачка! Дело становится все интереснее и интереснее, хотя ясности не прибавилось.

Итак, что известно наверняка?

Накануне смерти Фаина была явно чем-то обеспокоена. Но чем? Разговором с игуменьей или вестью о страшном диагнозе? Судя по психологическому портрету Фаины, нарисованному и друзьями, и недоброжелателями, ни то, ни другое не повод для столь радикального, заранее продуманного поступка. И на внезапный импульс не похоже. А данные вскрытия исключают смерть от ДТП.

Но если это убийство ядом, то как оно совершено, а главное, кем и зачем? Мотивы есть у многих, но, чтобы хладнокровно и изощренно убить человека, их явно маловато…

Все что-то утаивают, недоговаривают. Приходится быть некорректной, но это позволяет услышать сказанное в состоянии волнения, услышать правду. Ведь если опасность действительно существует, то их надо защитить. Но как и от кого?

Так. Для начала надо понять, у кого есть алиби.

Стоп, какое алиби? На какое время, в связи с какими обстоятельствами? Пока точно неясно, как именно было совершено убийство, об алиби говорить сложно.

Конечно, первая под подозрением Никитишна с древним доступом к секретной лаборатории! Фаину она не любила, хотя это вообще-то не повод для убийства. Имела когда-то доступ к ядам, вдруг прихватила себе что-нибудь на старой работе для «домашнего пользования»? Мужа, скажем, на тот свет отправить или с соседкой по-тихому разделаться? Проверить надо, не было ли с ней связано подозрительных смертей. На вид «божий одуванчик», но не проста она, ой не проста! Хотя… Вынести с охраняемого государством секретного объекта уникальный яд, мягко говоря, нелегко. Да и статья немалая светит! К тому же, если яд был в леденцах, как она смогла отравить леденцы Фаины, если они совсем не общались, а главное – зачем? Мотив какой? Фаина узнала о ее темном прошлом? Так Козодоева особо ничего и не скрывает, даже гордится: грамоты и фотографии не прячет. Да и что значит «темное прошлое»? Это официальная государственная служба с истекшим сроком секретности. Ничего позорного тут нет, и разоблачать нечего. Опять же – в организме Торниной яда не обнаружено. Так что был ли яд вообще? Жаль, но Никитишну придется отставить в сторону. Пока.

Игуменья накануне ругалась с Фаиной, но почему-то не сказала Вере об этом. Почему? Ведь это же не какой-то страшный секрет, раз даже Евпраксия незнакомому человеку, волнуясь, о нем рассказала? Похоже, что речь о немалых деньгах. Предположим, что есть причина игуменье молчать. И что? Что Херувима могла сделать в то утро? Испортила тормоза? Нет, автобус был исправен. Отравила подчиненную, выкрав у Никитишны не оставляющий следов яд, существование которого вообще под большим вопросом? Бред какой-то! Смешно даже думать!

А вот зачем Ермия вышла из храма раньше времени, сделала такой крюк, чтобы зайти на хоздвор? Проверить, исправен ли автобус? Чтобы просто посчитать детей, можно было сразу подойти к воротам к самому отъезду. Ей явно надо было о чем-то поговорить с Фаиной. Но о чем? О чем они спорили, и так долго? Впрочем, Ермию заподозрить в хладнокровном убийстве трудно.

Трифон? Но с ним Фаина вроде не ругалась. Хотя… Кто знает, что еще всплывет? Опять же тема больших денег. На полунощнице он тоже не был, следовательно, теоретически… Но такая борода красивая… Да и вообще – уважаемый человек.

Авделая? Да, Фаину она ненавидела. Мотив есть. Но послушайте, разве эта вредная старушка способна на убийство? Да и как? Плюнуть из глубины души ядовитой слюной или книжкой тяжелой ударить в порыве гнева? Нереально и комично!

Виктория… Причина неясна, но возможность явно была. Опять же эта записка в номере. Она вполне могла подбросить ее Вере и разыграть удивление. Надо присмотреться.

Участковый? Как бы красиво смотрелись заголовки в газетах: «Муж-полицейский на почве ревности убивает жену-монахиню!» Сейчас такое всем нравится. Да и мотив есть – месть бывшей жене за то, что она его бросила. Есть что-то суровое в его характере, опасное. Но… Не верится, чтобы он мог так расправиться с Торниной. Да и как, кстати? Не в характере таких людей пользоваться ядами.

Кто еще? Галактиона, Лариса, Софония? Ни у кого из них не было никакого мотива. Да и возможности, честно говоря… Господи, да так с ума можно сойти! Бред какой-то! Может, в лаборатории что-то перепутали и Фаина действительно умерла от какой-то случайности?..

Совсем стемнело. Смартфон разрядился, экран погас. Опять послышался звон колоколов. Заметно похолодало, а она даже перчатки не взяла. Пора возвращаться в гостиницу, чайку заварить горяченького. В голове все еще слегка шумело.

Обратная тропинка вьется вдоль полуразрушенной, зияющей дырами и зубцами кирпичей монастырской стены. Вот здесь местные и брали материал для новых домов. Герои, что сказать! «Весь мир насилья мы разрушим до основанья», а зачем?

Вдалеке виднеется хорошо освещенное пятно двора перед колокольней. А здесь фонарей нет, смартфон мертв, идти приходится почти на ощупь.

Шорох, какое-то движение наверху, резкий звук камня, трущегося о камень. Сработало шестое чувство, и Вера едва успела отскочить в сторону. В тот же момент большой кусок стены обрушился прямо перед ней на тропинку, с грохотом развалившись на отдельные кирпичи и мелкие камешки.

– Кто тут? Стойте!

Молчание, удаляющийся звук шелестящих шагов. Как же досадно! Не видно ни зги! Там, за стеной, разгадка всего, что произошло с Фаиной, Вера чувствовала это! Бежать вокруг? Но как бы быстро она ни бежала, у преступника большая фора по времени, тут и черепаха успеет скрыться. Перебираться через осыпающуюся стену? Но это небезопасно, да и искать в полной темноте убийцу, вне всякого сомнения, знающего тут все ходы и выходы, в незнакомом ей месте, среди плотно растущих деревьев и кустарника бесполезно.

Вера потрогала рукой обвалившийся кусок кладки. Кирпич старый, крепкий, тяжелый. Может, и не убило бы, но травма могла быть серьезной. «Еще одно предупреждение. Неужели я так близка к цели?..»

Вера ускорила шаг, стараясь не провалиться в лужу и не споткнуться. Сестры Галактионы в КПП не было. Стало быть, спросить, кто мог проходить минуту назад мимо колокольни со стороны монастыря, не у кого. Досадно. Внутри монастыря освещение лишь между корпусами, сад темным густым пятном чернел в стороне. Попробовала дойти с внутренней стороны стены до места обрушения, но быстро вернулась обратно: практически ничего не было видно, кустарник цеплялся за одежду, да и что она хотела увидеть?

У самого входа в сестринский корпус Вера буквально столкнулась с запыхавшейся Викторией.

– Ой! Вы вернулись уже, а то матушка беспокоится, на ужин вас звала. А тут грохот какой-то. Там же опасно ходить, разве вы не знали? Матушка не благословляет!

– Нет, мне не говорили. А грохот… Там снаружи стена обвалилась, я еле увернулась. Вы этот шум, наверное, и слышали? А вы меня долго здесь ждете? Отсюда не видели никого?

Показалось или Виктория действительно напряглась, глаза отводит?

– Нет, не видала. Жду вас тут уже минут пять. Матушка сказала, чтобы…

«Интересно. ’’Там опасно ходить”, – сказала Вика. Но я же не говорила ей, что шла вдоль стены. Почему она так уверенно говорит об этом? Если послушница не выходила наружу, то откуда знает, где я шла?»

– Хорошо, Вика, спасибо большое, я сейчас к ней подойду.

Глаза Виктории чисты и искренни. Но ведь соврала. Зачем? Дышит тяжело, но пытается это скрыть. Бежала? Явно взволнованна и только что подошла, даже если ее действительно послали пригласить Веру на ужин. Да здесь и довольно далеко от стены, что за «грохот» можно было услышать?

Неужели она?

4

За ужином в игуменских покоях говорили о монастыре, об отношениях с жителями поселка, с которыми общалась сегодня Вера. Оказалось, что

Херувима прекрасно осведомлена о проблемах жителей и даже старается ненавязчиво помогать там, где можно, хоть и своих хлопот хватает. Вера взглянула на игуменью по-новому, с интересом и уважением.

О происшествии со стеной Вера упомянула вскользь, о подозрениях умолчала, но Херувима вполне искренне разохалась и явно была расстроена произошедшим. Да, давно пора взяться за ремонт стен. Там бывают обвалы, потому что местные в свое время варварски разобрали стены себе на кирпичи. Кстати, в заброшенной часовне не монах повесился, как всем болтает Никитишна, а рабочий, которому не заплатили вовремя жалованье. И то вовремя спасли. «Так что я стараюсь по всем счетам платить вовремя, а Никитишну меньше слушать надо», – с улыбкой добавила она.

Хотелось бы деликатно расспросить о ссоре игуменьи с Фаиной, о деньгах, но события этого наполненного волнениями вечера Веру сильно утомили, придумать вежливую оболочку для невежливого вопроса никак не получалось, затянувшийся разговор был уже в тягость, да и матушка явно торопилась поскорее закончить ужин. Так что, к взаимному удовольствию, после чая сразу разошлись.

Еще в коридоре Вера услышала звонки: оставленный в комнате заряжаться смартфон вновь начал принимать активное участие в ее жизни. К сожалению, опять тяжелый, нудный разговор с Антоном ни о чем, который никак не можешь остановить, после которого хочется разбить трубку и тут же стыдишься этого мимолетного порыва бессильного гнева. Нудное, оскорбительное перечисление бывшего совместного имущества, упреки. И опять это саркастическое – «Недоверок». Как же одиноко после всего этого, каким все кажется бессмысленным!

Задумчиво перебирая вещи, внезапно остановилась. Странно. Вот тут, на столе, перед уходом она оставляла папку с документами. Ничего секретного там, конечно, не было, но кто мог ее взять? Виктория? Но когда она с ней встретилась, в руках у послушницы ничего не было. Стойте! А где фотографии – с Антоном, у моря, с коллегами? Они-то кому могли понадобиться?

Внезапно в комнате погас свет. Дернулся и притих холодильник. Вера вздрогнула. Как некстати! Надо найти пробки, вроде где-то рядом щиток был.

В коридоре темно, душновато, пахнет старым деревом. Луч фонарика выхватывает диван, резко тикающие напольные часы, цветок в большой кадке. Что-то зашевелилось в углу, снова напугав. Да что же за вечер сегодня такой?

– Кто тут?

В ответ тишина. И через мгновение снова резкое движение. Колыхнулась занавеска у дивана. Луч фонарика заметался в полной темноте, никого не было видно. Но вот опять! Опять этот шорох и какое-то движение. Нервы на пределе. Господи, так и в призраков поверить недолго!

– Кто вы? Отзовитесь!

Внезапно в коридоре появилось слабое свечение, и нечеткая фигура в белом медленно стала приближаться к Вере… Голос Веры сорвался на крик:

– Остановитесь, прекратите! Кто вы? Что все это значит?!

– Это я, Вера Георгиевна, не пугайтесь, – отозвался «призрак» напевным, успокаивающим голосом сестры Ермии. Поверх белой рубашки – белый шерстяной платок, в руках подсвечник с небольшой свечой, в неверном свете которой может показаться что угодно.

Вера нервно рассмеялась:

– Уф! Как вы меня напугали, матушка! Я уж было во всех призраков с нечистой силой поверить готова была!

– А я-то думаю, что вы кричите? А вы меня за призрак приняли… У меня тоже свет пропал, а пробки в этом коридоре. Призраков тут, конечно, никаких нет. А с нечистой силой шутить не стоит. Впрочем, и она с нами не шутит.

– Но… Стойте! Там точно что-то есть! Слышите? Шорох какой-то в углу, у дивана.

– Да? Давайте посмотрим.

Монахиня со свечой наклонилась к дивану, посмотрела за него, улыбнулась и что-то подняла. Раздалось негромкое мурлыканье. В руке у Ермии оказался… черный, без единого белого пятнышка котенок!

– Вот куда Шушик наш убежал! Вот он, смотрите, Вера Георгиевна: ваш ночной призрак и грозное привидение с когтями. С накидкой диванной играть изволил.

Рассмеялись. Все встало на свои места. Ермия отошла в сторону, повозилась в щитке. Свет появился снова.

– А вы смелая! Не боитесь привидений, матушка? Верующие вроде должны верить в приметы, призраков и все такое?

– Вера в одно позволяет с недоверием относиться ко многому другому, Вера Георгиевна. Если веришь в Бога, доверяешь Ему, то уже не торопишься доверять всякой болтовне. Вот как сейчас. Уж не знаю, что вам показалось, но вот он, ваш источник страхов, – котенок, играющий в коридоре. И поверьте, так во всем остальном.

– Так же и с верой в Бога?

– Богу не нужны театральные эффекты или страхи, чтобы достучаться до нас. А вот дьявол как раз любит напускать на самые простые вещи туман и загадочность.

Ермия потушила свечу и поставила ее на подоконник. Повернулась поправить накидку на диване и коротко вскрикнула: из-под накидки торчала обожженная фотография с бурыми следами, напоминающими кровь, вся истыканная иголками. Протянула фотографию Вере, и у той потемнело в глазах. Это была весточка из недавнего счастливого прошлого: Италия, море, сильный и благородный Антон, впереди надежды, мечты…

– Знаете, здесь, в поселке, считается, что это колдовство «на смерть», – проговорила монахиня. – Но не стоит верить всему, что в миру говорят. Вы же крещеная? Возьмите лучше это, не помешает.

И протянула небольшой нательный крестик.

5

Все бы хорошо, но Вера отчетливо помнила, что пробки для сестринского корпуса и гостевого флигеля в разных местах. Если у монахинь тоже вырубило электричество, то сюда идти незачем. Что же Ермия здесь делала? Причем со свечой, точно зная, что света тут нет? Говоришь, «дьявол любит напускать на простые вещи туман и загадочность»? Но что же скрываешь ты сама?

Вера бросила обожженную фотографию на стол и вздрогнула: звонко стукнули друг о друга ставни. Опять, что ли, неплотно закрыла окно? Что за вечер страхов такой? Вера подошла к окну и в ночной темноте опять увидала огни вдалеке. Нет, что это за мистификации? Надо выяснить! «Чего я боюсь?» Вообще позор: монашки ничего не боятся, а она, взрослая женщина без предрассудков, вздрагивает от котенка и пугается призраков!

Но… На улице глубокая ночь, холодно и ветрено. Большинство фонарей не горят, видимо, отключают в полночь. И вот – огни в часовне снова пропали, значит, кто бы там ни был, явно ушел. Да и идти туда придется вдоль той самой стены, которая чуть ее не убила! Нет, это безумие! «Простите, страшные тайны, мне очень стыдно, но прошу вас подождать до завтра!»

Прикрыла поплотнее ставни, включила чайник. На столе стояла ваза с фруктами. Странно, что раньше она этого не заметила. Наверное, Виктория принесла. Надо не забыть поблагодарить! Есть не хотелось, совсем устала, слегка откусила от груши. Приятная, но жестковатая. Впрочем, для своих фруктов не сезон, а импортные сейчас только такие и возят. Сняла пальто и, не выключая свет, прилегла…

6

Сильное ощущение, что в комнате кто-то есть. Его не видно, как ни пытается она увидеть. Но этот «кто-то» дышит на ухо, пытается что-то сказать.

– Это котенок, – успокаивает она сама себя. Но спокойнее не становится. Пахнет чем-то одновременно приятным и раздражающим. Она уже чувствовала этот запах раньше, но где – не помнит.

Она хочет пошевельнуться, но внезапно оказывается на дне темного ущелья, как будто в глубине океанской впадины. Вокруг черные скалы и не то вода, не то плотный желтоватый воздух, в котором медленно плавают клочки черного пепла. Движения даются с трудом, ноги вязнут в черном иле. На месте стоять нельзя. Вере очень страшно, она хочет крикнуть, но маслянистый воздух вливается ей в горло и не дает проронить ни звука.

Кто-то мягко берет ее за руку и ведет вперед, но кто – она не видит. Дорога тяжелая, неровная. Вера спотыкается, но тот, кто держит ее, не дает упасть. Они проходят мимо гигантских полуразрушенных ворот, чернеющих зловещей рамкой. Ей не хочется тут идти. Совсем. Она опять пытается закричать. Туда нельзя! Там неведомый ужас. Почему-то она знает, что назад пути уже не будет. Но ее проводник говорит: «Не бойся, я победил ее. А тебе еще не время». Внезапно она видит за воротами монахиню Фаину. Та держит в руке грушу, от которой перед сном откусила Вера, и молча качает головой.

Вера чувствует, что ее ноги проваливаются в черную тину. От страха ей удается снова заговорить. Губы сами собой начали повторять слова молитвы, которой научила ее Ермия: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную! Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную! Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя…»

Глава седьмая

1

– Ну как, проснулись, голубушка? Что же вы съели-то такое, дражайшая Вера Георгиевна?

Улыбающееся, плохо выбритое лицо Кошкина большим округлым пятном темнеет на фоне окна. Запах дешевых духов и недавно употребленного доктором коньяка неприятно защекотал в носу.

– Все утро пришлось вам желудок промывать, а это воскресенье, знаете ли! Весь выходной насмарку. Ну да ладно. Хорошо хоть, Вика вас вовремя обнаружила…

– Да, Верочка Георгиевна! Я утром перед службой по коридору иду, смотрю – ваша дверь приоткрыта, свет горит. Опять замок, думаю, заело, с китайскими такое часто бывает. Уже прикрыть собралась, просто глянула – а вы вся синяя, изо рта пена белая… Я скорее матушке звонить, за доктором послала. Слава Богу, Евгений Мартыныч на месте был, не уехал никуда!

– Куда уж тут теперь уедешь? Сначала вы помирать собрались, потом вас все утро тошнило. Но сейчас ничего, смотрю, бодрячком, бодрячком, щечки порозовели. А то переполоху-то наделали! Как утром узнали, что вы отравились чем-то, что тут началось! Весь монастырь по очереди, как к одру болезни царствующей особы, прибыл: и игуменья, и сестры, и священники…

– Да, Верочка Георгиевна! Отец Трифон, как увидел, молебен сразу служить пошел! Все беспокоились так!

– Еще бы – следователь в монастыре отравился! Вторая смерть за месяц. Да о нас так и в столице напечатают!

– Ну что вы такое говорите, Евгений Мартыныч!..

«Господи, неловко-то как. И все меня в таком виде застали… В желудке жжет».

– Груша… фрукты…

– Ой, заговорила! Слава Тебе, Господи! Евгений Мартыныч! Заговорила!

– Наконец-то! Какие фрукты, Вера Георгиевна?

– На столе… Я от груши откусила…

– На столе? Ну-ка, ну-ка… Нет там никаких фруктов! И кстати, да: когда я пришел, тоже никаких фруктов не было. Я бы запомнил. Да и не сезон. А может, вы, Вика, приносили?

– Нет, у нас только яблоки в трапезной. И как я без благословения матушки?.. Ой!.. Да я разве могла?.. Не видала я никаких фруктов!

– Ну-ну, не нервничайте так, красавица! Никто вас ни в чем плохом не подозревает. Поспрашиваем, может, на кухню унесли уже: вон сколько народу здесь сегодня побывало! А может, привиделось вам, Вера Георгиевна? Вы же с того света вернулись, можно сказать. Мало ли что померещилось?

2

Все воскресенье пришлось отлеживаться. И самое обидное, что не только желудок болел, но и голова отказывалась работать. Какие-то обрывки мыслей метались в голове, пытаясь сложиться в ясную картину. Но, увы, картина не складывалась.

Чем ее лечил Кошкин – непонятно, но дело он свое явно знал. Бодрость возвращалась. К позднему вечеру голова прояснилась настолько, что Вера осторожно встала и бодро походила по комнате со смартфоном в руке, просматривая пропущенные вызовы. Как назло, звонили все. Но говорить ни с кем не хотелось, кроме Ивана Яковлевича.

О таинственном отравлении подполковник уже знал и недовольством от испорченного выходного неуклюже пытался прикрыть сочувствие и тревогу. Сообщил, что вчера звонила игуменья и намекала, что ни она, ни ее высокие покровители не довольны тем, что расследование затягивается, «хотя и так всем все ясно». Хорошо, пока ему звонит. А если выше пойдет? А что он может? В помощь прислать некого. Доложить начальству пока тоже нечего – одни предположения. Главное, чтобы ничего нового не произошло. «В общем, хорошо, что на ноги встала: некогда болеть и умирать, Шульгина! Что за фрукты у тебя такие исчезающие? Непонятное что-то у вас там происходит! И это… Береги себя!»

Иван Яковлевич как в воду глядел. «Новое» произошло. Да еще какое!

3

Вера давно хотела посмотреть, что происходит в храме. Это могло быть весьма полезно для воссоздания картины преступления: какие есть входы и выходы из здания, насколько легко незаметно уйти во время службы. Да и просто любопытно было – что так долго и так часто можно там делать?

Раз уж к вечеру стало легче, а далеко все равно никуда уйти не получится, так почему бы не воспользоваться случаем и не посетить полунощницу?

Но когда в понедельник утром телефон привычно захрипел «What a wonderful world!», сил оторваться от подушки просто не было. Одним глазом Вера глянула на часы – 5:45. В окне темень непроглядная, убаюкивающе барабанит по окну дождик. В голове шумит, желудок ноет. Ну куда в таком состоянии идти? Мысленно развела руками, словно извиняясь неизвестно перед кем, выключила будильник и моментально заснула.

Казалось, прошла всего минута, как шум и знакомый голос снова ее разбудили. Но это был не Армстронг. В дверь настойчиво стучал Фокин. И, судя по тревоге в голосе, участковый зашел не о ее здоровье справиться.

Уже рассвело. На часах почти десять утра. Вера запахнула халат, поправила перед зеркалом волосы, открыла дверь.

– Добрый день…

– Вы только не волнуйтесь, Вера Георгиевна. Но у нас опять ЧП. Думаю, вам обязательно надо это увидеть… А, да, добрый день! Ну, не совсем добрый… В общем, если коротко, то Виктория только что нашла Никитишну мертвой у старого источника. Голова разбита, вся в крови. А келейница игуменьи, Вероника, обнаружила окровавленную лопату неподалеку от входа в игуменский корпус…

– Какую еще лопату?

– Ну как… Предполагаемое орудие убийства.

– А что игуменья?

– Херувима кричит, возмущена до предела. Говорит, лопату специально подбросили, чтобы ее оклеветать. Собралась звонить в область, разбираться, жаловаться. На вас, говорит, никакой надежды нет!

– Час от часу не легче! Где тело?

– Все оставил на месте, огородил, чтобы посторонние не натоптали. В город уже позвонил, обещали приехать как можно скорее. Кошкина попросил тело осмотреть, дать предварительное заключение. Софония Вику на кухне чаем отпаивает, у той истерика. Ну, вообще-то я ее охотно понимаю. Зрелище не для слабонервных…

Холодно, пасмурно. Идти до заброшенной часовни минут семь. На тропинке вдоль монастырской стены лужицы, грязь. А вот до сих пор лежит горка тех самых злополучных кирпичей! Чуть больше суток прошло, а как будто неделю назад все было. Вера поежилась, хотела было отвернуться, отгоняя не самые приятные для больной головы воспоминания, но тут ее внимание привлек клочок синей ткани, придавленный кирпичом. Уж не убийца ли оставил след, зацепившись за острый край стены?

– Смотрите, как интересно!

– А что интересного, Вера Георгиевна? Обычная ткань, фартуки и халаты из такой всегда шьют. Зацепился кто-то одеждой…

– …и не заметил? Клочок не маленький. Кстати, Сергей Семенович, а я ведь от этой горки кирпичей чуть не скончалась.

Фокин, изумленно подняв брови, не перебивая, выслушал ее рассказ, кивая каким-то своим мыслям и догадкам.

– Думаете, это Вика? Но зачем ей?

– Честно говоря, не знаю, что и думать. Но теперь уже могу вам сказать, что Фаину убили. Скорее всего, каким-то сложным ядом. И убийца отчего-то забеспокоился. Думаю, я его или ее чем-то вспугнула. Честно говоря, я подозревала Никитишну, но вот как все повернулось… Впрочем, ясно, что Никитишна убийцу отлично знала, раз не побоялась прийти к проклятой часовне утром одна… Кстати, а зачем Вике вообще понадобилось идти к часовне? Да еще и этой тропинкой. Она же сама говорила, что игуменья не благословляет туда ходить – стена может осыпаться в любой момент.

– Вы правы, но с Викой сейчас бесполезно разговаривать. Успокоится хоть немного, спрошу… Да, странно. Монастырские обычно с другой стороны холма к реке ходят, чуть дольше идти, подальше от часовни, но не под стенами – безопаснее!

При скупом, пасмурном освещении и без того угрюмая часовня выглядела совсем зловеще. На тропинке метрах в трех от нее лежало тело, накрытое белой простыней с жутковатыми бурыми пятнами. Над ним на корточках корпел Кошкин. Заслышав приближающихся, доктор, кряхтя, приподнялся.

– Здравствуйте, Вера Георгиевна! Рад видеть, что вы уже на ногах.

– Да я и не прочь бы еще отдохнуть, да как же такое пропустить?

– Ну да, ну да. Ценю в красивых женщинах чувство юмора… Но зрелище, честно говоря, то еще. Кровищи!.. Случай очень интересный, очень! Я, конечно, не специалист в этих вопросах, но могу с уверенностью сказать, что удар лопатой – это так, для отвода глаз. Вот, смотрите: в зрачках кровь. Она никак не могла попасть снаружи, это внутреннее кровотечение. Опять же, смотрите, – вот тут был нанесен удар. Видите? Почти по касательной. Удар был слабый. Оглушить им можно, кровищи напустить – да. Но убить – очень маловероятно. Я, конечно, не патологоанатом, но могу спорить на хороший коньяк, что…

– Нет, нет, что вы, Евгений Мартынович! Какие споры? Спасибо большое. Это очень важно. А как вы думаете, что могло быть причиной смерти?

– Вот это и есть самое удивительное. Если бы не кровь в глазах, я бы решил, что она умерла от испуга. Но что так могло напугать нашу Никитишну? Такое просто невозможно представить! Не исключен инсульт, конечно. Но уж очень кстати пришедшийся, если вы понимаете, о чем я. В общем, загадка.

– Ясно. Все равно спасибо, Евгений Мартынович!

– Да не за что. Служу Отечеству и лично вам, Вера Георгиевна! Кстати, я вам еще нужен? Извиняюсь, продрог немного и не выспался…

– Да, да, конечно, идите. Сергей Семенович труповозку уже вызвал. Пусть теперь в области голову ломают.

4

Под серым, хмурым весенним небом, завешенным облаками, белые контуры монастыря казались гигантской декорацией, на фоне которой люди выглядели частью трагической постановки. Вот только режиссер еще неизвестен, а действие вовлекает в себя и актеров, и зрителей против их воли. Пока сотрудники грузили в машину маленькое обезображенное тело старушки, Вера с неловкостью поймала себя на мысли, что даже смерть вечно бодрой и неунывающей Никитишны ей кажется деталью какой-то жуткой, нереальной постановки.

Шли к дому убитой молча. Голова все еще болела, было трудно собраться с мыслями, да и Сергей явно не настроен на беседу. Молчал, время от времени поправляя рабочую сумку на плече, как будто боясь, что Вера способна увидеть ее содержимое насквозь через рыжую потрепанную кожу.

Снова этот милый ведьмин домик на краю поселка, ухоженный, чистый. Калитка открыта, но нарядная дверь с улицы заперта. Да, помнится, там было несколько замков. Никитишна явно ценила безопасность. А может, трезво оценивала уровень опасности?

Дверь ломать не стали. Сергей обошел дом кругом, рядом с сараем нашел другой вход, что-то нажал в замке, пару минут повозился – и пожалуйста, проходите. Легко открыл замки и впустил с улицы Веру. Смешно. Три замка с одной стороны и какая-то хлипкая щеколда со стороны двора. «И так у нас во всем и везде», – внезапно подумалось ей.

В комнатах абсолютный порядок, чистота. Уже знакомые полочки, занавесочки, кружевные накидочки, фарфоровые слоники. Казалось, хозяйка лишь на минуту вышла из дома и вот-вот вернется. На стенах ее ждут портреты, фотографии, на небольшом столике семейный альбом. Пока Сергей осматривал кухню, Вера стала задумчиво листать его страницы.

Вот Козодоева с мужем, свадебное фото. Молодые, нарядные, подтянутые, радостные. Вот они в каком-то городе на первомайской демонстрации, на фоне Московского Кремля, на море. Вот портреты ее дочери, Лены, разного возраста с трогательными подписями. А вот она же, повзрослее, в ЗАГСе. Вот групповой снимок дочери с молодым мужем, с родителями, с младенцем. А вот она же с прикрепленной к рамке маленькой черной ленточкой. Сколько ей здесь, лет двадцать пять? Да, Сергей про ту трагедию слышал: еще когда Козодоевы не переехали в Курихино, пьяный лихач сбил ее дочь с мужем прямо на пешеходном переходе. Внук оставался с бабушкой и дедушкой, потому и остался жив. Последняя его фотография в альбоме сделана лет пятнадцать назад. Что с ним сейчас, неизвестно. Как она пережила потерю всех близких ей людей? Кто знает! Видимо, тогда подтянутая Мария Никитична Козодоева и стала классической деревенской сплетницей Никитишной. Впрочем, это было еще до того, как Фокин начал работать здесь участковым, а сама Никитишна не любила много про это говорить… Надо найти внука, сообщить о трагедии.

Внезапно нахлынуло острое чувство жалости. Как нелепо оборвалась долгая сложная жизнь! Ради чего? Конечно, старушка была вредная, но как надо перейти кому-то дорогу, чтобы ее убили так жестоко? Что такое она узнала, чтобы расплатиться за это жизнью?..

В комнате на столике в фарфоровой вазе фрукты. Есть и груши, но те ли это, отравленные, или другие – определить на глаз невозможно.

Вера присела в любимое кресло хозяйки. Кем становилась Никитишна наедине с собой? Вспоминала ли о молодости, о дочери, о внуке? Или ощущала себя всесильной богиней, играющей чужими судьбами в смертоносной лаборатории Майрановского, упивалась своей властью над людьми, составлявшей единственный интерес ее последних дней? Кто теперь скажет! А главное, как все это сочеталось с постоянным хождением в храм, исповедями, беседами со священниками? Одни загадки…

Видимо, любила читать. Справа от кресла уютный книжный шкафчик. Книги расставлены довольно аккуратно, пыль протерта. Стивенсон, Гайдар, Шолохов, труды по медицине. Только одна небольшая книга в темно-зеленой обложке стоит неровно, как будто поставлена впопыхах. «Справочник редких ядов. Для служебного пользования». Вера не смогла сдержать улыбки. Да, замечательная рисуется картина: тихий свет под абажуром, мурлычет радио, на столике горячий чайничек заботливо прикрыт специальной муфтой с вышитым петушком. В вазочке варенье из собственного сада, сахар-рафинад, пирожки. Румяная улыбающаяся пенсионерка прихлебывает ароматный чаек и листает это подробное описание экзотических ядов и изощренных убийств. Красота!

Вот только не припоминает Вера этой книги здесь. Она бы такой корешок запомнила. Кто-то положил ее сюда недавно. Но кто и зачем? Впрочем, погодите! Книга кажется знакомой. У кого же она видела похожую обложку? Как некстати болит голова! Нет, сейчас не вспомнить.

Да и кресло стояло в прошлый раз по-другому: вот этого выступа видно не было, а сейчас Вера чуть не зацепилась за него рукавом. «Так и кофту порвать недолго!» Слегка нажала, вправила резную завитушку внутрь и вдруг… кряк: передняя часть шкафчика вздрогнула и обвисла. Вера потянула ее на себя. Полка покачнулась и отъехала в сторону.

За полкой темнела дверца сейфа со сложным кодовым замком. Но подбирать код нужды не было: сейф был приоткрыт, вещи внутри перемешаны, как если бы оттуда кто-то что-то впопыхах взял или положил.

Среди прочего в сейфе лежали документы на имя почетного пенсионера, подполковника госбезопасности Козодоевой Марии Никитичны, результаты лабораторных исследований, какие-то таблицы, схемы, использованный шприц и… неподписанные пузырьки с прозрачным веществом.

5

Встретиться днем с игуменьей не удалось – она срочно уехала в город. На ужин Вика принесла какой-то еды из монастырской трапезной, но есть совсем не хотелось, мутило, болела голова, ныл желудок. Попила крепкого чаю.

Собралась уже ложиться отдыхать, как пришла сестра Вероника – келейница матушки игуменьи. Настроена решительно, по-боевому. «Мало ли какие злоумышленники что подбросили, чтобы опорочить матушку? Конечно, матушка все утро была в храме. Лопата лежала в чуланчике рядом с прихожей, а дверь всегда закрыта на замок. Ключи недавно заказывали, специально ездили за ними в город. И вообще, матушка Херувима – кристально честный человек, всей душой радеет об обители. А что там в „Нижневолочковской правде" писали про связи с какими-то бандитами – так это наглая и беспардонная ложь. И если вы хотя бы мысль допускаете, что наша матушка хоть в чем-то виновата, кроме того, что в бескрайнем своем милосердии терпит всех, кого давно пора метлой из монастыря гнать, то и приезжать сюда не стоило бы!..»

Уф!.. Ощущения, как после урагана. Сколько, однако, новых сведений. С такой защитницей и врагов не нужно, а на первый взгляд такая тихоня!

Не успела уйти сестра Вероника, постучался отец Трифон. Старец, как обычно, был спокоен и благожелателен, пришел успокоить и поддержать гостью после испытаний последних дней. Вера заварила еще чаю.

Присели к столу, потягивая душистый напиток. Приготовилась слушать витиеватые наставления, но Трифон неожиданно с теплом осведомился о ее здоровье, в простых и задушевных выражениях рассказал о волнениях и переживаниях всего монастыря. Что сказать? Приятно.

Никто из своих на это, конечно, не способен, уверен старый священник. Мыслимое ли дело – преднамеренное отравление! «Может, это кто из паломников? Иногда приезжают люди не вполне адекватные… В основном, конечно, люди помолиться едут, но изредка и повздорят, бывало, и подерутся, успокаивать надо, прямо как в детском саду. А перед прошлым Рождеством двое вообще пьяными приехали, «концерты» устроили, пришлось участкового нашего посреди ночи звать, но зимой же на улицу не выгонишь, ждали до утра, когда из города машина за ними приедет. А наутро они уже тихие и смирные: «простите, люди добрые, бес попутал»… Вы же понимаете, люди не от хорошей жизни ищут духовной помощи. Кто-то разуверился в родственниках, кто-то преступил закон. Кого-то бросили близкие. Многие совсем заблудились и без посторонней поддержки не способны что-то изменить…»

Духовный и нравственный уровень сестер обители ему хорошо известен, и крайне не хотелось бы, чтобы на монастырь легло пятно подозрения. Люди не идеальны, но здесь на такое никто не способен. Да и зачем? Кому это нужно? Кто мог угостить Веру отравленными фруктами, ему и в голову не приходит, «если это, конечно, не привиделось, все-таки, согласитесь, это весьма странно! Но, конечно, не хочу вас обидеть недоверием».

Понимая, что по состоянию здоровья Вера ограничена в передвижении, в целях помощи следствию отец Трифон проявил инициативу и с матушкой благочинной прошелся по кельям монахинь, пытаясь найти следы чего-то подозрительного. Естественно, ничего необычного не нашел. Сестры в целом ответственно относятся к своему монашескому служению, вещи, книги в полном порядке…

Благостный, умиротворяющий голос отца Трифона мягко лился, успокаивая Веру. Действительно, что может случиться в таком безмятежном и спокойном месте? Но ведь случилось…

– Надо уповать на Господа, Вера Георгиевна, выйти из тьмы к свету. Вот зря вы на службы не ходите. Оно, конечно, вам пока непривычно. Но молитва возвышает, поверьте, как будто крылья вырастают. Это, представьте, как будто с высоты холма вы смотрите вниз и видите, каким путем надо идти. Все кажется таким простым. А вниз спустишься – и не знаешь, куда идти. Тут важно себя не потерять…

Стук в дверь. Вера коротко извинилась, открыла.

На пороге стояла крайне взволнованная сестра Ермия. Вопреки обыкновению она без молитвы прошла в комнату, держа что-то в руке, как держат, наверное, дохлую крысу.

Выяснилось, что после обхода келий со старцем она взялась поправлять книги у себя на полочке и обнаружила, что между «Добротолюбием» и томиком сочинений святого Паисия Святогорца кто-то вложил обрезки искромсанных ножницами газет. Она этого не делала, что это значит, не понимает, но все это ей до крайности неприятно. Вот эти обрезки.

– Как странно! – нахмурился отец Трифон, разглядывая обрезки. – Вы точно уверены, что нашли их у себя?

– Да, у себя, и я уж не знаю, что и подумать…

– Странно…

– А что странного, отче?

– Мне кажется, Вера Георгиевна, что я уже видел эту газету раньше, несколько дней назад. Но тогда получается, что… Нет, нет! Этого не может быть, это, похоже, какая-то глупая шутка!

– Шутка? Когда я получила это письмо, мне было совсем не до шуток.

– Письмо? Какое письмо?

Ах, ну да! Они же не знают. Молодец Вика, не проболталась! Вера достала из сумки сложенный лист с наклеенными словами угрозы. Сличили с обрезками. Да, это именно та газета, из который вырезались слова. Тот же шрифт, характерные надрезы. Автор письма явно торопился. В общем, сомнений не оставалось.

И Ермия, и отец Трифон были заметно подавлены этой новостью. Видимо, совсем непросто признать, что в знакомом им до последнего камешка монастыре действительно есть «черная овца», способная на преступление.

– Простите, Вера Георгиевна, но мне надо идти. – Старец взволнованно поднялся и отстраненно попрощался, погруженный в раздумья. – Происходит нечто странное. Необходимо срочно обсудить все это с матушкой игуменьей. До завтра…

Отец Трифон заметно ссутулился, медленно шаркая по коридору гостиничного флигеля. Не обращая внимания на провожавших его женщин, он вполголоса спорил сам с собой, ошеломленный неожиданным открытием: «Но это же невозможно!.. Странно… Да и зачем?.. Получается, что это была неправда?..»

– Вы не знаете, матушка, что так могло расстроить нашего старца?

– Даже не представляю! Я его в таком состоянии никогда не видела. Хотя, надо признать, все это достаточно неприятно и само по себе… Пойду я, Вера Георгиевна! И мне завтра рано вставать, и вам отдохнуть явно не мешало бы. Спокойной ночи!.. Но все-таки кому такое могло понадобиться?

Одни загадки, а голова уже просто раскалывается от усталости. Вера завела будильник, выключила свет, без сил легла на кровать и мгновенно провалилась в глубокий сон.

Снились ей крылатые люди и ведущая к свету тропинка, хорошо различимая с высокого холма.

Глава восьмая

1

Вера привыкла везде приходить вовремя и гордилась своей пунктуальностью. Но, как ни старалась, все равно на полунощницу немного опоздала. Вроде и будильник правильно завела, и собралась быстро, но… получилось, как получилось. Переживая, что монахини заметят, как изнеженная городская гостья придет позже всех, она почти пробежала по пустынной морозной темноте раннего утра и легко поднялась по ступенькам паперти. Будто почувствовав ее смущение, тяжелая входная дверь сжалилась и не скрипнула. «Спасибо, что не выдала!»

Что ожидала она увидеть в храме? Наверное, освещенное свечами пространство, где все сидят рядочками и поют псалмы. Но… за дверью была довольно небольшая комната, прихожая с высоким потолком. Тихо. И никого. «Неужели я пришла раньше всех?» Свечей не было. Вдоль боковых стен узкие столы со стопками небольших листов бумаги. Тусклая лампочка горела на противоположной от входа стене над другой дверью со стеклянными окнами, за которыми тоже ничего не было видно. «Ну конечно, это же притвор!» – мысленно хлопнула себя по лбу Вера, вспоминая вычитанное в интернете слово. «А вот это уже дверь в сам храм». Поправила сбившуюся косынку и вошла. Медленно и чинно.

В храме было темно и практически никого не видно. Вдалеке раздавались монотонные звуки. Вера немного успокоилась и решилась подойти ближе.

«Блажени непорочный в путь, ходящий в законе Господни. Блажени испытающии свидения Его, всем сердцем взыщут Его, не делающий бо беззакония, в путех Его ходиша. Ты заповедал еси заповеди Твоя сохранити зело… Всем сердцем моим взысках Тебе, не отрини мене от заповедей Твоих».

У стен храма лишь угадывались контуры сидящих монахинь в черных одеждах. На клиросе горящая свеча вырывает из тьмы сестру Ермию, размеренно читающую кафизму, и отца Павла в красной епитрахили[8], облокотившегося на перила стасидии[9] неподалеку. Глаза священника прикрыты, но видно, что он не дремлет, а задумчиво вслушивается в давно знакомые слова. Игуменья тоже здесь, молится на особом возвышении справа. Ее почти не видно, но когда матушка крестится, камни игуменского креста мерцают на ее груди, отражая разноцветные звездочки лампад, расставленных и развешенных по стенам и колоннам. Лампады выхватывают из полутьмы и неясные очертания позолоченного иконостаса, суровые и сострадательные лики святых на иконах.

«Твой есмь аз, спаси мя, яко оправданий Твоих взысках. Мене́ ждаша грешницы погуби́ти мя, свиде́ния Твоя разуме́х. Всякия кончины видех конец, широка́ заповедь Твоя зело́. Коль возлюби́х закон Твой, Господи, весь день поучение мое есть. …От всякаго пути лукава возбрани́х ногам моим, яко да сохраню словеса́ Твоя… Коль сладка́ гортани моему словеса́ Твоя, паче ме́да усто́м моим…»[10]

Сонливость пропала и даже стихла боль в желудке. Вера практически ничего не понимала в происходящем и впервые в жизни устыдилась своего невежества. Слова лились исцеляющим потоком, освежали сознание. Это было первое ее самостоятельное посещение храма. Оно совсем не походило на веселое приключение накануне Пасхи, когда они с подругами носили святить куличи и яйца в городскую церковь. Не похоже было и на прощание с ушедшими родственниками и товарищами, когда происходящее в храме ее не касалось, а в душе царила лишь сдержанная скорбь по умершим. Впервые она пришла сама, не в толпе, не среди других. И это было совершенно новое ощущение. Описать его было сложно. Она, и только она одна, стояла сейчас перед Кем-то очень важным, не умея обратиться к Нему, не имея даже сил признать Его присутствие.

И тут, к невероятному своему удивлению, она поняла, что без этих звуков, без этой молитвы она уже не сможет жить. Вера словно вздохнула полной грудью, почувствовав себя рыбой, которую долго носили где-то далеко от воды и наконец-то выпустили в родную реку. Все ее сознание говорило: «Это твое. Ты на родине. Здесь твой дом».

Это было так неожиданно, что Вера на мгновение растерялась.

«Какой дом? Что за глупости? Я и молитв не знаю, и в Бога не верю», – через пару секунд печально улыбнулась она про себя. Странные и светлые мысли ушли. Усталость и сонливость вновь подкрались и притаились неподалеку, ожидая удобного случая для нападения.

2

– Ну, вы, конечно, крепкие люди, богатыри! – с улыбкой поприветствовала Вера отца Павла на выходе из храма. Уже практически рассвело и немного потеплело. Ветерок изредка тормошил края шелковой косынки, когда-то привезенной из Венеции. Кто бы сказал ей несколько лет назад, что эта косынка с грубоватыми изображениями венецианских храмов, каналов и гондол пригодится не где-нибудь на светской вечеринке, а в далеком монастыре, она бы рассмеялась. Легкое, почти невесомое напоминание о поездке с Антоном, о бывшем когда-то счастье… Вера вдруг поймала себя на мысли, что вспоминает об этом без прежней боли. Как будто что-то тяжелое наконец-то свалилось с души, и стало легче.

– Три часа на молитве! Это каждый день у вас так? А выходные бывают?

– Всего три часа? – Отец Павел улыбнулся. – Это подсократили, небось. Обычно дольше сестры читают.

То ли шутит, то ли всерьез?

– А про выходные в монастыре можно забыть. Надолго монахини выезжают разве что на лечение или в паломничество. А так вся жизнь в молитве и труде.

Вера хотела было пошутить, но остановила себя, внезапно вспомнив собственные странные ощущения утром.

– Я обратила внимание, что не все сегодня были на службе, а некоторые ушли пораньше. Это обычное дело?

– Ну, так-то все должны быть, но, если кто ушел, это не всегда сразу заметно. Меня вообще в известность о том, кто будет, кого не будет, могут в последний момент поставить. Отец Трифон часто болеет, уже несколько полунощниц пропустил, сегодня вот тоже не пришел, а остальные могут свободно выйти из храма под разными предлогами, например послушания. У нас народа мало, все всегда чем-то заняты.

– А я еще Авделаи, Ларисы и Виктории не видела.

– Да, я уже привык. Они часто что-то нужное для монастыря делают, куда-то уезжают. Еще Софония пораньше уходит.

– Это повар которая? Давно она готовит?

– Несколько лет…

– Понятно. Такое ощущение, что она вообще готовить не умеет. Тут Вика приносила что-то… малосъедобное…

– Ой, и не говорите!.. За послушание встала у плиты, когда мать Римму в другой монастырь перевели, года три назад, и по каким-то рукописным тетрадям кулинарит… Мы уж привыкли. И книги ей нормальные приносили, и намекали. Но она ни в какую: «Строго по старинным рецептам!»

– А по вечерам тоже все обязаны приходить? Вот вечером в тот день, когда я приехала, все в храме были?

– Интересно, что вы об этом вспомнили. Что-то в тот день все туда-сюда расходились. Виктория вообще не пришла. Ермия единственная на клиросе всю службу отстояла. Хотя нет, тоже выходила куда-то на кафизмах. Софонии не было, но это понятно, на кухне была. Галактиона, как всегда, у ворот. Вероника петь помогала. И Лариса, и Евпраксия, и Авделая выходили. Хотя у Авделаи вообще серьезных причин выходить вечером нет: что там такого срочного может случиться в библиотеке? Но уже к этому привыкли…

– Ясно… Простите, отче, я тут человек новый, многое мне непонятно. А личный вопрос задать можно? Я вот сегодня стояла на службе и думала: зачем вот все это?

– В смысле, что «это»?

– Монастыри, поклоны, длинные службы. Ведь люди сегодня совсем другим живут, нуждающихся сколько! Болеют дети. Больниц не хватает, детских домов, хосписов, санаториев. А тут вся эта позолота, бижутерия, архаика. К чему все это сейчас? Не вовремя…

– А Церковь всегда не вовремя… Кстати, в этом соборе чего только не было после революции: и клуб, и спортзал, и еще что-то. «Все для простых людей, долой попов и монахов!» Да так ничего и не прижилось. Видимо, им важно было саму церковь уничтожить, а не больным и нуждающимся помочь. А люди нуждаются не потому, что монастыри и храмы в позолоте, а потому, что сердца у многих черствые. Для умягчения злых сердец Церковь и существует. Детям мы тоже помогаем, Вера Георгиевна. И в школу их возим, и малоимущим семьям продукты даем. И над детским домом в райцентре шефствуем. Но нельзя просто откупаться от детей подарками и деньгами. Детям надо раздавать самих себя. А для этого себя надо найти. Именно себя, а не очередную свою маску или роль. Фаина как раз и была такой…

– Что же тогда столько злых людей в Церкви, та же Авделая?

– Так легко быть добреньким, когда ты дома живешь. Когда захотела, проснулась, чайку с плюшками попила и пошла с внуками нянчиться да телевизор смотреть. А ритм монастырской жизни нацелен на то, чтобы открыть свое подлинное «я». И преобразить его с Божьей помощью.

– И часто удается?

– Сложно сказать. Нелегко это. Труд нужен и любовь. Начнешь трудиться, тогда и видно, кто есть кто.

– Спасибо. Я боялась, что вы обидитесь. Я подумаю, потом еще спрошу. Вы не против?

3

– В общем, леденцы, которые ты прислала, нормальные. – Голос подполковника Ковалевича звучал бодро и сосредоточенно. – А вот в истории болезни Торниной, присланной на экспертизу, видна, зачитываю, «неадекватная терапия гипертонической болезни». То есть явно недообследовали ее, даже на ЭКГ не направляли. Немного странно это. Ты там приглядись к этому Кошкину.

– Не знаю, Иван Яковлевич. Меня он быстро на ноги поставил. Болтун, конечно, спиртным злоупотребляет. Но чтобы специально кому навредить – не верится.

– Тебе там, может, и виднее. Но не очень красиво он ушел с предыдущего места работы, с понижением… Думаю, тебе интересно будет узнать,

что Кошкин был некоторое время врачом в той же школе, где года три назад преподавала Торнина. Не говорил он тебе? Во-о-от! И у них был конфликт: Светлана его с рюмкой на рабочем месте заставала. Тоже «забыл» упомянуть? Нуда, не удивлен. Будь осторожнее там. У вас уже два трупа… Береги себя!

4

– Вера Георгиевна, Вера Георгиевна! – громкий стук в дверь. На пороге запыхавшаяся монахиня Лариса, как-то по-птичьи, растерянно взмахивая руками. – Я только из города вернулась. Стучусь к отцу Трифону, а у него заперто, и по телефону не отвечает.

– Он часто так запирается?

– Батюшка, когда всех на сон благословит, всегда запирается до утра, правило читает. Только я могу своим ключом открыть, и у игуменьи есть дубликат. Но стучусь сначала с молитвой, конечно. Когда батюшка отвечает, тогда вхожу. А тут что-то не так… Я позвала, кого могла. Пойдемте, пожалуйста, как бы чего страшного не произошло!.. Вчера, как обычно, батюшка послал меня в город, список дал, что купить. Я так постоянно выезжаю, когда надо. У моего брата квартира в городе, всегда заночевать могу при необходимости, – взволнованно говорила Лариса по пути к домику.

У входа уже ждали игуменья и участковый. Сдержанно поздоровались.

– Ключ вставлен изнутри, неудивительно, что снаружи не открыть, – мрачно проговорил Сергей.

Постучали еще раз. Позвали громче. В ответ молчание.

– Ну, ломайте…

5

За небольшой прихожей со шкафами для одежды и обуви – коридорчик и несколько дверей, одна из них полуоткрыта. Вопреки ожиданиям Веры комната отца Трифона обставлена довольно незатейливо. Золота и роскоши нет. Много икон, бумажные и деревянные вперемешку. Грамота в красивой раме: «Духовнику Свято-Спиридоньевского женского монастыря схиархимандриту Трифону (Копытько) за усердные труды на благо святой Церкви». Витиеватая печать, размашистая подпись епископа. Грамоты попроще от губернатора, предпринимателей. Книги в красивых переплетах с золотым тиснением. Аналой с крестом и Евангелием. В письменном столе документы на имя Олега Сергеевича Копытько, шестидесяти семи лет… Как интересно. Вот так общаешься с церковным человеком и забываешь, что у него такое же, как и у всех, гражданское имя. Такая же судьба. Такие же проблемы и душевные раны.

Догорает лампадка. В воздухе легонько слышится аромат, почему-то показавшийся Вере смутно знакомым.

Простая кровать без всякой резьбы или позолоты. Свет погашен. Старец, казалось, спит в потертом черном подряснике. Руки лежат вдоль туловища. Простыня под ним измята, напоминая большие белые крылья. Отец Трифон как будто улыбается, но эта улыбка больше похожа на гримасу боли. Глаза закрыты. Пульса нет, тело давно остыло.

– Господи! Скончался старец! Все-таки сердечко не выдержало. Лариса, зови сестру Ермию и отца Павла. Надо готовить тело к погребению, я пойду владыке позвоню…

– А вот и я! Всем здравствуйте! – неестественно бодро прозвучал голос Кошкина посреди печальной тишины, дохнув застарелым перегаром. – Что тут у нас? О!..

Все расступились, и «эскулап» сосредоточенно склонился над телом старца.

– Что скажете, Евгений Мартынович?

– Я, конечно, не патологоанатом, но полагаю, что скончался ваш старик сегодня ночью или ранним утром. И это явно не сердечный приступ. Посмотрите, Вера Георгиевна. Видите? В углу глаза? Тот же кровавый подтек, как и у героической нашей Никитишны. Тут что-то с внутренними органами. Как говорится – вскрытие покажет.

– Какое вскрытие? Да вы с ума сошли! Не дам я над телом почтенного старца издеваться! Это ни в какие ворота! Вера Георгиевна, ну хоть вы скажите этому пошляку – нельзя нагнетать обстановку! Кто мог на жизнь старца покуситься? Да не существует таких кощунников! И так уже владыка недоволен. А тут такая огласка пойдет! Вы представляете, если об этом в газетах-интернетах напечатают? Это же скандал!

– Простите, матушка, но это обычная процедура, необходимая. Я обязана это сделать, тем более есть серьезные подозрения, что смерть отца Трифона наступила не по естественным причинам.

Спокойный тон Веры как будто еще сильнее разозлил игуменью.

– Да вот же он лежит – святой жизни человек. Как будто уснул, тихо, мирно. Что вы выдумываете? Но это неспроста, неспроста! Я уже давно замечаю, что вы, Вера Георгиевна, пристрастны и хотите увидеть в нашем монастыре то, чего здесь нет и никогда не было. Ходите, людей баламутите, вопросы задаете провокационные! А каков результат? Какие-то хулиганы зверски убили нашу старую прихожанку, и преждевременно скончался от нападок и придирок на всю Россию известный старец! Позор! Уж не знаю, кто вам и чего про нас наговорил, но это все клевета! Нашли кого слушать! Блудника этого Кошкина! Я буду жаловаться владыке, начальству вашему. Я этого так не оставлю!

Хлопнула дверью. Ушла. Похоже, и впрямь сильно раздосадована.

– Ух, горячая какая! – в обычной своей манере прокомментировал Кошкин, цокнув языком.

Интересно, что же так хочет скрыть Херувима? Ведь именно она была последней, с кем вчера хотел о чем-то поговорить почивший. Состоялся ли этот разговор? Не в деньгах ли все дело, которые она постоянно получала из рук старца?

Раскатисто и мерно зазвучал большой монастырский колокол, возвещая о смерти священника. Эти звуки волновали и успокаивали, отбивая желание подозревать во всем меркантильность, злой умысел и чью-то выгоду. «Но ведь кто-то тебя убил, батюшка», – с горечью покачала головой Вера.

6

В этот вечер на ужин в игуменский корпус Веру не пригласили. Да и есть, честно говоря, не хотелось. Желудок временами болезненно ныл. «Оно и к лучшему. Стройнее буду», – печально усмехнулась она. Оделась теплее и вышла прогуляться вокруг монастыря, не забыв подзарядить смартфон.

Что это? Вот опять! Замигали и погасли огни вдалеке, у проклятой часовни. Ну, хватит! С этой мистификацией пора кончать!

Вера поплотнее запахнула пальто и решительно направилась к старому источнику, подсвечивая путь фонариком в телефоне и стараясь держаться подальше от стены. Ветер усиливается, казалось, кто-то шепчет в стороне. Так, отставить панику! Только галлюцинаций не хватало! Нервы совсем разыгрались.

До часовни оставалось шагов двадцать, как в глаза ей ударил яркий свет фонаря и решительный голос произнес:

– Стой! Кто тут? Что вам здесь надо?

– Ох, напугали! Свои, Сергей Семенович!

– Вы, Вера Георгиевна? А вы-то что здесь делаете?

– Да вот решила разобраться с таинственными огнями. Похоже, и у вас та же идея возникла?

– Возникла, возникла… Меня эта «нечистая сила» под боком никак не радует. Пару раз приходил, но улова никакого: пустые стаканы, яблоки, подушка. То ли местные подростки-алкаши, собирающиеся тайком от родителей, то ли чье-то любовное гнездышко. Как им не холодно-то?!

У часовни послышался шорох: кто-то оступился на битом кирпиче.

– Не подходи!

Выхваченный из темноты фонариками парень лет двадцати пяти с куском железной трубы был настроен совсем неприветливо. В глазах его бегали искорки страха.

– Ой, не трогайте, не трогайте его! – раздался за спинами испуганный женский голос, и между ними и парнем возникла… Виктория.

– Вика? Ты? Что происходит? А это кто?

– Ну, вот вы, Верочка Георгиевна, все и узнали. Мы тут уже месяц с Васей встречаемся. Он местный. Ну что ты молчишь, поздоровайся, Вася! Да бросай ты эту железяку, что ты за нее схватился? Теперь уже все равно, бросай! Ведь уже все равно теперь, да, Верочка Георгиевна? Все теперь уже по-другому будет.

– Неосторожно как, Вика! А если кто из посторонних увидел бы свет? Могли бы и проверить прийти.

– Ой, да ладно! Все же знают, что здесь «призраки», вот мы здесь и встречались. Вася подавал мне знак фонариком, я видела и прибегала, если все было тихо. Все местные этой часовни как огня боятся. Да и Никитишна всем уши прожужжала про дьявольские огни. А монахиням игуменья не благословляет сюда ходить ни при каких обстоятельствах. Если бы вы не заинтересовались, никто бы нас тут и искать не стал.

– Ну вот, Сергей Семенович, «тайна блуждающих огней в заброшенной часовне» раскрыта. Смотрите, как все просто оказалось. А как же естественно Никитишна, мир ее праху, разыгрывала страх перед «бесовскими кознями»! Что она с вас требовала за молчание? Деньги?

– Ой, не смешите! Какие у меня деньги?! Да пустяки на самом деле, Вера Георгиевна. Просто я рассказывала ей, кто куда в монастыре ходил, что кому говорил. Но я ничего плохого про людей не говорила, не подумайте!

– Всегда думала, что валютой в деревне может быть только водка. А вот смотрите-ка, и информация котируется. Кстати, Вика, вы свой синий халат где-то порвали. Смотрите, вот здесь большой клочок вырван.

– Ой, да? И правда! А я и не заметила! Сестра Галактиона ругаться будет… А, ладно! Все равно теперь надо отсюда уходить.

– И что же ты будешь делать? Тебе замуж вроде нельзя?

– Да ладно! Еще как можно. Надоело уже тут одной за кучей старух ухаживать. Надо свою собственную жизнь налаживать. Что я, хуже всех? Уйду в мир, на работу устроюсь, замуж выйду. Правда, Вася?

7

– Садись, попей с нами чайку.

Старец Трифон, живой и улыбающийся, радушно показывает ей на стул за небольшим столиком, накрытым прямо на какой-то поляне. Допотопный самовар, плюшки. На столике перед ним шевелится что-то, напоминающее березовые сережки. Вере тревожно.

Тут она слышит нарастающий шум и понимает, что рядом с поляной пропасть. Один неверный шаг, и она провалится в грохочущую бушующей водой бездну.

– Уезжай отсюда, Недоверок! – говорит откуда-то взявшийся перед бездной Антон. Глаза у него злые, налились кровью. – Пора определяться, с кем ты. Ты заигралась в следователя, но ничего у тебя не выйдет, нечего тут тебе больше делать.

Антон медленно надвигается и поднимает руки, которые становятся черными мохнатыми лапами с длинными когтями, и сжимает их у нее на шее. Откуда-то из глубины сознания Веры внезапно выскакивают услышанные недавно огненные слова:

– Твоя есмъ аз, спаси меня! Всем сердцем моим взысках Тебе!

В отчаянии Вера дотрагивается до лица лже-Антона рукой, и на его чернеющем лице появляется горящий крест. С воем «Антон» падает с края плотины в бездну…

В комнате тихо, темно. Тяжело дыша, Вера приподнялась в кровати. Пижама мокрая от пота. За окном – глубокая ночь. На электронных часах четыре утра. Что-то колет руку изнутри – в ладони судорожно, до боли сжат крестик, который недавно подарила Ермия.

И который все это время лежал на письменном столе…

Глава девятая

1

«По порядку слова прилично нам предложить теперь о подвижниках и страдальцах Христовых; ибо как всякий плод предваряется цветом, так всякому послушанию предшествует уклонение от мира, телом или волею. Двумя сими добродетелями – уклонением от мира и отвержением своей воли – преподобное послушание, как златыми крылами, безленостно входит на небо»[11].

Монотонный голос Авделаи аппетита не прибавлял, да и очередной кулинарный шедевр Софонии выглядел малосъедобно. Но к этому уже все, похоже, действительно привыкли.

Сестры в длинных черных одеждах молча и чинно сидели за столами и вкушали гибрид каши с пюре. По случаю среды трапеза постная – сыра, молока и рыбы нет. На столе немного соленых помидоров и огурцов, морс, вода, хлеб. В небольших синих плошках жареные с чесноком креветки, которые сестры почти не трогают.

Вера попробовала было деликатес и тут же отодвинула плошку обратно: пересолены. У матушки игуменьи на столе пища чуть покрасивее, но, по сути, то же самое, разве что креветки для нее вареные – врач прописал диету.

Спалось накануне плохо, мучали какие-то непонятные кошмары, видимо, естественные после отравления и событий последних дней. Однако это не помешало утром проснуться вовремя, достаточно бодрой, и снова пойти в храм.

После службы Вере удалось встретиться с игуменьей и спокойно поговорить. Собрав волю в кулак, Вера самым искренним и лучезарным голосом попросила у Херувимы прощения, хоть и не чувствовала за собой никакой вины. Игуменья в ответ слегка потеплела и тоже довольно добродушно извинилась, списав все на общую нервозность последних дней, и даже дала себя убедить в важности соблюдения всех необходимых процедур, связанных со внезапной смертью отца Трифона. И, чтобы сгладить неловкую ситуацию, пригласила городскую гостью за свой стол в трапезную.

В конце разговора пришла Виктория и, приободрившись присутствием Веры, выпалила новость о своем уходе из монастыря, попутно раскрыв тайну огней в часовне в довольно бесцеремонных выражениях.

Игуменью это, конечно, совсем не обрадовало. Она наспех попрощалась с Верой, вызвала Викторию к себе и закрылась с ней в кабинете. Уж о чем они там говорили, неизвестно, но, похоже, окончательно разругались: за столом Херувима сидела заметно погрустневшая и осунувшаяся, ела совсем немного. Виктория на обед совсем не пришла.

«…Не преминем, если угодно, изъяснить в этом слове и самый образ воинствования сих мужественных ратников: как они держат щит веры к Богу и своему наставнику, отвращая им всякий помысл неверия и перехождения в другое место; и всегда вознося меч духовный, убивают им всякую собственную волю… будучи одеты в железную броню кротости и терпения, отражают ею всякое оскорбление, уязвление и всякие стрелы; имеют они и шлем спасения – молитвенный покров своего наставника…»[12].

Резко зазвенел колокольчик. Авделая прекратила читать, удивленно глядя на игуменью. Видимо, Херувима позвонила раньше обычного, нарушив привычный распорядок.

– Вот у святых как было все красиво, сестры, а у нас в жизни все не так, – с горечью произнесла игуменья. – Нет доверия «молитвенному покрову наставника». Нет теперь и самого наставника. И помыслы раздирают Христовых овец, бегут из спасительного ковчега, поддаваясь соблазну «перехождения в другое место», и даже более того… Вот и Виктории нашей, как вы уже заметили, нет здесь с нами. Она уходит в мир. Семью хочет создать…

Сестры, конечно, все в курсе. Молчат. Нетрудно догадаться, о чем все думают: уход молодой послушницы приближает гибель монастыря. Старушки просто не потянут и за скотиной ухаживать, и уборкой всех помещений заниматься, да и все остальное делать по мелочи. А скоро лето начнется, помещений много, территория большая. Старец умер – паломников теперь не будет, надежды на постороннюю помощь уже нет.

– Я, конечно, просила ее не торопиться, все взвесить, обдумать… Но… если уже… корни пустила… блудная гордыня… ох…

Голос игуменьи несколько раз дрогнул. Она внезапно побледнела, растерянно и беспомощно посмотрела по сторонам, глаза у нее закатились. Еще чуть-чуть, и игуменья свалилась бы без сознания с кресла на пол, если бы Вера не подскочила и не поддержала ее.

– Дышит! – коротко бросила она в волнении вскочившим с мест сестрам. – Помогите отнести матушку в покои и вызовите доктора!

2

– Ну, как ты там, справляешься? – Бодрость голоса подполковника Ковалевича могла ввести в заблуждение лишь того, кто мало работал с начальником Веры.

– Да ничего хорошего, Иван Яковлевич, спасибо большое. Игуменью вот нашу отвезли только что в больницу.

– Отравление?!

– Да. А как вы догадались?.. Что-то случилось?

– Случилось? Да как тебе сказать? В общем, слушай. Пришел анализ присланных тобой пузырьков. В первом – безобидный физраствор. А во втором – у наших просто глаза на лоб повыскакивали – яд. И не просто какой-то яд, а… Сейчас, погоди, зачитаю: «…уникальная разработка советских ученых из токсикологической „Лаборатории-Х“ под руководством полковника госбезопасности, доктора медицинских наук и профессора Григория Майрановского». Эта лаборатория – специальное подразделение, занимавшееся исследованиями в области токсических веществ и ядов… «В ней собирались рецепты отравляющих веществ, токсинов, которые разрабатывались химиками-фармакологами Индии, Египта, Японии, Германии. В своих разработках отечественные ученые использовали даже рецепты из летописей времен Ивана Грозного».

Ты представляешь? Ивана Грозного! «Долгие годы лаборатория Майрановского разрабатывала яды, которые не оставляли следов. Эксперты ездили по миру, собирая информацию о самых экзотических видах боевых спецсредств… Недавно был снят гриф строжайшей секретности за давностью лет…»

Так, это не важно… Вот: «Это искусственный гемотоксин, гемолитический яд, схожий с действием яда бразильской гусеницы лономии (Lonomia obliqua)». Симпатичная такая гусеница, мохнатая, как будто зеленым мхом покрыта. Сережки березовые напоминает. И одна-то на всю жизнь память оставит, а они обычно ворохом целым по деревьям ползают. Так не заметишь, прислонишься к дереву, и все… «LD50 (то есть полулегальная доза) действует, разрушая белок фибриноген, содержащийся в плазме крови (участвует в процессе свертывания крови), возникает геморрагический синдром, в медицине иногда называют „синдром Lonomiasis"…»

Так, ну тут тоже детали… Слушаешь? Слушай: «Клиническая картина зависит от количества полученного яда. При попадании внутрь человек ощущает интенсивное жжение от умеренного до интенсивного, приводящее к мелким кровоизлияниям в слизистой оболочке или шрамам. В тяжелых случаях возникают гемодинамические нарушения в организме: желудочно-кишечное кровотечение, почек, легких и центральной нервной системы. Начинаются нарушения в работе центральной нервной системы и легких, внутренние кровотечения, в том числе желудочно-кишечные, кровоизлияния в мозг, патологический гемолиз (разрушение эритроцитов), поражение нефронов почек, что приводит к сильнейшей почечной недостаточности…»

– Позвольте угадать, Иван Яковлевич. Следы именно этого «бесследного яда» были обнаружены в крови Торниной, Козодоевой и Копыть-ко? И мой желудок, скорее всего, пострадал тоже от него?

– Умница. Именно! Тебе вообще почему-то очень повезло. Вовремя обнаружили, вовремя промыли, вовремя дали нужные препараты. Чудо, что ли, произошло? Или Кошкин ваш знает больше, чем хочет показать? В общем, судя по всему, Никитична ваша как-то умудрилась этот яд давным-давно с работы унести для личного, понимаешь, пользования… Черный каламбур получился… Да, попользовалась на славу!

– Да уж. Но не ввела же она сама себе этот яд? И сама себя по голове лопатой тоже ударить не могла! Явно у нее был «помощник». И отца Трифона она уже при всем желании отравить не могла. И матушку Херувиму. Но у кого еще мог быть доступ к яду? Из всего поселка к этой жизнерадостной пенсионерке разве что трое-четверо не ходили… Неужели убийц несколько? В общем, все опять запутывается, Иван Яковлевич. Убили убийцу – единственную подозреваемую, которая могла воспользоваться ядом. Зря вы меня сюда послали: ничегошеньки у меня не получается, только все еще хуже становится!

– Уныние отставить! Ты молодец, Вера. Все у тебя получится. Главное, поосторожнее и потихоньку. Все-таки святое место.

3

Что делать – непонятно. Что происходит – неясно. С чего начинать распутывать окончательно запутавшийся клубок Вера тоже не представляла. Пожалуй, лучшее средство слегка развеяться, отвлечься от грустных мыслей – это прогулка на свежем воздухе.

Неподалеку от трапезной встретился отец Павел. Ходил, говорит, причащать больную в поселок, а теперь надо что-нибудь перекусить. Рассказала ему о происшествии с игуменьей, разговорились обо всем понемногу, беседуя, дошли до монастырской кухни.

Кухня вплотную примыкает к трапезной. Несколько ступенек, крашенная синей краской дверь, небольшая прихожая – и начинается царство матушки Софонии: под потолком связки лука и чеснока, на полках пакеты, баночки, коробки. На большой плите дымят, кипят, шипят кастрюли и сковородки – готовится ужин на вечер для сестер. «Пахнет гораздо лучше, чем получается на вкус», – подумалось Вере. Вот только царице этого царства явно не по себе. Матушка Софония плачет, рассеянно помешивая что-то в кастрюле.

– Ну а вы что тут найти хотите? Тоже думаете, что я всех отравила? Так ищите, ищите! Яды ищите!.. Уже три года готовлю, и никто не жаловался. А тут сразу «отрава», «игуменью извела», «нас всех вот-вот на тот свет отправит»!..

– Ну, успокойтесь, матушка! Это же Авделая, не подумав, сказала! Что вы! Вас никто ни в чем не обвиняет.

– «Не подумав»! Как у плиты стоять часами, так нет никого, а как «не подумав», так пожалуйста! Смотрите – у меня тут тайн нет. Вот тетради мои поваренные, рецепты из лучших монастырей и даже из Иерусалима! Вот крупы, вот приправы. Все мои «яды»!..

Светло и довольно чисто, хотя и не идеально. Недавно был ремонт – побелили и покрасили. Поставили новенькие металлические столы для разделки, полки, шкафы. Отдельно стоят медные кастрюльки – для игуменьи. Пустые, чисто вымытые. На полу валяется какая-то банка без этикетки. Розовые гранулы, похожие на соль. Вера подняла, понюхала. Запаха нет.

– А что это, матушка?

– Ой, скатилась случайно, спасибо. Вот тут, на полочке, лежит. Кто-то принес, уж сейчас не помню, специальная розовая соль, говорит, от мышей помогает.

– От мышей?

– Да. Как с месяц назад котейку нашего матушка игуменья распорядилась прогнать с кухни, так мыши и обнаглели вконец. Что прогнала-то? Да, дескать, волос ей черный в любимых креветках попался. «Антисанитария!» И даже котеночка Шушика не разрешает пускать. Жаль, а то они бы порядок быстро навели. А я в новомодных штучках и препаратах не разбираюсь, ядов всяких боюсь, готовлю по ГОСТам, по старинке. Спасибо, вот сестры выручают полезными советами.

– А мышеловки пробовали?

– Ой, нет! Боюсь я их. Еще палец прищемлю сослепу.

Софония поправляет толстенные очки.

– Какое же у вас зрение, матушка?

– Плюс семь. А что же вы хотите? Все-таки возраст. Скоро уж восемьдесят три.

4

– Как же она готовит с таким зрением, отец Павел?

– Так вы же сами пробовали – не очень. Специально не училась. Назначили – пошла за послушание. Тетрадки у нее какие-то сомнительные с рецептами. Тут как-то хлебом взялась угощать якобы с афонской закваской. Кислятина жуткая, половина монастыря с больными животами слегла. Но другого повара у нас нет. С помощью Божией пока справляемся…

– Вы несколько раз об этом упомянули. Но при чем тут Божья помощь, если можно найти в поселке повара и не мучиться?

– Игуменью все устраивает, хотя, мне кажется, она просто деньги жалеет. А все остальные Софонию жалеют – не жалуются, терпят. Что ей еще можно поручить? Да и матушка Ермия против. «Здесь не дом отдыха, – говорит, – и петь, и готовить, и молиться должны сами монахини».

– Ермия? Как странно! Она вроде разумный человек… Кстати, в случае болезни Херувимы кто будет управлять монастырем?

– Она же, благочинная. Но… Господи, Вера Георгиевна! Не думаете же вы, что она как-то в этом замешана? Она верующий, богобоязненный человек! Нет, нет! Бог бы такого не допустил!

– Слушайте! Ну это уже даже не смешно! У вас в монастыре три жестоких убийства, отравление. Да как вы в Бога-то верите после всех этих убийств?.. Молчите? Божьи люди, а сколько злобы, обмана! Кому все ваши молитвы нужны, позолота, оклады, если такие, как Никитишна, у вас верными прихожанками числятся? Все что-то скрывают, вон сколько секретов под рясами! Сами-то верите в то, что говорите?

– Монахини – тоже люди, Вера Георгиевна. А людям свойственно и сомнение, и уныние, и недоверие. Как в Писании сказано: «Верую, Господи, помоги моему неверию!»[13] А по поводу Никитишны, Царство ей Небесное… Просто называться верующими – этого мало. Ведь верить – это не только признавать, что где-то есть Бог. Верить – это жить так, как если бы ты своими глазами видел, что Бог рядом с тобой. А это совсем другие поступки.

– Поступки… Вижу я эти поступки!.. И так было всегда в истории. В крестовые походы детей водили, сжигали невинных женщин, как ведьм, воевали из-за веры! Нет! Я не могу поверить в бога, который допускает страдания детей, любит, когда во имя его люди убивают друг друга, портят друг другу жизнь…

– А в такого «бога» и не надо верить, Вера Георгиевна. Бог христиан совсем не такой. Наш Бог любит нас и от нас ждет того же…

– Любит? Да где же? Где этот ваш Бог любви, когда родители бьют детей, когда мужья убивают жен? Когда дети избивают родителей, а отцы насилуют дочерей! Я за годы работы на всякое насмотрелась!.. «Бог любит, Бог не допустит!» А как в моей жизни Бог допустил предательство любимого человека, подлость, обман? Я ничего плохого никому не делала. За что мне все это? Где Он, ваш Бог?

– Сочувствую вам…

– Да при чем тут ваше сочувствие!.. Богатство все это, когда народ голодает… А сколько толстых священников на «мерседесах»?

– Наш отец Трифон болел сильно, диабет. А у меня вообще машины нет. Да и живот отъесть никак не удается.

– Простите, я не вас, не местных имела в виду…

– А много вы священников видели?

– Ну, так-то… близко почти никого. На Пасху ходили куличи освящать, священник молодой был… Но, слушайте, ведь не я это придумала. На фотографиях все видно, и пишут везде про Церковь всякое…

– Неужели вы в своей работе так же спокойно доверяете чьим-то непроверенным словам? Написать что угодно могут. Постарайтесь разобраться во всем сами. Да, люди во имя своей веры много зла натворили. Но разве этому людей наша вера научила? Нет.

Вот вы говорите, «как после всего этого верить?». А стало ли людям лучше, когда они от веры отказались? Я бы спросил вас в ответ: как можно быть атеистами, зная о зверствах Гитлера, фашистов, других диктаторов, преступников? Как верить в силу отказавшегося от Бога разума после расстрелов своих же соотечественников в России, новомучеников российских, братоубийственной войны? Разве из религиозных соображений создали и применили атомную бомбу? А разве атеистические страны уже победили войны, голод, насилие, несправедливость? Вся история человечества на первый взгляд – это сплошная жестокость, убийства и невежество. Как же мы можем быть людьми? Но ведь смешно так и вопрос ставить – других людей на земле нет! Нет! Наша вера, наши идеалы не виноваты в том, что на деле мы живем, как хотим. Все мы, так или иначе, повреждены. Надо стараться быть человеком, а не жить по законам животного мира…

– Но человек и есть животное, об этом наука говорит. Кстати, наука же доказала, что Бога нет!

– Какая наука? История? Биология? Математика? Астрономия? У каждой науки своя задача. Но ни у одной из них нет цели доказать или опровергнуть существование Бога. Бог живет в сердце, а не где-то далеко, в стратосфере. И доказать, что Его нет в чьей-то жизни, можно лишь по поступкам того или иного человека… Вы, я вижу, плачете совсем, ну, успокойтесь, пожалуйста, успокойтесь! Я же с первых ваших вопросов понял: вы не против Бога сражаетесь, а против своей боли, своей утраты. Дам вам простой совет: не тратьте жизнь на обиды, отпустите душу.

– Простите, вы правы, я что-то совсем расклеилась…

– Ничего, ничего! Давайте я вас тут в храме оставлю, пока нет никого. Что со слезами-то по монастырю ходить? Служба не скоро начнется. Посидите, соберитесь с мыслями, помолитесь, как сможете.

– Спасибо… Но я молиться совсем не умею, старинного языка не знаю…

– А вы душой помолитесь, без старинных слов. Может, и найдется у вас место для Бога. Не унывайте, Бог все управит!

5

В храме пусто и тихо. До начала вечерни еще пара часов.

Вера присела на одинокую скамеечку у стены. Мысли в голове путаются, сердце колотится. Как неудобно! При чужом человеке разревелась, как последняя дура! Как же ранит одиночество! Запуталась и в расследовании, и в личной жизни. Хорошо им – верят, что все не просто так, что Бог всех злых покарает, а добрых наградит. И сама рада бы поверить в это, но как, если в жизни все наоборот? Да и что это за «духовность» вокруг? Смех один и ролевые игры! Одетые в черное люди с обычными страстями и проблемами. Им самим помощь нужна, а они другим помогать берутся! Кому тут верить? Игуменье? Ермии? Вздорным старушкам?

Священнику? Да и Сергей, и Кошкин… Все что-то скрывают, пытаются обмануть. А ведь кто-то из них убийца. Хитрый и безжалостный…

Как было бы просто: живи, как они, и все будет хорошо. А как им подражать? Есть ли к Тебе другой путь? «Господи, помоги моему неверию!»

Опять слезы. Да что же это такое? Что за день такой сегодня? «За что мне все это, Господи? Я же ничего плохого никому не делала! Старалась жить ради семьи, ради Антона. Сильный, красивый, надежный… был. Надеялась, верила ему, а он… Можно ли вообще кому-то доверять на этой земле?.. А Тебе можно ли довериться?..»

6

Удар колокола вывел Веру из задумчивости. Скоро придут монахини, начнется вечерня. Уныние пропало, Вера успокоилась и… Чудо не чудо, но внезапно в этот момент в ее голове все прояснилось и встало на свои места.

Да, все сошлось. Теперь она ясно понимала, кто и как совершил все эти преступления. Еще, конечно, надо обдумать детали, но в целом сомнений нет. Вот только как заставить убийцу сознаться?

Деревянный аналой на клиросе заскрипел: кто-то из монахинь уже пришел на службу и начал зажигать лампады и расставлять книги.

– Это вы, матушка Ермия?

– Да, Вера Георгиевна. Давно вы тут? Кого-то ищете?

– Да… Кстати, а я именно вас и ищу.

– Господи, опять что-то случилось?

– Нет, слава Богу, нет! Но уже и случившегося немало. Надо бы со всем этим разобраться… Кстати, а чем это пахнет? Такой знакомый запах…

– Это? Масло лампадное, ароматизированное. Отцу Трифону привезли откуда-то, вот и используем, что осталось.

– И в кельях такое используете?

– Нет, что вы! Дорогое масло. С ним только перед чтимым образом возжигаем лампадку – перед иконой святого Спиридона. Вот она. Теплится лампадка целый день, и аромат идет.

– Вот как? Спасибо. Я наконец поняла кое-что.

– Это как-то связано со мной? Вы же, говорите, меня для чего-то искали?

– Да, матушка, нам есть о чем поговорить… Впрочем, вы сами-то ничего не хотите мне рассказать?

– Рассказать? О чем?

– Ну, например, о том, что нет смысла идти проверять пробки сестринского корпуса в гостевой филиал. Да и вообще, как я понимаю, ночью ходить там нет никакого смысла. Если только не прятать что-то или, наоборот, забирать…

– Вы догадались? Понятно… Ну, рано или поздно вы бы все равно это узнали и заметили… Что же, за свои преступления я ответить готова. Отпираться не буду… Мне сейчас с вами пройти?

– Торопиться уже ни к чему. Вы же не уйдете никуда, правда? Я так понимаю, после богослужения будет трапеза?

– Да, как обычно по праздничным дням. В отсутствие игуменьи я ее возглавляю.

– Хорошо, матушка. Тогда до встречи в трапезной, там и разберемся во всем. А мне пока надо кое-кого навестить.

Глава десятая

1

«…Мы слышим сегодня о страшной неблагодарности, которую все мы проявляем по отношению к Богу: перед лицом всей Его любви, перед лицом всех Его чудес, всего того, что Он совершил, мы остаемся бесчувственны и себялюбивы, думаем о себе, не думаем о ближнем, еще меньше думаем о Боге… Создал Господь целый мир – прекрасный, дивный, все приготовил в нем, чтобы он был местом Царства Божия, то есть Царства взаимной любви, Царства радости. И мы, люди, сделали из этого мира место, где страшно жить, где льется кровь, где совершаются бесчеловечные, жестокие поступки – и не только в широком, мировом масштабе, но в масштабе семьи, в масштабе прихода, в масштабе круга близких друзей. Нам надо опомниться…»[14].

Как непривычно слышать эти слова из уст старенькой сварливой Галактионы, чей черед был читать сегодня по монастырскому обычаю во время вечерней трапезы различные поучения или жития святых. «Да, надо опомниться и решиться признать очевидное, как бы больно это ни было».

Когда трапеза уже почти закончилась, тихо приоткрылась боковая дверь и вошел участковый. Слегка смущаясь удивленных взглядов сестер, Сергей Семенович быстро подошел к Вере и что-то коротко ей шепнул, кивнул в ответ и встал у центрального входа в трапезную.

Вера сделал знак благочинной, и та позвонила в колокольчик.

Чтение прервалось, сестры прочитали благодарственную молитву и стройно спели так полюбившуюся Вере за эти дни пасхальную песнь: Светися, светйся, новый Иерусалиме…

«Благословен Бог милуяй и питаяй нас от своих богатых даров, своею благодатию, и человеколюбием всегда: ныне и присно и во веки веков», – негромко пропел отец Павел, осеняя всех крестообразно рукой. Сестры ответили «Аминь!» и собрались уже было расходиться, недоуменно глядя на стоящего у дверей участкового, как Ермия снова позвонила в колокольчик, дав слово Вере.

– Дорогие сестры! Я вынуждена сообщить вам, что череда несчастных случаев в монастыре не случайна. Возможно, вы уже и сами это поняли. Как показали результаты проведенного мною расследования, это преднамеренные убийства или покушения на них.

Монахини застыли, молча глядя на Веру.

– Более того, теперь уже точно известно, кто убийца. К сожалению, это одна из присутствующих здесь монахинь. И яд, при помощи которого происходили все отравления последних дней, сейчас у нее в кармане.

2

Все взволнованно зашумели, недоуменно переглядываясь.

– Послушайте, Вера Георгиевна, этого же просто не может быть, – удивленно произнесла сестра Евпраксия. – Мы знаем друг друга годами, и сама мысль о том, что кто-то из нас кого-то мог отравить…

– И тем не менее, матушка, это так.

– Но кто же это?

– Да, кто?

– Так это же вы, сестра Авделая, – спокойно произнесла Вера.

– Я? Что? – Побагровевшую старушку, казалось, сейчас хватит удар. – Какая глупость! Это розыгрыш? Да зачем мне это?

– Ну как зачем? У вас есть мотив: вы ненавидели Фаину за то, что та раскрыла ваше пристрастие к алкоголю, опозорив перед всеми. Сидя в библиотеке, вы вполне могли вычитать о столь экзотическом способе убийства и задумали расправиться с «молодой выскочкой». Вы регулярно ходили к Никитишне на «чаек» и там могли выкрасть у нее яд. У вас была возможность обмазать этим ядом леденцы Фаины, ведь в то утро вы тоже были в гараже под предлогом угощения детишек. Убийство из мести, увы!

– Это возмутительно! Да вы тут все против меня! Какой позор! Я так это дело не оставлю! Яд? Украла у нашей Никитишны? Чушь какая! Да я даже и не знала ничего о яде.

– А вот сейчас и узнаем. Вы же не против, если Сергей Семенович проверит, что у вас в карманах?

– Да я сама все покажу, мне нечего скрывать! Вот смотрите: всего-то очечник, и помянничек, и носовой платок, и… Что это? Как он сюда попал? Этого у меня не было! Подбросили!!!

Участковый ловко выхватил из руки Авделаи небольшой пузырек с прозрачной жидкостью без этикетки и передал Вере.

После минутного замешательства все удивленно заговорили. Кто-то из сестер сомневался в вине старой библиотекарши, кто-то, наоборот, отмечал, что с такой злостью и надменностью неудивительно дойти до убийства. Кто-то просто радовался, что справедливость восторжествовала и больше смертей не будет.

Только Авделая молча села на лавку у крайнего стола, поникла и заплакала.

– Теперь мы можем идти, Вера Георгиевна? – холодно спросила Ермия. – «Преступница» найдена и изобличена. Хотя я ни секунды не верю в ее вину.

– А знаете, матушка, я с вами соглашусь. Есть одна загвоздочка.

Авделая, притихшая и плачущая, подняла покрасневшее лицо. Сестры, замолчав, тоже удивленно посмотрели на Веру.

– Сергей Семенович, расскажите всем, что вы сейчас видели.

– Хм… В общем, перед началом ужина Вера Георгиевна предупредила меня, что среди вас будет убийца. И сейчас по ее просьбе я внимательно следил за одной из монахинь, имя которой она мне заранее назвала. Когда все столпились у выхода, эта монахиня вынула из кармана вот этот уже виденный всеми флакончик и тихо положила его в карман монахини Авделаи.

– Как? Кто это? – зашелестели испуганно сестры.

– Монахиня Лариса, в миру, как у вас говорят, Ферзева Лариса Львовна, – со звонкой болью в голосе произнес Сергей. – Вы арестованы по подозрению в убийстве Светланы Торниной и Марии Козодоевой, а также в покушении на убийство следователя Веры Шульгиной. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде!

3

– Конечно, поначалу все было совершенно непонятно. И никаких зацепок. Все такие милые люди, даже эту злыдню Авделаю чисто по-человечески можно понять и посочувствовать.

В уютной игуменской гостиной рядом с камином расположились в креслах вернувшаяся из больницы матушка Херувима и Вера. Сестра Ермия изредка подливала горячий кофе и поправляла теплый плед на ногах у заметно осунувшейся и ослабевшей игуменьи. У окна стоял Сергей.

– Опять же, – продолжила Вера, – кто бы мог подумать, что такое вообще возможно здесь, в монастыре? Однако еще до приезда сюда из результатов вскрытия я уже знала, что это либо убийство, либо слишком уж экзотическое самоубийство: Фаина умерла еще до аварии от обширного внутреннего кровоизлияния. Помните, дети заметили, что глаза у нее перед смертью налились кровью? Конечно, можно было предположить, что это случилось от болезни, тем более что остались вопросы относительно некачественного лечения ее гипертонии. Но Кошкин, хоть и враждовал в свое время с Торниной, диагноз ей поставил верно. Да и характер Фаины самоубийство исключал. Окончательно убедила меня сама убийца, подослав письмо и попытавшись обвалить на меня стену, не говоря уж об отравлении.

– Но почему Лариса? Чего ей не хватало? Вот уж на кого бы не подумала! Всегда тихая, приветливая, исполнительная!

– История эта началась довольно давно. Лариса, приехав сюда с отцом Трифоном, познакомилась с Никитишной, часто бывала у нее дома и постепенно втерлась к ней в доверие как бесценный источник информации и о монастыре, и о старце, и о его посетителях. А Никитишна

при случае и шантажом не брезговала. Кстати, именно от Ларисы, которая подслушала разговор Фаины с отцом Трифоном, Козодоева узнала о диагнозе Торниной, используя информацию в своих целях. Как Лариса узнала о хранящемся в доме Козодоевой яде, пока неизвестно. Но очевидно, что, воспользовавшись удобным моментом, она ознакомилась с секретными данными о его свойствах и подменила одну из ампул в тайнике Никитишны. Эту ампулу она и носила с собой после обыска в кельях, полагая, что ее случайно могут найти.

– А почему она ее раньше никому не подбросила?

– Чтобы не вывести нас на уникальные свойства этого яда. Ведь почти все считали, что Фаина покончила жизнь самоубийством, Никитишну прибили лопатой неизвестные злоумышленники, а старец просто скончался от инфаркта. И если бы не бдительность Кошкина, эта версия вполне могла бы поначалу пройти. По крайней мере, Лариса на это надеялась.

Теперь уже известно, что Ферзева регулярно воровала пожертвования на монастырь, которые несли отцу Трифону. В ее комнатке нашли полный чемодан денег. Вчера пришло подтверждение из области: брат Ларисы осужден за сбыт наркотиков, и она не придумала ничего лучше, как решить проблему с помощью взяток.

Но об этом случайно узнала Фаина, услышав телефонный разговор Ларисы с братом. Она стала стыдить Ларису, как и в случае с Авделаей, в разговоре один на один. Лариса сделала вид, что во всем признается и деньги вернет, а сама нанесла яд на карамельки, которые постоянно сосала Фаина за рулем. А чтобы случайно не пострадали дети, она накануне подарила Авделае новую коробку шоколадных конфет из пожертвований, зная, что та утром обязательно угостит ими детишек. Фаинины леденцы уже всем давно поднадоели, а тут настоящие конфеты!

Фаина, убежденная, что Лариса раскаялась, никому не говорит о бывшем с ней разговоре, садится в автобус и по привычке берет свои карамельки… Когда она поняла, что умирает, то попыталась снизить скорость и повернулась к детям, чтобы как-то предупредить их. Хотя речь у нее уже пропала, дети все поняли прекрасно и выскочили из автобуса.

Лариса торжествует – о ее тайне опять никто не знает. И вдруг как гром среди ясного неба: приезжаю я. Да еще и полуофициально. Хожу, выспрашиваю. У Ларисы начинается паника. Она понимает, что версия с самоубийством на фоне болезни не прошла, иначе бы следователь не приехал.

Опять же у Ларисы прогрессирует затяжная психическая болезнь, мания. Она была убеждена, что старец Трифон ценит ее не просто как усердную помощницу, но и, простите, как женщину. О чем тот, конечно, не помышлял ни сном ни духом. Лариса теряет чувство реальности, хотя внешне это незаметно. Лишь Никитишна, которая общалась с ней чаще других, догадалась, что Ферзева ведет себя неадекватно, да потом еще и обнаружила пропажу яда. Чтобы избежать шантажа и огласки, Лариса носила ей деньги, сразу задумав при удобном случае убрать ненужную свидетельницу.

На что надеялась Лариса, подкладывая мне письмо с угрозой и пытаясь запугать у стены? Ведь все выглядело настолько нелепо и мелодраматично! Но этому есть простое объяснение: поняв, что версия о самоубийстве развалилась, она попросту решила направить меня по ложному следу.

Конечно, в виновность публично ненавидящей Фаину Авделаи поверить было невозможно. При всей буре эмоций у самовлюбленной старушки просто не хватило бы ни сил, ни фантазии лазить ночью по стенам и писать письмо с угрозами. А вот Лариса, как бывшая учительница физкультуры, до сих пор поддерживающая себя в тонусе, проделала это довольно легко. Поэтому она постаралась навести подозрение на Викторию, которая теоретически вполне могла и записку подложить, и в саду ночью быть, когда Лариса обвалила стену.

К счастью для Вики, Лариса не знала, что та действительно была в ту ночь неподалеку и слышала грохот. Она окружной тропинкой возвращалась со свидания от старой часовни. Ведь у нее была тайна – связь с деревенским парнем, захватывающая, будоражащая кровь. Об этих отношениях прознала Никитишна, шантажируя Вику и распуская для отвода глаз нелепые слухи про бесов в проклятой часовне и душу «повесившегося монаха». Знала о Викиной тайне и Фаина, пытавшаяся тихонько образумить послушницу.

На первый взгляд – отличный мотив для того, чтобы заставить Фаину замолчать. Но вот загвоздка. Доступа к сейфу Никитишны она не имела, хотя Кошкин и намекнул, что именно Виктория делала необходимые уколы в поселке до того, как он приехал сюда, и в дни вынужденных его «отпусков»-запоев. К тому же Фаина беседовала с «виновными» исключительно без свидетелей, как ей казалось, конечно. Вика могла быть уверена, что дальше них этот разговор не пойдет и переживать нечего.

А Лариса этого в расчет не приняла и стала тщательно выставлять Вику убийцей: письмо мне, отравленные фрукты, фотография со следами якобы колдовства – все ее рук дело. Спасибо матушке Ермии, вовремя вернувшей меня из мира фантазий на землю. Лариса же подбросила Вике справочник с информацией о редких ядах, тоже пытаясь навести на нее подозрение. Но окончательно невиновность Вики подтвердилась, когда я нашла среди кирпичей обвалившейся стены клочок синей ткани от ее халата.

– Почему? Ведь это прямая улика!

– Да вспомните, Сергей Семенович! Накануне шел дождь, а ткань была совершенно сухой!

И это слишком крупный клочок, невозможно не почувствовать, как он отрывается от халата. Причем Вика совершенно не переживала, обнаружив его отсутствие только после моих слов, не подобрала его за два дня. Если бы она действительно была виновата, то поняла бы, что это улика против нее. Было ясно, что эта инсценировка устроена специально для меня и это дело рук настоящего убийцы. Кстати, насчет улик, Сергей Семенович! Я ведь и вас серьезно стала подозревать, когда вы в доме Козодоевой подложили книжку о ядах ей на полку, пройдя в гостиную раньше меня.

– А как вы… Да, сглупил я, простите…

– Несомненно. Глупый поступок, и выглядело все очень нехорошо, хотя объяснение этому самое простое. Проводив потрясенную смертью Никитишны Вику в монастырь, вы обнаружили среди ее вещей этот самый зеленый справочник о ядах. Думаю, в подсобке, где она хранила халаты и садовый инвентарь. Связав все факты воедино, вы тоже заподозрили Викторию, но не могли до конца поверить в ее виновность и спрятали книгу к себе в сумку. О моем расследовании вы с самого начала были невысокого мнения, решив, что до истины надо будет докопаться потом самому, когда нерасторопная городская гостья уедет. Правда? А пока надо было обезопасить Викторию, особенно после того, как я рассказала о покушении на меня. Вот вы и решили отвести от нее подозрение, благо что Никитишне терять уже было нечего.

– Да, но как вы догадались, Вера Георгиевна?

– Вы в тот день волновались, Сергей Семеныч. Больше, чем можно было ожидать. И инстинктивно прижимали к себе рабочую сумку. Было ясно, что там находится что-то важное для вас. И было ясно, что мне вы рассказывать об этом не хотите. Когда вы открывали замок у Никитишны, то, проходя через гостиную, быстро положили книгу на полку – на это не требовалось много времени. Вот только не учли, что у погибшей старушки был абсолютный порядок, и новая книга сразу бросится в глаза. А когда комментировали фотографии из ее семейного альбома, то говорили спокойно, как и прежде. Как будто только что решили беспокоившую вас проблему.

– Простите, сам себя перехитрил!

– Да ничего страшного. Как тут говорят, «Бог простит!». Мне вы не помешали ничуть, даже помогли. Хотя выглядели ой как подозрительно! Впрочем, не только вы. Вот, кстати, и сестра Ермия попала под подозрение, когда пришла в коридор гостиничного флигеля по совершенно надуманному предлогу. Лишь потом, сложив два плюс два, я поняла, что матушка благочинная не преступница.

– Спаси Господи, Вера Георгиевна! Но по нашим монастырским меркам я все-таки преступница. Потому что без вашего благословения, матушка Херувима, при сортировке пожертвованных в монастырь вещей кое-что забирала себе…

– Час от часу не легче! Ермия, тебе-то зачем?

– Нет, матушка Херувима. Сестра Ермия брала эти вещи не для себя, а для дочери, которая попала в неприятную ситуацию и обратилась за помощью. В результате обмана она лишилась всего: квартиры, имущества, даже необходимой одежды. Это и выяснилось в последний вечер при нашем разговоре. Фаина тоже знала про это и уговаривала благочинную рассказать обо всем вам. И это тоже можно было бы счесть мотивом убийства Фаины, тем более что сестра Ермия имела возможность отравить леденцы или испортить что-то в машине. Но найденные в вашей келье, сестра, обрезки газеты, использованной для письма с угрозами, доказали вашу невиновность.

– Почему? Разве я не могла написать вам записку с угрозами?

– Вот в записке-то все и дело. С того момента, как вы познакомились со мной, и до обнаружения этого сразу показавшегося мне таким театральным листка вы были либо постоянно рядом, либо в храме на богослужении. У вас просто не было времени вырезать буквы, наклеить их и подложить листок мне на стол. А вот Ферзева из храма выходила, как заметил отец Павел, хоть и не придал этому значения. Она тихонько пробралась в гостевой флигель, заранее сделав себе нужные копии ключей, ведь она сама и ездила по поручению игуменьи их заказывать в город, о чем невзначай упомянула сестра Вероника. И пока мы осматривали комнату Фаины, Лариса положила на стол записку в уверенности, что я подумаю на Викторию.

После того как я узнала о сложном медицинском прошлом Никитишны, Лариса подкладывает мне отравленные фрукты. По счастливой случайности, хотя это и иначе можно назвать, я лишь слегка их коснулась и выжила. Надо отметить, что доктор Кошкин, при всех своих недостатках, отличный врач и сразу назначил верное лечение, заподозрив действие необычных токсинов.

Но Козодоева не собиралась быть безропотной подозреваемой. Она встречается с Ларисой утром в понедельник у старой часовни и угрожает ей разоблачением, обвиняя в краже, убийстве и попытке отравления. Лариса, готовая к такому повороту событий, бьет старуху прихваченной из чуланчика игуменьи лопатой, а затем делает ей смертельную инъекцию яда. Лопату бросает у игуменского корпуса, зная, что Херувима на полунощнице, подозрения на нее вряд ли падут, а следствие это опять запутает.

Ни в какую поездку ее, конечно, отец Трифон не отправлял. Но кому в голову придет проверять слова его многолетней помощницы? Однако старец в день моего приезда краем глаза заметил, как Лариса вырезала буквы из газет. Поначалу он не придал этому значения, но когда увидел обрезки той самой газеты в руках у благочинной и узнал о письме с угрозами, то заподозрил неладное.

Кстати, уже тогда можно было бы догадаться, что записка как-то связана с Ларисой или отцом Трифоном. Вот, понюхайте! Чувствуете? Бумага пахнет ароматизированным маслом для лампад. Этот же запах шел и от одежды Ларисы, так же пахло в доме у Никитишны, так пахло и в келье отца Трифона, где именно Лариса заправляла лампады.

По всей видимости, придя выяснять ситуацию в келью Ларисы в понедельник вечером, он обнаружил у нее чемодан с наличными, происхождение которых для него было более чем понятно. Лариса, убежденная в ответных чувствах отца Трифона, во всем ему призналась. Но, увидев ужас и отторжение старца, преступница моментально возненавидела объект своего обожания и, опасаясь разоблачения, пообещала вернуть деньги и признаться во всем полиции. Отвлекая его внимание, она вколола бывшему кумиру роковой укол и обставила все так, будто старец умер во сне. Следы от шприца тоже не должны были бы насторожить: все знали, что отец Трифон ежедневно колет себе лекарство от диабета.

После она тихо вышла из монастыря, обойдя его через заброшенный сад, и на следующий день, изобразив волнение, привлекла внимание к смерти старца. Кстати, я специально просила Сергея Семеновича при аресте Ферзевой не упоминать о том, что именно она является убийцей отца Трифона. Думаю, для репутации монастыря будет полезно считать, что старец тихо умер от инфаркта. Слухи наверняка пойдут, но что на самом деле произошло, доподлинно знаем только мы.

– Спаси Господи, Вера Георгиевна!

– Не стоит благодарности, матушка. Я не в восторге от этого, но это идея моего начальства. Впрочем, я понимаю, что так будет лучше для всех.

Итак, приближалась развязка. Я уже поняла, что убийца носит ампулу с ядом при себе – пополнить запас неоткуда, а яд может еще пригодиться. Поэтому ввела Сергея Семеновича в курс дела, и мы вместе разыграли в трапезной небольшую сценку, перепугав несчастную Авделаю.

– Да уж, дела… Бедная Авделая, какой удар для нее. Это очень жестоко, Вера Георгиевна! Неужели без этого урока смирения нельзя было обойтись?

– Увы, простите, но никак. До последнего момента Лариса пыталась сделать так, чтобы мы подозревали Викторию, но та так некстати для нее решила покинуть монастырь. Ферзева запаниковала, поэтому лишь мнимый арест Авделаи не спугнул бы ее и не дал тихонько уничтожить улику. Ведь, честно говоря, обвинение против нее было довольно шатким, доказательств почти никаких нет. Надо было действовать быстро. Ловушка была очень ненадежной, но Ферзева в нее попалась.

– Понимаю, но все-таки жалко Авделаю. В таком возрасте уже не исправляются, а лишь крепче обижаются… А кто же меня-то отравить пытался, Вера Георгиевна, тоже Лариса?

– А вот в этом виновата не она. Надо было видеть изумление на лице Ферзевой, когда вы упали в обморок прямо в трапезной. Это явно не входило в ее планы, ведь вы тоже должны были быть под подозрением, потому что поругались с Фаиной накануне ее смерти.

К сожалению, дорогая матушка, зря вы распорядились прогнать кошку и ее очаровательного Шушика с монастырской кухни. Появились мыши, и Софонии пришлось воспользоваться «розовой солью», которая оказалась просроченным мышиным ядом и которую трудно и с нормальным-то зрением отличить от кулинарной. Скорее всего, ее принесла Никитишна, но теперь это уже не важно. Подслеповатая Софония без всякого злого умысла не заметила, что обсыпала отравой ваши любимые креветки, перепутав похожие баночки. Уж не обижайтесь, простите старушку, но оставлять ее на кухне нельзя. Расстройство желудка может настигнуть любого.

– Бедная Софония! Для нее таким ударом будет отказаться от стряпни и послушания в трапезной! Она же совсем старенькая, ей так важно ощущать себя нужной монастырю. Сколько лет она служила тут верой и правдой!.. А что с Ларисой теперь будет?

– Следствие, суд, скорее всего, пожизненное заключение.

– На все воля Божия!.. Сестра Ермия, надо будет узнать потом, куда ее направят. Мало ли что понадобится, теплые вещи, еда, помощь какая. Не можем же мы просто так ее бросить? И да. Получается теперь, что Фаина никакая не самоубийца, а наоборот – невинно убиенная за правду? И в последние минуты не о себе думала, а как детей спасти? Надо записать ее имя в вечное поминовение: «Память ея́ в род и род…»

Глава одиннадцатая

1

«Ка́я житейская сладость пребывает печали непричастна? Кая ли слава стоит на земли непреложна? Вся сени немощне́йша, вся со́ний преле́стнейша: еди́нем мгновением, и вся сия смерть приемлет. Но во свете, Христе, лица Твоего и в наслаждении Твоея́ красоты́, его́же избрал еси, упокой, яко Человеколюбец»[15].

Старца Трифона хоронили прохладным майским днем.

С вечера он лежал в гробу на возвышении посередине собора, накрытый покрывалами со священными изображениями. У изголовья лакированного деревянного гроба стоял отец Павел и вполголоса читал Евангелие, роняя капли воска на складной аналой с книгой. Паломники тихой вереницей подходили, крестились и целовали крест в руках монаха, удивляясь этим рукам, не обезображенным ни старостью, ни тлением.

Вера с раннего утра тихо встала у клироса и с интересом наблюдала за происходящим, неловко крестясь в те моменты, когда другие накладывали на себя крестное знамение.

Капли дождя тревожно барабанили в стекло, омывая слезами окна собора. В предрассветной темноте долго пели монахини. Потом стали подъезжать гости. В алтарь мимо Веры проходили незнакомые священники с чемоданами и кофрами, в которых перевозят одежду. Постепенно храм наполнился людьми. Зажглись все люстры-паникадила, и приехавший из города хор раскатисто и торжественно грянул, встречая архиерея. После заупокойной литургии, длившейся часа два, все вышли на середину храма. Началось отпевание.

Как все было непохоже на похороны родственников и коллег! И дело даже не в том, что такого скопления священнослужителей и народа она раньше не видела. В храме было совсем другое настроение, больше теплоты, осмысленности. Это был не ритуал, а часть жизни. Люди плакали, но давящего ощущения утраты, уныния и тоски не было.

В какой-то момент священники, чиновники, военные, какие-то другие, незнакомые Вере люди стали говорить короткие речи у гроба, вспоминая о старце.

Внезапно она поняла, какую важную роль играл этот умерший священник в жизни всех собравшихся. С неловкостью вспомнила мысленные усмешки над этим важным стариком, уверенно решавшим чужие судьбы и оказавшимся совершенно неспособным разгадать свою. Захотелось познакомиться поближе, задать ему другие вопросы, внимательно выслушать. Но поздно. «Все надо делать вовремя», – как говорил отец Павел.

После отпевания дождь почти стих, позволяя процессии священнослужителей в белых одеяниях выйти из храма. Хор, приехавший с архиереем, запел мощно и тревожно. Люди вторили вполголоса, утирая с лица капли дождя и слезы. Неторопливо двинулись вокруг собора к могиле, вырытой за алтарем.

«Помощник и Покровитель бысть мне во спасение, Сей мой Бог, и прославлю Его, Бог отца моего, и вознесу́ Его: славно бо просла́вися».

Когда все молитвы стихли, над гробом что-то говорил владыка Тит. Вера стояла далеко, слышала урывками – мешали ворующие звуки порывы прохладного ветра. Стоявшие вокруг люди согласно кивали, крестились, изредка тихо переговариваясь. Потом священники вернулись в храм, а к могиле потянулись паломники, плача и целуя временный деревянный крест.

К вечеру в народе заговорили об исцелениях на могиле.

2

Принимать такое количество гостей – труд тяжкий. Но это хоть как-то отвлекало от событий последних дней. Уныние старались от себя гнать, но настроение, конечно, было невеселое. Потери и неприятные открытия сестры перенесли тяжело. Игуменья в сердцах даже попросилась у владыки на покой, на что преосвященный деликатно намекнул, что покой наступит только тогда, когда Херувима окончательно займет свое место рядом со старцем Трифоном, а пока надо подлечиться как следует и сменить обстановку. Съездить, скажем, в Иерусалим. «А потом и будем решать, что делать и где. Отдыхать особо некогда». Матушка благоразумно спорить не стала.

Как все и ожидали, исполняющей обязанности настоятельницы архиерей назначил сестру Ермию, хотя та довольно активно сопротивлялась, приводя разнообразные весомые доводы, которые владыку, впрочем, совсем не убедили.

3

Состояние у новой настоятельницы было близким к паническому. Проводив после поминок многочисленных гостей, а потом и игуменью, Ермия собрала монастырский совет, на который позвала и Веру, и все вместе стали думать, что делать дальше.

Проблем хватало. Софрония и Авделая категорически отказались нести послушания в библиотеке и трапезной и собрались уходить из монастыря доживать свой век в городских квартирах. Применив всю силу личной дипломатии, Ермия уговорила их остаться хотя бы на время – читать и петь на клиросе.

То, что пришлось временно закрыть библиотеку, еще можно пережить, хотя книги в монастыре нужны не только для личного чтения, но и для храма. Но кухню-то надолго не закроешь! Хотя что библиотека и кухня? Монахинь мало, а работы столько, что от одной мысли зубы сводит – впору монастырь закрывать!

На следующий день после отъезда высоких гостей и игуменьи на трапезе ели наспех сваренный Ермией суп из консервов, привезенных паломниками. Софония сидела с края стола, с трагическим видом макая мякиш деревенского хлеба в баночку сардин, и молчала. Из солидарности с ней Ав делая и Евпраксия готовить тоже категорически отказались. Галактиона согласилась только изредка помогать. Кашеварить вызвался было отец Павел, но его вовремя остановили, помня когда-то сваренные им макароны.

4

Обрела ли Вера веру, сложно сказать. Лучше спросить у нее самой. Впрочем, вряд ли она смогла бы ответить однозначно – вопросов и недоумений по-прежнему оставалось немало. Монахиней становиться она, конечно, не собиралась. Но после всего пережитого ей было уже совсем не все равно, что станет с этим монастырем.

Поняв, что никто не готов принимать на себя ответственность за такой стратегический объект, как трапезная, и все запостятся так до гастрита или язвы желудка, Вера распаковала собранную было дорожную сумку, решительно надела белый фартук и направилась на кухню, уточняя по телефону секреты мастерства у давней своей городской подруги Надежды, пользовавшейся заслуженной кулинарной славой. А через пару дней, поняв, что без нее пока никак, выпросила отпуск за свой счет и на месяц осталась в монастыре.

Надо сказать, решение разнообразных монастырских проблем ей явно пошло на пользу: она подобралась, забыла про уныние, стала решительнее, увереннее, тревожные сны прекратились, а на очередной телефонный звонок бывшего мужа ответила так, что тот поперхнулся и впредь стал разговаривать заметно уважительнее.

Среди прочего Вера взялась за «трудоустройство» паломников, приезжающих на могилку отца Трифона. Что просто так туда-сюда сновать? Навели порядок в трапезной, расчистили общими силами заброшенную часть корпуса, начали приводить в порядок разрушающиеся стены, сад и оставшуюся территорию. Видя такую активность, солидные люди из числа духовных чад отца Трифона пообещали устроить новую гостиницу и отремонтировать стены.

В свободное время Вера стала и на клиросе помогать читать, хотя Ермия еще долго вздрагивала, а Авделая ехидно хихикала, когда по привычке Вера произносила в церковнославянских текстах «ё» вместо «е».

При ближайшем рассмотрении Галактиона оказалась старушкой бойкой и доброжелательной.

Вызвалась готовить с Верой по очереди, поразив всех умением печь вкуснейшие пироги с самой невообразимой начинкой. На столе появились разносолы, еда приобрела красоту, аромат и вкус, что всех весьма обрадовало. Только Софония тяжко вздыхала, поднимала глаза к потолку и демонстративно широко крестила свою тарелку дополнительно к благословению отца Павла.

Заслышав о переменах в монастыре, попросился на работу Николай Степаныч – «Стаканыч», пенсионер, бывший сосед печальной памяти Никитишны. Одинокий, дома сидеть скучно, опыт охраны территории есть – что на месте сидеть? Человеком Степаныч оказался вполне толковым, был поставлен «на ворота», освободив сестру Галактиону, с радостью перебравшуюся на кухню, и отнесся к своему дежурству с полной ответственностью. Вопреки опасениям, злоупотреблять напитками в монастыре не посмел, а в доверительных беседах признавался, что даже один взгляд новой начальницы Ермии имеет отрезвляющее, целительное действие. «И вроде не кричит, но так посмотрит! А уж когда вразумлять этими непонятными словами начнет…»

5

Через неделю после отъезда игуменьи вернулась Виктория. Со слезами и полным раскаянием. Из ее сбивчивого и смущенного рассказа выяснилось, что когда Вася убедился в самых решительных намерениях девушки создать семью, то сразу ее бросил: романтические, ни к чему не обязывающие отношения с «монашкой» были увлекательны, ими можно было похвастаться друзьям, но жена? Нет! Он молодой и хочет еще пожить для себя.

Вика, конечно, переживала, опасаясь, что ее погонят с позором. Но, вопреки всем страхам, ее приняли обратно без нравоучений и упреков и даже чисто по-женски посочувствовали. Не считая ворчания Авделаи, конечно.

А на следующий день, к потрясению всех монахинь и жителей поселка, внезапно забил родник в заброшенной часовне. Да, да, именно там, где сто лет назад вешался несчастный Хворобов. Да так забил, что вода сорвала доски, закрывавшие сход в купель.

Кто-то испугался и заговорил о знамениях последних времен, но отец Павел решительно заявил, что бояться тут нечего, и это, наоборот, знамение доброе. Прибрались в часовне, украсили иконами, отслужили первый за сто лет молебен и освятили в честь святой мученицы Фаины Анкирской.

Когда сестры вернулись с освящения, у входа в монастырь их ждал еще один сюрприз: на пороге монастыря с рюкзаками за плечами, робко улыбаясь, стояли три девчушки из числа паломниц. «Хотим, – говорят, – в монахини. И нет, не передумаем!»

Ермия аж руками всплеснула. Это что же получается, монастырь теперь не закрывать надо, а, наоборот, новые кельи обустраивать?

Но с постригами торопиться не стала. Сделала лицо поофициальнее и повелела:

– Вы особо-то не горячитесь. Мало ли, еще передумаете двести раз. А пожить – поживите. Помолимся вместе, потрудимся. И в библиотеке есть чем заняться, и на кухне, и в гараже. Вещи в кельи, и бегом в трапезную: у нас сегодня пироги со свежей рыбой. А как поедите, пойдем все вместе сад расчищать!

Об авторе

Игумен Силуан (Туманов) – священник Русской Православной Церкви. Председатель Издательского совета Санкт-Петербургского епархиального управления. Настоятель храмов свв. апп. Петра и Павла в Шуваловском парке и свт. Луки Крымского в Озерках (СПб). Окончил Нижегородский государственный педагогический университет им. Н.И. Лобачевского, Московскую духовную академию, Общецерковную аспирантуру и докторантуру Русской Православной Церкви им. святых равноапостольных Кирилла и Мефодия (г. Москва). Кандидат богословия. Автор многочисленных статей, книг и публикаций, посвященных основам православной веры. Композитор церковной музыки. Руководитель творческой мастерской «Русскш ладанъ».

Об издательстве

Живи и верь

Издательство «Никея» работает для того, чтобы наши читатели стали счастливее, ощутили достоинство и глубину собственной личности. Творчество, вера, наука, психология, саморазвитие, семья – нам интересен мир во всем его многообразии. Мы обрели радость и полноту жизни в Православии и открываем пути к духовному росту, осознанности и внутренней гармонии.

Наши книги помогут найти точку опоры, станут источником мотивации и вдохновения. Не бойтесь! Действуйте! Все получится!

www.nikeabooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях!

Интересные события, участие в жизни издательства, возможность личного общения, новые друзья!

www.facebook.com/nikeabooks

www.vk.com/nikeabooks

www.instagram.com/nikeabooks

Наши книги можно купить в интернет-магазине:

www.nikeabooks.ru

Мы будем благодарны вам за обратную связь:

• Расскажите нам о найденных ошибках или опечатках.

• Поделитесь своим мнением о наших книгах.

Пишите нам в редакцию по адресу: editor@nikeabooks.ru

Примечания

1

Благочинная в женском монастыре – должность с широкими полномочиями. В задачи благочинной входит забота о своевременном исполнении всех монастырских работ (послушаний) и церковных богослужений. Как правило, второе по значимости лицо после настоятельницы, игуменьи. – Здесь и далее примечания автора.

2

Камилавка — головной убор черного цвета с пришитой сзади на́меткой – длинным куском легкой ткани.

3

Канон, канун или панихидный столик – невысокий прямоугольный столик с подсвечниками и лампадой перед изображением Распятия, на который ставят свечи за упокой души.

4

Иван Яковлевич Билибин (1876–1942) – русский художник, книжный иллюстратор и театральный оформитель, участник объединения «Мир искусства». Художественный талант Билибина ярко проявился в его иллюстрациях к русским сказкам и былинам, а также в работах над театральными постановками.

5

В определенные моменты богослужения выносить особую свечу на подставке, подавать кадило, записки с именами верующих, убираться в алтаре и т. п.

6

Рухольная — кладовая монашеской и необходимой мирской одежды в монастыре.

7

Полковник Г. М. Майрановский – реальный исторический персонаж. В действительности был арестован в 1951 году и до самой своей смерти, в 1964 году, к работе с ядами официально не возвращался.

8

Епитрахиль — деталь богослужебного облачения – украшенная лента, надеваемая на шею, оба конца которой сшиты.

9

Стасидии — расположенные по периметру места для монашествующих, в которых можно сидеть или стоять облокотившись во время богослужения.

10

Отрывки из 17-й кафизмы (118-го псалма Псалтыри), которая читается в начале вседневной полунощницы – первого утреннего монастырского богослужения.

11

Цитата из сочинения св. Иоанна Лествичника «Лествица райская, Скрижали духовные». Слово 4-е.

12

Цитата из сочинения св. Иоанна Лествичника «Лествица райская, Скрижали духовные». Слово 4-е.

13

Мк. 9: 24.

14

Митрополит Сурожский Антоний (Блум). Из проповеди на Неделю 13-ю по Пятидесятнице.

15

Из текстов погребального богослужения.

Content

Игумен Силуан (Туманов)
Вера. Детективная история, случившаяся в монастыре

Глава первая

1

2

3

4

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

7

Глава третья

1

2

3

4

Глава четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава пятая

1

2

3

4

Глава шестая

1

2

3

4

5

6

Глава седьмая

1

2

3

4

5

Глава восьмая

1

2

3

4

5

6

7

Глава девятая

1

2

3

4

5

6

Глава десятая

1

2

3

Глава одиннадцатая

1

2

3

4

5

Об авторе

Об издательстве

Примечания