Янов Алексей Леонидович

Орда

Глава 1

Весь октябрь и первую половину ноября я провёл бок о бок со своими многочисленными ратями в ежедневных, изматывающих тренировках и экзерциях. Полки учились слаженно действовать в составе ратей, рати — в составе корпусов. И сами корпуса интенсивно обучались перемещаться по местности, образуя так называемое каре. Как показала или покажет история, это построение войск на протяжении веков было самым эффективным средством противодействия пеших войск коннице противника.

После учений проводились совещания с воеводами, на которых выявлялись допущенные на учениях ошибки, вырабатывалась тактика противостояния монголам, обсуждались последние новости из степей.

— Как ранее уже докладывалось, ранней весною 1236 г. с Верховьев Иртыша и с Алтая на запад двинулись войска монголов. В июне они вышли к Волге. Покорив кипчаков (половцев), саксинов и волжских булгар. Батый перекочевал на притоки р. Дона, чтобы здесь приготовиться и откормить лошадей для замышляемого им похода в русские земли. Невзор Обарнич, — обратился я к присутствующему здесь разведчику, — как происходило передвижение этой орды?

Прокашлявшись, глава СВР стал рассказывать:

— Ввиду того, что и народу было много и животных было немалое число, им пришлось двигаться широким фронтом, чтобы идущие впереди не уничтожили всю траву и другую пищу, нужную для тех, которые шли сзади. На стоянку, что смогли лично наблюдать мои люди, сначала пришли табуны лошадей по пятьдесят, сто, двести и более голов в табуне; потом появились верблюды и волы, а позади них стада мелкого скота. Это длилось в течение шести дней, когда в продолжение целого дня — насколько мог видеть глаз — со всех сторон степь была полна людьми и животными: одни проходили мимо, другие прибывали. И это были только головные отряды!

— То есть, — снова взял я слово, подводя итог сказанному. — Орда шла такими местами, где подножный корм и хорошая вода были в изобилии, и поход их, вдали от неприятеля был не что иное, как перекочёвка — это такого рода передвижения, при котором пастушеские народы не только не изнуряют своих лошадей, но напротив откармливают их.

— Невзор Обарнич, — вновь обратился я к главе СВР, — какими самыми последними сведениями о монголах располагает разведка. Чем они сейчас заняты?

— Батый вместе с основной массой войск откармливается на Дону, а два монгольских тумена Мунке и Кадана сейчас воюют на северо — западном Кавказе.

— Ясно! — сказал я. — Известно как они воют и с кем?

— Так точно, государь, известно! Ещё в прошлом году монголы сильно побили прикавказских кипчаков и аланов, но само аланское государство не покорили. А этой осенью, Мунке и Кадан, после нескольких месяцев упорных боёв, нанесли поражение черкесам и убили их властителя по имени Тукара. Затем часть монгольских войск через Тамань переправилась в Крым, уничтожив обитавших на полуострове половцев. А основные ордынские силы, как я уже говорил, сейчас концентрируются в верховьях Дона, на границах Чернигова и Рязани.

— Спасибо боярин. Теперь перейдём к их численности! — продолжил я. — Суммируя данные всех известных нам источников, со всей определённостью можно сказать, что нам придётся столкнуться с монгольским войском, численностью примерно в 120 тысяч всадников, имеющих запасными и вьючными до полумиллиона лошадей. Большую часть Батыевой орды составляют мусульмане из населения удела Джучи, но будут в ней и войска братьев покойного Джучи — Чагатая, Тулуя, других царевичей — чингизидов и даже самого Великого хана Угэдэя, то есть, собственно говоря, сами монголы в этой орде, составляют всего около одной трети всех наличных сил. Осадные работы и штурмы городов проводятся «хашаром» из местного населения, сберегая, таким образом, собственные военные силы.

— Как же они у нас зимой, в наших лесах, прокормят такие конские табуны? — не удержавшись, спросил корпусный воевода Клоч.

— Во — первых, вторжение на Русь зимой тем и хорошо, что урожай убран, сено в стогах, а зерно в амбарах — бери всё готовое, включая посевное зерно. К тому же покорённые города будут сами давать дань кормом. После разгрома основных сил противника, могут и вовсе возвратиться назад в степи рассредоточено, «облавой». Во-вторых, вся эта Орда к нам не попрёт, но об этом позже. А в — третьих, монгольские лошади крайне неприхотливы в пище, сами добывают себе прошлогоднюю траву под снегом, едят даже солому, листья и ветки деревьев. Кстати говоря, сейчас глава ОВС вам зачитает некоторые имеющиеся у нас данные касательно монгольской породы лошадей. Прошу, Никон Жданович.

— Слушаюсь государь! — чуть полистав свою записную тетрадь, Никон стал громко зачитывать. — Средний вес монголки 300–350 кг, иногда до 400–450 кг, кобылы немного легче жеребцов. Рост в холке 126–143 см, но в среднем 130–135 см. Потрясающе вынослива и неприхотлива, очень крепкое здоровье. В течение 4–7 дней способна проходить по пересеченному рельефу 70–100 километров в сутки, довольствуясь 5–часовым отдыхом и 3–х часовой тебеневкой. Достаточно быстра, преимущества в скорости в сравнении со скаковыми породами особенно проявляются на длинных дистанциях. Подковки не требует. В течение часа способна пробегать до 25 км, отдельные скакуны — и более, до 50 км. Может ходить в запряжке, но только будучи под седлом. Тяговые качества оцениваются по — разному, от невысоких (легкий тарантас и только 10 км) до весьма неплохих (320–400 кг, то есть везти груз, равный или превышающий собственный вес, на 50 км в день). К саням не приучены и тянут их плохо. Прекрасно идет под вьюком. Способна к круглогодичному выпасу в условиях глубокоснежной зимы. Вместо воды может успешно довольствоваться снегом. Способна к «нажировке» — накопленные запасы жира могут расходоваться в случае полного отсутствия или недостаточного корма. В течение нескольких дней может обходиться и без корма. Способна поедать и усваивать самый плохой и жесткий корм. Но в Орде преобладают всё же более привычные и знакомые нам скакуны покорённых монголами народов — среднеазиатские, половецкие и аланские кони.

— Спасибо, Никон, — я усадил докладчика обратно на место. — В соответствии со свойствами лошадей строится и стратегия монголов. В сытный период — с весны по осень, они пасут лошадей, чтобы накопить как можно больше жира, а в период бескормицы — с конца осени и до начала весны, ведут активные боевые действия.

— Если эти монгольские кони так хороши, то почему мы их себе не заводим? — спросил корпусный воевода Мечеслав у Никона, на что сразу же получил вполне внятный ответ.

— При длительном нахождении в наших краях у монголок неминуемо развились бы болезни, и произошёл бы падёж лошадей! Наши сочные, влажные травы, особенно весною, вредны для монгольских лошадей, привыкших к степному сухому корму. Даже перемена воды бывает для многих лошадей вредна!

— Закончим с лошадьми, — я пристукнул ладонью по столу. — Поговорим о тактике и стратегии монголов! Обычно, при вторжении, свои силы они дробят на отдельные армии/корпуса. И каждая такая отдельная армии, состоящая из двух — трех, реже четырех, туменов действует на определённом операционном направлении в соответствии с заранее разработанным главнокомандованием планом. Таким способом, помимо задачи раздробления сил противника, который вынужден сражаться одновременно везде и при этом, имея во всех пунктах меньшие, чем у монголов, силы, решалась ещё одна задача — прокорма армии. Хотя у монголов основной принцип ведения войны заключается в том, что «войска кормятся войной», тем не менее раздельные маршруты следования конных корпусов позволяют более полно осваивать эти местные ресурсы так, чтобы разные тумены не пересекались в одних и тех же местах. Чтобы исключить подобные ситуации, маршруты отдельных частей планируются заранее, с указанием пунктов сбора. Разумеется, такая стратегия требует высокого уровня искусства планирования и наличия обширной и точной разведывательной информации. Для ведения такой войны требуются адекватные полководцы, способные использовать все вышеперечисленные компоненты военного искусства. И у монголов такие выдающиеся стратеги и полководцы имеются в наличии, вспомним хотя бы Мухали, Чжэбэ и Субэдэя. — Задумчивым и слегка оценивающим взглядом я прошёлся по лицам своих воевод, как бы оценивая их собственный уровень интеллекта, от чего некоторые лица возмущённо напряглись. Добившись желаемого эффекта, я продолжил своё выступление.

— Эти армии и корпуса могут действовать и полностью автономно, как, например, в следующих случаях: рейд трех туменов Субэдэя, Чжэбэ и Тохучара за хорезмшахом; автономные боевые действия в Армении, Арране и Грузии отдельного корпуса Норма ган — нойона из нескольких туменов (в разное время составлявшего от двух до четырех туменов); рейд в Северное Причерноморье, Русь и Приволжье (по сути — через всю Дешт — Кыпчак, «Кипчакскую степь») двух или трех туменов под командованием Субэдэя и Чжэбэ и как результат — наше поражение в битве на Калке. Верно я говорю, Невзор Обарнич? Есть, что добавить?

— Истинно так государь. Там, где местность и обстоятельства не мешают, монголы предпочитают действовать в неприятельской земле облавой, в которой они особенно привычны, так как этим способом происходила обыкновенно ханская охота на диких зверей. Полчища разделяются на части, идут в обхват и потом сближаются к заранее назначенному главному пункту, опустошая огнем и мечом страну, забирая пленников и всякую добычу.

— Когда монголы раздробляют своё войско, нельзя ли их на этом подловить? — задумчиво спросил ещё один корпусный воевода Олекс.

— Это будет сделать очень сложно, а в степи, наверное, и вовсе невозможно! Монгольская конница слишком мобильна и в решающий момент корпуса быстро соединяются. Двигаются они раздельно, а сражаются всегда вместе!

На следующей неделе заседание ГВС проходило уже в моей Дорогобужской резиденции, в местном княжеском детинце. В присутствии корпусных и ратных воевод мы самым тщательным образом, не помню, уже в который раз, разбирали нашу и монгольскую тактику.

Но сначала, во вступительном слове, общую обстановку в сопредельных с Русью юго — восточных землях, как мог, осветил глава СВР Невзор Обарнич.

— Вы все уже знаете, что к весне этого 1237 года Булгария разрушена и окончательно покорена монголами. Столица ханства Булгар и другие города — Сувар, Биляр, Жукотин, Кернек — превратились в пепелища. В общей сложности, под властью монголов оказалось около 60–ти булгарских городов. А за лето — осень этого года войсками Бату, Орду, Берке, Бури и Кулькана покорены народы, обитающие в междуречье Оки и Волги — мордва, мокша, буртасы, черемисы. В степях ордынцы, «и в хвост и в гриву», гоняют половцев. В итоге, монголы вплотную вышли и нависли над восточными русскими границами. И самая последняя новость — на курултае чингизиды официально постановили идти войною на Русь!

Это известие взбудоражило всех присутствующих. Невзор продолжил рассказывать о силах рязанцев, на которых будет направлен первый удар ордынцев. Заслушав главу СВР, взял слово, описывая всё, что помнил и недавно узнал о монгольской тактике, расставляя акценты там, где я это считал особенно важным.

— … и никогда не забывайте, что излюбленный монгольский трюк — мнимое, обманное бегство. Они могут предпринять неудачный штурм засеки, «гуляй — города» или порядков нашей панцирной пехоты и тут же броситься на утёк, с отчаянными криками страха и паники. Их же преследователи, могут очень даже запросто натолкнуться на засаду, или же, как вариант, монголы все вдруг развернутся и атакуют преследователя. А скорее всего, они сделают и то и другое, да и ещё какую — нибудь пакость придумают. Зарубите себе на носу, если монголы в страхе побежали — это обман! У них железная дисциплина. За побег десятка казнят сотню, за побег сотни — тысячу и т. д. Монголы не привыкли ни от кого бегать, зато привыкли неукоснительно исполнять приказы своих темников. Поэтому, очертя голову, без заранее продуманных действий и чётких, правильных атакующих построений даже не вздумайте преследовать бегущих ордынцев! Если решились преследовать — то только правильно построившись, вдумчиво и аккуратно. И ещё, монголов очень много, вас может осаждать один тумен, а поблизости находится ещё один, о существовании которого вы просто не будете знать до поры до времени, не дайте себя обмануть, не уверены — лучше перестраховаться. И всегда помните, в войне с монголами тщательная разведка окрестностей — это вещь первостепенной важности!

Уже, наверное, не счесть, сколько раз я выступал с предупреждениями, описывая любимый монгольский трюк, с помощью которого они выиграли ни один десяток сражений. При этом я медленно, вразвалочку, расхаживал вдоль длинного стола, за котором скромно восседал «генералитет», проникновенно внемлющий моим словам. Причём, абсолютному большинству «генералов» ещё не было и тридцати лет. В таком молодом коллективе, где вдобавок было полно выходцев из «мизинного люда», у меня прекрасно получалось играть роль «отца народов». Половина воевод меня чуть ли не боготворила, а вторая половина вполне искренне считала гением и далеко не только в области воинского искусства.

— Нашу общую тактику ведения боевых действий вы все лучше меня знаете. Особенности же противодействия монгольской коннице мы уже неоднократно отрабатывали, в том числе и на недавних общевойсковых учениях. В любом случае, эти вопросы мы ещё успеем не один раз обсудить с большинством из здесь присутствующих, кроме командиров 5–го корпуса. В отличие от первых 4–х корпусов, состоящих из 4–х ратей, 5–й корпус будет трёхратным.

Когда речь зашла о 5–м корпусе, на ноги тут же подскочил командир этого отдельного корпуса — Бронислав. Примеру корпусного начальства незамедлительно последовали присутствующие на совещании трое ратных воевод 5–го корпуса. Жестом руки я их всех быстро усадил обратно на место, а сам подошёл к висящей на стене карте русских земель, взяв в руки указку.

— К концу декабря, Бронислав, твой корпус должен будет выйти к Нижнему Новгороду, взяв город приступом, с использованием артиллерии, если потребуется! До Нижнего вам предстоит дойти, миновав по пути города Кострому и Городец. При случае можете их взять под контроль, но никаких крупномасштабных боёв и длительных осад не устраивать! Не удастся их по — быстрому захватить, то просто обойдёте их и оставите за спиной! Далее, оставив в Нижним Новгороде гарнизон, численностью до полка, ты поведёшь свой корпус на Гороховец — и там уже надолго обустраивайся! Строй засеки в устье Клязьмы и заодно перегоди протекающую поблизости Оку. А непосредственно около Гороховца устанавливай гуляй — города с артиллерией, полностью перекрывающие Клязьму и её берега. К началу января ни одна мышь не должна пробежать мимо Гороховца без твоего ведома!

— Выполню всё в точности, государь! — я его опять усадил, а сам, прервавшись на минуту и собравшись с мыслями, продолжил своё «сольное выступление».

— Останется свободное время — можешь взять Стародуб и устроить там вторую линию обороны. Но это не приказ, оставляю решение по Стародубу целиком на твоё усмотрение.

— Далее. Связь поддерживаем при помощи голубиной почты и шифруем все послания. И самое главное, все мои ранее вышеизложенные приказы сразу и, безусловно, отменяются, если по результатам разведки ты узнаешь, что к тебе в тыл выходят монгольские тумены. Ордынцы вполне могут разделить свои силы и часть их отправить по Оке или Волги, с тем, чтобы ударить в спину суздальским войскам. Это, кстати говоря, будет вполне в их духе. В таком случае ты должен будешь действовать по обстановке. Твоей задачей тогда станет перехватить эти силы и, ведя оборонительные бои не допустить их прорыва к Клязьме и вообще в центральные области, к сердцу Суздальской земли. А если не успеешь их заранее остановить, преградив им дороги и речные русла, то тогда должен будешь начать их преследование, вцепившись «мёртвой хваткой» им в загривок, попытаться связать их боем. Если вообще не будешь успевать за ними угнаться, то просто иди по их следу, рано или поздно монголы где — нибудь, да остановятся! Вопросы?

— Государь, как мне действовать, если я, скажем, успею укрепиться в Гороховце, а потом вдруг выяснится, что ко мне в тыл выходит свежая монгольская конница, а во фронт на меня накатывают битые тобой основные ударные тумены? — задумавшись на мгновение спросил Бронислав, внешне сохраняя полное спокойствие, хотя ситуацию в своём вопросе он описал, прямо скажем, не самую приятную.

— На войне, как на войне, воевода, и такая напасть может с вами случиться! В этом случае, приказываю корпусу стоять насмерть! Ни шагу назад, ни шагу вперёд, ни шагу в сторону! Для монголов каждый лишний день, каждый лишний час, проведённый на нашей земле, будет им стоить сотен, а может и тысяч жизней их воинов! От бескормицы падёж их коней будет случаться целыми табунами! А пеший монгол без своего коня — это просто мало на что годный кривоногий степняк!

В зале совещаний установилась тишина, все смотрели на меня с немым вопросом во взгляде. Всех присутствующих интересовало, что же за такая напасть случиться с неприхотливой монгольской конницей.

— Это будет вторая часть твоей задачи, Бронислав, которую ты должен будешь решать попутно с продвижением на юг 5–го корпуса. Назовём её «тактикой выжженной земли»! Суть её в том, чтобы полностью зачистить округу от всех припасов и конского корма. Вверенным тебе рейдовым отрядам предстоит уничтожать и сжигать всё, что можно использовать в качестве прокорма, вплоть до соломенных крыш деревенских домов. На пути следования монголов, от Стародуба на Клязьме до Нижнего Новгорода на Волге и Мурома на Оке не должно остаться ни одного куска хлеба, ни самой малой охапки сена! Как это всё устроить вам понятно? — корпусный и ратные воеводы, вытянувшись во фрунт, неуверенно кивнули головами, поэтому я, на всякий случай, решил развить свою мысль.

— Двигаясь по Волге на юг, сразу после того как минуете Городец, начинаете распускать вверенные вам конные войска на «зажитьё». Всё что можете — зерно, скот, долгохранящиеся овощи, при необходимости забираете себе. Людей, местных жителей при случае предупреждаете или просто разгоняете на север или юг, подальше от русел Клязьмы, Волги и Оки. Оставшиеся пустыми веси — сжигаете дотла, со всем тем добром или кормом, коей вы не можете забрать с собой. Эти волости должны превратиться в выжженную землю, где кроме деревьев и снега под ногами нельзя найти ничего съестного, ни для людей, ни для лошадей. Вопросы? — я обвёл внимательным взглядом сидящих за столом воевод 5–го корпуса.

— Всё ясно, государь! Эта наука, пограбить, да пожечь, думаю, не больно уж и хитра — за всех ответил корпусный воевода–5.

— В предназначенном вам оборонительном районе, где только можно, на всех путях ведущих в степь, в том числе и на второстепенных, если у вашего корпуса будут оставаться на это дело время и силы, стройте засечные черты. — Я по — прежнему не садился, продолжая тихонько расхаживать, рассматривая затылки своих замерших военноначальников. — Есть надежда, что монголы загостятся у нас до начала весенней распутицы. В засеках устраивайте засады, без боя их не пропускайте. Монголы будут всеми силами от бескормицы рваться в степь, кони их будут на последнем издыхании, в весенний голод каждый дополнительный день задержки обернётся для них тысячами жизней. И да поможет нам Господь Бог!

Совещание, с перерывом на ужин и обед, продолжалось допоздна. Воеводы были заочно ознакомлены с будущим противником. В последующие дни был выработан план предстоящей военной кампании с монголами. Если кратко, вырисовывался он следующим образом. Предполагалось дать неприятелю возможность поглубже завязнуть в Суздальских лесах, а затем, во встречном бою, желательно под стенами Владимира — на — Клязме, попытаться разбить ордынцев, обратя их в бегство на восток, по льду Клязьмы и далее по Волге. А уже на заключительном этапе, вконец обессиленных и обескровленных монголов, силами свежих засадных ратей добить в Стародубском и/или Гороховецком котле. В частности, эту непростую задачу я возложил на уже полностью переброшенный под Вологду 5–й корпус, состоящий из 3–х ратей или 9 полков. Он будет действовать самостоятельно, оперируя из Вологды. Его цель — перегородить засеками Клязьму в районе Стародуба и Гороховца. Дополнительно 5–му корпусу вменялась задача по тотальной зачистки всей ближайшей округи от любого вида провианта и корма для лошадей.

В середине ноября удалось, наконец, вместе с передовыми частями добраться до города Вязьмы. Не успели мы со свитскими вывалиться из парной, как прямо в предбанник вестовым была доставлена срочная голубиная почта.

— Что там государь? — осторожно спросил Никон, стоило мне лишь закончить чтение короткого послания.

— Херня! — я махнул рукой, указывая на накрытый яствами стол. — Давайте с пылу с жару выпьем и малость закусим.

Выдув по литру пива каждый, и утолив немного голод, я вернулся к доставленному посланию.

— К нашей крайней западной крепости Усть — Вислагорск прибыло имперское посольство. Хотят транзитом через Смоленск проследовать во Владимир — Залесский. К королю Георгию! — хмыкнул я со смехом.

— Князь Юрий уже не первый год состоит в дружеской переписке с германским императором Фридрихом, — заметил всё тот же Никон, улыбаясь.

— У этого нашего доморощенного «короля Георга» уже пятки вовсю дымят, а он посольствами с имперцами обменивается! — моё лицо осклабилось в кривой усмешке, а сам я потеплее укутался в полотенце, некий слабый сквознячок всё же чувствовался.

— Помощи может просить у немцев хочет? — насторожился весь раскрасневшийся от пара Злыдарь.

— Какое там! — махнул рукой присутствующей здесь же глава СВР. — По моим сведениям, немецкие послы везут в Суздальское княжество дочь и племянницу саксонского герцога Альбрехта.

— На кой они князю? — удивился Аржанин, недавно произведённый в корпусные воеводы.

— Не на кой, а на куй! — громко выдал Невзор, вокруг послышались скабрезные смешки.

— Хочет герцог Альбрехт, с дозволения императора Фридриха, выдать их замуж, — серьёзным голосом заговорил глава СВР. — Несколько лет назад племянник Альбрехта Вигунд женился на племяннице Юрия Всеволодича Варваре. Видать, хотят упрочить своё родство…

— Князья суздальские княжон понастругали тьму тьмущую и девать им их некуда, — заметил я с нескрываемым презрением. — А теперь, от «большого ума», полезли в немецкий курятник. Раньше князья половцев на Русь водили за старшинство в роду, да за города бороться. Но этого им показалось мало, теперь вдобавок надумались немецкими родственничками обзавестись, чтобы таскать их за собой! Судьба полабских славян, чехов, моравов, словаков и тех же чухонцев наших Рюриковичей ничему не учит! Просто не князья, а стая выродившихся придурков юродивых!

— Верно сказано, государь! Одна ты наша надёжа для всей земли русской! — с жаром в голосе воскликнул Злыдарь — Не хватало ещё, чтобы имперцы проторили дорогу в Суздаль, к твоему ворогу! Ей — ей, со всех сторон нас зажмут!

— По сему, повелеваю, немчуру не пущать! — я с хорошей такой придурью треснул кулаком по столу, пытаясь сыграть персонаж одно из фильмов. Но, все без исключения присутствующие, мои никудышные актёрские потуги восприняли без смеха и со всей серьёзностью.

— Будет исполнено, государь! — глава СВР аж подскочил со скамейки. — Где их прикажешь развернуть — прямо на границе или до Смоленска их пропустить? Они ещё с тобой хотели об чём — то речь вести.

— Обиды, что я нанёс немецким орденам, будут мне предъявлять, к гадалке не ходи! Вели сообщить посольским через своих людей, что не гоже смоленскому государю принимать транзитные посольства. Хотят со мной говорить — пускай направляют посольство в Смоленск и никуда более!

— Владимир Изяславич, а ежели немчины вздумают в объезд поехать, через земли Михаила Всеволодича? — уточнил Невзор.

— Скатертью дорога! От этого посольства никакого прока всё равно не выйдет! Суздальские князья, так или иначе, но обречены! Им всем уготовано одно из двух — смерть или низложение! Но, не будем более о делах, дайте — ка мне гитару и налейте пива…

Зелёною весной под старою сосной

С любимою Ванюша прощается,

Кольчугой он звенит и нежно говорит —

Не плачь, не плачь, Маруся — красавица.

Маруся молчит и слёзы льёт,

От грусти болит душа её.

Кап — кап — кап, из ясных глаз Маруси

Капают слёзы на копье.

Кап — кап — кап, из ясных глаз Маруси

Капают горькие, капают, кап — кап,

Капают прямо на копьё.

Студёною зимой опять же под сосной

С любимою Ванюша встречается,

Кольчугой вновь звенит и нежно говорит —

Вернулся я к тебе, раскрасавица.

Маруся от счастья слёзы льёт,

Как гусли душа её поёт.

Кап — кап — кап, из ясных глаз Маруси

Капают слёзы на копье.

Кап — кап — кап, из ясных глаз Маруси

Капают сладкие, капают, кап — кап,

Капают прямо на копьё.

Маруся от счастья слёзы льёт,

Как гусли душа её поёт.

Кап — кап — кап, из ясных глаз Маруси

Капают слёзы на копье.

Кап — кап — кап, из ясных глаз Маруси

Капают сладкие, капают, кап — кап,

Капают прямо на копьё.

Обрадовал общественность очередным, не помню каким по счёту, нетленным шлягером.

Все четыре корпуса уже покинули столицу, начав потихоньку выдвигаться к Можайску и Волоколамску. В конце ноября на недельку вырвался в Смоленск. Решил отдохнуть в кругу семьи. Неизвестность и полная непредсказуемость нависающей над нами войны действовала всем на нервы. Чёрные тучи сгущались над Русью. Монголы, сея смерть, страх и разрушения, неисчислимыми полчищами неотвратимо приближались.

К осени 1237 года монгольские войска приблизились к русским границам. Обезлюдели половецкие степи вплоть до Дона. Была разгромлена мордва, произошло грандиозное Золотарёвское сражение, монголы встали у границ Руси.

Осенью собрался курултай, и Батый был поставлен «джихангиром», возглавив соединенное монголо — татарское войско. Во главе его туменов стояли почти все принцы крови и самый яростный из «железных псов» Чингисхана — Субэдей.

Основные силы вторжения монголо — татар сосредотачивались на реке Воронеж. Сюда, для зимнего похода на Русь сходились монголо — татарские полчища закончившие «облаву» в половецких степях, подходила конница Батыя и других ханов, громивших земли буртасов, мокши и мордвы. На пути захватчиков к центру Северо — Восточной Руси лежало Рязанское княжество…

Но это всё было где — то там, далеко на юго — востоке. О нависшей над русскими землями беде я старался лишний раз не думать. Первые двое суток провёл в обществе супруги, практически круглосуточно находясь на территории женской половины терема.

На третий день, 21 ноября, в столице начались традиционные торжества по случаю церковного праздника «Введение во храм Пресвятой Богородицы», в народе именуемый просто праздником Введения, связывая его с началом зимы. В этот день устраивались зимние игры и катались на санях. В городах Смоленской Руси к списку развлечений добавились ещё катание на коньках и всеми полюбившиеся игры в хоккей. На улицах празднично разодетый народ ходил гурьбой и распевал весёлые песенки.

Введенье пришло,

Зиму в хату завело,

В сани коней запрягло,

В путь — дорожку вывело,

Лёд на речке вымело,

С берегом связало,

К земле приковало,

Снег заледенило,

Малых ребят,

Красных девчат

На салазки усадило,

На ледянке с горы покатило…

Детвора, весело щебеча, кидалась снежками, лепила снежные городки, снежных баб и с визгом каталась с ледяных горок.

Мы с княгиней, одевшись понеприметней, вместе с несколькими моими приближёнными и их семьями, под присмотром десятка человек охраны, шли пешком по главной смоленской улице. В центре города деревянной застройки практически не осталось. Вокруг высятся двух, а то и трёхэтажные каменные палаты именитых бояр и купцов. В небо вздымаются православные кресты многочисленных дворовых церквей.

А жизнь вокруг нас бурлила. Лотошники, бродящие посередь людской толпы, призывно кричали, громко расхваливая свой товар, влёт продавая исходящие жаром пирожки с разными начинками. Мимо, поднимая снег, с посвистом проносились сани с колокольчиками. Но народ нас всё равно узнавал, суетливо расступался, уступая путь, сдёргивал с голов шапки и вежливо раскланивался. А некоторые индивиды при виде столь высокопоставленной супружеской четы и вовсе замирали солеными столбами с разинутыми ртами. В мою честь от незнакомых прохожих то и дело слышались здравницы и благословления.

— Прямо пир во время чумы! — невольно вырвалось у меня, смотря всё это весёлое, красочное великолепие творящееся вокруг.

— Тебя так и не оставляют думы об этих нечестивых степняках? — поинтересовалась Параскева, заглядывая мне в лицо, точнее в мою кислую физиономию.

— У русских пределов ныне собралась вся степь! Как мне об этом не думать?!

Параскева постаралась меня развеселить, заболтать, но это у неё, несмотря на все старания, получалось плохо. Мыслями я уже был весь в походах и в боях с монголами, постоянно что — то прикидывая в голове, планируя и заново перепланируя.

С горем пополам отгуляв праздник, на следующий день я снова выехал в удаляющиеся от Смоленска на восток войска.

В декабре от разведки пришли в какой — то мере неожиданные вести с Запада. 27 ноября сего года в битве при Кортенуове Фридрих II наголову разбил войско Лиги и овладел большинством городов бассейна По и Тосканы. Но Милан, Брешия, Александрия, Пьяченца, Болонья и Фаэнца, при активной поддержке папы Григория IX продолжают борьбу. Остаётся надеяться, что Святой престол не оставит в трудный час ломбардские города и окажет им хоть какую — то помощь. Ведь объединение германских и северо-итальянских земель в единое государство для нас опасно и крайне невыгодно.

Но это всё были мелочи, сейчас разведка, как только и где только могла, добывала сведения о монголах. Так, по данным СВР выходило, что одна, меньшая часть монгольских войск находится в Булгарии и в любой момент может начать продвижение по Волге, в направлении на Нижний Новгород. Другая, большая часть, несколькими колоннами из разных направлений атаковала Рязань. И третья часть монгольских войск, как дамоклов меч, нависает на границах Черниговского княжества, отчего Михаилу Черниговскому «и хочется помочь соседям, и колется». К тому же, за Доном оставалось всё ещё много относительно боеспособных лукоморских, шарукановых, ельтуковых, приднепровских и побужских половцев и примкнувшим к ним левобережных «недобитков», сумевших как — то ускользнуть и пережить летне — осенние монгольские «облавы».

31 декабря 1237 г. в мою ставку, расположенную в городе Можайске, прискакал гонец от Владимиро — Суздальского князя со скорбной, но уже известной мне вестью о падении Рязани. В грамоте Юрий Всеволодич предлагал мне отринуть все наши прошлые обиды и вместе постоять за Русскую землю против безбожного врага. Князь сообщал, что он послал своего сына Всеволода с войском под Коломну, куда отошли остатки разбитых рязанских дружин. Меня звали присоединиться к этому православному воинству, долженствующему остановить продвижение ордынцев.

Но спешить под Коломну мне не было никакого резона. Как раз наоборот, я хотел запереть как можно больше монгольских войск как можно дальше от границы степей. От той же Коломны до начала степей рукой подать, в отличие от Владимира — Залесского — от него до степных пастбищ в распутицу не один табун сдохнет пока дойдёт, завязнув по пути в грязи и засеках.

Поначалу подумал не отвечать Владимиро — Суздальскому властителю, боясь как бы ненароком не спугнуть монголов. Пускай они пока и дальше считают меня своим союзником и бесстрашно углубляются в Залесские земли. И вот там мы с ними уже встретились бы для «серьёзного разговора»… А суздальскому князю, в любом случае, за меня вскоре ответили бы мои корпуса, что прямо сейчас изготавливались под Можайском и Волоколамском, готовясь к скорому боевому походу.

А потом я посчитал, что даже если Юрий согласиться с моими непомерными требованиями, то всё равно я на бой у Коломны никак не поспею и раньше, чем у Москвы монголов не перехвачу. Зато свою совесть хоть частично очищу…

Подумав немного, я сочинил Юрию Всеволодичу такое пафосное послание, чтобы сразу расставить все точки над «i». Начал я его словами … «Божьей милостью государь и самодержец Российский, великий князь Смоленский, Полоцкий, Волынский, Новгородский и многия других земель, Владимир I, сын Изяслава Мстиславича». Суть послания заключалось в том, что мне желательно, чтобы владимиро — суздальские князья признали в моём лице своего государя, старшего правителя, стоящего выше их всех и верховного главнокомандующего над всеми их дружинами. Вот некоторые выдержки. «… почитать же вы меня должны, как дети отца своего почитают, находясь целиком в его воле и прилежно исполняя оную. Но поскольку, мнится мне, что гордыня ваша не позволит вам присягнуть мне на верность, став подручными князьями моими, государя вашего, то я готов отказаться от такого требования. Но от чего я никогда не откажусь, так это от того, что вы должны вверить в руки мои высшее военное командование, в том числе и над собой и над дружинами вашими. Ибо в единоначалии есмь только сила, ибо врага можно сбить с ног лишь ударом кулака, а не ударами растопыренных пальцев. Не верите на слово — вспомните о Калке и всё поймёте. Не верите в мои полководческие таланты — прочитайте заголовок грамоты, там перечислен не один великокняжеский стол, взятые мной на копьё, не считая множества удельных княжеств. Если готовы вы свои дружины под моей рукой в бой вести, и сами слушаться меня в моих военных вам наставлениях — то я приду со своими войсками вам на помощь и возглавлю эту Священную войну, если не готовы довериться мне — то воюйте и дальше сами по своему разумению … и Бог вам в помощь».

Составив это послание и перечитав его ещё раз, я был уверен на 99,99 %, что меня на помощь не позовут. Воевать каждый сам за себя, вдобавок ещё и на чужой территории, где тебя те же городские посадники могут послать на несколько весёлых букв, я был ещё не готов. Если я даже раньше времени приведу свои войска во Владимиро — Суздальское княжество, при этом, никак не согласовав свои действия с Юрием Всеволодичем, с его братьями и их сыновьями, это будет по — сути означать, что я окажусь один на один с Ордой, в менее выгодных условиях, нежели я рассчитывал.

Мне, конечно, будет жаль сожжённые Рязань, Владимиро — Суздальские города и веси, но если я при этом сохраню свою армию, — то это будет моё, в рамках как я сам себя проецирую «объединителя Руси» лишь тяжёлое, ощутимое, но всего лишь тактическое поражение. Если я попытаюсь спасти Владимиро — Суздальскую Русь, при этом потеряю там свою армию — то это будет уже стратегическим поражением, то есть полным и окончательным крахом всех моих проектов, и как закономерный итог — неминуемое Ордыно — европейское иго над всеми русскими княжествами.

От размышлений подобного рода я стал себя ощущать Кутузовым на совете в Филях. Отдавать французам Москву, тем самым спасая армию для дальнейшей борьбы с захватчиками, или дать французам последний и решительный бой, всё поставив на карту, с абсолютно непредсказуемым результатом. При этом, поражение под Москвой, и как следствие потеря всей армии, будет означать неминуемый крах всей русской государственности. Вот и думай, как войти в воду, и при этом не обмочиться.

С таким посланием я и отправил назад суздальского гонца, напоследок попросил того на словах передать князьям, что если они сами помирать собрались, то пусть хотя бы перед смертью о народе подумают. Все их города превратятся скоро в подобия сгоревшей дотла Рязани, поэтому если они сами надумают города оборонять, то пускай хотя бы из них мирных жителей повыгоняют, нечего им их за собой на тот свет тянуть, беря лишний грех на душу.

А ещё через день вызвал к себе князя Александра Ярославича, которому, уже точно не суждено будет стать Невским. Всё это время он содержался в Смоленске, на территории хорошо охраняемого подворья вместе с несколькими боярами. Теперь, выполняя данное ему и Ярославу слово, пришло время их освободить. Вручил бывшему Новгородскому князю ещё одно послание, предназначенное Юрию Всеволодичу, с содержанием аналогичным первому. Подумалось мне, что суздальские князья, может быть, лучше прислушаются к словам своего родственника, нежели к бездушной бумажке.

Выслушав моё очередное мрачное напутствие, князь спал лицом.

— Значит, государь, не придёшь на помощь?

— Если мои условия выполнят, указанные в грамотке, то приду. Хотя, скажу я тебе, если честно, очень не хочется мне в этот капкан раньше времени соваться. Ну, бывай, княже, счастливого пути!

Глава 2

Вражеский топор вбит в избы венец…

А ты встань — повстань, старый мой отец!

И к плечу плечом, не ступить назад,

А ты встань — повстань, раненый мой брат!

Осветилась ночь, сея смерть вокруг…

А ты встань — повстань, раненый мой друг!

Над родным жнивьём бешеный огонь…

А ты встань — повстань, мой усталый конь!

Словно смертный вздох, чёрный дым —

столбом…

А ты встань — повстань, мой сгоревший дом!

Стук копыт да вой — копья до небес…

А ты встань — повстань, мой спалённый лес!

Свищут тучи стрел, всё вокруг паля…

А ты встань — повстань, русская земля!

Ликом грозным встань солнца на восход —

А ты встань — повстань, вольный мой народ!

Стихи А. Белянина.

Оборонительные укрепления Можайска представляли собой деревянную крепость на правом берегу р. Можайки в 1 км от впадения ее в Москву — реку. Два естественных рва вокруг крутой горы дополнялись искусственным рвом. За последние годы ремесленно — торговый посад вокруг крепости разросся. Народ не только жил за счёт строительства и обслуживания складских хозяйств — за последний год были построены сотни складов с провиантом для войск.

А прокормить армию являлось, особенно зимой, в условиях отсутствия речных коммуникаций, весьма нетривиальной задачей. Единственным плюсом была лучшая сохранность продуктов. Ежедневно все пять корпусов поглощали в свои ненасытные утробы около сорока тонн хлеба и крупы, более тысячи коров и свиней, сотни бочек с солёной и вяленой рыбой, капустой и огурцами, плюс огромное количество фуража для строевых и обозных коней. Бюджет от таких трат и транспортные коммуникации буквально трещали по швам. Всё лето из Южной Руси, Польши и Венгрии при полной мобилизации внутренних ресурсов, в Смоленск свозились на дощаниках и галерах стада коров и сотни тонн зерна. И сейчас забитые туши скотины, зерно, крупы, бочки с разносолами и хлеб смоленскими купцами безостановочно и днём и ночью свозились в Можайск и Волоколамск. Со всей очевидностью становилось понятно, что при нынешнем уровне развития экономики смоленская армия вышла на предел своей численности, если, конечно, не урезать нормы снабжения. Но задохлики просто не выдержат тот уровень физических нагрузок, и тогда обученные войска превратятся во что-то мало отличимое от «посошных ратей» времён Ивана Грозного.

В Можайском уезде и в его районных городках самостоятельно, на базе местного сырья — болотных руд, развивались целые отрасли, например, как те же металлургия, металлообработка, литейное дело, конечно же, не в сравнимых со Смоленском или, с недавних пор Карелией, масштабах. В первую очередь за счёт госзаказов и при технической поддержке смоленских специалистов получило развитие производство стройматериалов, особенно черепицы и кирпичей, лесозаготовительная отрасль рванула благодаря закупкам смоленских пилорам. На новый уровень вышли все строительные ремесла, так или иначе связанные с крепостным и гражданским строительством, логистическим делом.

Население Можайского уезда выросло буквально в разы, за счёт частично к этому времени ассимированных литовских «вынужденных переселенцев». На государственных землях из рабского состояния они почти все вышли, воспользовавшись законом, запрещающим среди православных рабство (бояре всё ещё держались, не допуская к своим литовским холопам священников). Литовцы взяли себе новые христианские имена, приняли крещение на православный лад, всерьёз подтянули знание русского языка, благо литовский язык родственен диалектам славянского и обратились в местные органы власти, заявив о себе как о русских подданных Смоленского государя. Комиссии из госслужащих и православного клира провели в литовских деревнях и городских кварталах соответствующие проверки, и по их результатам я обрёл массу новых подданных.

Да и коренное, изначальное население волости было вовсе не славянского происхождения. На этих землях издревле проживало родственное литовцам племя голяди. Ныне голядь была вполне себе русифицирована, их привычки и обычаи были практически неотличимыми от соседних Вяземского или Ржевского уездов. Во всяком случае, мне, не особому специалисту в этнокультурной тематике, ничто не резало глаз в местной голяди своим инородством в сравнении их с русскими соседями. Единственное, что некоторые из голяди сохраняли своё двуязычие, общаясь в собственной среде иногда на родном балтийском наречии. Но это обстоятельство, в данном конкретном случае, только шло на пользу новоприбывшим литовцам, упрощало их ассимиляцию в русском государстве и обществе.

В то время как в середине января авангардные части входили в приграничный с Суздальской землёй городок Числов, что был расположен у истоков Москва — реки, арьергард с обозами всё ещё находились в Можайске. Армия вытянулась в походную змею на десятки километров. Нечто подобное наблюдалось и на севере — от Волоколамска к устью реки Истры направлялось ещё два корпуса.

В Числове, помимо гарнизона нёсшего пограничную службу, располагалась таможня. Пограничники боролись с контрабандистами — купцами — хитрованами, что прокладывали в лесах тайные обходные дороги, чтобы не платить на таможне госпошлину на ввозимые товары. Обнаруженные воровские дороги наглухо заваливались засеками из деревьев, а пойманных «на горячем» горе — купцов безжалостно штрафовали, садили в тюрьмы, вносили в «чёрные списки». Местных погранцов я планировал влить в армию, усилив ими разведывательные отряды.

Обширный двор таможенной избы вмещал в себя складские постройки и был огорожен мощным бревенчатым частоколом. Но самое главное, территория вокруг этой казённой крепостицы вся была перегорожена множеством саней с прочими возками и захламлена, казалось бы, неприступными завалами, состоящими из тюков, бочек, коробов и мешков.

Рядом со своими транспортными средствами толкались десятки купцов и бояр. Здесь же были разожжены костры, вокруг которых грелись семьи вельмож и их челядинники. При появлении «крылатой конницы» царящей вокруг гвалт сотен голосов мгновенно стих, всё внимание было обращено на нас.

Из ворот с всполошёнными криками «Посторонись ироды! Государь приехал!» стали пробиваться таможенные служащие, путь им очищал взвод местного пограничного гарнизона.

— Что у вас тут за безобразие творится?! — пытаясь придать голосу толику грозности, спросил я у главного здешнего чиновника, застывшего напротив меня в спиноприклонённом положении.

— Государь! Ироды энти нас совсем осадили! Каждый Божий день пребывают всё новые и новые! С таким наплывом служба не справляется. Платить пошлины суздальские, рязанские, да муромские бояре с купцами не хотят, говорят, дескать, едем в Смоленскую Русь не торговать, а жительствовать. А нам откудова знать, правда то, аль лжа? Скарба с собой везут некоторые целыми караванами, а ну как вздумают в Смоленске расторговаться, пошлины въездной торговой не заплатив?! Кто виноват за убыток казне будет? Ясное дело — Числовская таможня! А потому без уплаты торговых пошлин никого вглубь твоей Отчины, государь, не пропущаем! — служащий при последних словах решительно рубанул рукой. — А черни сколько бежит?! Тысячи ужо горожан и сельчан с восточных украин к нам через границу утекло! И кого токмо средь них нету — всякой твари по паре — от булгарцев до коломчан! Я уж их так, без всяких пошлин пущаю, всё равно кроме рванья взять с них нечего.

— Напомни, кто ты у нас есть? — я рассматривал полковничье погоны госслужащего.

— Виноват, государь! — склонился служилый в низком поклоне. — Вяземский боярин Милята, два года уж как поставленный главой Таможенного Управления возглавлять таможню в Числове.

Прислушиваясь к нашему разговору и при этом громко перешёптываясь, к нам осторожно со всех сторон стали стекаться люди, вплотную подходя к ратьерам взявших меня с боярином в плотное кольцо окружения.

— Княже, Владимир Изяславич! — раздался чей — то голос из подошедшей к нам людской толпы. Заметив вопрошающего, я его внимательно осмотрел, судя по одёжке — знатный боярин или купец.

— Кто ты, человек? — при этом подал рукой стражи знак расступиться и пропустить.

Грузный мужик, лет пятидесяти, приблизился ко мне и низко склонился.

— Рязанские мы. Я боярин Захарий Полюдович из Ростиславля Рязанского. Со мной моя супружница, младший сын и две дщери. Старший сын служил в дружине рязанского князя и сгинул в битве с мунгалами у Чёрного леса. Всю Рязанскую землю степняки заполонили, пожгли и пограбили. Спасу от них нету! — толпа беженцев, во все уши прислушивающаяся к нашему диалогу, согласно загудела.

— Соболезную горю вашему. От меня вам что надобно?

— Смилойствуйся над нами сиротинушками, отец родный! На твоей земле от степняков поганых ищем спасения! А нас тут заставляют пошлины платить, обдирают до нитки, словно мы по торговым делам в Смоленскую землю пришли!

Толпа с новой силой зашумела, поддерживая слова рязанца, а главный числовский таможенник весь запунцовел и чуть ли с кулаками не набросился на рязанского беглеца.

— Брешут всё и клевещут, государь! Я токмо твой закон и твою волю сполняю! Всех бегущих крестьян и мещан подкармливаем и направляем в бараки, что поставлены в верховьях Днепра. А по этим иноземным купцам и боярам у меня никакого указа нету, а потому сбираем с их провозного имущества пошлину, согласно, государь, твоим законам!

Да, мой косяк! Про наплыв в Смоленск купцов, вельмож и прочих я как — то не задумывался. Крестьян и горожан после зимовки в бывших литовских барачных лагерях по — весне я планировал начать направлять в Прибалтику и Финляндию, продолжить заселение русскими поселенцами тамошние сильно обезлюдевшие земли. А вот куда отфутболить бегущих от войны бояр и купцов? А чего тут думать, всё туда же!

— Слушайте меня, православные! — ратьеры своими резкими криками быстро успокоили разбалагурившуюся толпу. — Всем вятшим людям восточно — русских земель я жалую вотчины в бывших литовских и чухонских землях, что ныне под моей властью пребывают! Никаких въездных пошлин с вас больше взиматься не будет! — толпа радостно загудела. — Езжайте все напрямую в Смоленск в Управление Внутренних Дел. Там вам укажут местоположение ваших новых вотчин и всё толком объяснят, ответят на все вопросы.

Только мне надо не забыть, предварительно, направить Дмитру Ходыкину письмо, а то они пока там «ни сном, ни духом» о новых вельможных переселенцах не ведают.

— Поэтому, с Божьей помощью, разъезжайтесь отсюда и правьте своих коней в столицу. В Числов с сегодняшнего дня начинают прибывать смоленские войска многими тысячами, нужно вам побыстрее освобождайте город от своего в нём присутствия, в Числове будет важный перевалочный пункт для войск.

— На мунгалов пойдёшь государь? — послышался чей — то выкрик из толпы.

— А вот об этом вам знать не положено, это военная тайна, — при этих словах я заговорщицки подмигнул толпе, которая взорвалась истошными криками радости. Часть бояр стали тут же напрашиваться в поход с моими войсками, но получили отворот — поворот. Толку от них без предварительного боевого слаживания будет мало, а времени уже совсем нет.

Прямо на таможенных складах, ныне забитых под завязку армейскими припасами, оружием и зимней амуницией, меня разыскал гонец, посланный из Можайска со срочной голубиной почтой. Эта почта, в свою очередь, была выслана из осаждённой монголами Москвы, что само по себе стало для всех новостью.

То, что произошло в Рязани в нашем войске уже ни для кого не было секретом. Рязанский князь Юрий Ингваревич, после известия о гибели в ставке Бату — хана своего сына Фёдора, собрал свою рать и двинулся к реке Воронежу, где и потерпел сокрушительное поражение. Погиб также Муромский князь Давид Ингваревич, коломенский князь Глеб Ингваревич и Пронский князь Всеволод Ингваревич.

Монголы двинулись на Рязань, по пути захватывая и предавая огню Пронск, Ижеславец, Белгород и Борисов — Глебов. К 16 декабря 1237 г. Рязань была осаждена силами семи чингисидов (Бату, Орду, Гуюк, Мунке, Кулькан, Хадан и Бури). За стенами Рязани к тому времени укрывалось 25 тыс. человек (к 10 тыс. горожан, в момент опасности, прибавились жители окрестных сёл). Рязань могла выставить не более 3–4 тыс. вооружённых ратников — ополченцев. Силы противоборствующих сторон были несопоставимы и 21 декабря, на шестой день осады, монголы штурмом овладели городом.

В последний день был убит князь Юрий. Кроме него погибли во время осады его брат Олег, племянники Роман, Глеб и Давид, вдова Евпраксия вместе с молодым сыном, княжичем Иваном. Из всей княжеской семьи уцелел лишь Ингварь Ингваревич, ныне скрывающейся где — то у суздальских князей. 1 января 1238 г. монгольское войско оставило Рязань и по льду реки Оки двинулось к Коломне.

Новостью для всех, только, пожалуй, кроме меня, стало поражение русских войск, случившееся под Коломной 10 января 1238 г.

По моим давешним, впрочем, довольно дилетантским подсчётам, вся Русь, без учёта моих владений, могла выставить более 80 тысяч войска. Такая относительно скромная цифра, плохо согласующаяся с численностью войск Смоленской Руси, объяснялась особенностями призывного контингента. На Руси в войска набирали в основном жителей городов, в отличие от моей армии, состоящей сплошь из мобилизованных и прекрасно обученных сельских жителей. Так, лишь в 6–ти русских городах проживало по 20–30 тысяч жителей (Киев, Новгород, Галич, Владимир Волынский, Чернигов, Владимир 3алесский), что позволяло им выставить от 3 до 5 тысяч воинов (не более пятой части населения). В менее крупных городах (Ростов, Суздаль, Рязань, Переяславль) жили от 5 до 10 тысяч человек, а в основной своей массе в поселениях не собиралось более 1000 человек одновременно.

Князь Юрий Всеволодович бросил под Коломну, во главе со своим сыном Всеволодом, все свои наличные вооружённые силы. Плюс, там же были задействованы остатки рязанских ратей. Таким образом, с русской стороны в битве на р. Оке приняли участие около 20 тысяч человек, из которых, профессионалов, хорошо знакомых с воинским делом было не более 1/3.

Однако и даже такие «полулюбительские» войска, состоящие в массе своей из мирных горожан, собранные на скорую руку и тут же брошенные в бой, сумели нанести монголам, под Коломной, весьма чувствительные потери. Погиб Кулькан, единственный сын Чингисхана, участвовавший в Западном походе. Это со всей определённостью говорит как минимум о серьёзном разгроме тумена Кулькана, что косвенным образом подтверждает сведения из других источников о почти 10–тысячных потерях степняков (убитыми и ранеными). Следует полагать, что и в Рязанской земле монголы потеряли не меньше 5 тыс.

От дальнейших подсчётов меня сбил разведчик, страшно выпячивая глаза, он вещал своим заворожённым слушателям и по совместительству моим воеводам:

— Узнав о гибели Кулькана — хана, Бату — хан вместе со своим ближником, воеводой Судубаем, привели отставшие тумены под стены Коломны. Но их помощи не потребовалось, у Батыговых братьев хватило собственных сил взять город. Татары побили насмерть рязанских дружинников, пали смертным боем рязанский князь Роман Ингваревич, воевода Еремей Глебович. Горожан татары полонили мало, видать, лютовали они сильно из — за смерти Кулькана. А потом и вовсе учудили — прямо на центральной площади города, на месте сгоревшей церкви Воскресения, сложили большую кладку из брёвен, загнали туда полсотни коломенских девиц, затем водрузили сверху разодетого в шелка мертвяка Кулькана вместе с убитыми тут же его конями в золотых сбруях. Рядом сложили второй громадный костёр — уже для павших татарских воинов. А затем оба костра одновременно подожгли! Заживо сжигаемые девки кричали, монголы тоже что — то по — своему орали, провожая хана и своих собратьев, наверное, прямиком в ад! Вот такое у нехристей погребение! Три дня и три ночи пировали они на дымящих развалинах Коломны, а потом двинулись дальше в путь, пошли на Москву.

Не обращая внимания на поднявшийся ропот, я продолжил свои умозрительные подсчёты. Итак, получается, что после смерти Кулькана в походе продолжили участие шесть ханов: Бату, его брат Орда, сыновья Угэдея Гуюк и Кадан, внук Чагатая Бури и сын Толуя Менгу. А численность войска, прошедшее с боями Рязань, Коломну и вторгшееся во Владимиро — Суздальское княжество сократилось до 6 туменов или 60–ти тыс. воинов.

Как удалось ещё раньше достоверно выяснить СВР, изготовившееся к войне с Русь 120–ти тыс. монгольская орда (примерно по 10 тысяч (один тумен) на каждого хана — участника похода) была разделена на 4 армии.

Первая армия действовала в обход муромских лесов на левом берегу Волги, двигаясь от покорённой Булгарии в направлении на Нижний Новгород и далее на Городец, Кострому, Ярославль, Галич Мерский.

Вторая, основная, если так можно сказать «ударная» армия, вторглась в Рязань и далее нацеливалась в пределы Владимиро — Суздальского княжества.

Третья армия располагалась в верхнем течении Дона, близ Воронежа, служила гарантом против недружелюбных действий половцев.

Четвертая армия контролировала границы Южной Руси, ее коммуникации с половецкой степью и Северо — Востоком.

Как видно, вторая группа составляла подавляющую часть монгольской армии — изначально 70 тысяч. Соответственно на все другие направления приходилось не более 50 тысяч всадников, что не так и много, если учитывать протяженность фронта и масштаб задач.

Вместе эти цифры вырисовывали отрадную для меня картину! Они означали то обстоятельство, что мне не было необходимости противостоять СРАЗУ всей Орде, чего я искренне опасался. Просто пока одни ханы ходили громить Северо — Восточную Русь, другие сторожили их тылы от половцев и южно — русских сил. Монголам требовалось подчинить степные народы для того, чтобы продолжить поход на запад. Их покорность не только обеспечивала спокойные тылы, но и позволяла пополнить войско новыми подразделениями. Они же могли компенсировать и потери в лошадях.

На основе вновь поступивших сведений окончательно вырисовывалась также скорость перемещения монгольского войска, численностью около 60 тысяч человек. От Рязани до Коломны — около 150 км, которые Батый преодолел за 10–12 дней. Значит, его «ударная» армия двигалась со скоростью в среднем по 10–15 км в сутки. Дневных остановок монголы не делали и серьёзных гарнизонов на захваченных территориях не оставляли.

Когда разгорячённые рассказом разведчика воеводы малость успокоились, я выложил перед ними все свои умствования и сделанные на их основе расчёты. Умозрительная информация о том, что Орда действует на просторах Рязани и в Залесье только частью своих сил их немного приободрила. Уж слишком грозной силой смотрелись степняки со стороны, особенно учитывая их изначальный двойной численный перевес.

Мысленно возвращаясь к Юрию Всеволодовичу, я понимал его мотивировку. Залесский князь пошёл ва — банк и, что очевидно уже сейчас, потерпел полное фиаско. Отправив все имеющиеся под рукой войска к Коломне, великий князь оставил практически беззащитными внутренние районы своего княжества. Сбор нового ополчения требовал времени, а монгольских джихангир Бату — это последний человек в мире, который его ему предоставит. А тут ещё нарисовался и не учтённый фактор, в моём лице …

В сгущающихся ранних зимних сумерках, тяжкие думы князя Юрия Всеволодича о судьбе своего терзаемого врагами княжества, прервал ворвавшейся прямо с мороза в тёплые княжеские сени течец, недавно отправленный великим князем с грамоткой в Смоленск. Юрий Всеволодич исподлобья глянул на своего доверенного гридня.

— Отчего так рано прибыл?

— Я токмо до Можайска доскакал …, — начал было отвечать гонец, но был прерван.

— Что! — закричал как раненный зверь великий князь, — ты хоть знаешь пень трухлявый что случилось?! Монголы под Коломной всех перебили, а сейчас уже, верно, к Москве подошли. А другая их «тьма», наверное, прёт на Владимир из Булгарии по Волге. Так какого лешего ты до Смоленского князя не доехал?! Ответствуй немедля!

— Не дал ты мне княже досказать, — почти не смутившись, и даже с некой укоризной в голосе, ответил гонец, — Владимир Изяславич ныне, со своими ратями, в Можайске изволит пребывать.

— Хватит! — хлёстко махнул рукой, до последних известных событий, бывший всегда спокойным и уравновешенным великий князь. — Давай быстрей сюда его грамотку!

— Владимир Изяславич велел мне кое — что тебе ещё и на словах передать, — гонец, спокойный как удав, не спешил выполнять прямые приказания своего князя. Посмотрев на смолян, как у них славно устроено служба, оценив по достоинству их вооружение и доспехи, на уверенного в себе и в своих воинах молодого князя, гонец решил для себя, что как только доставит ответное послание, то сразу возьмёт с собой свою семью — жёнку с детьми и махнёт в Смоленск, там устроится на службу, хоть какую. По пути назад ещё более укрепился в своих мыслях, а увидев во Владимире растерянных и уже не верующих в свои силы дружинников, решился окончательно податься к Смоленскому князю.

— Ну, не томи, — чуть не пританцовывал от нетерпения Юрий Всеволодич, — говори!

Течец, чуть прикрыв глаза, вспоминая напутственные слова Смоленского князя, сумел практически дословно передать их.

— «Если владимиро — суздальские князья помирать собрались, то пусть хотя бы перед смертью о народе подумают. Все их города превратятся скоро в подобия сгоревшей дотла Рязани, поэтому если князья вздумают города свои оборонять, то пускай изгонят из них мирных жителей, нечего князьям их за собой на тот свет тянуть, беря лишний грех на душу».

Рот Юрия Всеволодича искривился в презрительной ухмылке.

— Значит, отказал, сукин сын, в помощи!

— Нет, не отказывал, — своими словами течец ввёл Юрия Всеволодича в ступор, — в этой грамотке, — течец потряс посланием перед носом князя, — Владимир Изяславич указал некие условия, на которых он окажет вам помощью

Не успел течец договорить, как свёрток был буквально вырван из его рук, князь зло проговорил своему гридню.

— Что ты здесь как баба на торгу говорильню развёл! Пшёл вон, с глаз моих долой!

По пути домой бывший владимирский дружинник думал лишь об одном, что надо побыстрей хватать жену с ребятишками, да кружным путём, через Переяславль и Тверь и мчать на Смоленск.

— Здравствуй брате, — зашёл в горницу Ярослав Всеволодич, — почто так рано, ни свет ни заря вызвал?

— Здравствуй брате, — приглашающе махнул рукой, сидящий на стольце Юрий Всеволодич, указывая брату на лавку. — Не тебя одного сзывал. Сейчас другие князья с воеводами подойдут.

Следом вошёл сын владимиро — суздальского князя Всеволод Юрьевич, вчерашним днем, бежавший от разгрома из — под Коломны. Как тень за ним следовал его родной младший брат Мстислав Юрьевич, всю минувшую ночь пытавший брата о Коломенской битве с татарами. Далее, почтительно поклонившись великому князю, в покои вошла ещё одна парочка братьев — сыновцов (племянников) Юрия Всеволодича, Василько и Владимир Константиновичи, прибывшие со своими дружинами по зову великого князя. Следом вошли воеводы — Пётр, Жирослав, Дорож и наибольшие бояре, последним явился епископ Митрофан. Владыка тут же принялся крестить присутствующих, и уже было собирался проповедь прочитать, но был остановлен великим князем.

— Не до того ныне, отче Митрофан, опосля за нас всех помолишься. — После этих слов Юрий Всеволодич поманил к себе пальцем воеводу Дорожа Семёновича, вручив ему ответную грамоту Смоленского князя, повелев:

— Чти вслух!

На несколько минут установилось гробовое молчание. Сначала все слушали текст грамоты, не веря собственным ушам, ещё какое — то время потребовалось, чтобы по окончании чтения прийти в себя, попытаться осмыслить услышанное и собраться с мыслями.

— Что на сиё скажете? — первым прервал затянувшееся молчание Юрий Всеволодич.

У Ярослава Всеволодича от возмущения перехватило дыхание, он как рыба лишь открывал и закрывал рот. Остальные князья выглядели не лучше, первым на прозвучавший вопрос великого князя ответил самый юный из всех присутствующих и в силу возраста самый горячий князь Мстислав Юрьевич.

— Батюшка! Да не бывать такому не в жисть! Лучше все в землю костьми ляжем, но честь сохраним! Не хочет никто нам подсобить — и не надо, сами с монголами драться будем!

— Не горячись, князь Мстислав, — с отеческой лаской в голосе произнёс Юрий Всеволодич. — У нас тут поопытней мужи есть, бывалые во многих сечах.

Ярослав Всеволодич, подумал, что брат намекает на него, тут же вскинулся.

— Чтобы я 18–ти летнему сопляку подчинялся — никогда тому не бывать, вот те крест, — Ярослав тут же перекрестился на икону, после чего смачно сплюнул на пол, показав, тем самым, своё отношение к смоленскому князю, демонстративно обводя взглядом присутствующих, дескать кто посмеет ему возразить.

— Славно сказано! Всё верно стрый сказал! — чуть ли не в унисон донеслось от Константиновичей.

— Кто ещё как мыслит? — недовольно сморщив лицо, спросил великий князь, нарочитая лёгкость и необдуманность в словах князей ему не понравилась.

— У меня веры к словам этого князя не больше, чем к посулам хана Батыя, — подал голос воевода Пётр Ослядукович — Хотел бы за землю Русскую постоять, то просто привёл бы сюда свои рати, без лишних слов и странных грамоток.

— Не странных грамоток, воевода, а срамных, — с удовольствие дополнил слова воеводы Мстислав Юрьевич.

— Князь Всеволод, — обратился великий князь к старшему сыну, — не желаешь слова молвить?

— А что тут можно молвить? Уже до меня всё верно сказали. Помогать смоленский самозванец не хочет, а потому над нами изгаляется, унизить жаждет, чтобы мы на коленях пред ним ползали. А Владимир будет злорадствовать на сие непотребство глядечи, а в итоге откажет. Только опозоримся. Ведь год минул, а Владимир до сих пор Александра Ярославича в полоне держит, дескать, некогда ему, всё завтраками князя Переяславльского кормит. Братьёв своих кого живота лишил, кого изгоем сделал. Как такому человеку доверять?

Ярослав Всеволодич, услышав от сыновца такие слова по отношению к своему личному ненавистнику, от удовольствия даже закряхтел.

— От других князей подмоги не будет? — спросил Юрия Всеволодича воевода Дорож.

— Какие другие? — хмыкнув, ответил великий князь. — У Михаила Черниговского у самого на шее несколько туменов висит. Ринется к нам на помощь, выведет войска из города — так монголы Чернигов без боя возьмут. А потом ещё и в спину ему успеют ударить. Не лезут пока к нему нехристи, пасутся мирно у границ его княжества, и он в ответ тихо сидит. Действует по народной мудрости: «не буди лихо, пока оно тихо». И даже если он сейчас к нам на подмогу выступит, чего нет, и не будет, всё одно опоздает, придёт на пепелище.

— А ты воевода, что примыслил? — спросил Юрий Всеволодич у Жирослава Михайловича.

— Не знаю, княже, что и ответить. Уж больно ловок и хитёр смоленский князь. Думаю я, что если даже супротив монголов мы и устоим, то так ослабнем, что нас голыми руками брать можно будет! Тот же князь, или как его теперь называть — государь? Владимир не применёт этим воспользоваться. Что так, что этак — всё одно неладно выходит. Но уж всяко лучше быть под Владимиром Смоленским, чем под Батыем! Отличие меж ними будет такое же, как между жизнью и смертью. Тут тебе, великий князь, решать и ответ пред Богом держать, а я, твой старый гридень, что мне прикажешь, то и исполню.

— А вы, думцы мои, что присоветуете? — Юрий Всеволодич обратил своё внимание на шушукающихся и ёрзающих на дальних лавках богато разодетых бояр. Переглянувшись с соседями, и обменявшись с ними согласными кивками и подмигиваниями, с места встал и поклонился князю боярин Данислав.

— Мыслим мы, великий князь, — Данислав бросил взгляд на бояр, ища у них поддержки, и дождавшись их кивков, продолжил начатую речь. — Не гневись токмо на нас, Юрий Всеволодич, мы только как лучше для землицы Русской тщания имеем …

— Знаем мы ваши радения, как свою калиту набить, — почуяв неладное в голосе боярина пробурчал себе под нос Ярослав Всеволодич, но так, что его слова все услышали.

— … днём и ночью молимся о славе и величие земли Русской, о тебе, Юрий Всеволодич, заступнике нашем, — Данислав всё тянул кота за одно место, никак не решаясь сказать главное.

— Что ты там всё лебезишь, — не выдержал Ярослав Всеволодич, — говори как есть!

Боярин, выпустивши из лёгких воздух, затравлено поглядывая на князей, ответил.

— Договариваться вам как — то надо с князем Владимиром Смоленским. Чай за ним ныне не только Смоленск, но и Новгород с Полоцком и Волынью. Силища ратная у него скопилась поболее нашей! А то, как бы не вышло так, что и мы все сгинем, и землю нашу от разорения не защитим.

— Вам что, бояре, не ясно сказано было, — взъярился младший сын великого князя Мстислав, — смолянин такие условия выставил, чтобы мы и не помыслили их принять и о помощи просить. А если мы согласимся с его грамоткой, то он над нами посмеётся как над юродивыми, покрутит пальцем у виска, и откажет. Опозорить род нашего Гнезда хотите, скоморохами нас выставить?

— Но если всё же …, — не сдавался Данислав, при молчаливом одобрении своих коллег.

— Святой отче, чего воды в рот набрал? — Ярослав Всеволодич, желая заткнуть начавших раздражать его бояр, решил обратить всеобщее внимание на молчавшего до того седобородого епископа. Ведь, насколько знал Переяславльский князь, епископ Владимирский и Суздальский Митрофан не раз прилюдно клял смоленского узурпатора, уж он — то точно охолонёт раздухарившихся бояр. Владыка же, заметив, что все взгляды устремлены на него, обхватив двумя руками крест, висящий на животе, и чуть дребезжащим голосом ответил.

— Не устоим мы противу силы диаволой, ибо мало в нас веры. А потому, дети мои, надо добро церковное и христианские святыни, а тако же отцов церкви православной от поганых спасать, и пока есть возможность свозить их в те же Новгород или Смоленск, Бог даст, выдохнутся нехристи, так далече не дойдут.

Ярослав Всеволодич услышав слова епископа, загоготал, как стоялый жеребец. Хотел было за меч схватиться, пошарив рукой и не найдя его на привычном месте, в очередной раз сплюнув, обозвал епископа церковной крысой, и демонстративно от него отвернулся, обратившись к брату.

— Гони ты отседова этого аспида! Добро своё, да поповские хари в ризы златые разодетые, он спасать надумал у смоленской собаки! Не Митрофан ли, ещё недавно, Владимира Смоленского не иначе как братоубивцем Каином именовал и Антихристом? А как монголы за жопу схватили — то Каин, иудово семя, у тебя сразу в Христоспасителя обратился!

Епископ, насупившись, молчал. Слово взял великий князь Владимиро — Суздальский.

— Я, братия, согласен пред Владимиром на колени встать, и дружины все свои под его руку отдать, — слова Юрия Всеволодича прозвучали как гром среди ясного неба, — лишь бы он беду от земли нашей отвёл. Но боюсь, не будет ныне с того толка. На нас обрушилось 12 туменов, в каждом по 10 тыс. всадников, разделились они на три «руки». Две «руки» взяли Рязань, ныне, верно, Москву разоряют, несколько тысяч идёт востока, по Волге, сейчас они, верно уж под Нижним Новгородом. А третья рука в степях сторожит. Да такую силищу сам Диавол не остановит!

Потрясённые услышанным, все молчали. Никто из присутствующих не предполагал, что монголов окажется ТАК много.

— А не лжу ли голимую они говорят, уж очень большое у Батыя войско выходит, — с сомнением почесав подбородок, спросил отца Всеволод.

— Татарского тысяцкого полонили и допрашивали. У моих заплечных дел мастеров лжу говорить не получится. Полоняник даже имена всех туменных ханов назвал, они у меня записаны, да что толку их перечислять? Погибель всей земле Русской нагрянула …

— Не верю я, — не сдавался Ярослав Всеволодич, — они, нехристи и считать, поди, правильно не умеют.

— С чем ты споришь, брате, — сказал Юрий Всеволодич голосом, в коем чуть ли не предсмертная тоска послышалась. — Ведь не хуже меня вы все знаете, что почти все Восходние страны монголами захвачены. Сами мне рассказывали, что половцы, в первых рядах у монголов дерутся. А они, ещё раз повторяю, половину Мира уже захватили, и сколько народов они себе, подобно половцам, на службу поставили? Так что, всё один к одному сходится, не врёт басурманский тысяцкий.

Все присутствующие сбледнули лицом, даже бояре перестали на лавках шевелиться.

— Что замолкли, говоруны? — продолжал вещать замогильным голосом Юрий Всеволодич. — На Владимир надвигается Орда втрое большая, чем число живущих в столице, про соотношение ордынских и наших воев я лучше умолчу.

Никто не реагировал на слова Юрия Всеволодича. Даже непоседливый Переяславльский князь замер, рухнувши на лавку каменным изваянием.

— Ну, так что мы ответим князю — государю али самозванцу Владимиру? Как большинство на нашем княжеском вече решит, так и будет! — Юрий Всеволодич громко хлопнул ладонями об свои коленки. — Ну, смелее, говорите по одному! Просим помощи и отдаём свои дружины Владимиру или одни, без смолян, костьми ложимся, смертный бой приняв?! А может, куда от напасти бежать удумали. Ну, смелее, жду …

В покоях установилась гнетущая тишина. На плечи князей давила громадная ответственность.

И тут, как в сказке, скрипнула дверь, на пороге стоял живой князь Александр Ярославич, собственной персоной. Епископ Митрофан его издали даже перекрестил, приняв князя за приведение. Первым вышел из ступора Ярослав Всеволодич, кинувшись обнимать сына. Примеру Переяславльского князя последовали остальные князья, а бояре, пользуясь возникшей сумятицей, принялись шёпотом промеж себя обсуждать, куда лучше сбежать от надвигающихся монголов — в Смоленск, Новгород или может лучше сразу на Волынь с Галичем.

— Князья и бояре, — вдруг раздался голос Александра, сумевшего вывернуться из крепких мужских объятий, — у меня вести для вас от Смоленского государя. Присядьте все назад на лавки, мне так легче говорить будет.

Долго уговаривать никого не пришлось, через несколько секунд все внимали словам Александра Ярославича.

— Как видите, государь Владимир Изяславич, выпустил меня через год, как и обещал, а вместо выкупа, службу, на благо земли Русской, предложил сослужить.

— Какую? — с подозрением спросил Ярослав Всеволодич.

— Донести до всех вас, а прежде всего до тебя Юрий Всеволодич, его предложение. Мы должны сесть в оборону во Владимире и дожидаться прихода его ратей из Можайска.

— Го — су — дарь, — произнёс по слогам, скривившийся как от зубной боли Ярослав Всеволодич. — Так ты его теперь, сыне, величаешь?

— Ни я один, — с вызовом ответил Александр, — в его государстве все так его именуют. А по мне, как его не называй, лишь бы помог нам от монголов отбиться!

— А ты, сыновец, случаем ему на верность не присягал, — спросил Юрий Всеволодич, — а то он нас своими подручными князьями сделать вознамерился. Без этого помочь отказывается …

— Владимир Изяславич мне об отписанной вам грамоте рассказал. Отправивши течца, он понял, что пока вы ему на эту грамоту что — либо ответите, если вообще ответите, то уже поздно будет. Для всей Владимиро — Суздальской Руси поздно будет!

— То есть, становиться его подручными князьями, и отдавать ему в подчинение наши дружины, он от нас такого больше не требует? — уточнил великий князь.

— Да! Владимир Изяславич сказал мне, что время сейчас дорого, и всё это лишнее. Достаточно будет, если вы его просьбу выполните. А она такова: в чистое поле с монголами ратиться не выходить, а сидеть в осаде, в стольном Владимире. Вот и всё!

— А знает ли новый госУдарь, — Юрий Всеволодич нарочно выделил это слово, ну не нравилось оно ему, особенно как приложение к титулу Смоленского князя. — Что Москву зорит шесть — семь туменов, это не меньше шестидесяти тысяч монголов?

— Предполагает, — с нарочитым спокойствием и без тени удивления в голосе ответил Александр. — Он ещё осенью мне рассказывал, что монголов на Русь должно прийти больше 100 тыс., а потому заранее готовился их встречать. На востоке своего государства он все крепости обновил, разместил там пушки.

— И он мыслит, что одолеет супостата? — недоверчиво спросил князь Всеволод.

— Ну, во все свои приготовления он меня не посвящал. Он рассчитывает продержаться до весны, и, кстати, нас о том же просит. Потом уже, по его словам, монголы от бескормицы и голода сами будут стремиться в степь удрать. Так как все свои припасы подъедят, да и то, что у нас найдут им на такую ораву, край, если только до начала весны хватит. Потом, по словам государя, монголы по — любому в степь уйдут, табуны свои откармливать.

В очередной раз в покоях великого князя воцарилось молчание, все осмысливали сказанное Александром. Но в этот раз люди заметно преобразились, былое отчаяние исчезло, прежде хмурые лица осветились лучиками надежды на спасение.

— Ещё он просил передать, — Александр то и дело потирал слипающиеся от усталости глаза. — Что для сохранения жизней люда православного, всех не связанных с ратной службой надо бы вывести из Владимира. Если монголы город всё же возьмут — меньше народа погибнет, а во — вторых, продовольствия в городе на больший срок хватит, воины не будут голодать, меньше будут за семьи свои переживать, а значит, лучше сражаться с ворогом будут.

— Во — во! — оживился епископ. — Это слова истинного христианнейшего государя Российского. Зачем невинную кровь проливать, если есть возможность уберечь не ратный люд? Женщины, дети, священники и монахи, попы и иной церковный клир — ни разу в руках оружие не держали, так какой от них прок в осаде будет? Никакого! Токмо будут худо делать, воинов своих же объедать! А государь Владимир Изяславич не говорил тебе, княже, что помимо душ людских, из осадных городов надо и добро церковное, да и мирское в безопасные места вывозить? — с надеждой в голосе спросил епископ.

Александр не успел ответить, как разговор вступил Ярослав Всеволодич.

— Христом Богом прошу, брате, — взмолился буквально свирепеющий на глазах князь. — Выгони ты этого брехуна старого, не дай мне грех на душу взять, иначе, если он свою тявку не закроет, я его на месте прибью!

— Немочно мне вас более слушать! — возмущённый столь непочтительными словами епископ, решительно встал и направился к двери, приоткрыв её, но резко остановившись на выходе, он гневно произнёс. — А на тебя, князь Переяславльский, я пожалуюсь митрополиту Киевскому, чтобы он тебя, как главного еретика и греховодника, не жалеющего христианский православный люд, от церкви отлучил! — и дверь громко захлопнулась.

— Баба с возу — кобыле легче! — прокомментировал уход епископа Александр, присказкой подслушанной у Владимира.

И тут все разом вдруг засмеялись, отпустило невероятное нервное напряжение, бояре хватались за животы, хлопали друг друга по плечам, ползали на коленях, утирали слёзы с раскрасневшихся щёк, да и князья с воеводами от них не отставали. Ярослав Всеволодич, чуть успокоившись, расцеловал сына в обе щёки.

— Порадовал старика, сыне!

— То не мои слова, их я от государя услыхал!

Ярослав так сморщил лицо, как будто только что съел тухлого мяса.

Но, как оказалось впоследствии, суздальские князья решили действовать по — другому, выработав новый план. Оборонять Владимир оставили сильно измельчавшую в результате всем известных событий под Новгородом и набранную практически с нуля, но так и не восстановленную в своей первоначальной численности Переяславльскую дружину Ярослава Всеволодича с ним же во главе, и ещё несколько князей оставили в городе — Александра и двух сыновей Юрия. А великий князь Юрий Всеволодич, как и в кондовой версии истории, побежал к Мологе, по пути, подобно лавине уводя вместе с собой на север Ростовских, Ярославских, Угличских и других князей вместе с их дружинами, оставляя и ослабляя гарнизоны этих городов.

Князья посчитали неверным полагаться на слова смоленского государя. Они решили взять своё хитростью и подойти к Владимиру после битвы монголов со смолянами, чтобы загрести, так сказать, жар чужими руками. Или попросту говоря помериться силой с крайне ослабленным после побоища победителем — будь то смоляне или монголы. Но эти коварные планы, так только планами и остались, всё неожиданно для всех пошло совсем по — другому сценарию …

Глава 3

По пути на Москву метелями то и дело заносило дороги, облепляя возы белым, морозным покрывалом, а порывы ветра швыряли в лица людей охапки колючего снега. Дыхание тысяч пехотинцев и лошадей создавали вокруг марширующих колонн мглу, состоящую из тёплого пара, отчего движущиеся в центре колонн едва различали деревья обступавшие дорогу.

Еженощно разбивался лагерь, освещаемый установленными на повозках прожекторами. Свистящий ветер задувал сыпавшийся с чёрного ночного неба снег под пологи армейских войлочных палаток.

Несмотря на усталость, закутавшись в шубы, я подолгу не мог заснуть, всматриваясь во тьму. Что ждёт меня впереди? Победа или разгром? Жизнь или смерть? Хоть я и осознавал, что основная масса монгольской конницы — это всего лишь плохо доспешные степняки, но их было очень много, и заслужили они уж слишком грозную славу. Вот эти моменты и смущали меня, хотя разумом я понимал, что у нас имеются весьма неплохие шансы одолеть ордынцев. Потом вспоминал, что половина войска не имеет боевого опыта, а полки Новгородской области так и вообще слишком скороспелые, да вдобавок и сильно разбавленные балтийскими народностями. Противостоящий же нам враг закалён во многих боях, яростен, вероломен и коварен, недаром их именем пугали целые народы не одно столетие. Но в чём я был уверен, так это в том, что назад, в Смоленск, нам дороги нет! Незаметно сам для себя от этих тревожных дум я всё же как — то засыпал, сказывалось, наверное, хроническое моральное и физическое переутомление, что мне на собственной шкуре регулярно доводилось испытывать последние недели или даже месяцы.

А каждое утро, ещё в непроглядную темень, полог шатра откидывался, входили телохранители с подносами заставленными едой, зажигались свечи, а над всем лагерем раздавались громкие звуки утренней побудки.

Разорённая Москва представляла из себя сплошное пепелище, с вкраплениями частично уцелевших крепостных стен и земляных валов. Среди развалин и остов домов в беспорядке валялись застывшие на морозе полуголые, с жестокостью колотые и рубленые тела сотен и сотен московлян.

Монгольская армия целую неделю запасалась фуражом и провиантом в районе Москвы и Коломны, об этом со всей наглядностью свидетельствовали разграбленные и пожжённые окрестные монастыри и сёла.

— Монголы грабили убитых, большинство в одном исподнем валяется! — сделал вполне обоснованное предположение командир 4–го корпуса Мечеслав.

— Выдели часть войск, не занятых сооружением лагеря, пускай покойников соберут и похоронят. — Произнёс я продрогшим то ли от мороза, то ли от увиденного, голосом.

— Слушаюсь! — и тут же поскакал отдавать распоряжения.

— Невзор! Когда, наконец, вы найдёте и допросите очевидцев? Нам ныне полезна любая, даже самая ничтожная информация.

— Разъезды ратьеров уже ищут местных выживших, как в Москве, так и в округе, государь.

Поспешно введённые в разрушенный город рати повсюду собирали тела, разбирали завалы, извлекая останки погибших, отвозили на санях и закапывали их за городскими стенами. Погребение происходило в отрытых на скорую руку «братских могилах» под унывное, заупокойное пение полковых капелланов. Я, в это время, находясь в штабной палатке, со всей внимательностью выслушал доклад, составленный со слов очевидцев, повествующий о произошедших здесь недавних трагических событиях.

Выяснилось, что молодой московский князь Владимир Юрьевич попал в плен к ордынцам. Воевода Филипп Нянька, командующий обороной города, полёг вместе со всей своей дружиной. Также, со слов десятка найденных свидетелей, стало известно, что при штурме города монголы активно использовали метательные машины, которые швыряли в город камни и горшки с зажигательной смесью.

С датами произошедших событий, тоже удалось определиться. 16 января 1238 г. монголы по льду Москва — реки подошли к стенам Москвы, а уже 20 января 1238 г. войско Бату — хана захватило город. Я тут же сопоставил эти новые и ранее полученные сведения, прикидывая действия монголов на перспективу. От Москвы до Владимира по руслу Клязьмы примерно 200 км, которые монгольская армия не могла преодолеть менее чем за 14–15 дней. Как уже удалось достоверно установить, по отрезкам пути преодолённых ордынцами от Рязани до Коломны и от Коломны до Москвы, монголы двигались со скоростью в среднем по 10–15 км в сутки. Поэтому, появление вражеского авангарда под стенами Владимира следует ожидать уже в первых числах февраля, основные же монгольские части подойдут ещё позже. Отсюда, со всей очевидностью следовало, что нам надо поспешать…

Из Смоленска пришло давно ожидаемое радостное событие. Государыня Параскева Брячиславна родила сына, названного, по заранее достигнутой между нами договорённости, Всеславом. В этот день растянутые на марше на 60–70 км. войска 3–го и 4–го корпусов потчивались особенно вкусно и обильно. Но никаких незапланированных остановок с пьянками и гулянками не было и в помине, все, всё понимали.

На следующий день, не прошло и часа с момента побудки, как войска позавтракали, свернули походный лагерь и по хорошо утоптанной дороги устремились на север, к реке Клязьма. В каждом покинутом лагере я оставлял роту временно мобилизованных из числа посошно — городовых полков. Они должны были с помощью оставленных на месте разбивки лагеря кольев, связанных в «ежи» и установленных на опасных, открытых участках, создать долговременную базу, прикрывающую линию коммуникаций между продовольственными складами Можайского уезда и удаляющейся на северо — восток армией.

С ночи мороз усилился, от лошадей валил пар. Чёрные шлемы пехотинцев заиндевели на морозе, приобретя белёсый оттенок. Первые лучи восходящего бледно — розового солнца, пробиваясь сквозь мрачные верхушки елового леса, стали робко поигрывать, озаряя своим светом длинные ряды колышущихся, поднятых к верху копий.

Дорога, соединяющая Москва — реку и Клязьму проходила по большей части через густые леса, стискивающие по бокам наши рати, растягивая их в длинную, многокилометровую змею.

Пешие колонны двигались со скоростью 3 км. в час, проходя в среднем 20 км. в день. При форсированном марше, который в особых случаях у нас тоже практиковался, можно было проходить за сутки и в два раза большие расстояния, но такой темп при частом его применении сильно изматывал войска. Через каждые полчаса движения колонны останавливались на 5–ти минутный перерыв. Преодолев половину суточной нормы дистанции, устраивался полутора часовой обеденный привал. Благодаря обеспеченности войск полевыми передвижными ротными кухнями и даже хлебопекарнями, войска обходились без разведения костров для готовки пищи.

Всего в походе, с учётом отдельного корпуса, действующего на востоке, участвовало 63 полка. Ещё два полка по — батальонно были расквартированы в Балтийской области и в Финляндии, случись что, им на помощь должны были выступить городские полки незадействованные в этой операции. На каждый полк приходилось около 100 обозных саней, в общей сложности это 6,5 тыс. саней и 13 тыс. обозных лошадей. Но в пути мы ежедневно подновляли и добавляли перевозимое обозом продовольствие. На местные ресурсы, которые можно было бы попытаться добыть в дороге, я совсем не рассчитывал. Поэтому весь 1237 год на восточной границе княжества оборудовались и наполнялись военные магазины. С продовольственных складов Можайска и близлежащих городков — Берестов, Искона, Загорье, Числов, Добрятино, расположенных в долине Москва — реки, а также Волоколамска, ежедневно курсировали между этими базами снабжения и вышедшей в поход армией многочисленные санные подводы с припасами. К войску ежедневно спешили гружённые под завязку сани и возки на полозьях, а перегрузив в лагере или на армейский обоз свою поклажу, они не задерживаясь ни на минуту, отправлялись в обратный путь, чтобы вскоре вновь явиться к войску со своим грузом. В свою очередь эти склады в Подмосковных, если можно так назвать, городках, пополнялись смоленскими купцами, заключившими выгодные договора с ГВУ на поставку продовольствия (мука, крупа, горох, сало, мясо, соль, масло и др.), конского корма и обмундирования.

А вечером, уже впотьмах, авангардные рати разбивали на берегу Клязьмы полевой лагерь. Им в этом активную, даже можно сказать определяющую и направляющую помощь, оказывал «стройбат». Подразделения строительных войск на марше всегда шествовали во главе войск, сразу за конным дозором, они, при необходимости прокладывая дорогу, и наводили переправы. Затем все ужинали сытным варевом из полевых кухонь. На всё про всё уходило времени около 3–х часов. В это время арьергард — 1–й и 2–й корпуса, выдвинувшиеся с Волоколамска, придерживаясь берегов рек Маглуша и Истра, сильно отставал, находясь на расстоянии многодневного перехода от головных частей. Между двумя группами войск двигались рати обслуживающие передвижной, хорошо укреплённый «гуляй — город». Рядом с обозами шли непрофессиональные городские полки и мобилизованные крестьяне, ранее проходившие службу по призыву, но отчисленные в запас. Эти посошно — городовые полки планировалось использовать в статичной обороне и в качестве гарнизонных войск. К ним же присоединили 4 тыс. ратьеров и часть конной артиллерии с 12–ти фунтовыми бронзовыми единорогами.

Кавалерия должна будет совершить обходной манёвр и выйти в тылы ордынским войскам, находящимся под Владимиром. С собой мы забирали всего полторы тысячи ратьеров, включая и мою сотню телохранителей.

— Местные проводники помогут избегать встреч с монголами и покажут дорогу, — наставлял я Злыдаря и командиров эскадронов. — Вы должны выйти к Клязьме, много восточнее города. Затем решительно атаковать монголов и отступить на Суздаль! Кстати, имейте в виду, в Суздале может быть отряд ордынцев, поэтому действовать осторожно и в нужный момент, повторюсь, решительно! — с немым вопросом во взгляде посмотрел на командующего сводными отрядами ратьеров Злыдаря, — всё ли понятно, воевода?

— Если нас обнаружат раньше времени, как действовать? — чуть подумав, спросил он.

— Всё равно по плану. Само собой разумеется, попытаться поймать вражеских доглядчиков. И главное старайтесь регулярно поддерживать связь со мной через вестовых.

Мы ещё где — то около часа обсуждали тактику дальнейших действий ратьеров, пока я, наконец, не услышал:

— Всё ясно, государь! Вопросов больше не имею!

Впереди пехоты, на много километров опережая авангард и по возможности рыся по флангам, барражировали сильно поредевшие конные разъезды ратьеров, нёсших дозорную службу. Также отдельные конные десятки боярской конницы действовали, на всякий пожарный, в нашем глубоком тылу, в том числе охраняя линию продовольственных поставок, ведущую от Можайских складов. Вот от этих тыловых конных отрядов вечером ко мне на Клязьму прибыли вестовые со срочными новостями.

Оказалось, что сегодня в полдень к югу от Москвы объявился крупный полуторатысячный отряд во главе с Евпатием, по прозвищу Коловрат. О таком деятеле кое — что я знал! Помнится, он развернул против монголов самую настоящую партизанскую войну, совершая неожиданные, дерзкие наскоки и устраивая засады. Некоторое время отсиживался в глухих лесных чащобах и снова принимался за дело — истребляя монголов и нанося им ощутимые потери. Евпатий Коловрат прекрасно наладил разведку, всегда знал о местоположении ордынских отрядов, с маниакальным упорством продолжая наносить удар за ударом по захватчикам. В конце концов монголы окружили Коловрата, загнав того с жалкими остатками рязанцев на болото. Там и окончательно уничтожили славный партизанский отряд, применив при этом камнеметные машины!

И что прикажите делать с этим товарищем? Не понятно! Если он человек управляемый, способный соблюдать субординацию и подчиняться — отлично, тогда его можно использовать по назначению! А если у него сорвало крышу, и он превратился в безбашенного отморозка, берсеркера, то, что тогда?

— Пригласите ко мне этого боярина — воеводу. Мы с ним должны переговорить, — после некоторых раздумий сообщил вестовому воеводы 1–го корпуса Клоча, двигающегося в арьергарде замыкающим.

— Слушаюсь! Если он откажется, как с ним и его отрядом поступить?

— Да никак! Они в любом случае сюда заявились не по нашу душу, целенаправленно вредить нам рязанцы, думаю, не будут.

На следующее утро состоялся весьма тяжёлый разговор с предводителем отряда. В лагерь он прибыл с пятью сотнями конных дружинников, хорошо вооружённых и облачённых в кованые доспехи. В лагерь их не пустили, но всех покормили. Сытно позавтракав с дороги из полевой кухни, одного Евпатия сопроводили до нашей штабной палатки, где кроме меня присутствовали два корпусных воеводы и отделение телохранителей.

— Будь здрав, княже, — слегка склонил буйну-голову Евпатий. Молодой ещё мужчина, в расцвете сил.

— И тебе здравствовать, воевода, присаживайся к нам за стол. Мои рати уже начали сниматься с лагеря, поэтому и нам надо поспешить, перейдём сразу к делу!

Дождавшись одобрительного кивка рязанского боярина, я продолжил.

— Больше тысячи пешцев в твоём отряде, я так понимаю рязанцы, а три сотни конных черниговцы? Ещё две сотни конных рязанцы?

— Тебе князь верно донесли.

Разговаривал Евпатий со мной, что называется через губу, даже не скрывая своего презрительного отношения.

— Ты как с государём говоришь, червь? — не выдержав, взвился командир 3–го корпуса Аржанин, остальные присутствующие за столом тоже испепеляли рязанца до невозможности злыми взглядами. Телохранители с давно оголённым орудием искоса поглядывали на меня, готовые в сей миг выполнить любой приказ.

— А как мне разговаривать с мунгальскими союзниками? — в ответ окрысился Евпатий, вставая со стула. — Вы мне говорите, что ваша ратная сила идёт против мунгалов, а я вам не особо верю! Откуда мне знать, что вы задумали? Может, идёте мунгалам подсоблять брать на копьё Залесские города?

— Успокойтесь оба! — я пристукнул ладонью по столу. — Сядьте за стол!

Аржанин уселся сразу, Евпатий ещё постоял несколько секунд, но переборов себя всё — таки «приземлился».

— У нас, Евпатий, общий враг и не дело меж собою свары учинять! — заговорил я примиряющим тоном.

— А если мунгалы вам враги, то почему токмо сейчас исполчились? Почему на помощь Рязани не пришли? — зло прищурил глаза Коловрат.

— Тебе, боярин правду сказать или соврать? — с ироничной улыбкой спросил я.

— Хм…, — хмыкнул боярин, но не слова не говоря вновь уставился мне в глаза.

— Тогда слушай! Осенью, у рязанского пограничья, на реке Воронеж были собраны все ордынские силы, пришедшие в половецкие степи — около 120 тысяч всадников, — ради благого дела — поиска взаимопонимания и установления доверия, пришлось немного Евпатию привирать.

Евпатий недоверчиво сморщил лицо.

— Сейчас эти силы раздёрганы. Один или два тумена идут на Русь по руслу Волги из Булгарии, три — четыре тумена остались вблизи той же реки Воронеж. Хоть эти тумены и слабые, по сравнению с ударными частями, с обозом и множеством женщин, детей, ушедших в поход вместе с мужьями. Но и этих сил вполне хватит, чтобы стеречь недобитых в степи половцев и контролировать южно — русские княжества от агрессивных действий в свой адрес. Я ясно выражаюсь?

— Мудрёно, но понятно. Агрессивные действия переводятся на русский язык как «враждебные» так ведь?

— Да. Ударная группа, главные монгольские силы в составе семи туменов, это, напомню, семьдесят тысяч всадников, вторглись в Рязань, а сейчас и в Залесье. А теперь, Евпатий, подумай, что было бы, если бы смоленские рати со всеми своими силами пришли бы на помощь Рязани?

— Если твои сведения верны, то вам пришлось бы драться не с семью десятками тысяч, а с сотней тысяч и ещё двумя десятками тысяч степняков.

— Вот ты сам и ответил на свой вопрос, почему мы не пришли на помощь к рязанцам.

Евпатий хотел было что — то сказать, но жестом руки я его остановил.

— К тому же есть ещё обстоятельства. Если бы только суздальские и рязанские князья согласились бы отдать мне верховодство над своими пешими ратями и дружинами, и к нам бы ещё присоединился Михаил Всеволодич, то, видит Бог, — при этих словах я перекрестился, — я рискнул бы выступить против монголов, встретив их ещё под Рязанью. При разрозненном, несогласованном командовании случилась бы вторая Калка. Но моих тайных послов никто и слушать не стал, ведь я для суздальских и рязанских князей был Антихристом, в лучшем случае новым Святополком Окаянным. А вот Михаил Всеволодович…

— Да какой там Михаил Всеволодович! — махнул рукой Евпатий. — Он такой же странный монгольский союзник, как и ты. Я так понял, что вы оба союзники с монголами только на словах, а не на деле? — спросил Евпатий, я молча кивнул.

— Тогда почему ты, княже, снялся со всеми своими силами супротив мунгалов, а Михаил Всеволодич продолжает сидеть в Киеве? Он отдал мне, с большой неохотой, только три сотни конных дружинников, а ведь у него есть многотысячная опытная боевая дружина!?

— Я уже отписал Михаилу Всеволодовичу с тем, чтобы он ударил по ордынским становищам расположившимся у его восточной границы. В тех трёх — четырёх степных туменах, по нашим сведениям, вообще нет тяжёлой конницы, только лёгкая. Поэтому, для южно — русской дружины, как враг и противник, эти монголы придутся вполне себе по зубам. Послушает ли меня Михаил или проигнорирует — вот в чём вопрос!

— Понял тебя князь, — тяжело вздохнул Евпатий, — наверное, я тебе поверил, да и какой смысл тебе мне врать? Перебить весь мой отряд при желании вы уже давно могли бы. Но если ты не убоялся семи десятков тысяч, неужели ещё добавки в виде четырёх — пяти, как ты говоришь слабых, легкоконных туменов, ты испужался?

Я хмыкнул. Но не рассказывать же Евпатию о втором дне, наличествующем в моих планах! А они, эти тайные планы, для всякого искушённого человека уже сейчас становятся, вполне очевидны — при помощи монголов разбить рязанские и суздальские военные силы, с тем, чтобы, малой кровью, присоединить к Смоленску обезоруженные княжества, а потом уже, один на один, разобраться с потрёпанными в боях монголами.

— Ну, во — первых, количество воинов в этих ударных туменах, после Рязани и Коломны, поуменьшилось. Думаю, численность ударной монгольской группировки сократилась как минимум тысяч на десять. Во — вторых, мои войска совершенно не обучены воевать против опытной и сильной конницы на огромных, открытых пространствах лесостепи. Это целая отдельная ратная наука!

Как ни странно, но и в этих своих словах я не шёл против истины. Находись Рязань в лесных краях, а не в открытой со всех сторон для конницы противника лесостепи, то я, скорее всего, попытался бы перехватить монголов во время осады Рязани. Впоследствии присоединить к себе ослабленное княжество будет лишь вопросом техники. Со суздальцами можно потом «по — свойски» разобраться, тоже, особого труда не составит. Да, при таком варианте смоленские ратники прольют куда как больше своей крови, но зато не будут полностью сожжены и вырезаны целые русские города.

Задумавшись на мгновенье, Евпатий был вынужден со мной согласиться. Кому как не ему, настоящему русскому витязю, всю жизнь прожившему и провоевавшему на южном порубежье было не знать о имеющейся разнице между лесом и степью в особенностях ведения боя, построения ратей, своей специфике передвижения войск, особенностями снабжения продовольствием и многим другим мелочами. Также Евпатий знал, что мелочей в военном деле не бывает, тот «слепец» или «дурак» кто не замечает эти мелочи, потом расплачивается проигранными битвы и войнами. А затем, поразмыслив, он неожиданно даже, наверное, для самого себя заявил:

— Выходит, что кругом ты прав, княже, но мне оттого не легче! Ты просто не видел, что мунгалы сотворили с моей Рязанью! Дай моей конной полутысячи пройти вперёд, мы двигаемся быстрее твоей пехоты, а рязанских охочих людей можешь забрать себе. Мы же, с черниговскими и рязанскими конниками уйдём в отрыв, и будем кусать монголов в спину. Опять же, ныне осаждённым Залесским градам окажем хоть какую помощь.

Я отрицательно покачал головой.

— У меня есть планы, как полностью уничтожить вторгнувшихся в русские пределы монголов и ты, своими действиями, можешь мне невольно создать помехи.

— Чем же я тебе, княже, могу помешать? Тем, что число монголов поубавлю? — искренне удивился Евпатий.

— Неожиданное нападение, знаешь, что это такое?

— Да, конечно.

— Вот и я хочу монголов застать врасплох, тем самым нанеся им максимальный урон. Они пока обо мне скорее всего ничего не знают, хотя может и знают, но до поры до времени не обращают внимания, поставив перед собой пока другие цели, а может считают, что я решил прибрать к своим рукам захваченные ими города, кто знает наверняка? Но вот если ты начнёшь тревожить их тылы — то тогда, гоняясь за тобой, монголы совершенно точно обнаружат моё войско, что позволит им лучше изготовиться к битве. Это для меня будет не смертельно, но весьма неприятно. Мои потери возрастут, монгольские уменьшатся. А я своих людей ценю дороже золота. Поэтому, будешь со своим отрядом воевать или под моим началом или возвращайся назад, третьего тебе не дано!

Коловрат замолчал, обдумывая услышанное.

— Слёгший от недуга князь Ингварь Игоревич поручил мне настичь Батыгову Орду, соединиться с суздальскими полками и отомстить мунгалам за все их богомерзкие дела на Рязанщине, освободить взятый ими полон. Поэтому, если ты, княже, идёшь смертным боем бить мунгал, то и меня бери под свою руку! — с последними словами Коловрат вскочил на ноги, устремив на меня свой пламенеющий взгляд.

— И возьму! — я пристукнул пальцами по столу. — Но при одном условии! А именно, ты и твои люди на время похода и войны с монголами должны будут быть во всём мне послушны и покорны моей воле и воле моих воевод.

— На том крест готов целовать, княже, не сумлевайся!

— Ловлю тебя на слове, Евпатий. Ты со своими людьми в присутствии моих порученцев и полковых священников принесёшь соответствующую нашему случаю крестоцеловальную клятву.

— Согласен на всё! Что ещё от меня треба? — казалось, Евпатий был готов сорваться с места и скакать к своему лагерю прямо сейчас.

— Какие у тебя силы? — я немного остудил его порыв.

— Как ты и говорил ранее. В моём отряде, грубо говоря, 500 конных и 1000 пешцев

— Пешцев отдашь одному из моих воевод, присовокупим их к нашим городским и посошным полкам. Конный отряд во главе с тобой воевода, тоже, до поры, до времени, будет находиться при обозе.

— За что, князь!? Мы пришли убивать проклятущих мунгалов, а не за вашими спинами отсиживаться!

— Я тебе обещаю, вам ещё успеет надоесть монголов рубить. Но всему своё время! Ратьеры у меня несут дозор и разведку, они в этих делах уже хорошо настропалились. И сейчас, когда мы вышли на Клязьму не время рисковать, внося разброд и шатания в уже хорошо налаженную службу.

— Но…, — попытался протестовать Коловрат.

— Ты, если мне не изменяет память, только что обещал беспрекословно подчиняться моей воле и приказам. Или я ослышался?

— Да, князь, обещал, — с неохотой согласился рязанец.

— Тогда будь добр отвечать за свои слова. Надеюсь, что я с тобой пререкаюсь в первый и последний раз! Тебе в помощники я назначу уже ставшего знакомым тебе десятника, который вас обнаружил, вместе со всем его десятком в качестве вестовых для связи. Непосредственно подчиняться отныне будешь — Злыдарю, главнокомандующему над всеми моими ратьерами. Выполнять его приказы — как мои собственные! Всё ли тебе ясно, воевода?

— Всё понял княже.

— Тогда сейчас получишь дополнительные указания у своего командира и вместе с десятком ратьеров и полковым священником отправляйся к своим людям.

— Злыдарь, — обратился сразу к главе нашей кавалерии. — Переговори с боярином наедине в своей палатке, а мы с корпусными воеводами ещё ненамного задержимся здесь.

Арьергардный тумен хана Шейбани, родного брата Батыя, первым принял на себя удар смоленских ратей. Во время обедней трапезы Шейбани — хана встревожили шум и быстро приближающейся топот копыт. В юрту, упав на колени, заполз сотник одного из сторожевого джагуна.

— Мой хан, — возбуждённо заговорил сотник, — артаул обнаружил много войск урусов! Они идут к нам!

Хан вскочил, опрокидывая чашу с похлёбкой, направившись к сотнику.

— Что ты сказал? Какие урусы?

— На них жёлтые хламиды с чёрными крестами. Конники вооружены пороховыми трубками, вроде китайских, а пехота панцирная!

— Измилинский каган Улайтимур! — хан сразу признал смоленских урусов. — Что он тут делает? Мы ведь союзники? — недоумённо спросил хан в пустоту, затем перевёл взгляд на сотника. — Говори!

— Повелитель! — подобострастно кивнул головой сотник. — Между нашими конными дозорами завязался бой. Пролилась кровь, есть погибшие среди моих воинов.

— Смоленские урусы хотят ударить нам в спину! — зарычал Шейбани, все его сомнения были развеяны. — Мы должны атаковать этих шакалов! Урусов надо задержать, иначе мы потеряем большой обоз! Всем седлать коней! Тысяцких ко мне немедля на совет!

Первое наше боестолкновение с монголами произошло в устье реки Колокша, в тридцати километрах от Владимира. В бой вступила шедшая в авангарде 15–ая рать 3–го корпуса Аржанина, сплошь состоящая из «необстрелянных» полков — 60–го Псковского, 44–го Дорогобуж — Волынского и 59–го Торжского.

— Государь! Монголы прут! Нехристи прискакали! — привлекли моё внимание душераздирающие крики, барабанный бой и лихорадочный звон полковых труб. Накинув на плечи шубу, я быстро выпрыгнул из крытого возка.

На монголов наткнулись наши передовые разъезды, притащив на своей спине пару тысяч всадников. Но не прошло и часа, как уже, пожалуй, что целый тумен, принялся барражировать вдали, медленно растекаясь по полю.

Сразу, бросилось в глаза, что для согрева, поверх доспехов, монголы натянули на себя различное тряпьё, кто во что горазд — меха, шерстяные тулупы, или просто задубевшие на морозе шкуры животных. Это бесцветная серая масса, состоящая из тысяч всадников, планомерно и неудержимо заполняла собой всё свободное пространство. Индивидуально войны смотрелись не ахти как, но все вместе они производили на новобранцев начавших разворачиваться из походных колонн в полки крайне угнетающее впечатление.

Основная масса всадников остановилась за полкилометра от выстроившихся квадратов, благоразумно опасаясь приближаться ближе, чтобы не словить стрелу. Но некоторые «отморозки» не останавливаясь, сходу попёрли к нашему строю, что — то при этом громко крича и всячески дразня пехотинцев. Их быстро упокоили, не поддавшись на провокацию.

Ордынская конная лава вся разом сдвинулась с места. Из 10–ти тысячного тумена откололся двухтысячный отряд. Передовой отряд безбашенно попёр в лобовую атаку, а остальные восемь тысяч немного подотстали и принялись, как из пулемёта засыпать все три полка стрелами. Покрытая льдом река Клязьма и её низкие, пологие берега словно ожили, всё открытое пространство заполнилось бурным живым потоком. На белоснежное покрывало снега и льда наплывал чёрный поток монгольских полчищ.

Размазано слышался боевой клич степняков, тысячи глоток сначала выводили нечто вроде:

— Кху, кху, кху!

А потом и вовсе дико завизжали:

— Уррагх!!! — и войска почувствовали явственное дрожание земли под ногами.

Комья снега, разлетаясь из — под копыт монгольской конницы, создавали из снежной пыли и пара непроглядную пелену завесы.

У некоторых наших ратников нервы сдали, и они без приказа стали пускать в монголов стрелы и болты. Артиллерийские расчёты принялись наводить на улюлюкающих и скачущих галопом монголов пушки, чтобы угостить супостата зарядом картечи.

Полки моментально разукрасились множеством сгустков плотных белых дымов. Ордынцы из передних рядов в испуге завертели головами, вокруг них неслись визжащие, походя рассекающие плоть, чугунные шарики. 12–фунтовая артиллерия успевшая развернуться за спинами атакуемых полков начала вести навесной огонь, нагружая монгольское войско «шрапнельными» гранатами. Эти гранаты с чудовищной силой взрывались в глубоком тылу монгольских построений, прокладывая обширные кровавые просеки. До войск вместе с грохотом пушечных залпов с небольшой задержкой донеслись «терзающие душу и слух» вопли боли, страха и дикого ржания. Но когда эти звуки исходят от неприятеля, то это в некоторой степени даже ласкает слух, заставляет приободриться. При выстрелах из пушек пороховые выхлопы смешивались с тепловой волной разогретого воздуха, мигом превращающегося на морозе в пар. Пушкарей и часть войск полностью и очень быстро закрыла непроглядная завеса густого тумана.

Но и продолжающейся вестись, ни на минуту несмолкаемый огонь «вслепую» позволил нам быстро расправиться с главным передовыми подвижными силами противника. Стоящий крайним слева Торжский полк, атакуемый чуть ли не с трёх сторон находящийся в завесе дыма и в окружении крутящейся монгольской конницы, совершенно не видя, что творится вокруг, дрогнул, начал пятиться, а под напором мигом усилившейся монгольской атаки и вовсе обратился в повальное бегство.

— Государь, глянь, новоторжцы бегут! — сквозь разрывы в дыму я наконец — таки разглядел потоки бегущих.

— Внимание! — заворачивая коня налево, проорал что есть силы, — Всем ратьерам за мной, в атаку!

И все четыре сотни наличной на данный момент кавалерии, не успевая толком даже построиться, понеслись на прорвавшегося врага.

Сначала передо мной мелькали спины ратьеров, а спереди и по края врубившейся в монголов конной колонны были слышны только частые выстрелы, да фонтаны грязного снега и копоти застлали глаза. Ратьеры врезались в монгольскую кавалерию, как разгорячённый нож в масло, тяжёлыми пулями разбрасывая ордынцев по сторонам. Но словно по эстафете звуки выстрелов стали продвигаться всё ближе и ближе, а впереди уже слышались крики и лязг железа. Видать, скачущие по внешнему радиусу ратьеры успели разрядили в монголов все четыре своих пистолета.

Появилась немытая рожа в лисьем малахае и уже взведённый колесцовый пистолет был моментально разряжен выстрелом практически в упор. Монгол повалился в красный от крови и жирный от требухи снег. Там же, под копытами коней с хрипящими стонами катались быстро затихающие степняки. Скачущие рядом со мной телохранители ещё раньше отстрелялись и теперь выхватив мечи, сабли и булавы стали рубиться врукопашную. Выстрелы окончательно смолкли, лязг металла усилился, а атака нашей конницы окончательно остановилась. Продолжающие напирать монголы разрубленными куклами падали вниз. Не преуспевшие в рубке степняки стали пытаться разрывать расстояния и опять взялись за луки, стреляя из них в упор. Стрелы стали барабанить по доспехам и щитам, но при этом монгольские лучники стреляли не абы куда, а старались выискивать прорези в шлемах

А впереди вдруг появились самые настоящие азиатские рыцари — «тургауды» — из тумена кешиктэнов, личной стражи чингизидов. Прочие степняки отступали, но при этом, развернувшись в седлах, продолжали засыпать нашу кавалерию стрелами. Тургаудам в пластинчатых латах было вполне по силам смять и разметать всю нашу кавалерию. Именно для таких целей они и использовались — бросались в бой лишь в самых отчаянных и переломных ситуациях.

— Сигнальщик! Приказ всем ратьерам перезарядить пистоли!

Горн тяжело загудел.

— Государь, глянь назад, — одёрнул меня начохр Сбыслав.

22–й Усвятский полк с конной 12–ти фунтовой батареей прямо на ходу за нашими растёкшимися по полю эскадронами разворачивал заряженные картечью орудия.

— Сигнальщик! Новый приказ! Всем назад! Встанем за батареей, — последние мои слова уже адресовались Сбыславу.

Забрызганные грязью и кровью ратьеры послушно стали выходить из боя и дружно поскакали к вестовому, размахивающему моим стягом. Казалось, что прошло полдня, но битва продолжалась не более часа.

В то время как визжащая картечь устремилась навстречу тяжёлой монгольской конницы уже набравшей разгон, сотники эскадронов спешно выстраивали своих бойцов в правильные ряды и шеренги.

После первого же залпа строй монгольской гвардии ощутимо прогнулся, и значительно упала их скорость, что дало возможность пушкарям произвести ещё один залп — и тут строй тяжёлой конницы окончательно лопнул. Рухнули с разбега в снег монгольские батыры, а некогда монолитная железная лава сейчас зияла огромными прорехами.

И тут все услышали, как со стороны монгольской ставки раздался сигнал об отходе! И монголы поскакали назад галопом, со стороны казалось, что они с огромным облегчением и радостью выполняют это распоряжение своего начальства. Спокойствие ордынцы обрели, лишь отскочив на километр и укрывшись за поросшими редкой растительностью холмами.

Ядра, гранаты и картечь конной артиллерии ещё некоторое время продолжали накрывать удирающую конницу.

Обступившие телохранители, под отборный мат Сбыслава чуть не насильно выталкивают меня с конём за линию полков. И самое удивительное, что все бегуны из Торжского полка опять стоят на месте, как будто бы ничего и не случилось. Ну ладно, ещё не вечер, децимацию у нас пока не отменяли …

— Пушкарям отбой! — что есть силы закричал я, — если какой дурень выстрелит без приказа лично повешу! — окружавшие меня полковые вестовые, до того внимательно, как заворожённые, созерцающие монголов, наконец вышли из ступора и принялись дублировать мои приказы.

— Стрелы и болты тоже беречь! — добавил я, когда понял, что пушкари успокоились и без команды не пальнут. — Война ещё толком не началась, а вы, остолопы, бесполезно расстреляли десятки тысяч наконечников. Пускай эти вонючие уроды хоть скачут, хоть гугукают, вам до этого никакого дела быть не должно. Трусов, кто без приказа вздумает по монголам стрелять, я командирам разрешаю лично ссекать головы! Все слышали? А то все глухие ослушники могут прямо сейчас головы под меч подставлять!

— Так точно! — со всех сторон гаркнуло множество приободрившихся от разноса голосов.

Вот так всегда, первый блин… то есть бой комом! Слишком много в войсках необстрелянных новичков! Но, главное, монголов мы отбросили.

Отхлынувшие монголы быстро перегруппировались. Не прошло и пары часов, как на передовые полки, несмотря на огромные потери, буквально выбросилась вторая волна монголов. Упряжки конной артиллерии пришлось срочно отводить за спины пехотных подразделений. Но теперь к трём полкам принявшим бой присоединился 22–й Усвятский, а на подходе уже были перешедшие на форсированный марш 36–й Слуцкий и 52–й Холмский. Вообще 3–й корпус был одним из самых «зелёных». Из двенадцати полков его составляющих только 22–й Усвятский и 23–й Друцкий можно было с натяжкой назвать ветеранами. Вот потому — то 3–й корпус Аржанина и шёл в авангарде, так как салаг требовалось обкатать в настоящем бою.

На сей раз, ордынцы были настроены решительно, пёрли вперед, несмотря на потери. Вылетая из клубов белого дыма копья и кривые мечи татар во многих местах линии соприкосновения врубились в наши построения. Дойдя до непроходимого, на первый взгляд, стального ёжика копий выставленного пикинерами, монголы своими мощными составными луками, как из автоматов буквально изрешетили первые шеренги. Закалённые стальные наконечники их стрел сбивали с ног пикинеров, застревали в щитах и доспехах или же вовсе, прошивали на вылет не защищённые участки тела. Простым стрелкам, облачённых, в массе своей, в тегиляи с нашитыми на них железными пластинами, доставалось ещё больше! Их доспехи дырявились бронебойными стрелами, но от смертельных ранений стрелков часто уберегали поддоспешники, особенно эффективны были тегиляи стёганные жёстким конским волосом.

При этом монголы сами ежесекундно несли чудовищные потери. Залпы арбалетов сносили с коней сотни дикарей. Перед полками за доли минуты образовались непроходимые для конницы завалы из тел животных и людей. Ордынцы, понукаемые своими сотниками, стали спрыгивать с коней, сближаясь и вступая в рукопашные схватки, при этом всё также ежесекундно неся тяжелейшие потери от действий наших стрелков. И только, на отдельных участках дорвавшись до ближнего боя с пикинерами, тем самым вынудивших последних встать на ноги, монголы, таким образом, заставили «замолчать» наших стрелков, мигом лишившихся возможности ведения стрельбы по настильным траекториям.

И тут началась самая настоящая лютая сеча. Особенно досталось Торжскому полку — его выставили в центре, а три других полка зажали новоторжцев в коробочку с трёх сторон. При этом все войска были предупреждены, но если этот полк опять побежит, то стоящий с тыла резервный Усвятский полк должен будет перебить всех бегунов как бешеных собак!

Кривые мечи степных «фанатиков» мелькали в воздухе, рубя направо и налево, их перебравшиеся через завалы трупов кони вставали на дыбы, колотя передними копытами. В ответ они получали не только удары щитов по своим мордам, но и принимали на себя сокрушительные удары бердышей перевооружившихся стрелков, орудовавших из третьих и четвёртых шеренг. В пелене дыма и хаоса ничего не было видно, но с тыла звучали полковые трубы и всё новые и новые подкрепления выходили из леса и именно они наконец — то вынудили степняков начать отступать.

Понеся просто колоссальные потери, монголы не рискнули далее проверять на прочность наши только что подступившие свежие силы, предпочтя подать сигнал к общему отступлению. До моих ушей донёсся громкий звон, а затем и резкие, горловые выкрики монгольских сотников. Степная конница, словно единый живой организм, отхлынув, словно морская волна, круто повернулась и понеслась обратно, оставляя за собою устланное трупами и ещё шевелящимися раненными кроваво — белое поле.

Сразу же заработали наши лучники, посылая в спины удаляющихся монголов тысячи стрел. От этого прощального привета степняки начали выпадать с сёдел, их кони спотыкаться и биться в судорогах на снегу. Затем, когда стрельба потеряла свою эффективность, предварительно отправив раненных в обоз, я отдал приказ начать немедленно наступать по следам степняков.

Прозвучала команда «Вперёд!» и застывшие колонны пришли в движение. Пехотинцы неуклюже перелезали через поверженные конские туши, добивая сучащих копытами животных, а самые меткие стрелки выцеливали скачущих вдали всадников, продолжая сваливать своими выстрелами их наземь, чтобы уже чуть позже изрубить вражин.

Удар монголов ни на одном участке фронта не смог опрокинуть ряды пехоты. Ну что же, без малого треть полков 3–го корпуса успевших поучаствовать в бое, с достоинством выдержала первый серьёзный экзамен!

Полки, поначалу не очень уверенно, но дисциплинированно зашагали по полю боя, подёрнутому дымкой пара источавшегося из разорванных, лежащих вповалку, человеческих и конских останков. В пути то и дело попадались шугающиеся монгольские лошадки без наездников, но некоторые были с довеском в виде зацепившихся ногой за стремя всадников, медленно волочившихся по снегу.

Новобранцы, в отличие от ветеранов, то и дело хмурили носы от острого, тошнотворного запаха крови, кишок, конского пота и сгоревшего пороха. Раненных животных и монголов добивали на месте. Несмотря на имевшиеся заметные потери, я считал, что в этом первом бое достиг главного результата — полки из новобранцев, да и войско в целом наглядно убедилось, что монголы вовсе не бессмертные, а обычные двуногие твари, с которыми можно воевать, их можно убивать и самое главное — побеждать! Самооценка у всего личного состава прошедшего по этому кровавому снегу резко возросла. Все те, кто прошагал по этому «Марсову полю» с куда большей уверенностью в собственных силах, начали втягиваться в эту поистине Священную войну.

И отбросили мы степняков, надо сказать, хорошо, с большой для себя прибылью. Был захвачен большой обоз с припасами и награбленным добром. Огромные повозки, что тащили медлительные волы и верблюды, просто не поспевали за туменами и постоянно плелись в хвосте, мы на этом их и подловили!

Приблизившись к лесной опушке, что занимала вершину невысокого, обширного и достаточно пологого холма, перед нашими глазами предстала картина спешно сворачиваемого монгольского становища, более всего напоминающего разворошённый улей. Сквозь лагерь, как очумелые, проносившись с дикими криками, улепётывали всадники. В лагере царил всеобщий переполох и невероятное столпотворение.

По моему приказу выстроенные в несколько колонн рати бодро устремились к прекрасно видимой, беззащитной и такой заманчивой цели. Медлить тут было нельзя, ведь нам предоставилась возможность лишить монголов огромного числа обозов, не воспользоваться этим случаем было бы просто преступно!

Даже когда, после артиллерийского обстрела, первые колонны начали втягиваться в монгольское становище, минуя первые в беспорядке разбросанные шатры и юрты, огромное число ордынцев всё ещё не могло покинуть собственный лагерь, превратившейся для них в ловушку. Паникующие ордынцы бросались под копыта своих более удачливых сородичей, пытаясь силой завладеть четвероногим транспортом. Вокруг неосёдланных свободных лошадей среди монголов разгорались целые побоища, каждый хотел как можно быстрей вырваться отсюда.

А тем временем полковые колонны распадались на батальонные и ротные, при этом, не снижая скорости, они стремительно продвигаясь во всех направлениях, как щупальцами охватывая с каждой минутой всё большую и большую часть лагеря. Попадавшимся им на пути мечущихся в страхе степняков быстро упокоевали ударами копий и бердышей, раскраивая черепа и заливая снег алой пенящейся кровью.

В этом бурлящем лагере была собрана, казалось, вся Азия — разномастные воины, слуги, женщины, китайцы в своей специфической одежде, море юрт, степных кибиток, повозок с волами и верблюдами. Кто — то из ордынцев бежал в лес, кто — то впадал в ступор, кто — то огрызался с оружием в руках, кто — то рыдал, кто — то сдавался распластавшись на земле или приняв положение сидя и сложив руки на голову.

— Да здесь настоящий бедлам! — улыбка невольно распирала моё лицо.

— Не понял государь? — приблизился ко мне вестовой.

— Вызови сюда воеводу Аржанина! Пока путь расчищен, нужно выйти к реке Судогда и преградить монголам прямой путь на юг.

— Слушаюсь, государь!

Забегая вперёд скажу, что и этот манёвр мне тоже удался. Посланные к югу — западу части сумели оседлать стратегически важный приток Оки Поль, а затем, двигаясь по реке Сойме, они вышли к реке Судогда, также перегородив её засеками. Туда были направлены все наличные «посошные» и «городовые» рати, набранные частично из демобилизованных военнослужащих, частично из городских полков. Управляемостью на поле боя они никакой не обладали, воевать толком не умели, а потому именно их я определил на самый статичный участок нашей обороны — реки Поль и Судогда. Некоторую часть «посохи» планировал и дальше оставить в этом лагере, разбитом на расстоянии дневного перехода от Владимира. Здесь также будет частично разгружен обоз, останется и прочее не столь нужное в боях хозяйство. С собой же были взяты только оружие, боеприпасы и запас продовольствия (сухпая) на несколько суток. Все эти посошно — городовые полки от меня получили один лишь приказ — стоять насмерть и монголов ни в коем случае не пропускать. Далее, если мне будет сопутствовать удача, эти посошно — городовые рати я планировал использовать в качестве гарнизонных войск в городах Владимиро — Суздальского княжества.

Не успел я переговорить с воеводой, командующим «посошно — городовыми» ратями, спровадив часть этих войск в путь — дорожку, как к нам стали массово прибывать русские полоняники. Освободившись от верёвок рязанские, коломенские и московские полоняники радостно кричали и истово молились, обретя нежданную свободу. Зачистка шатров, юрт шла полным ходом, пленных мы не брали, уничтожая на месте всех лиц азиатской наружности. Полуголые невольники поодиночке или группами бежали, размахивая руками и при этом что — то истошно крича, прямо на надвигающиеся на них колонны русских войск. Их пропускали и не трогали, а они, словно ополоумевшие от нежданно нагрянувшей свободы не снижая скорость забега, устремлялись прямо к нашему громадному обозному хозяйству. Только там их удавалось привести малость в чувства, накормить, приодеть и отправить назад в монгольские шатры для ночёвки. Собственные армейские войлочные палатки все были наперечёт, а лишнего барахла мы с собой не возили.

Глава 4

Ушедшие в Коломну городские полки владимирцев так и не возвратились домой. Те немногие счастливчики, что всё же смогли вместе с остатками дружины вернуться в столицу, рассказали горожанам о случившемся под Коломной поражении русских ратей. Конные отряды монголов до самой Москвы преследовали разгромленного противника. На дорогах, полях, в городках и сёлах ещё долго валялись вместе с издохшими конями изрубленные тела ратников.

С того самого Чёрного дня во Владимире не умолкали полные отчаяния вопли и стенания, в каждой семье нашлось кого оплакивать, в церквях и день и ночь заунывно служили заупокойные молебны. А вскоре в столице объявились «милостиво» отпущенные ордынцами полоняники. Народ их встретил с воплями радости, быстро сменившимися на крики ужаса. Половина зрячих с отрезанными носами и губами вела по улицам обезображенных слепцов с выколотыми глазами. Окружившие этих несчастных столичные жители пытались было их расспросить, но в ответ звучала лишь непонятная гугнивая речь, словно у совсем малых детей — языки у всех отпущенных монголами полоняников оказались усечены. Приведённая в оторопь и трепет толпа горестно взвыла о мщении…

Дни летели за днями и наконец, пришёл тот зловещий день и час, когда ненавистный степной враг объявился у стен города. И теперь для всех без исключения владимирцев стало очевидно то ужасное положение, в котором они оказались. Великий князь вместе с большинством своих родичей покинул столицу, уведя с собой уцелевшие дружины и многих бояр. А городские полки пришлось формировать заново, созывая туда всех оставшихся в городе мужчин и даже стариков и женщин из числа тех кто был побойчей. Спасали положение лишь мужики окрестных пригородов, деревень и сёл, бежавшие вместе со своими семьями в столицу. Людские толпы тащили во Владимир не только свой скарб, но ревущую, хрюкающую, квохчущую скотину и птицу.

Оставшиеся во Владимире князья на созванном городском вече говорили что — то невнятное о смоленском князе вместе с войском, спешащим на помощь к столице, но в это из горожан мало кто верил. Также князья клятвенно заверяли вечевиков, убеждая всех в скором возвращении великого князя с дружинами и новыми городскими полками, что сейчас спешно собираются на севере, в эти слова народ верил уже куда охотней.

Днём с городских стен, куда бы ни досягал взгляд, было видно, как по всему горизонту, с восходней и с заходней стороны, с полудня и с полуночи, к низко нависшему небу подымались чёрные тучи дыма, а рассеявшиеся загонами степняки тащили к своему огроменному стану и в наполненные ими до отказа посады и в пригородные монастыри, всё, до чего у них только доходили их загребущие руки.

По ночам степняками разжигались костры, которые превращались в огромное кольцо зарева, опоясывающее посады и пригороды замеревшей от ужаса столицы разоряемой и стремительно пустеющей Владимиро — Суздальской земли.

С берега Клязьмы джихангир Бату в компании со своим неизменным спутником нойоном Судубэем — багатуром с явно читаемыми удовольствиями во взглядах смотрели как их дико орущие воины по сооружённому вчера русскими пленниками «примету», состоящему из сваленных грудами брёвен, хвороста, камней, вырезанного замёрзшего грунта, снега и льда, карабкались на стены Владимира. Город дымил, в нём разгорались пожары, если бы не студёная зима, то он уже давно бы полыхал, как подожжённый пух.

К «примету» волна за волной подходили всё новые и новые отряды спешенных всадников, вот в дело пошли и осадные лестницы. На стенах «Нового города» завязался отчаянный бой. С каждой минутой число русских ратников таяло, а буйные толпы монголо — татар всё прибывали.

У Золотых ворот полуголые пленники, укрытые от стрел деревянным срубом, раскачивали и равномерно ударяли в ворота тяжеленым тараном с железным набалдашником. В штурмующих ворота из бойниц башни метали стрелы, швыряли горящие головни, обливали кипятком, но всё оказалось тщетно. Дубовые створки ворот под размеренные удары тарана сначала трещали, а при очередном ударе неожиданно развалились. В открывшейся проём, с ликующем воем, стала вливаться полноводная степная река.

К двум главным монголам, вальяжно восседающим на конях саврасовой масти, облачённых в искусно выполненную золотую сбрую, минуя посты охраны, на вороном жеребце подъехал темник Бурундай.

— Джихангир! Воины Гуюк — хана прорвались в Новый город! — при этих словах Бурундай хищно оскалился своим щербатым ртом. И было от чего. Вскоре предстояла великая потеха — грабёж и насилие! Но таковы законы священной Ясы Чингис-хана! Горе побеждённым!

— Видим! Всё видим Бурундай! — с гневными нотками в голосе буркнул Бату — хан, ведь его двоюродный брат Гуюк, чьи воины первыми ворвались в город, был для джихангира главным раздражителем. Гуюк непрестанно оспаривал приказы Бату, вечно влезал во все дрязги и упорно пытался перетянуть на себя одеяло в деле командования объединённым монгольским войском.

К монгольским военноначальником, на всю катушку наслаждающимися видами осаждаемого города и доносящимися из Владимира звуками металлического грохота, смешанного с нечеловеческим воем неожиданно, словно из — под земли, прорвался заполошённый гонец, навсегда оборвав царящую в сердцах монголов идиллию.

Гонец упал лицом в снег.

— Говори! — повелел джихангир вдруг взволновавшийся, ещё непонятно даже из — за чего.

Оставаясь всё также на карачках и не решаясь встать, гонец робко залепетал.

— Улайтимур Смоленский с неисчислимым войском подходит с запада! Тумен Шейбани — хана полностью разбит и отброшен! Главный обоз всего монгольского войска потерян! Уже завтра смоленские урусы могут быть здесь!

Бату — хан быстро спрыгнул с коня, будто снизу ему в прямо зад вонзилась невидимая игла. В том обозе было не только продовольствие, скот, оружие и другое боевое снаряжение. Там находилось много полоняников, наложниц, ковры, шёлк, золотая утварь и многие другие немалые ценности. Монголы разом лишились чуть ли не половины всего ими награбленного в русских землях.

— Захватили, говоришь?! — сузив глаза, прошипел джихангир. — А с обозной стражей что?

— Вслед за туменом Шейбани — хана побежали … урусов было очень — очень много!

По лицам всех присутствующих здесь монголов пробежали волны удивления, гнева и подспудного страха, отчего они сильно перекосились. А разъярённый Бату — хан принялся плетью хлестать гонца, успокоился он лишь тогда, когда засёк несчастного насмерть, а затем нукеры оттащили окровавленный труп.

— Хорошо, хоть китайцы со своими камнемётными машинами сейчас с нами, а смоленских урусов мы ещё накажем … смертью! Радуйся, джихангир, эти западные урусы сами сюда пришли за своей смертью. Их здесь всех перебьём, а потом можно будет Измилинскс голыми руками брать, говорят, что это самый большой и богатый город урусов!

Заметив, что Бату — хан услышав слова своего наставника стал успокаиваться, Судубей осведомился у находящегося рядом темника Бурундая:

— Что происходит в городе?

— «Средний» («Ветчаной») город» с «Город Мономаха» (детинец) всё ещё держатся, ворваться в них не удаётся. В «Новом городе» на его узких улицах, загороженными брёвнами, санями и прочим подручным хламом с урусами идут тяжёлые бои.

— Весь Уладмур целиком за сегодня мы не успеем взять, а завтра сюда уже может подойти Улайтимур. Уставшими от штурма войсками воевать против него никак нельзя. — Задумавшись, тихо говорил Судубей — багатур. — Поэтому, как только овладеем «Новым городом» направляем наших посланцев к «Городу Мономаха», предложим им сдаться! Горожан можно попытаться улестить, вряд ли они знают о приближении сюда войск смоленского кагана.

— Дадим бой Улайтимуру — шайтану! А захваченный им наш обоз мы вскоре вернём, останемся ещё и с немалым прибытком! — бодрясь, пытаясь держать хорошую мину при плохой игре, проговорил, наконец, начавший приходить в себя Бату — хан. — Немедля собираем всех чингизидов, нойнов, темников на военный совет! Гуюк — хану пока ни о чём не сообщайте, пусть наконец — то доведёт начатое дело до конца и возьмёт этот «Новый город» мангусов!

Весь конечный отрезок зимника до Залесской столицы был залит кровью и усеян трупами. То тут, то там, по обоим берегам Клязьмы, на глаза попадались спалённые сёла и деревни. Немногие из выживших, возвращались из лесных заимок, хоронили павших односельчан, пребывая в полной растерянности. Селяне, видя идущие по следу монголам русские войска, просто не верили своим глазам. Мы пользовались случаем и из знавших местность охотников набирались проводники, их определяли в передовые дозоры.

Весь лишний багаж из обоза был оставлен в укреплённом полевом лагере, а освободившиеся от лишней поклажи сани и повозки на полозьях, сбитые из специальных щитов, теперь превратились в лёгкий и подвижный гуляй — город. Сам лагерь остался под охраной посошно — городовых частей, которые к тому же, немедля, приступили к сооружению засек для полного перекрытия этого наезженного пути на Владимир. Да и к тому же в лагерь ещё больше суток будут подходить арьергардные «волоколамские» 1–й и 2–й корпуса Клоча и Малка.

Двигался авангард крайне медленно, тщательно исследуя местность. Разъезды монголов попадались регулярно, но они и не думали атаковать, по всей видимости, выманивая нас из лесных дорог на открытое пространство перед городом.

Вечером неожиданно к нам пришёл потрёпанный владимирский десятник из какого — то местного боярского конного отряда, оказавшись очень ценным и информированным кадром. Весь его отряд, во главе с боярином, прорываясь из осаждённого Владимира, оказался перебит монгольскими постами и заставами. Выжил только он один, направляясь сейчас в Смоленские земли, в поисках защиты и спасения.

Новости на первый взгляд были чудовищными. Судя по тому, что мне стало известно, было очень похоже на то, что все мои попытки изменить историю Владимиро — Суздальской Руси пошли прахом. «Новый город» Владимира пал, Детинец и Средний город вот — вот, с часу на час, падут!

— А ты, друже Некрас, случаем ничего не путаешь? — первым нарушив установившееся в военной ставке гробовое молчание, прибывший командир 4–го корпуса Мечеслав, — как монголы могли «Новый город» за четыре дня взять?

— По твоим словам какая — то несуразица выходит, — поддержал коллегу Аржанин, вновь обрётший дар речи. — Третьего февраля стали Владимир осаждать, а седьмого февраля уже взяли. Уму непостижимо! Да там мощные высокие стены и каменные башни. Плюс к стенам просто так не подойдёшь — с севера и востока река Лыбедь, а с юга — Клязьма. Пушек и взрывчатки у монголов нет!

— Зимой — то, реки твои, замёрзши, толку от них мало. Вспомни как мы с тобой Торопец, что весь на острове стоит, брали. — Вступил в разговор командир Кричевского полка.

— Не забывай, — сказал Аржанин, — что за стенами много каменных монастырей и церквей, их тоже можно было использовать в оборонных целях, как укреплённые пункты.

И все выжидательно уставились на меня, а я повернулся к Некрасу.

— Докладывай с начала и по порядку, — обратился я к дружиннику, — да за стол наш присядь, разговор обещает быть долгим.

Некрас послушно свалился на лавку, видно было, что он сильно измотан.

— Перво-наперво ответь нам, что тебе известно о великом князе Юрии, и его родне? — приступил я к тщательному допросу.

— Великий князь Юрий оставил в городе своих сыновей — Всеволода и Мстислава, придав им опытного воеводу Петра Ослядуковича. Оставил за старшего своего брата Ярослава Всеволодича, там же и сын Ярослава князь Александр. А сам великий князь отправился на север, куда — то за Суздаль, собирать новую рать против татар. Из других Суздальских городов полки никак не успевали подойти к Владимиру раньше монголов.

— Правильно, — согласился со словами суздальчанина до того молчавший глава СВР, — поистратился князь, сколько ратников под Коломной легло — не счесть!

— А что во Владимире Ярослав Всеволодич делал? — удивлённо спросил я.

— Ярослав Всеволодич по приказу брата успел привести до подхода монголов во Владимир свою Переяславльскую дружину, наверное, потому и в осаде оказался.

Я замолчал, обдумывая этот локальный выверт истории.

— Дальше! — тоном, не терпящим возражений, приказал Мечеслав.

— Бату — хан о том прознал, и послал за владимирским князем погоню, — продолжил дружинник, мельком взглянув на меня, не против ли продолжения рассказа Смоленский государь. — Конный отряд, преследующий князя, хоть и не смог его нагнать, зато овладел Суздалем.

— Как!? Когда!? — раздались изумлённые возгласы воевод.

— Когда — 5 февраля. А как они это сделали — не ведаю.

— Тут и думать нече! — снова прозвучал голос Невзора Обарнича. — Великий князь защитников Суздаля, ведать в большом числе призвал для обороны столицы, вот Суздаль и оголил!

— А может с собой на север увёл, — не согласился Аржанин с только что прозвучавшим суждением.

— Оба варианта не исключены, — примирил оппонентов Мечеслав, — но нельзя исключать и предательства!

— Правильно мыслишь, — похвалил я корпусного воеводу, — я вам уже не раз говорил, всегда и всё ставьте под сомнение. Больно гладко, как я погляжу, монголы города суздальские берут, кого сходу, кого с наскоку …

— Ты прав государь! — неожиданно для всех зло выпалил Некрас. — Много интересного, будучи во Владимире, мы услышали и узрели своими глазами. А если ты государь предательство на расстоянии смог узреть — то значит, так оно и есть! Я теперь не сомневаюсь!

— Говори! — со стальными нотками в голосе произнёс я, еле себя сдерживая, уже чувствуя неладное.

— Вот, что у нас вышло. Сначала Бату — хан потребовал сдачи, но горожане отвергли его слова. Тогда монголы подвели к городской стене полонённого в Москве, сына великого князя, Владимира Юрьевича

— Так он жив? — вырвался удивлённый возглас одного из полковников.

— Сейчас узнаешь, — с хмурой усмешкой ответил я, — продолжай друже!

— Владимира Юрьевича зарубили прямо на глазах горожан, и рекли владимирцам, что такая участь ждёт всякого, кто не преклонит голову и не согнёт колени перед священным девятихвостым монгольским знаменем. А потом басурмане провели под стенами тысячи пленных русичей, которых при этом нещадно секли кнутами, забив многих на смерть.

Мечеслав от негодования даже непроизвольно зарычал. Скосив, с одобрением, взгляд в его сторону, Некрас продолжил говорить.

— Два дня, и днём и ночью, монголы метали из своих пороков десятипудовые каменные ядра и глиняные горшки с зажигательной смесью. Ещё монголы подвели к воротам и стенам тяжёлые тараны, и били по ним, не переставая. Много русских пленных, подневольно, помогало монголам осаждать Владимир. К шестому февраля Владимир сильно охватили пожары, а стены «Нового города» во многих местах были проломлены. Монголы ринулись было в проломы, но были остановлены защитниками города, и степняки отступили.

— Молодцы владимирцы!

— Не спеши, — одёрнул я воеводу, — рано радуешься. Кивком головы дружинник согласился со мной.

— Государь, а дальше, похоже, случилось предательство, да не одно! Князья, бояре и церковь предали владимирцев!

— Что! Не может быть! Брешешь! — послышались возмущённые возгласы.

Молча, с недовольством осмотрев воевод, я заставил их замолчать.

— Говорят, что владимирский епископ Митрофан хотел, было к тебе, государь, в Смоленск сбежать, да его князья не пустили. Во время осады епископ всем принялся говорить, что Владимир обречён и его уже не спасти, а потом дал своё благословление на пострижение князей и бояр в монахи!

Кто — то нервно рассмеялся, но большинство воевод и полковников молчали, но выглядели слегка ошарашенными. Пользуясь случаем, я прокомментировал случившееся.

— Сразу всех предупреждаю, если кто из моих военноначальников в час грозных испытаний откинет такой номер, в монахи подастся, то я прикажу такого умника сразу на кол посадить и самого будущего монаха и всю его семью и того попа кто вздумает пострижение произвести. А вообще за церковниками повнимательнее следите, — обратился я к начальникам спецслужб.

— Ты, значит, Некрас, считаешь, что если бояре с князьями, перед тем, как смерть в бою принять постриглись в монахи — это значит, предали горожан? — всё — таки не удержался от провокационного вопроса командир 36–го Слуцкого полка Сергий.

Дружинник не успел ответить, шпилька явно предназначалась мне.

— Ты воевода говори, да не заговаривайся! — в эти слова я вложил весь свой накопившийся гнев. — Суздальский воин нам ясно сказал, что епископ Митрофан сначала сбежать хотел, а потом принялся подрывать боевой дух защитников города, говоря, что все они обречены на смерть и город не удержать. Пострижение в монахи подразумевает отстранение от мирских забот. В тот самый час, когда враг стоит у ворот, князья с боярами самоустраняются, оставляя войска и жителей без руководства обороной города! —

Чуть ли не змеиным шёпотом я спросил: — ты и впрямь считаешь, что подобным образом поступать правильно?

Присутствующие на совещании от напряжения даже перестали дышать, руководители спецслужб понимающе переглянулись, а телохранители обхватили рукояти своих мечей, вопрошающе поглядывая на меня.

— Нет! Нет! Государь! — протестующе заломил руки Сергий, — я не в том смысле сказал!

— А в каком смысле? — подозрительно уставился на воеводу начальник СВР.

— Я имел в виду то, что предательство здесь может и не было, просто князья с боярами знали, что монголы их в бою убьют, раз уже в стенах проломы пошли, вот они и постриглись в монахи, чтобы на небесах предстать … — полковник не договорил, видя, как моё лицо наливается гневом, и тут же поспешно добавил, — а про то, что дух у защитников от этого может убавиться, об этом я не подумал! Винюсь пред тобой государь! — с этими словами Сергий сверзился с лавки, упав на колени. — Честное слово, клянусь тебе государь, сказал и не подумал!

— Если ты боишься с не замоленными грехами пред Господом Богом предстать, хотя я и не верю, что простым пострижением можно сразу все грехи перечеркнуть. Чтобы грехи замолить, в скитах да пустошах надо не один год прожить, — я прервался, поняв, что меня не туда понесло, — но сейчас у нас не о том речь. Мне кажется, что тот, кто так печётся о спасении своей души и так боится Страшного суда, в час роковых испытаний не должен занимать командную должность.

— Государь, честное слово, сказал, не подумал! — чуть не плакал полковник, сминая в руках свою шапку.

— Пока я тебя переведу в учебный военный лагерь в Смоленскую область, а дальше будет видно. А твоей ратью поставим командовать одного из твоих комбатов, из тех, кто постарше и поопытнее — я обернулся к телохранителям. — Проводите полковника в путь — дорогу и срочно вызовите сюда комбата … нет, — я поправился, — теперь уже нового полковника Слуцкого полка.

— Будет исполнено! — телохранители бодро увели «под белы рученьки» растерянного Сергия.

Обсуждение прервалось на несколько минут, все молчали, посматривая на моё крайне смурое лицо, заговорить никто не решался. Наконец, в сопровождении телохранителей, вбежал запыхавшийся и слегка взъерошенный комбат. Найдя меня взглядом, он, как и положено доложил.

— Государь! Комбат–107 Ивор Дивеев, по твоему приказанию прибыл!

Я встал и подошёл к нему, внимательно оглядел со всех сторон, заглянул в глаза. Всё указывало мне, что я вижу перед собой, честного, добросовестного служаку. Своему чутью я привык доверяться, оно редко когда меня подводило.

— Поздравляю со званием полковника, Ивор! — я пожал своему новому назначенцу, растерявшемуся от такой новости, руку, и пригласил присесть на освободившееся за столом место.

Дивеев на плохо слушающихся ногах было последовал за мной, но потом вдруг вспомнил ритуал, от досады, чуть не стукнул себя по лбу, резко остановился передо мной и громко отчеканил.

— Служу государю и Отечеству!

— Вольно, полковник! — я похлопал ему по плечу, — занимай свободное место. У нас тут, понимаешь, церковь подрывает в осаждённых войсках боевой дух, распространяя пораженческие настроения, постригая князей и военноначальников всем скопом в монахи. Ещё раз повторяю, за такие проделки и попов и вояк буду целыми семействами на кол сажать. Чувствуешь, что слаб духом — приди и подай в отставку, не доводи до греха! Для таких людей у меня всегда найдётся другая служба, менее опасная для жизни.

— Государь, позволь мне досказать! — робко подал голос Некрас, увидев мой кивок, он продолжил. — Во Владимире были случаи прямого предательства, я не успел договорить, меня прервали.

— Интересно девки пляшут! Не томи, друже, говори всё, что знаешь!

— Сыновья великого князя Всеволод и Мстислав, ночью тайно покинули город и с богатыми дарами отправились в стан Бату — хана. А Бату — хан хоть и богопротивный басурманин, но предателей, ведать, не жалует. Поначалу этих князей к городским стенам выводили, но, не смотря на все посулы, ворота владимирцы им так и не отворили. Не верили они их словам. Так как проку от князей для монголов не было их просто и быстро прирезали. Говорят, я сам не видел, князья на коленях умоляли сохранить им жизнь, но Бату — хан повелел их казнить.

— А переяславльский князь и его сын, что же делали?

— На следующую ночь брат великого князя Ярослав Всеволодич вместе с сыном Александром и с лучшей частью своей переяславльской дружины попытались прорваться из города. Никто из них не вырвался, видать все полегли… Теперь воевода Пётр Ослядукович возглавляет оборону города

— Ещё что — нибудь знаешь? — раздался властный голос Аржанина в наступившей тягостной тишине.

— После бегства князей защитники Владимира и вовсе пали духом. А попы на всех городских площадях ещё больше разошлись, кричали, что татары — это «бич божий» и «кара божия за грехи людей», поэтому всякое сопротивление монголам есть богопротивное дело, призывали владимирцев бросать оружие и молиться в избавление от напасти.

— После таких слов у верующих людей просто опустятся руки! — возмущённо выпалил Холмский полковник. — Другое дело наши полковые священники! Зайца могут в волка проповедями обратить!

— А на следующий день, после бегства князей монголы пошли на приступ, действуя со всех сторон, они быстро ворвались в «Новый город». Многие владимирцы успели через Торговые ворота сбежать и укрыться за бревенчатыми стенами «Города Мономаха». Всех остальных, менее расторопных, монголы жестоко порубали. Завтра днём, думаю, будут брать «на копьё» «Ветчаной город» заодно с «Городом Мономаха». Великокняжеская семья и духовенство заперлись в каменном Успенском соборе, где они, наверное, до сего часа и пребывают, творя там молитвы.

— Понятно всё! Иди Некрас отдыхай. Скоро мы твои слова перепроверим, разведка уже послана, и тогда начнём действия по деблокаде города.

Дружинник тяжело поднялся, но постарался ответить как можно бодрее:

— Богом тебя молю, государь, спаси наш стольный град!

Авангард, под светом прожекторов, тронулся в путь немедленно, прямо посреди ночи, как только вышеозначенные сведения были частично подтверждены вернувшимися с задания разведотрядом. Ещё ранее были посланы вестовые в арьергардные корпуса с приказом ускориться.

Ранним утром, ещё в потёмках, поднявшись в сопровождении ратьеров на возвышенность, я собственными глазами увидел охваченные пламенем предместья Владимира и его «Новый город». Кроме того, мощные столбы дыма поднимались и из других городских кварталов. А всё пространство, протяжённостью километров десять, занимала непрерывно копошащаяся многотысячная конно — людская масса. Ветер доносил до нас тяжёлые запахи гари, исходящий от города и … жареной конины — то «потрясатели Вселенной», греясь у костров, изволили кушать.

Сквозь густой дым, в предрассветных сумерках, за полуобвалившимися городскими стенами пылающего Владимира, виднелось множество башен и луковок шпилей православных церквей. Воеводы и простые воины, с напряжённым взглядом, крестились на них, что — то тихо бурча себе под нос.

— Пороками нехристи бьют! — сказал Сбыслав. Действительно, в стену «Города Мономаха», время от времени, врезались крупные каменья, от их попадания во все стороны разлетелись тучи щебня и пыли.

Кроме того, монголы в нескольких местах продолжали забрасывать ров снегом. Они катили по полю громадные, выше человеческого роста снежные комы, укрываясь ими от стрел, а потом закатывая их в ров. Финальный штурм мог начаться в любую минуту. Единственное, что могли защитники города — это приказать обильно поливать крепостные стены водой, чтобы усложнить жизнь штурмующим.

Требовалось срочно отвлечь внимание ордынцев на себя.

— Побьём монголов их же оружием! — произнёс я вслух, задумав устроить им классическую засаду.

Посланные вперёд ратьеры единым молниеносным ударом очистили широкое поле от разъездов вражеской конницы. А в это время ратники, повинуясь приказу, сходу развернули повозки гуляй — города рядом с каким — то заброшенном и полусожённым селом, и тут же, всем миром, начали сооружать укреплённый лагерь.

Тем временем ратьеры, не останавливаясь ни на минуту, продолжили рейд во вражеский стан, вплотную подойдя к осаждённым городским стенам. Своим неожиданным прорывом они дали знать осаждённым о подошедшей к ним помощи. Появление русских войск сильно воодушевило и приободрило владимирцев, неимоверно уставших и отчаявшихся от этой нескончаемой, кошмарной осады, придав им новые силы продолжить борьбу.

Кроме того, ратьерам удалось своим притворным бегством заманить под дула развёрнутых пушек посланный за ними в погоню многотысячный отряд, крепко вцепившийся им в спину. Монгольская конница, разгорячённая преследованием, со всего маху угодила в устроенную ей ловушку.

От быстрых передвижений многотысячных масс степняков, в буквальном смысле дрожала земля под ногами. На всякий случай взял в руки щит, уж больно монголы любят из луков пострелять во что не попадя.

— На ловца и зверь бежит! — весело заметил я. Напряжённые вестовые и некоторые воеводы, напрямую не участвовавшие в этой заманушке, нервно заулыбались.

И тут загромыхала артиллерия. К врагу потянулись десятки дымно — огненных языков, сразу принявшихся слизывать их конные построения. Перекрёстный артиллерийский огонь картечью и залпы луков с арбалетами, сходу перебили несколько сотен всадников. А резко прекратившие удирать и развернувшие коней ратьеры, завершили дело полным разгромом недавних преследователей. Очень немногим попавшим под раздачу монголам удалось вырваться из западни и вернуться к своим.

Сразу после этой демонстрации силы монголы решили начать переговоры, направив в наш лагерь своих послов. Хотя, скорее всего, ордынцы тянули время, нуждаясь в перегруппировке собственных сил, ну или просто решили попробовать глупого смоленского князя обвести вокруг пальца. Впрочем, нам тоже надо было передохнуть после марша и подтянуть тылы.

Три всадника, один из которых был разодет в дорогой китайский наряд, размахивая вздетыми над головами бунчуками — конскими хвостами на шестах, медленно приближались к линии возводимых редутов и щитов гуляй — города.

Я подозвал к себе воеводу Аржанина, дал ему переводчиков.

— Поезжай к ним и попытайся выведать у послов побольше сведений. И будь при этом похитрей, прямо в лоб не спрашивай, например, попытайся узнать имена ханов, окруживших Владимир, попроси у них время подумать. Чем больше мы в переговорах протянем времени, тем больше успеем подтянуть, а они, соответственно больше съедят своих припасов. В здешних окрестностях, сам знаешь, особо не разгуляешься! И обязательное условие ведения переговоров — требуй у монголов незамедлительно прекратить все попытки штурма Владимира! Действуй!

Через полтора часа выяснилось, что послов интересовало, с какого перепуга, собственно говоря, мы сюда припёрлись. Мне также они привезли письмо со стандартным набором требований: преклонить голову и согнуть колени перед священным девятихвостым монгольским знаменем — «Сульдэ», платить во всём десятину, не привечать врагов, во всём быть послушным воле Бату — хана и т. п. неактуальной для меня чепухи.

На раздумье послами мне было дано пару часов времени. И мы его использовали по полной программе. 3–й и 4–й корпуса судорожно готовились к подходу монгольских туменов, а 1–й и 2–й корпуса, по ходу освобождались у захваченного нами монгольского стана от большей части обозов, переходили на форсированный марш, спеша воссоединиться с передовыми силами.

Десятки тысяч всадников прямо на глазах начали активно стягиваться к Владимиру и разворачиваться в боевые порядки. Ни у кого не было сомнений в их намерениях. Даже из чисто практических соображений — врагов за своей спиной ни один здравый полководец терпеть не будет. Кроме того, существовали ещё и слова Чингис — хана, который являлся для монголов жившим совсем не давно на земле божеством. А он говорил о том, что «монголы должны подчинить себе всю землю и не должны иметь мира ни с каким народом, если прежде им не будет оказано подчинение».

Эти слова были сказаны совсем недавно и ещё не выветрились из людской памяти, а самое главное, монголы, строго следуя заветам Чингис — хана, всё ещё оставались единой империей. Но это единение не долговечно и скоро рухнет, и тогда каждый улус будет решать сам свои проблемы, особо не рассчитывая на помощь единоплеменников. А чуть позже улусы вообще начнут между собой кровопролитные войны, но до этих благостных для Руси времён надо ещё дожить!

Через пару часов монгольские послы приехали за моим ответом их Бату — хану.

— Убить их может, государь? — предложил десятник моих телохранителей. — Всё равно миром с ними мы никак не разойдёмся!

Я отрицательно покивал головой. Расшаркиваться с послами я был не намерен, но и убивать послов тоже не собирался. Нам с монголами по соседству не один десяток лет предстоит прожить и волей — неволей придётся как — то обмениваться дипломатическими миссиями. Это просто азбучная истина, если не будут общаться дипломаты, то значит обязательно за дело возьмутся военноначальники и будут решать все вопросы привычным им силовым, кровавым способом. Сейчас, конечно, никакая дипломатия не спасёт нас от боевых действий, нынешний разговор с послами должен стать хорошим заделом на будущее.

Монголы гордо восседали на своих приземистых, но очень выносливых и неприхотливых лошадях. На них были одеты длинные кафтаны с меховой подложкой, расшитые цветными затейливыми китайскими узорами из шёлковых полосок и золотистых ниток. Головными уборами им служили практичные и одновременно шикарные меховые собольи шапки. А из — под шапок у них, ниспадали сплетённые чёрные косы. У каждого посла, как у славянских замужних баб, было по две косы. Эта причёска вызывала у всех встречных русских ехидное зубоскальство, мои телохранители не стали исключением.

— Кто этих чувырл, интересно, замуж взял?! — захрюкали от смеха бойцы, стоило им поближе рассмотреть подъехавших монголов.

— Слепцы — кто ещё! У этих — то, посмотри, с глазами совсем плохо, а у ихних мужей, они, видать, вообще закрылись! — поддержал смех товарища какой — то остряк. К всеобщему веселью присоединились корпусные воеводы, что меня напрочь вывело из себя.

— А ну смирно! — повернув шею, я прикрикнул на развеселившихся не в меру телохранителей. — Слышали пословицу — «хорошо смеётся тот, кто смеётся последним»? — Вот и помалкивайте до поры, до времени! А то, как бы вашим жёнками плакать не пришлось! Весельчаки хреновы! Или вам Калки, Рязани и Коломны мало показалось? Мы и так уже достаточно вороньё с волками попотчевали русским мясом!

Со своим страстным спичем я обращался к телохранителям, но за глаза вразумлял, в первую очередь, воевод. Первые, удачно для нас закончившиеся боестолкновения, слишком уж настроили их на оптимистичный лад. Разоружённые охраной монголы вскоре вплотную подъехали. Бодро соскочив с коней, они на своих кривых ногах приняли на снегу смешную, раскоряченную позу. Но после моей отповеди никто из окружения не то, что смеяться — пискнуть не посмел, даже тени улыбки не пробежало ни по одной физиономии.

Монголы, своими диковатыми лицами со скошенными глазами, внимательно разглядывали всё вокруг себя. Они всматривались не только в моё лицо, но и подмечали настрой и, как мне показалось, в целом умственное развитие, если можно так сказать, моего окружения. Я сделал такой на первый взгляд парадоксальный вывод, внимательно отслеживая заинтересованные, оценивающие взгляды, что послы из-под тишка бросали на моих воевод. Они словно пытались понять, что собой представляют мои военноначальники. Кто они — этакие рубаки или вдумчивые, хитрые стратеги, что от них следует ожидать — прямого, дробящего удара или полководческих уловок и хитростей. Только теперь до меня дошло, что зря я пригласил на этот разговор своих корпусных воевод. На дуболомов никто из них уж точно ни в профиль, ни в анфас не походил. Ну, да теперь поздно метаться, смирившись с просчетом, я невозмутимо продолжал вести беседу, с заранее предсказуемым финалом.

— Джихангир объединённого монгольского войска, внук «повелителя вселенной» Чингис — хана, сын славного Джучи, хан Батый тебя вопрошает, — важно и невозмутимо вещал через переводчика — булгарина глава посольской делегации. При последних словах он сделал мхатовскую драматургическую паузу.

— Пошто ты, великий князь Владимир Смоленский, пришёл сюда и напал на своего союзника джихангира Батыя? Ведь всем известно, что суздальские князья твои враги. А как гласит восточная мудрость «враг моего врага — мой друг»!

— Мои враги — монголы, вторгшиеся в русские пределы! — жёстко, однозначно и без всяких двусмысленностей ответил я.

— Но ведь прошедшим летом ты говорил по — другому! — начал монгол обвинительным тоном. — Ты, помнится, высказался, что не будешь против, если хан Батый повоюет твоих русских ворогов. Как же так!? У тебя, великий князь, летом одно мнение, зимой — другое? Оно не постоянно и меняется как времена года? Тогда чего же стоят твои слова?

— Хорошо, я тебе отвечу, и на этом закончим наш разговор, ибо он ни к чему не приведёт, говорить за нас будут клинки и стрелы.

Мне хотелось в первую очередь оправдаться перед здесь присутствующими воеводами. Хотя разговор, вернее военный совет (ГВС) на эту тему с ними ещё раньше состоялся, и мои доводы были признаны вполне разумными. Ну, да, кашу маслом не испортишь!

— Против вас была применена военная хитрость. Бог свидетель, — при этих словах я перекрестился и поцеловал свой нательный крест. — Я всегда, считал и считаю монголов своими первейшими врагами. Я ни на день не забывал о Калке, на которой пал мой дед — великий Киевский князь. Летом я пошёл на сговор с монголами только потому, что опасался, в открытую, раньше времени, противопоставлять вам себя. Я прекрасно понимал, что вы можете своими лживыми речами ввести суздальский князей в заблуждение, обратить их в своих мнимых союзников и повести их на заклание вместе со своими туменами в Смоленские пределы. Я сам не мог договориться с суздальскими князьями и не дал возможности сделать этого вам. И добился своего! Вы теперь будете воевать одновременно и против суздальских и против смоленский войск.

— О!!! — в голосе посла зазвучало уважение, — ты, великий князь, здорово извернулся! Но только ты просчитался, вернее, опоздал, суздальских ратей уже нету! Последние суздальские вои, вместе с рязанцами, полегли под Коломной.

— Кроме дружин существуют ещё и городские полки! То — то вы во Владимир упёрлись! Но то, не суть важно, хорошо хотя бы то, что суздальцы не состоят при ваших туменах, всё мне облегчение. Передай хану Батыю и его высокородным братьям, что мир с Русью будет возможен только если ваши тумены уберутся прочь за Волгу и Кавказ! На этом довольно, закончим разговор. Мой меч для удара уже занесён! Проводите послов! — не став слушать дальнейших доводов я обратился к телохранителям.

Монголы с гордо поднятыми головами, покинули мой шатёр. Несмотря на их невозмутимый вид, послы нет — нет, да нахмуривали лбы, вероятно осмысливая увиденное и обдумывая мои слова. Оседлав коней, они резко сорвались в сторону своего стана, спеша поделиться вестями со своими грозными повелителями.

Глава 5

Сразу после монгольских послов вполне предсказуемо заговорили монгольские генералы. До полудня монголы своими наскоками пытались завладеть нашим базовым «гуляй-городом» расположившемся в бывшем боярском селе между лесом и берегом Клязьмы.

И одновременно часть монгольских сил устремилась по Клязьме навстречу спешащим к городу двум арьергардным «волоколамским» корпусам. Но здесь их поджидал облом. В удобном для обороны месте — там, где густой лес вплотную подступает к руслу реки, по обоим берегам в самых узких местах, были поставлены два хорошо укреплённых гуляй-города, занимаемые двумя ратями из корпуса Мечеслава, а реку пересекала огромная полынья образованная подрывами шимозы. Здесь же располагались и сами «шимозамёты» и их метательные снаряды — бочки с взрывчаткой. Эх, жаль, что монголы не стали атаковать эти две укреппозиции, а сразу принялись выискивать обходные пути! Настырно намереваясь попытаться атаковать «волоколамские» корпуса на марше.

А в это время, пока монголы думали, как им обойти неожиданное препятствие, другая часть их Орды в попытках, достойных лучшего применения, продолжала испытывать на крепость наш базовый лагерь под Владимиром. Но щиты «гуляй-города» установленные по периметру лагеря и усиленные артиллерией являлись для конницы неодолимым препятствием. Особенно, если учитывать то обстоятельство, что степняки оперировали из-за особенностей местности, далеко не всеми своими силами, которыми располагали. В то время как несколько тысяч всадников кружились вокруг лагеря, десятки тысяч были вынуждены простаивать без дела в пригороде Владимира.

Волны конный лавы с определённой периодичностью накатывали, начинали грохотать орудия, первые шеренги рушились в снег, к старым нагромождениям застывших трупов оставшихся валяться от предыдущий атаки прибавлялись новые, а к стенам «гуляй-города» так и вообще на коне было проблематично подъехать! Те, кто доскакивали спешивались и пытались перебраться через стены, в то время как в эту спрессованную толпу штурмующих летели стрелы и болты. На таких близких дистанциях арбалетными болтами любая бронь пробивается навылет, а щиты насмерть пригвождаются к груди, голове, руке… В случае с плохо доспешенными степняками один болт зачастую убивал сразу двоих «штурмовиков». А самое главное было в том, что силы штурмующих «гуляй-город» были совершенно несопоставимы с теми силами, что засели внутри него. Чтобы всё это осознать монголам хватило пары сильно растянутых по времени атак. А потом, уже ближе к вечеру, ордынцы подозрительно завозились у своих китайских камнемётов, снимая их с осады Владимира. Тут и без слов всем стало понятно, куда они их хотят переместить и для каких именно целей использовать.

Начиная с вечера, и всю ночь напролёт, под светом прожекторов в лагерь прибывал слегка потрёпанный монгольскими наскоками, но можно сказать отделавшийся лёгким испугом, Второй корпус Малка. По причине того, что к западу от нашего базового лагеря Клязьма оказалась намертво перекрыта, монголы никак не могли развернуться во всю свою мощь на узких зимних дорогах, от чего были вынуждены бросать единовременно в бой против Малка лишь жалкие крохи из состава своей громадной армии.

А вот последнему, замыкающему арьергард Первому корпусу Клоча повезло куда меньше. Монголы весь остаток первого дня медленно просачивались сквозь леса, обходя перегораживающие им путь береговые заставы и расположенную между ними речную полынью. 10-ая и 11-ая рать, состоящие из шести полков, не теряли времени даром и активно обустраивались на месте. В то время как 7-й Можайский и 26-й Изяславльский полки безвылазно сидели на своих укреплённых позициях, остальные четыре полка — трудились в поте лица, к западу от полыньи буравя лёд и вмораживая в него колья, надолбы, рубя лес и сооружая прямо на речном льду полноценную засеку, соединяющуюся по берегам реки с двумя блокгаузами.

Первый корпус, повинуясь приказу, в спешном порядке покидал хорошо обустроенный лагерь на месте где когда-то стоял огромный монгольский обоз, сейчас, к слову, «хищно расхищаемый» смоленскими купцами, получившими на то санкцию свыше. Эти законтрактованные внештатные перевозчики тылового обеспечения, словно голодные пираньи, накинулись на брошенный в реку кровящий кусок мяса. Золото и серебро, естественно, им не досталось и вывозилось отдельно служащими УВД, но зато шатры, ковры, шёлк и прочие «побрякушки» вывозились торгашами с пугающей скоростью. В нагрузку со всем этим хабаром, в обезлюдевшую Москву купеческими караванами доставлялись бывшие монгольские полоняники. Пустующих дворов там сейчас много — занимай любой понравившейся, обустраивайся и живи!

В первом корпусе из двенадцати полков только два — 34-й Пинский и 66-й Жабачевский не имели боевого опыта, остальные же десять полков участвовали как минимум в Зимней кампании прошлого года. Оставив в этом лагере уже занятом городовыми ополченцами и боярскими отрядами всё лишнее, полки в предрассветную зимнюю темень выступили в путь.

Передовые дозоры ратьеров прокладывали дорогу и разведывали местность. По ветру развевались полковые знамёна, качались в такт движениям длинные копья. Но не прошёл корпус и трёх километров, как был атакован половецкими стрелковыми сотнями, попытавшимися замедлить продвижение войск вперёд, связать их боем. Однако ветеранские полки и не думали останавливаться, шагали вперёд, стреляли в ответ, вынуждая степняков держаться на почтительном расстоянии.

Монголы всё прибывали, первые появившиеся сотни стали превращаться в тысячи, грозно нависающие над полками. Очень скоро эти тысячи, атакуя вдоль пологих берегов Клязьмы, начинают яростно кидаться на вытянувшиеся в длинную линию полки, а получив отпор тут же отскакивать назад. Через несколько часов монгольский шурин Батыя нойон Хостоврул, пытаясь, во что бы то ни стало, не допустить объединение русских войск, меняет тактику, часть вверенных ему войск ссаживает с коней, а затем кольями, завалами и выстроенными за ними спешенными половцами перекрывает 1-му корпусу дорогу на Владимир.

Степняки радуются, наконец-то урусы прекратили движение, остановились, а самое главное пушки впереди идущего полка развернули свои жерла и теперь вместо того чтобы стрелять по конникам, перенесли свой огонь на завал, но, что плохо, очень быстро разнося его в труху, а стоящих за ним воинов в кровавые ошмётки. Хостоврул понимает, что настал момент дать этой колонне решительный бой, вбить урусов в снег, или, по крайне мере, остановить их здесь на несколько часов, ожидая идущего сюда подкрепления по проложенным в лесу тропам.

Монголы забили в свои барабаны — наккара и тут же бросились вперёд, издавая дикие вопли. На этот раз лёгкая конница следовала за тяжелой. В русских колоннах из-за гула артиллерийских орудий этот барабанный бой был еле слышен. Но то, что враг изготавливается для атаки, идущие в авангарде полки 1-й рати в составе 2-го Смоленского, 15-го Вержавского и 8-го Полоцкого поняли сразу. 2-й Смоленский полк оставил своих пушкарей на попечение идущего сзади Вержавского полка, устремляется к завалу. Очень скоро половцы узнают, что такое штурмовые батальоны, гранаты, ружья и какой он теперь новый русский строй в рукопашной сече!

Пока Смоленский полк «огнём и мечом» торил путь, на окутанные непроглядным пороховым дымом вержавлян и полочан всей своей силой обрушился Хостоврул. Ряды тяжёлой конницы сильно прорежены арт-огнём, её атака захлёбывается, вперёд опять вырывается лёгкая конница. С шелестящим воем тысячи монгольских стрел застучали по щитам и доспехам. Монголы стремительно опустошают свои колчаны, получая в ответ ещё больший поток стрел, болтов и пуль. Шеренги русских стрелков поочерёдно приседают, а у монголов выцеливая стреляют только первые ряды конницы, скачущие следом не могут прицельно стрелять из-за мешающих им спин, которые, впрочем, очень быстро освобождают обзор, падая с застрявшей стрелой или болтом в снег. Но и монгольские стрелы с тяжёлыми широкими наконечниками используемые для ближней стрельбы, закалённые в солёной воде и выпускаемые одна за одной из мощных составных луков, вязли в щитах и часто пробивали доспехи, нанося серьёзный урон нашим построениям.

Ещё один из любимых монголами трюков не срабатывает в полной мере, степняков на такой дистанции боя гибнет намного больше, чем русских. Теперь монголы, если не желают полностью источить свои ряды, вынуждены как можно быстрее сближаться и бросаться в рукопашную. От ударов тяжёлых копий с хрипом падают степные кони. На снегу валяется много русских воинов, чудовищная численность ордынской конницы идущей напролом делает своё чёрное дело. Русский строй рвётся в нескольких местах, но никакого бонуса это монголам не приносит, ведь эти терции могут продолжать сражаться даже в полном окружении, главное не впадать в панику!

На помощь атакованному Полоцкому полку уже спешит следующий за ним вслед 4-й Дорогобужский открывший по монголам фланкирующий огонь. А следом ещё два полка 2-й рати 17-й Оршанский и 14-й Минский спешат принять участие в завязавшемся бою. Не прошло и часа, как проход расчищен, а численность багатуров уменьшилась на несколько тысяч. Хостоврулу, если он хочет хоть что-то сохранить от вверенного ему тумена, ничего другого не остаётся делать, как отдать приказ на отход.

Усилившись прибывшими подкреплениями, нойон успевает провести ещё одну атаку, закончившуюся также безрезультатно. А дальше было поздно что-то изменить, 2-й Смоленский полк уже достиг гостеприимно открытые 7-м Можайским ворота левобережного блокгауза. Да и сил атаковать концевые полки у Хостоврула тоже не было, вторая атака закончилась для монголов таким же бесполезным кровопролитием, что и первая их попытка.

Уже за полночь весь 1-й корпус Клоча добрался до лагеря и укрылся в нём. И вот теперь, когда все корпуса собрались вместе, затягивать время не имело смысла, так как ордынцы уже принялись активно перекрывать все коммуникации связывающие нас с «Большой Землёй».

— Клоч, твой корпус завтра днём будет отдыхать, оставшись в лагере и в блокгаузах, возражения не принимаются! Часть «гуляй-городских» саней с щитами мы у тебя забираем. Теперь поговорим о самой операции. Первый этап наступления должен закончиться взятием Вознесенского монастыря. — Я занимался уже давно привычным делом — вёл военное совещание.

Деревянный, с каменной церковью, хорошо укреплённый Вознесенский монастырь занимал в моих планах важное значение. Прежде всего, из — за своего стратегического положения — близости к городу, его Золотым Воротам и выгодного географического местоположения — монастырь располагался на высоком холме.

— Закрепившись в монастыре, на следующий день, вторым этапом наступления, мы должны выйти к Волжским воротам, прорвав тем самым осаду. В «Новый город» должны будут войти 4-ая и 5-ая рать второго корпуса Малка в составе 9-го Полоцкого; 6-го Ржевского; 20-го Лукомльского, 13-го Минского; 11-й Витебского и 16-го Ельненского. Если монголы к этому моменту добровольно не покинут «Новый Город», то этим ратям придётся закрепившись в воротах, начать планомерную «очистку» этой части Владимира. Опыт уличных боёв у этих подразделений имеется и не малый!

— Государь! — с моего согласия взял слово начальник полевой разведки. — По докладам наших ратьеров, монголы огородили Владимир тыном, который не даёт осажденным прорваться из города или производить вылазки. И Вознесенский монастырь — один из узловых пунктов этой осадной линии. Поэтому пушки надо будет в передних рядах наступления держать, чтобы проломить тын с наименьшими потерями.

— Согласен с тобой, Душило, лишь отчасти. Контрвалационную линию, на первом этапе, будем пробивать только у Вознесенского монастыря. 4-я и 5-я рати наступлением на Волжские ворота должны отвлечь на себя внимание монголов, но саму осадную линию им брать и ломать незачем, этим займёмся на второй день наступления. Как только позиции на монастырском холме будут взяты, по сигналу ракетницы, войска, наступавшие на Волжские ворота, должны будут немедленно остановиться. С взятием Вознесенского монастыря мы вскрываем монгольскую оборону, что даст нам возможность обстреливать фланги монголов и весь смысл сооружённой ими осадной линии будет потерян.

— Государь, предлагаю силами моей 6-ой рати, а именно 12-м Витебским; 30-м Слонимским и 19-й Ростиславльским полками занять монастырь уже этой ночью! За два часа до рассвета мы внезапно атакуем располагающихся там монголов. А с рассветом к нам подтянутся оставшиеся силы. — Неожиданно внёс довольно разумное, на мой взгляд, предложение корпусный воевода Малк.

— Принимается, воевода! — вслух сказал я после недолгих раздумий. — Идея у тебя возникла хорошая, только сразу всей ратью в монастырь не суйся, а действую по — батальонно, используя прожектора. Если действовать решительно и быстро, то возможен успех. А с рассветом 6-ю рать мы поддержим общевойсковым наступлением.

Еще некоторое время «обсасывали» план, разбирали действия других корпусов и ратей в различных гипотетических ситуациях.

— Далее 17-я и 18-я рати обслуживающие и передвигающие гуляй — город в случае остановки, или не дай Бог, отступления, должны будут сходу организовать сплошную фронтальную защитную линию и помочь продержаться до подхода подкреплений. Перекатывать «гуляй-город» будем без использования лошадей. Два бойца будут катить один щит, а своё вооружение и всё лишнее прикрепят к самому щиту. Внутри «гуляй-города» будут передвигаться «шимозамёты», использовать их будем, в крайнем случае, или если много монголов скопиться на льду Клязьмы. Также внутри «гуляй-города» будут находиться все оставшиеся у нас ратьеры. Гуляй-город к концу дня желательно подкатить поближе к монастырю. Соответственно и ночевать войска будут в пределах монастыря или в палатках за щитами гуляй-города. Спать войска будут попеременно, ночные атаки или вылазки со стороны монгол вполне возможны.

— Верно государь! — согласился Аржанин, — надо нам гуляй — городом подстраховаться. А то в моём корпусе бестолочей хватает!

— Оставшиеся одиннадцать ратей, выстроившись в каре в шахматном порядке, будут двигаться в сторону города. Всего четыре линии, в каждой линии две или три рати. Через каждые два часа линии, по возможности меняются местами. Завтра через два часа наступления первая линия останавливается, рати трёх сзади идущих линий её обходят, и первая линия оказывается в тылу. И так должно повторяться через каждые пару часов. В итоге Малк, две твои рати — 4-я и 5-я утром, в начале наступления будут в первой линии, и в ней же снова окажутся только ближе к вечеру.

Эта взаимозаменяемость практиковалась потому, что наибольшую нагрузку во время боёв, несли шедшие на острие атаки фронтальные рати.

— Я со своей сотней буду находиться в каре резервной 16-й рати. Эта рать будет двигаться, по обстоятельствам, рядом с «гуляй-городом» или внутри. Осенью в Смоленске мы с вами отрабатывали такие построения и перемещения, поэтому, думаю, справитесь!

— Справимся, государь! А если мы сможем всё — таки прорваться к Волжским воротам? — взялся за старое Малк, причём, шельмец, спросил с напускным равнодушием.

— Вряд ли это случится. Войска и так будут измотаны длинным и тяжёлом переходом сопряжённым с непрерывными боями, и не вздумайте их напрасно гробить! Эти ворота мы и так возьмём, но … послезавтра, — поэтому, гнать, во что бы то ни стало рати на приступ Волжский ворот — я запрещаю!

— Так точно, государь! — с предельно серьёзным и понимающим видом ответил Малк.

— Не спешим мы оттого, что послезавтра по монголам с тыла должны будут ударить ратьеры вместе с конным отрядом Коловрата. Ратьеры, собранные в один кулак, уже завершают широкий обходной манёвр, двигаясь вместе с местными проводниками по лесу. А уже послезавтра, когда начнётся второй этап операции, ратьеры должны будут атаковать монголов с тыла, активно при этом используя конную артиллерию. Далее им предстоит действовать по обстоятельствам — или отходить на Суздаль, оставив прикрывать свой отход по Клязьме спешенный батальон с приданными им минёрами, или же попытаться соединиться с остальной армией.

Но совещание на этом и не думало заканчиваться, оно продолжилось. Утрясалось множество мелочных вопросов, а для наглядного закрепления пройденного материала даже была проведена двусторонняя штабная игра.

7 февраля вместе со звуком труб, боем барабанов и матерными окриками командиров лагерь просыпался. В бледно — розовой рассветной мгле пришли в грозное движение пехотные колонны. Полки, хорошо знавшие свой манёвр, бряцая оружием и доспехами, быстро образовывали рати, а те, в свою очередь, как по мановению волшебной палочки, расправлялись в хищные четырёхугольники.

Для противостояния мобильной, очень многотысячной, постоянно перетекающей с места на место монгольской коннице мною вместе с воеводами ещё осенью было принято решение использовать каре.

На каждом из четырех углов каре следовала полевая артиллерия. Из девяти батальонов рати восемь батальонов образовывали квадрат. Девятый батальон находился внутри, перемещая помимо боеприпасов и запасного вооружения ещё и пушки, положенные по штату полкам, но не вмещающиеся в карейные углы. И в случае остановки каре, пушки могли быть перекинуты на ту или иную сторону атакуемого квадрата. Кроме того, этот «внутренний» батальон выполнял функцию карейного резерва.

Каре в виде формы боевого порядка возникло в ходе борьбы против турецкой кавалерии. Сначала оно использовалось только в обороне. Однако фельдмаршал Румянцев приспособил каре для решения наступательных операций. Суворов тоже видел в каре «движимые редуты», которые обладали высокими оборонительными и наступательными потенциалами.

Благодаря высокой огневой мощи каре, наступление можно было вести даже в условиях абсолютного окружения. Замкнутое со всех сторон, каре не боялось прорыва, так как вторгшихся внутрь мог с легкостью переколоть карейный резерв. Внешние четыре ряда каре опускали копья, создав непреодолимую преграду для атакующей конницы, в то время внутренние ряды вели стрельбу, нанося огромные потери атакующим. Также каре имело большие возможности для действий на труднопроходимых местностях. При надобности каре могло сворачиваться в колонну. Во всяком случае, все эти свойства каре были подмечены мною на проводимых осенью учениях. На практике же, каре ни мне, ни моим воеводам использовать до сегодняшнего дня ещё не приходилось.

Наконец, первые коробки каре стали выходить на огромное Раменское поле. Оно ровным ковром расстилалось до самых городских стен захваченного монголами «Нового города» — западной части Владимира.

Между квадратами каре имелся простреливаемый с двух сторон километровый интервал. Таким образом, общая протяжённость фронта наступления составляла, в зависимости от линии, от двух до трёх километров. Стрельбу вели не только фронтальные батальоны, но им, по мере сил, помогали фланги и тыл, беспрестанно ведя по противнику навесную стрельбу, или настильную, при появлении монголов в простреливаемых насквозь интервалах.

Все пикинеры в каре были выведены на внешний периметр, оставив тыловые, внутренние шеренги целиком на откуп стрелкам. Перемещаемая внутри квадратов первой линии артиллерия, беспрестанно вела навесную стрельбу, помогая таким образом расчищать дорогу. Вслед за четырьмя карейными линиями начал движение и гуляй — город.

Минувшей ночью шестая рать неожиданным для врага ночным рейдом сумела занять Вознесенский монастырь и сейчас, в полном окружении, отбивалась от наседающих на неё монголов. Своей героической обороной 12-й Витебский, 30-й Слонимский и 19-й Ростиславльский полки сильно упрощали задачу остальным войскам, оттягивая на себя часть вражеских сил.

А на линии горизонта сгущались, словно грозовые тучи, десятки тысяч вражеской конницы. Тумены перестраивались в боевой порядок в пять рядов, каждая сотня — джагун отделялась от соседей интервалами. Два передних ряда составляли тяжеловооруженные конники, вооруженные копьями, булавами и мечами. В остальных трех рядах стояла легкая конница, главным её оружием были луки. Разбившись в перетекающие друг в друга формации, Орда резко тронулась с места. Под ногами задрожала земля, а в ушах зловеще зазвучал глухой гул, что производили десятки тысяч копыт. Казалось, на нас надвигается какое — то единое, живое амёбообразное существо, чудище, внушающее суеверный страх.

Над четвёртым и пятым каре первой линии начали подниматься облака белого дыма, в это скопище, пришедшее в движение, полетели картечные гранаты.

Не останавливаясь, прямо на ходу, легкая конница правого и левого крыла начала выдвигаться через промежутки между передовыми рядами, стремясь охватить первые линии. Эта тактика называлась «тулугма». Если противник выдерживал наскок легкой кавалерии, эти отряды отходили, а на их место выдвигались другие. Лучники лёгкой конницы начинали осыпать противника градом стрел издали. Если враг бросался в атаку, стрелки отступали, бежали, а потом возвращались. Так могло продолжаться весь день. А потом, остатки утомленной и прореженной стрелами армии противника, атаковала тяжелая конница, составляющая пятую часть чисто монгольских подразделений, нанося решительный удар.

Но здесь и сейчас у них этот трюк очень плохо получался и не приносил явно видимого положительного результата. Ежесекундно возникающие то там, то здесь кровавые просеки, устраиваемые картечным огнём и густой перестрелкой из луков и арбалетов, беспрестанно создавали в рядах лёгкой конницы завалы из тел.

На острие этих вражеских атак неизменно оказывались половцы. Воевали они по большей части вынужденно и с большим удовольствием драпанули бы с этой не нужной им войны, но такой возможности у них не было. Сзади половцев всё время подпирали монгольские части, поэтому половцы умирали во множестве и к исходу первого дня в огромном количестве полегли в безпрерывных боях. Но не одни только горемычные половцы несли безвозвратные потери. С не меньшим успехом в кровавых боях перемалывалась и уничтожалась «кадровая» монгольская армия.

Буквально затопившие карейные линии отряды монгольской конницы, казалось, и не думали навязывать ближний бой. Стараясь держаться на дистанции двадцати-сорока метров перед наступающими ратями, они выстроились поотрядно цепью в круги и «вращаясь» по часовой стрелке — так что мишень всегда была слева от стрелка, то есть в самой удобной для лучников позиции, начали закручивать свои фирменные «карусели», засыпая наши войска стрелами. Каждый монгольский лучник успевал сделать несколько выстрелов, после чего «хоровод» уводил его из зоны стрельбы.

Такие атаки монгольских лучников уже на первой стадии боя выполняли не только задачу изматывания противника и расстройства его рядов, но и зачастую вызывали бегство противника, с последующим его полным разгромом тяжеловооруженными копейщиками. А находящиеся в тылу тумены, в это время, под защитой своих лучников всё время бросались в атаки, с целью опрокинуть наступающих. Монгольские полководцы отрывали из своего лагеря тысячу за тысячей, перемежая лёгкую конницу с тяжёлой, безжалостно бросали их в топку начавшейся мясорубки. Но отлаженный механизм монгольской армии, к всеобщему недоумению командования, в этот раз сбоил, работая вхолостую и не принося ожидаемых от него результатов.

Из — за постоянного перекрёстного картечного огня и туч стрел на первых порах степняки всё никак не могли приблизиться к наступающим ратям. Их передовые шеренги тяжёлой конницы, скакавшие в доспехах, с копьями наперевес дистанционно уничтожались картечно — арбалетным обстрелом. Лёгкая же конница, главным оружием которой были лук со стрелами, прорывать построения панцирной пехоты, была малопригодна по определению. Они были облачены в кожано — матерчатые доспехи, являющиеся очень уязвимыми даже для наших стрелков — лучников. Монголы огрызались, поднимали в воздух десятки тысяч стрел. Русские рати им отвечали тем же. Небо темнело, а стрелы с громким, частым треском, сталкивались друг с другом в воздухе, и резко обрывали свой полёт, падали на снег, утыканный древками как ёжик.

Поэтому, вольготно крутить свои «конные карусели» перед наступающим противником, обстреливая его из своих дальнобойных луков, у монголов сегодня совсем не получалось — русские в ответ поднимали не менее чёрные тучи из стрел, разбавляя их «артиллерийским огоньком». Массированный обстрел из луков, арбалетов, ружей и пушек, создавая завесу из огня и стали буквально прорубал себе пространство, постоянно отодвигал монголов в стороны от наступающих линий каре, не давая им возможности сблизиться для масштабного фронтального столкновения. Случающиеся иногда локальные прорывы, заканчивались для монголов пшиком — всех прорвавшихся просто и без затей закалывали и вырубали пиками и бердышами.

Спустя несколько часов от момента начала наступления, в бой втянулось не степное отрепье, а настоящие монгольские части и они сразу преподнесли нам неприятный сюрприз. Теперь «хороводы» начали с куда более дальней дистанции водить всадники вооружённые настоящими монгольскими луками («саадак»). Этот лук склеивался под прессом из трех слоев дерева и кости, обматывался сухожилиями. Его просушка длилась несколько лет. Но нам были известны только общие принципы производства, а сам секрет изготовления этих луков хранился в строжайшей тайне. Стрела, выпущенная из такого лука, была способна за 300 метров пробить доспех. Ну и это ещё не всё! Во — вторых, монголы стреляли не в статичном положении, а сидя на лошади, пуская её в скач. Скорость лошади придаёт стрелам дополнительную инерцию движения, что позволяет им лететь дальше и бить мощней. Убойная дальность стрел при такой стрельбе у монголов достигала 500 метров!

Поэтому не удивительно, что монголы предпочитали обстреливать противника из луков, увертываясь от его атак. Такой обстрел мог длиться иногда несколько дней, и монголы вынимали сабли лишь тогда, когда враги были изранены и падали от изнеможения. Последнюю, добивающую, атаку проводила тяжёлая конница. Во время больших сражений этой атаке предшествовал обстрел из позаимствованных у китайцев «огненных катапульт» — эти катапульты стреляли наполненными порохом бомбами, которые, взрываясь, прожигали искрами даже латы. Но с нами и эта тактика монголов не работала. Крупные скопления монголов мы могли расстреливать «дальней картечью», её эффективная дальность составляла — 430–750 м., а картечные гранаты могли улететь ещё дальше.

Впереди у нас, по счастью, не было конницы, которую при таком обстреле было просто невозможно уберечь. А пехотинцы, мало того, что были доспешные, так ещё и укрывались за крепкими, многослойными фанерными щитами. Но самое главное, у нас была настоящая артиллерия, совсем не чета китайским «огненным катапультам». Кружить конные «карусели» под артиллерийским огнём ни у монголов, ни у других, менее искушённых степняков, совсем не получалось.

Ордынцы, видя малую эффективность такой стрельбы, и неся при этом большие потери от нашей артиллерии, были вынуждены сближаться. Но чем ближе они подходили, тем серьёзнее нарастал ответный огонь. Эта «стена огня, стрел, болтов и пуль» оказывалась для монголов просто не преодолимой.

Орудия щедро нашпиговывали железом авангард атакующих, тем самым затормаживая следующие ряды, заставляя их спотыкаться о гору трупов. А в образующуюся невообразимую мешанину из живых и мертвых, многочисленные орудийные батареи посылали всё новые, скрежещущие металлом залпы. Наши лучники тоже не оставались безучастными, принимаясь активно расстреливать живые завалы и ведя бой по площадям, а арбалетчики начинали вести «снайперскую» стрельбу болтами. Они сноровисто крутили вороты, которые оттягивали назад толстую тетиву, зацепляя ее за спусковой рычаг, а затем следовали убойные и, что немаловажно, прицельные выстрелы.

Монгольские ханы и нойоны отчётливо понимали, что если продолжится отступление, то русские просто соединятся с осаждённым городом, и все их многодневные труды окажутся напрасными. Поэтому, они с отчаянной яростью то и дело бросали в бой конные тысячи, но всякий раз те были вынужденно отскакивать. Несколько раз монголы, неся чудовищные потери, навязывали ближний бой, сходясь в рукопашную, но всякий раз оказывались биты. Их лошади пугались звуков близкой пушечной пальбы и взрывов ручных гранат. Стрельцам была дана чёткая команда — при приближении противника на дальность броска гранаты — немедленно забрасывать ими вражескую конницу, что стрельцы с удовольствием и делали. А уж про сыплющиеся на головы монголов нескончаемым стальным дождём стрелы и болты и говорить нечего — укрыться от него было невозможно. Несмотря на то, что кони монгольской тяжёлой конницы сплошь были завёрнуты в железные и кожаные панцири, нескончаемый железный поток с неба выбивал и их, неизменно находя уязвимые места в их защите.

Под непрекращающийся ни на минуту грохот артиллерии монголы медленно отходили. Линии ратей по — прежнему наступали эшелонировано, регулярно меняясь между собой местами, теперь изначально третья линия каре превратилась во фронтальную. Наступающие линии сведённых в коробки каре ратей шли грозной поступью, проторивая в кровавом снегу себе дорогу. Бойцы упорно продвигались к Владимиру, дисциплинированно и мужественно шагали по ковру, состоящему из замёрзших трупов. Под еле слышный, в какофонии адских звуков, барабанный бой они старались идти мерным шагом, в ногу, часто при этом сбиваясь, перешагивая трупные завалы, но сохраняя сплочённость в своих рядах и будучи уверенными в собственных силах.

На глазах у ханов, издалека внимательно наблюдающих за своим степным воинством, творилось что — то невообразимое. Снежно — белое Раменское поле быстро окрашивалось кровавыми, трепыхающимися телами ордынских воинов. А чудно выстроившиеся в большие пустые квадраты урусские пешцы, ежесекундно огрызаясь своими пушками, то замирали, отбивая натиск, то опять приходили в движение, и как ни в чём не бывало, продолжали медленной поступью приближаться к осаждённому городу. Урусы, казалось бы, без видимых усилий, теснили и обращали вспять Орду, созданную самим Потрясателем Вселенной!

— Я не узнаю своих батыров!? Они словно по колдовству обратились в стаю беззубых собак, гавкающих на лениво бредущих медведей! — в сердцах выпалил Бату — хан своему наставнику Субедею. Тот лишь хмуро повёл бровью над своим незрячим глазом, глухо ответив:

— Саин-хан, беззубыми твоих воинов делают пороховые китайские трубки, что урусы улучшили и поставили себе на службу. Но даже не они первопричина. Вспомни Коломну, где погиб твой дядя хан Кулькан. Там сомкнутый пеший строй суздальско — рязанских урусских ратников своим стремительным таранным ударом обратил в бегство тумены ханов Тангута и Бури и затем эти пешцы вместе с русскими конными дружинами зажали хана Кулькана. Прорываясь из окружения, он был смертельно ранен. Эти же смоленские урусы и подавно сущие порождения тьмы! Они хорошо обходятся и вовсе без конницы, а их пешие рати многочисленнее, лучше вооружены и выучены. Кроме того, не забывай, джихангир, о коннице, что спрятана в передвижном обозе. Она ещё не ни разу не оголила свои мечи. Но эта конница служит Улайтимуру Смоленскому чем — то вроде наших тургаудов. Но там её мало, Улайтимур своих кэшиктэнов или где — то ловко прячет за ратями или она нас по — тихому обходит — тут одно из двух.

— Что же делать? — с мрачной злостью задал вопрос Бату — хан, имеющий ещё и очень нравящееся ему прозвище Саин-хан, означающее «великолепный правитель».

— Уходить, пока не поздно! — чуть задумавшись, ответил Субедей. И его лицо тут же ожгла плётка Саин-хана.

— Молчи и не смей мне такое предлагать! Похоже, что ты и сам из тигра превратился в трусливого шакала. В моего лучшего полководца вселились урусские злые духи! Надо срочно позвать шаманов! Чую я, что тут вокруг творится какое — то урусское колдовство!

Бату — хан тронул своего коня вперёд, бросив на Субедея взгляд полный презрения. Субедей молча утёр рассечённый кровоточащий лоб, устремив свой единственный глаз на грохочущие, низвергающие дым и пламень, русские квадраты. Отъехав подальше от шатра Батыя, краем уха он слушал неистовые камлания шаманов и с каким — то ранее не присущим ему мазохистским упоением наблюдал за агонией монгольской конницы, бестолку кружащей и устилающей своими телами кровавую дорогу для урусских войск.

Когда шаманы совершили все необходимые обряды, джихангир не успокаивается и посылает для зубодробительного удара, свою элитную тяжёлую конницу — «кэшиктэнов», являющихся «маневренным резервом», наносящий по противнику решительный удар.

Из 10–ти тысяч тумена кэшиктэнов (состоящих из «тургаудов» — дневной стражи — самое многочисленное подразделение этого элитного тумена, «кебтеулов» — ночной стражи и «хорчинов» — лучников), а Западный поход к «Последнему морю» отправилось 7 тыс. этого элитного тумена и сейчас, по воле Бату — хана, в бой было брошено 4 тысячи этих конных гвардейцев, заведённых когда-то ещё самим Чингис — ханом.

Передовые каре урусов, завидев нового противника, тут же останавливаются, в стенах квадрата появляются дополнительные коридоры, через которые высовывают свои чугунные головы, едущие внутри каре пушки. Орудия постоянно, даже во время движения находящиеся по углам квадрата тоже наводят свои чёрные жерла на очередную конную лаву.

Вертевшаяся впереди ратей лёгкая конница степняков, не теряя времени даром, принялась готовить площадку для выступления своей гвардии, разбирая завалы из мёртвых тел, привязывая эти туши верёвками, захватывая арканами и оттягивая их назад.

Эта самая мощная волна монгольского наступления прокатилась через все четыре линии, дошла, выплеснувшись до самых щитов «гуляй-города», кровавой пеной устилая снег сотнями тел. Пробиваясь сквозь артиллерийский картечный заслон, монголы вплотную сблизились, проламываясь сквозь выставленные вперёд сплошным частоколом пики, добравшись, отчаянно при этом теряя скорость, до линии щитов первых шеренг сразу нескольких ратей. Лютая сеча закипела по всему Раменскому полю.

Пикинеры, по команде освобождаются от ставших бесполезными копий и тут же вооружаются острыми мечами. Они, строго по резким, коротким трелям свистков, сразу бьют по прорвавшимся врагам всей шеренгой, так как их в своё время учили. Выцеливая морду, шею, бока и любые другие плохо защищённые части захлёбывающихся и хрипящих от крови лошадей. Совместные шеренговые удары наносятся сразу сдвоенные, вслед за дезориентирующим противника ударом щита, следует короткий, колющий выпад мечом, подсекающий брюхо татарским коням. Тяжёлые удары щитов сразу во многих местах опрокидывают противника, нокаутируют и оглушают лошадей, а следующие сразу выпады мечей взрезают плоть и смертельно ранят ошеломлённого противника. В снег валятся распоротые кони, рядом елозят по снегу монгольские всадники. Из — за спин пикинеров не менее эффективно действуют убравшие луки и вооружившиеся бердышами стрелки. И прорвавшимся врагам остаётся только со злобным бессилием массово гибнуть.

Кони скакавшие в задних рядах оказывали на впереди скачущих невыносимое давление, заставляя фронтальную конницу волей — не волей бросаться и насаживаться на копья. Между конных отрядов в развалку на своих кривых ногах передвигались тысячи спешенных монголов, с криками бросаясь на шеренги пикинеров, завязывались многочисленные рукопашные схватки.

Три квадрата каре оказались прорваны неприятелем. Это не было критично, но только в том случае, если не возникнет паника. Оснащение и сама структура наших войск, где самостоятельной тактической единицей может выступать даже отдельно взятый взвод, были таковы, что они даже в полном окружении могут продолжать эффективно сражаться. Но степнякам это неизвестно, они спешат расширить образовавшуюся прореху, сбегаясь туда, впопыхах пробираясь между телами перебитых товарищей. Но, даже ворвавшись в каре, монголы не могут навести там «шороху», заставить всех разбегаться. Каждый наш пехотинец точно знает, что начать рушить строй и убегать от вражеской конницы — это самый быстрый и действенный способ самоубийства. На учениях отрабатывался и такой вариант, чтобы каждый боец на собственной шкуре почувствовал себя загнанным конными охотниками зверем. Поэтому, в случае прорыва, управление атакованным каре децентрализуется на полковые и батальонные колонны, которые превращаются в самостоятельные боевые единицы, продолжая, как ни в чём не бывало вести бой, с внешнего и внутреннего радиуса, если карейный резерв самостоятельно не справляется с купированием прорыва. И ворвавшимся в центр каре монголам сразу приходится не сладко. Они не только всем скопом попадают под перекрёстный обстрел сразу с четырёх сторон, но и моментально нарываются на карейный резерв в лице батальона, тут же уничтожавшего прорвавшегося противника и затыкающего своим личным составом возникшую дыру.

Прорывом с последующим боевым соприкосновением противостоящих друг другу войск пытается воспользоваться лёгкая степная конница. Она, укрывшись за спинами своих тяжелобронированных собратьев, начинает прорываться, вплотную подходя к нашим пехотным построениям и спрыгивая с коней, пешими бросаются в бой. В таких обстоятельствах наша артиллерия оказывается бесполезной, чтобы не задеть своих она может продолжать вести навесной огонь только по дальним дистанциям. Но вот раздаётся ещё одна команда, и по накапливающейся перед линией щитов конницей, в дело вступают стрельцы — начинают забрасывать противника гранатами, снаряжённых пироксилином. Череда частых взрывов крошит, напичкивает осколками и изламывает тела противников. За первой волной взрывов, с короткими промежутками, следуют вторая и третья. Страх и инстинкты берут власть над разумом степняков, они разворачивают своих испуганных, совсем обессиленных коней и наконец, цунами, оставляя обломки из тел, то там, то здесь начинает откатываться назад.

В нашем противостоянии с ордынцами установился свой собственный ритм сражения, состоящий из чередующихся между собой фаз затишья и внезапных возобновлений кровавого побоища. Так, в часы активизации боёв, не смотря на раны и усталость, пехотинцы сражались как заведённые бездушные машины и казались неуязвимыми. Когда же степняки, очередной раз «умывшись кровью», и повинуясь приказам отдаваемых белыми и чёрными флагами или же даже самовольно отступая выходили из боя, чтобы перегруппироваться и с новыми силами обрушиться на своего врага, пехотинцы, прежде чем продолжить движение вперёд, несколько минут переводили дух, обессиленно опёршись о щиты, пики, бердыши, перевязывали прямо на месте легкораненых, тяжёлых, на носилках, эвакуировали в тыл. Звучали команды и со стонами выпрямившись, подняв зазубренные клинки и исколотые стрелами щиты, под звуки оглушительной артиллерийской канонады, перебивающей пороховой вонью тошнотворный смрад боя, пехота возобновляла прерванное боем наступление. Сквозь заливающий и раздражающий глаза пот и пороховой дым, перейдя через тела сотен конских туш, усеивающих собой всё пространство вокруг, воины железной и нерушимой стеной встречали очередную вылазку врага, сбившись со счёта, который уже раз, проходили через разведку боем, плавно перерастающую в ужасное побоище. Стоны усталости исходящие от наших войск в редкие минуты отдыха, в прямом боестолкновении, как по волшебству, сменялись громкими воплями и грозным рычанием, а атакующие нас монголы уже не выкрикивали свой боевой клич, а просто, израненные и забрызганные в собственной крови они выли от своей бессильной ярости, от осознания невозможности разбить и рассеять русское воинство.

Всё это время я со своей конной сотней телохранителей двигался внутри передвижного гуляй — города. Несколько тысяч монголов ещё в первой половине дня проскакали по Клязьме и ударили с тыла. Пришлось переместиться от греха подальше за линию передвижных щитов.

Но от своих пехотных каре мы не отставали, поскольку они двигались рваным ритмом, будучи вынуждены то и дело останавливаться, чтобы принять бой, усмиряя бесчисленные ордынские конные лавы.

Монголы во второй половине дня всё больше норовили атаковать наши каре спереди и слева, при этом, практически не заходя справа, где начинался спуск к берегу. Несколько раз, залетев в интервалы и попав под перекрёстный огонь, стали избегать совать туда свой нос. Поэтому вскоре пришлось отдать приказ вестовым проводить ротацию ратей не только по вертикали, но и по горизонтали.

Я не только издали обозревал бои, но и слышал всё происходящее. Оттуда, с передовых рубежей исходил леденящий душу шум битвы. До нашего слуха доносились отголоски боевых монгольских гортанных кличей, надсадные зажатых в давке, вопли и крики раненных, треск ломающих древков копий, лязг и скрежет стали о сталь и нескончаемая орудийная пальба. Облака шрапнелей расцветали дымным цветом в рядах монгольской конницы, щедро разбрасывая во все стороны кроваво — металлические брызги. Но непрерывные громовые раскаты пушек не могли удерживать на расстоянии бесноватых монголов. Неся чудовищные потери, монголы то и дело, как заведённые продолжали настырно лезть вперёд, с отчаянием обречённых бросая своих коней на ощетинившиеся ёжиком пики.

В первый день наступления гранаты нас хорошо выручали и, наверное, только благодаря им, применяемых в самые критические моменты, мы не начинали отвод войск за стены медленно передвигающегося в глубоком тылу гуляй — города.

Такой интенсивности бои нуждались в постоянной подпитки резервами. От нашего передвижного «гуляй-города» ратьерами в наступающие каре, в затишьях между боями, постоянно доставлялись связки стрел, болтов и артиллерийские снаряды. А в обратном направлении транспортировались раненные, их размещали в крытых по типу фургонов санях.

А около трёх часов дня, оставив в трёх покинутых лагерях три полка, к движущемуся в арьергарде «гуляй-городу» бодро пришагал развёрнутый в три квадрата каре Первый корпус. При этом монголы, занятые разборками с напирающими на них ратями, не оказали резервному корпусу никакого противодействия. И пришёл Клоч не один, а с ещё одним «гуляй-городом», правда, перемещался он в разобранном виде. Лошади, понукаемые возницами, везли сотни окованных железом «гуляй-городских» деревянных щитов (высота — 2,3 м., ширина — 2 м.) с амбразурами. Для удобства транспортировки они были установлены на полозьях, а сверху укрыты односкатной крышей — для защиты от падающих сверху стрел. Теперь большая часть старого лагеря была снята с места и некогда огромный лагерь превратился в куда более скромных размеров блокгауз.

И вот, когда уже начало смеркаться, я заметил, что каре первой линии, наступавшие на Вознесенский монастырь, наконец, прорвали кольцо блокады и воссоединились с засевшими на монастырском холме ратями. Это же обстоятельство подтвердила флажная сигнализация.

— Подать сигнал остановить атаку! — сразу распорядился я. — План наступления на сегодняшний день выполнен!

Вверх взмыло знамя, проревели особым способом трубы, пехотные каре отзеркалили полученную ими команду и начали медленно останавливаться. С ходу, при активном участии свежего первого корпуса, развёртывался полевой лагерь.

Из гуляй — города Первого корпуса быстро выпрягались кони, а сами щиты скреплялись меж собой цепями. Часть ратников, под охраной ставших по периметру ратей, начала ввинчиваться в промёрзшую землю коловоротами, устанавливая вокруг нового лагеря, заранее припасённые заострённые колья.

— Двигаем к монастырю, там организуем штаб и заночуем! — отдал приказ своим телохранителям, первым трогая коня.

Теперь с территории Вознесенского монастыря, занимающего в округе господствующую высоту, пушки могли легко простреливать всё пространство между Золотыми и Волжскими воротами, а также русло Клязьмы, при этом целиком контролируя подступы к «гуляй-городу» выстраиваемому у подножия холма.

Монголы, прореженные картечью, болтами и стрелами последовав нашему примеру, тоже перестали проявлять наступательную активность. Непобедимые тумены прошедшим днём изрядно пролили своей крови, а потому опасались подходить близко к успокоившимся и начавшим «окапываться» войскам, интуитивно действуя по известной на Руси мудрости — «не буди лихо, пока оно тихо». Замёрзшие тела тысяч монголов вперемешку с тушами лошадей, лежащие как целыми завалами, так и беспорядочно разбросанными по всему полю, мрачно дополняли пейзаж.

Неожиданно для монголов, русские, весь день пёршие вперёд как дикий тур сквозь кустарник, по сигналу затормозили свой разбег и так и остались стоять до самой ночи, не двигаясь ни на шаг с места. Ханы, нойоны и темники это известие встретили с немалой долей облегчения. У них появилось время опомниться, собраться с силами, выявить ошибки и просчёты в командовании, а затем попытаться завтра взять реванш, ударив по русским со всей своей степной яростью.

Жители осаждённого Владимира неожиданно для самих себя обретшие надежду на спасение в лице смоленских полков, весь прошедший день с жадным любопытством взирали на разворачивающуюся прямо у них на глазах величайшую битву. Всюду на линии уцелевших и обрушенных, изломанных многодневной осадой стенах, обращённых в сторону захваченного «Нового города» и к Клязьме, чернели людские толпы. Здесь собрался весь город — мужчины, женщины, подростки, даже дряхлые старики и малые дети. Шумными, радостными воплями и криками они приветствовали и подбадривали деблокирующие город войска. При помощи арбалетных выстрелов горожанам были посланы болты с посланиями. В них обговаривались условные сигналы, по которым владимирцы должны были всеми наличными силами совершить вылазку из города. Действовать самостоятельно, без соответствующих приказов, им категорически воспрещалось.

Глава 6

Поздним вечером в монастыре состоялся военный совет, уже в самом его конце воеводы и полковники получили от меня новую вводную.

— Будьте готовы в момент удара ратьеров с тыла, разделить корпуса, отведя их по речному льду на правый берег, — инструктировал я корпусных воевод.

— Государь, ты хочешь разделить войско? — с озабоченностью в голосе спросил Мечеслав.

— Да! Переправится Первый корпус. Ордынцы, бьюсь об заклад, подумают, что мы хотим прошмыгнуть по правому берегу для того, чтобы перекрыть Клязьму ниже по течению с востока, аналогично тому, что мы уже проделали на западе. Поэтому, Клоч, твой корпус, будь спокоен, они не оставят без внимания! В любом случае, при разделении войск монголы начнут более активно использовать русло Клязьмы, на этом мы их и подловим. Отсюда, с территории лагеря, шимозамёты прекрасно добивают до Клязьмы. И в определённый момент, по условному сигналу, когда монголы начнут особенно сильно давить, твои рати, Клоч, начнут притворно отступать. Будешь пятиться назад, пока не окажешься напротив «гуляй — города» при монастыре. Думаю, что значительные силы Орды, переправляясь по льду ломанутся на правый берег. К тому же и отступать вы будете по узкой теснине — между лесом и кромкой берега, что вынудит монголов атаковать вас прямо с реки, благо пологие берега в этом районе будут позволять им это делать. Как только ты остановишь отступление в указанной тебе точке, то вот тогда — то мы и угостим их шимозой! Ведь сами прекрасно понимаете, если бить по разреженным порядкам, то эффективность будет хуже, чем нежели ударить по скопищу. В общем, что я вас учу, что такое «шимоза» все видели в действии на учениях. А потом, Клоч, будь готов преследовать и уничтожать монголов оказавшихся на твоей стороне реки.

На этом совещание закончилось. Длившийся, казалось бы, целую вечность день, тоже, уже давно превратился в ночь. С момента остановки наступления русские войска всё время издали лениво перестреливались с монгольскими туменами. Пушкари, правда, ещё вечером, как только монголы перестали бросаться на занявшие позиционную оборону войска, перейдя с картечи на ядра и гранаты, первым делом принялись целенаправленно расстреливать осадные машины монголов, очень скоро очистив от китайских камнемётов всю юго — западную сторону города.

Четверть войска была ежесекундно на взводе, неся дежурство, при этом посменно чередуясь с оставшимися тремя четвертями. Неприятель был слишком близко и очень опасен.

Из монастыря, превращённого в лазарет, до самого утра исходили крики и гнетущие душу стоны раненных. Их время от времени заглушала работа пушкарей, что всю ночь, подсвечивая прожекторами цели, вели беспокоящий огонь по монголам, не давая заснуть ни своим, ни чужим. Но другое дело, что чужим, кроме беспокойного сна, ещё и хорошо влетало. Со стороны монголов ясно доносились возгласы, проклятия и вопли.

Казалось бы, длящаяся целую вечность ночь заканчивалась. В предрассветных сумерках трубный зов разрывал тишину. Дремлющий тревожным сном лагерь быстро оживал. Из палаток стали появляться усталые, осунувшиеся лица пехотинцев и их командиров. Войска быстро завтракали сухпаем, выстраивались в колонны у калиток, за стенами лагеря образовывали каре и, дождавшись сигнала, снова шли в бой.

Призывные звуки горнов, перестуки барабанов, громкие команды, обрывки фраз, мат и крики, реющие знамёна над полками и ратями, начавшая работать по врагу артиллерия — всё вместе это создавало непередаваемую какофонию звуков. Эта сторона военных действий, густо замешанная на мандраже и естественным волнением перед боем, была по — своему притягательна и действовала завораживающе.

В направлении Волжских ворот открытая территория постепенно сужалась, и уже от самих ворот до русла Клязьмы было не более двухсот — трёхсот метров, а за воротами береговая территория опять начинала возрастать и в районе «Ветчаного города» до реки было около километра. В результате три рати из корпуса Малка прокладывали себе коридор к Волжским воротам. Три рати из корпуса Клоча (четвёртая рать этого корпуса по — прежнему оставалась западнее и была разбросана в трёх блокгаузах) выходившие из лагеря последними неожиданно для монголов начали переправляться на плохо обжитой, заросший лесом правый берег Клязьмы. Три рати вместе с ратьерами остались в «гуляй — городе» и на монастырском холме. Ещё три рати, как уже ранее говорилось, сидели в блокгаузах перекрывающих Клязьму на западе. Оставшиеся восемь ратей — все из корпусов Аржанина и Мечеслава, укрепившись кольями, недвижимо встали между Вознесенским монастырём у подножия холма окружённого «гуляй — городом» и стенами захваченного монголами «Нового города». Монголы же, вполне предсказуемо, не выдерживая тесноты у Волжских ворот, где оперировали рати Малка, были вынуждены главный упор делать на атаку с севера со стороны Золотых ворот. Такая война на укреппозициях меня устраивала уже куда как больше. К тому же, атакующие наши войска монголы теперь представляли собой прекрасную мишень для высоко расположенной артиллерии Вознесенского монастыря.

Монголы продолжали упрямо гнуть свою линию. Орудия как полевые, так и из лагеря беспрерывно били по степнякам отчаянно бросавшимся «грудью на амбразуры». При их приближении к раскатам пушек прибавились залпы из арбалетов, дополненные ниспадающим с неба жалящим градом туч стрел. Теперь выстроенные в две линии корпуса стояли неподвижно, в этом месте инициатива была полностью отдана степнякам.

Ордынцы то и дело обрушивают на рати визжащие степные тумены лёгкой конницы, не способной завязать ближний бой. Пехотинцы безмолвно, подчиняясь командам и сигналам своих командиров, шинкуют конницу своими стрелами, болтами, пулями и разят противника длинными пиками.

А вот у Волжских ворот «Потрясатели Вселенной» подготовили ратям Малка сюрприз. Весь вчерашний день, а может и ночь, степняки, под руководством китайских мастеров, рубили деревья толщиной в руку и вязали щиты, поставили их на колёса, прикрепили дышла, чтобы можно было толкать перед собой. В общем, изготовили они какой — то скороспелый аналог нашего «гуляй — города» из подручных материалов. И теперь спешенные монголы направили эти сооружения против частей корпуса Малка, штурмующих Волжские ворота. Но картечи и особенно ядер у нас оставалось ещё с избытком. Поэтому всё это китайское народное творчество было превращено в труху, а пешие рати очень скоро сошлись накоротке. Яростный бой продолжался более двух часов, монголы регулярно бросали в «русскую топку» свежие пополнения, противоборствующие стороны практически не сдвигались с места и стояли на горах трупов. И только когда с востока послышалась заполошная стрельба, степняки отступили. А пехотные каре Малка пошли вперёд с большим трудом, словно по нескончаемой полосе препятствий. Местами им приходится едва ли не карабкаться по нагромождениям тел изрубленных людей, поскальзываясь на их склизких внутренностях выпущенных наружу. Но наши люди, находясь в каком — то трансовом состоянии, уже успели втянуться в эту адову работёнку подстроиться под сумасшедшие психофизические нагрузки.

Около полудня ниже по Клязьме послышалась частая орудийная пальба.

— Видать ратьеры с тыла атакуют! — в моё ухо радостно прокричал очевидное Сбыслав.

За несколько километров от разгоревшегося места грандиозного по масштабам и кровопролитию боя, из леса стали появляться отряды ратьеров. И, как снег, нет как снежная лавина, обрушились на головы переполошённых монголов. Покрытая смёрзшимся инеем конница, в жёлтых с чёрными крестами попонах и сюрко, железными волнами выкатывалась на лёд реки Лыбедь, прямиком направляясь в сторону ставки монгольского верховного главнокомандования, что накануне была перенесена и сейчас располагалась к северу от пока ещё неприступных стен Ветчаного города.

Пробив мощным тараном артаульные дозоры из тумена Бурундая, выезжая на берег ратьеры сразу же разворачивали своих коней, выстраиваясь в боевой порядок, и целеустремлённо, не задерживаясь ни на минуту, устремлялись к тыловым частям противника. Походя сминались попадавшиеся им на пути наспех бросаемые в бой отряды кэшиктэнов, направо и налево летели гранаты, за спинами и копытами ратьеров оставались лишь кучи убитых и раненых, своих и чужих.

Разрядив в упор во врага все свои пистоли, ратьеры, строго следуя командам, выходили из боя, поворачивая коней назад. Доскакать до своих пехотных корпусов сил всё равно не хватило бы, да и задачи им такой не ставилось, а вот угодить в кольцо окружения при дальнейшем продвижении они могли бы запросто. Визжащие от радости монголы, видя отступление нежданно свалившегося на них противника, бросились в погоню и вскоре нарвались на артиллерийские засадные батареи, спешно установленные на высоком берегу Клязьмы у занятого в результате этого рейда села и замка Боголюбова.

А вот отряд под руководством Коловрата слишком увлёкся преследованием разбегающегося врага, проигнорировал сигналы об отступлении, ворвавшись в огромный монгольский стан, расположенный за рекой Лыбедь, усеянный сотнями шатров, юрт и палаток. Не снижая скорости, дружина Коловрата разметала на своём пути все заслоны, разбрасывая по сторонам все прибывающие к месту прорыва монгольские силы. Погиб замешкавшийся темник Бурундай.

Конная колонна, окончательно потеряв ход, встала, завязалась кровавая рукопашная схватка. По всему лагерю в нервном припадке гудели трубы. Отряд Коловрата бился отчаянно. Черниговцы вовремя опомнившись, стали пробиваться назад, прорывая срочно пребывающие от Вознесенского монастыря многотысячные отряды и сейчас непролазной дугой охватывающие лагерь. Но рязанские дружинники продолжали углубляться во вражеский стан, следуя за своим предводителем.

Навстречу им в бой были брошены последние, срочно собранные жалкие остатки из тумена кэшиктэнов — гвардейцы чингисидов — тургауды. Набирая ход, лязгая железом, тургауды опускают копья и страшный по силе копейный удар разбивает сильно поредевший отряд рязанцев, не имевших стрелкового вооружения, разбрасывая его во все стороны света. Но разбившись на мелкие отряды рязанцы, одержимые местью, продолжали драться. Коловрата вместе с несколькими дружинниками вынесло прямо на Субедея — багатура спешащего к месту боя. Немногочисленная охрана главного советника джихангира сходу бросилась на русичей. В окружении верных рязанцев Евпатий крутил мечом направо и налево, отправляя степняков по частям в клубящийся под копытами коней снег. Не избежал сей участи и «железный пёс» Чингис — хана — удар шестопера размозжил ему голову, а само его тело долго топтали кони.

На рязанцев со всех сторон наваливались всё новые и новые степняки. Отступать было некуда. Коловрат крушил врагов до последнего, но пробитый в нескольких местах копьями, перед тем как замертво свалиться, боярин бросил взгляд на надвратную башню Медных ворот. С её заборола только что был вывешен смоленский флаг, затем Евпатий перевёл начавшие стекленеть глаза на виднеющийся вдали купол Успенского собора, его уста тронула еле заметная улыбка и он медленно осел в кровавый снег.

Батый бушевал, он был вне себя от яростного исступления. Убито почти три тысячи кэшиктэнов, героически, до последнего оборонявших ставку. С учётом вчерашних потерь, можно смело говорить, что кэшиктэнов у джихангира больше нет, из семи тысяч отправившихся в Западный поход, их уцелело лишь несколько сотен, и 9/10 этих чудовищных потерь гвардия понесла за последние два дня! Кроме того, погибли лучшие монгольские полководцы, нойоны Бурундай и Субедей. И в довершении всех бед, воспользовавшись паникой воцарившейся в монгольской ставке, русские войска сумели выйти к Волжским воротам, а затем и ворваться в «Новый город», полностью очистив его от ордынцев. Для всех монголов это был поистине Чёрный день календаря. Но Бату — хан не догадывался, что настоящие неприятности его ещё только поджидают впереди.

Стоило лишь нашим ратям ворваться в занятый монголами «Новый город» и приступить к «выкуриванию» противника, как я решил «подсластить степнякам пилюлю», пускай порадуются напоследок!

— Командуй сигнал! Первому корпусу начать отход! Скоро дело дойдёт до «шимозамётов»! — приказал я вестовому, чей чёрный доспех весь был забрызган вражеской кровью.

Тут же, по длинному флагштоку вверх поползли флажки.

Примерно за пару часов «Новый город» силами трёх ратей Второго корпуса Малка был зачищен от имевшихся там немногочисленных монгольских отрядов. Ну, не любили монголы вести боевые действия в стеснённых городских условиях, то ли дело вольные степные просторы…

А в это время, наверное, половина Орды с небывалым энтузиазмом насела на Первый корпус, начавший запланированный отход. Степняки все разом, вдруг почувствовавшие вкус крови и лезли, как тараканы, не обращая никакого внимания ни на опустошающие залпы картечи, ни на рвавшиеся за спиной гранаты. Береговое дефиле здесь было слишком узким, зато пологим, и монголы для своих атак на отступающие рати вовсю использовали Клязьменский лёд.

— Государь! — взволнованно прокричал мне в ухо главный наш пушкарь Веринеев, — пора бы начинать, позицию, что заняли сейчас монголы, лучше не придумаешь! Наверное, половина Орды сейчас с Клязьмы бросается на Клоча!

— Пора! — кивнул я головой.

— Шимоза? — удостоверился в моих словах Веринеев. Я кивнул головой. Настало время применить свой последний, можно сказать, стратегический и до сего дня тайный резерв.

«Гуляй — городские» «шимозамёты», едва получив команду, принялись отправлять монголам «новогодние подарки» — 20–ти килограммовые бочонки начинённые взрывчаткой и шрапнелью. Били метательные машины по дистанциям 150, 200 и 250 метров. Осколки, поражающие элементы, конечно, долетали и до наших войск по команде прикрывшихся щитами, но львиную долю на себя принимали «Потрясатели Вселенной», за что я им был искренне благодарен! И стрелять эти чудные метательные машинки начали не только по берегам и руслу Клязьмы. Несколько аппаратов заработало против ордынцев, специально подпущенных максимально близко к Вознесенскому монастырю.

Раздался не слыханный ранее грохот, как из преисподней, земля заходила под ногами, многие посчитали, что началось землетрясение. Но русские войска не растерялись и быстро пришли в себя, в отличие от разрываемых на части монголов. Накануне, политработники довели до войск сведения о том, что, вскоре будет применено новое оружие невиданной разрушительной силой. Одна только эта новость серьёзно взбодрила войска. Нет, никакого уныния или пораженческих настроений в армии совсем не ощущалось, скорее, наоборот, в её рядах царил осторожный оптимизм. Поэтому, известие о существовании нового «сверхоружия» хорошо взбодрила войска и рассеяла сомнения в сердцах слабых духом.

Невиданные ранее, опустошительные по силе взрывы не только уничтожали монголов огнём, чудовищной компрессией и осколками, но и проламывали речной лёд. Взрывы и тут же возникающие ударные волны одномоментно слизывали, как корова языком, сотни монголов. А чуть позже, вперемешку с шимозными бочонками во врага полетели глиняные ёмкости с напалмом смоленского производства. Кругом горело всё что можно, и всё, что нельзя!

Замёрзшая речная гладь прямо на глазах заполнялась частой сетью разломов, а её поверхность превратилась в непонятное красное месиво, заваленное извивающимися телами. Растопленные взрывами прогалины и треснувшей во многих местах речной лёд, более не способный выдержать вес степного конника, проглотили не одну тысячу степняков. Лошадиные и людские головы во множестве виднелись над кромкой воды. Они цеплялись друг за друга, барахтались, но под тяжестью амуниции и со сведёнными от холода мышцами все ушли на корм рыбам.

Спасаясь от разверзшейся Преисподни, монголы, те, кто был на это способен, всем скопом кинулись к берегам, создавая неимоверную толчею и ужасающую давку. Шимозамётчики быстро сориентировались и прошлись серией взрывов вдоль берегов реки. В небо взметнулись яркие столбы огня, сплетённые с черными клубами дыма. Некогда самая дисциплинированная армия в мире превратилась в потерявшую голову и вопящую от страха толпу, скорее даже в оседланный укротителями дикий табун мустангов. Монгольские лошадки тоже были хоть и много повидавшими, но живыми существами, а сейчас они просто вышли из — под управления и не слушались никаких команд наездников.

— Смешались вместе, кони, люди, — некстати вспомнились мне слова классика.

Череда мощных шимозных взрывов послужило сигналом для вошедших в город ратей и местных ополченцев. К этому моменту смоленские рати прошли насквозь весь город, усилившись уже давно готовым к бою городскими дружинами народного ополчением. И как только за городскими стенами послышался сильный незнакомый грохот, из Серебряных ворот «Ветчаного города» вслед за смоленскими полками повалила разномастная колонна владимирских ополченцев, пеших и конных, воинов и мастеров, со щитами, копьями, мечами и рогатинами. Под раздачу попал монгольский стан вместе со ставкой Батыя у реки Лыбедь. Взрывы шимозы, визги ужаса и боли монголов, смешались с яростным воем выскочивших из города смоленских ратей и городовых полков. С противоположной стороны города, на север, направилось часть ратей, что весь день сдерживали монгольские атаки у Вознесенского монастыря. Спешно пройдя мимо Золотых и Ирининых ворот, обогнув «Новый город» войска с другого края также вышли к реке Лыбедь. Большая же часть войск принялась активно зачищать берега Клязьмы от временно дезорганизованного, раненного, контуженного, объятого пламенем и сгораемого заживо противника.

Пришедший из степи лютый зверь, впервые в жизни почувствовав себя в сети, судорожно затрепетался. Его всё сильнее сжимали в тисках перемалывающая всё живое русская железная пехота и кружащие словно вороны, выведенные из «гуляй-города» ратьеры.

Для монгольских ханов, нойонов, темников, да, что там, даже для распоследних обозных пастухов, случившееся только что «светопреставление» стало последней каплей. Теперь все в монгольской Орде, скукожившейся с изначальных семидесяти до теперешних десяти тысяч, придерживались одного и того же мнения — надо срочно уносить отсюда ноги, и чем быстрее и дальше — тем лучше. Прорываться по Клязьме, через пехотные позиции они разумно посчитали самоубийственной. Пораскинув мозгами военноначальники поняли, единственный их выход — прорыв на восток.

К тому же восточное направление отхода было предпочтительнее ещё и потому, что монголы рассчитывали на Волге, а может и раньше в нижнем течении Клязьмы встретиться со своими соплеменниками — с двумя вышедшими из Булгарии туменами, от которых, что странно пока не поступало никаких вестей.

Шокированные, обескураженные, тем не менее с трудом воссоздавшие подобие дисциплины, но уже окончательно сломленные духом ордынцы, сбились в один сильно потрёпанный тумен, прихватив самую ценную часть обоза и поднимая над собой тучи снежной взвеси, направили морды своих коней на восток.

После достигнутого успеха приостановившие своё наступление ратные каре я застал на месте покинутого впопыхах становища Бату — хана. Преследовать монголов я не стал, потому как знал, что всё равно они далеко не уйдут, с обозом, по крайней мере, уж точно. Моим же войскам требовался срочный отдых.

Смоленские части — 2-й Смоленский, 15-й Вержавский и 8-й Полоцкий полки, размещённые в западных блокгаузах и не принимавшие участия в минувшем бое, деловито сновали по брошенному стану, брали под охрану всё оставленное противником имущество, повсеместно вязали богато одетых имовитых пленников, при этом без лишних затей добивали простых воинов. На этом фоне владимирские городские полки, совершившие совместную с нашими войсками вылазку из города, смотрелись бедными и никчёмными родственниками. От их услуг и какой — либо помощи все полковники как один отказывались. Владимирцам ничего не оставалось, как сгрудившись всем скопом, с рассеянным любопытством наблюдать со стороны за трудящимися, словно неутомимые пчёлки, ратниками Смоленского князя. Заслушав по пути доклады от корпусных воевод, направился прямо к нашим союзникам, необходимо было устанавливать контакты и налаживать отношения.

Завидев несущуюся прямо на них грозную, чёрную как смоль крылатую конницу, почивавшие ополченцы, все как один повскакивали на ноги. Но заметив, что со стороны смолян никаких агрессивных поползновений не происходит, владимирцы малость подуспокоились, сообразив, кто именно к ним скачет.

Предварительно разоружив, телохранители подпустили ко мне владимирского воеводу Петра Ослядюковича, единолично возглавившего оборону города после опрометчивых поступков суздальских князей, закончившихся их гибелью. Вместе с ним проследовали бояре, несколько сотников.

— Здравствуй княже! — низко поклонился в пояс воевода. Этому примеру последовали и его соратники, стоявшие чуть поодаль. — Вечно я, все мы, все жители Владимира будем за тебя Богу молить, что спас нас от неминуемой лютой погибели! Спасибо тебе, Владимир Изяславич! — и опять Пётр поклонился в пояс вместе со всеми своими боевыми товарищами.

Я соскочил со своего коня, стараясь незаметно размять затёкшее тело.

— Вам всем спасибо славные вои, что МОЙ город отстояли от злого ворога! — решительно заявил я без всяких двусмысленностей.

Владимирцы застыли с ошалелым видом, переваривая услышанное.

— Знайте, что никого силой неволить не буду. Кто согласен служить мне и Смоленской Руси верой и правдой, должны будут присягнуть путём крестоцеловальной клятвы, признавая тем самым меня своим единственным законным государём. Те из вас, кто по — прежнему верен своим бывшим недальновидным и предавшим вас князьям, глупому потомству Долгорукова — скатертью дорога, никого во Владимире даже на лишний час не задерживаю!

Петр Ослядукович, вместе с парой других воевод, не пожелавших дать мне присягу, был немедленно взят под стражу. Сразу после своего категоричного отказа он был прямо на месте скручен моими телохранителями. Остальные владимирские бояре, командиры ополчения, незаметно для себя оказались в плотном кольце окружения эскадрона телохранителей. Выслушав аналогичное по смыслу предложение, что недавно получил их воевода, они без долгих раздумий и совещаний, всем скопом, встав на колени, принесли крестоцеловальную присягу нашим полковым капелланам.

Среди основной массы простых воев обескураженных и деморализованных событиями последних дней отказников набралось два с половиной десятка, в основном княжеских гридней. Аресты и взятие под стражу — это была временная и вынужденная мера, так как не стоило раньше времени, о чём бы то ни было информировать беглого князя Юрия Всеволодича. Несколько позже я намеривался их всех отпустить к своему беглому князю.

Своим новым подданным я приказал выстроиться для смотра. С тяжким сердцем я оглядывал владимирцев застывших в строю в порванных и окровавленных кольчугах, в помятых шлемах, с зазубренными копьями и мечами в руках. У большинства то тут, то там виднелись окровавленные повязки, некоторым, судя по комплекции, не было и тринадцати лет. Заметив скоромно спрятавшуюся за спинами старших товарищей группку таких подростков, я направил к ним своего коня. Следом за мной неотступными тенями увязался десяток телохранителей.

— Расступитесь — ка братцы, дайте мне на юных героев взглянуть!

Передняя шеренга ополченцев послушно расступилась, открыв моему взору пятерых восхищённо взирающих на меня безусых ребят.

— Сколько вам годов, юные вои?

Они в смущении смотрели на меня своими большими глазами, не произнося ни слова.

— Оглохли? Или немые? — рявкнул показавшейся из — за плеча Сбыслав. — Вас спрашивает ваш государь, сколько вам лет? Немедля ответствуйте!

— Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать…, — робко послышались какие — то странные детские голоса, совсем не юношеские, хотя, судя по годам, должны были бы быть уже сломавшимися. Ладно, один человек может быть исключение, но не все же сразу! Я от удивления встряхнул головой.

— Вы, что, кастратов в строй поставили? — заржал малость ошалевший Сбыслав.

А я стал догадываться, что — то здесь явно что — то не чисто с гендерной принадлежностью у этих малахольных юнцов.

— Ты! — указал я пальцем на крайнего слева воина, — назови своё имя!

— Ульяна, — пропищала ещё больше покрасневшая девица.

Мой палец продолжил движение вправо, в ответ послышались другие женские имена. — София, Ладамира, Мирослава, Евдокия.

Мои телохранители и присутствующие тут же воеводы, вестовые и другие пребывали в полном обалдении от услышанного и увиденного.

— Вух! — картинно вздохнул Клоч. — Слава богу это девицы, а то я уж было почуял в своих чреслах набирающий силу содомских грех! — весело заявил корпусный воевода. Ответом ему был грянувший как гром всеобщий смех, разряжающий обстановку. Одни лишь воительницы не поддержали этого веселья, лишь вымучено улыбнувшись.

— Жалую вам за верную службу! — наклонившись с коня, вручил каждой по бумажному рублю.

Выпрямившись в седле и специально прибавив голос, чтобы побольше ополченцев услышали мои слова, я продолжил начатый разговор.

— Это вам лишь задаток. После того, как монголов окончательно разобьём мы, по нашим законам, разделим всё их преступно нажитое добро. Владимирское ополчение и вы в том числе, славные воительницы, получите свою долю.

Это известие владимирскими городскими сотнями было воспринято с воодушевлением, заголосили и загомонили все и сразу.

Выехав на середину построения, я толкнул зажигательную речь в духе «враг будет разбит, победа будет за нами!» Отдельно отметив заслугу женщин не только в обороне, но и в бою, лицом к лицу со страшным противником.

Обошедшие вражеские позиции, и ударившие в первой половине дня с тыла ратьеры Злыдаря наведя переполох в монгольских рядах, они не стали развивать наступление. Зато, отойдя от города всё это время активно «окапывались» в месте, где река с обоих берегов была зажата высокими, поросшими лесом берегами.

У монголов, начавших поспешно отходить на восток, зубодробительного деблокирующего удара не вышло. Вблизи устья реки Нерль, впадающей в Клязьму у села Боголюбова, тумен натолкнулся на рукотворную полынью, сразу за которой виднелась угрожающего вида засека, облитая льдом. А в прорехах — жерла пушек, немедленно открывшие огонь. Прикрывал эти позиции княжеский замок выстроенный Андреем Боголюбским. Он располагался на высоком берегу Клязьмы и был хорошо укреплён земляными валами с древо — каменными стенами и башнями. На восточной стороне замка, у ворот Лестничной башни обращённой к речной пристани, удобно разместилась часть артиллерии. В этом месте берег был очень крут, а вырубленные в грунте на спуске к речной пристани широкие ступени были засыпаны снегом, тем самым сделав артпозицию абсолютно неприступной. При этом артиллеристам открывалась широкая панорама и заодно прекрасная перспектива ведения огня.

— Урусские конники проломали лёд, а за полыньёй устроили засаду! — доложил приехавший в ставку монгольский тысяцкий Бадай, командующий передовым отрядом — артаулом. — На прибрежной кручине у Боголюбова тоже свои огненные трубы разместили.

Пораскинув мозгами Бату — хан ответил.

— Уже вечереет, если пойдём дальше, то только поломаем коней, — заявил он, долго вглядываясь вдаль. — Нужно переночевать, а с утра уже прорываться. Русичи, освободив из осады Владимир вроде успокоились.

— Разобьём стан прямо здесь и переночуем. Сюда пушечные ядра из Боголюбова не дострелят. До утра может быть, всё замёрзнет! Ночью внимательно следите, и не подпускайте русичей к полынье!

Бату — хан вернулся в свой скромный шатёр, где его уже поджидали «горячо любимые» родственнички.

Чингизиды, растерявшие всю свою былую уверенность, старались, как могли, держать мину при плохой игре. Это прослеживалось, прежде всего, в неукоснительном следовании церемониала подобных собраний. Бату — хан, как походный глава, джихангир, всего монгольского войска занял позолоченный трон, принадлежавший некогда китайским императорам. По правую руку от джихангира разместились на белых кошмах монгольские царевичи, правда, в неполном составе.

Выжили два сводных брата, сыновья Джучи, Шейбани и Тангут. Ещё два брата Бату — хана — Бэрке и Орду, участвовавшие в этом походе, сегодня погибли, один утонул, другого застрелили. Также отправились к праотцам ещё три чингисида — сыновья Толуя — Мунке и Буджек и внук Чагатая — Бури.

Сыновья Чагатая — Байдар и Хайду и хана Угедея — Гуюк и Хадан кривили свои рожи. Именно Бату — хана они считали чуть ли не главным виновником обрушившихся на них несчастий, но до созыва курултая были вынуждены ему подчиняться. По мнению братьев, «сын» Чингис — хана Джучи, имел весьма сомнительную родословную, следовательно и его сын Бату, не будучи истинным чингисидом, похерил и разрушил в этом походе всё то, что десятилетиями создавал их великий дед — «Потрясатель Вселенной».

По левую руку Бату — хана уселись, поджав ноги, самые знатные и прославленные ордынские военноначальники, тоже в весьма урезанном количестве. Погибли Субедей, Бурундай, Кадан, Курмиши и многие другие. Второй круг образовывали, расположившись за спинами главных действующих лиц, многочисленные нойоны, ханские советники — мурзы и увешанные амулетами шаманы.

Все присутствующие на совете отчётливо понимали, что им не осталось иного выхода, кроме как спасаться бегством. Никто более даже из самых упёртых военноначальников не помышлял о продолжении русской кампании. Хорошо бы просто остаться живыми, да унести бы ноги из негостеприимных, кровавых русских лесов.

— Надо идти к Волге, к Гороховцу и Стародубу, там встретимся с двумя нашими туменами вышедшими из Булгарии. Здесь, против Улайтимура Смоленского мы бессильны, видно бог войны Сульдэ в лесах урусов слаб, — философски заметил Бату — хан.

— Но если мы будем обходить по лесу засеку ратьеров, то нам придётся кинуть здесь остатки обоза? — то ли спросил, то ли прокомментировал это решение Хадан. Он месте с Гуюком и сыновьями Чагатая, в последнее время, люто возненавидел Батыя.

— Ничего, в пути коней будем есть, нам бы лишь выйти к Булгарии или по Оке к Мордве, далее решим. Живы будем — добро ещё наживём! Лучше оставить у проклятых урусов своё добро, нежели свои кости! Стоять дальше на, как выяснилось ненадёжном речном льду, отрезанными уруситами от всего мира, нет смысла! Ведь весной даже этого льда не будет под ногами, — подвёл черту в обсуждении джихангир.

Не успел Бату — хан договорить, как совсем рядом послышались взрывы артиллерийских снарядов. Все присутствующие устремили свои взгляды на джихангира. В шатре установилась гнетущая, напряжённая тишина, сильно нарушаемая лишь внезапно обрушившимся грохотом вражеских орудий и прочими, крайне неприятными отзвуками ночной битвы, что с каждой минутой приближалась к главной монгольской ставке.

— Урусы! — сказал лишь одно слово влетевший в шатёр нукер.

Монгольские царевичи повскакивали со своих мест и устремились на улицу.

Вокруг шатра Бату — хана, казалось, земля заходила ходуном, ежесекундно сотрясаясь от взрывов, страшного, оглушающего рёва и шума, а также от беспорядочного топанья тысяч конских копыт.

Взобравшись на коня Бату — хан мимолётно бросил взгляд в сторону дальних юрт, тускло освещаемых отблесками пожаров. И тут его передёрнуло, он воочию увидел, как из ночной пелены к отсветам костров, словно из небытия, вынырнули длинные, плотно сбитые наступающие шеренги русских панцирников. Под барабанный бой они ступали мерным шагом, прикрывшись щитами, из которых зловеще, хищно поблескивая в отсветах пожаров, торчали склонённые копья и топоры с длинными рукоятями. Монолитные шеренги разрывали лишь понатыканные то тут, то там шайтанские пушки урусов, с небрежной, просто наглой лёгкостью перемещаемые на больших колёсах только лишь силами пушечных расчётов. И вот очередная пушка, прямо на глазах джихангира взбухнула пламенем, раздался грохот и противный свист картечи. Не успел Бату моргнуть, как на снег начали заваливаться несколько монгольских всадников. Одновременно с этим, первые шеренги урусов — копейщиков присели на колена, давая возможность урусским стрелкам начать вести прицельную стрельбу. Вот выстрелили свинцовыми пулями малые ручные пушки, а через мгновение, на монгольский отряд устремился смертоносный железный поток стрел и болтов. А беспрестанно грохочущие пушки урусов вспыхивающие огненными всполохами, бросали охапками визжащую картечь.

— Повелитель! — до сознания Бату еле слышно пробился голос его нукера. — Заслон проломлен, срочно уходим!

Задумчиво — потрясённый происходящим Бату — хан, словно человек пребывающий в каталитическом ступоре, не шевельнул ни одним мускулом. Верные тургауды, позабыв правила вежества проявляемые к чингисидам, грубо схватили коня джихангира за уздцы, развернув спиной к урусам и всей толпой резво поскакали на восток, поднимая копытами грязно — пепельный, местами кровавый снег.

Чтобы развить успех и окончательно добить монголов, короткого зимнего светового дня нам не хватило. Потому, выйдя к новому монгольскому стану у Боголюбово, мной было принято оппортунистское решение — продолжить утихший с наступлением ночи бой. Рати, в своё время, тренировались вести наступательные действия ночью, но реального боевого опыта приобрести, ещё не успели. Однако же монголов требовалось, во что бы то ни стало дожимать! Ведь малость обученному пехотинцу всяко удобней действовать ночью, к тому же имея на своей службе прожектора, нежели плохо подготовленному к этому и вдобавок деморализованному поражениями минувшего дня всаднику. Во всяком случае, я так думал, отдавая приказ на ночную атаку нового монгольского стана.

Как только большая часть монгольского лагеря забылась тяжким сном, началось наше «светопреставление»… Монгольский лагерь заполыхал вместе со снегом, ночью стало светло как днём. Крепостные арбалеты непрерывно вели обстрел глиняными сосудами с «греческим огнём», точнее говоря продуктами перегонки угля и дерева. Этот огонь не только освещал, но в значительной мере прокладывал путь — поджаривая сбившихся в кучи монголов. Повсюду с диким ржанием метались зажжёнными живыми факелами кони, монголы с подожжённой одеждой судорожно зарывались в снег. А русские рати, освещаемые неровным горящим светом, не обращая внимания на разверзшийся вокруг ад, продолжали двигаться вперёд, твёрдой поступью и при полном молчании.

Упряжки лошадей тянули 12–футовые орудия. По команде пушки выезжали вперёд, развернувшись и сняв зарядные передки, они тут же разрождались страшными грохотами залпов, заглушая крики заживо сгорающих степняков. Пламя, вырывающееся из жерл пушек, разрезало своими световыми вспышками и так изрядно освещаемую пожарами ночную тьму.

Вместе с лагерем заполыхали те немногие обозы, что удалось монголам эвакуировать. Пришлось ядрами пробивать проходы, разнося в щепы составленные вместе телеги и возки. В образующиеся проломы и пустоты тут же устремлялись плотно сбитые батальоны. Монголы не просто отхлынули от линий своих полевых укреплений, они в страхе беспорядочно побежали из лагеря.

Утомлённые холодом, голодом, бессонными ночами, пережившие ужасы сегодняшнего дневного избиения они перестали не то что верить, а даже элементарно слушаться своих командиров. Как в таких случаях и бывает, на поверхность во «всей красе» всплыли животные инстинкты. У всех осталось одно лишь желание — сбежать, куда подальше из этого снежно — пламенного русского ада.

И они бежали, кто, оседлав коней, кто на своих двоих. Их лошади давили друг друга, опрокидывались в занесённых снегом рвах. К всеобщему «веселью» подключились даже, казалось бы, меланхоличные верблюды, с диким рёвом носящиеся по объятому пламенем становищу. Некоторые из двуногих ещё пытались отстреливаться, но большинство просто бежало. Ими двигало одно лишь желание — подальше уйти от до боли знакомых раскатов орудий, тресков выстрелов и всепожирающего нетушимого пламени тщадящих пожаров. Эта главенствующая масса паникёров, как водоворот, сминала и увлекала за собой немногие части сохранявшие ещё дисциплину.

По огромному, горящему монгольскому лагерю русские рати продвигались крайне медленно, боясь вырваться сильно вперёд, чтобы из — за этого ненароком не попасть под раздачу то и дело громыхающих по — соседству орудий. Стремительному продвижению мешали также разбросанные повсюду шатры и обозные средства передвижения, перманентно преграждающие путь атакующим колоннам. Ну и, конечно, метавшиеся повсюду пешие и конные монголы, волей — неволей нанизывающие свои тела на пики и бердыши, тоже заметно притормаживали наши войска.

С противоположной стороны монгольского лагеря, ратьеры, покинув перекрывавшие реку блокгаузы, также не бездействовали. По проложенным взрывами коридорам в монгольский стан устремилась конница. Сея среди монголов небывалую панику и сминая все заслоны. Никто сейчас в мире не мог выдержать атаку конного ратьерского строя, где каждый всадник вооружён несколькими крупнокалиберными пистолями, выстрелы из которых обладали таким останавливающим эффектом, что заставляли кувыркаться через спину даже мчащуюся во весь опор тяжёлую рыцарскую конницу, куда там до ней основной массе монголов с их лёгкими низкорослыми лошадками.

В прорыв устремилась и конная артиллерия. Очень скоро орудийная пальба разразилась в самом центре горящего со всех сторон монгольского лагеря. Это было через чур, даже для много чего повидавших монголов. Разрезанные неживую тумен потерял всякое управление. Подняв нечеловеческий рёв, рвя узду и настёгивая своих коней, всадники понеслись в сторону леса. Косматые лошадёнки, голодные, одновременно обожжённые и замёрзшие, израненные стрелами, были напуганы происходящим не менее своих наездников. Эту беспорядочно удирающую конно — людскую массу совсем не требовалось как — то понукать. Попав в общий поток, лошади сжимали друг друга со всех сторон и бежали прочь от полыхающего лагеря и грохочущей артиллерии.

Сквозь разрывающие густую тьму всполохов рыжего пламени было видно, как у границы густых владимирских лесов возник грандиозный завал. Трепыхающиеся тела лошадей смешивались вместе с издававшими предсмертные вопли монголами. Лесная чащоба действовала на плотную, обезумевшую от страха конную лаву словно сито — пропуская дальше вперёд сотни, но останавливая в частоколе живой изгороди тысячи. Да ещё вовремя подсуетилась наша артиллерия, перенесшая огонь на такую заманчивую мишень. Как следствие — несколько сотен насмерть сдавленных у линии леса, а с другой стороны завала — больше тысячи хорошо нашпигованных картечью искорёженных тел. И как окончательный итог — изначально семидесятитысячный монгольский ударный корпус фактически прекратил своё существование!

Глава 7

Во время ночного боя я со своим эскадроном располагался непосредственно за атакующими врага ратями первой линии. Цельная картина этого сражения представлялась мне весьма умозрительной, собиралась отдельными пазлами, только по донесениям вестовых. Но и они зачастую страдали некой сумбурностью. Собственными глазами о творящемся вокруг я мог судить лишь по отсветам пожаров, носящимся по местности световым пятнам прожекторов, по вспышкам грохочущих впереди орудий, по огромным кучам переплетённых мёртвых тел захватчиков об которых иногда спотыкались наши кони. В ночной темени атакующие рати просто исчезали из вида, смешиваясь и невольно прячась за разбитым обозным хозяйством неприятеля. А потом до меня доносились лишь раскатистые звуки выстрелов, да истошные вопли умирающих от русского оружия монголов.

Всё моё окружение напряжённо вслушивалось в звуки боя. Вдруг на фланге часто затрещали тетивы фанерных луков и арбалетов, а из тьмы, прямо на нас вырвалась озверелая от страха и крови толпа монгольских всадников, издававших дикие крики. Зарядами картечи по ним сразу грохнули две полевые пушки, бывшие в полном распоряжении моей ставки. Одновременно с выстрелами орудий сотня телохранителей уплотнила свой охранный ордер, дополнительно прикрыв меня щитами. Тут же часто защёлкали выстрелы пистолей. Налетевшая на нас монгольская туча колыхнулась, уронив в чёрный от крови, при лунном свете, снег, град из нафаршированных железом тел и не приняв бой, обогнула преграду, разделившись на два рукава. Преследовать беглецов мы не стали, так существовал риск нарваться на «дружеский огонь» идущей следом второй линии ратей. И действительно, через несколько минут мы услышали за своими спинами частую пальбу, перемешанную с надрывным визжанием и криками боли. Не успели стихнуть эти рвущие нервы вопли, как к нам прискакали испуганные вестовые, с целью узнать всё ли в порядке с них государём.

Вот так примерно для меня и прошла эта одна из самых длинных ночей в моей жизни. Потеряв большую часть нитей управления сражением, я пребывал в неопределённости до самого утра. Картина ночного боя окончательно прояснилась лишь с рассветом. Монголы бежали! Бросив свой лагерь, все свои обозы и припасы, всё награбленное добро и даже табуны заводных коней!

Но, самое главное, мы победили! Жалкие, разгромленные, остатки ордынцев бежали налегке. Это и немудрено, если ты вздумал прорываться через лес. А несколько сотен степняков и вовсе безлошадными скитались по окрестным лесам, пока не перемёрзли.

Те из неприятелей, кто пережил этот ночной бой и сумел по лесу обойти устроенные ратьерами речные блокгаузы встретили наступившее утро на Клязьменском речном льду. Непобедимая до сели Орда превратилось в жалкое стадо плохо управляемых пастухов, напрочь лишённых воинского духа. Да и пытались как — то управлять отступающими, вовсе не львы, а насмерть перепуганные бараны. Ряды чингизидов, темников и нойонов оказались серьёзно прорежены. После ночного боя к числу монгольских царевичей павших ещё под Владимиром добавились Хайду и Шейбани.

Хоть Батый и остался жив, но думается, отношения у него с другими чингисидами сильно усложнятся. Ведь именно он возглавил этот поход, закончившейся для ордынцев полной катастрофой, и теперь, по идеи, если он всё же останется жив, а путь до степей не близок и полон опасностей, то именно глава этого похода должен будет держать ответ перед Угедеем — великим ханом Монгольской империи. И в Каракоруме, по головке за этот провал, Саин — хана, уж точно не погладят. И отсюда проглядывается неплохая такая перспектива обособления улуса Джучи, как и было в истории моего Мира, но намного раньше по срокам. Хватит ли ресурсов этого улуса, включающего в себя Западную Сибирь, Заволжскую степь и мусульманский Хорезм, для гипотетического военного противостояния остальной части Монгольской империи, конечно, вопрос. Да и будет ли это противостояние — можно только гадать. Вслед за историей Европы и Азиатская история не удержалась в привычном мне русле, резко свернув с проторенного пути.

А сейчас, на месте полностью разрушенного и сгоревшего до тла последнего по счёту монгольского лагеря среди скоплений исковерканных и обгоревших трупов, царила особая тишина. Больше не раздавалась пальба, не звенело и не скрежетало оружие, не доносились дикие крики заживо сжигаемых, слышались лишь негромкие разговоры, да стоны раненных укладываемых на сани.

В обратном направлении от Владимира уже тянулась вереница саней с войлоковыми палатками, предназначенных для разбивки лагеря. Сюда же продолжали прибывать владимирские ополченцы, вполголоса переговаривающиеся между собой о минувших боях и недавних событиях политического характера, круто поменявших их прежнюю жизнь. Затем, разбившись по двое — трое, они начинали помогать перемещать раненных, выискивать на поле боя ещё живых. Но живых им не попадалось, по окончании боя, разбившись на цепи, пехотинцы прошлись по полю боя из края в край — разгребали завалы, выискивая своих среди гор павших врагов, переворачивали лежащие ничком тела, проверяя пульс и дыхание, раненных перевязывали и сразу уносили.

Поэтому владимирцы не найдя никого живого взялись за мертвецов. Русским пехотинцам закрывали глаза, складывали им на груди руки и уносили к месту будущей братской могилы. На выбранном для этой цели месте уже затухали старые костры, разжигались новые, горожане, разгребая выгоревшие угли от костров, начинали рыть землю. Полковые священники с дымящими кадилами и молитвами проходились вдоль выложенного на снегу ряда погибших бойцов. Рядом ходили войсковые писари, записывающие на бумагу имена павших.

Прежде чем отъехать в Боголюбский замок, понаблюдал немного за тем, что происходит на месте недавнего боя, назначил старшего в лице одного из полковников, а затем приказал вестовым подымать полки.

То там, то здесь установившуюся над ратным полем тишину стали разрывать гулкие звуки полковых труб. По флагштокам поползли сигналы, призывающие ратников собраться по своим полкам, чтобы, наконец, дойти последние километры до Боголюбова и там встать на постой и отдых. Отдыхавшие после тяжёлой работы пехотинцы с кряхтением и стонами поднимались со своих щитов, ранцев, разбросанным остовам монгольского лагеря. Еле держась на ногах, брели к сбивающимся и начавшим развёртываться в походные колонны подразделениям. До некоторых, правда, было сложно «достучаться», чтобы разбудить их приходилось трясти руками. Проснувшиеся, осматриваясь по сторонам, протирали глаза. Некоторые, спросонья, не понимая, что происходит, судорожно хватались за оружие, за что тут же становились объектами шуток со стороны друзей:

— Гладилка, не навоевался ещё!

— Победа, брат! Нету больше монгол!

Ближе к обеду в пригородном Боголюбовом замке, полностью разграбленном монголами, мною был созван военный совет. Все присутствующие военноначальники ещё раз подтвердили наши планы, состоящие в том, чтобы не давать монголам возможность спокойно идти по Клязьме. А потому на следующий день двинули вслед за сбежавшими монголами ратьеров, с наказом попытаться сесть ордынцам на хвост. Задача перед ратьерами ставилась простая — беспрестанно жалить врага, всячески задерживая его продвижение. Помимо причинения урона неприятелю, необходимо было дать дополнительное время укрепиться в Нижнем Новгороде, Гороховце и Стародубе 5–му «Вологодскому» корпусу. После последнего боя под Боголюбовым монголов через леса прорвалось не больше пары тысяч. Главную опасность для Пятого корпуса сейчас представляли два «Булгарских» тумена. Артиллерию и шимозу выдавать кавалеристам не стал, а вместо этого выдал им половину запасов бомбических сосудов с «греческим огнём» и бочки с легковоспламеняющимися продуктами коксохимиии. Ушедшие вслед за монголами ратьеры, были лишь вспомогательной силой, сильно Злыдарь сомневался в том, что они смогут нагнать степняков, получивших почти суточную фору по времени. Основная задача по разгрому остатков бежавших монголов и «Булгарских» туменов лежала на корпусе Бронислава, а ратьеры, появившись, пускай и с опозданием, могли оказать «вологодским» войскам в этом деле неоценимую помощь, на это, собственно говоря, и был основной расчёт. И судя по всему, бои в местах дислокации Пятого корпуса уже должны были вестись по полной программе, правда, никаких сообщений оттуда пока не поступало.

В самом конце совещания, отдал приказ всех черниговцев из дружины Евпатия Коловрата разоружить, повязать и направить в Смоленскую тюрьму, пускай там посидят полгодика для их же собственного блага! Очень похоже, было на то, что этот отряд Михаил Всеволодич отдал Коловрату неспроста, как пить дать, были в нём черниговские шпионы.

В Боголюбово пробыл пару дней, а затем направился обратно в Залесскую столицу. В лагере под Владимиром, на берегу реки Лыбедь бегущие монголы оставили нам знатную, богатую добычу — тысячи обозных повозок, сотни и сотни арб с передвижными кибитками. Они были, кроме дорожных припасов, под завязку набиты золотыми и серебряными церковными сосудами, серебряными гривнами, монетой, дорогим шёлковым материалом и изделиями из него, расписными восточными коврами с изображениями животных и арабским орнаментом. А также множество доспехов, луков и другого холодного оружия, зачастую инкрустированного драгоценными камнями. Ну и море шерсти и войлока …

— Богатую добычу с монгол сняли, государь! — с сияющим видом поприветствовал меня вошедший в шатёр начальник Хозяйственной службы ГВУ Братило Фокич.

Я восседал в большой белой юрте Батыя, на его золотом троне с полузакрытыми от счастья глазами. Камень с души упал, монголы разбиты и дезорганизованы. Китайские рабы — прислужники, под настороженными взглядами телохранителей, делают в это время мне свой фирменный расслабляющий массаж плеч.

— Да! Завтра займёмся добычей, — отмахнулся я от Хозслужбы. — Пускай все отдыхают и празднуют. Дуванить добычу завтра будем! — тихо говорил я, потягивая из кувшина вино.

Сидящие на коленях по углам шатра симпатичные китаянки (я их заставил помыть запудренные лица) ловко вскакивали и пытались обслужить меня и предугадать любое желание. Кстати говоря, большая часть походных гаремов джихангира и других чингизидов были насильственно умерщвлены. Те из ханских жён, кто плохо держался в седле, перед решающим прорывом по повелению собственных же мужей были просто и незатейливо перебиты. Сия плачевная участь чудом минула служанок. Вот и сейчас часть из этих случайно уцелевших девушек создавали вокруг меня удивительный музыкальный фон, играя что — то на тростниковых свирелях и бряцая на неопознанном струнном инструменте, чем — то похожим на флейту. А другие в это время, попадая в такт, плясали какие — то странные, завораживающие танцы. Не знаю, что с ними делать — и гнать не хочется и подле себя держать — опаска берёт, а ну как отравят? Ладно, потом решу …

В лагере во множестве обнаружились и русские невольницы, родом из Рязани, Коломны и других мест. Весь этот женский контингент на первое время, направили в ближайший женский монастырь для, так сказать, реабилитации.

Среди военнопленных также присутствовали китайские и джунгарские чиновники — их держали отдельно от остальных и сейчас с ними предметно беседовали представители спецслужб. С их помощью, можно сказать «из первых рук» мы рассчитываем получить как можно больше стратегически важной информации о Китае и других монгольских владениях.

Радостная эйфория царила не только в моей душе, но и в войске, и в чудом спасшемся городе. Отдельные расквартированных во Владимире части пехотинцев, горожане были готовы носить на руках.

Сотни двугорбых верблюдов, тянувшие тяжёлые ханские шатровые арбы с огромными колёсами, тоже оказались брошены. Рывшиеся в шатрах пехотинцы, предварительно разбитые по взводам и отделениям, выносили из них на свет Божий кольчуги, луки, оружия, материю, ковры и множество тяжёлых сундуков с вещами и драгоценностями.

Войско, в полном соответствии с ранее заведёнными правилами дележа военной добычи, принялось делить доставшиеся от монголов трофеи. Затем последовали общевойсковые построения, на которых я награждал отличившихся бойцов заранее отчеканенными золотыми орденами и серебряными медалями, с ура — патриотичным названием «Священная война». Вместе с награждением заодно повышал в звании многих командиров и рядовых, в соответствии с накануне поданными списками.

Весь следующий день войска собирали на полях боёв прочие менее ценные трофеи, стрелы и болты. Тушами павших лошадей (мясо, кожа, волос) были набиты до отказа собственные закрома, а все оставшиеся неликвидные остатки разрешили забирать горожанам. До самой весны во Владимире мясо варили прямо в котлах и за бесценок продавали всем желающим. Городские запасы соли мы полностью изъяли, она пошла на засолку конских шкур. Засоленные шкуры складывали в буртах и оставили во Владимире для последующей отделки, мастеров — кожевников в городе хватало, а конский волос, что пойдёт на стёганки, отправили в Смоленск. Конской солониной мы не только забили все обозные бочки, но и всю свободную тару в городе изъяли под эти гастрономические цели. Это мясо пригодится нам для пропитания армии, ведь война для нас ещё далеко не закончилась.

Под присмотром раненных артиллеристов во Владимире была организована Пороховой отдел Химической службы ВПУ. Костяки лошадей, их требуха и прочие не оприходованные останки, щедро сдобренные навозом, городских отхожих ям пошли на закладку десятков селитряниц.

После разгрома монголов под Владимиром я сразу послал нескольких гонцов Михаилу Всеволодичу, сообщая о своей победе и повторно призывая его ударить по пасущимся в степи тыловым монгольским туменам. Впоследствии, как я узнал, он выполнил мою просьбу, но и сам при этом не слабо огрёб, но задачу выполнил, остатки степной Орды срочно перекочевали за Волгу.

Чуть позже мне станет известно, что из Залеских лесов, следуя кружными путями, к Дону сумело выбраться, жалкое, обмороженное и полуживое монгольское стадо в пару сотен голов — всё, что осталось от вторгнувшейся на Русь армии «Потрясателей Вселенной». Все планы были сорваны, Западный поход «к Последнему морю» для большинства монгольской армии закончился в русских снегах.

Под стенами и в окрестностях Владимира, безвозвратные потери армии составили девять тысяч человек, ещё семь тысяч, из — за тяжёлых ранений, были списаны из строя. Но глава Вяземского уезда уже прислал мне письмо, в котором сообщалось, что к городу подошли несколько тысяч «добровольцев» — пруссов, рекрутированных в армию при активном участии бывших князей и вождей, ныне сменивших свой статус и превратившихся в «новых русских» бояр православного вероисповедания. То, что в столкновении с монголами у нас будут потери, и весьма серьёзные, было понятно с самого начала, поэтому ещё в конце минувшего лета прусским боярам была поставлена соответствующая задача и выделено под это дело финансирование, вот они с радостью и старались, пополняя ряды моей армии. Оставшиеся вакантные места планировалось заполнить смердами Владимиро — Суздальского княжества. Собственных полков на демографической базе этого княжества создавать пока не планировалось, а вот пополнять ныне существующие полки, вполне посильная и для княжества и для моего бюджета задача. Если армия возрастёт ещё больше, то её просто станет нечем кормить! Незначительно увеличить её численность можно будет только после взятия хлебородной Южной Руси. Да и то сомнительно, все излишки с/х товаров Михаил и его бояре и так в последние годы неустанно и во всё возрастающих количествах поставляют в Смоленские земли.

Сразу из бывшего монгольского стана, под охраной сотни телохранителей, торжественно въехал во Владимир через почерневшие от копоти, некогда белокаменные башни Золотых ворот. У надвратного храма остановились, спешились, дружно перекрестившись на еле различимый образ Пресвятой Богородицы, въехали в город. Отовсюду разносился звон, гулко били в колокола. Улицы были запружены народом. Люди, поснимав головные уборы, радостно приветствовали «крылатую сотню». Священнослужители, вышедшие из храмов с иконами, хоругвями и крестами осеняли всех вокруг крестным знамением, а потом во всю мощь своих глоток прямо на открытом воздухе затянули благодарственный молебен.

Следом за мной в город, под бой барабанов, вступали посошные засадные рати, только сегодня начавшие прибывшие во Владимир. В город они заходили вместе со своими повозками на полозьях и санным обозом. Им предстояло исполнять обязанности гарнизонных войск. А одновременно с этим занимавшие до этого момента Владимир пехотные части, через каменные Серебряные ворота «Ветчаного города» покидали городские пределы. Ещё раньше, сразу после боёв, в городе разместили многочисленных раненных, таковых набралось до двадцати тысяч. В основном это были легкораненые, недаром монголы поднимали и обрушивали на нас тучи стрел.

Через Торговые ворота мы проследовали в «город Мономаха». Это был иначе называемый «Старый город», первоначально основанный Владимиром Мономахом на береговой кручине у реки Клязьмы. Внутри этого квартала на горе возвышался княжеский детинец, окружённый каменной стеной. Детинец, кроме княжеского дворца, вмещал в себе ещё и главный городской собор — Успенский, именно туда мы и направлялись.

Владимирский и Суздальский владыка Митрофан весьма оперативно организовал торжественную литургию в Успенском соборе. Хоть, по моему мнению, он и был флюгером и последним слизняком, но оказался полезным. Такие типы мне нравятся всё — таки больше, чем гордые и независимые, но так и норовящие все мои, начиная оплевать и «тихим сапом» саботировать!

Деваться было некуда, пришлось на этой литургии поприсутствовать. В собор набилась огромная толпа народа. Меня с моими ближниками разместили на особицу, в алтарной части храма. Во время богослужения я успел во всех подробностях рассмотреть и полюбоваться красиво расписанными стенами собора, его иконостасом, венчающим позолоченные так называемые Царские врата. А горожане в это время косили взглядами в мою сторону, внимательно изучая своего спасителя и по совместительству нового князя. Воспользовавшись моим благостным, одухотворённым состоянием после молебна, я как — то незаметно для самого себя оказался в келарские покоях игумена. Здесь уже был накрыт шикарный стол, предназначенный для почётных гостей.

Епископ, во время трапезы, всё порывался заговорить со мной о высокой политике, но я его разочаровал, оставил вместо себя для ведения разговоров на эту тему полковника политуправления. А затем, проверяя владыку на вшивость, в приказной форме поручил ему незамедлительно начать готовиться к мероприятиям по приведению горожан к присяге. От подобных понуканий Митрофан хоть и напрягся, но сумел удержать своё ретивое, воздержавшись от открытого неповиновения или публичного обсуждения моих поручений. А я владыку ещё и добил, заметив ему напоследок, что неподчинение рекомендациям Политуправления, спускаемым церкви, а также нарушение норм НРП будет мною расцениваться как мятеж, со всеми вытекающими из этого обстоятельства неприятными последствиями, что затронут и его лично и всех подчинённых ему церковнослужителей. В ответ на эти посылы владыка лишь смиренно молвил: «Церковь наша всегда за правду ратовала и за правое дело стояла. Негоже нам супротив воли государя — помазанника Божьего идти». Остальные же, присутствующие здесь на застолье священнослужители, сразу принялись громко и неодобрительно перешёптываться. Недовольство и разочарование, хоть и тщательно скрываемое, но явно расходившееся с его лестными словами, всё же читалось во всей позе и в телодвижениях епископа. Теперь осталось лишь понаблюдать за дальнейшими действиями местного владыки, а потом уже делать окончательные выводы о профпригодности данного церковного иерарха.

Выйдя от Митрофана, я решил взобраться на звонницу Успенского собора — самого высокого места в городе. Мне вдруг захотелось полюбоваться с высоты птичьего полёта открывающейся панорамой города. С колокольни добрых полчаса своими глазами и при помощи подзорной трубы внимательно рассматривал Владимир — крупнейший русский город. На крышах его домов снег смешивался с гарью пожарищ, а сами жилища всё ещё оставались переполнены приезжим людом, даже сараи и прочие нежилые постройки не пустовали, занятые беженцами. Извилистые и узкие улицы Владимира были битком набиты беспорядочно склоняющимся по ним разномастными толпами народа. Из — за этой людской скученности городские улицы и площади выглядели очень неопрятными. Между стоящими вдоль улиц великого множества саней и крытых возков на полозьях мирно поедали сено привязанные к ним лошади, коровы, овцы и козы, при этом, обильно унаваживая мостовые. Смерды и ремесленники из окрестных городков, деревень и сёл, пригнавших в город всю эту живность, прямо во дворах жгли костры и готовили кашу в котлах.

В «Новом городе» толкалось множество владимировчан, было не понятно, что они там делали — то ли мародёрничали, то ли начали восстанавливать самый пострадавший от монголов городской район. Изрытые чёрными воронками от пушечных снарядов пойменные берега Клязьмы соседствовали с военном лагерем.

— Государь! — отвлёк меня от созерцания голос Сбыслава, — великокняжеский дворец проверен и полностью взят под контроль.

У княжеского дворца меня вышла встречать княгиня Агафья Мстиславна… Выглядела она бледной тенью былого величия: увядшая, осунувшаяся, с заплаканными глазами. Траурные наряды её ещё более оттеняли, подчёркивая обрушившиеся на неё невзгоды. Оно и не удивительно — сыновья погибли, а муж отбыл в неизвестном направлении. Вдобавок ко всему она не совсем себе представляла как себя вести с прибывшим гостем.

— Здравствуй князь! — Агафья Мстиславна слегка склонила голову. — Князь мой отбыл, сыны сгинули, не обессудь, что одни женщины да девки тебя встречают. Нет ныне во всём Владимире князей, остались лишь их вдовы, да осиротевшие дочери с детьми малыми. Заходи, гость дорогой, откушай с дороги … — продолжила исполнять приветственный ритуал княгиня, но была мною тут же остановлена и поправлена.

— Не гость я во Владимире ныне, а полновластный хозяин, отстоявший эту русскую землю от страшной погибели. — Агафья Мстиславна промолчала, ни возразив, ни словом, ни движением. Выдержка у бабы железная.

— Мне теперь всё равно, княже, — невозмутимо и совершенно хладнокровно отреагировала на такое известие Агафья Мстиславна. Но присутствующие рядом молодые княгини — её обдовевшие невестки, и челядь, возбуждённо заквохтали.

— Я так понимаю, ты нас будешь теперь держать в полоне? — осведомилась великая княгиня.

— Не без того, — не видел смысла отрицать очевидное. — Надеюсь, что смогу полюбовно сговориться с уцелевшими владимиро — суздальскими князьями. Если они проявят мудрость, то оставлю им, по доброте душевной, вотчины. Вздумают обнажить против меня мечи — погибнут все! Выбор за ними …

— А вы как жили на женской половине терема, так и будете жить, но под стражей, — последние, выделенные интонацией слова, предназначались СВР. Они быстро сообразили, и ускакал в назначенный гарнизонный полк раздавать указания.

— Спасибо тебе княже за твою доброту, — с полупоклоном и с нескрываемым сарказмом ответила княгиня, — век не забудем!

— Спасибо скажи своему мужу, который не первый год за проказами монголов наблюдал, явственно видя пример той же Булгарии, но ничего толкового так и не предпринял! — не сдерживаясь, ответил я с негодованием.

Княгиня ничего не ответила, поджав губы демонстративно отвернулась. Через минуту в ворота вбежал пехотный взвод, догоняя скачущего впереди ротный. Я ему кивком головы указал на кучковавшихся в сторонке бабскую свору с княгинями. Тот меня понял и вежливо принялся препровождать дам в их покои. А сопровождающие княгиню ротный с замком принялись расставлять запыхавшихся от бега пехотинцев по вахтенным караулам.

— Всех этих княгинь с детьми и их челядью до вечера сопроводи в Покровский монастырь, он в двух верстах от Боголюбова. Нечего им тут мне глаза мозолить!

— Как их содержать прикажешь, государь?

— Только под замком и строгой охраной!

— С вежеством к ним относиться или…

— Им ни в чём не потыкать, но и просто так не грубить. Кормить без разносолов, но и голодом не морить.

— Сделаем, Владимир Изяславич!

— С бабским царством разобрались! — сказал я вслух сам себе, облегчённо выдохнув.

— Государь! — протиснулся через кольцо телохранителей ещё с издали закричал Сбыслав. — Теремная дворня уже столы накрыла, прикажешь пир учинять? — как мне показалось, с надеждой в голосе спросил начохр.

— Завтра его устроим, а сегодня не до пиров, будем у горожан присягу принимать! Не забудь завтра всех воевод с командного штаба созвать. И пусть отличившихся в боях простых ратников и младших командиров с собой на пир возьмут!

— Так точно, государь!

— Малк, — выкрикнул я, зная, что он где — то рядом. — Иди на вечевую площадь и собирай там народ, попов, в общем, всё, что надо для приведения города к присяге! И не забудь проконтролировать, чтобы завтра глашатае прочли и развешали на досках всех площадей текст НРП.

Сегодня, весь остаток дня, мне предстояло думать, как подводить под свою руку другие города княжества, да, что делать с владимиро — суздальскими князьями и их ратями.

Заседание ГВС я повелел провести в личных покоях некогда великого князя Юрия Всеволодича.

— Итак, Невзор Обарнич, что у нас остаётся в сухом остатке? — мой вопрос был адресован главе СВР

— Прости, государь, не уразумел тебя?

Я мысленно сплюнул, опять моя иновременная лексика выползает, зачастую непонятная окружающим.

— Спрашиваю, какими силами сейчас располагают суздальские князья?

— Ярослав Всеволодич хоть сам и сложил голову, но привёл во Владимир свои дружины, оставшиеся в живых, уже присягнули тебе, Владимир Изяславич. Значит, без князя переяславцы если и выставят, то только пешее ополчение. Остались в живых и пошли на соединение с Юрием в районе Мологи брат Юрия, Святослав, князь Юрьева Польского. Племянники Юрия: Василько, Всеволод, Владимир Константиновичи. Старший из них, Василько, владетель Ростова с Костромой. Всеволод держит Ярославль и Углич, а Владимир — Белоозеро. Из Суздаля Юрий Всеволодич сам все войска забрал. Итого, князья могут выставить не менее 10 тысяч воинов, из них конных дружин не более 1/10. При поголовной мобилизации численность пеших полков может существенно возрасти, но на это требуется время.

— Одного корпуса за глаза хватит, чтобы суздальцев разбить, — сделал вполне логичный вывод из всего услышанного Малк.

Я согласно кивнул головой, но высказался

— У нас стоит задача не только полностью разобраться с владимиро — суздальскими князьями, но и присоединить к Смоленской Руси, ставшие по — сути временно бесхозные княжества — Муромское и Рязанское, а также Волжскую Булгарию до самого Хвалынского моря, Северный Кавказ с крепостью Дербент и так или иначе, но взять под контроль всё Дикое поле.

От услышанного воеводы оживились. О том, что я намерен этим же летом силой присоединить ещё и Южную Русь, пока промолчал, сначала требовалось окончательно урегулировать вопрос с местными суздальскими князьями — беглецами.

Ну а потом, мой генерал Наполеоныч, дал мне приказ, только стоять и ни шагу назад! Пришлось подчиниться, расширил штат охраны, эти девушки, своими милыми, горящими глазами слушали, а потом и подпевали, а потом …

… ищите, их суки, приём…

… ведётся огонь…

… ведётся огонь, приём..

… поставь пулемёт …

… я близко, приём!

… вертушки!

… всех накроем …

… и ты погибнешь, и я погибну, приём!

Здравствуй, мама, я пишу тебе письмо.

Здравствуй, мама, у меня все хорошо.

Светит солнце, все нормально у меня.

А в горах стоит туман.

Мать не знает, как мы ходим по горам

Мать не знает, как бывает трудно нам.

Здесь проходят наши юные года

В Закавказье, где война.

Под шум и взрыв гранат шагает наш отряд

А далеко в горах слышна стрельба

Под шум и взрыв гранат, где трассера летят

И от разрыва вся горит земля

Взлетает вертолет, и мы идем вперед

И не отступим мы с тобой назад

Молодыми мы приехали сюда

В Закавказье, где сейчас идет война

Не забыть нам всех суровых тех ночей

И лица погибших друзей

Вот и дембель, вот вернулся я домой

Здравствуй мама, я вернулся я живой

Глава 8

Запёршись вместе со своими воеводами в укромной комнатке, я провёл судьбоносный военный совет.

— Войны с Черниговом нельзя избежать, можно лишь оттянуть её — к выгоде наших противников — твёрдо, с убеждённостью в собственной правоте, заявил я на военном совете, слегка модифицировав слова ещё не родившегося Макиавелли.

Это моя словесная эскапада прозвучала как гром среди ясного неба. Мало кто из воевод, принимающих участие в военном совете, ожидал от меня подобного фортеля. Окинув воевод насмешливым взглядом, я продолжил развивать свою мысль.

— Именно сейчас, и именно этим летом для нас самое удачное время для быстрой и молниеносной войны с Михаилом Черниговским. В следующий раз, такая благоприятная для нас обстановка может сложиться ещё не скоро или вообще никогда более, кто знает … Власть Михаила и мощь его войска будет с каждым годом всё возрастать. Это как с человеком — в младенчестве он слабее самого себя в юности, юношей он слабее самого себя взрослого. Вот сейчас южные княжества под властью Михаила пребывают в младенчестве, но с каждым годом, взрослея, южнорусское государство будет становиться всё более опасным, смертельно опасными для нас соперником! Михаил Всеволодич не дурак и делает выводы. Он уже начал создавать по моему образцу и подобию пешие рати, стал делать селитру, сами знаете, для чего она используется. Пока все эти приготовления мы можем легко разрушить, а через несколько лет — умоемся кровью! Плюс к этому монголы могут ещё раньше очухаться, и снова нагрянут. Мы перебили их туменов много, но за несколько лет они могут полностью восстановить свою былую численность и прийти к нам уже всей своей силой, хотя вряд ли, но теоретически это возможно. В действительности как монголы поступят я не знаю, может, плюнут на нас и займутся богатыми Византией и арабским востоком, а может «закусят удила» и попрут на нас буром, предпримут вторую попытку покорения Руси — бес их знает!

— Дело говоришь государь! Пока монголы разбиты и откинуты, с востока по нам никто не сможет ударить, а черниговцев мы быстро в бараний рог скрутим. — Радостно поддержал меня первый пришедший в себя из задумчивого состояния Клоч.

— Хитро государь ты измыслил! — похвалил Малк. — Сейчас самое время Русь в одно государство превратить, как было в последний раз ещё при твоём пращуре Мономахе! Говорят было тогда золотое время, печенеги, получив по зубам, Русь зорить совсем перестали!

— Государь, а может, тебе выгоднее будет иметь Михаила своим союзником, ведь он всё подбрюшье России с юга от степняков прикрывает. Неожиданно по нам монголы никак ударить не смогут. Этакая, из южный княжеств, как ты иногда говоришь подушка безопасности выходит! Да и особых поводов Михаил не давал, а самим первыми нарушать мирный, союзнический договор, как то того … не того …, — с сомнением в голосе, высказал мысль Мечеслав.

— А не думал ли ты Меч, что Чернигов может превратиться в союзника монголов. Да, согласен, сейчас это звучит невероятно и дико, но мы — то с вами знаем, что монголы хитрые бестии! Лестью, посылами и несбыточными обещаниями они могут уломать Михаила, вскружить и затуманить ему голову. А человек слаб и может поддаться искушению, поверив добрым и заискивающим монголам — волкам в овечьей шкуре!

— А монголы, в таком случае поступят просто. В союзе со слабым разобьют сильного, а потом уже избавится от слабого им не составит никакого труда! — скороговоркой выдал

Глава СВР к моему радостному удивлению, не ожидал я такого быстрого и точного анализа.

— Молодец, Невзор Обарнич! — искренне похвалил, — ты прямо с моего языка снял эти мудрые слова. Если мы оставим независимую Южную Русь — то так оно обязательно и будет!

— Прости меня государь, но не может такого быть! — удивился Аржанин — Хоть убейте меня, но не верю я, что Чернигов с монголами заодно на нас войной пойдёт!

— Может! И будет! — произнёс со всей решимостью. — Голову свою готов заложить, что это случится рано или поздно, если не при нас, то при наших детях или внуках. И если Чернигов не натравят на Смоленск монголы, то это когда — нибудь сделают венгры, поляки или немцы — даю вам в этом гарантию!

А вот этим моим предположениям все присутствующие поверили сразу и безоговорочно, без всяких лишних экивоков. Ведь у них перед глазами был живой пример, как братья — князья воюют друг с другом, не брезгуя наводить на своего единокровного родича и русские земли половецкие полчища, истребляющие и уводящие в полон всё живое.

— Это может быть, и вокруг пальца обвести тоже возможно … — задумавшись произнёс Злыдарь, — венгры Михаила могут хоть сейчас охмурить, верно ты говоришь, государь, прости дурня Аржанина!

— Нечего виниться! На то у нас и военный совет, чтобы рассмотреть все варианты и выслушать все мнения! Кто ещё что думает?

— Государь, ты всё верно говоришь. Вот сейчас думаю я над твоими словами и понимаю, что действительно так всё и произойдёт. К гадалке не ходи!

— Я вам сейчас раскладываю ситуацию не потому, что я сомневаюсь в собственных выводах, я в них уверен! Просто хочу, чтобы ситуацию в развитии понимал каждый мой воевода. С Черниговом я начну войну не потому, что я кровожадный, мне мало земель или власти, нет, это совсем не так! Начну войну я лишь только потому, что всем сердцем хочу спасти Русь от будущих неминуемых смут и раздоров, а возможно и погибели, такой шанс всегда есть, если страна не будет окончательно и бесповоротно объединена в единое, централизованное государство!

— Государь, мы все служим тебе и выполним любой твой приказ, никто из нас и не подумает ослушаться из каких бы ты побуждений не начал войну с Черниговым. — сказал Лют.

— Спасибо за верную службу, други мои! А ударим мы сразу по трём направлениям — Галичу, Киеву и Чернигову.

— Нанесём стремительный, без предупреждения удар — и дело с концом! — сказал молчавший Никон. — Этим ударом мы не только устраним угрозу, о коей нам поведал государь, но и сами чуть ли не двукратно усилимся, за счёт приращения богатыми южными княжествами. Не сразу, ну так пускай через несколько лет, можно будет за счёт южный княжеств удвоить всю нашу рать! И пускай тогда монголы ещё раз попробуют к нам сунуться — костей своих не сосчитают!

— Верно мыслишь, Никон Жданович! — похвалил я главу ОВС. — На этом закончим обсуждение, думаю всё всем уже и так понятно, все плюсы и все минусы подсчитаны. Мы в ответе перед своими потомками и не имеем иного выбора, кроме как внезапно атаковать и подчинить себе Чернигов, окончательно объединив Русь! Встретимся на совете через двое суток, а пока продумайте, начинайте прорабатывать план вторжения. Уже этим летом мы должны будем судовой ратью атаковать и взять под контроль все южнорусские княжества! С Карелии начнутся поставки металлов, поэтому можно будет подумать ещё и о взятии венецианского Крыма. А пока все свободны и не забывайте о наших самых ближайших планах — окончательное уничтожение ордынцев, разборки с суздальскими князьями, присоединение Булгарии, Рязани, Мурома!

К тому моменту, как закончился военный совет, наступил вечер, и к пиру всё было готово. Обширные сени, превращённые в трапезную, ломилась от съестного обилия. Вошедшие начали по ранжиру занимать свои места на лавках. Для меня было предусмотрено особое место — стоящий на возвышении великокняжеский столец. Там — то я и поместил своё седалище, открывая, тем самым, пир.

Владимирский епископ Митрофан, быстро и шумно отвоевавший своё право сидеть рядом со мной, всячески демонстрировал угодническую покорность. Во время присяги он себя проявил как хороший организатор, за что удостоился от меня слов благодарности. В беседах с глазу на глаз епископ всячески давал понять, что со всеми моими реформенными начинаниями он полностью согласен, спорить и возражать не будет. На пиру, поднимая тосты — здравницы, тоже всячески расхваливал меня и мои деяния. Ну что же, даже если это умело скрываемое лицемерие за маской доброжелательности, то с этим персонажем у меня проблем возникнуть не должно.

Кроме епископа новых лиц набралось не больше трёх десятков. Среди новичков присутствовали, разместившись за праздничным столом «в районе Камчатки», несколько выборных от городских концов. Большинство владимирских бояр отсутствовало — частью погибли, частью ушли со своим князем. Оставшиеся оборонять город бояре, кроме отпущенного мной воеводы Петра, сразу, без не долгих раздумий присягнули новому правителю. Они уже знали, о своём существенно изменившемся правовом статусе, задекларированном в НРП, но хоть как — то возражать никто не посмел.

Но во Владимиро — Суздальском княжестве вовсе не бояре были его главной опорой, они скорее играли роль ширмы, прикрывающей главную движущую силу княжества — служилых дворян. Эта прослойка успела сформироваться и сильно размножиться в этих землях после серьёзного погрома среди бунтующих боярских рядов, сильно прореженных Андреем Боголюбским и Всеволодом Юрьевичем. Именно дворяне составят будущий остов московского централизованного государства, в конечном итоге собравшего вместе всю Русь.

Местные дворяне — «детские», «отроки», «гридни», «пасынки», «милостники», «мечники», «вирники», «биричи», «тиуны» и др., состояли в младшей дружине и зависели лично от своего князя. Одни из них были почти холопами, другие дослуживались до положения бояр. Княжеские «министериалы» получали за службу или земли во временное владение, или денежно — натуральную плату, или право сбора каких — то княжеских доходов, часть которых предназначалась самим сборщикам.

Местные дворяне были наслышаны и довольно хорошо проинформированы о правовом положении служилого сословия в моём государстве, а потому питали надежды определённого рода в отношении собственного карьерного роста и благополучия. И я не обманул их надежды, обещая после «переаттестации» уровнять их в правах путём перевода на общих основаниях в состав смоленского служилого сословия. Задачу по адаптации местных дворян и бояр для их дальнейшей трудовой деятельности в смоленском бюрократическом аппарате я возложил на отдельных представителей смоленского чиновничества, уже начавших прибывать во Владимиро — Суздальские города. Мне, в отличии от местных князей, например, не требовалось организовывать псовую или соколиную охоту, а потому местным дворянам придётся не только учиться новому счёту и письму, делопроизводству и бухгалтерии, но и в целом приспосабливаться к работе, сильно отличной от привычной им. Как наглядно показывает опыт других завоеванных княжеств, полная «ассимиляция» этой многочисленной и важной прослойки займёт не менее двух лет.

Остальные же слои владимирского общества — так и вообще, в массе своей, радостно приветствовали изменившееся положение вещей, и смену казалось незыблемых констант и ориентиров, что уже начали происходить при новой власти. Внедрение в жизнь и деловой оборот НРП, существенно улучшало правовое положение абсолютного большинства «мизинного люда». Чего стоит хотя бы гарантированная законом свобода от рабского состояния.

В общем, на пиру, хмурых и озабоченных чем — то лиц я не наблюдал вовсе. Все присутствующие были веселы, прежде всего, от осознания того, что остались живы. Не менее радовало их то обстоятельство, что страшный враг разбит и уносит из Руси ноги. Горожане, так те вообще веселились с детской непосредственностью. До окон детинца то и дело долетали взрывы хохота, крики скоморохов, какие — то песни, в общем, та ещё шла гульба.

Единственным на этом пиру, кто никак не проявлял своих положительных эмоций, был мой дежурный десяток телохранителей, застывших каменными изваяниями. Они стояли в полных доспехах и при оружии, ежесекундно готовые обрушить его голову любого посягнувшего на мою жизнь. Остальные, свободные от дежурства десятки, веселились где — то рядом, за стенами трапезной. Оттуда слышались песни, скабрезные смешки и похабные крики сенных девок.

На следующий день, ещё затемно из Владимира начали в разные стороны расходиться войска. В будущей военной кампании на военном совете договорились разделить войска на четыре группировки, изолированно действующие друг от друга, для этого пришлось «перетасовывать» войска. Количество полков в корпусах было уменьшено на четверть, что позволило создать два ещё два дополнительных корпуса.

На восток, к Стародубу направились 1–й корпус Клоча и 4–й корпус Люта — эти войска должны будут присоединиться к 5–му «Вологодскому» корпусу, образовав 1–ю армию («Восточную Группу Войск»). Кроме этих частей, туда же, к Стародубу и дальше на восток до пересечения устья Клязьмы с Окой направился 3–й корпус Аржанина. Он должен будет при случае помочь в добивании монголов, блокированных под Стародубом или Гороховцом. Далее 3–й корпус должен будет отделиться от 1–го и 4–го корпусов и подняться вверх по Оке, овладев городами Муромского и Рязанского княжеств. На запад, на Смоленск и далее до Владимира — Волынского ушёл 7–й отдельный корпус Мечеслава. 2–й корпус Малка отправился на север, вверх по реке Нерли.

На лицах большинства бойцов застыли следы ночной попойки, поэтому я предупредил воевод о щадящем режиме передвижения, без форсированного марша и тем более без марш — бросков. За день, на свежем воздухе воины в полной мере очухаются. Спешить теперь особо некуда, грозовая монгольская туча развеялась.

Посошные рати, расположившиеся у рек Сойма и Судогда в дело, по — настоящему, так и не вступили. В их сторону подалось несколько сотен степняков, которых у засек и застав им удалось быстро упокоить. Посошные войска сейчас я отзывал к себе, они мне требовались для несения гарнизонной службы в городах Владимиро — Суздальской земли.

В самом Владимире остался только один 6–й корпус Олекса. Перестановками полков этот корпус был специально максимально ослаблен и сейчас укомплектован по штату меньше, чем на одну треть. Некомплект 6–го корпуса планировалось восполнить путём мобилизации местных смердов и пришлых пруссов.

Цели перед ушедшим на север, поднимающимся вверх по реке Нерль 2–м корпусом, я поставил ясные и чёткие. Малку вменялось в обязанность брать города по — возможности миром, при сопротивлении — силой. Кроме того, «словом или мечом», смотря по — обстановке, пленять и разоружать все встречные им на пути рати владимирских князей.

Вместе с выступившим 2–м корпусом, к великому князю Юрию Всеволодичу я отправил не пожелавшего мне присягать воеводу Петра Ослядюковича, командовавшему обороной Владимира. Пускай, при случае сам всё поведает своему князю, в том числе о гибели его сыновей. Своему старому, проверенному воеводе князь поверит, не будет думать, что я к гибели его детей причастен. Не хватало ещё, чтобы на меня всех собак повесили, мне и своих, родных и законных жмуриков хватает.

Уже на следующий день, прибывший вестовой сообщил, что с крупнейшим городом княжества — Суздалью, до недавних пор имевшим почти двадцатитысячное население, проблем не возникло. Город ещё более недели назад был захвачен врасплох рейдерским татарским отрядом. Жителей Суздаля от смертной участи спасло то обстоятельство, что они так и не смогли оказать монголам серьёзного сопротивления. Городские полки и суздальские дружины в своё время были уведены из города князем Всеволодом. Эти войска поучаствовали в боях под Коломной, а их всерьёз потрёпанные в бою остатки в Суздаль не вернулись, так как остались оборонять Владимир. Поэтому суздальчане уже успели на собственной шкуре опробовать татарские порядки (убийства, грабежи, насилие), а потому приходу смоленских ратей радовались как своим. К тому же среди подошедших к городу войск были и по — настоящему свои, перешедшие ко мне на службу суздальские ратники и некоторые их военноначальники, ранее участвовавшие в обороне Владимира, а также несколько сотен освобождённых пленников, недавно угнанных монголами из Суздаля для осадных работ под стенами Владимира. Суздальчане присягнули на верность русскому государю тоже дружно, всем городом, точнее тем немногочисленным населением, что от него осталось после «визита» и недолгого пребывания в древней столице ордынцев. Мирный переход города в моё владение облегчило также и то обстоятельство, что место суздальского князя оказалось вакантным. Прежний князь Всеволод, старший из сыновей Юрия Всеволодича, уже упокоился.

Из Суздаля одна 4–ая рать двинулась к Юрьеву и Переяславлю, остальные две рати (5–ая и 6–ая) направились к третьему крупнейшему городу княжества — Ростову.

В эти же дни, наконец, пришли долгожданные известия с востока, от «Вологодского» корпуса Бронислава.

5–й отдельный корпус стартовав из города Тотьма, что на реке Сухона, спускаясь вниз двумя эшелонами по рекам Унжа и Кострома. Благодаря внезапным подрывам ворот и решительным действиям ратьеров — с наскока захватывающих и удерживающих взорванные городские ворота до подхода пехотных подкреплений, сумел быстро овладеть городами Городец, Нижний Новгород, Гороховец, Галич — Мерский, Кострома. 61–й Псковский полк засел в Гороховце, 32–й Туровский полк — в Нижнем Новгороде. Батальоны 56–го Бежичского полка заняли Галич — Мерский, Кострому и Городец. Таким образом, полки 20–й рати 5–го корпуса полностью были растасканы по городским гарнизонам. А поредевший 5–й корпус устремился к Стародубу.

Иван Всеволодич, младший брат великого князя Юрия Всеволодича, княжил в Стародубе. Город имел детинец, укреплённый посад с речной пристанью. К моменту подхода 5–го корпуса в городе, по повелению Юрия Всеволодича, была спешно собрана конная дружина — сотня всадников и пехотный полк — пять сотен пешцев. Пока стародубские бояре с князем судили, да рядили, что им делать — оставаться ли в городе или откликнуться на призыв великого князя и уйти в леса, к городу с востока вышли нежданные гости.

Завидев смоленские рати стародубчане, по распоряжению своего князя, заперлись в городе. Съестные припасы в 5–м корпусе заканчивались, но их можно было пополнить в запершемся городе. Корпусный воевода Бронислав, отрядил 21–ю рать в составе 51–го Великолужского; 57–го Вологодского и 33–го Туровского на создание засечных линий. С 19–й ратью (28–й Гродненский; 52–й Холмский; 46–й Пересопницкий) приступил к осаде Стародуба. Длилась она несколько часов, к концу дня городские ворота были напрочь снесены прицельным огнём осадной артиллерии. Стародубчане во время обстрела предприняли вылазку, которая была отбита стрелами и огнём полевой артиллерии. Через вынесенные ворота, ворвавшись в город, пехотинцы до конца дня овладели посадом, где, помимо коренных горожан, скопилось множество беженцев («сбегов») из разорённых монголами местностей. Собственный детинец Иван Всеволодич сдал без боя, убедившись в полнейшей бесперспективности борьбы против войск вооружённых «огненным боем».

На следующий день у Стародуба появилась бежавшая от Владимира/Боголюбова Орда, скукожившаяся до всего лишь двухтысячного отряда она, тем не менее, с ходу обрушился на полки 21–й рати, ещё толком не успевших оборудовать свои засечные позиции. На помощь атакованным частям поспешила находящаяся в Стародубе 19–ая рать. Но ордынские военноначальники связали 19–ю рать боем, бросив против них несколько сотен, с целью отвлечь внимание от основных сил, пошедших на прорыв через плохо оборудованные позиции 51–го Великолужского полка. Неожиданно для самого себя 51–й полк оказался один на один с отборным ордынским войском, прошедшим через всё горнило войны. Командир полка Брусин не растерялся, встретил врага убийственным артиллерийским огнём. Наученные горьким опытом, напролом монголы не попёрли, предпочли обойти позиции полка, потеряв при этом ещё несколько сотен. Сзади на монголов наседали посланные им вдогонку ратьеры, ещё более уменьшая число выживших.

Вырвались из ловушки монголы, оставив в капкане собственное мясо, продолжили своё бегство вниз по Клязьме. Командующий 5–м корпусом Бронислав, оставив в Стародубе всех раненных, и наиболее пострадавший от боестолкновения 51–й Великолужский полк, сняв оставшиеся войска с береговых позиций, бросился вдогонку за монголами, намертво вцепившись им в спину бульдожьей хваткой.

В Нижнем Новгороде 32–му Туровскому полку скучать, совсем не довелось. Через несколько дней после ухода основных частей 5–го корпуса туровчанам пришлось совместно с нижегородцами отражать атаку двух монгольских «Волжских» туменов, пришедших по льду Волги из Булгарии. Покружив у засек под плотным артиллерийским огнём, монголы сумели обойти заставы и устремились к своим главным ударным силам, оперирующим в глубине Владимиро — Суздальского княжества. Потом выяснилось, что с тылов этих ордынцев активно щипали и подгоняли, выпроваживая из своей страны булгарские повстанческие отряды. Поэтому — то, наверное, монголы так активно прорывались к своим главным силам, не рискуя поворачивать назад, в объятую мятежом Булгарию.

Но финальный эпизод этой войны случился у Гороховца. На дислоцированный здесь 61–й Псковский полк в один день обрушились монголы с двух сторон — запада и востока. Но если с западного направления пришли какие — то жалкие потрёпанные сотни, то с востока — прорвавшиеся из Булгарии через Нижний Новгород два монгольских тумена.

Командующий 61–м Псковским полком полковник Веретенников, едва захватив Гороховец, строго следуя заранее разработанным ГВС планам, первым делом занялся устройством засек и строительством редутов. В этом деле войскам активно помогали перекрывать главный магистральный путь вдоль Клязьмы согнанные на принудительные работы горожане Гороховца и крестьяне окрестных сёл. И их труд не оказался напрасным.

После полудня укреппозиции псковичей были неожиданно атакованы подошедшими с Волги туменами. Сходу прорвать засеку монголам не удалось, поэтому их предводители — темники, приняли решение разбить поблизости лагерь и заночевать, чтобы с утра навалиться на перекрывших им путь русичей. А уже в ночи появились остатки туменов, разбитых под Владимиром. Засека на русле реки была брошена. 182–й батальон занял редуты на левом берегу Клязьмы, по — ротно вытянувшись от брега реки и до леса. С востока их позиции по всей линии редутов перекрывала впадающая в Клязьму речушка. Обойти позиции полка крупными силами лесом было практически невозможно, во всяком случае, это заняло бы много времени, которого у издыхающих от голода и холода монголов просто не было. 181–й, 183–й батальоны заняли заранее обустроенные позиции на правом берегу. Речной лёд, в месте засеки, поутру был подорван зарядами шимозы. Предстоящий день обещал быть жарким!

Спозаранку, ещё впотьмах, полковник–61 проинспектировал свои главные силы на правом берегу Клязьмы. Два батальона заняли положенные им позиции. Бойцы нервно вглядывались в монгольские станы, растревоженные взрывами на реке. Среди псковитян явно перепуганных происходящим не было заметно. В составе 61–го полка присутствовали бывалые воины, сражавшиеся во времена усобиц за Псков и Новгород, были и эсты с латгалами тоже успевшими повоевать как за немцев, так и за русских. И те и другие успели дополнительно пройти годичный курс обучения, успешно выдержали недавний длительный поход, поучаствовали в захвате городков в северо — восточных пределах Владимиро — Суздальского княжества.

Солнце только — только начало подниматься, как на псковитян, обрушились деблокирующие «Булгарские» тумены. Въехать на конях на укреплённые высокие редуты было весьма затруднительно. К тому же, перед самыми редутами, были устроены скрытые под снегом засеки — в беспорядке наброшенные брёвна, пни, ветки, железные колючки с шипами. Эти препятствия были непроходимыми для конницы, кроме того, их требовалось растаскивать под губительным обстрелом, но времени на это у врагов просто не было.

Ещё вчера первые, налетевшие на скрытые засеки монгольские всадники стали заваливаться на этих препятствиях. Поэтому сегодня монголы были вынуждены пойти на штурм русских позиций преимущественно в пешем порядке. Но даже так преодолеть широкую полосу препятствий было крайне сложно. Под непрекращающимся ни на секунду обстрелом из луков, арбалетов и пушек пешие монголы падали, ломая ноги, своими корчащимися телами образовывая жуткие свалки.

Многие сотни, если не тысячи монголов полегли на засеках прежде, чем на редутах завязались рукопашные схватки. Зарывшиеся в снег пикинеры и стрелки сохраняли боевой порядок, спокойно дожидались врага с тем, чтобы укрывшись за непрерывной цепью чёрных щитов с жёлтыми крестами, встретить врага слаженными ударами копий и бердышей.

Три батальона, один из которых на левом берегу дрался самостоятельно, в полном окружении сдерживали без малого двадцать тысяч степняков! С каждой минутой схватки становились всё жарче, от безысходности враг действовал напористо, с дикой яростью наседая на русский строй. Поднимаясь по телам павших на редуты, монголы, то там, то здесь взламывали строй. Русские воины падали, истекая кровью, но не сдавались! Бежать было некуда, да и никто об этом даже не помышлял, никто не молил о пощаде. Ратники, со всех сторон облепленные монголами дрались до последнего, дорого продавали свои жизни. Даже раненые становились спиной к спине и отчаянно отбивались копьем, бердышом или мечом. Другие воины в отчаянии, охваченные безумием или от нестерпимой боли кидались в самую гущу врагов. Отовсюду слышались истошные крики, полные отчаянья визги, вопли, а иногда и ненормальный хохот.

Псковские батальоны таяли, словно снег на жарком солнце. Монголы одолевали. Кололи, затаптывали обессилевших и неспособных сопротивляться, резали, рубили саблями. Снег стал ярко алым от пролитой крови.

Но тут пришло спасение! Едва солнце поднялось и целиком показалось над лесом, как первыми на помощь из Стародуба подоспели шесть ратьерских сотен 19–й и 21–й ратей. С часовым опозданием из Ниж. Новгорода появилась туровская конная сотня. Утром следующего дня из Стародуба появились пехотные полки 19–й и 21–й ратей. Во второй половине дня подошёл из Нижнего Новгорода 32–й Туровский полк. И тогда уже стали таять «Булгарские» тумены …

Через три дня вестовые, прискакавшие с востока и с севера, привезли мне новые сведения.

Во — первых, я узнал подробности по — настоящему эпического сражения у Гороховца. Выжило и смогли унести ноги в леса несколько тысяч монголов, но от тех лесов до степей им предстоит пробираться не один день и при полном отсутствии обоза.

Во — вторых, Переяславль — Залесский — один из крупнейших и сильно укреплённых городов Северо — Восточной Руси, имеющий мощные оборонительные земляные валы высотой до 16 метров, а также двойные стены с 12 башнями, сдался подошедшим войскам без боя. Свою немаловажную роль здесь сыграли переяславльские дружинники почившего Ярослава Всеволодича, что присягнули и присоединились к моей армии во Владимире. Оставшись одна в городе, со всего лишь полусотней гридней, беременная княгиня Ростислава Мстиславна, вдова Ярослава Всеволодича, не могла, да и не хотела как — то воспрепятствовать происходящему. Через несколько дней её вместе с малолетними детьми доставили к остальным Боголюбским «сидельцам» — главным образом к родственницам князей и малолетним детям, что находились под охраной в местном замке. Из Переяславль — Залесского рать разделилась, один полк двинулся к Кснятину, два полка — к Юрьеву.

Ростов, подобно Суздалю, оставшись без дружин и воевод, безропотно впустил смоленские рати. Ростовский князь Василько Константинович со своей дружиной уехал к Мологе, чтобы соединиться там с Юрием Всеволодичем. А ростовские бояре сразу, без осады и боя, даже без созыва Вече, открыли ворота. К тому же ростовчане ещё хоть и смутно, но помнили те времена, когда городом, правда недолгое время, правили братья Ростиславичи — Мстислав и Ярополк. Ростиславичи были изгнаны отцом нынешнего великого князя Юрия, Всеволодом Большое Гнездо в 1176 году. Мстислав Ростиславич, последний из Ростиславичей правивший Ростовом, приходился Всеволоду племянником. А вообще и смоленские и суздальские правители принадлежали к одной близкородственной ветви — Мономаховичам напрямую происходящим от Владимира Мономаха.

Все эти города и их жителей, безропотно сдававшиеся подступившим смоленским ратям, можно было понять. Напуганные татарским нашествием и установившемуся безвластию, они были рады — радёшеньки появлению силы, способной их защитить. А что им оставалось делать? Князья со многими боярами увели свои дружины, с юга приходят слухи один страшнее другого — о спалённой Рязани, разгроме русских ратей под Коломной. А тут, под городскими стенами, появляются войска князя Владимира, что ныне половиной Руси заправляет. У ростовчан и жителей других Залесских городов сдавшихся без боя, не было ни сил, ни желания оказывать подошедшим ратям какое — либо сопротивление. Чай не татары подошли, а свои, русские и православные. Тем паче, что их собственные князья, воеводы и дружинники их покинули, бросив на произвол судьбы, оставив один на один с неизвестностью. Это ещё бояре могут губы кривить, выбирая себе князя, а простым горожанам без особой разницы. Способен князь защитить город от супостата — значит дельный князь, выкрикнуть на Вече, да присягнуть такому не грех. Поэтому те же ростовчане, оставшись без назойливой опеки бояр и князей, не промедлив лишней секунды, отворили городские ворота войскам Смоленского князя. «Приходи и володей нами», лишь защити и не дай судьбу Рязани повторить.

Давно никем всерьёз не пуганные Залесские горожане просто хотели жить — поживать в целости и сохранности, иметь защиту от врагов. Это, вообще — то говоря, естественное, инстинктивное желание всех и каждого. Если прежней князь не может удовлетворить этого простого и понятного желания обывателей, которое ещё, к тому же, является одной из основных его функций, то, спрашивается, на кой ляд он сдался? Тогда надо искать такого князя, который сможет обеспечить им эту защиту. А тут на ловца — и зверь бежит. Хоть и чужой князь, а поди ж ты, города — то суздальские сумел от ворога защитить! Да и какой он чужой? Свой! Такой же Рюрикович, как и остальные! И отец, и дед его, в своё время, Великими князьями Киевскими были. И сам смоленский князь он хоть куда — и от литовцев, и от монголов русские пределы избавил. Его города от торговли и ремёсел — процветают. Лучшего для себя князя им и днём с огнём не сыскать! Примерно в таком русле и рассуждали жители Залесских городов, безропотно открывая перед смоленскими войсками ворота и присягая русскому государю.

В сопровождении телохранителей проездом через Суздаль скатался до Ростова Великого. Эти два крупнейших города княжества требовалось посетить лично, прежде всего по политико — популистским соображениям. Суздальчане и ростовчане должны знать в лицо своего нового правителя, пренебрежение в этих вопросах может плохо кончится, вплоть до бунта. Недовольных новой властью и без того хватает, зачем же приумножать их число?

В изрядно обезлюдевшем и потрёпанном последними неурядицами Суздале я провёл только двое суток. Посетил за это время все значимые присутственные места, а также налаживал, как мог, работу городского административного аппарата. Затем, оставив за спиной ворох не решённых вопросов, выехал к Ростову.

Сутки спустя, я уже мог издали созерцать Ростов. Город раскинулся на северо — западном берегу озера Неро. За рвом и деревянным тыном одноэтажного, по большей части посада, ещё издали просматривалась величественная симфония каменных и деревянных построек детинца.

Ростовский боярин, по моей просьбе подъехавший поближе, тыкая пальцем, перечислял виднеющиеся за стеной здания.

— То, княже, наш белокаменный пятиглавый Успенский собор, рядом княжеский терем и палаты епископа. Вон там виднеется дружинная изба. Высокие хоромы с подклетями — это жилища наших вятших бояр и купцов…

Долго слушать обзорную экскурсию по городу с такого удаления не стал, а поторопил сопровождающих, призывая всех ускориться.

Скорый приезд нового князя — государя стал для Ростовского епископа Кирилла полной неожиданностью. Смоленский, довольно молодой боярин Михаил Мишинич, недавно появившейся в Ростове вместе со смоленскими войсками, сразу же собрал всех оставшихся вятших людей города и зачитал им указ Владимира Изяславича об образовании Ростовского уезда в составе Залесской области, и о назначении его, боярина Михаила Мишинича наместником этого уезда. В тот же день этот указ бирючами зачитывался горожанам, собравшимся на площадях. И вот сейчас этот наместник извещал епископа о прибытии меньше, чем через час, смоленского государя в город.

К такой спешке Кирилл был вовсе непривычен. Раньше, когда в город прибывал Великий князь, за несколько дней до приезда бояре собирались вместе, думали, обсуждали, как князя встретить, чем угощать, что говорить. Теперь же второпях в тереме накрывали стол, готовили еду, срочно закупались пиво, вино и меды.

Когда епископ вместе с клиром поспешно покинул свои палаты, направившись к городским воротам, улицы уже были запружены празднично разодетыми ростовчанами. Звонили все городские колокольни.

У самых ворот Кирилл встретил странного человека — управляющего областным «Увэдэ» — что это такое, епископ имел весьма туманное представление. Но этот служилый человек сам, быстрым шагом, подошёл к Ростовскому епископу.

— Вот, что, владыка тебе надо делать, и что не надо, запоминай, иначе впадёшь в немилость нашего государя. Говорят, такие люди долго на Белом свете не живут … — по лицу управляющего промелькнула тень сдерживаемого гнева, а злая пауза недосказанности повисла дамокловым мечом в воздухе, отчего кровь прилила к лицу епископа.

— Вы тут долго вместе с епископом Владимирским и Суздальским по распоряжению ваших бывших князей и Киевского митрополита перед своей паствой поносили нехорошими словами нашего с тобой, отче, государя. — В процессе разговора управляющий нервно поглядывал по сторонам, как будто хотел кого — то найти в обступившей ворота толпе. — Теперь пришло время исправлять те дела, что вы наворотили. Отныне будешь говорить, что Киевский митрополит поддался злым наветам князей — предателей — Ярослава Всеволодича и сыновей Юрия Всеволодича, а потому напраслину на Владимира Изяславича через вас наводил митрополит, а значит наложенное им отлучение от церкви на Владимира Изяславича в Залесской области более не действует! И во — вторых, когда государя нашего будешь благословлять, то не вздумай совать ему для поцелуев руки, он этого не любит! Всё ясно, отче, Кирилл? — управляющий смотрел на епископа с нехорошим прищуром, а в его голосе явственно лязгнул металл

— Имел уже, господине управляющий, — прокашлявшись начал тихо говорить Кирилл, — разговор о сих делах с доверенным человеком епископа Митрофана. С моей стороны козней не ждите, на всё воля Божья!

Услышав такой ответ, управляющий лишь удовлетворённо кивнул головой и закончив шарить глазами по толпе, перевёл свой взгляд на быстро приближающейся отряд конницы.

Кавалькада, поднимая в воздух взвеси снега, издавая металлический лязг, на рысях мчалась к городу. От своих телохранителей я выделялся лишь золотой насечкой на доспехах. У ворот посада ростовский клир во главе со своим епископом Кириллом закатили торжественный молебен. Часть народа издали завидев несущуюся в намёт невиданную до сели крылатую конницу испугалось и разбежалось. Если бы городские власти заранее не предупредили горожан о «крылатой» коннице их нового государя, то, пожалуй, разбежались бы все, вместе с церковниками. Последние, уж с очень подозрительной быстротой и суетностью, начали креститься едва завидев нас. В общем, будем считать, что своим появлением нужный эффект на горожан мы произвели!

Ростовчане, по распоряжению своего нового наместника Ростовского уезда, выстроились плотными рядами от въездных ворот до бывшей Вечевой площади. От нашей кавалькады их отделяли выстроившиеся вдоль пути следования расквартированные в городе гарнизонные части. Народ меня приветствовал сдержанно, я бы даже сказал настороженно, без проявления особо бурных эмоций.

Подъезжая к бывшим княжеским хоромам, превращённым ныне в городское управление, где разместились многочисленные, но пока ещё весьма малолюдные городские службы ростовский наместник, с неодобрением посматривая на горожан, к его разочарованию, не демонстрирующих пылких верноподданнических чувств, неожиданно выдал.

— Некоторые ростовчане, по своей дурости, всё ещё надеются на сбираемые Юрием рати, — громко, чтобы все слышали, произнес, обращаясь ко мне ростовский «мэр». — А того не понимают, что супротив тебя, государь, устоять невозможно никому на целом свете! Ничего, скоро наши ушедшие на север рати Юрия с другими его родичами привезут в цепях, али трупом хладным! — при этих словах Михаил Мишинич погрозил в небо кулаком.

На эту тираду я лишь неопределённо хмыкнул, телохранители же, как и всегда, оставались молчаливыми и сосредоточенными, ростовчане тихо зашушукались.

В Ростове, ожидая вестей от ушедших на север и восток ратей, параллельно решая кадровые вопросы городского управления, я пробыл почти две недели.

Глава 9

Русский стан суздальских князей на берегу реки Сити у впадения её в реку Мологу, вольготно раскинулся посреди глухого лесного края. Лагерь в уязвимых местах успели укрепить вмороженными в землю кольями и снежно — ледяными валами. Жилищем дружинников служили свежесрубленные сырые избушки, землянки и шалаши. В их тесноте, терзаемыми ужасными слухами о происходящем в столице и в других городах, тоскливо мёрзли остатки суздальского войска.

Под стягами беглых князей собрались вполне приличные силы — около пяти тысяч конницы и пятнадцать тысяч пешцев. Последними вчера в лагерь заявились промёрзшие и заиндевевшие на морозе полки Владимира Константиновича, из северного Белоозерского удельного княжества. Владимир княжил также и в Угличе, но угличан он увёл с собой к месту сбора войск на реку Сити по зову Великого князя ещё раньше.

Осмотрев спозаранку вновь прибывшие Белоозерские войска своего племянника, Юрий Всеволодич после скудного обеда, повелел созвать всех своих высокопоставленных родичей на военный совет. Нужно было на что — то решаться и начинать как — то действовать. Более пополнения войск ждать было просто неоткуда.

Всеволодичи уже были в курсе того, что в Суздальскую землю вступили многотысячные войска Смоленского князя, сразу нацелившиеся на стольный град Владимир, взятый монголами в плотное кольцо осады. Им пока оставался неизвестен не только результат противостояния этих двух сил, но и судьба собственной столицы. Снедаемые неизвестностью, в последние дни только об этом все и судачили, причём все вокруг — и князья, и воеводы, и простые ратники.

Теперь же, с приходом Владимира Константиновича настала пора, так или иначе, действовать. Дальше медлить было нельзя, в противном случае всё войско могло оказаться в плену непроходимых по весне трясин и болот. Необходимо было начать выдвигаться в направлении на Ярославль, Ростов, Суздаль, а затем выйти к Владимиру. Далее, прояснив судьбу столицы, предполагалось исходить, ориентируясь по ситуации. Или по — добру, по — здорову изгнать со своих земель ослабленного вышедшим из тамошнего побоища победителя, взяв того на испуг своими свежими силами, или же, скрестить с ним мечи в решительной сече.

— Мы ведь знаем, что мунгалы захватили Суздаль! — горячился князь Василько. — Надо, пока силы мунгалов отвлечены войной с Владимиром, немедля выступать и брать на копьё нашу старую столицу — Суздаль!

— Верно говоришь, брате, — соглашался с ним Всеволод Константинович, — можно тронуться в путь налегке токмо конным строем, а пешцы нас позже догонят. Возможно, что и без них вернём Суздаль и будем в сем граде своих пешцев дожидаться.

— Посмотрим по обстановке! Займём Суздаль и падём на головы мунгалов, или Владимира Изяславича! — поддержал родича Святослав Всеволодич.

Тут внимание клана Суздальских Мономашичей отвлеклось. В дверной проём, вместе с морозным воздухом, ворвался гридень. Найдя рассеянным взглядом Юрия Всеволодича, он сорвал с головы шапку, низко склонившись в поклоне.

— У меня важные вести из Владимира, великий князь! — уставшим от долгой дороги, но в то же время возбуждённым голосом произнёс течец. Он был послан в ставку дозорным отрядом, действующим в глубине княжества, в самом его сердце, в лесах под Суздалью.

— Как тебя звать? — присматриваясь к гонцу, спросил Юрий Всеволодич.

— Военегом все кличут, великий князь! — представился гонец.

Входная дверь опять раскрылась и в избу с молчаливого согласия великого князя стали просачиваться воеводы с боярами, потеснив на лавках суздальских князей.

— Слышал о тебе. Теперь, молви, что принёс! — враз насторожившись, повелел великий князь.

— Мунгалы полностью разбиты, их остатки бежали вниз по Клязьме. Седмицу назад смоляне взяли твой стольный град Владимир! Сейчас их войска уже под Ростовом. Их рати двигаются очень быстро, проходят до сорока вёрст в день!

Воеводы с боярами ахнули, начав переглядываться и тихо перешёптываться. Их беспокойство было понятно, у многих в столице осталась родня, не говоря уж об имуществе.

— Они, что, конные? — сказал, не совсем понимая, что говорит, Владимир Константинович, «выпадая в осадок» от озвученных гонцом вестей.

— Нет! Сплошь одна пехота. Их конница пошла вдогонку за мунгалами. А такая быстрая хотьба у смолян называется «форсированный марш». — Со знанием дела хрипловатым, простуженным голосом заявил продрогший с мороза Военег.

— Голова кругом идёт! — активно зачесал затылок Святослав Всеволодич. — Что же делать?

— Да обождите вы поперёд батьки в пекло лезть! — зло рявкнул великий князь, всё ещё пребывающий в ступоре. — Толком объясни! Как взяли Владимир? Что с моими сынами и братом? — видя, что гонец замялся, Юрий Всеволодич его поторопил, — Ну! Чего язык проглотил!?

— Сыны твои Всеволод и Мстислав, твой брат Ярослав и племянник Александр погибли! — понуро промямлил гонец.

— Как!? — враз побледнел он.

— Молва идёт, что мунгалы зазвали твоих сынов на переговоры и там их коварно умертвили. На следующий день под звериным, неистовым натиском мунгал пал «Новый город». Той же ночью князь Ярослав Всеволодич с сыном, возглавили отряд конных переяславльцев, что пошли на прорыв из обложенного мунгалами города. Уйти им не удалось, Батыговы воины всех их насмерть посекли.

— А моя супружница, младшие дети? — совершенно отрешённым голосом поинтересовался Юрий Всеволодич, переваривая скорбные вести.

— Княгиня Агафья с детьми и вдовы твоих сынов с твоими внуками и прочими домочадцами живы и здоровы, но в руках Владимира Изяславича.

— Как смоленский князь проник в город? — зло ощерившись, спросил Василько Константинович.

— Когда смоленские рати выбили мунгал из «Нового града» Торговые ворота в «Город Мономаха» владимирцы сами им открыли, а потом в разгар боя и вовсе совместно ударили по степнякам.

— А мой воевода Пётр Ослядукович? — бесцветным голосом спросил великий князь.

— Жив, но тоже полонён Владимиром Изяславичем. Кстати говоря, большинство ратников оборонявших Владимир присягнули смоленскому князю, и сейчас перешли в его войско. Сам стольный град Владимир тоже перешёл под руку Владимира Изяславича. Владыка Митрофан при стечении народа отслужил благодарственный молебен, а потом и крестоцеловальные клятвы стали брать с горожан…

— Замолчи! — Юрий Всеволодич вскочил со скамьи и закричал. — Немедля выдвигаемся, исполчаем войска! Трубите поход!

— Обожди брат, охолони малость! — вслед за братом поднялся с лавки Святослав, слегка приобняв родственника. — Ответь, Военег, что с Суздалью?

— Сильно обезлюдевший и пограбленный мунгалами Суздаль тоже присягнул смоленскому князю! Кроме направления на Ростов, часть войск смолян двинулось на Юрьев и Переяславль. Но, что в тех городах сейчас происходят мне неведомо.

На продолжавшимся до вечера военном совете было решено не «пороть горячку» и начать выдвигаться к Ярославлю с завтрашнего утра. Идти порешили все вместе — конно и людно, остерёгшись разделять своё войско на части.

А меж тем мирное, по большей части, завоевание Суздальской земли шло своим ходом. Из Ростова Пятая рать Второго корпуса по льду реки Устье направилась к Угличу, также, сдавшемуся без боя. Углицкий князь Владимир Константинович со своей дружиной ускакал на север, чтобы соединиться там с Юрием Всеволодичем. Правда, до этого приснопамятного события, под перезвон колоколов, в Угличе было созвано вече, на котором «весь град» объявил о переходе под руку смоленского государя.

Оставшейся в Ярославле на хозяйстве воевода Юрий Иванкович за место отъехавшего к Мологе на сбор военных отрядов ярославского князя Всеволода Константиновича, в эту ночь почивал прямо на своём рабочем месте — в опустевшем княжеском тереме, там у него был отдельный закуток, в нём широкая лавка была укрыта мягкой периной. Воевода был разбужен за пару часов до рассвета пугающим мощнейшим громом, просто невозможным посреди зимы. Странный звук исходил от городских ворот. Воевода почему — то сразу подумал о смоленском князе. Недавно до него дошла весть о разгроме басурман под стенами Владимира появившемся невесть откуда смоленским войском. С этим известием он уже послал гонца к своему князю в Мологу. О том, что вои Смоленского князя во время боёв метают громы и молнии стало известно ещё пару лет назад. Вот и сейчас воевода проснулся от жуткого грома — кто как не смоляне могут устроить такое в разгар зимы? — мысленно задавал он сам себе вопрос во время своих скорых сборов.

Пока воевода поспешно одевался, особенно долго пытаясь влезть в тесные доспехи, с улицы то и дело громыхало, слышались звуки бьющих тетив луков и хлопки самострелов, сопровождаемые криками боли. Очень скоро весь этот уличный шум со стрельбой переместился во внутренние помещения детинца. «Видать вражеская конница прорвалась от городских ворот!» — подумалось, наконец облачившемуся воеводе. До него уже отчётливо доносились из коридоров незнакомые, чужие голоса, они кому — то кричали:

«Сдавайтесь! Бросай оружие! Руки вверх! Вяжи этим гридням руки, потом с ними разберёмся!» От этих обрывков фраз воеводу стало основательно потряхивать, страх всё более сгущался. Он вытащил из ножен меч, и ему вдруг почудилось, что его рукоятка стала замораживать всю его кровь. Осторожно шагая грузными, внезапно онемевшими ногами к выходу из светлицы, он вдруг услышал звук удара, и входная дверь резко распахнулась, ещё раз издав шум, столкнувшись со стоящим сбоку сундуком. Одновременно с этим прозвучал выстрел, низ живота вдруг похолодел, а потом стал заполняться тёплой кровью.

— Похоже, главного завалили, — произнёс чей — то простуженный голос.

— Етить воротить! — подал голос второй, — видать, ты Кулёмка воеводу здешнего наиглавного отметил!

Бойцы с довольными ухмылками посмотрели друг на друга. Из дверного проёма донёсся голос третьего:

— Сымайте с него броню, саблю, вяжите и волочите к остальным пленным. Нам есчо опосля надо помочь боярские подворья захватить!

Воевода пришёл в себя от сковавшего всё тело холода. Он разлепил глаза и осмотрелся, водя вокруг лишь одними затуманенными глазами. Первым делом взгляд его зацепился за окровавленное исподнее бельё, снизу всё залитое кровью. По сторонам молча сидели связанные городовые ополченцы, они в отличие от него, были в большинстве своём одеты. Всего же, на улице, прямо в снегу сидело более семи десятков человек, некоторые, как и он были ранены. Не помня себя от страха, из княжеского терема, под охраной смоленских пехотинцев, их войсковая принадлежность теперь уже стала для всех очевидной, выходили ключники, тиуны, писцы и прочий чиновничий люд — все с поднятыми вверх руками. После чего, по «рыку» командира смолян, одетым, как и все в надоспешник с чёрным перекрестием на жёлтом поле, дворские принялись дружно связывать друг другу руки.

Неожиданно воевода услышал из — за своей спины чей — то голос, который повелительным тоном приказал грозно рычащему смоленскому командиру отвести чиновный люд обратно в терем и запереть их всех в комнатах. После чего этот «заспинный» голос обратился ко второму начальному воину смолян, стерегущему ярославских ополченцев с редкими вкраплениями бояр, дворян, дружинников. Он сказал нечто странное, поначалу непонятое умирающему воеводе:

— Десятник! Отсортировать всех этих вояк! Бояр с их дружинами отдели от городского ополчения! Тяжелораненных добей! — последние слова прозвучали как смертный приговор для Юрия Иванковича.

— Есть, товарищ командир! — бодро отрапортовал десятник и сходу принялся за порученное ему дело.

Воевода уже в почти бессознательном состоянии безразлично отметил своим слухом скрежет копейного жала о рёбра и булькающего кровью своего соседа справа, тоже сильно пораненного. И тут, смоленский ратник, ещё не успев вынуть жало из тела предыдущей жертвы, обратил свой «взор палача» на воеводу. Почувствовал этот взгляд не только бывший временный глава Ярославля, но и сидящие рядом с ним городовые ополченцы, моментально начавшие, не вставая на ноги, елозить по снегу в стороны, подальше от намеченной жертвы. Не прошло и нескольких секунд, как воин подошёл прямо к воеводе, шагая через сидячий строй ополченцев, дружно поджавших ноги, чтобы не мешать «палачу» в жёлто — чёрной форме. Последнее, что увидел казнённый, было жало копья, уже обильно смазанное кровью…

Тем временем над Ярославлем раздавались крики перепуганных женщин, стук в двери и оконные ставни тупыми наконечниками копий — это действовали внезапно заполнившие весь город смоленские войска, созывая горожан на общегородской сход. Ошарашенные жители, засевшие в своих домах, с перекошенными от страха лицами, высовываясь на шум в приоткрытые дверные проёмы — и тут же выволакивались во двор.

Отделения ратников были разбиты на звенья — по три человека в каждом, которые и прочёсывали дома, выпроваживая их обитателей на улицу. Там люди самостоятельно сбивались в кучки, переговариваясь полушёпотом, и лишь исподтишка поглядывали в сторону расставленных вдоль улицы бойцов. Каждой конкретной пехотной роте была выделена улица или район, в зависимости от величины, с которых они собирали и отлавливали людей.

Когда тройки бойцов «зачистили» до конца всю улицу, выдворив из жилых домов всех их взрослых обитателей, то сразу по морозному воздуху стали отчётливо слышны команды взводных, приказывающих своим подчинённым выстроиться по обочине улицы цепью, для сопровождения населения к штабу, расположенному на территории Спаса — Преображенского монастыря, на реке Которосль.

В кузнечном квартале, на «сход», людей «вытаскивали» два старослужащих — Фрол с Непьяном. Их бывший командир звена — старший стрелок, получил лёгкое ранение во время штурма и сейчас лежал в специально отведённых избах для раненых. Непьян получил своё прозвище не за то, что не пил, а как раз наоборот, но всем окружающим яро доказывал, шатаясь на ногах и размахивая руками, что на самом деле он вовсе не пьян. Действовал он так с расчётом на то, что может, люди посочувствуют, возьмут, да и угостят чаркой — другой… В минувшем походе он ещё держался, но сегодняшний быстрый и успешный штурм города явился прекрасным поводом «слегка» хлебануть в доме кузнеца. Фрол был схожей с Непьяном по масти птицей, такого же полёта и на таком же топливе.

Сейчас же, Фрол с Непьяном, шагали в составе замыкающего отделения, позади колонны, состоящей из жителей ремесленных слобод. У Непьяна настроение было приподнятое, ярко солнышко светит, весело снег под ногами скрипит, желудок набит продовольствием и согрет спиртным — пока семейство кузнеца собиралось, Непьян с Фролом успели не только выпить, но и закусить. Их десятник, улавливая от своих бойцов сивушные ароматы, лишь недобро на них зыркал. Сковывало его душевные порывы близкое присутствие взводного, ведь если он обнаружит его «весёлых» бойцов, то и ему взыскание минимум обеспечено. Их государь Владимир Изяславич, во время войны для всей рати ввёл «сухой закон». Поэтому десятник и попросился у взводного быть замыкающим, подальше от начальных глаз. Однако, к его огорчению, два хмельных друга и не думали трезветь, мало того, ещё и меж собой какой — то разговор завели. О чём они говорили, было плохо слышно, сотни пар обуви в соприкосновении со снегом, создавали неимоверно скрипучий шумовой фон, но последние ряды слободских ремесленников, друзей по несчастью прекрасно слышали.

— Слышь, Фрол! — обратился к собутыльнику Непьян, закусывая украденным капустным пирожком, — А я то, рыбья башка думал, на кой леший нас по Витебску по домам гоняли, чтоб мы жильцов на внеочередные собрания выволакивали. Теперь кажись, понял! Это у нас такие ученья были, тренировались на своих, а теперь зато, как быстро с ярославцами сладили, за два часа весь город к реке у монастыря сгоним!

— Ага! — согласился Фрол, — идут яко в нашей деревне стадо коров, послушны так, что и пастухов не надо. Я свою бурёнку даже и не встречаю, сама к воротам подходит, да рога об них точит, пока не впустишь.

— Во — во! — засмеялся Непьян, — я тоже что — то никогда не слыхал, чтоб твоя кормилица мычала. Лучше б у тебя такая жёнка была!

Фрол, вспомнив свою жёнку с детьми, лишь вздохнул, опять «заправиться» захотелось. А Непьян, зараза, по пути уже всю их флягу вылакал. Решил обратиться к конвоируемым:

— Эй, … кожемяки! Есть, у кого что выпить, позарез душа требует!

Один из «кожемяк» обернулся, указав на свежесрубленный дом, сказав:

— Здесь можно купить, баба Маша им торгует, ежели ея вместе с нами не погнали.

На такую информацию Фрол лишь зачесал щетину чуть повыше нервно сглатывающего кадыка. Согласно Уставу, за невыполнение приказа командира во время войны, или самовольное оставление места несения службы, да и ещё много за что наказание одно — смерть! Задумавшись о статьях Устава военной службы, Фрол неожиданно получил тычок в район печени от всполошившегося Непьяна, который ему, как змея, прошипел:

— Рыбья твоя башка! Даже в ту сторону и не смотри! А то будет нам такая «баба Маша», на монастырской стене повесят!

Шедший впереди «кожемяка» от такого монолога аж присвистнул. Среди задних рядов конвоируемых, слышавших слова Непьяна, всю оставшуюся дорогу доносились одобрительные реплики, весёлое хмыканье и первоначальное напряжение начало спадать, народ понял, что в смоленских войсках царит жесточайший порядок и за просто так их никто грабить не собирается.

Но не все выходили из своих домов на улицу так мирно, многие боярские подворья приходилось брать штурмом. Из центра города доносились звуки боя. Иногда, даже громко бахали пушки, проламывая заборы и сокрушая стены вельможных хором. В проломы устремлялись штурмовые взводы ратников, после чего оттуда слышались громкие крики, стоны, вперемежку с отборным матом. Ещё через некоторое время из проломов показывались связанные верёвками окровавленные бояре, вместе с визжащими дочерями и рыдающими навзрыд детьми, полуобморочными жёнами, в компании с полуживыми сыновьями. Раненых, как брёвна, охапками, кидали на сани, ходячих связывали общей верёвкой, концы которой приматывали к саням. Их везли тоже к монастырю, но уже другими дорогами.

Некоторые колонны, бредущие в оцеплении по улицам города, с открытыми от страха и замешательства ртами наблюдали за разворачивающимися рядом с барскими дворами действам. Но далеко не все конвоируемые крестились и читали молитвы от страха, многие наблюдали с улыбками одобрения. Однако одно чувство всё же объединяло всех — неизвестность, что вообще происходит, и что им от всего этого для себя лично ожидать.

Все эти потоки людей, с городских улиц и пригородных слобод, «текущие» по направлению к монастырю, уже у его стен превращались в галдящее людское море, где каждый говорил с каждым. Здесь, в пёстрой толпе таких же, как они людей, без надзора со стороны смоленских войск, народ почувствовал себя более непринуждённо. Окружённые плотным кольцом соседей и знакомых горожан бабы громко переговаривались.

— Что делается! — баба качала из стороны в сторону головой, — до чего сподобил Господь нас дожить!

Вторая собеседница отвечала в такт первой:

— На моих глазах пехотинцы порешили дюжину боевых холопов какого — то боярина, они от пришлых убёгли к Торгу, но те их и там достали. Кровищи было … страх!

Взгляды большинства людей были устремлены на спешно возведённый трёх метровый деревянный помост, сделанный в качестве пристройки к монастырской крепостной стене. Позади, меж двух жердей было натянуто красное знамя, с чёрным крестом. От помоста в стороны шли сходни, по ним время от времени бегали пехотинцы, из них — кто с молотком, забивая гвозди, кто с досками, пара человек пыталось установить вынесенную из монастыря икону.

Наконец приготовления были окончены и на импровизированную трибуну начали подниматься начальники ратников, во главе с командующим. Следом за ними спешно забрались на верхотуру два трубача, став по краям помоста, они выдули из своих труб ранее не слыханный здесь мотив, заставив всех собравшихся замолкнуть. На передний край выдвинулся Усташ, мигом собрав на себе взоры многоликой толпы. Люди, навострив уши, затаённо ждали от него слов, которые смогли бы окончательно прояснить ситуацию.

Слегка распухшие от обморожения руки ратного воеводы еле заметно тряслись, грудь учащённо вздымалась и опускалась, растрескавшиеся губы слегка искривились. В его голове плыли мысли. «Вот они люди, вот он город, за спиной, в монастыре — связанные бояре с семьями. Одно моё слово — и город будет уничтожен, один взмах руки — и грянет гром разрывов, кивок головы — и в воздухе запахнет жжёным порохом, а солнечный день затянет пороховым туманом». Он мог казнить и миловать, давать и забирать. Его приказы исполнялись в точности и без раздумий, он сам себе временами казался властелином Мира. Да, он и раньше командовал полком, а с нынешней зимы целой ратью! Но учения, прежние сечи и недавние бои с монголами не давали и толику тех ощущений, что обрушились лавиной на него в этот день. Над ним всегда довлели старшие по званию, а здесь и сейчас, в Ярославле он на какое — то время стал наиглавнейшим человеком!

Вместе с тем Усташ был адекватным человеком и понимал всю иллюзорность подобных ощущений. Но, чёрт побери, они его сегодня преследуют весь день! Всё новое и необычное всегда в первое время захватывает его с головой, заполняя всю его сущность без остатка, однако, со временем, человек привыкает ко всему, и хорошему и плохому, новизна незаметно исчезает. Поэтому Усташ старательно гнал от себя подобные мысли, понимая, что привести они могут только к катастрофе и его лично, и вверенным ему войскам.

Тем не менее, развернувшееся под его глазами зрелище завораживало, это людское столпотворение жаждало впитать в себя новые откровения. Всё больше он стал ощущать себя каким — то древним пророком, опять, новое наваждение стало брать над ним верх, поддавшись ему, Усташ «загрохотал» каким — то чужим, непривычным ему голосом.

— Ярославцы! Наши братья и сёстры! Я ратный воевода шестой рати Усташ, обращаюсь к вам от имени нашего государя Владимира Изяславича! Мерзопакостные и богопротивные монголы уже не раз испившие святую кровь народа русского и подобно земляным червям, поедающим его плоть, разбиты в пух и прах под стенами Владимира. Вся Владимиро — Суздальская Земля дружно присягает нашему Богоспасаемому государю! Ваши местные князьки, поджав хвосты, разбежались кто куда, когда на вашу землю пришла беда…, — подобным зажигательным речам Усташ научился у политработников и у своего бывшего шефа, и сейчас своим риторическим порывом он ничуть не уступал своим учителям.

Усташ имел приказ при серьёзном сопротивлении малость проредить местное боярство. Воевода прекрасно знал, что у государя с боярами — вотчинниками всегда были сложные, антагонистические взаимоотношения, в отличие от купцов и производственников. Поэтому в своей пламенной речи местное боярство и князей Усташ без зазрения совести выставил в качестве главных прислужников «монгольских людоедов», тем самым ещё больше распалив толпу и так не питавшей к вельможам особой любви.

Опьянённый этим сумасшедшим днём, Усташ, войдя в шкуру «пророка»», смешал официальное послание смоленского государя, и свои мысли обо всём происходящем, в одну «кучу». Однако, не смотря на некоторую самодеятельность, задание было выполнено, до сведения людей, пусть и в весьма экстравагантном виде, всё — таки были доведены положения Новой Русской Правды. Последним этюдом всего этого действа должно стать принесение народом присяги новому государю. Усташ, заранее набрав в лёгкие воздух, что было силы, закричал:

— Для принятия присяги на верность государю нашему на колени становись!

Люди, как подкошенные начали припадать на колени, те, кто по недопониманию происходящего продолжал стоять, водворялся на колени с помощью рук соседей, уже принявших нужную приземлённую позу. Через минуту вся площадь послушно стояла на коленях, ожидая продолжения представления. Примерно половина народа продолжала наблюдать за Усташем и его приближёнными, а остальные уставились на попа с заметным усилием державшего громадный позолоченный крест. Площадь опять заполнялась рокочущим голосом воеводы.

— Повторяйте все за мной! Целую сей святой и животворящий крест, — рука военноначальника нацелилась на попа с крестом, — государю своему всея Руси Владимиру Изяславичу служить верою и правдою … В это время от площади доносился громкий, но невнятный гул, слышались отдельные слова присяги, говорили все разом и одновременно в разнобой. Кто — то чуть ли не кричал, кто — то шептал, многие вообще плохо разбирали доносящиеся до них слова и творили присягу по собственному разумению, некоторые просто повторяли слова за своими соседями. Наконец ярославцы присягнули, и для них началась самая интересная и кровавая часть представления.

— Вот они! Глядите! — раздались крики из толпы, на деревянном помосте появилось первое боярское семейство.

Какой — то мужик среди толпы, с силой сорвав с себя шапку, вдруг заорал во всю глотку:

— Смерть боярам!

Его крик сразу поддержало еще несколько луженых глоток:

— Смерть! Смерти! Казнить!

— Христопродавцы, казните их всех! — во всю мощь своего нутра завизжала толстая баба из центральных рядов, хотя, судя по её одежде и полноте, она была не из самых обездоленных.

Люди всё больше заводилось, через пару минут кричали уже почти все, если кто — то не кричал — значит его место на помосте. Подсознательно это все понимали, поэтому все «заражались» этой жаждой крови.

«Окрылённый» Усташ, вспомнив Новгород, принял решение всех вельмож расстреливать из ружей и пистолей, и прямо с трибуны сбрасывать тела в обезумевшую толпу. Первым к краю помоста поставили всего залитого кровью боярина, как только пехотинцы отпустили от него руки, он тут же рухнул, из — за потери большого количества крови, сначала на колени, после чего приложился лицом о помост.

— Сформируй из ратников расстрельную роту! — обратился воевода к комбату Шкуркову.

— Так точно, товарищ ратный воевода! — комбат побежал давать соответствующие распоряжения подчинённым. Вскоре в линию выстроилась цепочка стрельцов, некоторые из них заметно нервничали, и так и этак крутили в руках ружья, до хладнокровных убийц им было ещё далеко.

Боярин, распластавшийся на помосте, время от времени отрывал от пола голову, силясь понять, что с ним хотят сделать. Через некоторое время Усташ поднял руку над толпой, призывая её замолкнуть. Выкрики стали постепенно смолкать, и вскоре установилась тишина. Воевода начал вещать людям во всю мощь своей командирской глотки:

— По Русской Правде … нашего Государя … Владимира Изяславича … враги православного русского народа … кровопийцы и работорговцы … проклятые и людьми и Богом … караются СМЕРТЬЮ!

Воодушевлённая столь короткой речью толпа взвыла с троекратной силой. Теперь, случись что, они и сами готовы казнить врагов голыми руками. Первым застрельщиком, к удивлению Усташа, оказался сам комбат Шкурков. С помощью стрелка он установил боярина на колени и из кремневого пистолета произвёл выстрел в упор, в голову. Пуля снесла весь затылок, выплеснув в толпу ошмётки мозга. Снизу раздался восторженный рёв, тело тут же было скинуто с пьедестала, а передние ряды, приняв этот «подарок» тут же принялись его раздевать. Ведь одежду бояре всегда предпочитали носить не из дешёвых. Из задних рядов наметилось движение вперёд, ближе к «сцене», многие стоящие там только сейчас сообразили, что это мероприятие не только «развлекает», но может принести и поживу.

Следующим на очереди шёл малолетний сын только что казнённого боярина. У него от сильнейшего нервного стресса вздрагивало и колотилось всё тело, от страха он стал походить на какого — то припадочного. Пуля, пущенная стрелковым десятником точно в грудь — мигом «вылечила» барчука. С выходным пулевым отверстием в позвоночнике, он рухнул в протянутые «заботливые» руки толпы. С него начали драть одежду прямо в воздухе, даже не дав телу приземлиться.

— Стреляйте им в головешку, а то одёжу портите!

— Правильно! По башкам!

— Зачем добро портить? — раздались снизу возмущённые крики.

Усташу было всё равно, если народ требовал стрелять в голову — пожалуйста! В этом плёвом вопросе можно пойти у них на поводу. Он громко скомандовал:

— Стреляйте им в головы! Уважим наших ярославцев!

Конвейер смерти работал практически безотказно, поставляя людям не только зрелище, но и «хлеб» — одежду вельмож. Семьи бояр уничтожались целиком, вплоть до грудных детей, неистовство охватило людские массы. Если у какого стрельца ружьё давало осечку, то тут же в ход шёл штык. Самые ближние к помосту люди стояли все в крови, сжимая в руках торбы кровяной одежды казнённых. Их постепенно оттесняли назад всё новые волны мародёров из числа жаждущих поживы.

Шестая рать Второго корпуса, что примечательно, с боями взяла Ярославль. Хотя Ярославский князь Всеволод Константинович по призыву своего великого князя Юрия Всеволодича отбыл на Мологу. Но в данном случае была скорее не необходимость, а больше проявилась самодеятельность Усташа, бывшего моего дворянина, успешно командовавшем 12–м Витебским полком, а потом и целой 6–й ратью, состоящей из полков: 12–й Витебский, 30–й Слонимский, 19–й Ростиславльский. Позже Усташ объяснял мне, что вынужден был без предварительных переговоров с горожанами пойти на приступ Ярославля, по той причине, что местные бояре не намерены были сдавать город без боя кому бы то ни было. А, как известно внезапное нападение — лучшее средство избегания затяжных осадных боёв. К тому же к Ярославлю быстро направлялись отсидевшиеся на реке Сити суздальские князья. Ну а за излишнюю жестокость, проявленную им уже после овладения городом, сильно журить Усташа не стал, так как сам был не без греха.

По здравым размышлениям быстро нашлись и положительные моменты в этой без человеческой акции. Благодаря этим показательным казням люди увидели реальную силу, с которой надо считаться, бояться и уважать, ведь она пролила реки крови правящей элиты. Кровь повязала вместе палачей и зрителей, сроднила ранее чужих, пришлых ратников с местным населением, запрягла их в одну упряжку. Пролитая «благородная» кровь уже не даст возможность не тем, не другим переметнуться к боярам и суздальским князьям, поскольку такое «жертвоприношение» невозможно простить. Для какой бы то ни было агитации со стороны про-боярских прихлебателей и в целом старой династии город Ярославль с того самого дня стал потерян навсегда. Горожане теперь будут держать оборону города от владимиро — суздальских войск фанатично, до последнего. Что будет, если город займут эти войска — осознают даже самые последние глупцы — перебьют всех горожан!

Нечто подобное, с той или иной степенью жестокости и кровавости, повторилось во всех немногих захваченный с боем городах и крепостях Владимиро — Суздальского княжества. Всех непокорные города и их строптивое население мне требовалось повязать кровью со своими войсками, что и было проделано! Конечно, нигде кроме Ярославля младенцев и боярских жён не казнили, но все неблагонадёжные боярские рода были «зачищены». Теперь Владимиро — Суздальские города и без лишних понуканий будут обороняться от войск старой династии, с той же ожесточённостью, как Брестская крепость от фашистов. Лояльность новому государю в моём лице там теперь стала стопроцентная. Фактически, надёжный тыл, позволяющий мне действовать без оглядки назад, был создан кроваво, но эффективно всего за несколько дней!

На следующий день Усташа, накануне овладевшим Ярославлем, ждал давно ожидаемый, но всё равно неприятный сюрприз. Они столкнулись нос к носу с впопыхах собранном объединённым войском владимиро — суздальских князей, во главе с Юрием Всеволодичем. Суздальские Мономашичи, незаметно для самих себя превратившиеся во врагов в собственном княжестве, всем скопом подошли к стенам Ярославля.

Приказ государя разоружать и пленять все встречные чужие рати никто не отменял, а потому Усташ сразу начал разворачивать свои рати для боя. Не верил он, что суздальские князья во главе с их великим князем, добровольно сложат оружие и дадут себя пленить.

Молча, словно воды в рот набрав, князья, с воеводами и боярами слушали приехавшего из смоленского войска вестового. Он, громко, с выражением, зачитывал им условия, выдвинутые государём Владимиром.

— … сдавшиеся на милость мою князья смогут воссоединиться со своими семьями, оставшимися в моих городах. За присягнувшем мне князем я сохраню его наследуемый княжеский титул и наделю его вотчиной. Сдавшиеся вместе с дружинами без боя моим воеводам, но не пожелавшие стать моими подручниками — должны будут, со своими семьями, немедля удалится из Русского государства. Не выполнившие мои повеления, поднявшие меч на моих воинов — сами лишатся жизни, а своих наследников обрекут на подневольное холопство. Те же, вышеперечисленные условия, касаются и бояр, — напоследок скромно добавил переговорщик.

Смолянин быстро удалился к своему изготовившемуся для боя войску, а приехавший вместе с ним на переговоры суздальский воевода Пётр долго, в красках, живописал картину обороны Владимира от монголов. Слушали его все, затаив дыхание. Юрий Всеволодич, прознавший о гибели сыновей, потеряв ко всему интерес сидел, чернее ночи.

Местные бояре повели себя неожиданно для князей. Узнав о выдвинутых государём условиях, выслушав скорбный рассказ воеводы, они сначала попытались уговорить великого князя и других князей выполнить требования смолян. Князья с негодованием отвергли уговоры своих бояр сдаться. Но не учли они того момента, что очень немногие из вельмож горели желанием погибать за князей, отдавших на разграбление и поругание неприятелю собственные города и сёла. Поэтому боярские отряды дружинников один за другим, по — тихому, стали сниматься из лагеря, разъезжаясь прочь, подальше, от потерявших в их глазах свой авторитет владимиро — суздальских князей. Вслед и мобилизованные из городов ополченцы тоже стали разбегаться. И так невеликое войско, к концу дня сдулось наполовину. И без того невысокое моральное состояние оставшихся верным своим князьям дружин упало ниже плинтуса.

Командир 6–й рати, развернул свои войска в боевые порядки, но агрессивных действий пока не предпринимал, разве что скрытно отправил ратьеров в обход княжеских войск. В ратьеры были зачислены бывшие суздальские конные дружинники из разных городов, уже присягнувшие новому государю. Вначале Усташ ждал ответ от великого князя, потом увидел начавшую отъезжать от княжеских войск боярскую конницу. Он не без оснований стал считать, что не стоит спешить с наступлением, суздальское войско и так, само по себе рассыплется. Тем более посланные им ратьеры ударить с тыла раньше утра следующего дня не смогут.

Начавшие прибывать после захода солнца в лагерь смолян суздальских бояре дружно и безропотно присягали Смоленскому князю. Они были готовы немедленно выступить против своих прежних господ, влив свои конные дружины в смоленское войско. Боярами двигал, помимо прочих факторов, и меркантильный интерес. Большинство из них имело вотчины и недвижимость в уже присягнувших государю городах и волостях. Вступать в бой с государевыми войсками и в случае проигрыша лишится всего своего имущества, всех своих наследственных владений они категорически не желали. А то, что Владимир был крут с боярами, посмевших воевать против него или ещё как — то противиться его воле, они прекрасно знали. Новгород для всех послужил прекрасным и наглядным примером. Лишаться жизни и всего своего добра, ради никудышных князей — неудачников, дурней среди вельмож было мало.

Суздальские князья тоже были не полными идиотами. К ночи, лишившись поддержки бояр, они полностью осознали, что обречены. Их надежды и раньше были призрачными, а теперь, с отъездом бояр, они и вовсе их потеряли. Войско смолян, сумевшее разбить покоривших полмира монголов, выглядело в их глазах непобедимым. Кроме того, войска уполовинились из — за действий бояр — предателей. К тому же князья оказались лишёнными поддержки крупнейших городов своего княжества — Владимира, Суздаля, Ростова. Воевать с ни разу не потерпевшим поражения противником, имея за спиной поддержку нескольких малых северных городков, не успевших присягнуть Владимиру — безумие. Не добавлял оптимизм и их лидер и вожак Юрий Всеволодич, узнавший о гибели сыновей. Он стал вести себя абсолютно индифферентно, проявляя равнодушие в разгоревшихся спорах. Теперь ответ на вопрос «что делать?» для суздальских князей был прост как никогда. Одно из двух — сдаться на милость государю, или бежать на неподконтрольные Владимиру княжества, иль заграничные королевства, где их никто с распростёртыми объятиями не ждёт. Третьего не дано.

Бессонная для князей ночь, полная отчаяния и печали о своём незавидном положении, а также разгоревшихся с новой силой споры о том как поступить — сдаться или уйти, пролетела быстро.

За невесёлыми разговорами вспоминали былое, особенно Липицкую битву. Тогда, после неудачных переговоров, начатых Мстиславом Удатным (кстати говоря, являвшимся всё тем же Ростиславичем, двоюродным дедом Владимира Смоленского), стремившимся без кровопролития, миром посадить на великокняжеский Владимирский стол своего союзника Константина Всеволодича, его войско начало сражение. Ранним апрельским утром в день святых Тимофея, Федора и Александры царицы мстиславово войско, не решившееся атаковать укрепленный плетнем и кольями суздальский лагерь, стало строиться в походный порядок, готовясь к выступлению на Владимир. Юрий и Ярослав вывели свои полки за линию укреплений, чтобы помешать противнику. Именно в этом момент спешившиеся новгородские и смоленские воины перешли ручей и атаковали войско братьев Всеволодовичей. Центр их позиции, где стояла рать переяславского князя Ярослава Всеволодича, был потеснен смоленским полком. Тогда командовавший войском князей — союзников Мстислав Удатной бросил в бой свои конные дружины. Они трижды прошли через боевые порядки владимиро — суздальских полков, совершенно расстроив их и захватив два стяга переяславской рати князя Ярослава Всеволодича. Решил исход сражения удар дружины князя Константина Всеволодовича во фланг полка князя Юрия Всеволодича, после чего истребляемые воины его рати обратились в бегство. Завершилась Липицкая битва сокрушительным разгромом «всей силы Суздальской земли» — полков Юрия, Ярослава и их младших братьев. Только убитыми войско князей Всеволодичей потеряло семнадцать тысяч человек. Победители потеряли убитыми около двух с половиной тысяч воинов. Уходя от погони, загнав трех коней, в одной сорочке великий князь Юрий прискакал во Владимир, но сил организовать отпор шедшим по его следу отрядам противника у него уже не было. Горожане на призыв своего князя дать отпор приближающимся врагам отвечали: «Князь Юрий! С кем нам затвориться? Братья наши избиты, другие взяты в плен, остальные пришли без оружия, с кем нам стать?» Тогда, осажденный в своем стольном граде, он вынужден был признать поражение, согласиться на все условия Мстислава и уступить старшему брату Великое княжение Владимирское, получив в удел даже не Ростов, а небольшой городок Радилов Городец на Волге. Однако вскоре Юрию Всеволодичу удалось примириться с братом, давшим ему Суздаль, а после его смерти в феврале 1218 года вернуть себе великокняжеский стол.

На рассвете всполошенный воевода Дорожей Семёнович, ворвавшись в палатку, произнёс лишь одно слово «Окружены!». Это известие сразу покончило со всеми княжескими разногласиями. Прорываться с боем, с ничтожными шансами на успех, автоматически низвергая свои оставшиеся у Владимира семьи в холопство, ни Юрий Всеволодич, ни его сыновцы (племянники) не решились. К обеду, взятые в стальное кольцо княжеские дружины, бесславно сдались.

Воевода Усташ с пленными и большей частью войск последовал назад во Владимир, отправив на север пару полков, приводить к покорности немногие обойдённые его вниманием города Владимиро — Суздальского княжества. И прежде всего Белоозеро — туда братья Константиновичи успели вывезти свои семьи.

Приехавших во Владимир князей сразу повели в великокняжеские палаты. Там их встретил накрытый яствами стол. Владимиро — суздальские князья, изголодавшись в пути, не чинясь друг перед другом, накинулись на еду.

— Когда мы свидимся со смоленским князем? — насытившись, спросил Святослав Всеволодич, брат Юрия Всеволодича, князь Юрьев — Польский.

— Русский государь скоро вас примет, — с невозмутимым видом ответил смоленский страж.

Я в это время заслушивал отчёт Усташа о его походе, о приведённых под мою руку владимиро — суздальских городах. Потом милостиво заслушал заверения в вечной любви, адресованные в мой адрес от приехавшего во Владимир ещё вчера ростовского епископа Кирилла.

— Как там князья? Пообедали? — спросил у вестового.

— Так точно государь! Ждут с тобой встречи.

— Князей хорошо проверили? — вклинился в разговор начохр Сбыслав, — они точно безоружные?

— Проверили и даже после баньки переодели их в новые одежды! — уверенно заявил десятник из личной охраны.

— Ведите их сюда! — повелел я.

Князья зашли в тронный зал один за другим, гуськом, не поздоровавшись. Я величаво восседал на уже бывшим стольце Юрия Всеволодича, рядом находилось два десятка телохранителей. Князьям, повелительным жестом руки, молча указал на расставленные у стен лавки. Суздальские Мономашичи также безмолвно переглянулись друг с другом, но всё же уселись на предложенные им места. Остался стоять лишь старший, некогда великий владимирский князь Юрий Всеволодич.

— По какому праву, княже, ты, словно тать и вор, занял мой отчий великокняжеский стол?

— По самому древнему праву — праву сильного, — ответил я, ничуть не смутившись. — Или ты предпочёл бы видеть на моём месте вонючего монгольского хана Батыгу, а на месте Владимира и других Суздальских городов — кровавые пепелища Рязани и Коломны? И не забывай, что я такой же прямой потомок Мономаха, основателя стольного града Владимира, как и все вы, здесь присутствующие. Так, что и с этой родословной стороны у меня кое — какие права на Владимиро — Суздальское княжение имеются.

— Ежели в таком ключе рассуждать, то отчего же ты сразу свои колена от Рюрика не отсчитываешь, тогда по праву вся Русь под тобой будет…, — насмешливо высказался Белозерский князь Владимир Константинович.

— Да и Мономах почти всей Русью из Киева правил, — с явно читаемым намёком поддержал брата Василько, владетель Ростова с Костромой.

— Обязательно вспомню ваши слова, если и когда окажусь в Киеве! — то ли в серьёз, то ли в насмешку весело ответил я. — Предпочитаю, есть не спеша, потому как если хавать всё и сразу, то можно ненароком подавиться.

— Мастак ты, княже, словесные кружева плести, — подал голос великий князь, уставший от моих аллегорий. — Давай сурьёзно потолкуем. Спасибо Господу Богу, отбились мы с твоей помощью от басурман. Ты по — братски нам, как наш родич, подсобил в этом Богоугодном деле. Мы тебе благодарны, но ты при этом присвоил себе чужое. Так, будь милостив к своим братам, отдай нам наше по праву и иди себе в своё княжество иль государство, как ты его именуешь. Оно у тебя и так самое огромное, больше чем пол Руси в нём, неужели тебе мало землицы, что на нашу позарился?

— Была ваша — стала наша, — со смехом ответил ему, а потом, посерьезнев, продолжил. — Если бы не моя помощь, вы все или непогребённые в снегу лежали бы или в ногах у ханов ползали, вымаливая себе жизнь. С вами более пререкаться не намерен! Выбор у вас не велик — присягаете мне и становитесь моими подручными князьями, или — скатертью дорога! Третьего не дано.

— Если мы тебе присягнём, то какой удел ты нам выделишь? — спросил племянник Юрия Всеволодича, княжич Ярополк Владимирович.

— Выделю не удел, а наследную вотчину. Удельный князей в моём государстве нет, и не будет! Княжеский титул за вами и вашими потомками сохраню. Права и обязанности у вас будут те же, что у моих бояр. В вотчины я вам выделю малые замки в ливонской, финской и литовской земле. Каждый из вас вместе со всем своим двором сможет туда переехать и поселиться. Но сразу предупреждаю, если кто — то после присяги задумает учинить мне измену — пожалеет, что родился на свет. И заграница такому князю не поможет, я его даже из — под земли достану! Никакой пощады изменникам и их семьям не будет!

Князей как прорвало, посыпалась целая прорва возражений и каких — то вопросов. Я поднял руку, дождавшись, когда все утихнут, произнёс.

— Думайте до завтра! Как только дадите мне ответ, сразу увидитесь со своими выжившими жёнами и детьми. И вот ещё о чём помните. Как сказано в Евангелие от Луки «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, развалившийся сам в себе, падет…». Наше царство — Русь прошла по кромке, и только чудом и волею Божьей, избежало падения в Тартар. Я всё сделаю от меня зависящее, но на Руси больше не будет никаких удельных княжеств и прочих царств, ибо это всё от Лукавого. Один народ, одна страна, один царь!

— А как же Киев… Южная Русь — недоумённо вырвалось из уст Всеволода Константиновича.

— Не забивайте свои головы лишней информацией. Мы этот вопрос с Михаилом Всеволодичем как — нибудь со временем решим. Это уже не ваша компетенция…

Я подал знак телохранителям, которые тут же заступили князьям дорогу и начали их вежливо выпроваживать из покоев.

На следующий день, в главном городском соборе, под руководством местных владык — Митрофана и Кирилла состоялась церемония принесения присяги. Отказников, среди князей не оказалось.

— Клянусь, государь тебе за себя и весь свой род, клянусь повиноваться тебе государь во всём, любить тебя как отца всей русской земли, на том, видит Бог, и целую крест! — стоя на колене, говорил Юрий Всеволодич.

Епископы, владимиро — суздальский и ростовский, стоящие рядом, тоже участвовали в присяге. Один читал молитву, другой подносил к губам бывшего великого князя крест.

Через вышеописанную процедуру прошли все бывшие владимиро — суздальские князя. Я, сидя на стольце милостиво разрешил князьям занять лавки у стен.

— Садитесь, князья! Скоро уж свидитесь вы со своими семьями. Но до конца месяца должны по зимнику со всеми своими дворами выехать в выделенные вам вотчины. Дружинников вы можете иметь не более 50 человек, остальных я заберу себе и со временем переведу в ратьеры. Пока вы не выедете в предписанные вам для поселения земли, к вам будет приставлен мой человек. Он будет за вами приглядывать, подсказывать, в общем, временно опекать. Слушаться любых его распоряжений — как моих собственных!

Насупившиеся, битые жизнью князья сидели молча, никто не смел возражать.

Решением отослать князей со всей их дворней в Прибалтику и Финляндию я убивал сразу двух зайцев. Во — первых, жёстко обрывал прочные, давно утвердившиеся связи князей с Северо — Восточной Русью. Во — вторых, способствовал русификации переданных им во владение городков, ведь дворни и холопов, что князья увезут собой в свои новые вотчины, наберётся несколько тысяч душ. Эти низвергнутые князья, конечно, могут попытаться начать плести интриги или сбежать в ту же Швецию или Польшу, но смысл? Они от европейских монархов всё равно не получат большие наделы, чем им дал я. А что касается интриг — если захотят, то пускай рискнут своим здоровьем …

Глава 10

Вместе с сотней телохранителей по льду Клязьмы выехали к Стародубу. Подробности боя с отступающими монголами, благодаря регулярно пребывающим во Владимир вестовым, мне были досконально известны.

Мой сотенный конный отряд в Стародубе встречали выстроившиеся в линию роты 51–го Великолужского полка, за спинами которых за нашим появлением с интересом наблюдали стародубчане и гости этой бывшей удельной столицы.

Не стал задерживаться в Стародубе. Прихватив с собой 51–й Великолужский полк, оставив в городе лишь раненых и выздоравливающих, направился в Нижний Новгород, проездом через Гороховец.

В Нижний Новгород прибыли затемно. Этот волжский город был основан два десятка лет назад князем Юрием Всеволодовичем как сторожевой форпост Ростово — Суздальской земли против нападений с востока. Возможно, в будущем Нижний и приобретёт, как было в моё время, исключительно большое значение, но здесь и сейчас он являл собой всего лишь скромную, пограничную деревянную крепостицу, хотя уже и отмеченную обороной против поднявшихся вверх по Волге ордынских туменов.

Сейчас же в этой крепости бежавших от монголов булгар и мордвы было намного больше, чем русских. Да и вообще в Залесских городах с лихвой хватало Поволжских беженцев. Даже сейчас во время путешествия до Нижнего приходилось иногда встречать колонны плетущихся в смерть измученных и замерзших булгар, эрзян и прочих народностей, перекочёвывающих в эти края. Эти же волны, но уже тонкими ручейками проникали дальше на запад, доходя пешкодралом вплоть до Смоленска.

В Нижнем меня уже поджидал в практически полном составе 5–й корпус (в город стянулись все ранее распущенные гарнизонные войска), а также посланные им вдогонку из Владимира 1–й и 4–й корпуса Клоча и Люта. Собранные здесь сейчас войска, под общим руководством Бронислава, реорганизовывались в 1– ю армию или по — другому «Восточную группу войск». До зимы они должны будут овладеть Булгарией, а когда вскроется Волга — то выстраивая на Волжских берегах крепостицы, по начерно разработанным ГВС планам, они спустятся до Каспия, главная их там цель — Дербентская крепость — восточные «ворота» Северного Кавказа.

7–й корпус Мечеслава, направившийся аж во Владимир — Волынский, по — весне должен будет начать военные действия в Галиции.

2–й и 6–й корпуса Малка и Олекса вместе с 3–м корпусом Аржанина образующие 2–ю армию или «Центральную группу войск» весной нанесут удар по Киеву и Чернигову, с последующим выходом на Крымский полуостров. Причём если Малк и Олекс будут сплавляться по Днепру, то корпус Аржанина, сейчас прибирающий к рукам Муромское и Рязанское княжества, на галерах будет сплавляться по Десне. Уже под Киевом две группировки «ЦГВ» — Днепровская и Деснинская могут, случись в этом надобность, вновь объединиться в единый кулак.

В устье реки Кама, разогнав по пути, восставшие против монголов отряды бахадиров (дружинников) и субашей (ополченцев), объединённая волжская группировка войск разделилась. 20–ая рать 5–го корпуса направилась вверх по Каме к городам Жукотину и Керменчуку, остальная же армия продолжила спуск по замерзшей Волге.

В устье реки Казанки у левого береги Волги располагался небольшой пограничный городок, площадью около 5 га — Ошель. Город стоял на высоком мысу, с напольной стороны городская крепость была выложена из камня — известняка. С других сторон, используя сложный, труднопреодолимый рельеф местности, булгары возвели деревянные укрепления.

По словам наших разведчиков это была в Булгарии единственная крепость, имеющая каменную стену. Остальные города, максимум, что имели каменное, так это башни. В остальном же, они были укреплены также, как и большинство среднестатистических русских городов сопоставимого размера. Для нашей осадной артиллерии каменная стена не являлась непреодолимым препятствием, но и переводить за зря порох тоже не было особого желания, плюс к этому хотелось оказать на булгар, особый деморализующий эффект.

Поэтому Ошелю, запёршемуся перед лицом нашей наступающей армии, не посчастливилось испытать «греческий огонь/напалм» на собственной шкуре. Бочки начинённые «напалмом» зашвыривались метательными машинами прямо за городские стены. Мы со штабом заняли место на возвышенности, разбив там палатки и шатры, для пущего комфорта. Хотелось собственными глазами оценить результаты воздействия этого вида оружия на городские стены и застройку.

С занятой нами кручины весь Ошель был как на ладони: хорошо просматривались высотки минаретов, купола мечетей и крыши многочисленных домов. Но вся эта красота мирной жизни прямо на глазах стала радикально преображаться. Всю эту упоённую патриархальность очень быстро начали слизывать разгорающиеся повсюду языки пламени, превращая её в дымящиеся развалины. Толпы народа вываливались на улицу, бестолку пытаясь затушить разгорающиеся повсеместно очаги пожаров, при этом задыхаясь от огня и дыма.

— Хорошо басурмане прожарятся! — с довольством прокомментировал разворачивающуюся картину локально апокалипсиса командующий «ВГВ» Бронислав.

С каждой минутой пламя разгоралась всё сильнее, буквально вытягивая воздух. А усилившийся над городом ветер стал щедро разбрасывать во все стороны целые снопы искр. Городские ворота одни за другими стали раскрываться, выталкивая наружу толпы ошельцев. Некоторые люди, отрезанные от выходов из города, взбирались на стены и прямо с них прыгали в снег.

Зарево, разыгравшееся над Ошелем, было хорошо заметно даже в Булгаре, находящемся совсем рядом, на противоположном, левом берегу Волги.

— Хорошо получилось, государь! Этим не тушимом напалмом мы сможем так любой город взять! — восторженно заявил командир 4–го корпуса Лют.

— Не взять, как ты видишь, а полностью спалить и уничтожить! — несколько умерил я его неуместный пыл. — А мне желательно под свою руку взять Булгарские города, а не головешки от них! Если бы я не был ограничен в порохе и во времени, то мы брали бы эти города своим обычным способом — приступом с использованием пушек.

— Я думаю в Булгаре, особенно после начисто спаленного Ошеля, сообразят, что тебе, государь, нужно во всём повиноваться и сдадут свою столицу без боя! А там за ней и другие Булгарские города последуют, куда они денутся!? — Включился в разговор Клоч.

— Дай — то Бог! Зарево ошельского пожара, наверное, в Булгаре видно! — Я был по — настоящему впечатлён ужасным видом разрушений. — У меня, с одной стороны, вовсе нет желания палить всю Булгарию, а с другой стороны, нам надо успеть овладеть всей этой Волжской страной до ледохода. На грядущее лето у меня слишком много всего запланировано, чтобы здесь и сейчас терять свои ограниченные боеприпасы и, самое главное, время, что на вес золота!

Воеводы молча выслушали мои пояснения и принялись дальше, как загипнотизированные, взирать за огненным буйством.

— Немедленно начинаем переправляться на тот берег, к Булгару! Нам тут больше нечего делать! — неожиданно отдал я приказ, выводя свою ставку из гипнотического транса.

— А с этими, выскочившими из города погорельцами, что прикажешь делать? — с нотками удивления в голосе спросил Клоч.

— А что ты предлагаешь? Приютить их, и дома им отстроить? — все присутствующие захмылялись.

— Нет, государь! Я имел ввиду, полонить их не будем? — смутился командир 1–го корпуса.

— Вот ещё не хватало! Пускай они лучше на воле «благую весть» о моём пришествии разносят. Так, думаю, толку от них больше будет!

Все засмеялись, уловив потайной смысл в моих словах. Психологическая война тоже требует своих солдат, а ошельцы на эту роль, после всего с ними случившегося, подходили лучше всех, как никто другой!

В соседнем с Ошелью городе Булгаре, при наступлении русских войск разыгрался мятеж против немногочисленного ордынского гарнизона и инкорпорированных монголами булгарских войск. Несмотря на начавшееся общенациональное восстание, ещё далеко не все города Булгарии успели освободиться от присутствия захватчиков. Если они здесь и сейчас они подняли бунт, то видать жителей Булгара в прямом и переносном смысле припекло, и им страсть как не хотелось повторять судьбу спалённого Ошеля.

Город был укреплён в ныне традиционном стиле со всеми необходимыми атрибутами — ров, вал, деревянная стена с башнями. Башни, у своего основания, и деревянная стена, выполненные в виде срубов — «тарас», были заполнены землёй и камнями. Во многих местах они носили следы недавнего обрушения и последующего восстановления на «скорую руку».

Такие плохо «заплатанные» укрепления и вовсе не должны были доставить нашей артиллерии серьёзных проблем. Но осаждать город артиллерийским огнём не пришлось. Ратьерские сотни, внезапным наскоком, сумели взорвать, а потом и взять под контроль одни из городских ворот, а затем дождаться подхода пехотных соединений авангарда. Новая столица улуса Джучи бесславно для монголов, как карточный домик, падала к ногам русских войск.

По улицам Булгара, ныне уже далеко не такого богатого и многолюдного, каким он был в лучшие свои годы до монгольского нашествия, стали растекаться во все стороны пехотные подразделения. Сопротивление на улицах города носило очаговый характер. Спонтанно возникшие баррикады разносились в щепки подтянувшейся полевой артиллерией.

К утру следующего дня весь город был в наших руках. Булгары — толмачи присоединившиеся к нашему войску главным образом из Суздальского княжества, сопровождали наши войска, словно веером расходящихся по центральным улицам Булгара. Через рупоры, во всю мощь своих лужённых глоток эти булгарские посредники на родном языке кричали жителям Булгара заранее составленный текст послания. Горожане, боясь казать носа, испуганно засели в своих домах, ожидая неминуемого насилия, с ужасом в глазах поглядывая на русские заставы перегородившие площади и перекрёстки улиц.

Булгары не верили своим ушам, изумительно громогласным словам своих сородичей, важно расхаживающим по городским улицам вместе с отрядами русских воинов. Оказывается, эти булгары, пребывающие в стане внезапно вторгшегося врага, созывали народ на площадях и в мечети, для присяги новому русскому эмиру, государю всей огромной Смоленской Руси. И при всём при этом, что вовсе не укладывалось у местных жителей в головах, они клятвенно обещали всем присягнувшим полную защиту жизни, здоровья и имущества посредством русских законов.

Вскоре, со всех концов Булгара к главным площадям города потянулись весьма настороженные всем происходящем процессии мирных жителей. Булгарские толмачи, охрипшими от напряжения глотками, не один час убалтывали собравшиеся на площадях толпы, расписывая им во всех самых ярких и бравурных цветах грядущую счастливую и сытную жизнь, что на них вот — вот обрушится, стоит им только стать подданными и составной частью Смоленской Руси. А в это время политработники, заодно со спецслужбами, в куда более келейных условиях общались с муфтиями, местными крупными землевладельцами и купцами.

Булгарский и нобилитет и плебес дали нам себя уговорить. Но, честно говоря, им ничего другого и не оставалось делать. В противном случае, Булгар ожидали всеобщее разорение, а затем и полное уничтожение.

Из Булгара, минуя полностью разрушенный и сожжённый монголами осенью 1236 года город Сувар, войска направились прямо к «Великому городу» Биляру. Под стенами города мы столкнулись с крупными булгарскими силами.

В моих ушах в который раз звучит оглушительная песнь войны. По накатывающему конному «цунами» методично начала работать артиллерия.

Баххх…. Баххх…Баххх…

Морозный воздух, смешанный с пороховыми газами засаливал глаза, кисловатый пушечный «перегар» заставлял морщиться нос, во рту стало горчить

Громовые раскаты орудий неистовствуют уже в голове каждого бойца. После каждого выстрела, выбросив в сторону врага всю свою ярость, пушки по инерции откатываются назад на несколько метров.

В общую оглушающую какофонию звуков ворвались новые «голоса» — зазвучали трубы. Сразу, словно из небытия, вынырнули голоса командиров.

— Стрелки пли! — и в ответ от шелестящих в воздухе стрел чернеет небо.

В симфонию войны резко и оглушающе влетели новые звуки.

— Стрельцы … огонь, пли!

Над войсками повисла практически не прерывающаяся песнь залпов луков, арбалетов и ружей, разбавляемая «тяжёлым роком» — артиллерийской канонадой.

Вот уже в сторону накатывающего вражеского войска полетели связки гранат — последний рубеж дистанционного боя. Первая и вторая шеренги пикинеров ещё более уплотнили свой строй, ощетинившись острыми наконечниками. Зато, оставшиеся за их спинами воины, ставя рекорды скорострельности, продолжают упорно стрелять, засыпая врага стрелами и болтами с пулями.

Исколотые копьями окровавленные туши коней заваливаются с оглушительным ржанием на первые шеренги. Кони встают на дыбы, не желая добровольно насаживаться на копья, да и большинство их наездников тоже. Но при такой кучности действовать самостоятельно ни коню, ни наезднику невозможно — ими всеми движет толпа. Затормозить перед строем получается у немногих всадников, задние ряды их буквально выталкивают вперёд, насаживая коней на копейные жала.

А тем временем в глубине всей этой вражеской живой массы продолжают посекундно рваться гранаты, усеивая осколками тела животных и людей. Вражеская ярость уже давно уступила место ужасу. Задние ряды конников, видя образовавшийся перед строем врага затор из мёртвых туш лошадей вперемешку с людьми, а также безумство пеших воинов противника, продолжающих стоять насмерть, дрогнули. Окончательно же убедили их бежать с поля боя, постоянно падающие с небес на землю пироксилиновые гранаты, с ярко горящими огоньками фитилей, беспрестанно делающих всё новые проплешины в их рядах — и всё, их нервы сдали, с округленными от страха глазами они стали разворачивать коней.

Не прошло и десяти минут, с момента столкновения первых конников с несгибаемыми шеренгами русских квадратов каре, как вражеское войско перестало существовать. Все кто мог сбежать — сбежали, перед строем остались лежать лишь мёртвые, да окровавленные тела раненных людей и жалобно ржущих лошадей. Но и им осталось не долго — лошадей добивали из жалости, чтобы прервать их мучения, а людей — из ненависти, на земле нам было слишком тесно, никак не ужиться вместе, вот враги во внеочередном порядке и отправлялись целыми партиями на Небеса.

Биляр располагался на равнинной местности по обеим берегам реки Билярки. Город, по нынешним временам был огромен, его площадь составляла 800 га. Биляр состоял из внешнего (посад) и внутреннего города (цитадель — детинец), которые были защищены мощными укреплениями в виде древо — земляной стен, башен, валов и рвов. Город в последнее время, по понятным причинам, сильно обезлюдел, но всё равно, около пятнадцати тысяч горожан сейчас в нём проживали. На земляном валу возвышалась деревянная крепостная стена, состоящая из «городней» набитых землёй и камнями, из стены выступали башни.

Штурмовка этих укреплений заняла бы время и стоила бы нам, помимо растраты крайне дефицитного пороха, также определённого числа жертв. Но сразу начинать организовывать штурм не пришлось. Непосредственно у стен Биляра отряды конной разведки встретила многочисленная мирная делегация. Возглавляли её местные владетели — эмиры Баян и Динек. Монгольский гарнизон так называемого «Великого города» был полностью вырезан восставшими под руководством вышеозначенной знати как только в Биляре стало известно о полном разгроме оккупационных ордынских войск.

Иллюзий о возможности какого — то ни было силового противостояния с русскими сумевшими разбить монголов билярские эмиры не питали, особенно после только что закончившегося боя. Они лишь хотели выторговать себе наиболее благоприятные условия подчинения Булгарии Русскому государству.

Переговоры, в целом, прошли успешно, как сказали бы в покинутом мною времени, в конструктивном русле. Уже на следующий день наши войска свободно вошли в город. Булгарскому «лобби» в лице его эмиров, не смотря на все их попытки, не удалось меня уговорить сохранить для Булгарии какие бы то ни было атрибуты государственности или какие — то отдельные вольности для булгар, делая их, таким образом, избранным народом, что, как показала или покажет история, всегда плохо влияет на любое единое централизованное государство. А ведь строительством централизованных гос. институтов подобного типа я активно и занимаюсь все последние годы. Никакого ни реального, ни фиктивного, вообще никакого суверенитета булгары от меня не получили!

На коренной территории Булгарии была образована Булгарская область в составе Русского государства. Булгары — мусульмане были уравнены в правах с православным населением. Булгарская аристократия была кооптирована в ряды русской, органично выстраиваясь в ныне существующую иерархию. То же самое коснулось всех остальных сословий местного общества. Булгария целиком и полностью переходила на жизнь по законам Смоленской Руси и Новой Русской Правды.

Языком официального и делового производства с середины 1239 года становился русский язык. Все чиновники не соответствующие данному требованию по решению аттестационных комиссий со следующего года будут сниматься со своих должностей. Булгарский язык можно было свободно использовать лишь на бытовом уровне и никак иначе. Арабский язык, сильно распространённый среди духовенства, аристократии и чиновничьего аппарата, вообще запрещался к использованию даже на неофициальном уровне (вводились крупные штрафы), запрещалось изучение арабского в булгарских учебных заведениях всех типов, будь то светские школы или духовные медресе. Мусульманское духовенство, конечно, сразу взрастало, но реально ничего сделать не могло. Народ, натерпевшийся в последний год монгольского лиха, сделался куда инертнее и сговорчивее. К тому же, Арабский халифат давно распался, в Каспийском регионе, с коем когда — то шла активная торговля по Волге, всё больше использовались персидский и тюркский языки. Что такое радикальный исламизм и откуда у него «растут ноги» я прекрасно помнил, потому и подстраховался с введением этого запрета. Ну и заодно попытался уменьшить инородное культурное воздействие на булгар.

В Булгарии, нет, теперь уже в Булгарской области, вместе с дислоцированными здесь войсками мы и пробыли две недели, ожидая начала ледохода. По «большой воде» силами временно мобилизованных купеческих дружин и новгородских ватаг в город Булгар стали прибывать галерные суда и дощаники, как военного назначения, так и «коммерческие».

Интерес купечества к этому делу был вполне понятен и очевиден. С присоединением к Смоленской Руси Булгарии Волга, на всём её протяжении, становилась русской рекой. До конца лета этого года планировалось взять под контроль устье Волги, поставить вдоль правого берега реки крепости. Таким образом, Волга не только открывала транзитно — транспортные пути из Европы в самые глубины Азии, но и сама по себе, с её неисчерпаемыми ресурсами, имела важнейшее торгово — промышленное значение. Всё вместе это и сыграло свою положительную роль в решении купцов дать согласие и непосредственно принять самое активное участие в этой логистической операции.

А дощаников и галер для транспортировки не только «ВГВ», но и стройматериалов требовалось очень много. Ведь по мере продвижения на юг 1–я армия должна будет сооружать крепости вдоль правого берега Волги, размещая в них гарнизонные войска.

Глава 11

Дождавшись очистки русла Волги от плавучих льдин, оставив в Булгарии изготавливающуюся для дальнейшего похода «Восточную группу войск», я вместе со своими телохранителями отправился на запад, сплавляясь по рекам на галере.

Поднимались вначале вверх по разлившейся Волге, а миновав Нижний Новгород, вскоре перешли в русло Оки. Хотелось побывать в Муроме и собственными глазами посмотреть на то, что осталось от Рязани. Войска 3–го корпуса Аржанина, которые в конце зимы подводили под мою руку эти княжества, уже в массе своей успели перебазироваться в Ельню, что стоит у истоков Десны, вместо себя они оставили гарнизоны «посохи» частью выведенные из относительно спокойной Залесской области.

Гребцы в полноводных Волге и Оке сменяя друг друга, работали веслами круглосуточно. А от парусов было мало толку — ветра с северо — запада, обдувая наши лица, совсем не прибавляли нам скорости хода.

И вот, наконец, закатные лучи солнца осветили выросший словно из ниоткуда город. Это был Муром, вольготно раскинувшейся на левом берегу реки. Бежавшие из Владимиро — Суздальской Руси остатки разгромленных монгольских орд прошли город стороной. Мои войска при взятии под свой контроль этого града обошлись без ожесточённого штурма — поэтому не наблюдалось никаких следов разрушений, всё было в целости и сохранности.

Муромский посад, укрытый крепким тыном, был многолюден. По его концам и улицам мирно сновал по своим делам народ, состоящий, наверное, из всех национальностей, что встречаются в Поволжье, бежавших сюда от войны. А вот в рубленном из дуба кремле, едва завидев нашу галеру, стражи резко активизировались — забегали, замелькали своими доспехами в красноватых лучах садящегося за горизонт солнца. Над проезжей башней кремля развивалось большое красное полотнище с чёрным крестом. Точно такое же знамя, только меньшего размера, по моему распоряжению было поднято на мачте нашего судна.

На причале, в сопровождении роты бойцов, нас встречал раскрасневшийся от скачки Глуздов Петрило Шлыкович — в недавнем прошлом обычный комбат, а ещё раньше, года три назад, ничем не примечательный вольный землепашец из — под Копыса. А ныне его не узнать, по моему указу он стал целым губернатором Муромской области.

Глуздов подошёл ко мне чеканя шаг, вытянувшись в струнку доложился.

— Государь во вверенной мне Муромской области всё спокойно!

— Вольно, губернатор!

Он слегка расслабил мышцы, приняв менее напряжённую позу.

— Мы у тебя только переночуем, отплываем на рассвете! Пойдём в детинец, там поговорим.

Губернатор до полуночи, пока я не завалился спать, жаловался мне на отсутствие поставок из столицы оружия и обмундирования, на нехватку в денежном обороте смоленских бумажных банкнот, на острый кадровый дефицит и ещё на целую кучу проблем, свалившихся на его несчастную голову. В общем, ничто не ново под Луной.

Рязань была разрушена и частью сожжена. Трупы с улиц были убраны. Сейчас в городе размещался батальон смоленской «посохи» и всего несколько сотен горожан — как вернувшихся рязанцев, так и пришлых. Вот это крайне малочисленная горстка людей и начала потихоньку восстанавливать внутригородские постройки и разрушенные крепостные стены.

Ингварь Игоревич, его сын Игорь, племянник Ярополк, и совсем малые дети — всё, кто остался от целого соцветия рязанских князей были вынуждены мне присягнуть, стоило только им увидеть многочисленные полки и рати 3–го корпуса Аржанина, спустившихся с Оки. Чуть позже я собирался их переселить в Крым.

Аналогичная картина разрушений и полного опустошения наблюдалась и в других приокских городках и сёлах, вплоть до Коломны. Шанс спастись был только у смердов, укрывшихся в лесах, те же, кто пережидал нашествие монголов в городах — сгинули безвозвратно.

Талые снега на берегах верховий Днепра уже под Киевом сменились весело зазеленевшими плодородными жирными чернозёмами, а хмурая туманная взвесь, безраздельно царившая в лесах Центральной России, была разогнана степными ветрами и высушена слепящим глаза солнцем.

Миновав устье речки Ирпень, повинуясь моему приказу, грузовые дощаники вместе с галерами стали причаливать и высаживать основную массу войск на правом берегу Днепра — до Вышгорода оставался дневной пеший переход.

Вышгород планировалось взять быстрым налётом при помощи специально подготовленных штурмовых подразделений 1–го Смоленского полка. Остальные многочисленные судовые рати «Центральной группы войск» вместе с припасами сходили на берег севернее Вышгорода. Выгрузка этих частей продолжалась почти двое суток.

Утром следующего дня, в кровавых лучах рассветного солнца, я, прямо с борта галеры, воочию рассматривал Вышгород. Этот город был расположен на высоком холме, хорошо укреплён. Вышгород, находящейся на расстоянии 16 вёрст от Киева служил северным форпостом древнерусской столицы. Около города имелась прекрасная переправа на правый берег Днепра. Здесь издревле переправлялись, если шли на Киев со стороны Чернигова или из Киева в Чернигов, чтобы не переходить Днепр. Белые городские стены Вышгорода были окружены пригородными слободами и редкой россыпью отдельно стоящих изб.

Но десантно — штурмовым подразделениям некогда было любоваться здешними природными и архитектурными красотами. Скрытно высадиться на берег не получилось, нас уже поджидали. На батальон, первым вступившим на берег, из засады, как снег на голову, обрушилось две сотни дружинников вышгородских бояр при поддержке местного ополчения. Так уж исторически сложилось, что в Вышгороде всегда проживало много богатых бояр, у которых на службе состояли дружинные отряды. Вот с ними 3–му батальону и пришлось схлестнуться. Сеча выдалась кровавая. Вышгородцы атаковали высадившейся батальон сходу, не дожидаясь высадки подкреплений с всё подходящих к берегу галер.

С борта одной из таких галер стоя на палубе, приятно обдуваемый свежим ветерком, я был вынужден бездеятельно наблюдать за внезапно разгоревшимся боем. Оказать более действенную помощь передовому отряду мы просто не успевали, даже не могли поддержать десант «огнём» с галер без риска задеть своих же. Отступить назад на галеру десантировавшиеся пехотинцы тоже не успевали, вражеская конница всяко быстрее их доскачет до берега. Единственное, что им оставалось сделать — это принять не равный бой, иного выхода просто не было.

Батальон сжался в плотную коробку построения. Я внимательно следил за визуально и акустически подаваемыми сигналами команд. Батальоном руководил лично командир 1–го Смоленского полка Возгривец — опытный, закалённый в боях, прошедший, как и весь его полк, через десяток сражений.

Стрелки начали обстрел накатывающей на них конной лавы противника. Лучники методично оттягивали тетивы до правого уха и со звоном их отпускали. Пока первые выпущенные стрелы находились ещё в полёте, им вслед летели вторые и третьи, а когда первые достигали конечной цели, на тетиве уже лежали пятые, шестые или седьмые стрелы. По вышегородцам громко застучал металлический оперённый град, выбивая из потока движения многих плоходоспешных всадников и коней. Дружинники стали поднимать щиты, прикрываясь ими, но закрыть свой четвероногий транспорт были не в силах. Арбалетчики стреляли значительно реже, но их бронебойные болты с металлическим лязгом пробивали любые доспехи, без разбора обрушивая наземь и всадников и коней. То тут, то там стали образовываться завалы из тел, но они были вполне себе проходимыми и не шли ни в какое сравнение с завалами, что образовывались при применении артиллерии. Близкого контактного боя было не избежать.

Бегущая вслед за конницей многотысячная толпа ополченцев серьёзно от обстрела пока не пострадала и если эти ремесленники и крестьяне, взявшие оружие не растратят свой запал и боевой дух, то создадут для батальона серьёзные проблемы. К тому же ещё не факт, что батальон выдержит удар полутора сотен конников.

Только перед самым строем, с удивлением для себя осознав, что направленный в их сторону плотный лес копий и не думает распадаться, дружинники, притормаживая коней, вынужденно сбавили свой напор. Часть конников принялась стрелять из луков, другие стали медленно прорубаться вперёд, пытаясь перерубить или отклонить древки копий. Обтекая с флангов застопорившуюся конницу, ей спешила прийти на помощь вышегородская пехота. Я и все окружающие меня понимали, что батальон под таким напором долго не выстоит, без поддержки рано или поздно его просто размочалят. Но помощь им вскоре обещалась прийти. Не дожидаясь когда освободиться забитый лодьями причал, ротные галеры 2–го батальона стали высаживать десант прямо на необорудованный берег.

Я снова перевёл взгляд на поле боя. Оттуда стали доноситься крики тысяч глоток. Оказалось, что это ополченцы, безумно вопя, бросились на пики. К пешим и конным дружинникам ведших рукопашный бой, присоединились ополченцы, которые принялись активно вгрызаться и подтачивать обороняющиеся ряды батальона, теперь уже заблокированного со всех четырёх сторон. Дерущиеся схватились насмерть. На пехотинцев, в тех местах построения, где нападавшие сумели продраться сквозь частокол пик, обрушивались мечи, топоры и булавы. Оттуда исходил просто чудовищный лязг, нечто подобное я слышал только в кузнечных и штамповочных цехах.

В нескольких местах, смяв пикинеров, враги вклинились вглубь построения, но были встречены бердышами стрелков, удары которых прорубали шлемы и мяли любую броню вместе с костями. В тесной, кровавой схватке образовалась мешанина из борющихся тел.

Но тут, в самый критичный момент, натиск на избиваемый батальон стал ослабевать, больше половины ополченцев под чьи — то громкие команды были перенаправлены на десантирующиеся на берег роты 2–го батальона. Я облегчённо выдохнул, ведь ещё несколько минут и 3–й батальон просто задавили бы массой. Ситуация для обложенной со всех сторон части по — прежнему оставалась критической, но шансы выстоять у окруженцев многократно возросли.

Ободряя себя криками ополченцы бросились на сходящие на берег рати. Второй батальон, элита моей нации, не рвался вперёд, а построился у самой кромки воды, а потому накатывающие на них ополченцы неожиданно для себя оказались под скрещивающимися прицелами пушек сразу с нескольких галер, ведь собственные пехотинцы теперь не перекрывали жерла орудий. Заполошная пальба из пушек и тысячи поднятых в воздух стрел буквально разорвали и пригвоздили вышегородцев к земле. Их кожаные панцири и стёганки были плохой защитой от стрел, не говоря уж о пушечных снарядах. Поднялся дикий вой, и окровавленная толпа отхлынула от берега, оставляя за собой обломки из корчившихся тел.

Выстроившейся в коробку батальон сходу, перейдя на бег, рванул на помощь избиваемым в поле братьям по оружию. А на освободившемся от 2–го батальона клочке берега послышались звуки труб, крики и плеск воды, возвещавших о прибытии свежего подкрепления. И в это же время выше по течению прямо на причальные ладьи галеры разродились новыми десантными отрядами, устремившимися напрямую к городским воротам.

А в это время истекающий кровью в кольце окружения врагов батальон дождался — таки помощи. Когда к месту боя стали выскакивать израненные ополченцы, сбежавшие из кровавой бани устроенной им на берегу, блокирующие батальон вышегородцы дрогнули, и мигом заразившись паникой, понеслись вслед за своими улепётывающими земляками. Вышегородские дружинники так и не сумели сломить сопротивление обложенного со всех сторон батальона, отчего, в значительной мере, разуверились в собственных силах. А потому, едва рассмотрев преследователей разбегающихся, явившихся в образе свежей железной колонны смоленских войск, дружинники без долгих раздумий, побросав наземь щиты и весь лишний груз, побежали вслед за своими ополченцами.

Ворота детинца, по хорошо отработанной технологии, были взорваны. Гарнизон города по большей части остался в поле или разбежался по окрестностям. Оказывать ворвавшимся в город войскам серьёзное сопротивление было просто некому.

Регулярно пребывающие с места высадки войска сплошным потоком проходя через неукреплённые посады Вышгорода, вливались в окольный город. С подошедших к городским пристаням транспортных судов (дощаников) споро выгружались припасы.

Ближе к полудню я с комфортом расположился в великокняжеской резиденции на территории детинца. Сейчас активно ремонтировались его взорванные шимозой башенные ворота. Кроме того, детинец, окольный город и пригороды при помощи зашедших в город войск в данный момент активно «зачищались» — местное население изгонялось со своего ПМЖ. Не пожалел я даже церковнослужителей с монахами (церковь св. Василия и два монастыря — мужской Спасский и женский) — их тоже препроводили из города. Спрашивается, зачем мне на территории долговременной военной базы, которой, вдобавок, угрожает осада, мирное гражданское население? Они создадут своим, зачастую, иррациональным поведением, только дополнительные риски, как для себя, так и для моих войск.

По свежим разведданным, Михаил Всеволодович Черниговский собрал в Киеве все свои земские дружины из ныне подвластных ему княжеств. Этим самым он серьёзно упростил задачи 7–го корпуса Меча, направленного на Галич и «Деснинской группы войск» Аржанина занимающей Чернигов. Но мало того, по степи к Киеву со своими туменами подходил главный половецкий хан Котян Сутосевич — мой, кстати говоря, двоюродный дядя по материнской линии. В таких условиях атаковать Михаила было сильно рискованно.

Такое выжидательное решение было принято, так как на стороне противника наблюдался явный численный перевес. Михаил собрал в Киеве 10 тыс. конных дружинников (включая европейских наёмников — около 2 тыс.) и 40 тыс. пешего ополчения. «ЦГВ» в составе двух корпусов могла противопоставить южно — русским войскам 6 ратей или 18 полков. Причём стоит заметить, полки были не полной численности, так как все эти войска были потрепаны в боях с монголами минувшей зимой. В итоге, как говорится, «в сухом остатке», я располагал 16 тыс. пехотинцев и 1 тыс. ратьеров. То есть преимущество в коннице у Михаила было в 10 раз (и это без учёта Котяна), а в пехоте — более чем в 2,5 раза! Поэтому, чтобы хоть малость уровнять численность войск, и было принято решение дожидаться Аржанина. Эта группировка состоящая из одного корпуса даст дополнительно в «копилку» 6 тыс. пехотинцев и 500 ратьеров.

Я рассчитывал на удар «ДГВ» с тыла. Для этого, они должны были, оставив свою флотилию на Десне, пешем порядком выйти в район Вышгорода. После чего, уже при помощи Днепровской флотилии, по возможности скрыто, переправиться через Днепр. А затем раствориться в окрестных лесах и ждать случая и обходным маневром выйти в тыл киевским войскам, по плану уже связанных к этому моменту боем с «ЦГВ». А далее — просто нанести по противнику неожиданный разящий удар со спины. Таков вкратце был план, активно прорабатываемый военным советом.

И теперь нам оставалась только укрепляться в Вышгороде, копая в полях редуты, и ждать дальнейших вестей от «ДГВ». Те новости, что уже поступили — были весьма обнадёживающими. Обескровленный Михаилом из — за поголовной мобилизации Новгород — Северский был взят практически бескровно, следующим на очереди шёл Чернигов. При штурме городов я распорядился применять шимозамёты и «напалм» — в целях экономии дефицитного пороха. За зиму в Смоленске шимозы выделали более чем достаточно.

Более мелкие удельные городки, расположенные на берегах Десны вроде Брянска, Трубецка и т. п. — просто игнорировались, оставались «на десерт». Также как и другие Черниговские удельные княжества, расположенные на берегах других рек — как например Путивль, Рыльск, Курск — стоящих на берегах Сейма — притока Десны. Их очередь настанет тогда, когда будут разгромлены основные силы Михаила. Подобные действия «ДГВ» были согласованы ещё зимой на совете. Единственный просчёт нашего Главного военного совета (ГВС) — мы не ожидали такой высокой численности и концентрации всех войск в Киеве, в ущерб другим городам Южной Руси. Здесь Михаил всех нас провёл, впрочем, возможно, что и себя обмишулил, время покажет!

Но мы предполагаем, а Бог располагает. Мои дальнейшие планы были изменены, да что там, перевёрнуты с ног на голову, прибывшими тайными послами от хана Котяна Сутосевича. Дело в том, что они «на голубом глазу» принялись уверять меня в любви хана, воспылавшего к моей особе, великой родственной любовью. Если серьёзно, то из слов послов выходило, что Котян захотел перейти под мою руку. В этой связи меня начала терзать неопределённость — как себя повести с войском Михаила, в свете открывшихся фактов. Если Котян со своей 40 тысячной кочевой Ордой на моей стороне — то это одна история, а если на стороне Михаила — то совсем другой расклад выходит. Впрочем, настоящих воинов среди подвластных Котяну родов наберётся не больше 5–7 тысяч, но, что тоже не мало!

Вообще монголы, прошедшим летом, здорово проредили половцев. Они разбили орды целого ряда степных ханов, уменьшив численность половецких воинов минимум на полсотни тысяч человек, в том числе путём абсорбцией в свои собственные ряды. Хан Котян остался самым большим из ныне здравствующих ханов, не испытав ещё на собственной шкуре ярости монголов.

Хотя вру, он в этом деле печальный опыт уже имел — бился вместе с русскими князьями на Калке, точнее правильней будет использовать слово не «бился», а был бит. Во всей этой связи меня, как говорится, терзали смутные сомнения. Поэтому отбоярился от ханских послов напоследок брошенными словами о том, чтобы ко мне прибыл лично сам хан Котян Сутосевич вместе со своими старшими сыновьями — только тогда я был согласен продолжить разговор. То, что это моё повеление будет исполнено — не верил ни на секунду, а оказалось — зря! Чудо свершилось, через седмицу тайно прибыл сам хан Котян вместе со своими сыновьями — аманатами, прихватив с собой две сотни личных гвардейцев.

Половецкий хан не один десяток лет ходил в союзниках русских князей, участвуя в их многочисленных смутах. Последние годы он, будучи тестем Даниила Романовича Галицкого, оказался на проигравшей стороне. И был вынужден перейти на сторону победителя — Михаила Черниговского, объединившего под собой все южно — русские княжества. Когда к Руси приблизились монголы хан уже собирался откочёвывать за Дунай, потому как знал, что с этими вурдалаками воевать бесполезно, никто не в силах устоять против их туменов. Но этой зимой мир перевернулся с ног на голову — смоленский князь разбил до сели непобедимую монгольскую Орду. Это просто не укладывалось в голове хана. Он проверял — и действительно, остатки монголов бежали назад, за Волгу! Причём бежали в основном те, кто оставался зимовать в волжско — донских степях. А все те тумены, что вторглись во Владимиро — Суздальское княжество — там навечно и остались! Это был полный разгром! Вдобавок Владимир Изяславич Смоленский, родич хана по его родной племяннице, присоединил к своему и так огромному государству Владимиро — Суздальское, Рязанское, Муромское княжества, а также Булгарию, ранее разбитую монголами.

И вот теперь, с подвластными ему коленами — родами хан окончательно и бесповоротно решил во чтобы то ни стало перейти под руку столь молодого, но поистине Великого князя, сравнимого лишь с Искандером Двурогим. И хана искренне забавлял Михаил Черниговский — драный пёс, который надеется одолеть молодого льва! Глупец! Ему надо не войско собирать против его Великого внука, а впасть ему в ноги и просить его милости! Именно это сам хан и намеривался сделать! Повторять судьбу монголов, преисполненных гордыней, или следовать за слепцом и к тому же глупцом князем Михаилом хан Котян Сутосевич вовсе не собирался! С собой он вёз не только своих сыновей, но и самую красивую из дочерей, чтобы отдать её в наложницы и ещё более породниться со своим будущем кааном!

Пришли известия о взятии хорошо укрепленного Чернигова. Три оборонительные линии защищали город от врагов. На высоком берегу Десны расположился детинец, прикрытый с востока рекой Стрижень. Вокруг детинца шел «окольный град», окруженный «малым валом». И, наконец, третья линия укреплений защищала обширное предгорье.

Попытка князя Новгород — Северского Станислава Глебовича прийти на помощь осажденному городу не удалась. Начался ожесточенный бой на стенах города. Защитники Чернигова с града метали на смолян каменья со стен за полтора перестрела. После яростного боя в городе, во время которого победа была долго сомнительна, смоляне одержали верх.

С третьего этажа детинца я наблюдал как в гостеприимно распахнутые ворота Вышгорода «торжественно» въезжает малая группа степняков. Большую часть сопровождающих, хан Котян вынужденно оставил перед линией редутов. Над половецким ханом развевался высокий шест с хвостами — так называемый «бунчук»

Очень скоро я мог лично лицезреть своего двоюродного деда по материнской линии. Он имел правильные черты лица, схожие с северо — кавказскими народами. Хоть хану и было больше пятидесяти лет, но выглядел он моложаво. Смешно, на мой взгляд, смотрелись его длинные казацкие усы и свисающий длинный чуб, заплетённый в косу.

Вооружён он был саблей из дамасской стали, украшенной драгоценными камнями. Одет Котян был в типичный степной халат, правда, излишне нарядный, весь расшитый золотыми нитками. А его породистый, статный аргамак являл собой весьма живописное зрелище — его попона была унизана россыпью свисающих пушистых лисьих хвостов.

При подъезде к моей выстроенной по обе стороны дороги экстравагантной сотне чёрных телохранителей, закованных в матово — чёрные доспехи, за спиной которых виднелись разлапистые чёрные крылья, все как один вальяжно восседающих на чёрных жеребцах, хан слегка сбледнул с лица. А его конь начал, беспокоясь, грызть удила, да и сам хан, кося глазами по сторонам стал нервно прикусывать свой вислый чёрный ус. Ехавшие за спиной хана двое его сыновей сохраняли хладнокровия ещё меньше — разинув рты рассматривали мой почётный эскорт.

Завидев смоленского каана, восседающего на резном деревянном стольце у теремного парадного крыльца, хан Котян, как куль с мешком, театрально свалился с коня. По восточному обычаю рухнул на четыре кости, уперев лоб в красную ковровую дорожку и пополз, как змея, к моим ногам. Примеру отца последовали привезённые им сыновья. Этим самым Котян признавал моё старшинство над собой.

Облобызав мои ноги, хан поднялся на колени и вручил свой символ власти — серебряный жезл, весьма похожий на гетманскую казачью булаву.

— Клянёшься ли ты служить мне и Руси верой и правдой, хан Котян Сутосевич? — спросил я, придав своему лицу максимально серьёзный вид.

Хан громко прокричал по половецки что — то похожее на слова присяги, тут же переведя незамысловатую клятву на русский, после чего я вернул Котяну его декоративную булаву. Подобное представление повторилось с сыновьями хана, правда, без раздачи жезлов.

Когда этот спектакль закончился, я пригласил Котяна для разговора тет — а — тет в хоромы заставленные, по такому случаю, винами и яствами. Подкрепившись, мы расположились на степной манер — зарывшись в подушках, и перевели общение исключительно в деловое русло. При всём при этом, я старался не обращать внимание на терпкий запах конского пота, которым хан, казалось, был пропитан поболее своего коня.

— Хан, не будем как шакалы, ходить вокруг да около, время не ждёт!

— Согласен с тобой, государь!

— Ты уже стал моим подручным князем или подханком, отдав свою орду в полное моё распоряжение, так ли это?

— Не совсем так, государь. Я отдал себя и своих старших сыновей в твоё полное распоряжение. Через меня ты можешь распоряжаться принадлежащей мне по праву ордой. Я нахожусь в твоей воли, а орда находится полностью в моей воле, но, повторю, через меня ты можешь распоряжаться ей как своей.

Понятно, принцип «вассал моего вассала не мой вассал» половцам хорошо известен и даже применяется ими на практике.

— Хорошо, князь Котян Сутосевич! Я тебе отдам приднестровские степи для выпаса скота. Ты станешь губернатором этой Днестровской области. Кроме того, ты назначаешься воеводой всей лёгкой половецкой конницы, что будет поставлена на службу Руси. В мирные годы, в Днестровской области ты со своей ордой будешь жить по своим обычаям, если тебе не по нраву русские, тут я неволить тебя не буду. Заодно вы будете нести сторожевую службу на степной границе с Венгрией. Но в годы военного лихолетья ты должен будешь, как губернатор и воевода лёгкой конницы, безропотно отдавать мне и моим воеводам своих половцев. Воеводами, что будут командовать лёгкой конницей, могут стать и твои сородичи, при условии, что они перейдут ко мне на постоянную службу.

— Это мудрое решение государь! Половецкие воеводы будут лучше знать, как управлять и воевать половецкими воинами. Сам, получается, своей ордой я командовать не смогу?

— Ты будешь губернатором Днестровской области. А лёгкая конница станет применяться не единым отрядом, а будет приписана к полкам, ратям и корпусам. Если надо, то твои половцы, как пальцы в кулаке будут сводиться вместе. Они будут служить в качестве разведки, по приказу нападать на противников во время переходов или преследовать их во время бегства. Для нанесения зубодробительных ударов по врагу у меня есть другие рода войск, специально для этого предназначенные. И, сам понимаешь, если половцы будут раздёрганы по разным ратям, то и управляться они должны будут по месту их нахождения.

— Я понял тебя государь. Ты хочешь уже сейчас распределить мои тысячи по своим ратям?

— Нет. В этом году не до реформ, оставим всё как есть, а на будущий год присылай ко мне своих командиров, что станут на моей службе тысяцкими. В этот раз, на этой войне что — то менять в твоих войсках — только портить! Ты по сигналу ракеты должен будешь ударить в спину князю Михаилу. Этот вопрос мы позже согласуем при участии моих воевод, коим, ещё раз напомню, и ты теперь становишься.

— Как прикажешь, государь, — улыбнулся Котян, узнав о предстоящем привычном для половцев деле. — Позволь спросить?

— Что такое?

— Почему ты отдаёшь мне именно Буджак и Едисан — так мы называем степи к востоку от Днестра? Ведь Приволжские степи сейчас опустели?

— За Волгой по — прежнему монголы, а вы с ними не очень удачно воюете! Зачем гневить судьбу, делая вас соседями?

— Тоже верно! — весело заметил Котян. Похоже, соседство с монголами его не очень прельщало.

— А теперь ответь честно князь Котян Сутосевич, как на духу, как тебе моё предложение?

— Владимир Изяславич могу ли я просить у тебя, как у своего родича и внука лучшие условия с большей свободой? Ведь мы степняки — свободный народ…

Я резко оборвал, разгорячившегося было хана.

— Ясно всё! Все и всегда хотят нечто большего и лучшего, такова человеческая природа. Но запомни, мой дорогой двуродный дед Котян, предложенные мной тебе условия — и так намного лучшие, чем то, что имеют русские князья! Суздальские князья, например, из городов переехали править чухонскими деревнями и ничего, помалкивают! А тебе, как своему родичу, я и так даю много больше, чем следовало бы! Особенно учитывая вашу ненадёжность.

— Как так!? — искренне возмутился Котян.

— Твои единокровцы, половцы Средней Азии или как их там называют — кипчаки, уже сослужили плохую службу государству Хорезм — шахов. Находясь на службе шаха Мухаммеда, они своими беспрестанными набегами опустошали земли и города, тем самым подставляя шаха, делая его ненавистным для собственного населения. Но был бы толк, а его нет, от монголов кипчаки Хорезм не спасли! В Грузии, когда вы, говоря «вы» я имею в виду не тебя конкретно, а ваш народ в целом…

— Позволь напомнить государь, кипчаки — половцы отчасти и твой народ тоже!

— Пусть так, спорить не буду. Так вот, будучи на службе в Грузии кипчаки умудрились передраться с грузинами на виду у врага — это уже, ни в какие ворота не лезет! Да и на Калке, а до этого с аланами — касогами тоже были схожие ситуации с вашим участием. Поэтому, сразу предупреждаю, никакой вольницы на моей службе у вас нет, и не будет! Не дай Бог попробуете хоть раз учинить набег на русские земли — монголы вам ангелами по сравнению со мной покажутся. Предательства и ослушания приказов я никому не прощаю и не спускаю с рук.

— Я об этом знаю государь! Ты три года назад не пощадил даже своих близких родичей.

— Вы постоянно будете привлекаться в походы, и использоваться мной как лёгкая, манёвренная конница — для разведки, преследования врага и ослабления его сил во время переходов.

— Служить под рукой величайшего государя, равного Искандеру Двурогому — величайшая честь для всего нашего народа!

— Оставь своё славословие, КНЯЗЬ, теперь я тебя именно так буду титуловать. Времена вольных ханов сгинули безвозвратно. Теперь все половцы будут не только служить на благо Руси, но и беспрестанно находиться под её защитой!

— Мы будем служить тебе верой и правдой, государь!

— На счёт веры — православие вы будете обязаны принять!

— Примем! У нас и так много крещённых.

На пиру, впрочем, довольно скромном, по части спиртного, Котян преподнёс мне в дар одну из своих дочерей — четырнадцатилетнюю красавицу — смуглянку. Отказываться от живого презента я не стал, иначе была бы обида. А потом подумал — если во время ВОВ у краскомов были ППЖ (походно — полевые жёны) — то я чем хуже? Тем более, тут же окрещённая местным «капелланом» и принявшая в крещении имя Ксения, дочка хана Котяна была не понаслышке знакома с походной жизнью. Это было ей в плюс в такой ситуации. Данное обстоятельство вообще отличало всех половчанок в лучшую сторону, по сравнению с привередливыми русскими княжнами, проводящих всю свою жизнь в теремах.

Сыновей хана в заложниках у себя я тоже оставлять не стал. Возиться с ними выходило слишком накладно, видеть их в своей свите я категорически не желал. Поэтому я заверил хана Котяна, что всецело ему доверяю, и никаких аманатов мне от него не требуется. И если пожелает князь видеть своих сыновей тысяцкими лёгкой конницы, то пускай присылает их в Смоленск на будущий год. На том мы и расстались, довольные друг другом.

На расстоянии дневного перехода до Киева, у погоста Булично, Михаил Всеволодич разбил огромный военный лагерь. Селение Булично было одинаково удалено, что от Вышгорода, что от Киева, уклоняясь при этом на запад, удаляясь, таким образом, от русла Днепра на многие километры.

— Незаметно выйти в тыл черниговцам не получится. Вся местность от Булично до Киева заполнена союзными Киеву конными дозорами клобуков. — На срочно созванном военном совете докладывал Душило. Галера Анфима только что вернулась в Вышгород, ранее успев сплавиться вниз до самого Киева.

— Какими силами располагает князь, узнавали у пленных?

— Так точно, государь! Князь Михалко собрал десять тысяч конных дружинников, ляхов и венгров около двух тысяч, а также копченых берендеев, торков, клобуков, всю ту падаль степную, что убила твоего отца, Изяслава Мстиславича, государь! И сорок тысяч пеших воев. И это не только кияне, но и собранные Михалкой ополчения из Галиции и Черниговщины.

Встал, пожал руку Душиле:

— Будем их воевать, брат!

Глава 12

Князь Михаил Всеволодич всю свою сознательную жизнь провёл в военных походах, да на кровавых ратных поприщах. В молодости он ещё застал времена Калки, хоть сам непосредственно и не бился в том разгромном для русских ратей сражении. Зато потом, мало какие междоусобицы русских князей обходились без его активного в них участия. И вот сейчас он был на пике своего могущества, сумев фактически стать единоличным правителем всей Южной Руси. Да, в его неимоверно разросшуюся империю были встроены удельные княжества и формально независимый Новгород — Северский, с правящем там его родичем — князем Глебом, но эти обстоятельства никого не вводили в заблуждение. Все — от простых смердов до всерьёз поубавившихся за последнее время князей прекрасно понимали, что на Руси остались только два полновластных монарха — он и Владимир Изяславич. Последний объединял под своей пятой не только всю Северную Русь, но и многих инородцев — от чудин и литовцев на западе, до булгар на востоке. И сейчас неимоверно вознёсшийся, особенно после разгрома мунгалов, а потому зазнавшийся северный правитель, как искренне считал черниговский князь и его окружение, просто потерял голову! А как ещё объяснить собственноручное раздробление Владимиром его могучей рати сразу на четыре руки. Смоленский правитель начал действовать широчайшим фронтом — от Волги до галицких Карпат. Да, его войска сильны как никто и никогда, но не настолько же! Такое рассосредоточение сил было уже явным перебором

Сам Владимир во главе одной из им же разделённых ратей, по пути взяв Вышгород, сейчас направлялся на Киев — в самое логово притаившегося медведя. Михаил собрал в Киеве все свои лучшие войска, привлёк союзников — клобуков, половцев и европейских наёмников, добившись тем самым многократного перевеса в живой силе. Теперь он будет громить коварного князя — клятвопреступника по частям — сперва уничтожит вторгнувшиеся рати во главе с самим Владимиром, а потом займётся остальными, раздёрганными на тысячи вёрст и уже обезглавленными вражескими войсками. Осаждённым смоленскими войсками Чернигову и Галичу оставалось продержаться совсем немного, час их избавления от осадного сидения был уже близок. Михаил Всеволодич отдавал себе отчёт, что именно здесь и сейчас, когда силы врага разрознены, ослаблены мунгалами, был его единственный шанс попытаться потягаться с Владимиром. Потому как противостоять напору объединённым железным северным ратям сейчас вряд ли бы кто смог в целом мире! Смоленским пушкам и «железным» пехотинцам можно было противопоставить разве только, что широкую международную коалицию из европейских народов. Но пока «крестовый поход» против Смоленска, дальше кулуарных разговоров, в практическую плоскость не переходил. И этот решающий бой должен состояться сегодня, здесь и сейчас! Конные дозоры докладывали о вышедших из Вышгорода смоленских ратях. А теперь Михаил и сам, собственными глазами видел клубящиеся облака пыли, что вздымались в небо с северо — востока, чёрной пеленой растянувшись над линией горизонта

Войска Южной Руси начали выстраиваться, готовясь к бою. Звенели латы, шелестели кольчуги, в полголоса разговаривали обычно болтливые и непоседливые ополченцы пеших полков. Стяги вздымались над выстроившимися полками. От пешего войска исходил приглушённый шум тысяч голосов, непрерывно звякали мечи и щиты, то и дело раздавались окрики тысяцких и сотников. От конных дружин доносились ржание, переступ подкованных копыт.

Михаил, восседая на своем угорском коне, в который уже по счёту раз, прищурив глаза, окинул быстрым взором своё воинство. На левом крыле стояли чернигово — северские всадники. На правом крыле расположились конные отряды галицко — киевских дружин. В середине располагалась многотысячная пешая рать, состоящая из разных городовых полков, собранных со всей Южной Руси. Все последние месяцы их усердно обучали военному делу, на манер смолян. На многих командирах пешцев блестели на солнце проволочные кольчуги и пластинчатые латы. Но основная масса пехоты носила самодельную бронь из тегиляев, иногда усиленных железными пластинами. Половина пешцев была вооружена длинными копьями, половина — слабыми луками однодревками, примерно десятая часть была вооружена деревянными самострелами. В качестве второго оружия использовались в основном ножи, топоры и деревянные дубинки. И эта орава, собранная, вооружённая и обученная по подобию смоленских железных воев готовилось к битве

За выстроенными ратями, укрывшись перелеском и холмом, стоял засадный ударный верхоконный полк, набранный со всей южно — русской земли и состоящий из лучших дружинников. В этом же полку присутствовали европейские рыцари. У каждого красный щит, все, как один, в металлических шлемах, в кольчатой или пластинчатой броне, с копьями, мечами и луками

Михаил Всеволодич хорошо знал, что победу всегда приносит численное превосходство, сила, мужество и умение владеть оружием. Не раз применял он эти военные правила, атакуя сам, обходя и охватывая противника свежими полками или заманивания врага на засадный полк, который его и добивает

Но такого непредсказуемого, мощного противника с неведомым оружием у великого князя еще не бывало. Мысли Михаила неожиданно были прерваны громким окриком.

— Княже! Смоленские «чёрные конники» на холмах

Михаил, в красном корзне, частью скрывающие доспехи с золотой насечкой, напряжённо вглядываясь в даль, велел немедля подозвать к себе представителя Котяна. С ханом была достигнута предварительная договорённость об ударе половецкой конницы с тыла по смоленским войскам, как только те завяжут бой с основными силами южно — русского войска

— Пускай твой хан снимается и начинает обходить Владимира! Атакуете смолян по условленному сигналу

— Слушаюсь, княже

Подханок немедля послал своего коня к видневшимся в дали шатрам — ставке Котяна

Воеводы и простые дружинники Михаила заметно занервничали, узрев на холмах плотно сбитые коробки смоленской пехоты. Смоленские рати, ощетиненные длинными копьями, словно неведомые животные, расползались по холмам, растягиваясь по равнине длинной, изогнутой вереницей, которая вскоре отчётливо приняла форму полукруга или подковы, развёрнутой концами на противника. Однако эта «подкова» не была монолитной, между образующими её войсками просматривались довольно приличные интервалы

— Глянь, Михайло Всеволодич, как смоляне выстраиваются. Бить полки смолян поочерёдно, выстроенных в линию, обхватывая при этом их с краёв при таком построении смоленских войск у нас не получится! — сделал правильный вывод из увиденного воевода.

Михаил лишь досадливо сморщил лицо, его заранее составленный умозрительный план битвы стал давать первые трещины

— Теперь самое слабое место смолян — выступающие вперёд крайние полки «подковы», да и то, при их атаке по определённой стороне

— При таком их построении, — вмешался Заслав, — при нашей атаке конницей сразу с обоих сторон, их полки не будут перекрывать друг другу сектора обстрела. Если же атакуем только один из флангов — то из битвы выпадет половина смоленского войска. Конечно, это меньше, чем мы рассчитывали, но больше, чем ничего!

— Верно говоришь, боярин! — согласился великий князь с последнем рассуждением. — Теперь самое слабое место у них — это внешние стороны «подковы». Причём, придётся всей конницей выбирать для атаки только одну сторону, а иначе силы зазря распылим. Ничёх, други, прорвёмся! Наши пешцы их отвлекут, связав боем. Копчённые с тылов ударят, а там уж и мы «зевать» не будем. Сразу снесём левую от нас сторону подковы — поле с той стороны шире и ровнее

— Верно княже, судишь! — похвалил своего князя Заслав, но тут же подпустил «шпильку» — Но сила смолян не только в оружии. По ходу боёв они могут быстро перестраиваться. Атакуемая сторона может быстро переместиться, и мы тогда угодим под перекрёстный обстрел

Услыхав это мнение, Михаил Всеволодич только зло сплюнул

В это время легендарная смоленская пехота — само живое олицетворение неодолимой силы, застыла в грозном молчании. Жёлтые надоспешники с чёрными крестами плохо скрывали от пытливого взгляда воронённые латы, а чтобы рассмотреть железные шлемы, длинные копья, бердыши и луки, сжатые в руках, и вовсе не требовалось напрягать зрение. Передние ряды скоро заполнялись сотнями полевых пушек, вручную передвигаемых четвёрками пехотинцев — самого страшного оружия Владимира

— Атакуем их, княже? — спросил нетерпеливый Заслав

— Рано! — великий князь, бросив взгляд на поднимающих пыль степняков, скорой рысцой уходящих на северо — запад. — Половцы ещё не изготовились. К тому же, подождём, может кривичи спустятся с холмов. Хоть они и не высоки, но лучше атаковать их в ровном поле, чем взбираться на эти склоны

Напряжённое ожидание длилось больше часа. Вдруг за спинами выстроившихся в линию смоленских полков послышалась частая пальба

— Неужто копчёные смолян атакуют? — оживились в ставке киевский князь

— Видать, тыловые полки смолян вступили в бой с половцами! — вслух поделился своими мыслями воевода Заслав. И ход его мыслей совпадал с мнением Михаила. Что ещё ожидать от копчённых? Они не впервой раз ломали все планы русских князей. И вот сейчас, когда ещё битва даже не завязалось, они преждевременно атаковали тылы смоленских войск.

Михаил Всеволодич понимал, что сейчас надо на что — то решаться — или дальше чего — то ожидать, или атаковать основные силы Владимира, когда половцы сковали боем часть тылового охранения противника. В конце концов, войск у киевского князя в два — три раза больше, чем у супротивника, а в коннице перевес ещё более значителен

Раздумья Михаила Всеволодича прервали редкие попадания картечных гранат, что начали рваться в построениях пешего ополчения

— Княже, смоляне начали пристрелку! Надо двигаться, сбивать им прицел, а не то они скоро нас всех тут и положат

— Это что же, Владимир своими пушками открыл пальбу, стреляя прямо из — за спин своих полков! Вот это да! — восхитился Заслав

— С чего ты взял? — усомнился князь

— А ты, княже, приглядись, в передних рядах все малые пушки как один молчат, ядра вылетают откуда — то из ложбины

— Княже! Верно сказал Заслав, нам надо шевелиться! Нам надо на что — то решаться — или отступать, или атаковать

— С ополчением мы никуда толком не отступим, разбегутся черти! Посмотри, они уже драпануть готовы. Если бы не наши конные дружины за их спинами, они уже бы сейчас побежали без оглядки, куда глаза глядят

Михаил Всеволодич перевёл взгляд на свои городские ополчения, разбитые по большим полкам. Пешцы там действительно волновались, то и дело, бросая затравленные взгляды на ставку своего князя. Вот ещё одно ядро, как мячик скачущее по земле со всего размаха врезалось в галичан. Судя по всему, если судить по упавшему на землю стягу, досталось звенигородцам. Кровавая просека прошила весь строй

За спинами смоленских полков разом знатно громыхнуло и через пару мгновений всё южно — русское войско — и пешцы и конница, оказались накрыты частыми дымными облачками разрывов. Чугунная дробь и осколки, влёт, прошивала тела, и даже доспехи. Минуту спустя опять последовал раскат рукотворного грома прозвучавшего за спинами кривичей, а затем южно — русское войско оказалось накрыто теперь уже целым облаком визжащих осколков и дыма. Дымы предыдущего артобстрела наложились на новый залп

— Княже! — взмолился Заслав. — Атакуем или уходим! Иначе будем со своим собственным ополчением биться. Посмотри на киян — они уже, прокладывая себе путь к бегству, кидаться на наших конников стали.

Великий князь перевёл взгляд в указанную сторону. Действительно, в просветах дыма, виднелись изрубленные мечами тела двух десятков киевлян и оттуда доносились неимоверные крик и ор

— Труби атаку! Пешие полки в бой! — приказал Михаил, его возглас потонул в очередном грохоте разрывов

Пешие полки, лишь заслышав трубный вой, тут же резво ломанулись всем скопом вперёд. Никто из них и не думал идти в бой мерным шагом, укрываясь щитами, выставив копья, соблюдая линии — в общем, так, как их упорно учили всё последнее время. Они просто побежали в разнобой, лишь бы только побыстрей уйти из — под накрытия гранат. Причём, если бы у них сзади не «висела» конница, перекрывающая пути к отступлению, ополчение уже давно повернуло бы в обратную сторону

Михаил Всеволодич лишь неприязненно скривился, увидав, как его пешцы побежали в бой. Вся ратная наука пошла для этого сиволапого мужичья — псу под хвост

— Княже! Прикажи дружине заходить смолянам с фланга! Смоляне пристрелялись! Не пройдёт и часа как от нас здесь останутся только лужи крови

— На пехоту может обстрел переведут? — неуверенно раздался голос боярина

— На хрена? Для пехоты у них припасены малые пушки. — Он указал пальцем вперёд. — Видишь, ими весь передний край полков усеян

Не успел он закончить говорить, как конь под ним поднялся на дыбы, осколок от близкого разрыва вошёл животному в бок

— Вытащите боярина из — под коня! — приказал Михаил Всеволодич своим гридням, отскакивая подальше от места происшествия

— Пускай наши полки сначала врубаться в порядки смоленской пехоты, а уж потом мы подскачем! А сейчас отходим назад на перелёт стрелы! Сменим место

Дружина, развернув коней спиной к противнику, лавиной устремилось назад. Этот манёвр не остался незамеченным среди пешцев Михаила. Среди бегущих, как на убой пехотинцев, поднялись гневные, панические выкрики. — Нас предали! — Нас кинули! — Всё пропало

Некоторые сотни в полной растерянности начали останавливаться, другие продолжали свой забег. Сумятица и полная неразбериха застала южно — русские полки прямо посреди поля, в двух — трёх сотнях метров от передовых позиций смолян. И тут это запаниковавшее войско накрыл дружный залп из луков… многих тысяч луков. Этот массовый обстрел стрелами оказался для пешего войска Михаила Всеволодича последней каплей, дело даже не пришлось доводить до применения полевой артиллерии. Пешцы принялись бросать оружие, усаживаясь на землю, обхватывая голову руками — так сейчас было принято сдаваться в плен

Увидав творящиеся на поле боя — повальную сдачу в плен своего воинства, Михаил Всеволодич решился на отчаянный шаг — послать в бой всю свою конницу, сам лично возглавив конный засадный полк. Но лишь только дружинники начали разбег, как увидели, что предполагаемый к атаке фланг быстро начал смещаться на 45 градусов — от своего крайнего редута к редуту соседнего конца. Пешцы, на которых к этому моменту полностью перестали обращать внимание обе воюющие стороны, начали потихоньку разбегаться кто куда, не представляя более никакой опасности для войск Владимира

— Атакуем с тыла крайнюю левую сторону подковы! — во всю мощь своей глотки проорал Михаил Всеволодич

Залпы смоленских лучников, ежесекундно обрушившиеся на головы дружины, были встречены конниками Михаила Всеволодича на скаку. Дружинники пытались укрываться от стрел своими щитами, но не многих это спасло, на поле повсюду, там и здесь, валялись сшиблены с сёдел, многие кони оказались ранены, вздымая вверх своих всадников и обрушиваясь наземь

Конники уже заходили для атаки бывшего тыла подковы, быстро преобразованную смолянами в их новый правый фланг, как увидели скрытые ранее от их глаз многочисленные препятствия, тянущиеся от правого фланга подковы на три сотни метров до самого заросшего перелеском овражка. То был разбросанный перед ними железный чеснок. А сразу за кольями, укрывшись мешками с землёй, позицию занимала тяжёлая артиллерия смолян, которая сразу же и открыла губительный огонь картечью. Монголы минувшей зимой это изобретение уже испытали на собственной шкуре — их, вместе с лошадьми, буквально разрывало на куски. Избиваемая пушечным картечным огнём конница, волей — неволей, начала уходить правее, попадая, таким образом, как и предсказывал Заслав, в огненный мешок.

Михаил Всеволодич понял, что Владимир, как полководец, переиграл его по всем статьям, от этой мысли он ещё больше распалился, продолжая свою безумную, обречённую на провал атаку

Южно — русская конная рать, хоть и вся исколотая стрелами и болтами, смогла врубиться в порядки каре, перед этим испытав на себе залп сотен орудий полевой артиллерии. Но для того, чтобы разрывать коробки железных каре на части, у конницы уже не было ни скорости, ни сил

— Половцы возвращаются! — привлёк внимание Михаила Всеволодича чей — то окрик

— Какого … они тут делают!? — вслух выкрикнул великий князь. — Они должны если не атаковать, то хотя бы тревожить наскоками спины смолян

Копчёные повели себя странно, сходу начав заворачивать коней, нацеливаясь на тыл конницы Михаила, атаковав его сплошной лавой! Коварные намерения степняков полностью прояснились, как только на дружину князя хлынул поток стрел.

Михаил Всеволодич, с застывшей на лице маской недоумения, смотрел на происходящий прямо у него на глазах полный крах собственного, тщательно лелеемого войска. Только рассекающие воздух со зловещим шёпотом вражеские стрелы смогли его вывести из временного ступора. Одна стрела обожгла ногу, ещё несколько стрел со звоном отлетели от доспехов. От этого звона у князя засосало под ложечкой, вызвав нервный озноб, и волосы вздыбились в подшлемнике

Лживые половцы, за пару минут расстреляв целые колчаны стрел, сходу обрушились на русскую конницу. Завязалась сумасшедшая конная рубка. Всадники перемешались, закружились, свои смешались с чужими, только сверкали на солнце вздетые в небо наконечники копий и лезвия мечей. Смоляне предусмотрительно прекратили обстрел, опасаясь задеть своих союзников. Число коней потерявших всадников и бугорков человеческих тел на поле боя ежесекундно множилось. Русская тяжёлая дружинная конница явно одолевала легковесных половцев. Головные части легкоконного неприятельского войска увязли в бою перестав продвигаться вперед, неся при этом большие потери. Тогда, под звуки медных труб и ударов в бубны, половецкие всадники разделились надвое и стали охватывать полковые порядки, таким образом, окружая всё южно — русское конное воинство в двойной обхват. Для Михаила Всеволодича стало ясно, что его конец сейчас близок как никогда. Из этого капкана надо было срочно прорываться!

— Трубите сбор! — Михаил Всеволодич дал знак группе всадников держащих в руках стяги хоругвий и рожки. — Все разом идём на прорыв через промежутки между смоленскими ратями

Всадники, так толком и не построившись, из — за непрерывного обстрела, ведущегося по ним, поскакали на прорыв вразброд, не сумев составить ударные прорывные клинья. В местах прорыва рубка закипела с еще большим ожесточением. Смоленские пешцы выпустили в них убийственный вихрь из стрел, болтов и картечи, что с кровью вырывали из седел сотни всадников. Задние скакали через упавших, втаптывали в грязь мертвых и раненых. Но всё же, пусть и с огромными потерями, со стонами и вскриками, ободранные частоколом копий и прореженные стрелами, дружинники Михаила Всеволодича все — таки продрались сквозь жуткие построения смоленской пехоты

Михаил Всеволодич повернулся к своей сильно поредевшей дружине, одним взглядом охватил бледные, напряженные лица

— За мной! — он поднял меч, и конь рванулся вскачь

— Вперёд! — из надтреснутых глоток раздался рёв дружинников

Набирая разгон, ощетинившись копьями, русичи ударили по своим отошедшим назад половецким визави. Половецкий строй колыхнулся изломанной волной, изготавливаясь для встречного боя. Кочевники, выхватив луки, сошлись ближе — и стрелы стеганули с убойной силой. Они впивались в щиты и брони, пробивали конские попоны, разили в лица воинов, поражали насмерть. Дружинники, как пожелтевшие на деревьях листья в ненастную, ветряную погоду посыпались из сёдел, многие падали наземь вместе с конями.

Кавалерия Михаила Всеволодича рванула вперёд, сокращая дистанцию и навязывая врагу ближний бой. Всадники сошлись грудь в грудь и закружились в водовороте смерти. Свалка закипела, запузырилась кровью, задышала смрадом, зазвенела лязгом мечей, изошла криками боли и ненависти.

Прямо перед Михаилом Всеволодичем возник половец сумевший нанести удар по шелому вскользь. Кто — то из ближних мечников князя ткнул половца под ребра, и тот свалился под брюхо своей лошади. Высверки мечей, звериные хрипы — то ли лошадей, то ли людей, едкий запах пота, лязги железа о железо — все смешалось в этой быстротечной, но кровавой сече.

По иронии судьбы, сил прорваться из окружения воинству великого князя придали подошедшие с тыла и сразу ударившие, насевшие и вцепившиеся в загривки княжеских дружин смоленские полки. Дружинники Михаила Всеволодича, не желая получить копьём или стрелой в спину от смоленских пешцев, усилили свой натиск и сумели — таки прорвать плотный половецкий заслон, вырвавшись на свободу. Но радость недавних окруженцев длилась не долго.

— Княже, туда глянь! — в ушах раздался чей — то невнятный, истеричный крик. Посмотрев в указанную сторону, Михаил Всеволодич разом обомлел

Князь увидал, как аккуратно объезжая сбившиеся в кучки южно — русских пешцев, на поле боя во всей красе выезжала появившаяся со стороны Днепра смоленская конница — грозные ратьеры. Набирая ход, они врезались в запаниковавших дружинников, своими пистолями прошивая насквозь тела, открывая частую пальбу на убойных дистанциях. Дружинники князя ничего не могли поделать, кроме как замертво падать, словно скошенная серпом трава. Для дистанционного боя с ратьерами у них толком не было ни стрел, которые они поизрасходовали, ни копий уже успевших застрять, потеряться и обломаться, ни скорости, чтобы взять разбег, ни — че — го… Потому ратьеры и шли через русскую дружину, как горячий нож сквозь масло, не неся практически никаких потерь в собственных рядах. Не тратя время на перезарядку пистолетов ратьеры стали выхватывать из ножен свои тяжёлые палаши, но воевать им было уже по — сути не с кем..

Михаил, к сожалению, сумел — таки вырваться из захлопнувшегося капкана, но оставил в нём много своего мяса. А вообще, к Киеву, в общей сложности, сумели прорваться конные отряды общей численностью примерно в две тысячи всадников, среди которых преобладали европейские наёмники. Наёмники в дружине Михаила Всеволодича стали главенствовать во многом из — за того, что далеко не все вышедшие из боя дружинники последовали вслед за своим князем в столицу. Некоторые бояре со своими «детскими» предпочли рассеяться по округе, нежели залазить в распахнутую ловушку, что сейчас собой представляла древнерусская столица. Поэтому я не очень удивился, когда при подходе к Киеву мои войска во множестве встречали «хлебом — солью» некоторые из бояр, принимавших участие в сражении с нами. Прямо как свадьба в Малиновке! Быстро местные вельможи «переобулись». И все эти деятели страсть как желали выслужиться перед новой властью

Среди этих «переметчиков» присутствовали во множестве мобилизованные Михаилом галичане, но особенно много было черниговских и северских бояр с их отрядами. Дело в том, что черниговцы, бежавшие вместе с Михаилом в Киев, попытались самовольно отплыть из Киева. У причалов Верхнего города и Подола они похватали ладьи с насадами и на них предприняли попытку переправиться через Днепр. Но, на середине русла, им повстречались наши патрульные галеры. Топить никого не пришлось, хватило предупредительного залпа — ближайшие к галерам суда сразу сдались. Остальные же, пользуясь возникшей заминкой, пока на них не обратили пристальное внимание пушечные жерла галер, по — быстрому, смотали назад, к Киевским причалам. А потом уже, не желая возвращаться к Михаилу в осаждённый город, черниговцы с северцами добровольно сдавались моим, подходящим к Киеву, войскам.

Таким образом, от Михаила, так или иначе, дезертировало большая часть его уцелевшего от разгрома войска. Теперь в заблокированном Киеве основную силу стали представлять венгро — польские наёмники. Сейчас штабом, по различным каналам, уточнялась численность осаждённых в Киеве войск

Хана, точнее теперь уже князя Котяна Сутосевича, во главе с пятитысячным конным отрядом половцев направил к устью Волги, в помощь «Волжской группы войск». В минувшей битве он меня не подвёл, сумел вовремя ударить по Михаилу, тем самым окончательно деморализовав противника. Сразу после битвы, при общем построении войск, на шею Котяну, в числе первых награждённых я повесил орден и вручил полагающуюся к нему денежную премию. Мой родственничек, остался произошедшим публичным награждением, весьма доволен. Вручённый ему орден, губернаторскую боярскую форму и нашивные знаки различия классных чинов он с тех пор постоянно и прилежно носил. Остальные половецкие командиры — от сотника и выше получили нашивные знаки различия, аналогичных сотнику ратьеров и далее по восходящей.

Оставшиеся на хозяйстве в котяновой орде старшие сыновья хана получили приказ начать откочёвывать на ПМЖ в Приднестровские степи. А самому Котяну я повелел по дороге к Волге попутно приводить под мою руку все попадающиеся ему на пути уже битые монголами в прошлом году куманские (половецкие) и прочие степные народы, пасущиеся на Дону, в Приволжских и Северо — Кавказских степях. Не забыл лишний раз напомнить новоиспечённому князю и губернатору о субординации, о том, что он на всё время совместных действий с «ВГВ» подпадает под оперативный контроль и управление Бронислава. Степняк попался адекватный, вроде как внял моим словам и предостережениям, всецело посвящённый негативным последствиям вольницы, неповиновению или неисполнению в должной мере приказов и распоряжений, исходящих от моих воевод.

Дел «ВГВ» ещё предстоит переделать много. Прежде всего, до конца этого года им была поставлена задача взятие главной восточно — кавказской крепости и по совместительству прикаспийского порта — города Дербента. Являющегося к тому же главным рассадником ислама во всём Кавказском регионе. Мне совсем ни к чему в будущем межконфессиональные трения среди российских подданных. Тем более, сейчас, среди горских народов, преобладают, как принято говорить, языческие верования. А из мировых религий, благодаря аланам — ясагам, грузинам, армянам, близости ныне похеренной крестоносцами Византии, более всего распространено именно христианство. Поэтому в «ВГВ» присутствовали священнослужители — перед этими пастырями — подвижниками ставилась цель проповедование христианства православного толка, приумножение паствы и строительство храмов в «тёмных», ещё не просветлённых Словом Божием, горах. Это всё были, конечно, далеко идущие стратегические цели, по привязке к Руси северо — кавказского региона. Перекрестить весь Кавказ — задача не на одно десятилетие, но, как известно, даже самый долгий путь начинается с первого шага. В краткосрочной перспективе, здесь и сейчас, Дербент мне был необходим для того, чтобы отсечь всё Южное Закавказье, и прежде всего азербайджанские степи, переполненные тюрками, персами и монголами. Чтобы раз и навсегда лишить их возможности проникать через Дербентский проход на Северный Кавказ и далее в русские степи

Так вот, я отвлёкся. Под стенами Киева передовые разъезды ратьер застали целый лагерь, состоящий из представителей служившего Михаилу боярства, даже дело чуть было не дошло до боестолкновения. По сути дела дезертировавшие из армии Михаила южно — русские нобили в своём верноподданническом порыве, стремясь услужить новой власти, первыми самостоятельно начали осаждать свою бывшую столицу

Сутки спустя, при моём непосредственном появлении в их стане, все бояре — перебежчики, как и следовало ожидать, дружно бухнулись на колени и прямо на месте присягнули своему новому государю. При себе я оставил с десяток бояр — требовалась их консультации по некоторым вопросам. Всех остальных бояр, усиленных их личными дружинными отрядами, я разослал по городам и весям южно — русских княжеств, с наказом приводить все эти населённые пункты и земли под подданство Смоленской Руси. В провинции от них будет больше пользы, Киев я как — нибудь и без их помощи возьму

Изрядно потрёпанная в прошедшем бою южно — русская конница на протяжении нескольких часов отдельными группами, торопливо и беспорядочно, въезжала в Золотые ворота Киева. Мало кто из нервных дружинников, скачущих впопыхах на взмыленных лошадях, вспоминал о надвратной церкви, скорыми движениями перекрещиваясь прямо в седле. Усталая, вымотанная до предела конница сразу же растекалась по улицам и площадям города. Вокруг всадников моментально образовывались любопытствующие группки киевлян, заваливая их расспросами. Не прошло и часа, как о полном поражении войска киевского князя знала вся столица. С дальнейшим прибытием жалких остатков разгромленных полков и отдельных беглецов тревожные вести только продолжали множиться, обрастая самыми невероятными подробностями. На исходе дня смоленские войска представлялись мирным столичным обывателям не иначе как грозная и абсолютно неодолимая сила. Очень показательным стал сразу начавшийся исход многих бояр и прочих горожан из Киева. Если раньше, при подступлении к столице неприятеля, в город стекались все окрестные смерды, вооружённые дубинами, рогатинами и топорами, то сейчас, наоборот, наблюдалась полностью зеркальная, обратная картина. Оно и понятно. Все, от мала до велика, были наслышаны о Владимире Смоленском и его великих ратных деяниях, а потому мало кто верил, что этого воителя смогут остановить крутые и с виду неприступные стены Киев

А на Горе, в детинце в это время метался, как лев в клетке, Михаил Всеволодич. Воеводы с понурыми лицами сидели на скамьях, не в силах поднять взгляд на своего взбешённого князя. В голове Михаила Всеволодича царили полнейший разброд и шатание. Киевский князь просто не знал, что ему делать и на что рассчитывать. Сесть в осаду и ждать подкрепления из Чернигова и Галича? Попытаться уйти в Чернигов, или, может лучше сразу сбежать в Угорщину, к своему королевскому родичу? После случившегося сегодня разгрома Михаил Всеволодич полностью разуверился в своих силах. Ему оставалось лишь выплёскивать все скопившееся в нём недовольство на своих воевод и прочих боярских советчиков. Все они недооценили военную силу Владимира и он, старый дурак, повёлся на эти их пустопорожние разглагольствования. Дескать, смоляне сильно ослаблены и обескровлены после войны с татарами и взятия Суздальских городов. Как же! С такой несокрушимой, поистине огнедышащей силой, с какой явился под Киев Владимир, смолянам можно было, походя и втрое большее войско наголову разбить! Да ещё этот Котян — копчёный предатель! Но, это уже в прошлом, что же ему сейчас делать!? На что решиться?

— Княже! — в тронный зал ввалился запыхавшийся дружинник. — У стен появились половецкие разъезды вместе со смоленскими ратьерами! Их там многие сотни

— Не медля выехать всем оставшимся гонцам и закрыть за ними ворота! — не задумываясь ни на миг рассержено рявкнул князь

Вот и всё решилось само собой, с облегчением подумал Михаил Всеволодич. Теперь нет иного выхода, кроме как сесть в осаду. А там, проявив стойкость, кто знает, может быть удастся о чём — то договориться с Владимиром. А может, с Божьей помощью, и выручка откуда — нить подоспеет, недаром же он направил столько гонцов во все свои земли, а также в Польшу и Венгрию. Сейчас же ему только и остаётся, что помолясь, надеется на лучшее, ведь в этой жизни всё возможно.

Глава 13

Киев, «мать городов русских», раскинувшийся на высоких холмах над Днепром был укреплен мощные валами Ярославова города высотой двенадцать, шириной двадцать метров. Они прикрывали Киев с востока, юга и запада, общая протяженность валов Ярославова города превышала по периметру 3,5 км. По валу тянулись деревянные стены, усиленные каменными надвратными башнями. Валы Ярославова города по своей мощи не имели себе равных в истории древнерусской фортификации. Вторым укрепленным рубежом были валы и стены древнего «города Владимира». И, наконец, внутри «города Владимира» имелись укрепления вокруг так называемого «Ярославова двора».

К городу ежечасно прибывали всё новые пехотные соединения, окапываясь вокруг древнерусской столицы. А в это время было проведено заседание военного совета, подводящего итоги битвы с южно — русским войском. Но не успело совещание начаться, как было прервано появлением из осаждённого Киева бояр — парламентёров.

Вошедшие вельможи несмело поклонились, кося взглядом на присутствующий в штабной палатке народ. Гости представились по очереди, назвав свои имена и занимаемые должности. Здесь был личный представитель — доверенное лицо князя Михаила, другой, седой пожилой мужчина представлял киевское боярство, а третьего, по его словам, выбрали от вече Киева. Первым слово взял я.

— Значит так, господа бояре, прошу вас довести до сведения князя Михаила и городской общественности (вече) следующие сведения. Первое, Киев взят в жёсткую блокаду, — заметив непонимание на лицах пришлых бояр, мысленно сплюнул и выразил свою мысль иначе. — Киев надёжно обложен со всех сторон и взят в осаду. Никто из него живым не вырвется и на помощь вам тоже никто не придёт. Новгород — Северский, Чернигов, Галич и ряд других городов этих княжеств находятся под полной моей властью. Кроме того, вы и сами знаете, что Михаил свёл в Киев все доступные и самые боеспособные земские войска из других княжеств, оставив их на попечение городских ополчений. Да и часть городовых полков тоже под стены Киева увёл. Поэтому, повторяю, помощи вам ждать неоткуда.

Бояре молчали, внимательно вслушивались в мою речь.

— Второе. Относительно судьбы пленных, она же вас интересует?

— Да князь! — оживился один из гостей — избранный вечем.

— Обращаться ко мне следует государь. Князей на Руси много, а государь, что над всеми ими только один. Так вот, пленные в количестве примерно тридцати тысяч ополченцев в ближайшее время будут разделены на три равные группы и направлены для постоянного проживания в Булгарию, на Северные земли — в Карелию и Финляндию, а также в Прибалтику. Все эти полоняники будут людьми вольными, но ограниченными в передвижении только местом своего постоянного проживания — назначенными им мной областями. К этим полоняникам при желании могут присоединиться их семьи или иные родичи, чтобы отправиться вместе с ними в предназначенные им места для проживания.

— Государь, а с полонёнными боярами и гриднями что будет? — не выдержал седоусый боярин.

— Из десяти тысяч конной дружины две тысячи вместе с Михаилом удалось прорваться в Киев. Но сейчас стало известно, что не все из прорвавшегося отряда направились в столицу. Почти полторы тысячи бояр с их дружинами отказались следовать за Михаилом, многие из них мне уже успели присягнуть. С Михаилом в Киеве сейчас находится около полутысячи конных — в основном личная дружина князя и наёмники. Остальные восемь тысяч убиты, ранены и взяты в плен. В живых пока остаётся около 4,5 тысяч. Всех выживших и присягнувших мне, я отправлю нести ратную службу в строящиеся Приволжские городки, на новую восточную границу Руси. Все они получат в новых местах службы земельные наделы и к ним также могут присоединиться их родичи.

— Государь, а с тутошней или скажем с Черниговской или Галицкой землёй, домами и хозяйством что будет?

— Всё оно будет конфисковано!

— Ась?

— Заберу себе и частично раздам как награды своим командирам. Так понятней?

— Всё ясно, государь, — с грустью вздохнул боярин.

— Запёршихся в Киеве дружинников, если город будет добровольно сдан, ждёт аналогичная судьба.

— А что ты предлагаешь великому князю Михаилу Всеволодичу? — подал голос, доселе молчавший личный порученец князя.

— То же самое, что я предложил суздальским князьям. Слышали не бойсь? — Боярин согласно кивнул головой. — Городок малый в наследственный удел, при желании на то — ратная или государственная служба мне и Руси — матушки. Но сначала, в обязательном порядке, присяга на верность своему государю.

— Обычным киевлянам, мизинному народу, что от тебя ждать государь? Отдашь ли ты столицу на поток (разграбление)? — спросил выборный от городского веча.

— При добровольной сдаче города киевлянам я гарантирую закон и порядок! Никаких грабежей и насилия в своём городе я не допущу! — патетически, с не малой дозой артистизма воскликнул и грозно свёл вместе брови. — Но никаких и ни в чём гарантий (обещаний) я дать не смогу, если город будет браться на копьё! — вмиг упавшим голосом подвёл я итог.

— Во всех этих произнесённых тобою словесах, что их сдержишь, ты можешь поклясться на святом писании в присутствии священнослужителя, а также на своём мече? — нахально поинтересовался доверенный Михаила.

— И слова моего довольно будет! — жёстко сказал, как отрезал. — От своих слов я никогда не отказывался и никогда их не нарушал. На обдумывание моих требований вам даются ровно одни сутки. Если через сутки Софийские ворота не откроются, и я не увижу выходящих оттуда безоружных дружинников во главе с князем Михаилом — Киев будет «взят на копьё»! На этом всё, приём окончен!

Бояре шумно выдохнули, торопливо поклонившись, они поспешно удалились в сопровождении приставленной к ним стражи.

А мы, переведя дух, через несколько минут продолжили прерванное заседание ГВС.

— Государь! — жарко принялся убеждать меня воевода 6–го корпуса Олекс. — Незачем на штурм стен тратить порох, он нам ещё в Крыму, в полевых сражениях пригодится. Предлагаю заранее выбрать участок крепостной стены и ударить по нему из нескольких шимозамётных пороков. Жалко шимозы — можно применить «напалм» — от него горят не то, что дубовые, даже каменные стены! Деревянную крепость напалмовый огонь уничтожит также легко, как Малк тарелку с кашей.

Присутствующие добродушно рассмеялись.

— Ты прав Олекс, так и поступим!

Тут же начался гомон, многие из присутствующих вдруг и одновременно захотели высказаться по данному вопросу.

— Значит так! — галдёж сразу смолк. — Если завтра киевляне не сдадутся, то военную операцию по захвату города мы начнём через трое суток. А пока можете разведывательными силами проводить рекогносцировку местности. Шимозамётами по заранее выбранному участку городской стены ударим на рассвете. Сами метательные машины нужно будет, по возможности, скрытно установить ночью. Во всём этом мероприятии учитывайте тот момент, что вы будете находиться в зоне досягаемости стрел противника. Это как минимум. В городе, возможно, ещё имеются пушки или метательные машины.

— Их пушками только вороньё пугать! — со знанием дела заявил глава СВР.

— Задача ГВС на ближайшие дни, — я проигнорировал смешки некоторых членов совещания. — Составление штурмовых колонн, их распорядка следования к месту прорыва, распределение зон ответственности внутри города, скрытая подготовка позиций для шимозамётов и т. д. Все подготовительные мероприятия вы знаете не хуже меня — не один десяток городов уже взяли. Поэтому начинаем детальную проработку прямо сейчас. Не думаю, что Михаил примет моё предложение, упрямства ему не занимать…

— Государь, — вмешался Никон, — ты не сказал, что с полонёнными клобуками делать будем?

На реке Рось в сотне километров к югу от Киева, по решению киевских князей, издревле селились «чёрные клобуки». Это собирательное название, состоящее из целого конгломерата «замиренных» степных народов, таких как берендеи, торки, печенеги, коуи, турпеи, половцы и др. Город Торческ, например, был основан торками и являлся одним из опорных центров обороны южного порубежья Киевского княжества от «диких» степняков. Сейчас надобности в этих поселениях я не видел. Кипчакские степи были всерьёз обескровлены монголами, половецкие кочевья, в массе своей, обращены в пепел. Поэтому все эти земледельческо — скотоводческие посёлки клобуков и отчасти уцелевшие степные зимовища половцев, вольготно раскинувшихся на богатейших, плодороднейших чернозёмах, я планировал начать заселять русскими и прибалтийскими колонистами, вводя эти пастбища «Дикого поля» в пашенный севооборот. Излишне беспокойным нашим степным соседям, как «окультуренным», вроде клобуков, так и не очень, вроде половцев, вполне себе подойдут неспокойные Приволжские степи восточного пограничья и Придунайсие земли на западной границе — там им будет самое место!

— Переселим клобуков вместе с семьями в военные поселения в Приволжские степи, там они будут использоваться в качестве лёгкой конницы. Нечего им и далее под Киевом сидеть!

Как и планировалось на третьи сутки, ещё в предутренних потёмках оглушающе громко «заговорили», правда, пока в «щадящем режиме», шимозамёты…

Вместе с обстрелом в стане киевлян вспыхнули не только пожары, но и началось повальное дезертирство. Мобилизованные для обороны столицы горожане с городских стен не первые сутки наблюдавшие за осаждаемым столицу войском «северян» уже в полной мере успели осознать всю бесполезность и даже вредность какого — либо сопротивления. Враг им казался абсолютно неодолимым, слишком многочисленным, прекрасно вооружённым и организованным. Эти многочисленные рати, так и излучающие блеск и силу, только одним своим грозным видом поражали киевлян на повал. Ну и вполне сложившееся у этого войска репутация брала своё. Скрываясь в дыму вспыхнувших пожаров и начавшейся неразберихи ополченцы, с оружием в руках, без спросу и в массовом порядке оставляли свои посты на крепостных стенах. Где тайно, где шествуя в открытую по улицам города, они стекались отдельными группами и целыми подразделениями к главной вечевой площади на Подоле.

К этим плохо вооружённым людям присоединялись прочие киевляне, всерьёз напуганные начавшимся обстрелом и вспыхнувшими негасимыми водой пожарами.

То и дело из волнующейся, словно штормовое море, гневной толпы, раздавались то ли крики, то ли призывы к действию.

— Владимира — великим князем! — взревел во всю глотку какой — то голосистый киевлянин. Тут же «взрывалась» вся площадь, следовало куда более мощное и громогласное: — Любо!!!

Не проходило и пары секунд, как вновь слышались одиночные выкрики.

— Владимира Смоленского на киевский престол! — а в ответ согласно и дружно грохотало: — Владимира!!!

— Долой Михаила!

— Долой!!!

Вечевая площадь, где разворачивались эти эпохальные события, меньше чем за пару часов впитала в себя чуть ли не всё взрослое население Киева. И вся эта заведённая речёвками, разгорячённая толпа, под непрестанный, громогласный рёв, подзуживаемая эхом раскатистых громовых залпов пушек и разгорающимися пожарами, особенно сильными у городских стен, спешно двинулась к Золотым воротам. Киевляне спешили их отворить приступившим к столице войскам, благо эти ворота не обстреливались. Смоленский государь, как известно, слыл ценителем прекрасного, а потому не захотел понапрасну разрушать главные парадные ворота окольного города.

Из отварившихся Золотых ворот показалось столичное духовенство с образами, хоругвями и святыми мощами, возглавлял их сам митрополит. За ними тянулись встревоженные толпы испуганных людей, народ крестился, посматривая то на приближающееся к ним войско, то на купола церквей. К воротам подошли первые пехотные коробки, в чёрных блестящих панцирях и шлемах, вооружённые длинными копьями, бердышами и луками. Горожане сразу расступились, колоннам войск входящим в город казалось, не будет конца. В отличие от пехоты смоленская кавалерия не спешила входить в город, свободно и легко гарцуя в полях вокруг Киева.

Как только мне доложили, что Подол занят и полностью взят под контроль, я вместе со своей сотней поскакал к Золотым воротам. Меня там по — прежнему стоически дожидались горожане с духовенством. Завидев несущуюся к ним крылатую латную конницу, киевляне буквально остолбенели от страха. Тут митрополит что — то прокричал, духовенство принялось осенять себя крестами, а весь народ попадал на колени.

Я вплотную подъехал к коленопреклонённой толпе, от неё отделился тысяцкий Дмитр Ейкович.

— Государь Владимир Изяславич! Милости твоей просим! Не губи нас и наш град! Бери Киев и княж городом и нами! — из толпы раздались одобрительные восклики.

— Хорошо! К вам у меня претензий, обид нет! Воевали вы против меня не по своей воле! — толпа мигом ожила и радостно загудела. — Но отныне вы будете жить в моём государстве и по моей правде, а потому приказываю всем расходиться по домам и разоружаться, оружными могут быть только мои вои!

Услышав мою волю, толпа без каких — либо возражений стала таять прямо на глазах.

— А с тобой митрополит, мы позже поговорим, как только возьмём Гору с Михаилом. Сейчас идите и успокаивайте народ!

— Слушаюсь, государь! — грек Иосиф, до назначения на русскую митрополию бывший епископом в Никее, смиренно склонил голову и степенно, вместе с белым и чёрным духовенством, вернулся в окольный город.

После мирного занятия нашими войсками Подола, расположенного у подножия Горы, им теперь предстояло штурмовать непосредственно сам детинец — или, как его здесь называли киевляне — Гору. На Горе располагались княжьи терема, дворы бояр, церкви и монастыри. Город, или Гору, окружали каменные стены, построенные Ярославом (отсюда второе название — Город Ярослава), который соединял их мостом, переброшенным через овраг близ церкви Святой Софии.

Гора величаво возвышалась над Подолом, и с её стен Михаил, а вместе с ним и все его запершиеся в Городе бояре и простые воины, имели прекрасную возможность наблюдать за происходящим внизу, у подножия детинца. Они видели, как киевляне впустили в город смоленские войска, тут же «затопившие» собой все улицы и переулки. Удивительно, но пришельцы вели себя мирно, не чиня над горожанами никакого насилия. А теперь запёршиеся на Горе воины, во все свои глаза смотрели на устанавливаемые смолянами у оврага баллистические установки, метающие негасимый «греческий огонь». Вкупе, все эти факторы, всерьёз подтачивали решимость запёршихся на Горе людей сопротивляться захватчикам.

Как я подспудно и надеялся, штурм Горы (города Ярослава) не потребовался. После того, как ушли наёмники, поверив моим обещаниям их не трогать, Михаил был тут же схвачен собственными боярами. А через настежь раскрытые Софийские, Михайловские и Подольские ворота стали робко выходить сдающиеся на милость победителю жалкие остатки южно — русских войск.

Всеми преданный, схваченный и посаженный на цепь собственными боярами Михаил Черниговский предстал передо мной в самом жалком виде. Его поместили в темницу, находящуюся в нежилой подклети хором киевского боярина Ивана Славнича. Боярин собственноручно отпер засовы, первым же и вошёл в мрачное, затхлое помещение. Малое зарешетчетое окошечко у самого потолка давало совсем немного света, потребовалось время, чтобы мои глаза привыкли к царящему в камере полумраку.

Бывший Киевский, Галицкий и Черниговский князь, весь закованный в железо, сидел на лавке, приставленной к стене. Первым делом он поздоровался с киевским боярином.

— О! Иуда Славнич пожаловал! Что тебе надобно, переметчик окаянный!?

И тут за спиной киевлянина узник разглядел главного обидчика, своим ледяным от ненависти взглядом он буквально ожёг меня. Загремев цепями князь, было, дёрнулся в мою сторону, но длины цепи не хватило, Михаил замер в нелепой позе.

— Охолонись княже, — проворковал боярин со злой ухмылкой, — государь наш всея Руси, Владимир Изяславич, пожелал тебя лицезреть.

Михаил с сарказмом хмыкнул, расслабив мышцы и разжав кулаки, затем, звеня цепями, молча уселся на лавку.

— Кого мог привести Иуда? — князь задал вопрос и тут же сам ответил на него. — Токмо вора!

Боярин кинул на меня вопрошающий взгляд, дескать, не заткнуть ли носком сапога Михаилу рот, я отрицательно качнул головой. Абсолютное спокойствие сохраняли только телохранители, стоя неподвижно за моей спиной. Они к подобным экстравагантным беседам своего шефа с другими князьями уже давно привыкли, удивить их хоть чем — то было крайне сложно.

— Здравствуй, Михаил Всеволодич.

— Пришёл поизгаляться!? — зло выплюнул слова узник. — Клятвопреступник!

До крика или злословия я не опускался, продолжая вести разговор показательно спокойно, без лишних эмоций.

— Двум медведям в одной берлоги не ужиться, — я равнодушно пожал плечами.

— Верно, особенно если второй медведь — вовсе и не медведь, а змеюка подколодная!

— Не надо, княже, из себя делать самого святого из всех святых! От некогда твоих людей мне стало доподлинно известно, что в отношении меня ты тоже строил и вынашивал совсем недружественные планы. И слово своё о дружбе меж нами первым нарушил именно ты, начав интриговать в Изяславльском полку.

— Теперь эти иуды тебе могут всё, что угодно напеть, только уши подставляй!

— Вообще — то, то обстоятельство, что ты, через своих шпионов, подбивал Изяславльский полк к мятежу, мне стало ещё в прошлом году известно и твоё окружение здесь совершенно точно ни при чём! Но дело даже не в этом. Просто признай, я успел своим ударом сокрушить тебя первым. Через несколько лет проделать это было бы намного сложнее. Ведь ты стал формировать, обучать и вооружать своё войско по моему образцу и примеру. Ты пытался через своих шпионов сманивать моих командиров. Устанавливал отношения с европейскими правителями с далеко идущими планами. По — сути начал прощупывать почву и сколачивать антисмоленскую коалицию.

— А вот тут ты прав! — не стал спорить Михаил. — Но нападать на тебя я всё равно не собирался. Сугубо обороны ради я это проделывал!

— Куда бы ты делся с подводной лодки, — сказал я совсем не понятно для присутствующих, а потом переиначил свои слова. — Будучи волком, из волчьей стаи не так — то просто вырваться, вздумай они собраться на большую охоту! Отступников везде — или убивают или делают изгоями. Если европейцы тебя запрягут, то поедешь как миленький, туда, куда они поводьями дёрнут! Так, что не соскочил бы ты княже из этой дружной шайки, вздумай они тебя припречь на войну со Смоленском.

Михаил промолчал, задумавшись над моими словами.

— Боялся он тебя государь! — не выдержал киевский боярин, исполняющий функции тюремщика — надзирателя. — Особливо когда ты захватил Новгород с рыцарскими землями в Чухонских краях. Ещё больше — после того, как ты унистожил десятки тысяч степняков во Владимиро — Суздальской земле!

— Замолкни, выродок! Это ты всего боишься, а я просто имел опаску! — не на шутку взъярился опальный князь на своего бывшего подчинённого.

— Ладно! — я вскинул руку, переключая на себя внимание спорщиков. — Не за тем, чтобы разводить дискуссии я сюда пришёл! Ты слишком одиозная, очень влиятельная личность Михаил Всеволодич! В родственниках у тебя польские короли (Конрад — дядя по матери), обширные связи с Белой — королём венгерским, живой ты можешь быть для меня и Руси слишком опасным. Но у тебя всё — таки был шанс сохранить голову. Я готов был рискнуть, положившись на твою присягу, но ты его упустил, не вняв моим требованиям и здравому смыслу. Теперь уже я, при всём желании, которое на самом деле вовсе не испытываю, не могу пойти на попятную и оставить тебе жизнь. Слово государя было в отношении тебя сказано и нарушать его я не стану. Ты будешь прилюдно казнён — чтобы другим неповадно было!

— Я и не сомневался в тебе, не один десяток Рюриковичей ты уже живота лишил, Владимир — Окаянный! — Михаил оскалился улыбкой полной сарказма, а я продолжил свою речь — по сути, смертный приговор.

— И это, я считаю, будет правильно! Ты мечтал по примеру византийцев венчаться на царство, а значит должен понимать и знать византийские традиции. У них, как известно, «корона самодержца, в отличие от шляпы, снимается только вместе с головой». Казнят тебя завтра на Торгу, сегодня сможешь исповедаться. На этом всё, прощай князь!

— Обожди… государь! — Михаил будто только что очнулся, он внезапно дёрнулся, лицо побледнело, а глаза просветлели — с них словно спала застилавшая их пелена. — Что будет с моими детьми? Прости их ради Христа, они действовали только под моим научением и указкой, не могли они ослушаться своего отца…

— С ними я разберусь после твоей казни. Я придерживаюсь принципа — «сын за отца не отвечает», поэтому, если они присягнут мне — останутся в живых и получат кое — какие волости на новых окраинах государства Российского, откажутся — последуют вслед за тобой.

— Спасибо хоть за это. Разреши с ними переговорить?

Я задумался, мало ли чего он им там нашептать может, лучше не рисковать.

— У тебя целых пять сынов — Ростислав, Роман, Семен, Мстислав, Юрий, ещё и дочери с женой. Пока не знаю, что стряслось с Ростиславом — ныне князем Галичским. Но с остальными, совершенно точно, увидеться на этом свете у тебя не получиться! Но я разрешаю тебе написать послание, им его передадут, если там ничего крамольного не обнаружится.

— Хорошо, тогда я с твоего позволения напишу…

— Письменные принадлежности тебе принесут, — при этом я глянул на боярина — надзирателя, тот понятливо закивал головой. — Большего я для тебя ничего сделать не могу.

— Прощай, государь… Для Руси так, наверное, будет лучше!

Крупнейший город Руси, 50–ти тысячный Киев полноценно вошёл в орбиту нового рождающегося государства — Смоленской Руси.

В Киевский княжий терем, буквально на следующий день после взятия города, стали съезжаться южно — русские бояре, в том числе и из Галицкого княжества. Сам Галич, по поступившим к этому моменту достоверным сведениям, был взят 7–м отдельным корпусом Мечеслава, практически без боя, в результате удачно проведённой спецоперации. Сотрудничающие с ГРУ галичане ночью открыли ворота перед подошедшим к городским стенам передовыми смоленскими подразделениями.

Для достижения такого результата с нашей стороны пришлось приложить некоторое усилие. С отдельными влиятельными галичанами загодя была проведена подготовительная работа определённого характера. В Галиче всегда были, есть и, наверное, будут оппозиционно настроенные к действующей власти боярские группировки. Именно с такими оппозиционерами сотрудниками ГРУ и был установлен контакт. Заговорщики при подходе смоленских войск не только открыли ворота, но и устроили в городе восстание, дезорганизовав действия обороняющихся. К тому же, силы защитников города, распоряжениями самого Михаила, были и так порядком обескровлены. Галичские боярские дружины, в массе своей, были отозваны великим князем в Киев. Посаженный княжить в Галиче сын Михаила Черниговского Ростислав Михайлович с остатками казны и дружины предпринял неудачную попытку сбежать в Венгрию, но был схвачен.

Через день после известия о взятии Галича прискакала группа всадников, состоящая из ратьеров и конных галичан. Они в целости и сохранности доставили мне несколько тысяч гривен Галицкой казны, а в качестве довеска — последнего галицкого князя — пленённого Ростислава. Вместе с братьями в тот же день он как раз успел поприсутствовать на казне своего отца. А на следующий день принёсшие мне присягу братья Михайловичи, вместе со своими челядинниками, отбыли в свои новые вотчины, расположенные в глухих новгородских лесах.

Сразу после публичной казни Михаила Всеволодича в Киев приплыли Переяславль — южные бояре. До всем известных событий минувшей зимы, Переяславль — Южный контролировался владимиро — суздальскими Всеволодовичами, но самих князей в городе не было. Местные бояре с другими порубежниками неплохо справлялись с управлением города и княжества в целом, действуя самостоятельно, обходясь без собственного князя. После падения Северо — Восточной Руси Михаил, было дело, подмял под себя это княжество, но, как оказалось, совсем ненадолго.

Ежедневно, иногда даже по нескольку раз на дню стали приходить известия о мирной сдаче галицких городов подступающим к ним смоленским войсковым подразделениям 7–го корпуса. Города и городки сыпались целыми гроздями в мои руки, словно перезрелые плоды. Ослабленные после ухода в Киев местных дружин, оставшиеся гарнизоны и городские жители не выказывали особого энтузиазма в деле сопротивления вторгшимся в их пределы интервентам. По мере подхода к галицким городам смоленских войск, местные власти при полной поддержке горожан, добровольно отворяли крепостные ворота. А, что им, спрашивается, оставалось делать, в условиях, когда Михаил разбит, а их земская столица — Галич, перешла под руку смоленского государя? Альтернативой Смоленску было, разве, что отдаться во власть католикам — венграм или полякам. Но местные жители ещё помнили, как совсем недавно, при правлении в Галиче королевича Андрея, венгры ставили на постой в православных церквях своих коней, а столичных жителей грабили и насиловали.

Параллельно взятию городов часть войск 7–го корпуса усиленных местными, перешедшими на сторону Смоленска отрядами, была направлена к западной границе княжества с целью перекрытия горных перевалов в Карпатах. Теоретически существовала опасность прорыва венгров из Паннонской долины в Галицию, но никаких практических шагов к этому Бела пока не предпринимал. Скорее наоборот, венгерский король концентрировал своё внимание на западе, противостоя Вене и враждуя с Фридрихом II. Сейчас Беле было бы глупо, крайне неосмотрительно и недальновидно начать обострять свои отношения со мной, предварительно не урегулировав все свои тёрки с Веной. В этом случае, для Венгрии существовал вполне реальный шанс получить войну на два фронта. Поэтому наши ближайшие западные соседи вели себя тихо — венгры, сунувшись в Галицию, рисковали получить удар в спину из имперских земель, а поляки хорошо отгребли ещё пару лет назад, хорошо усвоив преподанный им урок. Ну, и, само собой разумеющееся — авторитет смоленского, теперь уже русского войска, за последние годы взлетел на небывалые прежде высоты, заставив даже померкнуть военный гений Святослава. Оттого — то сейчас никто из европейских монархов не пылал желанием связываться самостоятельно, в одиночку, без серьёзной европейской коалиции, с возродившемся из небытия на востоке военном монстром.

В Черниговских и Северских землях, после захвата их земских столиц и недавнего разгрома Михаила сложилась ситуация аналогичная вышеописанной в Галицкой земле. Даже не дожидаясь подхода отдельных воинских контингентов «Деснинской группы войск» — 3–го корпуса Аржанина, чернигово — северские жители спешили выказать верноподданнические чувства, засылая своих делегатов в уже занятые нами Чернигов, Новгород — Северский, а с недавних пор и в сам Киев. В такие делегации входили как городской нобилитет, так и, в отдельных случаях, даже удельные князьки — Сновские, Козельские, Трубчевские, Рыльские, Путивльские, Курские, Стародубские, Елецкие, Вщижские и прочие. Удельные князья надеялись, что явка с повинной головой поможет им сохранить свои нынешние уделы. Но не на того нарвались! Старшие представители этой династии Ольговичей — Черниговский и Новгород — Северский князья уже покинули этот грешный мир, а оставшиеся в живых Ольговичи, лишённые лидера и боеспособных частей были вынуждены не только склонить передо мной свои выи (шеи), но и подчиняться любым моим решениям.

Все выжившие Ольговичи были высланы из своих родовых вотчин, получив в замен волости в Булгарской и в новых чухонско — литовских северо — западных областях. Если они обживутся и укрепятся там, то это будет на пользу не только им самим, но и Русскому государству в целом. Из Рюриковичей, единственных, кого я не стал трогать, срывая с насиженных мест, были лишь окончательно обоярившиеся князьки, что наличествовали в Киевской и Галицкой земле. Они давно ни на что не претендовали, уже не в первом поколении тихо сидя в своих вотчинах, смирясь со своей судьбой.

На самой же Руси владетельных князей ныне не осталось ни одного! Вся Русь, как в стародавние времена первых Рюриковичей, перешла под власть одного правителя — Владимира Изяславича Смоленского.

С остальными делегатами я вёл себя куда как более миролюбиво. Все съезжавшиеся в бывшую столицу Руси бояре, купцы, выборные от городской «черни», спешили поклониться новому владыке всея Руси. Своих новых подданных я принимал в бывшей гриднецкой ежедневно, работая в режиме конвейера — до того много съехалось народа из южных княжеств. Сначала, по приезду, все эти высокородные и не очень гости проходили, ставшую стандартной, процедуру присяги в Софийском соборе в присутствии митрополита, в первый же день снявшего с меня свой интердикт, отлучающий от церкви. Большинству приходилось присягать новому государю всея Руси по второму разу, так как это уже ими было проделано в родных городах. Ну, да, кашу маслом не испортишь! Затем принёсшие присягу являлись в терем для личной, так сказать, аудиенции. В таких случаях деваться было некуда, приходилось соответствовать, соблюдая весьма обременительные для здоровья и кошелька правила здешнего этикета. Поэтому, дабы не обидеть гостей, в обширной приёмной палате были поставлены длинные столы, которые всегда ломились от яств и питья.

Я восседал на красивом резном стольце, установленным на возвышении, обложившись подушками — о существовании мягких кресел в Киеве ещё не подозревали. Сразу после полудня я принимал посетителей попроще — выборных от народа — многочисленных старост и сотских, мелких купцов и своеземцев, дружинных десятников и чиновничью братию, оставшуюся от Михаила и других князей. Вечером же, устраивались пиры, с участием прибывающих в Киев князей, бояр, торговых гостей и купцов. Эти персонажи зачастую заявлялись на приём в меховых шубах с шёлковой оторочкой, тряся длинной бородой, кланялись в ноги, чуть ли не касаясь пола своими горлатыми шапками. При всём при этом взирали на меня с удивлением. Я был одет, по их своеобразным понятиям, чуть ли не в нижнее бельё, пребывая в душном тереме в чёрных штанах и цветных шёлковых рубахах. Ну да с меня взятки — гладки, париться в жару, будучи одетым не по сезону, я не собирался. Прошли те времена, когда я ещё старался подстраиваться под местную моду, строго следуя заведённым здесь привычкам и этикету. Сейчас ситуация менялась на прямо противоположенную — уже я во многом задавал тренды.

— Государь, всё готово! Народ в сборе! — произнёс тихим голосом, боясь потревожить мои думы, аккуратно вошедший в горницу бывший киевский тысяцкий Дмитрий. Назначен он мною был на новую должность — помощника губернатора Киевской области.

Сегодня я намеревался выступить перед киевлянами на Софийской площади, рассказать о предстоящих изменениях в их жизни, заодно представить им нового губернатора.

Выйдя на улицу, я услышал, как в последний раз звенит над Киевом его знаменитый вечевой колокол. Уже сегодня его прилюдно срубят. Теперь он станет не нужным и даже вредным атрибутом, провокационным символом, диссонирующим и совсем не соответствующим наступающим на Руси временам абсолютистской монархии.

Над вечевой площадью, просто кишащей народом со своей невозмутимой монументальной величавостью возвышался храм св. Софии, премудрости Божией, построенный князем Ярославом Мудрым два века назад. Кроме вечевых собраний, в остальные дни на вечевой площади происходил торг, сегодня, по понятным причинам, никакой коммерции здесь и близко не было.

Через потайной ход я попал в Софийский собор, где шёл молебен, на котором присутствовали кроме смоленских воевод ещё и именитые киевские бояре. С моим появлением литургия быстро закончилась.

Высокие двери собора распахнулись и на каменную паперть, обращённую к вечевой площади, первыми, под громкое пение собственного исполнения, вышли певчие, облачённые в длинные стихарии, обшитые в золотые позументы. Затем паперть задымили дьяконы с серебряными кадилами, за ними шли иереи в парчовых ризах. Замыкал шествие опиравшийся на высокий посох киевский митрополит в золотой митре. Вслед за церковным клиром наружу вышли смоленские воеводы и знатнейшие горожане. Духовенство расположилось по правую сторону от соборных дверей, а по левую встали именитые бояре с воеводами, освобождая, таким образом, самый центр для меня и десятка моей охраны.

Собор я покидал последним. Людское море на площади колыхалось. Прямо под парапетом в несколько рядов, отделяя его от толпы, стоял батальон пехотинцев. С моим появлением бирючи громко проревели в трубы, площадь стала стремительно затихать. Все взгляды устремились на меня и мои праздничные позолоченные доспехи ярко переливающиеся на солнце.

Один из политруков передал мне в руки рупор. Набрав в лёгкие побольше воздуха я начал свою речь.

— Внимание! Слушайте и внимайте люди киевские! Я Владимир Изяславич не только киевский князь, но и государь всея Руси, объединённой Руси! Теперь у нас одна единая и не делимая Русь, одна вера, один народ и я единственный надо всей русской землёй государь! У нас не будет больше княжеств и удельных князей!

Я замолчал. Вся площадь погрузилась в раздумья, переваривая мою эмоциональную речь и услышанную информацию, а потом она «взорвалась» взрывом одобрительных голосов.

— На Руси не будет больше православных холопов и рабов. Во всей Руси будут действовать законы «Новой Русской Правды», перед которыми будут все равны — от землепашцев до бояр. Весь русский народ будет жить по единообразным для всех законам и правилам. А по этим законам запрещено созывать и проводить городские веча! А потому …, — я махнул рукой.

Вслед за моей отмашкой с вечевой колокольни раздался перестук топоров и с громким звоном вечевой колокол рухнул на заранее освобождённую от людей площадку.

— Вечевой колокол вам больше не понадобится! Вам не придётся больше сажать на великокняжеский стол или снимать с него великих князей! Потому как не будет у нас больше княжеств и удельных князей! Киевское княжество, подобно другим, с сего дня преобразуется в Киевскую область, под началом поставленного мною над всеми вами губернатора, — я подозвал к себе молодого полоцкого боярина, успевшего не только получить образование, но и отличиться на госслужбе, и показал его киевлянам. — Первым помощником губернатора и правой его рукой будет всем здесь присутствующим известный бывший киевский тысяцкий Дмитр Ейкович. Законы НРП, по которым живёт всё наше Русское государство, на площадях города вам будут ежедневно зачитывать глашатаи. Грамотные могут купить письменный полный свод законов НРП в Областном управлении, что будет располагаться на Горе, на месте бывшего дворца князя Владимира. Сейчас выйдет сюда глашатай и будет вам читать тексты законов НРП. А у меня на этом всё! Спасибо вам киевляне и да хранит вас Господь Бог!

Затем горожане несколько часов внимательно слушали зачитываемые им с парапета свод законов НРП. И потом ещё долго не расходились, люди до самого вечера делились друг с другом своими впечатлениями, обсуждая услышанные новости. Было, конечно, много не довольных, но всё же, с солидным отрывом, превалировали положительные мнения относительно всего происходящего и всех этих нововведений. Спецслужбы в нужном мне ключе, посредством завербованных агентов, начали работать над общественным мнением, пытаясь его формировать и корректировать, да и в целом они старались везде и всегда «держать руку на пульсе», отслеживая настроения, царящие в среде «нобилей» и «плебса» не только в Киеве, но и в других городах.

Всех этих бурных обсуждений на Софийской площади мне уже не довелось ни слышать, ни видеть. В тесной компании охраны и ближников я покинул Софийскую площадь тем же тайным путём, что и попал сюда — через Софийский собор и его тайную систему сообщений.

Глава 14

В Киев съезжались не только представители светской власти покорённых южно — русских княжеств. Древнерусскую столицу почтили своим присутствием по приглашению киевского митрополита ещё и многочисленные иерархи церкви. По моему настоянию необходимо было решить вопрос переноса русской столицы в Смоленск — здесь без согласия церковной власти было бы затруднительно обойтись. Ну и попутно следовало обсудить некоторые другие вопросы.

Прежде всего, меня не устраивала система управления русской церковью. Она по — прежнему зависела от константинопольского патриарха, который поставлял для нее митрополитов, произносил окончательный приговор в делах церковных, и на суд его не было апелляции.

А также необходимо было решить вопросы связанные с введением на всей территории Руси нового законодательства — «Новой Русской Правды», отмены церковной десятины, запрета церковного судопроизводства, перевода всех этих судебных дел и разбирательств в сферу светского права. На все эти дела тоже было бы желательно получить церковное благословление, в противном же случае, придётся ломать иерархов через колено.

В покоях киевского митрополита целые сутки к ряду проводилось затянувшееся совещание. Русские епископы на этой предварительной консультации должны были в узком кругу одобрить как перенос столицы, так и отказ от церковной десятины, церковного судопроизводства и способствовать повсеместному введению на Руси НРП. Им было во всеуслышание объявлено, что пока они не придут к консенсусу по этим вопросам, никто не сможет покинуть покои митрополита. Хлеб, воду и ночные горшки им было обещано обеспечить в полной мере.

Но даже несмотря на эти, более чем аскетичные условия, поставленные перед духовенством вопросы, вызвали ожесточённую полемику. Главным лицом, представляющим мои интересы на этом совещании, был смоленский епископ. Его позицию, безусловно, поддерживали духовные владыки Полоцка, Новгорода, Владимира, Суздаля, Ростова и других подвластных мне территорий. А вот духовенство из вновь присоединённых княжеств, выказывало неудовольствие, всячески артачилось и упрямилось. Ни мне лично, ни моим специалистам из спецслужб ещё не удалось с ними серьёзно, вдумчиво поработать. В этой связи я просто рассчитывал на перевес голосов своих сторонников.

— Братья мои! — с надрывом в голосе взывал смоленский владыка Алексий. — Ныне опора Русского государства переместилась в Смоленск! Негоже центр духовной власти держать отдельно от светской. Иначе мы в ересь или в иное какое неустройство и в распри впадём! Поэтому, я считаю, что там, где столицу держит государь всея Руси, там и митрополит общерусский должен быть!

— В Киеве всегда была, есмь и будет вера истинная, православная, не осквернённая! — не соглашался митрополит Иосиф при молчаливой поддержке южно — русских епархий.

— Сила нашего государства, как показал разгром басурман, из центральных областей прибывает. — Громко вещал Полоцкий епископ. — Киев давно уже одряхлел, и вместе с ним ослабла вся Русь. А Смоленск, наоборот, сплачивает и могутным делает всё Русское государство, а вместе с ним и русскую церковь! Негоже нам столицу держать на самой границе со степью, рядом с её нечистыми порождениями. Только Смоленску бысть столицей!

— А без десятины кормиться мы на что будем? — горячился черниговец.

— Спрашивается, монастыри нам на что дадены? — парировал новгородец Спиридон. — Монастырских земель и доходов нас ведь никто не лишает?

— Плюс добровольные пожертвования прихожан, завещания в пользу церкви, — поддержал новгородского архиепископа в своё время хорошо нами «обработанный» суздальско — владимирский владыка Митрофан.

В примерно такой бесплодной пикировке дискуссия длилась без перерыва на сон целые сутки. Договорились владыки о переносе на север столицы, отмены церковных судопроизводства и десятины, о повсеместном принятии новых смоленских законов только на вторые сутки. И то, произошло это благостное событие только после того, как их полностью отрезали от внешнего мира, перестав снабжать едой и водой. Ну а для меня, главное было, что пускай не мытьём, так катаньем, но дело оказалось сделано так, как надо!

Иосиф был низложен и отправлен назад в Никею. Собор епископов избрал смоленского епископа Алексия на митрополичью кафедру в обход решения патриарха, тем самым положив начало автокефалии (самоуправлению) русской церкви.

Весь следующий день, в скромном сопровождении десятка охранников, я «путешествовал» по живописным, по — весеннему зеленеющим улицам Киева. Если периодически встречающиеся боярские усадьбы с их деревянными хоромами и каменными палатами были неотличимы от аналогичного боярского жилья в привычных мне северных регионах, то на архитектуре домов простых киевлян сказывалась близость степи и дефицит леса — в основном они были глинобитными, с выбеленными стенами и камышовыми крышами, а вместо основательных заборов из частокола — хлипкие плетни. Эта южно — русская архитектура передавала всему городу специфическое своеобразие.

Завидев и заслышав, из — за бешеного лая собак во дворах, приближение нашей кавалькады, любопытные киевляне, распахивая калитки, осторожно высовывались на улицу и провожали всадников удивлёнными взглядами. Потом подходили друг к другу, кучкуясь в небольшие сборища, интересуясь, кто это сейчас проезжал, уж не сам ли их новый государь и властитель всея Руси?!

У нескольких хат я спешивался, осматривая изнутри дом, и оценивал бытовые условия проживания. Что сказать? Не знаю, что будет в этих домах летом или зимой, а сейчас, весной, в них было очень сыро, так как хаты были наполовину врыты в землю. В этих, по — сути полуземлянках, имелась круглая печь — каменка, топящаяся по — чёрному. Внутреннее пространство помещения было разделено перегородкой на две комнаты, имелось соответственно два оконца. Из мебели наличествовали только лавки, пара столиков и многочисленные ящики, сундуки, плетеные корзины с зерном, кадки с солёными и квашеными продуктами. Хотя условия жизни и спартанские, но зато ситуация с пожароопасностью куда благоприятней, чем на севере, с его доминирующими деревянными строениями. Поэтому, градостроительную программу, предусматривающую каменно — кирпичное, цементное и глинобитное строительство в городах, на южные области пока можно было не распространять.

Нижняя часть Киева, Подол, был настоящим «промышленным сердцем» города. Здесь в своих мастерских проживали и производили свои товары многочисленные искусные умельцы всех специальностей. В этом районе я вдыхал печной дым кУзнец, слушал перестук плотников и общался в непринуждённой обстановки, можно сказать по-свойски, с местными литейщиками, гончарами и оружейниками. В частности, агитировал их переехать работать на мои новые заводы в Тулу или Карелию. Меня со всем вежеством и вниманием слушали, кивали головами, обещали подумать. Неволить и в принудительном порядке высылать на новое ПМЖ я никого пока что не собирался, не было в этом сейчас острой необходимости. Управиться бы с тремя десятками тысяч ополченцев — полоняников, собранных Михаилом со всех подвластных ему земель Южной Руси!

Софийская площадь, лишённая недавно своей функции народного вечевого представительного органа, обрела своё второе, чисто рыночное, торгово — коммерческое лицо. Торг здесь шёл круглогодично и уже не один век, но сейчас, по понятным причинам, заметно оскудел. Многонациональная пестрота толкущихся на Торге иноземных купцов тоже сильно поиссякла. Здесь теперь невозможно было увидеть булгарских купцов с их восточными товарами, вместо них добром из разграбленных монгольских обозов и из городов покорённой Булгарии торговали смоленские, новгородские и владимиро — суздальские купцы. Число половцев продававших здесь скот и кожи тоже серьёзно подсократилось. По — прежнему присутствовали венгры, продающие своих отборных коней и крымские купцы итало — греческих национальностей торгующих солью, одеждой, винами. Вместо немцев янтарь стали продавать смоленские, полоцкие и гродненские купцы. Сильно уменьшившаяся немецкая диаспора, теперь торговавшая только металлоизделиями и сукнами. Даже невооружённым глазом было заметно, что на Торгу среди импортных, относительно местного киевского рынка товаров, явно доминировали готовые изделия и полуфабрикаты смоленского производства.

Для себя я также отметил, что на Киевском рынке очень широко и одновременно как — то буднично, ходили по рукам купцов и покупателей наши бумажные деньги и прочие банковские бумаги. Как мне позже объяснили в Киевском представительстве «РостДома», смоленские дензнаки вместе с ценными бумагами стали «тихим сапом» проникать сюда ещё несколько лет назад. Сначала они стали использоваться при купле — продаже товаров наравне с гривнами, местными и приезжими купцами, а чуть позже смоленские деньги «распробовали» и простые розничные покупатели — киевские обыватели. К тому же, как мне пояснили местные «банкиры», наши деньги в куда более скромных объёмах можно встретить и в соседних странах, торгующих с Русью — от византийской Никеи на юге и до Швеции на севере. Естественно, эти финансовые новости меня очень даже порадовали.

Старшин от иностранных купцов я пригласил на следующий день в свою резиденцию. Необходимо было с ними обсудить и на новом уровне, с учётом изменившегося статуса Киева и прочих южно — русских городов, урегулировать наши торговые взаимоотношения.

С немецкими купцами дело обстояло следующим образом. С момента основания в 1201 году Риги к ней «проложили путь» странствующие немецкие купцы, которые объединились с купцами острова Готланд. Они же ревностно помогали епископу Альберту в войне с народами Прибалтики и с Русью. По привилегии 1225 года, данной Альбертом, оседлые купцы получили господство в Риге. В 1215–1234 годах в ее пределах возникает северо — западный «пригород», где находился «русский квартал» (Russiche dorp). Там разместилось подворье полоцких, смоленских, витебских купцов и церковь св. Николая.

Роль северогерманского купечества в Балтийской торговле на рубеже XII–XIII веков, в связи с начавшимся в это время покорением немцами Восточной Прибалтики, заметно возрастает. Тогда сфера их торговой деятельности расширилась, вышла за пределы острова Готланд и достигла северо — западных княжеств Руси. Немецкое купечество «сблизившееся» еще на острове Готланд с русскими, с жадностью стремилось завязать непосредственные торговые связи с Русью.

Сначала северогерманское купечество служило агрессивным целям немцев, способствуя продвижению их в восточные славянские земли — («Drang nach Osten»). Сотрудничая с «крестоносцами», во главе которых стоял их Орден, на первых порах защищавший «людей торговли», северогерманское купечество помогало немецкому вторжению в Прибалтику, в расчете на рынки завоеванных земель и на создание более благоприятной для себя позиции в торговле с Русью.

Правда, партнёрство между Орденом и северогерманскими купцами оказалось недолговечным, по всем известным причинам, связанным с разгромом немецких орденов. И как результат, уже в прошлом году северогерманское купечество образовало свой независимый от Ордена союз — объединение торговых центров: Висби, Готланда, Любека. Силы этого союза (Ганзы в эмбрионе) направленные на борьбу против тех, кто намеревался стеснять свободу немецкой торговли, я намеривалась использовать в собственных целях, слегка подстегнув вперёд историю.

Немцы хотя и лишились своих Прибалтийских земель, но не потеряли своего торгового интереса в России, скорее наоборот. Вот я и собирался организовать из купечества северогерманских городов некое подобие Ганзейского союза. Полностью копировать исторический опыт Ганзы было бы глупо, да и невозможно. Я намеривался придать новому немецкому торговому союзу такую специфику, которая сделала бы его всецело зависимым от России, а, следовательно, послушного ей. В конечном итоге укрепление торговых контактов между странами Балтийского бассейна должно сделать европейское купечество куда более миролюбивым, изменить его взгляды на необходимость завоевания русских земель, что может стать решительным препятствием осуществлению военно — клерикальных планов вынашиваемых в Ватикане и в среде отдельных католических правителей.

Пребывавшие в Киеве немецкие купцы расселись вдоль стола и с опаской поглядывали в мою сторону. Эти купцы были родом из разных городов Германии — Любека, Гамбурга, Штеттина. «Ганза» — союз торговых городов, предводительствуемый немцами ещё не сложился, и надеюсь уже никогда не появится, так как отдавать в руки немцев, за здорово живёшь, Балтийскую торговлю я не собирался.

Я взглянул на своего переводчика Якова, «Мол, готов к работе?», получив в ответ от него спокойный и уверенный взгляд, я сдёрнул шторку с «карты» Поволжья и Урала. Взгляды немцев устремились на мою «мазню». Из меня был тот ещё картограф — изобразил схематично моря, реки и горы с известными населёнными пунктами. Но в это время картография была ещё на примитивном уровне, поэтому моё творчество смотрелось на прилично высоком уровне. Тем более точность, соблюдение реальных пропорций географических объектов — опережали всё ныне известное. И собакоголовых людей не было …

— Господа купцы, рад вас приветствовать на Русской земле! — немцы, заслышав перевод повскакивали со своих мест и поклонились, что — то доброжелательно «гавкая» в ответ.

— В этой карте, в каждом сантиметре примерно 250 километров. — Толмач стал переводить названные мной единицы измерения, в понятные для немцев меры длинны.

— На карте показан Волжский путь из Балтийского (Варяжского) моря до южного Хвалынского (Каспийского) моря — чьи воды омывают Персию и страны Средней Азии, — глаза немцев стали буквально поедать карту, а я продолжил.

— Раньше мы не могли пользоваться этим путём, так как Волгу нам перегораживала Волжская Булгария, недавно разбитая монголами, а теперь, после учинённого Русью полного разгрома монголов, перешедшая под мою юрисдикцию.

— К чему я вам это всё говорю и показываю, спросите вы? — немцы на мой риторический вопрос никак не реагировали, а дисциплинированно молчали. — Я вам отвечу — чтобы организовать с вами сразу две торгово — промышленных компании, с разделом паёв 51 у меня и 49 у вас. Сразу предупреждаю, что не допущу с вашей стороны ни церковь, ни рыцарские ордена. Это предложение вас заинтересовало?

Послышалось частое немецкое «— Я! — Я!» не нуждающееся в переводе.

— Одна компания «Азиатская Русско — Немецкая Компания» («АРНК») будет расположена в дельте Волги и будет заниматься торговлей со странами Каспийского региона русскими и немецкими товарами. Для этой цели надо будет построить город в дельте. Вторая компания — «Уральская Русско — Немецкая Компания» («УРНК») будет осваивать ресурсы вот этих гор — я показал указкой на очертания Уральского хребта. Там много металлов, есть золото и серебро.

Я замолчал, немцы оживлённо загудели, переводчик даже не старался что — то перевести в этой разноголосице. Наконец, минут через пять установилась тишина, и один из немцев спросил по — русски.

— Государь, какие будут условия? Компанией в Генуе называют двустороннюю «комменду». Каковы будут доли внесения капитала? Будем ли мы вместе нести ответственность перед третьей стороной по договорам? Как будут делиться прибыли и затраты, по доле внесённого капитала? Могут ли посторонние лица внесением капитала становиться компаньонами? — немец засыпал меня вопросами.

— Как прибыль будет делиться, я думаю, вы догадались — 51 на 49. На Урале и в дельте Волги я вам предлагаю основать свои торговые поселения, наподобие немецкой ганзы (т. е. гильдии) в Висби, что на острове Готланд. Я не буду вмешиваться по пустякам в дела немецких ганз, отношения у нас будут такие же, как у германского императора Фридриха II с его имперскими городами, такими, например, как Любек. Этим немецким городкам будет даровано самоуправление, но с сохранением верховного суверенитета государя России. Этими городами будет управлять магистрат, во главе магистрата будет стоять бургомистр.

У немцев подобный опыт колонизации уже есть, и не малый, тот же Любек — бывший полабский Любич. За последнюю сотню лет в германских землях основано почти три сотни городов. Колонизируют и создают города немцы не только под короной германского императора, но и под властью иноземных правителей, чему пример Польша, Чехия, Венгрия.

К примеру та же Венгрия активно привлекает переселенцев из Германии, Франции, Фландрии, Италии, Польши, Чехии, степной зоны Северного Причерноморья (ясы, печенеги, половцы) и даже из Русских земель. Иммиграционная политика венгров весьма продуманная. Степняков они селят на границах для охраны перевалов. Германские переселенцы осваивают залежи металлов в Трансильвании. Переселенцы из итальянских земель действуют в торговле. Русских переселенцев можно встретить в самых разных сферах — королевское окружение, комесы, судьи, но более всего в «йобагионах» (военно — служилое сословие).

Поэтому исходящее от меня предложение — вполне в духе времени и не является чем — то фантастическим или очень неожиданным для немцев.

Я долго думал, как мне в дальнейшем выстраивать отношения с европейскими странами, прежде всего с Германией, и понял, что вместо того, чтобы с ними воевать, надо мирно запустить их в Россию. Но не абы кого, а прежде всего деловых людей — купцов, ремесленников, даже крестьян. Рыцари с их орденами и всевозможные паписты нам тут совершенно не нужны. И пускай они обустраивают здесь свой фатерлянд, обживают дикие, медвежьи углы, налаживают там производство и торговлю, а заодно принимают на себя удары орд степняков и туземцев. Раз вы так стремитесь к восточным богатствам — нате вам, пожалуйста! Торгуйте с азиатами, но под крышей русского государства. В итоге всем хорошо и все счастливы, разве, что кроме Фридриха II, папы Римского и великовельможной тусовки, так как от них подданные убывают, ослабляя их земли и одновременно усиливая Россию. Остаётся только продумать, как побыстрее и качественнее новых подданных ассимилировать. Опыт Российской империи и многих других стран показывает, что это вполне возможно.

А русским купцам пока за глаза хватит: внутрироссийская торговля нуждается в дальнейшем развитии, собственная Балтийская торговля, а в перспективе Северная и Черноморская. Архангельск воздвигнуть недолго, вопрос с Крымом я планирую решить уже этим летом. А затем дело за малым — построить судоверфь в Севастополе, заложить корабли и оснастить их пушками — и венецианцев с генуэзцами — как ветром сдует! Монголы ещё год — два точно не сунутся, а может, дай — то Бог, не на одно десятилетие я у них охотку отбил за Волгой появляться.

Мысленно отвлёкшись на мгновение, я вновь продолжил идеологическую «обработку» имперских купцов. Расписывал им красочные перспективы торговли, промышленного развития и обогащения Нижневолжской и Уральской немецких торгово — промышленных колоний, клятвенно обещая этому процессу всемирно содействовать. Купцы, как и следовало ожидать, согласились принять активное участие в совместной работе и в капитале формируемых компаний.

В конечном итоге немцы обязались снарядить четыре судна с экипажем в 200 человек. Они брали на себя все расходы по освоению дельты Волги и Урала, обещали в течение двух лет основать два поселения — крепости по 300 человек, а на Урал прислать из имперских земель два десятка горных мастеров, для обнаружения копий и рудных жил. Колонистам предоставлялись в собственность участки земли для строительства домов и занятия сельским хозяйством. Немцы освобождались от всех налогов и пошлин, кроме как уплаты в казну половины всех чистых доходов компаний. На Урале немцам разрешалось заниматься меховой торговлей с аборигенами, при условии, что 90 % доходов от меховой торговли будет ими вкладываться в развитие уральского горного дела.

Внедрение «НРП», и прежде всего статей ограничивающих рабовладение, на первых порах обернулось разорением для большинства южно — русских земельных феодалов. В соответствии с «НРП», лица православного исповедания не могли быть чей — то собственностью (рабами, холопами). «Теневое» рабство, в виде института «закупов», тоже было отменено. Должники, попавшие в кабалу, отрабатывали свой долг перед кредитором не посредством смены своего юридического статуса на «закупов», а приобретая новый статус «ограниченно свободных». Кроме того, долг, по постановлению суда, отрабатывался не напрямую у заимодателя, а у посторонних хозяйствующих субъектов, в том числе и в государственных организациях. Эти принудительные работы в обязательном порядке оплачивались, но с удержанием части зарплаты в пользу кредитора.

К тому же, по всей Южной Руси уже начали внедряться смоленские законы, по которым частные участки земли (вотчины) могли обрабатывать только лично свободные арендаторы, с запретом барщины. Арендаторы обрабатывают выделенные конкретно им участки и платят за это арендодателю не более половины получаемого урожая.

Крестьяне вервей и весей также становились частными собственниками участка, который они обрабатывают. Общинные земли упразднялись, вскоре останутся земли только частные и государственные. При этом крестьяне обязаны платить налог государству — 1/3 урожая — в натуральном или денежном выражении.

В ранее не тронутых, целинных землях Южной Руси также будет разрешаться брать участки для обработки земли в частную собственность с согласия уездных властей.

Эти законы вынуждали всю земельную аристократию или приобретать не православных рабов, или переходить на селе к капиталистическим отношениям — нанимать за отдельную плату батраков и/или сдавать свою землю в пользование частным арендаторам.

На Смоленской Руси этот процесс проистекал уже на протяжении трёх лет. На первых порах он был смягчён притоком огромного количества дармовых рабов из Прибалтийских земель. Но бесплатный рабский труд не оказался панацеей — быстро разобравшись, что к чему, прибалты без каких бы то ни было понуканий, целыми селениями стали креститься в православие. Процесс принял лавинообразный масштаб и уже к нынешнему году на Смоленской Руси бесплатный рабский труд фактически полностью исчез. Причём исчез он не только в исконно русских землях, но и чужеродные новые прибалтийские области стремительно переходили в православие. Надеюсь, что очень скоро подобные процессы повторяться и в мусульманской Булгарии.

Смоленские бояре были вынуждены на это как — то реагировать, компенсируя свои финансовые потери. К этому моменту в государстве уже сложились и развились выгодные альтернативы русскому бунту, бессмысленному и беспощадному. Помимо найма работников и сдачи земель в аренду появились и другие варианты.

Во — первых, в боярских вотчинах стали быстро развиваться промышленные отрасли, прежде всего перерабатывающие с/х сырьё (производство полотна, пеньки, масла, мукомольное производство и т. д.). Благо, что смоленская промышленность могла предложить сельхозпроизводителям самые современные машины и оборудование для этих целей, в том числе и по низкопроцентным кредитам.

Во — вторых, у «тружеников села» перед глазами был пример государственных земель, где не только утвердились многополье и плодосменная система, но и свою наглядную эффективность продемонстрировали хозяйства, работающие на базе коллективной собственности (совхозы). Совхозы, как это не смешно звучит, уже сейчас превратились в эффективные капиталистические предприятия, развивающие товарное, ориентированные на экспорт и продажу в городе торговые земледелие, огородничество, садоводство и, конечно же, животноводство.

В — третьих, многие из бояр вообще разрывали все свои связи с сельскохозяйственным производством, вкладывая свои капиталы в более доходные городскую промышленность и торговлю.

В — четвёртых, у них всегда оставался вариант перейти в хорошо оплачиваемую категорию служилых или ратных людей.

Поэтому патриархальному, всё ещё живущему по дедовским заветам и отсталым сельским технологиям боярству южно — русских княжеств, от внедрения в правоприменительную практику «НРП» сразу же сделалось плохо. От немедленного бунта спасло только то обстоятельство, что это самое боярство оказалось хорошо прореженным в недавних боях. К тому же альтернатив хозяйственного развития и вложения капиталов у южных бояр было заметно меньше, чем у их северных собратьев. Пока всё дело здесь ограничивалось переводом землепашцев на арендные отношения. Эти недавно присоединённые южные области, с точки зрения развития промышленности, торговли, кредита, спроса и предложения, естественной сейчас серьёзно отставали от северных областей. Да и сами бояре здесь были всё ещё несколько иного склада ума, поскольку жили в регионе, где ещё не началась «промышленная революция» со всеми её сопутствующими явлениями. Сложившаяся ситуация до боли напоминала Гражданскую войну в США между патриархальным, отсталым, рабовладельческим Югом и капиталистическим, промышленно развитым Севером. Нация вроде бы одна, но мировоззрения у людей несколько разные. Но у нас, слава Богу, не всё так запущено, как было у янки с конфедератами, через несколько лет ситуация должна выровняться.

Правовая, финансово — экономическая и денежная системы Смоленской Руси сами по себе, просто в виду своей прогрессивности, должны способствовать стремительному слиянию вновь присоединённых земель в единое политическое, правовое и экономическое пространство, что очень скоро нивелирует все наблюдаемые на данный момент местные различия.

Но самое главное, стал стремительно складываться всероссийский рынок, охватывающий более 1 млн. кв. км. коренной территории русских княжеств — областей, с 7–ми миллионным населением и 300 городов!

Централизованное государство с унифицированным законодательством и отменой внутренних таможен автоматически, всегда и везде мгновенно вызывает многократное усиление товарообмена между территориями. Это стимулирует не только их поступательное развитие, преодолевается прежняя экономическая замкнутость, происходит их слияние в по — настоящему всероссийский рынок.

К слову сказать, если мне не изменяет память, то в РИ подобные события начали происходить только в 16–17 вв., в условиях куда более отсталой, по сравнению с западными соседями, экономико — правовой базой. А сейчас же, у нас сложилась ситуация прямо противоположенная. Западу придётся закладывать «финты ушами» и «выделывать кренделя», насилуя своё общество и естественные процессы развития, только чтобы как — то компенсировать неимоверное военно — экономическое отставание от своего огромного восточного соседа по континенту. Удачи, в столь сложном деле, я им всё — таки ни словом, ни делом, желать не буду, пусть не рассчитывают!

Всё это, по большей части праздное времяпрепровождение в Киеве, продолжалось почти месяц. Войска отдыхали, а интендантские службы, наоборот, спешно готовились к походу в Крым. Помимо приёмов я ежедневно получал информацию из Галицкого княжества и Булгарии, ныне преобразованных в области, с губернаторами во главе. Пока что на западных и восточных рубежах всё оставалось относительно спокойно, тучи нигде не сгущались. Причин откладывать Крымский поход не было.

Для поднятия боевого духа войск и горожан, как было объявлено официально, а в основном для вразумления и предостережения съехавшихся ото всюду южно — русских бояр, был устроен грандиозный смотр войск совмещённый с парадом. Через весь Киев, парадным маршем, нога в ногу, чётко печатая шаг, прошли все находящиеся здесь корпуса. Замыкали шествие ратьеры и «крылатые телохранители» произведшие на обывателей не меньший фурор, чем многотысячные колонны пехотинцев, закованных в железо.

Вместе с высшим командным составом я стоял на импровизированной трибуне, отдавая честь проходящим мимо полкам под несмолкаемую какофонию, перекатывающуюся от полка к полку громкому «Слава!» и оглушающий грохот барабанов. Все киевляне и гости города, видевшие это небывалое доселе зрелище, остались весьма впечатлены. Забегая вперёд скажу, в моё отсутствие никаких волнений и уж тем более мятежей и в помине не было, ни в Киеве, ни в других вновь присоединённых княжествах и землях. Видать, этой весной хорошо проняло ранее совсем не отличавшееся спокойствием южно — русское боярство!

Глава 15

Прямо с парада войска грузились на галеры и дощаники, начинался Крымский поход. На несколько дней задержался в Переяславле — Южном. Встречали меня в этом порубежном городе, некогда аванпосте киевской земли, как самого дорогого гостя. Осмотрев крепостные укрепления Переяславля, я был очень рад, что этот город нам не пришлось штурмовать.

Переяславль с трёх сторон прикрывался реками Трубежем и Альтой, а с четвёртой, северной стороны — глубоким рвом. Валы городского детинца состояли из деревянных срубов, заполненных землёй, и были обложены с наружной стороны кирпичом — сырцом. Над валами высились крепкие деревянные «заборала». Две каменные церкви усиливали оборону детинца, являясь дополнительными опорными пунктами. О стены Переяславля не раз разбивались набеги кочевников. Достаточно сказать, что за полтора столетия (XII — первая половина XIII вв.) половцам ни разу не удалось преодолеть укрепления Переяславля. Конечно, для монголов укрепления Переяславля вовсе не были непреодолимым препятствием, но история уже пошла иным путём. Монголам было нанесено жесточайшее поражение, а русские земли, в коем — то веке, объединялись в единое централизованное государство.

Переяславльская крепость, занимающая важное стратегическое положение прямо на границе со степью была включена в программу «перевооружения крепостей», во вторую её очередь. Поэтому, на будущий год, она должна будет обзавестись крепостной артиллерией, что должно будет превратить Переяславль в неприступную твердыню. В текущем же году первоочередное внимание, в порядке приоритетности, будет уделяться новым приграничным Волжским крепостям, городам Галиции и Таврии — именно туда планируется направить все наши наличные запасы пушек и даже частично будут разоружены старые рубежи Смоленской Руси, в одночасье превратившиеся из порубежных во внутренние районы государства.

В Переяславле к ратьерам присоединились местные конные отряды, хорошо знакомые со степью и соответственно особенностями степной войны.

В Поросье (участок лесостепи, ограниченный с юга правым притоком Днепра — речкой Росью, с севера — Стугной.), где ещё Владимиром Мономахом был сформирован «заслон» кочевниками от кочевников, сейчас набирал обороты процесс переселения целого народа. Торки, печенеги, коуи, бастии и прочие берендеи, объединённые под общим собирательным названием «чёрные клобуки», снимались с обжитых мест целыми куренями (родами). Пленных черноклобуцких воинов, взятых в битве под Киевом, сразу после принесения ими присяги, я отпустил в родные края, с тем, чтобы они возглавили переселение своего народа в Приволжские степи. Их многочисленные вежи и городки стремительно пустели, несколько куреней уже успели переправиться на левый берег Днепра.

В неофициальную столицу клобуков, в город Торческ, я направил роту пехотинцев усиленную киевскими ополченцами. Хорошо обжитые степи Поросья, возделанные пахотные поля, мелкие вежи и городки — все эти ныне стремительно пустеющие благодатные места вскоре начнут заселяться переселенцами из русских земель. На площадях русских городов глашатаи уже зачитывали соответствующие агитационные грамоты о наборе охочих людей, желающих переселиться на юг Руси.

Турпеи и каепичи — те же клобуки, но населявшие переяслово — черниговское пограничье, принимавшие участие в недавно отгремевших боях на стороне Михаила, точно также должны были отправиться на восток. Туда же, вслед остальным, отправлялись и «дикие половцы» — состоящие из семей (аилов), вышедших из различных орд, не связанных друг с другом кровнородственными отношениями и обитавшие, главным образом, в черниговском пограничье.

Переселение клобуков снимало с повестки дня ещё одну проблему. Дело в том, что внутри разноэтничного черноклобуцкого союза в Поросье уже давно сложилась довольно напряженная обстановка. Ханы трех основных орд — торков, печенегов и берендеев — боролись за первенство в этом союзе. Каждая группа, при случае, всегда стремилась выступать самостоятельно. Киевского князя такая неустойчивость вполне устраивала, так как объединенные под властью одного, сильного хана, черные клобуки сразу стали бы для Руси реальной опасностью. Поэтому некоторую разрозненность князья не только допускали, но и поддерживали. Теперь все эти орды можно будет расселить на значительных расстояниях друг от друга, фактически исключив их всякое взаимодействие между собой, что сразу снимает потенциальную угрозу, которая может исходить при объединении в единое целое этих полукочевников.

Но главным является то обстоятельство, что к ныне возводимым бастионным земляным крепостям, добавится полоса приграничных городков — веж, а в пограничную службу будет рекрутировано несколько тысяч лёгких степных всадников. Всё вместе это станет существенным подспорьем, серьёзно усиливающим новый восточный рубеж Руси.

В середине июня, на Днепровских порогах, у знаменитого острова Хортица был оставлен весь речной флот, далее для личного состава «Центральной группы войск» началось пешее путешествие. Сухопутная группировка была усилена тысячей лёгких половецких конников. С места выгрузки войска по кратчайшей прямой двинулись к Крымскому полуострову, отсюда до перешейка, соединяющего Тавриду с материком оставалось не больше сотни километров.

Степи Дикого поля изнывали от поистине пустынного зноя. Весенние дожди уже прекратились, но заряженная ими буйная зелень топила в своих объятиях дозорные половецкие разъезды, их кони проваливались в пышное разнотравье чуть ли не по холку. От испарений постоянно образовывались миражи, удивляя своей ускользающей недосягаемостью непривычных к подобному зрелищу северо — русских воинов, рождённых среди совсем другого ландшафта — в дремучих, совсем не знойных лесах.

Миновав перешеек, уже в Крымских полупустынных степях войска стали по — настоящему страдать от обезвоживания. Форма покрывалась солёной белой коркой пота, а пехотинцы тяжело дыша, еле переставляли ноги, будучи уже в полуобморочном состоянии. Перевозимая в бочках прокипячённая Днепровская вода неумолимо заканчивалась. Пересекающие же наш путь овраги и балки Тавриды встречали русские рати потрескавшейся от засухи землёй. Только короткими ночами, под ослепительно ярким светом звёзд, наступало долгожданное облегчение.

Во время одной такой ночёвки до меня, наконец, дошло, что войскам надо начать двигаться ночью, а днём, растянув над головами палатки — отдыхать. Придумано — сделано! Уже следующей ночью войска, хотя и передвигались медленнее, но зато выглядели намного бодрее и свежее. Опять-таки, сократилось потребление воды, что было для нас критически важным. Теперь ночной треск кузнечиков разбавляли звуки труб и гулкий перестук барабанов. Утром, когда солнечные лучи начинали нещадно палить, войска останавливались, над головами пехотинцев тут же водружались тенты. С наступлением вечерних сумерек, под багровым солнечным закатом полки медленно оживали, втягиваясь в очередной ночной переход, освящаемый скупым светом месяца и звёзд.

Наконец, русские рати вышли к хорошо обжитым горным отрогам Тавриды. В Крыму сейчас не было серьёзных вооружённых сил, могущих нам противостоять. Местные войска, состоящие из византийцев, итальянцев, горных готов могли действовать исключительно от обороны, закрывшись в своих каменных крепостях. Половцы, ранее во множестве обитавшие в степных районах Крыма, оказались в массе своей выметены с территории полуострова «монгольской бурей», прошедшейся по причерноморским степям год назад. Оставшиеся на полуострове половцы или сохраняли по отношению к вторгнувшимся на полуостров русским войскам нейтралитет, или спешили присягнуть новому правителю объединённой, единой и неделимой Руси.

С 1204 года, с момента захвата крестоносцами Константинополя, греческие города и поселения Тавриды обрели независимость от Византии. Особый интерес, по причине наличия преимущественно славянского населения, представляли территории бывшего Тмутараканского княжества, вместе с городами Корчев в Крыму и Тмутаракань на Таманском полуострове. Это важный человеческий ресурс нам пригодится для последующей колонизации и русификации всего Крымского полуострова и сопредельных причерноморских территорий.

Княжество Феодоро с одноимённой столицей и преобладающим в нём греко — армянским населением рухнуло как карточный домик. В открытом бою многотысячное, но отвратительно плохо вооружённое и организованное войско было вдребезги разбито под стенами столицы. Наибольшие проблемы нам доставили местные лучники и арбалетчики. Чтобы избежать серьёзных потерь пришлось издали «распахивать» артиллерией позиции этих стрелков. Пленённые в бою армянские князья из династии Гаврасов, возглавлявшие это уничтоженное нами войско, были публично казнены.

Магистрат города Каламита сдался без боя…

По современным меркам хорошо укреплённый каменными стенами Херсонеский полис вместе с сильно поредевшим, из — за недавнего боя под Феодоро, гарнизоном сложил оружие только после показательного подрыва городских ворот, сразу выбросив «белый флаг» и начав переговоры о сдаче… Бывший греческий Херсонес, ныне русский Корсунь, вошёл в состав Крымской области России на стандартных условиях, получив аналогичные с прочими русскими городами единообразное и универсальное на всей территории государства законодательство, чётко определённые гражданские права и обязанности.

В Крымские горы были направлены подразделения 17–ой рати — 1–й Смоленский; 10–й Полоцкий; 24–й Борисовский — их целью были местные готы. Местные германцы уже не один десяток лет находились в вассальной зависимости от ныне «почившего в бозе» княжества Феодоро. Разгром союзных сил под Феодоро, где присутствовали и готские конные отряды, а также молниеносный штурм первых готских крепостей и замков — иссаров, окончательно остудил весь воинственный пыл горных немцев, вынуждая их без дальнейшего оказания сопротивления подчиниться новой силе неожиданно объявившейся в Тавриде. Вооружённые и облачённые в доспехи на византийский манер готы потянулись в наше войско, чтобы присягнуть новому русскому правителю и принять участие в дальнейшем походе. После крестоцеловальной присяги, в присутствии католических и православных иерархов, их владельческие права я подтверждал специальными письменными грамотами, и… большинство готов отправлял восвояси, обратно домой, в их горные замки. Собственных сил для окончательного покорения Крыма у меня было более чем достаточно и не хотелось вносить сумятицу, инкорпорируя новых членов в слаженный механизм «военной машины». При штабе оставил только готов — проводников, прекрасно знавших местность, да авторитетных вельмож.

Прибрежные города — Чембало, Каулита, Пуста, номинально входящие в «Капитанство Готия» мирно сдались подошедшим к этим городам отдельным русским полкам. В этих полках присутствовали видные представители готского нобилитета, одним своим присутствием убедивших всех сомневающихся горожан сложить оружие и не оказывать сопротивление.

Основные наши силы направились на восток Крымского полуострова к непокорной, полностью контролируемой венецианцами Сугдеи. Далее наш путь лежал к Боспорскому княжеству, расположенному на Керченском п — ве. В Сугдеи (Сурож, Судак) проживало около 20 тыс. населения. Заякоренные венецианские нефы не успели уйти в море, им преградили выход конные артиллеристы, по штату состоящие в авангардном отряде ратьеров. Греческие ополченцы в количестве пары тысяч вместе с корабельными командами вполне ожидаемо не рискнули ввязываться в открытой бой предпочли пересидеть опасность за городскими каменными стенами.

К обеду, к Сугдеи вышла основная часть наших пеших маршевых колонн. Надвратная городская башня сразу же, с первого попадания, занялась ярким, не тушимым пламенем — загорелись заранее приготовленные, специально предназначенные для наших войск чаны с кипящим маслом. Греки с венецианцами думали обрушить эти заготовки на головы вражеских войсковых колонн штурмующих ворота, но пострадали сами от своих же приготовлений.

Не успели ворота прогореть, как из их дымящего зева вынырнула многочисленная делегация местных жителей.

Кафа (бывшая Феодосия) — западный форпост Боспорского княжества, город, с примерно тридцатитысячным населением был взят в осаду с трёх сторон. Выход к морю, из — за отсутствия у нас флота невозможно было надёжно заблокировать.

— Государь! Штурмовать Кафу нашему войску получится только с севера — докладывал на ГВС греческий купец, давно уже завербованный нашей разведкой. — Каменная крепостная стена города проходит по основанию горы Тебе — оба, а горы Сугуб — оба и Аргемыш защищают Кафу с востока и запада.

— А с юга, что не так? — спросил Олекс, сам отлично зная ответ.

— Там море и неприступные скалы! Измором взять Кафу не получится. Венецианские корабли всегда смогут доставлять продовольствие в укрытую скалами бухту. Водопровод питающий город тоже перекрывать бесполезно, в каменных резервуарах хранится достаточно питьевой воды и наполняются они дождями.

— Государь, разреши мне сказать! — встал со своего места командир артиллерии Веринеев, я молча кивнул головой. — Я тут уже посмотрел. Городская бухта для кораблей не такая уж и безопасная. Наши осадные мортиры могут обстреливать бухту навесным огнём, а пушками мы можем проламывать северную стену города. Она у греков хоть и каменная, но слишком высокая и тонкая — такие стены плохо держат пушечный обстрел. Но я думаю, нам это и не пригодится! Достаточно будет сделать проходы через ров, выводящие к северным воротам, подтащить поближе осадные орудия и огнём прямой наводкой выломать ворота.

— Согласен с воеводой, — поднялся Малк. — Прежде чем начинать обстрел надо что — то со рвом решать! Так как с собой в поход достаточно штурмовых приспособ мы не взяли, то нам надо — или сколачивать переходные мостки через ров или засыпать его.

— Чтобы свои войска под стрелы и болты не подставлять, сгоним жителей окрестных сёл и всех делов! Пускай ров засыпают! — внёс предложение Злыдарь.

— Инженерным частям начать сколачивать переходные мостки через ров и штурмовые лестницы — на случай если придётся пробиваться через завалы. Малк! — обратился я к командиру 2–го корпуса. — Выдели войсковые части и сгони сюда всех окрестных пейзан, воспользуемся, как и предлагал Злыдарь, их помощью при засыпке рва! — подвёл я итог совещанию.

На следующий день, с полудня, на безопасном расстоянии от городских стен наши пехотинцы набивали мешки камнями и землёй, а греки, укрывшись выданными им щитами, сносили эту ношу к городским стенам и сбрасывали в ров. С крепостной стены их безжалостно расстреливали залпами луков и арбалетов, греки падали от ран, но дело своё делали. Деваться им было просто некуда, угодив между молотом и наковальней.

— Ночью напротив ворот выстроить ДОТ из мешков подтянуть туда осадные орудия! — распорядился я, обозревая вечером заложенный в нескольких местах ров.

Греки с итальянцами, похоже, уже знали о нашей тактике, потому как, только лишь обнаружив в отблесках факелов пушкарей, тянущим орудия к выложенному укреплению из мешков, как они очень быстро сорвались в атаку. Немилосердно скрепя опустился подвесной мост, из распахнувшихся ворот в отчаянную вылазку устремилась кафская конница. Три осадных пушки, установленных в ДОТе напротив ворот, куда и устремились всадники, были изначально, ещё до выхода на позицию заряжены картечью, рассчитанный как раз на такой случай. Залпы картечью проложили кровавые просеки в коннице противника находящейся на цепном мосту и у ворот. Но это не остановило кафскую конницу, упорно рвавшуюся к ДОТу. Позиции пушкарей со всех четырёх сторон были укрыты мешками с землёй, а сверху они были защищены мощной щитовой крышей. Окружившие ДОТ конники принялись растаскивать мешки, но продолжалось это безобразие не долго.

На выручку ДОТа на всех парах уже рвались наши ратьеры. Они размещались за лагерем и были в полном боевом облачении, в их задачи входило ночное патрулирование стены и отражение возможной вылазки противника. А из лагеря в это время спешно выходили поднятые по тревоги дежурные полки.

У ДОТа завязалась кровавая драка, ратьеры схлестнулись с кафской конницей, беспрестанно слышались пистолетные выстрелы. К тому же артиллерия ДОТа вела обстрел через бойницы, ни на минуту не прекращала обстреливать картечью мост с воротами, что всерьёз затрудняло подход подкрепления к прорвавшемся кафским конникам. Поэтому не мудрено, что вражеская вылазка захлебнулась в крови. А как только захлопнулись ворота за остатками уцелевшей конницы, так пушкари сразу перешли на стрельбу ядрами. И результат не заставил себя долго ждать — в утренних лучах солнца на месте ворот зиял провал.

При прорыве в город наших войск, кафский гарнизон вместе с ополчением — так называемой «коммунальной милицией», в отчаянии, попытались организовать уличные бои, забаррикадировав улицы всяким хламом. Но разлетавшиеся от артиллерийского огня в разные стороны завалы вместе с разорванными в клочья трупами соотечественников мигом подостудили горячие южные головы. Наспех возведённые баррикады стали второпях оставляться разбегающимися ополченцами.

Венецианские нефы, по счастью не успели, точнее не решились покинуть бухту, с испугом наблюдая поднятые ядрами брызги воды. С рассветом осадные мортиры принялись обрабатывать бухту своими чугунными ядрами. Нефы нам достались практически целыми и невредимыми. Обстрел специально вёлся не по пристани, а на некотором от неё удалении.

Подавив последние, разрозненные очаги сопротивления, часть войск была направлена на патрулирование улиц города, с целью пресечения беспорядков и грабежей. Отдельные подразделения отправились в городские дома местных нобилей и прежде всего богатых негоциантов. С ними предстояло провести переговоры. Полностью разрушать и серьёзно ущемлять местную торговлю пока не входило в мои планы. Единственное, что я намеривался абсолютно искоренить, так это была работорговля православными славянами, на другие народы и вероисповедания этот запрет пока не распространялся. Кроме того, следовало как — то очертить и установить новые правила взаимоотношений с венецианцами, возобновив с ними взаимовыгодные коммерческие отношения. Ведь создание собственного флота на Чёрном море займёт не один год, поэтому пока, как временная мера, почему бы не воспользоваться проверенными временем торгово — посредническими услугами итальянцев, если они, конечно, согласятся.

В будущем, я был намерен построить в Крыму верфи, выпускающие суда смешанного типа, нечто вроде парусно — гребных нефов. Эти трёхмачтовые парусные нефы будут оснащаться революционным, по нынешним временам, смешанным парусным такелажем. Прямой парус будет использоваться при попутных ветрах, косой — при боковых. По — прежнему, на борту судна будут присутствовать и вёсла с широкими лопастями. Для Чёрного моря суда подобного типа будут более чем достаточны. Много более сложные в управлении и в строительстве чисто парусные корабли, рассчитанные бороздить вдоль и поперёк Мировой океан, нам понадобятся ещё очень не скоро. Хотя, очень даже не исключаю, что парусные суда океанского типа в этой истории и вовсе не появятся, особенно если учитывать наши успехи в строительстве паросиловых котлов.

Понятное дело, что посвящать в свои грандиозные кораблестроительные планы пронырливых жителей Апеннин я никоим образом не намеривался. Флот на Чёрном море мне будет необходим не только для ведения торговли, но и для изъятия из цепких лап латинян Константинополя. В зависимости от внешнеполитической обстановки это дело я был намерен обстряпать самостоятельно или оказать посильную поддержку греческим осколкам некогда Византийской империи.

Например, в известной мне истории, вовремя подсуетившиеся генуэзцы, смогли полностью вытеснить венецианцев и по — сути монополизировать всю Черноморскую торговлю. Генуэзцы заключили договор с Михаилом Палеологом, помогли ему изгнать в 1261 году латинян — крестоносцев из Константинополя и восстановить Византийскую империю. Чем это не пример для подражания?

Но, сразу делать решительные шаги, порывая все связи с венецианцами, означает автоматически ещё более настраивать против себя и так излишне обозлённый на меня Ватикан. Существует реальная опасность организации против Руси Западноевропейского Крестового похода. Здесь и сейчас воевать против всеевропейской армии было бы явным перебором. Другое дело, помериться силой с объединённой Европой хотя бы через несколько лет… В связи с этими обстоятельствами я планировал пошагово, примерно в десятилетней перспективе, полностью вытеснить итальянцев из Черноморского водного бассейна, чтобы раз и навсегда покончить с грабившим Русь итальянским владычеством на Чёрном море.

Последние городами, абсолютно мирно взятые нами в этом походе, были некогда русские поселения — Корчев и Тмутаракань, переименованные нынешними владетелями Боспорского княжества в Боспор и Матрегу. Я вернул этим населённым пунктам, и по сей день всё ещё сохраняющим своё славянское население, более привычное для меня звучание — Керчь и Тамань.

Выступая на главных городских площадях этих городов, в отличии от прочих городских центров Тавриды, мои политработники могли обходиться без переводчиков на греческий, их и так здесь прекрасно понимали и принимали их экспрессивные эскапады бурными, радостными возгласами.

— Вся Таврида, со всеми её городами и сёлами отныне и во веки веков переходит под власть России, образуя в её составе Крымскую область, — напрягая голосовые связки, кричал в рупор смутно знакомый политработник на общегородском собрании. — Права и обязанности жителей области, в том числе их налогообложение, теперь будут целиком и полностью регламентироваться российским законодательством, НРП. Отдельные исключения в действующее законодательство, возможно, будут приняты во внешней торговле, в межгосударственных отношениях с Венецией и с купцами других иностранных государств, заключаемых на основе отдельных международных договоров Руси. С сего дня запрещается владение или купля — продажа православных рабов, все они подлежат немедленному, безвозмездному и безусловному освобождению. Желающие продолжить трудиться у своих бывших хозяев могут это сделать, но уже не в качестве рабов, а как вольнонаёмные рабочие, чей труд соответствующим образом оплачивается в соответствии с договорными обязательствами сторон. Свод законов Русского государства — НРП, вскоре, помимо русского языка, будет ограниченной партией отпечатан и на греческом для распространения среди грекоязычных жителей Крыма.

Собравшаяся на городской площади многотысячная толпа то слушала выступающих, буквально затаив дыхание, то начинала бурлить от избытка эмоций. Вся речь армейских ораторов параллельно дублировалась на греческий язык, для этой цели были привлечены местные толмачи.

В этот же день, среди более — менее образованных добровольцев, владеющих славянским языком, начали формироваться штаты областных и городских органов власти Крымской области. Полноформатный процесс врастания Крыма в ткань Русского государства был запущен.

На Таманский п — ов через Керченский пролив часть экспедиционных войск переправилась на конфискованных в Кафе венецианских торговых судах. Кроме того, в устье реки Кубани силами 5–й рати было начато строительство древо — земляной крепости Темрюк.

Когда русские войска устраивали лагерь в устье Дона нам, посредством гонцов, стали известны следующие новости. Во — первых, 7–му корпусу хватило сил не только для, по большей части, бескровного занятия всего Галицкого княжества, но и для дальнейшего продвижения на юг, вплоть до устья Дуная, с занятием всей Молдавии. Это был не самовольный захват земель, просто восстанавливалась историческая справедливость. Ведь все эти придунайско — приднестровские территории раньше входили в состав Руси и Галицкого княжества. Граница Руси с Венгрией, Валахией и Болгарией теперь, как и в лучшие времена, вплоть до 12 века, проходила по рекам Серет и Дунай. После окончательного закрепления на новых приращенных территориях корпусу Мечеслава ставилась задача охранять новую западную границу Руси от Калининграда на Балтике до Галаца (Галич Малый) на Дунае.

«ВГВ» сообщала о взятии крепости Дербент. Но, не смотря на этот успех, война на Северо — Кавказском направлении ещё продолжится. По — осени, должен будет стартовать следующий этап кампании. В начале сентябре «ЦГВ» и «ВГВ» совместными усилиями, действуя соответственно с запада и востока должны будут начать Северо — Кавказский поход — против остатков половцев и воинственных горских народов, главным образом аланов и черкесов.

Поэтому «ЦГВ», отрядив часть сил с целью блокирования полосы черноморского побережья в районе современных мне Сочи и Адлера, чтобы надёжно перекрыть проход на Северный Кавказ крепостью, которая бы защищала нас от вражеских вторжений с территории оккупированной монголами Грузии. А основная масса «ЦГВ» до начала осени останется здесь, на берегах рек Дона и Кубани. Я же планировал через земли Новгород — Северского и Черниговского княжеств вернуться в Смоленск, чтобы ускорить обеспечения двух этих войсковых группировок всеми необходимыми припасами и вооружениями.

На Дону и по берегам Азовского моря жили многочисленные славянские поселенцы, так называемые «бродники», прототип позднейшего казачества. Они были людьми воинственными, не одно десятилетие враждовавшие с Черниговскими князьями, боярами, лукоморскими половцами и северо — кавказскими народами.

В прошлом году бродники, как и все прочие жители степей, подверглись монгольскому нашествию… С монголами бродники вынужденно поддерживали даннические отношения ещё со времён Калки, поэтому катастрофой новое нашествие монголов для бродников не стало, в отличие от тех же половцев.

Эти вольные землепашцы, охотники, торговцы, охранники купеческих караванов, рыбаки и, будем честны, разбойники вовсе и не думали оказывать сопротивление нашим войскам и конным дозорам, подступающим к их укреплённым сёлам. Люди, жившие на этих скромных островках осёдлости и земледелия на общем фоне дикой, кочевой степи, сами выходили навстречу русским ратям, встречая их хлебом — солью.

По моей инициативе, поддержанной решением местного вече — круга, во главе со своими старшинами бродники образовали всеми своими многочисленными укреплёнными посёлками и прочими селищами Сурожско(Азово) — Донскую область с областным центром — Ростовом — на — Дону. Областная столица, во многом спонтанно, возникла на месте разбитого хорошо укреплённого общевойскового лагеря. Жить в едином Русском государстве по весьма прогрессивным и демократическим нормам НРП, предусматривающей, среди прочего, частную собственность на землю и запрет рабства православного населения, бродникам показалось весьма заманчиво. Тем более что иной альтернативы бродники не имели, и они это обстоятельство прекрасно осознавали. Даже при всём на то желании, совсем не в их силах было бы пробовать как — то тягаться с новыми победоносными русскими войсками, ещё не знавших горечи поражений.

Глава 16

Как там Пётр Первый говорил … «все флаги будут в гости к нам». Нечто подобное наблюдалось в августе и в моей столице. Здесь меня не терпеливо поджидали, начинающие прибывать ещё с конца весны, дипломатические миссии и посольства буквально со всей Европы — из Никейской империи, Германии, Венеции, Генуи, Венгрии, даже из далёких Франции, Англии и Испании, про всякую мелочь вроде Дании и Польских княжеств я даже не вспоминаю. Поселились посольства на специально выделенных для их купцов торговых подворьях. Посещать промышленный правобережный район Смоленска, Гнёздово и места других производств вроде города Зароя и Дорогобужа, им категорически воспрещалось. И все эти иностранные гости хотели завязать с Россией торговлю, в первую очередь пушками, ружьями и порохом. Дошли до них сведения о моих военных успехах, прежде всего о разгроме «непобедимых» монголов, вот они всем скопом и рванули в Смоленск. И эти военные триумфы, большинство из них по своему скудоумию, приписывали, прежде всего, не новой военной организации войск, а широкомасштабным применением огнестрельного оружия. Частично они, конечно, правы. О шимозе они ничего не знают, а без неё мне пришлось бы ох как туго, и потери мы понесли бы на порядок выше. Но, самое главное, при старой организации войск, если бы я воевал, используя лишь дружины, да необученное пешее ополчение, то нас спасла бы, разве, что атомная бомба. Но об этом совсем не просвещённые европейцы не знали и не догадывались.

Подумав немного, я решил продать им старые, порядком расстрелянные пушки и фитильные ружья. Всё равно, по данным разведки, европейцы уже занялись опытами по их производству, особого успеха в их производстве добилась Флоренция.

Всучить этим болваном пушки — это всё равно, что обезьяне дать в руки гранату. Новую тактику они сразу же не родят, хорошо, если через пару лет, набив кровавых шишек, они научатся грамотно использовать в бою артиллерию и стрелков. А полыхнёт, в Европе, я думаю сразу, как только их корабли достигнут родных гаваней. Даже сейчас между германцами и итальянцами, на севере Апеннин идёт вялотекущая война, огнестрельное оружие мигом поддаст огоньку этому конфликту. Думаю лезть сразу в Россию, на родину современного огнестрельного оружия, они ещё долго не решаться. Тем паче имея печальный прибалтийский опыт, питать излишне оптимистические иллюзии никто не станет. Ведь они понимают, что с того времени русская армия количественно и качественно усилилась. Для европейцев куда выгоднее и с большими шансами на успех будет продолжить Ближневосточные «крестовые походы».

Сейчас самое лучшее время избавиться от собственного старья по бешеным деньгам, а уж как раскошелить европейцев на полную катушку я уже придумал. Через седмицу, собрав весь устаревший артиллерийский парк и фитильные пищали, я устроил открытый аукцион. Мотивировав это действо тем, что пушек не так много и я не хочу никого обижать, поэтому, у кого наличности хватит — тот и купит.

2/3 всего оружия выкупили венецианцы с генуэзцами. Итальянцы «костьми ложились», чтобы не допустить попадание оружия в руки имперцев, но и их финансы были не безграничны. Тем более что на торги я выставил не всё оружие сразу, а продавал его мелкими партиями, поэтому сумели затариться все участники аукциона. Особенный ажиотаж вызвала тяжёлая осадная артиллерия, выставленная на второй день торгов. В первый день распродали все пищали.

— Эти осадные пушки способны брать города! Они в пыль разносят даже каменные крепостные стены! — в лучших традициях конферансье я сам вызвался рекламировать этот эксклюзивный товар, говоря живо, интересно с выражением. Пару пушек шустро вывезли на мостовую площадь упряжки с лошадьми. — Они не очень тяжёлые, их можно перемещать по полям. Имея эти пушки — ты уже победитель! Ни одни стены не спасут и не укроют врага!

Между загипнотизированными услышанным итальянцами и немцами чуть не вспыхнула потасовка, они готовы были снять с себя последние штаны. Венецианцы с генуэзцами были готовы всей страной залезть в долг и десяток лет выплачивать мне взятый кредит. От итальянцев не отставали немцы с французами. Но обставил всех нунций папы Римского, до этого пошептавшись о чём-то с тамплиером. Нунций, без залезания в долг, предложил выкупить этот лот, обещая успеть доставить деньги до конца года. Не знаю уж кому он, потом передаст эти пушки, но чувствую, немцам придётся жарко. Это понимали и имперцы. И когда я, к удивлению нунция и всех прочих выставил ещё один лот с осадной артиллерией, то в него «смертной хваткой» вцепились испуганные усилением итальянцев немцы, наплевав на всё, обещая мне те же условия приобретения, что и Рим. Я согласился, поскольку именно этого и добивался, не желая излишне усиливать какую — то одну сторону.

А потом лоты с тяжёлыми и лёгкими полевые орудия, к лютой зависти «обанкроченных» имперцев и престола Св. Петра раскупали, как горячие пирожки, французы, византийцы, венгры и прочие англичане.

Этот аттракцион невиданной щедрости обогатил меня тоннами золота и серебра. Главное, чтобы теперь жадность европейцев не застила им глаза и не заставила их развернуть приобретённые пушки против продавца. Теоретические шансы на такой поворот дела сохраняются. Европейцы могут махнуть на все предостережения рукой и буром попереть на Россию, чтобы вернуть своё добро, растраченное на покупки военных «игрушек». Но я всё же надеюсь, что здравый смысл восторжествует и убережёт их от этого опрометчивого шага. Мусульманские страны Ближнего Востока участие в торгах не принимали, кубышки их оставались по — прежнему полными…

Кроме того, европейцы должны понимать, что я не стал бы продавать последнее, оставаясь ни с чем, со сверкающим позолотой голым задом. Тем более о моём неординарном складе ума уже не только по Руси ходили легенды. В любом случае, если они даже сюда попробуют сунуться — то им ничего не светит, и полетят от них «клочки по закоулочкам». Объединённой Руси, совершившей к тому же качественный технологический прорыв во многих областях, Европа уже не представляла собой смертельной опасности. Вот если европейцы подтянутся вслед за нами, тогда уже будет другой разговор, но без применения промышленного шпионажа это займёт у них десятилетия. Причём один лишь упорный труд им не поможет, нужны прогрессивные изменения в самом обществе, а они по мановению волшебной палочки, не совершаются. Для этого нужна титаническая воля и непререкаемое лидерство, исходящее из всеми признанного общеевропейского центра. Рим очень условно подходил на эту роль. Европа, чтобы догнать Россию нуждалась в Реформации, в широком смысле этого слова. С трудом верилось, что Рим может стать таким центром, урезая и перераспределяя собственные доходы и привилегии. Но это не мои проблемы, и не мне их решать.

Мы также договорились и по продажам пороха. Европейцы совсем не умели его изготавливать, у их мастеров получался каждый раз дрянной продукт, с неопределёнными свойствами, сделанный тяп — ляп, как Бог на душу положит. Стрелять из такой каши было куда опаснее для самих пушкарей, чем для врага. Здесь будет применена следующая схема: европейцы поставляют в Россию селитру и бесплатно забирают половину пороха, что будет изготовлен из поставленной селитры.

Выпроводив из столицы европейских гостей, начал принимать губернаторов. Особенно меня интересовал губернатор Невской области, включающую в себя карельские, финские, ладожские, онежские уезды, со столицей в строящемся Невграде. Вместе с ним прибыли управляющие местных заводов. Также на совет я пригласил главного государственного строителя Авдия и представителя купечества — выборного управляющего «Варяжского Торгового Товарищества» Давыда Андреевича.

— На Заячьем острове, в месте где Нева разделяется на два рукава, построили шестиугольную дерево — земляную крепость бастионного типа. В бастионах разместили пушки — шесть штук, перемещая их, можно вести и фронтальный и фланкирующий огонь, теперь без нашего дозволения никто вверх по Неве подняться не сможет. — С гордостью в голосе говорил губернатор Невской области Лазарь Бориславич, под согласные кивки головой купца из «ВТТ».

Здесь, сразу стоит кое — что пояснить касательно ВТТ. В Смоленске постепенно развивалось страховое дело. Я прекрасно осознавал, что если непосредственное хозяйственное значение этого института носило ограниченный характер, то в качестве вспомогательной отрасли страхование имело неоценимое значение, прежде всего для сухопутной торговли и судоходства. Первое время эта опция была не востребована, многие купцы предпочитали по — старинке нести риск самостоятельно, надеясь в случае ЧП на помощь своих купеческих организаций, вроде «Новгородского ста» и других «складничеств». К тому же, у нас было совсем не развито весьма перспективное направление для страхования — морское судоходство. Однако прошлой весной несколько смоленских купцов, активно занимающихся речной торговлей, выдвинули и представили мне на рассмотрение план по организации страхового общества. Я всецело одобрил эту инициативу. Дополнительно эти купцы в Балтийском регионе получили определённые монопольные торговые права. Так, с активным привлечением других иногородних русских купцов и появилось на свет ВТТ.

Я встал и с чувством пожал губернатору и управляющему ВТТ руки, похлопал их по плечам.

— Молодцы, хвалю! Но древо — земляные укрепления — это временная мера, надо всё это хозяйство усиливать кирпичом и камнем.

— Государь, — вмешался управляющий «ВТТ». — Рядом с крепостью мы выстроили окольный город и уже начали кирпичное производство, постепенно Невскую крепость обложим кирпичом, а в основание крепости камни гранитные вмуруем, их в тех местах вдоволь.

— Я к чему это говорю, — обвёл присутствующих взглядом, — шведы с немцами очень недовольны тем, что мы отняли у них Прибалтийские земли. В прошлом году, сразу после взятия Новгорода, мы за зиму разгромили немцев ордена Меченосцев, датчан и шведов, заняв всю Ливонию и Финляндию и все литовские земли по правому берегу Немана. А в ответ — тишина …

— Пушек твоих боятся, государь, — уверенно заявил губернатор Невской области. — Шведы ещё этой весной попытались мимо Невской крепости без спросу проплыть на трёх ладьях. Мы начали по ним из пушек палить, ядрами да картечью, одну лодку утопили, а две другие, посечённые картечью, вспять уплыли.

— Наши купцы из «ВТТ» через свои связи кое — что выяснили, государь, — вмешался управляющий. — Изгнанный в том году твоими войсками из Або шведский епископ поднял бучу во всём Шведском королевстве. Он уже успел подчинить Шведскую церковь, превратив её в одну из провинций Римской. В августе этого года провели церковный собор в Шеннинге, на нём присутствовал папский легат Вильгельм да Сабини. Рим благословил и одобрил «крестовые походы» на восток против финнов, эстов и русских язычников. Поэтому свейский король Эрик XI Эрикссон сейчас начал засылать для разведки свейских рыцарей и ладьи к нашим границам.

— А Фридрих II, император Священной Римской империи германской нации, мстить за Ордена Меченосцев и Тевтонов не будет? В Германских землях, примерно 12 000 рыцарей, если и они ещё навалятся на нас, то нам придётся туго, — обратился к здесь присутствующему главе СВР.

— Вряд ли, государь, не до того ему сейчас — Невзор Обарнич, отрицательно замотал головой. — Эти Ордена были, как не крути, в первую очередь католическими, а уже во — вторую немецкими. Папа Римский Григорий IX не первый год враждует с Фридрихом II, он даже проклял императора, предав его анафеме! Да и не так давно тех же тевтонов без каких — либо последствий изгнали из Венгерских земель.

— И рыцари эти немецкие состоят в личных войсках лордов, а у императора со многими его лордами тоже не всё гладко, — добавил Давыд Андреевич, хорошо осведомлённый творящимися в Европе делами.

— А 10 000 всадников сарацин на службе у императора не хотел? — зло ощерился Невзор Обарнич.

— Откуда у него такая напасть? — присвистнул удивлённо Давыд Андреевич. — Для чего они ему?

— Знамо откуда, — самодовольно заявил главный разведчик. — Мусульман папа испугать отлучением от церкви не может, потому император и начал нанимать к себе сарацин на службу, в личную охрану. 16 лет назад Фридрих II основал поселение сарацин около италийского города Люцеры. За это римский папа немецкого императора даже стал шутливо именовать «султаном Люцеры».

— Я гляжу, ты Невзор Обарнич, хорошо осведомлён о делах, творящихся в Священной Римской империи! Вот и расскажи нам о прошлогоднем итальянском походе Фридриха II.

— Ведомо мне государь, что 27 ноября 1237 г. состоялось сражение под Картеновой между имперскими войсками и Лигой Ломбардии. С обоих сторон участвовало по 10 тыс. воинов. Для прорыва рядов ломбардцев Фридрих II ввёл в бой своих лучников — сарацинов. Ломбардцы заперлись в лагере, а ночью стали целыми отрядами тайно его покидать, бросив обоз. На рассвете Фридрих II бросился в погоню, убив и пленив некоторую часть миланцев. В итоге, сражение так толком ничего и не решило, борьба продолжается.

— Спасибо, боярин, эти сведения очень важны! Передай мои благодарности тем купцам, кто эти данные раздобыл, — затем я обратился к дежурному телохранителю. — Прикажи вестовым найти воевод, пускай ко мне на ужин придут, дело к ним есть!

Перечисленные главой СВР немецкие силы, втянутые в войны на Апеннинах меня не очень впечатлили, но посоветоваться по этому поводу с некоторыми географически доступными мне сейчас воеводами всё же стоило.

Дождавшись ухода телохранителя, я продолжил опрос присутствующих.

— Какие крепостицы успели заложить в финских уездах? — спросил у губернатора Невской области.

— Поставили деревянные остроги, по проектам, данных нам строительной службой Авдия. Хоть пушек в них и нет, зато есть в каждом остроге отделение стрельцов с пищалями, а всего, в каждом остроге — размещено от взвода до роты войск.

— И какие у этих острогов характеристики?

— У каждого острога четыре башни и стены тыновые со рвом.

— Хлипковатые они у тебя … — с сомнением покачал я головой.

— Дай только время государь! Всё — таки ратники остроги строили сами с привлечением чухонцев. А вот как мастера с постройки Невской крепости начнут высвобождаться, то мы их перебросим по острогам. И за год — два все остроги перестроим в хорошие крепостицы, на вроде тех, что в Литве твоими мастерами строятся.

— Ладно! — великодушно я махнул рукой. — На безрыбье — и рак рыба! Где поставили остроги? — спросил я.

— Всех чухонцев, что состояли у Новгорода, я продолжаю использовать в качестве ополченцев. Они нас, кстати, и о приближении шведских лодок предупредили, оттого мы в Невской крепости вовремя успели изготовиться и побить свеев. На всех важных путях — водных и сухопутных я поставил постоянные заставы, которые связаны с острогами, и в случае появления нежданных гостей — тут же сообщают нам.

— Ага, пограничные заставы, значит, организовали. Молодец Лазарь Бориславич! Но давай поближе к теме разговора.

— Начнём государь с того, что в бывшем шведском Або уже готовую крепостицу мы к рукам прибрали. Там же, кстати говоря, находилась епископальная шведская церковь — её мы передали Новгородскому архиепископу, православные священники туда уже переехали и принялись обращать чухонцев в истинную православную веру.

— Об этом мне от архиепископа известно, — сказал я.

— На острове Котлин купцы «ВТТ» поставили острог со складами из бревенчатого тына, 4 башен и рва. Гарнизон мы составили из своих людей, да воевода выделил пехотный взвод. Под стенами острога построили ещё и купеческую морскую пристань. — Влез в рассказ Невского губернатора управляющий. — Здесь мы будем перегружать товары с лёгких речных судов на крупные морские. Путь до Невграда изобилует отмелями и порогами, не всякий кормчий сможет провести до города судно. Остров Котлин — лучшее место для стоянки морских судов, устье Невы для этого дела плохо подходит, — заверил меня купец, впрочем, я об этом и сам знал.

— Губернатор, — обратился я к Лазарю Бориславичу, с недовольством зыркающего на купца. — На Котлине надо будет построить бастионную крепость, не хуже Невской. Как только вы её выстроите, то я сразу усилю её пушками. Котлин должен стать хорошо защищёнными морскими воротами России.

— А кто её строить будет, купцы? — с надеждой в голосе спросил губернатор.

— Спасибо купцам, что хоть острог поставили, а крепость должны мастера своего дела строить. Половину строителей возьмёшь с Невской крепости, а вторую половину, обеспечит Авдий!

— Слушаюсь государь! — покорно согласился начальник строительной службы. — Но смогу отправить только подмастерьев с учениками, остальные мастера заняты на недавно присоединённых землях.

— Дарёному коню в зубы не смотрят, отдашь на север кого сможешь, — подвёл я итог и снова переключился на Невского губернатора.

— Так, про крепость в Або, и острог на Котлине я услышал, где ещё остроги поставили?

Видя моё нетерпение, Лазарь Бориславич быстро перечислил остроги.

— В Выборге, Гельсинке (Хельсинки), Бьернеборге (по — местному Пори), Васе, Улеаборге (по — местному Оулу) и на севере в устье реки Кеми. Внутри финской волости ещё два — в Таммерсфорсе (по — местному Тампере), Нейшлоте и Каяни — там поблизости «карандашный камень» добывают.

— Ясно! Что там с Невской судостроительной верфью? — обратил своё внимание на ёрзающего в нетерпении управляющего «ВТТ».

— Верфь с лесопилкой на «воздушном двигателе» построили, государь, — важно заявил Давыд Андреевич. — По весне следующего года первые корабли на воду спустим. Будут ли поставлены на них пушки? — видя моё неопределённое молчание, он продолжил. — Помнится ты государь, обещался помочь нам защититься от морских разбойников …

— А то ты не знаешь, — негодующе накинулся на управляющего «ВТТ» наместник Невской области, — что зимой на Руси творилось! А ты, продажная душа, пушки на свои кораблики просишь! Не до того ныне! Спасибо, что хоть есть чем шведа приветить, но запомни, на твои морские деревяшки свои крепостные орудия я ставить не позволю! Шведы, немцы, датчане на нас удила закусили — обязательно рано или поздно придут должок забрать! А вы, с вашим торгашным товариществом, когда шведы ко мне за ответом, возможно уже на следующее лето явятся, хотите меня с голой жопой оставить?! Пушки не отдам! — решительно заявил Лазарь Бориславич купцу. Видать это у них уже не первый разговор на эту тему. Слушая гневную отповедь губернатора, я лишь слегка улыбался.

— Не тебе, Лазарь Бориславич, о том судить, то дело государево! — взъярился в ответ купец. — Кому обещанные пушки давать, а кому кукиш показать!

— Ах ты … — губернатор начал приподниматься, с явным намерением схватить за грудки купца.

— Отставить! Все замолкли и слушаем, — взгляды всех присутствующих скрестились на мне. — Во-первых, кроме Котлина, за зиму найдите в устье Невы, вблизи окольного города подходящее место и постройте пристань для купеческих судов, корчмы для отдыха экипажей, обустройте торг, где можно было бы продавать и покупать товары русские и заморские. Покупать и продавать товары у иностранцев и у русских купцов в Невской области может, как и было уговорено, лишь «ВТТ», либо другие какие купцы, но с согласия товарищества.

— Спасибо государь, что слово своё держишь! — вскочил и согнулся в поклоне купец.

— Но нам, я имею в виду и «ВТТ» и государству, которое будет получать с товарищества налоги, намного выгоднее будет самим возить русские товары, на своих же кораблях, в заморские земли, оттого мы верфь и строим.

— Истину, государь, глаголешь! — поддакнул купец.

— Поэтому торговые корабли «ВТТ» будут ходить в немецкие земли не по одному, а сразу по несколько штук, под охранной военного, государственного корабля. Назовём такие морские хождения конвоями. В первое время, я думаю, будет достаточно одного военного корабля, а со временем их число можно увеличить.

— Правильно ли я понимаю, государь, на военном корабле будут пушки? — сообразил купец.

— Всё верно. И пушки, и арбалетчики. Поэтому с «ВТТ» — строительство военного корабля и подготовка моряков. С меня — пушки и арбалеты.

— Мы согласны, государь! — с нескрываемой радостью в голосе заявил купец.

— Ещё бы вы не согласились, — недовольно буркнул губернатор. Услышав его слова, я добавил.

— Но военный корабль будет подчиняться не «ВТТ», а напрямую губернатору, как главному воеводе Невской области. — Купец заметно скис, а Лазарь Бориславич с воодушевлением расправил плечи. А я продолжил развивать свою мысль. — И военный корабль может использоваться губернатором не только для конвоя торговых судов, но и для охраны побережья, обстрела берега, если на нём высадится противник. А также для перевозки своих войск с целью высадки десанта, для уничтожения вражеских флотилий. — Лазарь Бориславич от этих слов, вызвавших прилив энтузиазма, раздувался во все стороны, как воздушный шарик.

— Спасибо государь! — теперь уже вскочил губернатор и низко поклонился. — С таким кораблём у меня шведы и прочая немчура будут, как мыши за веником тихо сидеть!

— Государь! — взмолился купец, — губернатору только дай волю, и мы этого корабля у него не допросимся.

— Положим Лазарю Бориславичу содержание, скажем, в 1 % от конвойной торговли «ВТТ», — и взглянул на удивлённое неожиданным подарком лицо губернатора, продолжил, — тогда, я думаю, особых препятствий для конвоев он чинить вам не будет. Верно, я говорю, Лазарь Бориславич?

— Да я бы и так не препятствовал, — ответил смутившийся губернатор. — Но благодарю тебя, государь, за награду! — и он уже в очередной раз за сегодняшний день низко согнул спину.

— Но имей в виду, Лазарь Бориславич, — я резко изменил свой благодушно — елейный тон, на предельно холодный и жёсткий. — Я тебя в тех краях поставил не за торговлей наблюдать и не считать с неё барыши, а в первую очередь надзирать за безопасностью моих земель и заводов, строить военные укрепления, подготавливать по мере сил призывников из туземцев, направляя их в центральные области, устранять внешнюю угрозу военным путём. За всё вышеперечисленное ты отвечаешь своей головой!

— Не подведу государь! — так и не успевший сесть за стол губернатор, опять низко склонился. — Обо всех твоих заданиях я помню и днём и ночью.

— Хорошо, Лазарь Бориславич, не теряй от звона монет бдительность! — погрозил я ему для профилактики пальцем. — Кстати, как там наше строительство приняли местные даннические племена — водь, ижора и корелы? Происшествий с их участием не случалось.

— С ними — нет, — с готовностью вновь вступил в разговор губернатор, желая лишний раз продемонстрировать свою компетентность, — за помощь в строительстве мы им платим железными и чугунными изделиями. А вот финское племя емь, хоть мы его ещё и данью не обложили толком, а уже напало на наш обоз, шедшей в один из острожный городков на берегу Ботнического залива. Пехотный взвод, сопровождавший обоз сумел отбиться от них, но с потерями. Надо, государь, финские племена — и емь, и сумь данникам делать, мы в тех землях достаточно укрепились и силы для этого есть.

— Хорошо, — согласился я, — подведёшь эти племена под мою руку, но над ними сильно не измывайся, дань положишь им не больше той, что платят те же корелы, ижорцы. И желательно, со всеми этими чухонскими племенами, как — то решить вопрос, чтобы они нам дань платили не мехами, а молодыми, здоровыми парнями, или ещё каким способом распространить на них призыв в войска. При этом действуя не насильно и не обостряя с ними отношения.

— Тут и думать нечего, — вмешался управляющий «ВТТ», — положить чухонцам урок и забрать из их общин каждого третьего, можно по жребию, здорового мужика. А взамен отменить с этих общин все меховые дани.

— А не взбунтуют? — с сомнением спросил я купца.

— Взбунтуют — усмирим, — управляющий флегматично пожал плечами. — Тогда вообще без мужиков останутся.

Но тут, сразу все разом, подали голоса управляющие моих металлургических заводов, сидевшие до этого момента молча, затаив дыхание слушающие наш разговор.

— Чухонцы, за малую плату, и руду нам копают и на стройках работают, и продовольствие поставляют. Русских в тех местах, кроме привезённого с собой мастерового люда, почитай, что и нет. Кто будет всю заготовительную и черновую работу делать, если вы их там всех перебьёте или они куда подальше от нас откочуют? — дополняя слова друг друга, возмутились заводские управляющие.

— И я того же мнения, — согласился я с заводчиками, — призывать местных на службу нужно, но аккуратно, без бунтов.

— Желающие служить в твоих государь войсках среди чухонцев находятся, но не так много, как того бы хотелось. Чтобы людей больше шло служить надо или довольствие поднимать или оставлять их служить на месте, не отправляя в центральные области, и тогда со временем, в Невской области, русские части можно будет заменить на местных призывников.

— Этот вариант Лазарь Бориславич оставим как запасной, пока же изыскивайте какие другие способы призыва, но не вызывающие бунта.

— Будем стараться государь! — закивал головой губернатор.

— Хорошо, теперь я хочу заводчиков Невской области послушать, как у них идут дела, — и вперив взгляд в управляющего «ОМЗ» — «Онегазаводского металлургического завода» Григория Вышатовича.

— Государь! — встал и поклонился управляющий.

— Докладывай сидя.

Григорий Вышатович занял привычное место за столом.

— «ОМЗ» по производству чугуна, железа и стали по итогам этого, 1238 года, уверенно обойдёт «СМЗ». А в следующем году обойдём смолян по производству доспехов, холодного и огнестрельного оружия — присланные из Смоленска мастера — оружейники уже с лета этого года наладили поточные производства.

— Молодцы! — похвалил я управляющего «ОМЗ» — Качество вашей продукции соответствует смоленской?

— Государь, даже лучше! В Западной и частично в центральной карельской волости прибрежные озёрные рудные пласты, содержат, как мы их называем, «дробовую» и «гороховую» руды состоящие на 2/3 из железа, а серу мы в них вообще не выявили. Качество получаемого металла — превосходит смоленский. Но опасность подстерегает в том, что с такими чистыми железными рудами соседствуют их противоположности — серные колчеданы (Ведлозеро, Сегозеро), на 1/3 и больше состоящие из серы. Когда у местных карел закупаем руды, то смотрим в оба, чтобы хорошую руду не смешать с серным железом. Поэтому и серы мы выплавляем больше, чем в Смоленске.

— На северо — западе, возле горы Костомукши нашли руду?

— Нашли государь! Здорово компас в сим деле подсобил, чем ближе приближались, тем сильнее стрелка от севера отклонялась. Руда там — отменная, только далековато её возить до Онегазаводска.

— Ничего страшного. Это вам задел на будущее. У вас ещё полно руды в шаговой доступности.

— Истинно так, государь! — согласился с моими словами управляющий.

Только «Онегазаводском» моё производство не ограничивалось, на реке Вичке при губе Онежского озера, возник медеплавильный завод, получивший от меня привычное для себя название Медвежьегорск.

— По итогам этого года, пока добыча ведётся на поверхности, мы должны добыть почти 50 тыс. пудов медной руды. Вся добытая руда переплавляется в медеплавильных печах. Рудокопами у нас работают местные корелы, трудятся хорошо, ведут себя мирно. — Закончил доклад управляющий «ММЗ» — «Медвежьегорского медеплавильного завода».

— На севере Выгозера медную руду нашли?

— Так точно государь! И даже заложили в том месте Воицкий рудник, но пока не разрабатываем.

— И не надо! Вам пока выше крыши уже разрабатываемых жил хватит.

— Какая ситуация в Ладогорске, — обратился я к управляющему «ЛЗЦМ» — «Ладогорскому заводу цветной металлургии», расположенному на северо — восточном берегу Ладожского озера, прямо напротив острова Валаам, правда там ещё монастыря нет.

— Всё как ты и приказывал, государь! — бодро отрапортовал Василий Протасьевич. — Копаем землю, сооружаем шахты, добываем руду, в этом году стали её выплавлять в металлы, кроме цинка. С двух месторождений (Питкяранта и Кительское) добываем олово, цинк, медь, железо, даже редко встречается самородковое золото и серебро, вместе с металлами попутно добываем ещё и графит — в общем, всё вперемешку. Сейчас вырабатываем месторождения до глубины 35 метров, но руды в тех местах залегают и глубже, мы их пока не копаем, добываем только легкодоступные. Восточней обнаружили большое месторождение у Нялмозера, добываем там цинк со свинцом, а попутно — серный колчедан.

— Олово это хорошо, вскоре займёмся лужением металлов! — вслух произнёс я мелькнувшие в голове мысли. — Отлично! Я с вами в Ладогорск отправлю мастера из «СХЗ» он вас научит, и скорее всего сам и возглавит производство металлического цинка. Технология его производства достаточно сложная, зато, когда вы её освоите, то сможете выпускать оцинкованную сталь, латунь, бронзу и другие сплавы.

— Что на западе Рязанского княжества, в районе Тульского городка, смогли полезного обнаружить? — спросил я у чеха Матея Лукашича — главы геологоразведочной службы. И тот начал обстоятельно докладывать результаты поисков.

— Посланные по твоему распоряжению, государь, рудознатские экспедиции, обнаружили в среднем течении реки Упа, да и прямо в окрестностях города Тула, по берегам реки Тулица богатейшие залежи железной руды. Много бурого угля, который залегает вместе с серным колчеданом, состоящим на половину из серы. Хоть для производства железа серные колчеданы и непригодны из — за наличия большого количества серы, но для химической промышленности будут в самый раз.

— Бурый уголь близко к поверхности залегает?

— В тех местах, где мы обнаружили выходы угля, можно по — началу добывать и открытом способом, но в будущем, без шахт не обойтись.

— Квасцы нашли?

— Так точно, государь, нашли! Залегают на глубине 20 метров от поверхности земли, в 40 км. от устья реки Упы. Добычу квасцов мы уже начали, скоро в Смоленск придут первые поставки.

Как не сложно догадаться, где искать бокситы я заранее указал рудознатцам, без моих точных географических подсказок они, разве, что кроме железа с углём, вряд ли ещё что — нибудь успели найти. А сейчас бокситы (квасцы) — ценнейшее сырьё, применяется для дубления кож, протравы шерсти и тканей. До их использования в производстве алюминия — ещё очень далеко, тем более я плохо представлял, как можно получить алюминий без использования электроэнергии.

— Авдий, в месте добычи квасцов надо хоть какой острожек поставить, всё — таки степь близко.

— Хорошо государь! — глава строительной службы лишь обречённо вздохнул.

Вслед за Авдием тяжело вздохнул и я, оттого, что знал о месторождениях каменной соли, залегающей на глубинах от 800 м., о крупнейшем в России месторождении гипса на глубине от 100 м. Но гипс, в отличии от соли, можно будет через несколько лет начать разрабатывать, но сейчас на это просто нет сил.

— Когда будет закончено строительство Тульской крепости? — спросил у начальника строительной службы.

— Так-то крепость уже готова, — сходу ответил Авдий, и чуть подумав, продолжил. — Но целиком кирпичом не раньше чем через год сможем обложить.

— Как только Тульская крепость будет построена, мы полностью перенесём туда всё чугунное, железное и сталелитейное производства из Смоленска! — принял я судьбоносное решение, и добавил, как бы оправдываясь. — Здесь у нас очень бедная ресурсная база.

— Как же так, государь! А что с «СМЗ» будет? — изумились заводчики, все они когда — то начинали у меня свою карьеру с «СМЗ».

— «СМЗ» останется на месте! — удивил я всех присутствующих противоречием. — Только буква «М» будет расшифровываться не «металлургический», а «машиностроительный». «СМЗ» сосредоточится на производстве только «воздушных двигателей», станков и другого высокотехнологичного оборудования.

— Государь, а пайщики «СМЗ» если будут против? — спросил один из пайщиков.

— Во-первых, большинство паёв «СМЗ» принадлежит мне, что хочу, то и делаю, — начал я загибать пальцы. — Во — вторых, машиностроительное производство на 100 % будет только моим, обойдусь пока без пайщиков. А в — третьих, пайщикам я выделю аналогичные доли на «Тульском металлургическом заводе» — «ТМЗ».

— Государь, а оружейные производства тоже в Тулу перенесёшь?

— Да, через пол — страны таскать с места на место металлические чушки будет не выгодно. Ну и, само собой, в Онегазаводске оружейное производство останется.

— Государь, а химпроизводства трогать не будешь? — спросил встревожившийся ожидающимся переездом Авдий.

— Все химические производства останутся в Смоленске, Гнёздове и Дорогобуже.

Услышав о добываемом графите, я сделал «стойку ушами» и пригласил к себе торопецких бояр, их недавно целая делегация приехала. Насмотревшись на «разжиревших» своих смоленских коллег, они желали организовать со мной совместный бизнес. Я думал было «послать их далеко и надолго» — в Финляндию, для поиска и разработки полезных ископаемых, а сейчас решил отыграть назад, так как в голову пришла идея организовать карандашное производство — каолин есть, графит нашёлся, а всё остальное — дело техники. Тем более что я с этими «думными боярами» ещё не о чём не разговаривал и ничего им не предлагал, накануне перенеся разговор с ними, специально для того, чтобы провести сегодняшнее совещание. Но и просто так, за здорово живёшь, отдавать им в руки перспективную технологию, способную приносить серьёзные прибыли, жаба душила. В итоге, чуть подумав, нашёл вариант, позволяющий и «состричь шерсть с бояр» и организовать СП.

На следующий день я предложил им начать угледобычу вблизи устья реки Вопец. И торопчане не обманули моих ожиданий, с радостным рыком ухватили предложенную им аппетитную косточку. Когда я обрисовал перспективы использования карандашей, они мигом согласились в указанном мной месте и город Сафоново построить, и карьер вырыть, и за свой кошт заключённых ГосЛага содержать.

В Сафоново имелись все те же самые полезные ископаемые, что и в Дорогобуже, даже в большем количестве. Со временем, я его планировал превратить в полновесный дубликат Дорогобужа. Бояр, к коксохимическому и другим секретным производствам я допускать не собирался. Хватит с них и карандашного! Договорились на том, что бояре, не медля направляли своих людей на обучение в Дорогобуж, одновременно начиная, при помощи зэков, рыть карьер и строить город, точнее барачный лагерь. Как только пойдёт шамотная глина — то её начнут сразу отправлять в Торопец, для выделки карандашей. Естественно не всю, но в масштабе, удовлетворяющим производство. Оборудование мельничное (для помола графита), лесопилочное, а также материалы — шамотные кирпичи для печей, графит, клей обещал поставить свои, в счёт моей доли в СП.

Первое время, вся прибыль от продаж карандашей будет идти боярам — пайщикам, до тех пор, пока полностью не окупятся все вложенные ими в мой Сафоновский проект денежные средства. Затем прибыль будет делиться в равной пропорции — пятьдесят процентов мне, пятьдесят — пайщикам.

Русь стремительно, подобно Англии начала 19 века, превращалась в «мастерскую мира», в первую промышленную державу этого времени. Предприятия задействующие машинное оборудование не только способствовали быстрым темпам промышленного роста, но и стали преобладать в отдельных отраслях, полностью вытесняя в них ремесленный труд. Машинная индустрия завоёвывала господство, разоряя мелких производителей, опирающихся на ручной труд, не только в металлургии и металлообработке, но и в химической (лесохимическая, коксохимическая, ВВ, красителей) и лёгкой промышленности (полотняная, шерстяная, бумажная, кожевенная, лесоперерабатывающая, стекольная, фаянсово — фарфоровая, мыловарение и пр.).

Дешевизна и качество машинных товаров быстро разоряло ремесленные мастерские, работающие по старинке. И в количественном отношении предприятия, перешедшие на машинную организацию производства, легко обеспечивали непрерывность трудового процесса. Машины могли без устали работать круглосуточно, выдавая горы готовой продукции, и здесь, оставляя ремесленников не у дел. Так, например, применение механического ткацкого станка в 40 раз превышало производительность используемых ремесленниками допотопного ручного станка. А механическая самопрялка позволяла одному рабочему одновременно обслуживать до 80 веретён. И я совершенно точно знал, что это был далеко не предел, всё ещё существовал громадный задел для дальнейшего совершенствования этой техники и технологии.

Сейчас, прямо у меня на глазах на Руси происходила самая настоящая, классическая промышленная революция, затронувшая не только технику, технологию и организацию производства, но и сложившиеся традиционные общественные отношения, полностью переустраивая их на новый лад. Так, некогда относительно единый класс ремесленников распадался на две антагонизирующие социальные группы — предпринимателей (буржуазию) и многочисленных наёмных работников. Теперь, как бы по всем законам жанра, до буржуазных или социалистических революций дело не дошло! Ха — ха, вот будет смех! Но это всё шутки, главное на «СМЗ» («Смоленском машиностроительном заводе») свершился знаменательный и судьбоносный момент для всей человеческой цивилизации, благодаря стандартизации деталей и узлов, был запущен процесс производства машин машинами! А очередь на продукцию станко— и машиностроительных заводов была расписана на год вперёд. Денег, в том числе благодаря кредитам выдающихся банками, у заказчиков хватало.

Чисто количественные показатели промышленного роста смотрелись не менее впечатляюще. В хозяйственном секторе экономики Руси на сегодняшний день уже действовало более 300 «воздушных двигателей». Кроме того, серьёзно прогрессировали и потенциально более производительные паровые двигатели, однако всё ещё не вышедшие из стадии опытных производств.

И в с/х перемены были не менее разительными. В центральных областях России в основном был успешно осуществлён переход к плодопеременному севообороту. Это само по себе было грандиозным успехом, особенно учитывая, что в РИ только в 16–м веке, в Нидерландах (раньше всех), на смену трёхполью приходит плодосменная система (севооборот).

Переход на плодопеременную систему у нас параллельно сопровождался ещё и серьёзным усовершенствованием агротехники и агрокультуры (в т. ч. селекция). Одновременно общинное и мелкое крестьянское земледелие всё более уступали свои позиции крупным боярским землевладениям, а также многочисленным совхозам. А в этих передовых хозяйствах всё более широкое применение находила новая машинно — техническая база — сеялки, молотилки, механические мельницы и др. В совхозах люди трудились на паевых началах, а боярские и крупные единоличные (фермерские) хозяйства привлекали наёмных работников. Никакого крепостничества или других форм рабства! Южным областям и другим, вновь присоединённым землям этот путь ещё только предстояло пройти.

Во всё возрастающих в численности населения городах, что являлось одним из следствий «промышленной революции», появился устойчиво растущий спрос на с/х продукцию. Это обстоятельство естественным образом стимулировало развитие с/х, повышая его товарность.

С/х перестало быть чуждым науке. В некоторых совхозах, выпускниками смоленских училищ, активно внедрялись научные методы работы, в том числе и в области селекции. Вводились многогодичные севообороты, чередующие разнообразные культуры (зерновые, корнеплоды, бобовые, травы). Железные плуги и культиваторы осуществляли более быструю и глубокую вспашку, хорошо при этом разрыхляя почву. Стали целенаправленно бороться с сорняками, забивающие своим ростом культурные растения, а также вносить в почву органико — химические удобрения.

В животноводстве пастбищный выпас скота стал постепенно заменяться более продуктивным стойловым содержанием, улучшилась зимняя подкормка животных.

На законодательном уровне был принят закон, превращающий общинную собственность крестьян в частную. При объединении нескольких частников возникали паевые коллективные хозяйства. Но этот процесс создания совхозов был далеко не поголовным, множество частников, выйдя из общины, предпочло совхозам единоличные (фермерские) хозяйства.

Вышеописанные процессы на селе, так или иначе, вели к формированию дополнительных резервов свободной рабочей силы. Не найдя место применения своим рукам в родных деревнях, образующиеся сельские люмпены либо устремлялись на колонизацию целинных степных земель, либо изливались в города, в их бурно растущий промышленный сектор.

Из Смоленска выехал в конце сентября, а вниз по Волге начал спускаться уже в октябре, навестив по пути немецкое поселение в дельте. Инспектировал строящиеся вдоль берега Волги крепостицы и вежи клобуков. Осмотрел новое немецкое поселение в дельте Волги — Астрабург. Немцы оставались верны себе, во всю используя свой Прибалтийский опыт. Из своего уральского поселения Екатеринбурга они завезли на Волгу захваченных ими в плен уральских аборигенов и при помощи этих невольников строили свою древо — земляную Волжскую крепость — Астрабург. У причала стояли три вместительных немецких когга, плавно покачиваясь на речной волне уже под завязку набитых персидскими товарами. А оценщики, представленными моим представителем и немцами уже оценили стоимость купленного, а может и награбленного немцами товара, после чего кругленькая сумма появилась на моём счёте в недавно открытой здесь конторе «РостДома»

В Дербентской крепости командующий «ВГВ» докладывал мне последние известия.

— Государь! Быстро взяв Дербент, при помощи минирования ворот, зачистив побережье Каспия и оставив в крепости гарнизон, основная масса «ВГВ», в соответствии с ранее разработанным планом, ушла на запад.

— Состав гарнизона? — перебил я Бронислава.

— Два полка — один в крепости, а ещё два полностью перекрыли здешний проход — от берега Каспия до гор, тут всего — то три километра.

— Хорошо. Продолжай.

— Так вот, одновременно с этим движением проводилось планомерное завоевание Дагестана. 1–й корпус Клоча двинулась через территорию лезгин, табасаран и агулов, устанавливая острожки на перевальных дорогах, связывающих Южный Дагестан с землями лакцев, даргинцев, аварцев. 4–й корпус Люта, взяв Ричи — столицу одного из агульских владетелей, открыла себе дорогу на Казикумух. Тут подоспели аварские князьки, присягнув вместе со всем своим народом тебе, государь, на верность. И уже совместными силами вместе с аварами штурмом овладели Казикумухским шамхальством. Таким образом, государь, утверждённый тобой план военной кампании для «ВГВ» на этот год выполнен в полной мере. Восточный проход на Южный Кавказ всецело закрыт! С наступлением весны «ВГВ» готово продолжить движение вдоль Кавказского хребта на запад!

— Отлично, воевода! Проходы на Южный Кавказ вдоль каспийского и черноморского побережья заблокированы теперь уже нашими крепостями. А перевалить через основной срединный хребет северокавказских гор надо ещё сильно постараться. К тому же, те же аланы и черкесы, пусть и битые монголами, но ещё сохранившие свои силы, не позволят свободно шастать по своим землям никаким захватчикам. Поэтому, повременим с дальнейшим продвижением по Кавказу.

— Как прикажешь, государь!

— А прикажу я тебе вот, что! Оставим в дагестанских крепостях гарнизоны, а основную массу войск «ВГВ» отведём в новые крепостицы по левому берегу Волги. Монголы, потенциально, способны собрать ещё одну Орду, сопоставимую с прошлогодней. Поэтому, ты будешь и дальше командовать всеми войсками «ВГВ», которые будут разбросаны огромной полосой с севера на юг — от Булгарии до Дербента! Подробности изложены в этом моём приказе. — С последними словами я протянул Брониславу объёмный конверт. Хотя, вряд ли монголы в ближайшие годы смогут что — то серьёзное собрать …

Дела у ордынцев, обстояли совсем кисло. Новость о полном разгроме монголов распространялась подобно взрывной волне, будоража ранее покорённые монголами земли. Сначала полыхнуло у поволжских народов (в Булгарии и мордовских землях), затем подняли голову половцы и кавказские народы.

Теперь произошло восстание крестьян и ремесленников в Бухарском оазисе во главе с Махмудом Тараби. Восставшие низложили садра, а Тараби провозгласили султаном и халифом. Восставшие разбили монгольское войско.

Китайцы, почувствовав слабину, с пугающей для монголов периодичностью стали раз за разом поднимать национально — освободительные восстания.

Созданная на крови Монгольская империя начала потихоньку сыпаться. По крайней мере, уже к осени 1238 г., влияние и власть улуса Джучи стремительно откатывалось на восток, за реки Волгу и Урал. Влияние этого улуса не распространялось дальше сибирских и центральноазиатских степей. Недавно покорённые и присоединённые огромнейшие территории, и народы, на них проживающие, начали выходить из — под пяты монголов. Только пока оставалось непонятно, что это — долгоиграющий тренд или лишь временное явление?

Поставленные перед самим собой задачи я выполнил в полной мере. На политической карте возникла новая мировая держава с мощной государственной системой, экономикой, передовой наукой и небывалой для своего времени военной машиной!

Объединение обновлённой, сильно реформированной Руси в одно государство, разгром монгольской Орды во Владимиро — Суздальском Залесье и целый ряд других менее громких событий, нивелировали и обанкротили всё моё послезнание по части предстоящих исторических событий. Теперь абсолютно точно не стоило полагаться на знание хронологии событий, так как инерция исторических процессов была полностью исчерпана, и они свернули с ранее проторенной дороги. При этом сильно исказилась релевантность нынешнего Мира — Времени в сравнении с историей покинутого мною Мира — Времени. Наверное, только общий исторический контекст развития человеческой цивилизации всё ещё в общих чертах соответствовал тому, Другому Миру, где какое — то время существовала моя первая личность. Одна из подпорок — послезнание, помогавшая мне здесь выживать окончательно растаяла, но построенное к этому времени под моим руководством государство достаточно окрепло, чтобы твёрдо стоять на своих ногах, без всяких костылей. Во всяком случае, скопленные ресурсы и закаченный потенциал, создают, будем надеяться, некий запас прочности, необходимый для дальнейшего успешного, поступательного развития Руси на многие века вперёд!

К О Н Е Ц

Уважаемые читатели! Серия книг «Смоленская Русь» закончена.

* * *

Опубликовано: Цокольный этаж, на котором есть книги📚:

https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

Content

Янов Алексей Леонидович Орда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16