Янов Алексей Леонидович

Крест на Крест

Глава 1

Весь октябрь в столицу чуть ли не каждый день, со всех концов Смоленской Руси, на галерах и пешком прибывали многотысячные рати с огромными обозами. Появились и новые полки из Смоленской, Полоцкой и Минской областей. Под Смоленском все эти войска накапливались для предстоящего в скором времени похода на Новгород.

К четырнадцати старым полкам добавились пятнадцать новых: 15–й Вержавский, 16–й Ельненский, 17–й Оршанский, 18–й Кричевский, 19–й Ростиславльский, 20–й Лукомльский, 21–й Браславский, 22–й Усвятский, 23–й Друцкий, 24–й Борисовский, 25–й Логожский, 26–й Изяславльский, 27–й и 28–й Гродненские, 29–й Новогородский, 30–й Слонимский, 31–й Волковыский.

Но далеко не всем этим полкам придётся воевать наступающей зимой. Из будущей военной операции исключались семь полков, развёрнутые в батальоны и роты — они оставались нести гарнизонную службу в городах, совмещаемую ими с обучением новобранцев.

Двадцать четыре полка должны будут принять участие в предстоящей военной кампании. Для удобства управления все двадцать четыре полка были сведены в восемь ратей, а рати, в свою очередь были разбиты на три корпуса.

Непосредственно на захват Новгорода было нацелено два полных корпуса или восемнадцать полков под моим личным командованием. Третий корпус неполного численного состава, под верховодством Бронислава, недавно произведённого в звание корпусного воеводы, состоял из двух ратей или шести полков и был передислоцирован в Ржев. Бронислав со своим корпусом должен будет выступить одновременно с нами, но действовать он будет обособленно, на восточном направлении. Перед третьим корпусом ставились задачи по взятию приграничных с Суздальским княжеством городов Новгородской земли: Торжка, Бежичей, Вологды, Тотьмы.

Во всех захваченных по пути крупных городах планировалось размещать пехотные роты, в обязанности которых вменялось не только несение гарнизонной службы, но и набор, и обучение призывников. В крупных городах вроде Новгорода и Пскова, для выполнения вышеописанных функций, я планировал оставить не меньше батальона. По моим подсчётам выходило, что в Торопецком княжестве придётся оставить на постой батальон, в городах Вел. Луки, Холм, Руса — тоже в общей сложности батальон. Так, что некоторые полки к Новгороду выйдут немного «ощипанными», лишившись отдельных рот.

Пока в столице шёл сбор войск, прибывшие раньше всех воеводы без дела не сидели. Военные аспекты предстоящего похода обсуждались на ГВС не первые сутки к ряду, с краткими перерывами на сон. Впрочем, затрагивались не только военные дела, изредка всплывали и политические темы.

— Государь, — задумчиво уперев взгляд в потолок, начал «скользкий» разговор ратный воевода Олекс. — Ты вот хочешь под свою руку Новгород взять, а надо ли тебе это?

— Хм … поясни свою мысль!

— Не уживаются там князья, бегут оттуда постоянно. Взрослые мужи — так и вообще там за последние два десятка лет в общей сложности и года одного не прокняжили! На Новгородском столе только малолетние дети усидеть могут. Да и они бегут, — махнул он рукой.

— Ну-ка, продолжай.

— Сам посуди, — Олекс начал загибать пальцы. — Всеволоду Юрьевичу, когда он сел на Новгородский стол было всего семь годков, прокняжил несколько месяцев и ночью тайно бежал со всем своим двором. Следующему Ярославу Всеволодичу, было, правда, за 30 лет, но и он не дольше своего племянника правил, ушёл в Переяславль. Опять позвали Всеволода Юрьевича, и сызнова он от новгородцев сбёг. Позвали Черниговского князя, тот тоже в Новгороде усидел лишь несколько месяцев, сам утёк в Чернигов. Опять призвали на стол Ярослава Всеволодича, но тот уж учёным стал, со своей отчиной Переяславльской порывать не стал, и правил Новгородом редкими наездами, проводя с новгородцами военные походы. А в итоге на Новгородском столе своих сыновей малолетних оставил — Фёдора да Александра, старшему Фёдору было всего девять годов. Затем восстали новгородцы и призвали Михаила Всеволодича Черниговского, тот сам править не стал, а посадил своего малолетнего сына Ростислава. Потом снова Ярослав Всеволодич усадил в Новгороде своего сына Александра. Вот и думай государь, нужно ли тебе это змеиное гнездо.

— У новгородцев по — сути установились союзнические отношения с суздальской княжеской династией, на базе местного новгородского самоуправления, поэтому — то им, самостоятельные князья не нужны. А малолетними несмышлёными князьями они просто скрепляют союзнический договор. И то, если бы не немецкая угроза, новгородцы вполне могли бы и вообще от князей отказаться.

— Ну вот, Владимир Изяславич, всё правильно говоришь! Но только как ты с новгородцами сладить сможешь?

— Я тебе отвечу так: нет человека — нет проблемы. Всех новгородских бузотёров я просто укорочу на голову!

— Хм, — усмехнулся сидевший рядом Злыдарь, — таким макаром, ты, пожалуй, что и сладишь с ними, покойные обычно живым не перечат.

— Вот — вот, Злыдарь, и я о том же! Но нужен мне Новгород с его обширными землями ещё и для увеличения моего войска.

— Это как же? — удивился присутствующий на совещании Смоленский наместник Перемога Услядович.

— Сам посуди. По собранным мною данным в самом Новгороде насчитывается около 5000 дворов и проживает в них около 30 тысяч человек. А со всей новгородской земли я смогу сформировать больше десятка полков. Но это, ты сам понимаешь, дело не одного года, тут нужна долгая и серьёзная работа, но тем не менее …

— Ну да, дела …

— А про экономическое усиление, благодаря включению в мои земли Новгорода, думаю тебе не надо разъяснять, сам соображаешь.

— Конечно, богатейшее княжество, — покивал головой Перемога.

— Кроме всего прочего ещё есть и политический аспект. С включением Новгорода разросшееся Смоленскую Русь с полным на то основанием можно переименовать в Россию, а я из великого князя превращусь в государя этой Руси. Этим мы заявим о себе, как о новом, третьим, после Киева и Владимира, центре Руси. Дальше — больше, нашей целью будет объединить всю Русь в единое государство, как во времена Крестителя Владимира, Ярослава Мудрого и Мономаха.

— Государь, а почему ты не хочешь сменить титул на короля, царя?

— Название «король» происходит от французской правящей династии Каролингов. Кайзер и царь — производные от имени Римского правителя Цезаря. Негоже должность Русского правителя выводить от иноземцев.

— С этим ясно, — заговорил Клоч, — Но ты ещё говорил об объединении Руси в единое и неделимое государство А ну, как ты, государь, своим детям раздашь кому Киев, кому Смоленск, кому Новгород, а затем, через некоторое время, глядь — а Русь опять расползлась и твои внуки уже друг с дружкой воюют?

— Я уже об этом говорил, но повторю ещё раз — такому развитию событий больше никогда не бывать! Один из сыновей получит всю Русь целиком, а остальные или вообще ничего, и будут служить, подобно дворянам, своему брату, или получат какие малые захудалые городки, не более того! Об этом уже и закон престолонаследный есть!

— И не жалко тебе государь будет своих сыновей обделять? — не унимался командир первой рати, — Одному — всё, а другим — кукиш!

— Жалко мне будет не тех кого я обделю, а того сына, которому всё государство передам.

В ответ на удивлённые взгляды я развил свою мысль.

— Вот был бы у меня родной толковый брат, так я бы ему передал своё великое княжение со всеми заботами и хлопотами, а себе бы испросил в кормление какой — либо малый городок, и там бы в своё удовольствие занимался бы промышленностью, да торговлей! Эхах …!!! — я мечтательно закатил глаза. — Вот бы жизнь у меня началась! Не надо думать ни о монголах, ни о князьях, ни о войсках, ни о своевольных боярах, ни об образовании, ни о разворачивании новых производств, ни о многом ещё другом. Знай, ходи себе на рыбалку, езди на охоту, парься в бане, да лапай девок! Вот и скажи мне после этого, Клоч, обделён будет тот, кто будет править государством или лишённой власти?

— Ну, ежели с этой стороны посмотреть, с той, что ты государь, только что обрисовал, то да, самовластный государь более всего житейскими радостями обделён. Только дело ещё и в том, что остальные наши князья, в основном, и живут не как правители, а как простые смертные, шляясь по охотам и другим увеселениям.

— Вот и я о том говорю, что не всё то золото, что блестит.

— Раз уж ты, государь, сам о злате упомянул, то дозволь и мне слово молвить, — влез разговор глава ОВС Никон Жданович, я поощрительно покивал головой, давай мол, высказывайся. — То, сколько мы потратим средств и усилий на предстоящий «Северный поход» проще было бы истратить и, кстати говоря, дешевле вышло бы, подкупи мы хотя бы часть новгородской верхушки. Они бы сами князя Александра выгнали, и тебя бы государь, тихо и мирно посадили бы на Новгородский столец. Может пока не поздно …

— Тихо и мирно говоришь … ну — ну, — я демонстративно подпустил в свой голос сарказм. — Запомни, первое: что легко, без усилий даётся, то также легко теряется. Это раз. И второе, самое главное, новгородцы никогда без боя не откажутся от своих вольностей, всегда будут помыкать князьями, заключать с ними ограничивающую княжескую власть ряды и договоры. Они не дадут мне ввести в Новгороде «Новую Русскую Правду» и править, так как я считаю нужным и единственно правильным — самодержавно. Я никогда, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, не стану боярской марионеткой, их говорящей куклой. Поэтому все лёгкие, обходные способы от Лукавого. Чтобы новгородцы нас зауважали, нам надо прийти к ним открыто и просто сломать им, всей их боярской вольнице, хребет. После ТАКОГО, силового взятия власти, по естественному праву сильного, у меня будет многократно меньше оснований опасаться от новгородцев удара в спину. А как там только начнут действовать мои законы, и новгородский «мизинный» люд по достоинству их оценит — их уже никто не сможет поднять на бунт против меня, чтобы возродить старые порядки. Любая боярская сволочь, возжелавшая реванша не найдёт поддержки и окажется в гордом одиночестве. В других городах сгодилось бы и предложенное тобой Никон золото, но не в Новгороде, если мы там хотим раз и навсегда закрепиться. В новгородском случае надо действовать только открыто, только с силой и только с кровью! Иначе никак!

Воеводы, слушая мой спич, лишь кивали головами, соглашаясь с моей аргументацией. Это была правда, и возразить мне по существу было некому и нечем.

Из Новгорода необходимо было, как можно раньше выдернуть произрастающий в нём торгашеский корень, своим ростом забивавший развитие промышленности, что вызывало деградацию экономики и отставание в развитии. Надо признать, что уже сейчас новгородцы проигрывали немецким купцам в конкурентной борьбе. Если раньше, пару веков назад, новгородские купцы привозили в отсталую Европу продукцию технологически более развитой Византии или собственные изделия, изготовленные по новейшим византийским и восточным технологиям, то теперь ситуация менялась на прямо противоположную. Новгородцы стали забрасывать собственное производство, обменивать более простые сельскохозяйственные продукты и иное сырьё (меха, воск) на изделия немецких ремесленников. Причём даже сырьевые продукты обмена часто были не собственного производства, а реэкспортными. Вот так и получалось, что спекулятивная, транзитная торговля брала верх над промышленным развитием.

А это мина замедленного действия, ведь торговля сырьём, без собственной конкурентоспособной промышленности — это цивилизационный тупик, но именно на такой скользкий путь стало Новгородское княжество. Новгород медленно, но верно превращался в некое паразитическое образование на теле Руси. Торговля, а не ремесло и уж тем более не сельское хозяйство, была источником новгородского богатства.

Потому Новгород, без постороннего вмешательства, вскоре должен превратиться в периферию немецкой «Ганзы», ее восточный форпост. На роль «собирателя русской земли» ни сейчас, ни в будущем Новгород не тянул, так как не был в этом заинтересован. Вообще все торговые республики, не только Новгород, не заинтересованы в формировании национального рынка. Им не нужна единая централизованная страна, поскольку их процветание базируется на посреднической торговле, а не на собственном производстве.

Чем раньше Новгород свернёт с кривой дорожки спекулятивного капитала и слезет с сырьевой нарко иглы — тем лучше для всей Руси. Поначалу это болезненно, но в стратегическом плане ставка на собственное производство — беспроигрышный вариант для будущего развития любой страны. Все торговые республики — и немецкие, и итальянские рано или поздно лопались как раздутые мыльные пузыри, становясь лёгкой жертвой иностранных интервентов.

Прибывающие в Смоленск полки расквартировывались за городом. Поля с пожухлой травой почернели от войлочных палаток для пехотинцев и рогож, которыми укрывали лошадей. Заранее заготовленные продовольственные склады с припасами стали таять с пугающей быстротой. Полки, сведённые в более крупные подразделения — рати и корпуса, день за днём, неделями напролёт, усердно отрабатывали взаимодействие. За городом ни на час не смолкали утробные звуки труб и бой барабанов.

Особенно тяжёлыми выдались первые дни общевойсковых учений. В войлочных палатках стоял густой запах шерсти вперемежку с потом от разутых ног. Ратники с удовольствием скидывали сапоги вместе с окровавленными от мозолей портянками. Сюда же ещё примешивался гнилостный аромат осенней сырости: промозглая погода чередуемая оттепелями быстро разлагала пожелтевшие остатки опавших листьев и травяного покрова. Тёмными и беспросветными ночами температура воздуха опускалась ниже нуля, заставляя всё живое искать укрытие от этого пробирающего до костей мороза, особенно неприятного при высокой влажности воздуха.

В раскинувшемся вблизи лесной дороги палаточном лагере, с наступлением сумерек, устанавливалась уже ставшая привычной ленивая и несколько меланхоличная суета. Между палаток туда — сюда шастали тени в военной форме, в редких кострах потрескивал сырой хворост, а бойцы, после сытного ужина, растягивали свои измождённые долгими пешими переходами тела и предавались сладостной неге. Самыми несчастными людьми были часовые, продолжающие стоять на постах, с нетерпением предвкушая свою смену.

Позже всех укладывались спать обозники из «посошной рати». Телеги с провизией и воинскими припасами приходилось каждый вечер смазывать, проводить «тех. осмотр», а в случае необходимости ремонтировать. За каждым обозником была постоянно закреплена конкретная телега, за исправность которой он отвечал головой. Поэтому мыслей сфилонить и «забить» на техническое обслуживание транспортных средств ни у одного из них не возникало, более того, ещё и друг другу помогали. Что такое взаимовыручка и зачем она нужна никому из лиц прошедших военные сборы, слава Богу, объяснять не приходилось. А всякие редкие раздолбаи в обозном «племени» надолго не задерживались.

— Товарищи командиры! — в обширной палатке начал я привычное для последних дней ежевечернее «шоу». — Меня совсем не устраивает воинская выучка ваших подразделений. Охрана у купеческих поездов организована лучше, чем у вверенных вам войск! Особенно это касается вновь сформированных полков.

— Так времени мало было, государь, — сегодня первым решился принять на себя удар ратный воевода Малк. — Что со вчерашних мужиков взять?

— Что с них взять говорите? — я сделал вид, что задумался, и через пару секунд успев себя накрутить закричал. — Кожу и кости с них возьмите! Всех распи…дяев, кои в шаг ходить не могут, или команды не понимают через строй каждый день прогонять, может вместе с синяками и мозгов прибавится!

Собравшиеся, уловив мой слегка наигранный гнев, слегка расслабились, а некоторые и заулыбались над последними моими словами. На самом деле не всё так плохо в войсках, как я пытался представить своим командирам. Да и они понимали, что по большей части моё недовольство направлено лишь на то, чтобы поддерживать их и вверенные им войска в надлежащем тонусе. Во всяком случае, моей армии сопоставимые по численности новгородские войска в качестве противника вообще не конкуренты, будь то пешие полки или боярская конница — «съедим» их и не заметим. Здесь на первый план выходит психологическая готовность новых необстрелянных полков противостоять многочисленному врагу. Ведь и дрогнуть, заразы, Томогут, каждому бойцу в голову не залезешь, чтобы узнать о его психологической устойчивости. Вот поэтому, так как невозможно объять необъятное, я и стараюсь постоянно «промывать мозги» командному составу, а они должны соответственно настраивать уже своих подопечных. Да и перед рядовыми на общевойсковых построениях частенько выступаю, опять же, политработники сложа руки не сидят.

Эти учения, по возможности, старался максимально приблизить к боевым. Вот поэтому свой штаб я и «гонял» по утрам и вечерам, выбирая самые трудные маршруты передвижения и ставя при отработке боя самые разные задачи. Ведь как только установится устойчивый снежный покров, нам предстоят очень даже реальные военные действия.

— Малк, твоей второй рати завтра с боем предстоит прорваться вот в этот лесок, — карандашом я указал место на схематичной карте, — а далее скрытно передвигаться до вот этого озера, и устроить там засаду по всем правилам нашего воинского искусства.

— Твоей пятой рати, товарищ ратный воевода, — обратился я к внимательно меня слушающему Мечеславу, — вместе с отдельным осадным батальоном предстоит вброд перейти реку, под непрерывным обстрелом условного противника, и закрепиться на противоположном берегу реки, а затем, по понтонным мостам, переправить осадные орудия.

— Вашим же ратям, Клоч, Аржанин, Беримир и Олекс надлежит активно противодействовать ратям Малка и Мечеслава, используя при этом тупые стрелы, маневры и перестроения. При этом ратьеры Злыдаря будут непрерывно атаковать наскоками ваши войска.

Присутствующие задумались над поставленными задачами, потирая кто лоб, кто руки. В установившейся тишине я спокойно, позёвывая, закончил:

— Жду вас завтра с утра, товарищи воеводы, с полностью разработанными планами ваших действий. И помните о главном нашем противнике! Пока мы с вами здесь «играемся», Шейбани — хан, командующий северным крылом монгольских войск, уже обрушился на Булгарию. Это информация пришла от доверенных купцов. Спасибо всем за внимание, вы всё слышали, все свободны!

Командный состав нестройным ручейком быстро «вытек» из моей палатки. За её пологом слышалось лишь удаляющееся чавканье множества ног, да неразборчивые отзвуки переговаривающихся мужских охрипших голосов, видимо сказываются ежедневные разговоры на повышенных тонах с подчинёнными.

— Дежурный!

— Здесь, государь! — у входа в палатку «материализовался» один из телохранителей.

— Позови ко мне картографов и командный состав конной разведки.

Я услышал, как дежурный передал мои слова кому — то из вестовых. Картографам следовало «вставить фитиль», план местности эти деятели «нацарапали как курица лапой». Стало уже традицией, что картографы свои промахи сваливали на конные разведотряды ратьеров, доставлявшие им неверные сведения, а ратьеры, как нетрудно догадаться, кивали на картографов, которые неверно истолковывали и неправильно трактовали доставленные им исключительно точные сведения.

Вот так вот примерно, изо дня в день, в каждодневных трудах и заботах, посвящённых слаживанию войск, прошёл целый месяц. Особое внимание уделялось построению войск в полковые, ратные и корпусные каре, с целью противодействия коннице противника. Этот приём отрабатывался, в том числе, в дальнем прицеле на монголов, уже начавших «потихоньку» резвиться у русских границ. И если мне не изменяла память, у нас в запасе, до монгольского вторжения, был ещё целый год. И этот срок надо было использовать на «полную катушку», устранив на северо — западе все потенциальные угрозы.

Только к началу первой декады ноября полки и их командиры смогли более менее притереться друг к другу, а в начавшемся вскоре походе ещё более закрепить достигнутый успех.

Колокольный звон гулко разносился над столицей, погружённую в колючую зимнюю стужу. Полки и рати собранные со всех концов Смоленской Руси в один кулак по недавно установившемуся санному пути начали своё продвижение на север. Так начинался поход на Новгород.

Несколькими днями ранее во всех смоленских церквях непрерывно, сутки напролёт, шли молебны о даровании победы над буйными и своенравными новгородцами. В день выступления войск на главной Торговой площади Смоленска был зачитан указ государя о ратном походе на Новгородскую землю. Затем в главном кафедральном Успенском соборе службу вёл сам епископ Алексий. Я вместе с воеводами в мерцающем свете восковых свечей вдыхал терпкий запах ладана. Епископ в ризе, вышитой золотой ниткой держал тяжёлый золотой крест, украшенный камнями. Под занавес службы, по давно заведённым традициям, я первым подошёл и поцеловал крест, моему примеру немедля последовали воеводы, за ними потянулись другие прихожане.

Стоило мне выйти из стен собора, как всколыхнулось и взорвалось криками целое море горожан, плотной толпой окруживших собор. Взобравшись на коня, я приветственно помахал рукой, тем самым ещё больше усилив восторженный рёв.

— Радуются не бойсь, что иногородние полки уходят, — вслух сказал я находящемуся рядом Перемоге.

— Не совсем так государь, но, наверное, не без того. Загостились здесь рати, цены на всё взлетели! — ответил мне наместник со знанием дела.

С трудом расчистив дорогу от восторженных «поклонников» мы переправились в Заднепровье. Сюда уже загодя перебазировались все войска, расквартированные в окрестностях Смоленска. Улицы Ильинского конца были под завязку забиты войсками. По обочинам дорог плотными рядами стояли любопытствующие горожане, все как один высыпавшие из своих подворий. Они весело махали руками, провожая в путь — дорогу воинов, любуясь завораживающим и приковывающим взгляд слитным строевым шагом. Тысячи ратников бодро, в ногу, маршировали в валенках, оббитых кожаными подошвами.

Вместе с ближниками и телохранителями мы верхом выехали в Гнёздово, намереваясь там дожидаться войскового обоза и замыкающих походный ордер арьергардных полков.

Наконец — то мы выехали из, казалось бы, необъятного тёмного густого леса, впереди раскинулось поле, судя по выглядывающим в некоторых местах из снега колоскам — ржаное. На самой линии горизонта виднелись дома и какие — то постройки — пригород Лучина. Сразу за ними еле проглядывались городские древо — земляные укрепления, а справа и слева поле обрывалось, переходя в редкий лесок с кустарником.

Я отдал приказ начать разгружать сани, а также сжечь виднеющиеся постройки в дали, незачем противнику давать готовый строительный материал. Сани, сцепленные меж собой, должны стать последней линией обороны и местом сосредоточения резерва. Часть саней, на всякий случай, перекроют дорогу с тыла, хоть возможность нападения оттуда крайне маловероятна, а другая часть образует на флангах гуляй — города.

Для чего мне нужны были все эти явно избыточные приготовления? Во — первых, лишний раз отрепетировать порядок развёртывания и последующего действия войск пусть и пока перед малочисленным противником. Во — вторых, дело в том, что хотя сам город Лучин с военной точки зрения ничего из себя не представлял, но я вполне допускал мысль, что здешнюю малочисленную дружину и городское ополчение могли усилить какие — нибудь мои многочисленные недоброжелатели.

Далее озаботился фланговым прикрытием. Самая реальная опасность для флангов — атака пехоты. На обоих флангах поместил артиллерию, для нанесения наиболее эффективного и максимально убийственного для противника фланкирующего огня. Длину запальных трубок очень тщательно можно не рассчитывать, при стрельбе вдоль наступающих колонн ядро или картечная граната всегда найдут для себя множество целей. Так как фланги — ключевое звено в обороне, они нуждаются в особо тщательном укреплении, поэтому на них дополнительно разместили гуляй — города из сцепленных саней и повозок.

Но все эти приготовления станут актуальными, если дело дойдёт до полевого сражения, в чём я крайне сомневался. Окончательно изготовив войска к бою, я направил парламентёра с предложением о добровольной сдаче Лучина.

Святослав Ростиславич с бревенчатых городских стен, с тревожным интересом, наблюдал завораживающую картину — развёртывание огромной армии, что привёл смоленский князь к его владению.

Уныло завывал ветер, сметая с «заборалов» крепостной стены комья снега, закручивая их налету. Никто в его весьма скромном войске даже и не допускал мысли попытаться атаковать противника. И если три десятка дружинников ещё готовы были стоять на стенах, отбивая приступы смолян, то остальные наспех вооружённые лучане — ополченцы были совсем другого мнения. Увидев эту великую силу, что пришла к ним на порог непрошенным гостем, горожане просто перепугались и в один голос предлагали не гневить смолян и сдать им город без боя. Святослав Ростиславич придерживался схожего мнения, осознавая всю тщетность какого — либо сопротивления. Ведь ещё ни один город не смог ничего противопоставить ни войску Владимира Смоленского, ни, что особенно страшило удельного князя, смоленским пушкам, изрыгающим дьявольский огонь и гром.

— Княже, похоже переговорщики от Владимира Изяславича едут…, — отвлекли от невесёлых мыслей Лучинского князя громкие слова произнесённые одним из его бояр — ближников.

— Попробуем поторговаться! — с безнадёгой в голосе произнёс лучинский князь, абсолютно не веря в успех этого мероприятия.

Скоро дубовые створки ворот распахнулись, заскрежетав ржавыми петлями, выпуская наружу трёх лучинских бояр — переговорщиков…

Ещё через час я, находясь в компании воевод, принимал в своём шатре самого Святослава Ростиславича. Князь умел реально смотреть на положение дел, потому не стал запираться в обороне, изначально обречённой на провал. Да и сам он, как выяснилось, оказался весьма грамотным товарищем, в прямом смысле этого слова. Ныне далеко не все князья на Руси, особенно из мелких удельных, владели письмом и счётом.

Князь имел рыжеватую шевелюру, среднее телосложение, в общем, ничем не выдающаяся внешность. Войдя в шатер, он сразу повалился на колени, всем своим видом выражая собачью преданность.

— Возьми меня под свою руку, великий князь!

Глядя на это представление я подумал, какой хороший актёр в лице лучинского князя, пропадает!

— Клянусь послушаться тебе во всём как родному отцу! Служить тебе буду верно, ни мыслями, ни делами супротив тебя никогда не встану.

— Удела — города Лучина ты лишишься, но твои вотчинные владения за городом останутся с тобой. Согласен на такие условия, княже?

— Согласен со всеми твоими повелениями, Владимир Изяславич, — князь покорно опустил голову.

— Хорошо, да будет так! Тебе же лично, Святослав Ростиславич, могу предложить должность наместника Лучинского уезда и столицы уезда — города Лучин. Но, сразу говорю, если тебе не по нраву служба, то можешь удалиться в свою вотчину, помех тебе и иных взысканий за это не будет!

— В Лучине стану вроде посадника? — спросил оживившийся князь, я согласно кивнул головой.

— Буду только рад верой и правдой служить тебе, великий князь! — пафосно произнёс Святослав.

— Хорошо, со своими новыми правами и обязанностями на посту наместника тебя завтра ознакомят.

Князь, в очередной раз покорно склонил голову.

— Эй, кто там! Вестовой!

В шатёр сразу заскочил молодой человек.

— Пригласи сюда нашего главного походного священника с иконой, князь будет роту мне давать!

Глава 2

От шурина Ярослава Всеволодича не поступало никаких известий, его сын Александр Ярославич, князь Новгородский, тоже безмолвствовал. А ведь ещё месяц назад Ярослав предупреждал своего родича о намерениях смоленского князя пойти на Новгород через Торопец, а Александр обещал помощь новгородцев. Но сейчас, уже вторую седмицу к ряду, отец и сын подозрительно молчали.

Ростислав Давыдович, князь Торопецкий вышел на гульбище. Виднеющиеся за городом леса замерли в дремотной тишине, и лишь когда усиливался ветер, стволы деревьев начинали еле — еле раскачиваться и поскрипывать. Узкие городские улочки тоже подозрительно опустели. Выпавший ночью снег продолжал лежать практически непотревоженным, виднелись в основном собачьи следы. Хотя, мысленно успокаивал себя князь, в потёмках по городу стало просто опасно ходить — брошенные хозяевами собаки собирались в стаи и задрав к небу морды выли, или же рыскали, да скреблись в ворота и калитки ещё обитаемых дворов, учуяв запах еды.

Торопчан стало заметно меньше после известий о взятии смоленскими войсками Лучина и дальнейшем их движении на север, в сторону Торопецкого княжества. Если раньше, при нашествиях тех же литовцев, все бежали под укрытие городских стен, то сейчас происходило ровным счётом наоборот, в город силой никого не затащишь! Все имеющие уши уже знают, что не то что тын окольного города, но даже прочные дубовые срубы стен детинцев не являются препятствием для войск смоленского князя. Это своё упущение Ростислав Давыдович исправил ещё седмицу назад, приказав воротной страже всех впускать и никого не выпускать, но народ обходными путями всё равно продолжал как — то просачиваться за стены, словно вода сквозь пальцы.

Через день к Ростиславу Давыдовичу прискакал дружинник от дозорного десятка, патрулирующего дальние подступы к городу. Он сообщил князю давно ожидаемую им новость — было замечено движущееся по реке Торопе огромное войско.

Город мигом оживился, засуетились бояре, торопчанам повелели срочно вооружаться и подниматься на валы. И Ростислав не сидел сложа руки, одев кольчужную дощатую бронь, перепоясался мечом он отправился на башню, неприятель должен был появиться с минуты на минуту. Когда князь подъехал, на стенах уже было полно народу, не протолкнуться. Люди показывали руками, тыкали пальцами в сторону реки и соседнего леса, громко охали и диву давались, разевая рты и хлопая глазами.

Князь немедля более ни секунды поднялся на башню. Было от чего прийти в изумление! Все пространство перед крепостью оказалось усеяно много сотенными конными отрядами, скакавшими во все стороны. По реке скованной льдом двигались пешцы, из леса вдобавок выползало ещё одно вражье войско. Потом появились сани и какие — то непонятные повозки с запряжёнными в них лошадьми. Из саней тут же принялись выстраивать стан, выпрягать лошадей. Князь уже было подумал, что под стенами его города собрались все неприятельские силы, но как бы ни так! За спинами выстраивающих лагерь пешцев раздались оглушающие звуки труб, потом стал слышен барабанный бой, а из — за поворота речного русла стали появляться новые войска! А у торопчан уже не было сил дивиться происходящему, занесённые снежной крупой они застыли на городских стенах недвижимыми снеговиками.

Наконец, из густых лесов окаймляющих берега Западной Двины, занесённое пушистым белым снегом войско свернуло на реку Торопа. До этого, несколько часов назад пришлось временно расстаться с двумя ратями — я их направил на покорение городов Торопецкого княжества Жижеца и Клина, расположенных на берегах Жижицкого озера, в сорока километрах на юго — запад от столицы княжества.

Невольно слушая цокот тысяч конских копыт о речной лёд, и, то и дело повторяющиеся выкрики, доносящиеся из пехотных колонн: «Подтянись! Шире шаг!» я вёл неспешную беседу со своими воеводами. Время от времени, прекращая разговоры, мы принимали доклады конных разъездов. Торопчане не решались нас атаковать, положившись на неприступность своих стен.

Еще в 1167 г. Торопец с прилегающими землями выделился из состава Смоленского княжества, образовав самостоятельный удел, в котором княжил Мстислав Ростиславич Храбрый. Сейчас формально независимое княжество пребывало в состоянии перекрёстной зависимости от Владимира — Залесского и Новгорода. Поэтому обоснованные опасения у меня вызывал возможный приход новгородцев на помощь своему союзнику, но и их не наблюдалось. Так, не спеша, чуть ли не прогулочным шагом, мы через два дня вышли к Торопцу.

Пространство вокруг крепости было заполнено «рукотворными» облаками пороховых газов, чёрным пеплом и дымом от разгорающихся пожаров, всё вместе это существенно снижало обзор. Но, тем не менее, с каждым пушечным выстрелом крепостной ров медленно, но неуклонно наполнялся осколками обваливающейся прямо на глазах четырёхугольной башни. Вдруг, вместе с очередным разрывом пушечного снаряда, выпущенного из осадного единорога, раздался низкий, еле улавливаемый человеческим ухом низкочастотный шум и израненная башня, как в замедленной съёмке, стала рушиться. Последним на руины, подобно надгробной плите, рухнул купол башни, и сразу же занялся вмиг разгоревшимся огнём. Рядом, со всех сторон послышались восторженные крики, бойцы стали вздымать вверх руки, радостно и одновременно грозно, потрясая своим оружием.

Поначалу взлетевшее выше стен пламя наконец — то удовлетворило свой голод, превратив купол в слабо тлеющие угли. Открылась апокалиптическая картина: восточная часть башни полностью обсыпалась, вскрыв оборону противника, а от западной части остался держащейся буквально на честном слове обгрызенный остов стены. Теперь, благодаря не смогшей устоять от навязчивого внимания и всё — таки падшей к нашим ногам башне, дело осталось за малым — лишь войти и овладеть «контуженым» городом.

В пролом начала входить штурмовая группа с целью овладения плацдармом. Сейчас штурмовики, подобно муравьям, преодолев ров, на полусогнутых ногах карабкались по обломкам, обходя тлеющие деревянные конструкции с флангов. Раздались первые выстрелы — штурмовики вошли в зрительный контакт с защитниками.

Следом противно заскрипели железяки — пушкари пятого Вяземского полка на конях уже везли трёхфунтовые орудия к сооружаемому инженерным батальоном мосту через ров. Трёхфунтовые пушки, при помощи верёвок, перемещали на противоположную сторону рва по установленному настилу. Каждую такую пушку надрываясь, что есть сил, тянул целый взвод. Орудия уже были заряжены картечью и направлены дулами на врага. Меньше чем через минуту, как только орудия взберутся на гребень завалов, они подадут свой, уже столь знакомый мне голос. Вернее с такой дальней дистанции я услышу лишь эхо, эхо дробящих всё живое раскатов грома.

Но дело не заладилось. От захваченного у пролома штурмовой группой плацдарма непрерывно слышалась арбалетно — ружейная стрельба. Наш плацдарм активно засыпался противником стрелами, а на левом фланге вообще вспыхнул ближний бой.

— Что, не видите, по нашим штурмовикам херачут? — закричал на телохранителя из охраны, так как ни одного вестового, как назло, под рукой не было. — Скачи к Беримиру, пускай срочно ускорит переброску тридцатого Слонимского полка, а то от штурмового батальона ничего не останется! А потом сразу вводит в пролом двенадцатый Витебский. Быстро!!!

— Слушаюсь, государь! — телохранителя, вместе с прихваченным им по ходу конём, как ветром сдуло. Через тридцать секунд он уже был на месте переправы, а ещё через десять секунд что — то на повышенных тонах объяснял медлительному командиру шестой рати, и, наконец, ещё через несколько минут в задымленный пролом, с оглушительным рёвом, очевидно придававшим атакующим дополнительную толику смелости, начали вбегать Слонимские бойцы.

Сначала батальон, затем весь полк благополучно «растворились» за городскими стенами, звуки боя всё дальше отдалялись от места проникновения у взорванной башни, плацдарм планомерно расширялся.

Наконец рядом «нарисовался» взмыленный вестовой.

— Оставшиеся войска от городских ворот не отводить, а то потом лови сбежавших крыс!

— Так точно, государь!

Телохранители из моей охранной сотни в нетерпении гарцевали на своих конях. И когда только успели их оседлать? Я был настолько увлечён переправой войск и всевозможными донесениями вестовых, что не замечал творящегося прямо под носом.

— Что орлы, не терпится на город взглянуть?

Охрана весело зашумела, лошади нервно заржали, что не говори, а животные войну не любят, ну может кроме падальщиков, типа ворон, которые сейчас чёрными тучами кружили над городом, и о чём — то крикливо переговаривались.

На земле, во всевозможных причудливых позах, в которых людей застала смерть, лежали распростёртые тела защитников города, однако попадались редкими вкраплениями тела и наших ратников.

Смеркалось, когда штурмом был взят детинец, а зачистка терема происходила уже впотьмах. Поэтому, не дожидаясь окончательного захвата детинца, я разместился в чьих — то боярских хоромах. Ближе к полуночи под конвойным сопровождением пары моих телохранителей и ратного воеводы Аржанина в мои покои привели полонённого Торопецкого князя Ростислава Давыдовича.

Князь выглядел растрёпанным, его бледное лицо и судорожные движения показывали немалое нервное напряжение.

— Лучинский владетель сдал мне город мирно и сейчас жив и здоров! Ты — то чего в бутылку полез?

Князь недоумевающе на меня посмотрел. Я лишь махнул рукой.

— Аа — а … впрочем, не важно! Ты сам себе выбрал свою судьбу. Как ты знаешь, я казню всех князей, оказывающих мне вооружённое сопротивление. И тебя, князюшко, завтра публично вздёрнут на главной торговой площади на глазах всего города. Выведете его вон! — последние слова я произносил уже под аккомпанемент лютой брани на которую исходил, теперь уже бывший Торопецкий владетель.

Из захваченного Торопца мы перешли на речку Кунь, мимоходом и без боя взяв Дубровку, войско вышло на лёд реки Ловать, тем самым вторгнувшись в Новгородские пределы.

Моя отапливаемая печкой карета установленная на полозьях, в сопровождении сотни конных телохранителей, подкатила к авангардной ратьерской сотни. Нас сразу признали, командир эскадрона доложил, что за сегодняшний день им попался лишь один купеческий санный поезд, который поспешно скрылся. Форсировать продвижения вперёд я не стал. Во — первых, через пару часов придётся останавливаться и разбивать лагерь, во — вторых, штабная карета двигалась в середине колонны, а пробиваться к ней — та ещё морока, ведь придётся съезжать с накатанного пути, что создаст аварийно опасную ситуацию. Лишней нервотрёпки, на ночь глядя, переживать совсем не хотелось. Поэтому, пристроившись поудобнее в карете, я, с лёгким сердцем, задремал.

В принципе, наш поход шёл штатно, как и планировалось. Вел. Луки и Холм были взяты с ходу. Эти городки со слабыми гарнизонами ничего не смогли противопоставить минированию ворот и последующему штурму. А сами новгородцы затаились, принявшись активно стягивать в свою столицу все боеспособные силы. В пути несколько раз попадались шедшие к Новгороду снаряжённые боярами обозы. Ратьеры их быстро обезоруживали и заворачивали в нашу сторону. Дровни были загружены мороженым мясом, салом, рыбой, мешками с зерном и мукой. От них нам и стало известно, что Александр усилился, одолженной у своего отца Ярослава переяславльской конной дружиной. Похоже на то, что новгородский князь надумал дать мне решающий бой под стенами Новгорода. Ну — ну, посмотрим, чья возьмёт!

Проснулся от громких криков, которые разрушали благолепие зимних сумерек. В центре лагеря собралась толпа бойцов, более роты и из её эпицентра исходили разбудившие меня крики. Укутавшись в шубу, я вышел на улицу. Приблизиться к месту действа незаметно не удалось, рота быстро построилась, вытянувшись во фрунт, о происходящем доложил сам комбат.

— Государь, разреши доложить? — я кивнул, — комбат–57 Будигостов 19–го Ростиславльского полка.

— Докладывай!

В принципе, всё было понятно — пороли ратника, но интересно за что?

— Вот этот, — Будигостов кивнул в сторону распластанного на бревне бойца, — старший стрелок, точнее уже разжалованный в рядовые, не единожды перекладывал свои служебные обязанности на рядовых стрелков, имел за это выговоры. Во время завтрака был пойман ротным на том, что вылавливал у рядовых своего звена куски мяса из похлёбки!

Я зацепился взглядом за ротного, молодого человека, не старше двадцати лет. Заметив направленный на себя взгляд, он сделал шаг вперёд, выйдя из — за спины комбата, доложил.

— Ротный–163 Березов, мой государь!

— По какой статье Устава, товарищ ротный, ты наказываешь своего бойца?

— По статье «Разгильдяйство», государь! — бодро, и уверенно в своей правоте отрапортовал Березов.

— Таких тварей, — я указал взглядом на распластанного воина, — надо наказывать по всей строгости Устава! В данном случае здесь все признаки состава должностного преступления, описанного в статье «Воровство», с отягчающими обстоятельствами — совершено в военное время, в боевом походе. В соответствии с этой статьёй и наказать!

— Так точно! — козырнул слегка побледневший ротный. Преступник, почуяв неладное, что — то жалобно заблеял, в то время как его начали отвязывать теперь уже бывшие сослуживцы под руководством командира роты. Я, тем временем, обратился к комбату.

— Повесь его на любом удобном дереве в присутствии вверенного тебе батальона. И объясни всем, что будет за воровство у своих боевых товарищей.

— Есть!

— Странно, ты то куда смотрел? Какое нахрен «Разгильдяйство»? — я всё никак не мог успокоиться и заорал на смутившегося комбата, — воровство чистой воды! В следующий раз, за такое вольное толкование Устава получишь выговор, о не полном служебном соответствии, всё ясно?

— Так точно, государь!

— Исполнять!

Вора со связанными сзади руками под одобрительный гул множества голосов вздёрнули на кривоватой берёзе. Предварительно Будигостов объявил батальону о причине казни. Что же, если здесь есть ещё подобные не выявленные случаи, то публично произведённая расправа даст повод некоторым нерадивым служащим задуматься. Дедовщина и превышение служебных полномочий — это последнее, что я хотел бы видеть в моей армии. Совсем уж избежать этих явлений нельзя, но необходимо стремиться свести их к минимуму. Вряд ли пехотинцам будет комфортно воевать плечом к плечу с командиром, который их же нагло объедает. В предстоящей войне все факторы, снижающие боевую эффективность армии, должны своевременно выявляться, и, без всяких человеколюбивых сентиментальностей, удаляться. Если бояться пролить кровь, то зачем идти на войну?

Руса — последний крупный город, отделяемый от Новгорода лишь Ильмень озером, открыл свои ворота сам. В этом городе собралось большинство моих новгородских сторонников, во главе с местным посадником Баженом Ильичом, банкиром новгородского отделения «РостДома» Макаром Климятичем и примкнувшим к ним другим новгородским боярам и купцам. Оставаться далее в Новгороде им, по мере продвижения смоленских ратей на север, становилось опаснее с каждым днём.

Здесь нас догнал вестовой, посланный из Третьего отдельного корпуса. Он передал послание от командующего и в красках описал взятие корпусом Бронислава Торжка.

Этот город на реке Тверце стоял на важнейшем речном пути, соединяющим Новгород с Суздальским княжеством и с обширной Волжской речной системой вообще. Именно через Торжок шли хлебные караваны в Новгород, а это огромные деньги, на которых «сидели» не только новгородцы, но и суздальские князья.

В Торжке было установлено самое настоящее двоевластие. Здесь всем заправляли назначаемый из Новгорода посадник и наместник от суздальского князя с дружиной. Поэтому взятие нами Торжка вполне могло перерасти в военный конфликт со всем Суздальским княжеством. На этот случай я планировал освободившиеся после взятия Новгорода войска перенаправить с Новгородских земель на войну с Залеской Русью, если великий князь всё же не стерпит нанесённой ему публично оплеухи.

Спрашивается, зачем вообще влезать в этот Торжок, если существует риск абсолютно не нужного мне сейчас военного столкновения? Ответ прост. В Новгороде правит князь из рода суздальских Мономашичей и имеются переяславльские, то есть те же самые суздальские войска. Избежать военных действий с ними невозможно. Риск сползания в войну с Суздальским княжеством даже без учёта нашего боестолкновения в Торжке и так велик как никогда. С другой стороны, держаться зубами за Торжок в случае успешного овладения Новгородом для суздальчан теряет особый смысл. Ту же самую хлебную торговлю, в таком случае, можно легко перенаправить на Днепровский речной путь, нивелировав тем самым значение Торжка.

Но это всё лирика. На практике, экономя осадные пушечные снаряды, третьему корпусу удалось спалить воротную башню и ворваться в город, ввязавшись в кровопролитные уличные бои с суздальским гарнизоном. На стороне наших войск был не только численный перевес, но и полевая артиллерия, быстро зачищавшая от баррикад улицы и подавляющая все очаги сопротивления.

Новоторы (так себя именовали жители Торжка), не без усилий с нашей стороны, были разбиты вместе со своими суздальскими союзниками в пух и прах. На второй день, по завершении уличных боёв, новоторы были вынуждены всем городом присягнуть смоленскому государю. Вече в городе было разогнано и введён прямой запрет на его созыв. В покорённом городе остался 24–й Борисовский полк, а остальной корпус, согласно плану военной кампании, двинулся вдоль границ Суздальского княжества, нацелившись на город Бежичи.

И днём и ночью съезжались к Александру Ярославичу гонцы. Они второпях бросали теремным слугам взмыленных коней и взбегали на крыльцо.

— Князь вышел из Смоленска!

— Владимир ведёт неисчислимую рать!

— Лучинский князь сдался без боя!

Новгородские бояре от таких известий волновались, подолгу заседали в гриднице, словами успокаивая сами себя и Александра.

— Войска сбираются в Новгороде со всех подвластных Господину Великому Новгороду земель, князь.

— Давно Новгород такие рати не сбирал, встретим супостата под стенами города!

— Втопчем войска Владимира в снег! Нам его порядки здесь не нужны.

Александр восседая на возвышении в своём резном кресле, обозревая переполошённых бояр, но внешне оставался спокоен. А что ему ещё делать? Князь знал, что слова сейчас — это пустое, только намечающаяся жаркая сеча со смолянами скажет правду — кто прав, кто лжив, кто силён, а кто слаб.

— Силы бранные не только ваши господа бояре, но переяславльские дружины моего отца будут нам в помощь, не забывайте об этом!

— Спасибо Ярославу Всеволодичу, век будем помнить, и благодарить его и тебя за эту подмогу!

— Вместях сломим врага!

Славили суздальских князей бояре, ажно рты в криках перекашивались.

Вот, в меховой шубе и горностаевой высокой шапке в гридницу вошёл боярин Борис Мирошкинич. Он степенно поклонился князю, боярам. По его раскрасневшемуся лицу струйками стекали ручейки солёного пота.

— Что имеешь нам сказать боярин? — спросил князь.

Все присутствующие в гриднице разом повернулись к боярину.

— Из Новгорода сбегли давно предавшиеся Смоленску бояре во главе с главным новгородским банкиром «РостДома» Макаром Климятичем!

— А деньги, деньги — то оставили? — раздалось сразу с нескольких сторон.

— Допросили одного болезного, что вместе со всеми убежать не смог. Он говорит, что ещё в вересень месяц переправили они всё ценное в Смоленск. Слова его сходятся, токмо копии расписок, договоров и прочие бумажки в отделении нашли.

Встал, стукнув посохом, новгородский посадник Степан Твердиславич из рода бояр Михалковичей. Поклонился князю, поклонился боярам.

— Дозволь, князь, слово молвить, — получив согласный кивок от Александра, неторопливо огладив рукой бороду, Степан Твердиславич, произнёс. — На поток и разграбление поставить дворы сих «перевертеней» надо!

С нехорошим прищуром Степан оглядел сидящих бояр, кто посмеет ему возразить? Все промолчали, а посадник ощерился в «волчьей улыбке» и продолжил:

— Все их вотчины, угодья, скотницы забрать и поделить между господами боярами — преданными твоими, княже, сторонниками!

Бояре задвигались, оживились, а на лице Александра отразились следы раздумий. Мысленно махнув рукой на очередной боярский делёж, он спокойно произнёс:

— Быть по сему!

— Не токмо о калите нам надо думать, — когда все успокоились заговорил новгородский тысяцкий Фед Якунович. — Мыслю я, что житьих и чёрных людей нам может в брани с кривичами не хватить, а потому, по примеру того же Владимира, надо нам верстать в войско смердов!

Бояре зашушукались, недоуменно вскидывая на тысяцкого глаза.

— Это как же так? Поясни Фед Якунович свои слова!

— А что тут не понятного, — пожал плечами тысяцкий. — По вотчинам пошлём своих тиунов, наберём войско из смердов. Нешто наши смерды хуже смоленских?

— Смерды вотчинные, тысяцкий, к бранным делам непривычные, в отличие от горожан, много мы с ними навоюем …, — со скепсисом в голосе возразил боярин Павша Онаньинич.

В ответ тысяцкий угрожающе сжал кулак, потряс им в воздухе.

— Смерды наши! Заставить их добро воевать в нашей власти!

Бояре неодобрительно зашумели, обсуждая услышанное.

— Пошто нам эта морока? Смердов доселе не подымали в походы. Взять мужиков от земли, да Кривицким войскам на убой отправить — всем нам прямой убыток! — первый, под одобрительный ропот собравшихся, высказался сын посадника Михалко Степанич.

Большинство говоривших вслед бояр его поддержали, при этом жгли глазами, словно раскалёнными угольями, гордо стоящего Феда.

Понимал прекрасно тысяцкий, что своей речью нажил он себе немало новых врагов. Но иного выхода одолеть подступающего с юга врага, кроме как собрать воедино все наличные силы, он не видел.

— Спасибо, Фед Якунович, садись, — Александр наградил тысяцкого признательным взглядом и вопросительно поглядел на бояр, которые тут же стали смолкать.

— Что брюзжите, бояре? — спросил Александр. — За свою калиту хватаетесь, не думая о том, что придет Владимир — и все едино вы останетесь в своих вотчинах без холопов, а может и без самих вотчин, а может и вовсе без голов! Говорят, князь на Волыни спытал новую свою придумку — головарубку. Может на себе опробовать, кто эту штуку хочет? Ну, если даже некоторым боярам вотчины смоленский князь оставит, и все головы рубить не будет, то холопов точно у всех вас отберёт! Слышали, небось, что он в своих землях холопство православного люда запретил? Закупов тоже на привязи держать не сможете, они долг отрабатывать будут в государевых промыслах. А?… Каково?

— Сие ведомо нам князь!

— Не видать Владимиру Новгорода, как своих ушей!

Бояре все разом повскакивали с лавок, грозно закричали.

Александр ударил ладонью по подлокотнику кресла и тоже встал:

— Вот вам моё слово бояре. Собирайте рать не только с Новгорода, но и всех желающих верстайте, своих смердов вместе с конными дружинами тоже приводите! Все и вся нам сгодятся для отпора врагу! Кузнецов всех кои есть в городе надо работой загрузить по полной — пускай куют брони, наконечники копий, стрел и прочее. Чтобы мы всех смогли вооружить! Иначе не устоим!

Бояре закивали головами, уходя, прощались с князем словами:

— Спасибо, батюшка князь! Спасибо отец родной! Милости твоей — жить будем, вовек не забудем!

И уже со следующего дня весь Новгород стал активно готовиться к нашествию. Проезжая из одного Новгородского конца в другой конец скрипели полные возы, а пустые сани выезжали из города. С самого раннего утра княжеские и боярские тиуны поскакали по кузнецам, по оружейникам и бронникам. Везде где только можно покупали руду. Вокруг города задули новые домницы. В кузницах застучали молотки, но дело продвигалось плохо, железа все равно было мало.

К Новгороду начали подходить крестьяне. Но ни одеть, ни обуть их было не во что, а самое главное вооружать смердов тоже было практически нечем. Да и кормёжки вдоволь на всех не хватало.

А тем временем гонцы доносили: Торопец захвачен войском Владимира; Торжок взят смоленским воеводой Брониславом.

От таких вестей тревога в городе нарастала день ото дня, удалецкая бравада некоторых бояр сменилась задумчивостью и даже подспудным страхом. Но несмотря на это, Новгород, словно заведённый, просто физически не мог остановиться и задуматься, продолжая готовиться к роковой для себя встречи с войском смоленского князя.

Юрий Всеволодич, великий князь Владимирский, собрал ближних бояр.

— Худо дело, бояре, — сказал он им. — Торжок взят смоленским войском, в городе оставлена больше тысячи пешцев, а остальная рать ведомая воеводой Брониславом двинулась на Бежичи. Смоленский же князь, как вы знаете, приступом взял Торопец и все близлежащие городки. Что посоветуете?

— Исполчиться надо, князь! А ну как Бронислав повернёт на юг? — первым взял слово Еремей Глебович — опытный и заслуженный владимирский воевода, воевавший против камских болгар и мордвы.

— Ополчиться можно и нужно, но первыми нападать нам не след! У Владимира Смоленского и Михаила Черниговского союзный договор, или ты воевода об энтом позабыл? Эти князья своими ратями нас просто в клещи возьмут и раздавят!

— Верно говорит Петрило Дмитрович! Исполчиться надо, но напасть на Бронислава нужно, только в том случае, ежели, новгородцы Владимира одолеют. Подымим стяг супротив Бронислава, значит, завяжем войну со Смоленском, а впутаемся в войну со Смоленском — тут же зачнём войну и с черниговским Киевом! Не по силам нам сейчас сиё будет.

— Всё так говорит Карп Остафьевич. Опаску надо держать не только глядучи на запад и север, но и на юг! А ну как с юга по нам черниговец вдарит?

— Одна надёжа у нас на Господа Бога! — поднялся с места епископ Митрофан. — Выждать надоть, узнать, чем бранное дело у Новгорода завершится, а тогда уж решать, что и как далече нам делать.

Через два дня Владимирская дружина во главе со старшим сыном великого князя Всеволодом Юрьевичем ушла из города и направилась к Угличу. Там владимирцев уже поджидали ростовские вои Василько Константиновича, племянника великого князя. От отца Всеволод получил строжайший приказ — сторожить пределы Владимиро — Суздальского княжества, следить за действиями Бронислава на Новгородской земле, но первым на него меч не поднимать.

Выезжал Всеволод из Владимира подчёркнуто пышно, на угорском коне с дорогой упряжью. Молодой князь восседал в высоком седле из тисненого сафьяна, стремена сверкали затейливой насечкой. Поверх доспеха было накинуто алое шёлковое корзно, обшитое позументом из пряденого золота. Тем самым, по задумке отца, наследник должен был продемонстрировать всем горожанам уверенность в собственных силах, пускай все видят, что не испугались суздальские князья Брониславовой рати.

Горожане, забросив все свои повседневные дела, провожали дружину, при этом любовались высокими, широкоплечими дружинниками, закованными в дорогие брони. Заряд оптимизма и хорошего настроения несли скачущие впереди музыканты — они били в чаши с натянутою поверх кожей, громко дудели в трубы и в свирели.

На проводы владимирской дружины прискакал едва не лопающийся от переполняемой его злости Переяславль — Залесский князь Ярослав Всеволодич.

— Рад видеть тебя, брате, в добром здравии, — сказал Юрий, торопливо обнимая Ярослава за плечи. — С чем ты прибыл, Ярослав? — спросил великий Владимирский князь, догадываясь, какие нынче могут быть дела и заботы у брата.

— Худые для нас времена настали, брате! Что делать будем со смоленскими ратями?

Юрий Всеволодич задумчиво вздохнул, но промолчал, а Ярослав, не дождавшись ответа, начал изливать брату всё накопившееся в нём негодование на смоленского князя.

— Молодой волчонок сначала всех удельных князей — братов своих изничтожил, да их княжества к своему великокняжескому столу присоединил. Потом взялся за Полоцкие земли никогда не бывшими под княжеским Смоленским управлением. Полоцк вместе с удельными Витебском, Минском, Слуцком, Клецком как перезрелый колосок к его ногам упал. На следующий год Черную Русь вместе с изрядным кусом литовских земель к собе забрал! Да ещё и Волынью не побрезговал! — Ярослав негодующе перевёл дыхание. — А сейчас что он утворил? Торопец и Торжок взял, войною на Новгород пошёл! Надо нам брате, помочь Александру …

— Путь на Новгород нам теперь Торжок перекрывает, — не выдержал, перебил брата великий князь. — Да и в любом случае Новгороду мы ничем помочь сейчас не сможем. Мы пойдём на Новгород, а Бронислав со своими ратями свернёт к беззащитному Владимиру, так, что ли, ты умыслил?

— Стены городские …

Юрий замахал на Ярослава рукой.

— Совсем, брате, у тебя от злобы разум помутился! Вспомни, надолго ли задержали Полоцкие и Волынские крепости смоленские полчища?

У Ярослава заходили желваки.

— Так что делать? Сидеть, сложа руки?

— Пока да, сидеть, тише воды, ниже травы.

Ярослав в бешенстве вскочил.

— Да ты, брате, никак сдурел! — раздраженно начал выговаривать он великого князя. — Хочешь дождаться, когда Владимир ещё больше усилится Новгородом? Сейчас, если ты не знаешь, на Волыни, в Пинске и Турове Владимир готовит свои новые полки, а новгородцев — ушкуйников и учить не надо, пообещай им злато — серебро, они за тобой хоть в Ад отправятся! Чего ждёшь!?

— Ты, брате, понапрасну не гневайся, ты верь мне! — и при этом Юрий подмигнул родичу.

Ярослав смотрел на брата как на больного. На что он надеется, сидяче во Владимире?

— Во — первых, — продолжил говорить Юрий Всеволодич, не замечая довольно красноречивых взглядов бросаемых на него Переяславльским князем, — как дело обернётся под Новгородом — ещё неизвестно. Есть у меня кое — какие непроверенные сведения, касательно Ордена Меченосцев …

— Неужто немцы на помощь Новгороду придут?

— На счёт Новгорода ничего не скажу, а вот Псков, давно мечтающей обрести вольность от Новгорода, может немцев к себе призвать. Точнее говоря не немцев, а Ярослава Владимировича, давно пребывающего в Риге, родича, кстати говоря, нашего Владимира Смоленского.

— Известен он мне, — неодобрительно махнул рукой Ярослав. — Всё равно, если мы не вмешаемся сейчас, потом сильно пожалеем! Не можем Новгороду помочь, так надо Бронислава бить!

— Во — вторых, — Юрий не обратил внимания на слова брата, — собрал я мастеров, розмыслов и прочих кудесников и повелел им разгадать состав пороха и отлить такие же, как у Владимира пушки …

— И что? — не выдержал паузы Ярослав, уселся напротив брата и с детским любопытством заглянул тому в глаза.

— Ничего хорошего!

Переяславльский князь сразу поник, опустил плечи.

— Покамест ничего хорошего, брате! Не нынче — завтра всё может в одночасье перемениться! Ямчуг — зелье, что заряды метает, уже поняли как выделывается, а вот с пушками всё неладно. Литейщики колоколов сим делом заняты, света белого не видят, да токмо их пушки лопаются при спытаниях.

Ярослав тяжело вздохнул.

— Ясно всё мне брате. Без пушек с Владимиром воевать не хочешь.

— Ты всё верно понял Ярослав.

Возвращаясь в свой Переяславль — Залесский Ярослав чуть не загнал коня. Всю дорогу до дома злился, в кровь искусал губы. Зря он скакал во Владимир, торопился. Всё было зря, лучше бы он в Новгород поехал на подмогу к сыну. Хотя чем ему ещё помочь? Свои переяславльские дружины он и так передал Александру в Новгород. Разве что остаётся только отстранить Александра и вместо него ратями новгородскими командовать — так-то будет великий урон княжей чести его сына. Да и опоздал он уже, до Новгорода теперь так просто не проскочишь. Да и с кем на помощь идти — свою дружину он отдал сыну, а брат ему для такого дела и десятка воев не даст. Гори оно всё гаром, и будь, что будет! Ярослав сплюнул на снег кровавую слюну.

Переяславль — Залесский, обнесённый крепостной стеной, за которой виднелись городские церкви и княжеский терем, внезапно вырос посреди занесённых снегами лесов и полей. Взвесив все «за» и «против» решил Ярослав всё — таки здесь, дома, дожидаться вестей из Новгорода и сообщений о ратях Бронислава бродящего где — то поблизости, словно проснувшийся посреди зимы медведь — шатун.

Глава 3

Поход моим ратям давался не легко. В пути нас то и дело настигали метели, вынуждая всё войско останавливаться и пережидать непогоду. Но, тем не менее, день за днём армия продолжала упорно двигаться вперёд, к намеченной цели.

К каждому пехотному полку была приписана сотня конных ратьеров. Обоз каждого полка, состоящий в основном из провианта для солдат, фуража для лошадей, боеприпасов, а также полевых кухонь и хлебопекарен, везли четыре сотни обозных лошадей. Всего эти шестьсот полковых лошадок (у ратьеров было два коня) съедали три тонны овса в сутки. Каждый полк вёз запас продовольствия на тридцать дней, боеприпасы, войлочные палатки и прочие вещи общим весом сто двадцать тонн. В каждом полку также наличествовали артиллерийские повозки: девять трёхфунтовых чугунных и три двенадцатифунтовых бронзовых орудий; 2–х пудовые осадные тяжёлые единороги шли отдельной статьёй. Грузоподъёмность саней, запряжённых одной лошадью, равнялась примерно четырём сотням килограммов, отсюда следует, что полковые обозные лошади могли перевозить в общей сложности сто шестьдесят тонн груза. Оставшиеся невостребованные пехотой сорок тонн — приходились на фуражный корм, его дефицит планировалось покрывать уже в Новгородских землях, а также за счёт караванов смоленских купцов, курсирующих по торговым трактам линии обеспечения войск на маршруте Смоленск — Новгород.

Восемнадцать полков, сведённые в шесть ратей, растянулись более чем на пятьдесят километров. Эту дистанцию пехота, при нефорсированном марше, преодолевала за двое суток. Воевать на суше при отсутствии водной артерии с транспортной коммуникацией, то ещё «удовольствие» с огромным знаком минус! Особенно доставалось «на орехи» интендантским службам, но они, слава Богу, исправно функционировали, поднабрались за последние год — два соответствующего опыта.

И вот, выстояв в метелях и пережив морозы, быстро преодолев по накатанному льду Ильменское озеро, в какой — то мере даже неожиданно для самих себя, авангардные полки оказались в месте, где река Волхов вытекает из озера Ильмень, на расстоянии где — то пятнадцати километрового перехода до Новгорода. Впереди, сквозь снежную дымку, проглядывали смутно очерченные купол главного храма и крыши Свято — Юрьева монастыря.

Вскоре мы оказались на понравившейся моим разведчикам поляне, судя по отсутствию древесной растительности, это был заливной луг. Площадь этой площадки превышала пятьдесят гектаров, а потому во всех отношениях она прекрасно подходила для разбивки на ней лагеря. Здесь, в этом лагере, я планировал оставить весь лишний обоз, дождаться подхода арьергардных ратей, а там, как знать, может быть, Александр Ярославич облегчит мне жизнь и, наконец, выведет войска за городские стены?

Пока разбивался лагерь эскадрон конных разведчиков, под непосредственным руководством Душилы, обогнув Юрьев монастырь, двигаясь вдоль левого берега Волхова, подскакал вплотную к посаду, прилегающему к Софийской стороне Новгорода, к стенам Людина конца (он же Гончарский конец). Многочисленные пригородные постройки оказались пусты и полуразобраны — новгородцы спасались сами, не забывая при этом о своём добре, прихватив его с собой за городские стены.

В это время к югу от Свято — Юрьева монастыря прибывающие полки начали размещать обозные сани в каре и выпрягать из них лошадей. Во всех направлениях от лагеря были выставлены секреты, по взводу стрелков на лыжах в каждом, три десятка ратьеров разместились на правом берегу Волхова, для наблюдения за Торговой стороной города.

В лагере ратники занялись привычным делом — установлением войлочных палаток, каждая из них вмещала отделение бойцов. Ротные полевые кухни и хлебопекарни уже распространяли по морозному воздуху приятно будоражащие желудок запахи. Тут уж я очнулся от дум и срочно отдал приказ вестовым, всегда находящимся поблизости от командиров.

Высунувшись из кареты грозно выкрикнул:

— Приказ по всему войску! Пока стрелки не оборудуют нужники — ужин не выдавать! — парочка посыльных синхронно кивнула головами, и уже было собиралась исполнять распоряжение, как я их остановил. — За санями, да у оврага пускай места обустраивают. А то мы здесь расположились не на одну ночь!

Вестовые поскакали к ратным воеводам, ратные воеводы пошлют своих подчинённых к полковникам, те отправят своих подчинённых к комбатам, а от них нагоняй, для ускоренного обустройства отхожих мест, получат командиры рот и взводов.

Меж тем, войско жило уже ставшей привычной походной жизнью. Из раскинувшегося по соседству с нашими позициями леса, до самой ночи раздавался треск падающих деревьев, стук топоров и скрип пил. Оттуда, с охапками веток и сучьев выходили ратники, заготавливавшие топливо для костров. Другие тащили из леса заострённые колья — для защиты лагеря. Разожжённые во множестве костры, из — за использования сырой древесины, громко трещали и обильно дымили. Так как питание в войске было централизованным, то запаливать много костров не пришлось, лишь бы лагерь слегка осветить.

Воины, ожидавшие выдачи ужина, не сидели сложа руки. Те кто не ушёл в лес, для заготовки древесины, принялись кормить скотину, причём не только лошадей, но и сбившееся в кучу стадо быков, взятых нами из Русы и используемых в качестве «ходячей тушёнки».

Тем временем я направился в штабной шатёр. Вокруг него размещалось дежурное отделение охраны, сразу же временно заменённое моими телохранителями. Военноначальники уже сидели внутри шатра дружной и тесной компанией, оживлённо беседуя, облепив со всех сторон большой стол. В двух углах шатра потрескивали буржуйки, распространяя вокруг себя тёплый воздух. В подвесном канделябре, подвешенном под пологом шатра, горели трепетным, неровным светом десяток массивных свечей, освещая подробную карту Новгорода и его ближайших пригородов.

При моём появлении все стали, отдав честь. Я занял пустующее место во главе стола. Все смолкли, стало слышно завывание ветра на улице.

— Докладывай! — обернулся к начальнику разведки.

— Государь! — встал, откашливаясь Душило. — Как всем здесь известно, конные разъезды новгородцев «пасут» наши рати уже не первый день. Сегодня, около полудня мы смогли захватить двух пленных из числа этих соглядатаев. Проведён их допрос, слова наших агентов пребывающих в Новгороде, купцов и прочих доносителей в полной мере подтверждаются. Нас новгородцы ждут, хотят поближе подпустить и обрушиться на наши головы!

— Что скажете, господа воеводы? — задал я вопрос, обращаясь ко всем сразу.

Прерванная с моим появлением дискуссия разгорелась с новой силой. В конце концов, было принято решение «окопаться» в лагере и ждать активных действий со стороны новгородцев. Но просто сидеть в лагере и ждать «с моря погоды» было бы глупо, необходимо было со всех сторон хорошенько обложить город, чтобы прервать коммуникации Новгорода с внешним миром. Все присутствующие на совещании прекрасно понимали, что прежде, чем идти на штурм этого большого города, было бы хорошо потрепать силы новгородцев на заранее подготовленных позициях, действуя от обороны.

Больше часа ратные воеводы распределяли задачи, участки ответственности подразделений, уточняли их взаимодействие. Всё это делалось легко, без лишнего напряжения и нервотрёпок. Опыт подобных мероприятий у начальствующего состава армии был накоплен уже порядочный, как в учебных походах, так и в реальных боевых действиях.

На этом, уже далеко за полночь, совещание и закончилось. Я направился ночевать к своей палатке. Внешне она мало чем отличалась от своих общевойсковых товарок, жить в богатых шатрах и привлекать к ним излишнее внимание противника было бы весьма недальновидно, а потому все военноначальники в моём войске, от такой показухи тоже отучились, следуя моему примеру. Пол внутри моей палатки был устлан досками и тюфяками. Для лучшего сохранения тепла изнутри она была оббита медвежьими шкурами, ложе было устлано куньем мехом. Всё вместе это обеспечивало комфортный ночлег, даже в трескучие морозы.

На следующий день, с утра пораньше, на фоне начавших пребывать в лагерь новых походных колонн, эскадроны ратьеров, поддерживаемые пехотными подразделениями, начали брать Новгород в блокадное кольцо. Удары наносились, прежде всего, по пригородным Новгородским монастырям, с запершимися в них монахами и многочисленными ополченцами.

Для штурма этих крепостиц, использовались петарды с взрывчаткой, взламывающие монастырские ворота. Но приблизится к этим самым воротам, было делом проблематичным, поэтому для отвлечения внимания противника вовсю использовались глиняные зажигательные гранаты и гранаты на бездымном порохе.

Конструктивно пороховые гранаты имели заправочное отверстие, затыкавшееся деревянной пробкой, а сбоку прорезь для куска запального фитиля. Чтобы не дать заряду сдетонировать слишком рано или слишком поздно, имелся ещё и «ударный» взрыватель, который состоял из деревянной пробки с несколькими маленькими отверстиями. В одну из этих дырок вставлялся фитиль с пулей, привязанной к его концу, находившемуся внутри шара. В остальные дыры вставляли веточки, которые после броска гранаты служили ей в полете своего рода стабилизаторами. Таким образом, фитиль всегда оставался обращенным назад, но в момент попадания гранаты в цель или удара о землю пуля по инерции продолжала двигаться и втягивала внутрь корпуса горящий конец фитиля, который сразу же поджигал заряд. Корпус имел осколочную рубашку, которая при взрыве разлеталась на двадцать четыре сегмента.

Ратьеры проносясь под стенами монастырей на полном скаку, закидывали две разновидности гранат, как во внутренние дворы, так и на парапет стен. Серии взрывов и вспыхивающих не тушимых пожаров отвлекали внимание противника, чем активно пользовались подбирающиеся к воротам пехотинцы с взрывчаткой.

Первый удар был нанесён по ближайшему к нашему лагерю Свято — Юрьеву мужскому монастырю, построенному больше двух веков назад. Строения обители были деревянными, за исключением каменной церкви.

Когда я въезжал в этот монастырь, то мои уши закладывало от визгливых криков пострадавших от огня ополченцев. Местная монашеская братия, отошедшая от первого шока, вела себя не менее громко, на все лады, проклиная вероотступников и еретиков, посмевших поднять руку и вломиться в святое место. Только после того, как наиболее буйные бородачи, размахивающие кулаками, были успокоены древками копий, шум и гам немного стихли.

Несколько спешенных ратьеров вычленили из общей толпы черноризцев упирающегося монаха.

— Пустите! — канючил он. — Не замайте! У меня хиротония, я рукоположен в священный сан!

Слова этого «сановника» были проигнорированы, его бесцеремонно схватили под руки и подвели ко мне.

— Вот, государь, монастырский игумен, отче Арсений.

— Чего воюешь, придурок? — поприветствовал я настоятеля обители.

— Бес попутал, князь! Смилуйтесь над нами грешными Христа ради!

— ОК, святоша, разжалобил. После со всей вашей братией поговорю, как только Новгород возьму! А пока в подполе посидите! Слышал, десятник? — перевёл взгляд на своего телохранителя, — пускай пока все местные иерархи в монастырском порубе охладятся, помолятся там, подумают, что значит смоленскому государю перечить!

— Слушаюсь, государь!

Не прошло и пяти минут, как вся толпа черноризцев переместилась в монастырские катакомбы. А все полонённые ополченцы проследовали в противоположном направлении — их всех отпустили на «вольные хлеба», возиться с ними сейчас не было ни времени, ни желания. В монастыре я разместил свою ставку и лишнего здесь места для полоняников совсем не наблюдалось.

Оставленные в лагере войска вместе с ежечасно пребывающими туда свежими пополнениями расширяли наше становище, соединив его с Юрьевым монастырём, продолжая укрепляться на местности. А в это время оставшаяся часть войск, разбившись на полки и батальоны, начала планомерно растекаться по обе стороны реки.

На правом берегу Волхова, на Торговой стороне Новгорода, к югу от Славенского конца, 2–й Смоленский полк взял с боем так называемое Рюриково городище — загородную резиденцию новгородских князей, а 8–й Полоцкий овладел Антониевым монастырём с каменным собором Рождества Богородицы, расположенным к северу от Плотницкого конца. На противоположной Софийской стороне, к югу от Людина конца, помимо Юрьева монастыря к вечеру этого же дня под контролем наших войск оказались Аркажский монастырь, где расположился взявший его 14–й Минский полк и женский монастырь при плинфяном храме Петра и Павла на Синичьей горе, где «блаженствовал» 17–й Оршанский. К северу от Неревского конца были захвачены полностью деревянные Духов и Зверин — Покровский монастыри силами 4–го Дорогобужского полка.

А в это время в Новгороде вечевой колокол не умолкал несколько дней к ряду — разнося тревожную весть по улицам города, ближайшим монастырям и посадам. Каждый день собиралось и шумело вече. Новгородцы были настроены решительно и готовились во всеоружии встретить своих южных соседей. Кончакские старосты готовили к ратному делу отряды плотников, гончаров, лодочников, рыбников и простых смердов вооружая их дубьём и копьями. Некоторые подвыпившие вечевики горланили песни, грозясь при этом одной левой разнести кривичей. На этих вечевых сходах регулярно случались потасовки, где побивались «супротивники», «переветчики» и прочие «друзья» смолян особенно из купеческой среды, имеющей хоть какие — то деловые контакты в Смоленске.

Суздальские дружинные отряды, приданные старшими братьями Юрьевичами молодому Александру Ярославичу, внешне сохраняли спокойствие, готовились к бою, распространяя уверенность в собственных силах, но на самом деле ничего подобного не испытывая. Уж слишком легко Владимир Смоленский громил своих противников и захватывал города, применяя неведомое прежде оружие, используя хорошо обученные и прекрасно вооружённые пехотные полки, действующие по — новому, безбоязненно и решительно одерживая верх над всеми противостоящими им ратями. Силовое объединение смоленских земель, быстрый захват полоцких княжеств и жесточайший разгром литовцев были тому зримыми и явственными свидетельствами.

Когда же первые отряды смоленских войск появились в дальних новгородских пригородах, то весь Новгород испытал прилив истовой религиозности — бабы и прочие нонкомбатанты валялись ничком и слёзно голосили перед иконами Богородицы, прося её заступы. Женщины выли, дети плакали, собаки заливались нервным лаем. Все новгородцы буквально кожей чувствовали, что на Новгород, в лице войск Владимира, надвигается нечто новое, необыкновенное и зловещее …

Спустя всего лишь сутки с момента появления неприятельских войск у истоков Волхова, Новгород оказался обложен со всех сторон, окружающие город монастыри и Городище были заняты смоленскими полчищами.

На военном совете боярами и князем Александром было выработано решение подпустить смолян поближе, дождаться начала приступа окольного города и затем неожиданно ударить по ним с двух сторон.

Собравшиеся на городских стенах бояре и дружинники князя, долгими часами напролёт наблюдая за движениями неприятеля нервно переговаривались.

— Эти аспиды все наши монастыри пожгли, опоганили и навозом конским заметали!

— Глянь — ка ты, новые Владимировы рати всё подходят и подходят! — указывал рукой сотский на лёд Волхова, по которому двигалась очередная вереница саней вперемешку с пешцами и скачущими всадниками.

— Эх — эх — эх, грехи наши тяжкие! — боярин повернулся к высившемуся над Новгородом кресту Святой Софии, истово перекрестился.

Новгородские рати спешно стягивались к заранее условленным местам сбора. Новгородское войско разделилось на два полка. У Десятинного монастыря Людина конца, заняв близлежащие улицы Волосова, Добрыни, Рядятина расположился многотысячный пеший полк. А на противоположной Торговой стороне города, в Славенском его конце, у монастыря Павла Исповедника, изготавливалась к бою конная рать, состоящая из боярской новгородской конницы, владычного полка новгородского архиепископа, конных дружин Александра и приданной ему тяжеловооруженной конницы «Низовых» земель.

Новгородское духовенство, вооружившись хоругвями и иконами начало перед предстоящим сегодня боем окроплять ратников святой водой. Остающиеся в Новгороде жители облепили места сборов ратей плотной толпой. Особенно много горожан столпилось около пешего полка, что было и не мудрено, так как он состоял сплошь из новгородцев и жителей пригородов. Из обступившей толпы доносились слёзные причитания жён и матерей, сопровождаемые надрывным плачем детей.

На Славенском конце тоже было неспокойно. Горожане кто с любопытством, кто со слезами на глазах взирали на выстроившиеся конные рати.

— Постоим, братие, за Святую Софию! Не посрамим Господин Великий Новгород! — новгородские конные бояре накачивали громкими патриотическими призывами друг друга.

Суздальские дружины вели себя тихо и стояли чуть поодаль. Князь Александр Ярославич с головы до пят был закован в железо, только его глаза, выглядывающие из глубоко посаженного шлема, малость, оживляя образ этого железного истукана. К князю тихонько подкрался владыка с иконой. Александр трижды, благоговейно приложился губами к иконному окладу, затем архиепископ Спиридон окропил его святой водой.

Где — то далеко за стенами всё сильнее разгоралась пальба, заставляя всех невольно втягивать головы в плечи. К Александру за уздцы подвели мощного вороного коня, укрытого попоною и помогли ему вскарабкаться наверх. Окинув взглядом всё своё собравшееся конное воинство, Александр повелительно махнул рукой сигнальщикам.

Сразу затрубили рога, загудели гудки и заколотили бубны. Разноголосая толпа коников с диким гиканьем, нахлёстывая коней, стала вылетать из распахнувшихся настежь ворот.

В это время на другом конце Новгорода, на Людином, сотники и тысяцкие ругались матом на обступившую войска толпу горожан, призывая их разойтись по домам, чтобы не мешать и не отвлекать ратников на посторонние вещи. Но безрезультатно! Новгородцы и не думали расходиться, обступив со всех сторон своё войско, они продолжали, как ни в чём не бывало пожирать своих вооружённых родичей, соседей, да и просто земляков испепеляюще жадными взглядами горящих глаз.

Но тут, внезапно, за стенами, словно гром, оглушительно загремели пушечные залпы. Сразу раздался страшный вой ядер, ухнули разрывы бомб в крепостной стене, отчего посыпались брёвна, полетели в разные стороны земля и осколки. Это подействовало на толпу лучше любых слов! С паническими воплями люди стали разбегаться, стремясь унестись как можно быстрее и как можно дальше от обстреливаемых неприятелем стен.

Со скрипом начали медленно отворяться створки ворот, из вооружённых колонн послышались грозные крики:

— Новгород!!! Новгород!!! Святая София!!! — и новгородцы с раззяваными в крики ртами стали под давлением напирающей сзади вооружённой толпы, шумной и грохочущей массой вываливаться из ворот.

Глава 4

Тучей чёрною вороньё над моей головою кружится,

Упадёшь — заклюют эти жадные, хитрые птицы

А пока ты в пути — держись на ногах, не падай,

Упадёшь — пропадёшь, и не будет тебе пощады

Сергей Скачков

Ранним утром, ещё в потёмках, я был разбужен вместе со всем войском, сочными звуками труб — «побудками». Сразу послышались громкие голоса командиров, выгоняющих из палаток, для утреннего построения, своих сонных, ёжившихся на холоде подчинённых. Под аккомпанемент традиционных утренних перекличек, я не спеша оделся.

Средний и младший командный состав завтракал рядом со своими подразделениями. Большинство бойцов ещё стояли в очередях к полевым кухням, но первые счастливчики, успевшие подставить свои котелки под раздачу, уже активно наяривали ложками исходившую паром кашу, закусывая свежеиспечённым хлебом и запивая из кружек горячим травяным чаем. Старший командный состав дожидался меня в штабной палатке, обычно я завтракал вместе с ними, заодно обсуждая планы на день. А сегодняшний день обещал быть весьма напряженным.

Простояв лагерем трое суток, и так и не дождавшись от новгородцев военной активности, предстояло двинуть войско ближе к городским стенам, на расстояние эффективного огня осадных орудий. В покидаемом нами укреплённом лагере решено было оставить все грузовые повозки с лошадьми и прочим обозом. А также разместить в этом вагенбурге резервный полк, помимо прочего он будет прикрывать наши спины с юга, и послужит, в случае, не дай Бог, поражения, убежищем.

— Первым делом, товарищи воеводы, позиции осадных орудий нужно укрепить. — Я посадил свои кости во главе штабного стола, с крупномасштабной картой Новгорода. — Для защиты от неожиданной атаки противника вместе с орудийными расчётами разместить пехотные подразделения. Быстрая и неожиданная атака со стороны новгородцев вполне возможна. Вряд ли они дадут нам время, как следует укрепиться прямо у себя под носом.

— Государь, если к осадному батальону приставим ещё один полк, хватит? — спросил командир 4–й рати Аржанин.

— Вполне, поставим туда полк из твоей рати — 6–й Ржевский. Также, при штурме места прорыва, заранее распределите порядок следования войск, чтобы не возникло лишней сутолоки. И не забывайте о Торговой стороне и дружине князя Александра. Они могут в любой момент нам во фланг ударить, скорее всего, по левому влепят. Ополченцы точно попрут на правый фланг, они изготавливаются в Людином конце. Но если даже кинутся на нас с Загородского конца, то упрутся лбами в гуляй — город с осадной артиллерий и Ржевским полком внутри. Правый фланг в любом случае успеет перед лицом новгородских пешцев выпрямить свой фронт. Ратьеров, твоих Злыдарь, оставим вблизи лагеря у Юрьева монастыря, выдвигаться и атаковать ты будешь по сигналу ракетниц.

— Государь, а ежели Ляксандр надумает у южной оконечности Новгорода переправляться через Волхов, то тогда можно будет мне по нему вдарить? — воевода с еле уловимыми умоляющими нотками глядел на меня.

Я прикинул в уме, мысленно сравнил наши с противником конные рати. Они были примерно сопоставимы, у новгородцев было даже небольшое численное преимущество над нами. Но ратьеры были снабжены убойными на близкой дистанции колесцовыми пистолетами, поэтому результаты такого боестолкновения для новгородцев будут ошеломляюще плачевными. Хотя изначально, свою конницу, я планировал использовать лишь после того, как войска новгородцев увязнут в моих пеших построениях. Можно было бы, конечно, использовав ратьеров по максимуму, проделать всё с меньшими потерями, но моим новым полкам требовался боевой опыт, а его за деньги не купишь, оплата принимается только кровью.

— Хорошо, Злыдарь, в таком случае дозволяю, но особо не радуйся, маловероятно, что Александр будет свою конницу переправлять вблизи нашего лагеря.

— И на том спасибо, государь!

— Есть ещё и третий вариант, что Александр сможет переправиться с Торговой стороны на Софийскую по мосту или по Волхову прямо в городской черте, а потом уже из Софийской стороны атакует наши войска. Но и такой его манёвр в принципе наш расклад особо не меняет. Да, и ещё, я со своей спешенной сотней телохранителей буду находиться между двумя флангами, но скорее всего, Клоч, окажусь за твоим корпусом, если его Александр выберет для атаки.

Совещание «генштаба» продлилось не более часа, благо опыт взятия городов «на копьё» у всех нас успел накопиться немалый, что — то кому — то разжёвывать уже не требовалось.

Покинув штабную палатку, я сразу приметил войсковых священников — капелланов. Они начали в своём рабочем порядке с молитвами и благословлениями в устах обходить войска сразу после побудки. От практики построений войск для общевойсковой молитвы в условиях походов и военных действий мы полностью отказались, так как слишком много времени отнимает это действо. Поэтому общевойсковые молебны устраивались только после победы или дома в дни больших православных праздников — здесь уж я священников ни в чём не ограничивал.

Вот и сейчас, капелланы, совсем не обращая внимания на царящую вокруг них кутерьму, крики команд и бряцанье оружием, спокойно обходили изготавливающиеся к бою части. Они размахивали дымящимися кадилами с благовониями, под слова молитв перекрещивая как целые подразделения, так и отдельных страждущих своими перстами, иконами и православными крестами, благословляя всех и вся на ратный подвиг.

Были также развёрнуты полевые алтари, куда стекались все желающие получить причастие. Сильно религиозные пехотинцы скапливались вокруг таких алтарей, становились на колени перед священниками, исповедовались, получали засохший хлеб, тело Христово, крестились.

Не только священники «окучивали» свою армейскую паству, но и политработники не зря ели свой хлеб. Они также как и капелланы мотались по лагерю, устраивая то тут, то там перед батальонными и полковыми построениями войск целые митинги, накачивая бойцов ура — патриотическими лозунгами. Особенно это было ценно и важно накануне крупных, решающих баталий.

Осадная артиллерия устанавливалась напротив проездной башни «Загородского конца» Софийской стороны Новгорода. На военном совете мы решили отойти подальше от Волхова, чтобы иметь возможность заблаговременно узнать и подготовиться ко встречи с Александровым войском Торговой стороны. Софийскую сторону оборонял новгородский тысяцкий вместе с местным ополчением.

Два фланга войск, представленных первым и вторым корпусами, под командованием соответственно Клоча и Мечеслава расположились относительно друг друга под углом в 45°, при этом сам угол представлял из себя гуляй — город с осадными орудиями и Ржевским полком впридачу, он был нацелен прямо на ворота Загородского конца. Ещё две укреплённые артиллерийские позиции разместились по краям флангов. Противник в численном отношении практически не уступал нам, поэтому рассредотачивать силы мы не стали.

От бежавших накануне ночью из города нескольких бояр, силы противника нам стали досконально известны. Ну и имевшиеся у Никона в городе шпионы ещё раньше пустили за стены стрелы, с прикреплёнными к ним записками, дающими полный расклад вражеский сил, как сейчас выяснилось, полностью совпавший с показаниями бояр — перебежчиков.

На Софийской стороне находились полки пешцев, численностью более десяти тысяч. Торговая сторона Новгорода была представленная многочисленной конницей: две сотни конных дружинников лично Александра, «владычный полк» архиепископа Спиридона в сотню всадников, тяжеловооруженная конница бояр и детей боярских из «низовых» земель (главным образом из Переяславль — Залесского), числом в четыре сотни во главе с военноначальником Кербетом, являющемся по совместительству ещё и великокняжеским наместником в Дмитрове. Новгородские бояре посадили на коней более тысячи ратников во главе с суздальским воеводою Домашем. Таким образом, общая численность вражеской конницы приближалась к отметке в две тысячи.

Через два часа, громоподобные залпы осадных пушек и свист первых пушечных ядер, известил мир о начале активных осадных действий смоленского войска.

Тяжёлые чугунные ядра и бомбы проламывали деревянные стены, обрушали дубовые брёвна, поднимая фонтаны грунта, утрамбованного в стенные срубы. В центре войска, где я оборудовал себе наблюдательный пункт, наползали, вместе с порывами ветра, пороховые облака.

— Новгородцы по стенам, как мыши туда — сюда шмыгают, а ответку нам никакую дать не могут! — с мальчишеским восторгом в голосе пророкотал стоящий рядом со мной Клоч своему соседу Мечеславу.

— Рано радуешься Клоч! — ответил как всегда невозмутимый командир второго корпуса. — Как бы они ворота не отворили, да на нас всем скопом не попёрли. Они ведь там тоже не лаптем щи хлебают, понимают ведь, что под нашим обстрелом долго их стена не простоит.

— Ага! — вмешался в разговор Малк. — Александр Новгородский тоже затаился, не к добру это…

Вместе с этими словами из Торговой стороны города взлетели вверх три чадящие дымом стрелы.

— Внимание! — я повысил голос. — Какой — то сигнал князь подал Софийской стороне, ждём неприятностей …

— Скачи милок! — хлопнул по пятой точке коня вестового Душила, — передай всем постам повысить бдительность! Новгородцы сигналы подают, что — то затевают.

«Коварный» замысел противника прояснился довольно скоро. Минут через десять подскакавшие разведчики на взмыленный конях доложили о том, что конница Александра, как предполагалась обходит Плотницкий конец Новгорода. Не успел я дослушать доклад разведчиков, как новгородцы начали отворять не подвергшиеся обстрелу ворота Людина конца. Там стали быстро накапливать пешие полки. Замысел противника окончательно прояснился — нас решили взять в клещи, ударив сразу с двух флангов. Ну что же, оно и к лучшему, будущий великий полководец Александр меня ничем не удивил, пока, по крайней мере.

— Вестовой! Скачи в гуляй — город, в расположение осадного батальона, передай приказ зарядить орудия «ближней картечью» и начать их разворачивать по флангам. И Ржевский полк пускай там не зевает и по возможности самостоятельно поддерживает нас стрельбой из луков и арбалетов.

— Слушаюсь, государь! — вестовой дал шенкелей коню и лихо помчал, поднимая взвеси снега.

— Мечеслав, дуй в свой корпус, хватит здесь со мной лясы точить!

— Есть! — козырнул воевода, поспешно развернул своего коня и резво поскакал на свой правый фланг.

— А ты Клоч, должен выдержать удар конницы.

— Да какая там конница, государь, — отмахнулся он рукой, — новгородцы на конях сидят также ловко, как собаки на заборах. Без пушек, конечно, трудновато пришлось бы, но с ними родимыми, Бог даст, сдюжим!

— Не говори гоп, пока не перепрыгнул. Кроме новгородцев там ещё есть «низовые» сотни, а с этими ребятами шутки плохи!

— Эта с тобой шутки плохи, Владимир Изяславич, — улыбнулся воевода как последний прохиндей.

— Ладно, остряк, — серьёзно сказал я, хотя от забурлившего в крови адреналина меня начало не слабо пробирать. — Поехали к тебе на позиции! Ты вверенным тебе корпусом сам командуй, а я там поприсутствую, посмотрю, если надо будет, то твои команды подправлю!

— Как прикажешь государь. — его голос так и вибрировал от с трудом сдерживаемого возбуждения.

Разместившись со своей сотней спешенных телехранителей за спинами 5–го батальона 2–го Смоленского полка, возвышаясь на коне, я пристально следил, посредством подзорной трубы за конницей новгородцев, выстраивавшейся на левом берегу Волхова, прямо под стенами Неревского конца.

Клоч, находясь в середине боевых построений стоящего во второй линии 5–го Вяземский резервного полка, принялся громогласно раздавать команды, тут же дублируемые флажной сигнализацией и звуками горнов. Первые ряды, состоящие исключительно из пикинеров, дружно присели на одно колено, выставив вперёд свои длинные копья, уперев их концы в землю. За их спинами выстроились стрелки — ряды лучников, арбалетчиков и стрельцов.

С внешних краёв оба корпуса подпирали вынесенными вперёд с целью возможности ведения фланкирующего огня два «гуляй — города» с полевой артиллерией — двумя десятками двенадцатифунтовых орудий и восьмьюдесятью трёхфунтовок на каждой артиллерийской позиции. Там же на территории вагенбурга первого корпуса разместился 15–й Вержавский полк, а в вагенбурге второго корпуса встал 20–й Лукомльский.

Новгородцы медлили, всадники дожидались всё ещё выстраивавшихся у Славенского конца своих пешцев. Вероятно, Александр решил атаковать наши позиции синхронно — и конницей и ополченцами. Или может быть он рассчитывает, что мы первыми в атаку пойдём? Но это он зря, нам спешить некуда, вначале проход в город надо «проскоблить», а там уже дальше будем думать, что и как предпринять.

При помощи телохранителей сверзился с коня, всё-таки полные боевые доспехи делали меня несколько неуклюжим. Внешне я был укомплектован подобно моим телохранителям, отличить меня от них можно было только по неброскому княжескому гербу, на одном из полей надоспешника. А так, налатники были стандартными для всего войска, они отличались только вкраплениями символов званий, индивидуальными номерами полков, батальонов и рот. Поэтому налатник того же полковника издали было сложно распознать и как — то выделить из общей массы войск.

Из расположения ездовой рати Александра, в воздух опять взмыли три чадящих чёрным дымом стрелы. Опять князь подал какой — то сигнал, вскоре, что — то должно начаться! И мои подозрения подтвердились в полной мере. Не прошло и десяти минут, как им аналогично ответили ополченцы, скопившиеся у Славенского конца, и тут же двинулись в атаку. Точнее не двинулись, а побежали, совершенно не соблюдая никакого строя, при этом громко крича и размахивая разномастным оружием. Услышав этот, если можно так сказать, боевой клич, с места тронулось союзная конница под предводительством Александра.

О правом фланге, атакуемом ополченцами, я сразу же позабыл, сконцентрировав своё внимание на нёсшейся на нас конной лаве. Топот тысяч копыт, лязг металла, тяжёлое конское всхрапывание меня буквально загипнотизировали. Словно в калейдоскопе переливались перемешиваясь разноцветные конские попоны, расписные щиты, развевающиеся на ветру стяги и плащи. Вместе с нарастающим звуком топота копыт усиливалась вибрация земли под ногами пехотинцев.

Оглядевшись по сторонам, я увидел напряжённые лица охраны. Словно восковые статуи замерли ратники, вцепившись мёртвой хваткой в свои луки, арбалеты и копья. Артиллерия молчала, подпуская конницу поближе, но зато начали работать стрелки. Защёлкали тетивы луков, тысячи стрел с шумом взвились в воздух, их гудящий поток даже затемнил белые облака, меланхолично проплывающие над нашими головами. Результат не заставил себя долго ждать. Повсеместно начали взбрыкивать раненные кони, некоторые латники кубарем покатились по снегу. Многие кони спотыкались об тела умирающих, и сами заваливались. Всадники упавших коней, зажатые в своих сёдлах, часто просто затаптывались позади идущей кавалерией. Дружинники, понукая жеребцов коленями, замедлялись, пытаясь объехать павших животных, повсеместно образовывались заторы и пробки, сбавляя темп атаки.

Железный дождь продолжался. Поле боя оказалось обильно заполнено извивающимися фигурами коней, молотящими по воздуху копытами и упавшими окровавленными наездниками, прозвучала новая команда.

— Картечью, огонь! — закричал Клоч, мне его было хорошо слышно, моя сотня телохранителей разместилась по соседству с резервным полком, в рядах которого пребывал воевода.

Приказ Клоча продублировала специальным звуковым сигналом труба, а вслед за ней громыхнули, установленные в гуляй — городах, полевые и часть осадных пушек. «Заговорившие» орудия окутали всё вокруг себя дымом.

В нёсшуюся во весь опор союзную конницу ударила картечь. Некое подобие строя было мигом сломлено. От проделанной чугунной крошкой обширных просек, даже видавшим виды ратникам, становилось не по себе. Некоторые лошади падали замертво наземь, другие, раненные или задетые по касательной, подобно волчкам, вертелись на месте, издавая дикое ржание, при этом разбрызгивая во все стороны кровь. Во внезапно образовавшиеся кровавые завалы, спотыкаясь, падали скачущие сзади кони, сея ещё больше ужаса. Крики боли, мат и надсадное конское ржание накрыли с головой войска, заставляя их от неприятного зрелища и звуков морщить лица.

Кровавые ошмётки союзной конницы начало выносить к пехотным построениям. Часть быстро приблизившейся конницы начала с фланга обтекать гуляй — город, засыпая обороняющихся поднятой снежной пылью. На наши войска со свистом обрушились стрелы. Среди смолян раздались страдальческие вопли раненных.

— Стрелами прицельно! — орал как заведённый Клоч, — болтами пли!

Не переставая ни на секунду застопорившуюся конную массу, принялись дырявить острые, бронебойные жала болтов и стрел летящих теперь уже по настильной траектории. На позициях установился оглушительный треск арбалетных щелчков, разбавляемый механическими звуками взвода тетив. Хотевшие зайти с тыла конники наткнулись на всю ту же застывшую стену из копий и несущихся в них поток стрел.

Кони, вместе с наездниками, продолжали валиться как подкошенные, поднимая вверх, от резких телодвижений, кубометры снега. Вскоре вся новгородская конница скрылась под занавесом плотно окутавшей её снежной взвеси. Озлобившийся неприятель, прямо из — за постоянно образующихся всё новых живых завалов, принялся разряжать в нашу сторону свои колчаны со стрелами. Особенно упорствовали суздальцы, начавшие остервенело пускать стрелу за стрелой. Я воочию смог пронаблюдать только момент старта множества стрел, однако возможности дальнейшего созерцания я был напрочь лишён.

— Щиты! — прокричал начохр Сбыслав. — Прикрываем государя!

По щитам, как град об стену, часто забарабанили стрелы. В принципе я в таком бережном обращении не нуждался, так как был облачён в прекрасные доспехи, но охранной службе не мешал есть свой хлеб. Пехотные полки тоже не сильно пострадали, тучи стрел, пущенных новгородцами, со страшным скрежетом ударяли и чертили глубокие царапины в доспехах и отскакивали от них, не причиняя воинам особого вреда. Но большая часть стрел намертво застревала в фанерных щитах, оббитых по краю железными облучами. Лишь редкие крики боли раздались в пехотных построениях и через некоторое время раненные стали самостоятельно покидать строй, направляясь в лагерь на перевязку.

Немного послушав барабанную дробь стрел по щитам, я услышал новую команду.

— Стрельцы! По — взводно, начиная с первого, стреляй!

Осторожно выглянув из — за щитов, я увидел, что союзная конница, проявив изрядное мужество и упрямство, приблизилась вплотную к плотно сомкнутому строю из щитов и торчащих из него частокола копий. На некоторое время установился частый, дробный звук выстрелов из ружей. Затем из гуляй — городов ударили картечью орудия. Нас сразу стало заволакивать дымом. И, судя по доносящимся истошным крикам, исходящим от несчастных дружинников, огнестрельное оружие на все сто выполнило свою кровавую работу.

— Сигнал ратьерам! — прокричал я на ухо вестовому, и скоро в небо ушла пороховая ракета, давая знать затаившейся вблизи лагеря коннице, что пора и им принять участие в заварушке. Злыдарь был предупреждён, что при выходе из лагеря, ему предстоит в первую очередь отработать по неприятельской коннице.

Но даже огнестрел не смог окончательно остановить атаку. Оставшиеся невредимыми всадники, действующие из глубины строя, под звуки труб, лязг доспехов и топот копыт обрушились на передние шеренги пехотинцев. Я видел, как всадники из первой разреженной шеренги, полностью потерявшей даже подобие некого конного строя, останавливали своих коней, не решаясь атаковать плотно сбитую пехоту. Но в статичном положении надолго оставаться им не удавалось. Увлекаемые сзади накатывающей конной лавиной, дружинники были вынуждены буквально выбрасываться на вражьи щиты и копья, словно идущая на нерест вверх по течению горных рек горбуша.

Но ни мужество, ни упорство, никакие другие трюки не могли помочь новгородцам проломить строй, потому как всё у них пошло наперекосяк с самого начала боя. А самое главное, финишный удар у них вышел, во — первых, слабый, потому как у коней не было достаточной силы разгона, а во — вторых, он был осуществлён сильно разреженным и не правильным по построению конным строем. Всё вместе, как результат, это сделало его крайне не эффективным. Прорвать таким, даже не ударом, а вялым конным натиском, порядки обученной панцирной пехоты было попросту невозможно. Вклинившиеся в шеренги конники под градом копий, мечей и бердышей стали быстро умирать, а задние «жидкие» ряды их товарищей, не чувствующие за своей спиной поддержки и узрев столь плачевные результаты атаки первой волны, стали поворачивать коней вспять.

По всему фронту атаки, сквозь грохот, лязг и рёв то тут, то там слышались безнадёжное:

— Назад, братцы! Назад! Отскакиваем!

Но было поздно. Во фланг новгородской коннице, с оглушительным боевым кличем «Слава!», врубились смоленская конная дружина — ратьеры. Тактика и вооружение ратьеров напоминали ещё не существующих западноевропейских рейтар. В бою они должны были сблизиться с врагом и разрядить в противника свои пистолеты — два с пулями и две раструбы с картечью, затем, по — ситуации — либо отступить для перезарядки оружия, либо продолжить нанесение удара, плавно переходящего в ближней рукопашный бой с применением сабель и булав. Причём на ходу разряжалась только первая пара пистолетов, вторая пара приберегалась про запас для рукопашной схватки.

А на наши пехотные позиции стало выносить заметавшихся в ловушке новгородцев, чем пользовались пехотинцы, насаживая их на острые пики. Тем временем, в эту сгрудившуюся толпу, луки и арбалеты продолжали стрелять не переставая — всё это способствовало образованию перед линией строя мешанины из шевелящейся массы коней и людей. От этих полуживых завалов исходили крики боли и ужаса.

На левом фланге пешее новгородское войско под серией непрерывных артиллерийских ударов начало разваливаться, быстро и полностью исчерпав весь свой наступательный потенциал. В их рядах творился настоящий ад. Больше никто не кричал «Новгород!», «София!», не до того людям стало. Земля то и дело содрогалась от фонтанирующих разрывов. Растерявшихся от всего происходящего новгородцев так и подмывало упасть и всем своим существом вжаться в эту судорожную земную плоть, ища там спасения. И они валились сотнями, из которых большинство были телесно невредимы, у них просто сдавали нервы. В головах новгородцев все звуки боя слились в одну непередаваемую адскую какофонию, из которой лишь с трудом вычленялись отдельные взрывы, и «нечеловеческие» крики и стоны, то ли боли, то ли страха. А плотный пороховой дым окутывал место этой бойни, скрывал от новгородцев всю панораму разверзшегося вокруг них ада. Ещё более усиливали эффект слезящиеся от пороховых газов глаза, а также открытые рты — так было легче дышать, к тому же и обоняние уже не выдерживало дыхание войны. Те из новгородцев, кто рисковал подняться, не могли долго продержаться на ногах, спотыкаясь об многочисленных раненных, контуженных или ещё не успевшие окоченеть трупы, густым слоем покрывавшими кроваво — чёрный снег.

Но всего вышеописанного я пока не видел, так как это место побоища было от меня скрыто густыми пороховыми облаками. Можно было полагаться только на слух. С правого фланга до моих ушей донёсся звук сигнальных труб, они играли сигнал «в атаку!». Тут я понял, что пешее новгородское ополчение, похоже, своё уже отвоевало! А тем временем союзная конница, пойманная в ловушку, принялась кидать наземь оружие, сдаваясь. Пп — ррр — елестно! Вырваться из кольца смогло не больше сотни всадников.

Неуклюже лавируя между усеянными повсюду трупами, я в сопровождении пересевших на коней телохранителей подъехал к месту нахождения, судя по прапору, новгородского князя. Александр Ярославич, легко раненный картечью в руку, был окружён своими верными, но сильно израненными дружинниками.

— Ты князь уже своё отвоевал, сдавайся в плен! — крикнул молодому парню в алом корзне, по возрасту моему ровеснику.

— Кто таков? — раздражённо ответил он. — Я только смоленскому князю в руки сдамся, позови его!

— Я с ним хорошо знаком, потому как я — он и есть! — со смехом ответил князю, окружающие меня ратники громко заржали. Тут, я успел неоднократно заметить, любые мои шутки вызывают у местных дикий ржач, прямо девственный край не пуганых пингвинов, вот, где бы юмористы смогли развернуться! — Без корзня, видать, меня не признал?!

Новгородский князь всмотрелся в глаза подъехавших со мной людей, ища в них подтверждения моих слов. Наконец, что — то для себя решив, он спросил.

— На каких условиях, княже, полонить меня с дружиной будешь?

— На обычных! За выкуп!

Александр слегка задумался, на автомате снимая с себя шлем. Несмотря на мороз, его чёрные волосы были мокрыми от пота. Не похож он на свой киношный образ, подумалось мне. А потом я вспомнил, что его бабушка осетинка, да и мать наполовину половчанка, откуда же ему блондином быть?!

— Сколько будешь просить? — крикнул исходящий паром князь.

— Некогда мне с тобой разводить разговоры, Новгород надо брать! Кидай оружие, иначе всех перебьём! — действительно, нужно попытаться, увязавшись за новгородскими ополченцами, проникнуть в город. Время не ждёт!

Александр, сдаваясь, со злобой метнул свой меч оземь, затем, кряхтя, слез с коня. Его примеру, с явной неохотой, последовали ближники.

Прежде чем ускакать на правый фланг, я подозвал к себе заведующего обозом.

— Обыщите убитых, — я обвёл рукой недавние места сражений. — Всю добычу, как обычно складывайте в мешки. Дележом займёмся позднее.

— Государь, а с ранеными, что прикажешь делать?

Ещё раз, всмотревшись в места баталий, я заметил множество шевелящихся тел.

— Тяжёлых добивайте. Легкораненых просто разоблачайте из доспехов и оставляйте в поле. Я распоряжусь, чтобы к тебе пригнали пленных, они будут тела сносить и другую помощь тебе окажут.

— Будет исполнено!

— Клоч! — подозвал я к себе воеводу, — займись пленными, сгоняй их в лагерь. Остальные за мной!

Трубачи громко задули очередной мотив, быстро разнося приказ по конной рати. Ратьеры быстро стеклись под знамёна своих эскадронов, на мародёрку никто не отвлекался. Молодцы, не зря им вдалбливали в своё время, без приказа из боя не выходить.

— Каковы потери? — быстро прокричал в ухо Злыдарю.

— Десятка два — три погибло или вскоре отойдёт. — Равнодушно ответил командир ратьеров, горячка боя с него уже схлынула.

— Многовато! — с сомнением покачал я головой, — доспехи у дружины хорошие …

— Так новгородские бояре топорами, да булавами орудовали, от ТАКИХ ударов — любой доспех за раз сминается!

— Потом поговорим! — я махнул рукой, приказывая ему отстраниться, а сразу замахал вестовому, подзывая к себе.

А на правом фланге новгородское ополчение дрогнуло и качнулось назад. Сначала первые робкие ручейки удирающих очень скоро сменились бурлящем речным потоком. Оставляя за собой скрюченные, окровавленные тела своих земляков.

Вцепившись в спину удирающим новгородцам, 12–й Витебский полк сумел вломиться в распахнутые ворота Людина конца. Этим успехом грех было не воспользоваться. Всё в большем количестве пребывающие в захваченную башню войска второго корпуса Мечеслава, без труда сломали все попытки новгородцев оказать сопротивление. Из башни поток ратников стал быстро разливаться по городским стенам, подавляя редкие очаги обороны гулкими выстрелами из арбалетов и ружей.

— Государь, — обратился ко мне Мечеслав. — Загородскую воротную башню только что захватили. Направить туда резерв?

Я посмотрел в указанную сторону. Башня была окутана лёгкой пороховой дымкой, а из одной из многочисленных бойниц свисало развёрнутое полковое знамя 13–й Минского. Подрагивая на ветру, оно призывно звало к себе, словно говоря «иди и бери меня, теперь я твоя!».

— Направляй! — не смог я устоять перед искушением.

Дезорганизованные остатки ополчения, активно теснимые вдоль новгородских улиц, были окончательно развеяны встретившимися им наступающими с тыла штурмовыми колоннами. Зажатые в тиски отряды ополченцев, до той секунды сохранявшие хоть какую — то боеспособность, в панике прыснули в разные стороны.

— Государь! — вскоре докладывал мне распираемый от счастья вестовой. — Остатки новгородского войска бежали, прямо по льду Волхова, на правобережную часть города. Много сдавшихся в плен.

Ещё через сорок минут присланный от Мечеслава ещё один вестовой докладывал:

— Вся стена Окольного города Софийской стороны захвачена. Корпусный воевода Мечеслав запрашивает осадную артиллерию для штурма детинца.

— Осадные орудия отправьте из гуляй — города, но штурма без моего ведома не начинать!

— Передай засевшим в детинце, что я требую сдачу без всяких условий. В противном случае, очень скоро мы пойдём на приступ.

— Государь, враги бегут! Кто по мосту, кто по льду переправляются на Торговую сторону города, что прикажешь делать? Сесть им на спину и сходу попытаться захватить силами первого корпуса Торговую сторону? — спросил спешно подъехавший командир третьей рати Олекс.

На некоторое время я задумался, что ответить. Поразмыслив, решил стравить лишний пар.

— Крысу лучше не загонять в угол, ей надо оставлять запасной выход, чтобы в страхе за свою жизнь она нас не покусала. Пускай бегут, не надо их преследовать, думаю, надолго они там не задержатся, если что — завтра их окончательно выбьем! Сейчас необходимо полностью овладеть всей территорией Софийской стороны и Детинцем. У всех проходных городских врат поставь усиленные патрули, чтобы к нам не пожаловали незваные гости. Дело к вечеру, соваться на ночь глядя в Славенский конец города не будем, им займёмся с завтрашнего утра, — пояснил свои действия воеводе.

Территория Детинца практически была пуста, большинство войск бежало на правый берег Волхова. В резиденции новгородского архиепископа засели то ли самые глупые, то ли самые фанатичные защитники столицы. Как раз напротив деревянных ворот начали устанавливать тяжёлые осадные орудия, спрятав расчёты под защитой дворов, во множестве здесь понастроенных.

— Государь! Осадные орудия на позициях!

Так как время данное защитникам детинца на раздумье уже истекло, я лишь согласно кивнул головой. Через пару минут громко рявкнули орудия, бившие прямой наводкой, их ядра насквозь прошивали деревянные ворота.

Вдруг за крепостной стеной повалил густой чёрный дым, и тут же прискакали с докладом.

— Государь, вражины мост через реку сжигают, что прикажешь?

— Ничего! Пускай палят.

Ну что же, если новгородцы сами подожгли мост, соединяющий их с Софийской стороной, то вряд ли от них следует ждать ночных провокаций. Хотя с другой стороны, какой смысл поджигать мост через и так замёрзший Волхов? Едва ли это сильно затруднит наши перемещения, что не говори, а страх и паника делают людей безмозглыми, и вся их интеллектуальная деятельность скатывается к первобытным животным инстинктам.

Тем временем, пока я предавался размышлениям, ворота уже снесли, заметив это, я коротко произнёс лишь одно слово:

— Вперёд!

Послышались команды, призывающие пушкарей прекратить огонь, бойцы были уже заранее изготовлены, построившись в штурмовые колонны. Из последовавших вскоре докладов стало понятно, что защитники, по уже въевшейся им привычки, или разбежались или сразу сдались, по — сути не оказав никакого сопротивления. Среди сдавшихся оказался новгородский посадник, да и архиепископ остался в своих покоях, прикинувшись больным.

Глава 5

Новгородский архиепископ Спиридон, ещё вчера благословлявший на рать со смолянами новгородских бояр и княжескую дружину, сегодня пребывал в крайней степени смятения. Тысяцкий Новгорода Фед Якунович, вбежал в покои архиепископа.

— Владыка! — голосом, полным тревоги говорил он. — С минуты на минуту смоленские «крестоносцы» к Детинцу выйдут! Они с собой бесовские трубы огненные тянут — пушки, как есть, развалят ими ворота! — перекрестился тысяцкий.

— А князь Александр с дружиной куда делись? — бледнея прямо на глазах, спросил Спиридон.

— Много дружинников полегло, а князь пленён! — пояснил Фед Якунович, наблюдавший за баталией с новгородских стен. — Сюда войско антихристов идёт!

— Не болтай, боярин, лишнего! — взъярился владыка. — Ещё раз про антихристов от тебя услышу … — и многозначительно замолчал, потом громко добавил. — Видит Господь, нам теперь с ними вместе жить придётся.

Ещё свежие новости не успели уложиться в голове архиепископа, как в его покои вломились новгородский посадник Степан Твердиславич вместе с перепуганной толпой бояр.

— Владыка, что прикажешь делать?! — взмолился запыхавшейся от беготни посадник. — Боронить Софию с Детинцем будем, али «крестоносцам» поганым сдадим?

Архиепископ стал вышагивать туда — сюда по покоям, боясь на что — то решиться.

— Немочно мне стало, — с этими словами владыка улёгся на своё ложе. — Как решишь, посадник, так оно и будет. Тебя новгородцы избрали земными делами ведать, вот сам и решай! А на меня, видать от пролитой крови, болезнь напала.

— Святый отче! — с мольбой в голосе прошептал Степан Твердиславич. — Подскажи нам, как быть?!

Архиепископ лишь молча подал знак служкам, те тут же принялись настойчиво выпроваживать незваных гостей, приговаривая: — Уходите! Владыке неймётся!

Улёгшись в постель, решив для себя отдаться на волю Божию, Спиридон даже успел задремать, как был разбужен гулом голосов. Открыв глаза, он увидел смоленских воев, в невиданных ранее им доспехах и надоспешниках с изображением креста при этом расталкивающих в разные стороны его слуг.

— А ну уймитесь! — прикрикнул один из воев на служек, облепивших его и причитающих что — то на разные голоса, — иначе порублю! — Заметив проснувшегося архиепископа, воин командным, не терпящим неповиновения голосом, гаркнул. — Архиепископ! Поднимай свои кости, тебя государь кличет!

— Не можется мне, сын мой, — быстро что — то пытаясь про себя сообразить, принялся жалобиться владыка. — Завтрева, ежели даст Бог, полегчает, навещу князя.

— Мне тебя приказано доставить в покои государя живого али мёртвого, так, что сам выбирай … — с угрозой в голосе проговорил воин. Служки что — то плаксиво заверещали, но архиепископ их окликнул:

— Помогите одеться!

Владыка при помощи назойливых слуг облачился в одежды и вышел из своих покоев в окружении смоленских ратников. Но далеко им идти не пришлось смоленский князь мало того, что разместился в детинце, так ещё и занял весь Владычный двор, полностью очистив его от большинства прежних обитателей. В коридорах Спиридон встречал множество смоленских воевод, сидящих вдоль лавок, а в своей бывшей светлице обнаружил притихшего как мышь новгородского посадника, молча и с опаской наблюдающего за происходящим.

— Вот к нам соизволил пожаловать и святой отче, — с не по — юношески наглым лицом и ироничной улыбкой встретил владыку молодой смоленский князь Владимир, вольготно усевшись на стольце архиепископа, возвышаясь над всеми.

Владыко было протянул ему руку для поцелуя, но смоленский князь её как будто не заметил, с вежливой издёвкой сказав архиепископу:

— Милости просим, владыка, присаживайся на свободное место, разговор к тебе есть.

Недовольно кряхтя, Спиридон уселся рядом с посадником Степаном Твердиславичем.

— Ответь мне, святой отче, — мигом посерьёзнев, обратился к владыке смоленский князь. — Готов ли ты служить мне, великому князю Смоленскому, Полоцкому и Новгородскому, государю Российскому, как пёс верный, или мне другого архиепископа на твоё место следует сыскать?

— «Государю Российскому»..? — владыка впервые услышал такое словосочетание. — Позволь спросить, что сиё, княже, означает?

— Теперь ко мне следует обращаться не княже, а «государь»! — тоном, не терпящем возражение проговорил, как отчеканил Владимир. — А означает это что — то вроде царь, базилевс, король. Короче говоря, единый владыка и повелитель над всей землёй Русской.

— А что же будет с другими князьми? — чуть ли не онемел от таких новостей Спиридон.

— То не твоё дело. Как говориться «Богу — Богово, кесарю — кесарево». Клянись мне в верности владыка! Не хочу тебе грозить, но иначе, ты на своих ногах отсюда не уйдёшь! — Видя сомнения на лице архиепископа, Владимир усилил на него нажим.

— Ну же, решайся владыка! Степан Твердиславич, не будь дураком, уже мне присягнул, теперь будет новому Новгородскому губернатору Перемоге Услядовичу верным помощником и советчиком. Ты же, вместе со своей церковной братией должен будешь привести к присяги всех горожан. Не заставляй меня ждать, владыка!

Архиепископ с тяжким вздохом произнёс:

— Я согласен!

Он потянул за цепочку свой большой золотой крест, став на колени Спиридон произнёс, целуя распятие:

— Перед Богом клянусь служить тебе верой и правдой, государь Русский!

— Отлично, святой отче. Я надеюсь, что ты доведёшь до сознания церковной братии и прихожан, что отныне, согласно «Новой Русской Правде», церковь будет отделена от государства, она более не сможет вмешиваться в мирскую жизнь, прежде всего, участвовать в государственном управлении. Церковь должна будет лишь послушно исполнять волю государя Российского, не перечить ему ни в чём. Я не буду отнимать у монастырей земли, более того, даже позволяю им устраивать новые обители на необжитых территориях, но никто более не будет платить церкви десятину, но в то же время я не ограничиваю прихожан в их подношениях церкви. Не расстраивайся владыка, новые времена диктуют нам новые правила, и тот, кто не сможет к ним приспособиться — будет ими безжалостно снесён в небытие. На днях, съезди в Юрьев монастырь, донеси мои слова до архимандрита, главы всего новгородского чёрного духовенства. Если они не внемлют тебе, то тогда я с ними сам поговорю, так, как умею. Новгородских бояр в своей правоте я уже убедил, но предпочитаю, как говорится, если меня не злить, более действовать пером, чем топором.

Выпроводив загруженного под завязку новыми вводными архиепископа, я отдал распоряжение о соблюдении противопожарных мероприятий в детинце и в Софийской стороне, после чего завалился спать.

Впервые за долгое время ночевал я по — царски, во владычном дворце, только моё тело почувствовало под собой перину, так сразу и впало в глубокий сон, сказывалась чрезмерная физическая усталость и нервное перенапряжение последних дней.

Ни свет, ни заря меня подняли на ноги, свалившиеся на мою несчастную голову, неотложные военные дела. Не успел я на скорую руку позавтракать, как прибежал Клоч со срочным докладом.

— Государь! Ворота Торговой стороны открыты, около них собрался народ, они нам кричат, что враги ночью все ушли. Что прикажешь делать?

— Пошлите разведку, всё разузнайте, если эти сведения подтвердятся, то готовьте политруков. Во всех концах Новгорода нам необходимо зачитать горожанам текст Новой Русской Правды. И ещё, по прочтении НРП пусть они объявят о сборе в Детинце всех оставшихся в городе тиунов, детских, таможенников, огнищан, а также тысяцких, сотских, конецких старост и других княжеских чиновников. Отдельно пригласите купцов, выборных от ремесленников и смердов. Скажите, чтобы смело шли ко мне, ничего не боялись, потому как они нам нужны для установления нового порядка в Новгороде.

— Государь, а бояр созывать?

— Только тех, кто против меня не выступал с оружием.

— Да таковых не больше трёх десятков наберётся. Да и то они не выступали супротив тебя кто из — за старости, кто из — за болезни, «идейных», как ты Владимир Изяславич говоришь, не больше десятка будет.

— Вот идейных и пригласите. А вообще, что там с боярами? Уже известно, сколько среди них погибших, сбежавших, пленённых?

— Примерно уже известно, — корпусный воевода достал плотно исписанный лист и, сверяясь с ним начал перечислять. — Из, грубо говоря, трёх сотен новгородских бояр, глав семейств, так называемых «золотых поясов» больше сотни бояр погибло, два десятка раненых, восемьдесят бояр пленных, тридцать бояр в боях не участвовали, шестьдесят бояр сегодня сбежали из Новгорода. А если вспомнить про «боярских детин» (уже взрослых сыновей (барчуков), живущих в доме отца), участвовавших в боях, то названные мной цифры можно смело умножать на два.

— Десятка два бояр, наиболее ярых подстрекателей войны со Смоленском надо будет показательно казнить. Допросите бояр, выявите главных вдохновителей и подстрекателей войны с нами. А ближе к вечеру, после казни бояр — изменщиков, приведём всех горожан к присяге, предупредите архиепископа на этот счёт. Исполняйте!

Принятые накануне меры, по наведению порядка в Новгороде, принесли ожидаемые результаты — смоленские войска быстро восстановили если не правопорядок, то относительное спокойствие, во всяком случае городские банды, толпы мародёров, и иже с ними, рассосались, прекратив нагло и в открытую орудовать в городе.

В покинутых вельможами дворах квартировали войска, к крышам домов были прикреплены длинные шесты с флагштоками, на которых указывались номера подразделений, занявших данные подворья, что сильно упрощало работу вестовым, а высшему командованию облегчало управление вверенными им войсками. А так, без наглядных, торчащих из подворий подсказок, попробуй — ка найди в неизвестном большом городе какой — нибудь батальон — с ног собьёшься!

Вызвал к себе, в архиепископские палаты, превращённые в рабочий зал заседаний, полковых политработников. Им предстоит поработать кроме войск ещё и с гражданским населением, необходимо в нужном нам ключе довести до сведения новгородских обывателей о наступившей в их жизни глобальной перемене, заодно принять от них присягу новому государю «всея Руси» в лице моей скромной персоны.

Политработники нестройной шеренгой под надзором телохранителей стали заполнять зал заседаний. Наконец все вошли. Садиться за стол я им не предложил, так как разводить с ними говорильню не собирался, ничего нового они от меня не услышат, нужный опыт в предстоящих делах уже у всех имелся.

— Здравствуйте товарищи политработники!

— Здравия желаю государь! — в унисон рявкнуло в ответ множество глужённых глоток, заставив меня сморщиться, что поделать, если работа у них такая — разъяснять огромным человеческим скоплениям «политику партии».

— Пожалейте мои уши, — я отмахнулся от стоящих на вытяжку профессиональных ораторов рукой, — не так громко, а то потолок рухнет!

Присутствующие заулыбались, довольные произведённым эффектом. Чувствуют ведь, что я на них вовсе не сержусь, а брюзжу лишь из врождённой вредности.

— Слушайте приказ! — при этих словах политработники мигом подтянулись и посерьёзнели, всю их весёлость как рукой сняло, — сегодня же организовать массовое приведение новгородцев к присяге. По всем этим вопросам дополнительно договоритесь от моего имени с церковными служителями, а если кто из них вздумает противиться — то с такими не церемонится — петлю на ноги и свешивать со стен Детинца! И так их подвешенными держать пока не покаются в своих грехах!

— А если каятся не захотят? — тихо спросил один из политруков.

Я лишь развёл руками и сказал:

— В таком разе нашей вины в их смерти не будет, мы сделали всё, что смогли для спасения их души. — Чуть подумав, добавил. — Если они со стены что непотребное кричать начнут, то таких поднимайте и усекайте их змеиных язык, ибо в данном случае будет подходить одна мудрость — «язык мой — враг мой».

Политработники продолжали стоять в постойке «смирно», видимо ждали дальнейших указаний. Что же, надо им напомнить и об агитационной работе, в среде будущих новобранцах из Новгородского региона

— Я планирую отдельные районы (концы) Новгорода и ближайшего пригорода, после того, как подведу под свою руку всё княжество, отдать на «откуп» нашим службам, с целью набрать пополнение местными жителями. Помня о монгольской угрозе, мы должны всячески увеличивать численность ратей. И не забывайте о своей главной задаче — и впредь поддерживать высокий боевой дух в наших частях, особенно среди новобранцев. А сейчас вплотную займитесь пленниками, теми из них, кто не сможет откупиться от военной службы. Новгородские полки должны быть верны мне также как смоленские и полоцкие.

— И ещё одно дело. Детей, если их нет, то других близких родичей новгородских бояр возьмите ко мне на службу, заодно послужат в качестве заложников.

— Государь, а разумно ли будет за выкуп освобождать от военной службы пленённые боярские отряды? Дело в том, что крупные боярские рода владеют в своих концах не одной — двумя усадьбами, а целыми районами. От проживавших в этих районах и зависимых от них людей бояре и формировали крупные воинские отряды. Если эти воины сами не выкупятся, то родичи тех же погибших бояр смогут их выкупить, а дальше до бунта останется один шаг.

— Да, разумное предложение, — согласился я с политруком, — гоните — ка вы все эти бывшие боярские банды в учебные военные лагеря, от греха подальше, прямо под Смоленск. В Новгороде, отныне, будем опираться на свободных ремесленников, купцов и другое независимое от бояр население.

— А как же введённый тобой государь лимит на численность боярских дружин? — наседал на меня с вопросами прибывший с войсками в Новгород глава Политуправления.

— Я его и не отменяю. Старых дружинников всех заберём, а бояре пускай себе новых выискивают.

— Так точно, государь! — управляющий Зор, сделал в своих бумагах какую — то пометку. — Ещё вот какое дело, среди полонённых есть иногородние отряды из Пскова, Ладоги и некоторых других …

— Отлично! — перебил я главного политрука. — Эти отряды, если они присягнут мне на верность, направим вместе с моими полками к их родным городам. Может, помогут, в случае чего, вразумить горожан, и оставшиеся города Новгородской земли мы возьмём без боя, и так много пороха перевели.

— Будет исполнено, государь! А что прикажешь делать с новгородскими данниками, их тоже средь пленных хватает с избытком, почти 4 тысячи человек?

— А это, что за звери? — Политруки заулыбались.

— Племенной люд финского корня — корелы, ижоры, вожане.

— Этих всех с собой забираем на службу в учебные лагеря Смоленской земли, распускать их опасно, потом их по лесам не выловишь. И разбрасывайте их по разным ротам и батальонам, чтобы не создавать землячество.

— Будет исполнено государь! Какие условия службы у них будут?

— Условия — как для всех, только без создания землячеств, и пусть командиры особо за ними приглядывают, да русскому языку обучают, чтобы команды понимали и выполняли не хуже природных русских.

— Будет исполнено, государь!

— С суздальскими и переяславльскими дружинниками, коих две сотни осталось, что прикажешь делать? Бояре добровольно присягать тебе, государь, вряд ли согласятся. Не захотят вотчин в суздальских землях лишаться. А обычные дружинники может быть …

— Передай боярам, что я их отпущу через год и без выкупа. — В это время как раз монголы пожалуют, посмотрим, как тогда они станут кочевряжиться. — А дружинники или присягнут мне, или поедут руду копать.

Политруки согласно закивали головами.

— На этом сегодня закончим, больше вас не задерживаю — все свободны!

Политруки, все как один, приложив ладони к вискам и стукнув сведёнными каблуками, на месте развернулись и покинули совещательный зал. Махнув телохранителям, чтобы также вышли из помещения, я тяжело рухнул на жёсткий деревянный стул, мои мысли, как змеи, клубились в голове. В этот ворох не решённых проблем без содрогания нельзя было заглянуть даже мельком. Что делать в ближайшее время сомнений не было — до конца прибрать к рукам Новгородское княжество. А дальше? Дальше на горизонте маячили и ужасно воняли Авгиевы конюшни — край каждодневной неиссякаемой работы, и как дополнительный бонус — отсутствие квалифицированной рабочей силы — современных грамотных управленцев не хватало даже на армию. Откуда набирать гражданскую администрацию в тех же регионах — я не представлял. Единственное, что мне приходило на ум — так это создание воеводств, совмещающих гражданское и военное управление в уездах. Вернее даже не создание, а продолжение прежней практики уже сложившейся в некоторых занятых порубежных городах.

А лично я больше всего хотел приступить сразу к индустриализации — вцепиться мёртвой хваткой в ту же Карелию, самому скататься в те края, но вряд ли это будет возможным. Я прекрасно осознавал, что ещё долго Русь не узнает покоя, столь необходимого для созидательного развития, а потому не скоро мне доведётся лично побывать на берегах Онежского озера или Студёного моря. Но геологическую экспедицию в Карелию отправлять надо, и чем быстрее — тем лучше!

Глава УВД Дмитр Ходыкин, присутствующий со своими помощниками на этом собрании со всеми вместе не удалился, попросил разрешения остаться.

— Ещё одно, государь, — никак не желал меня покинуть управляющий Дмитр Лазаревич, — порубы от пожаров сильно пострадали …

— У нас что, — перебил я его, уловив ещё не сорвавшуюся с его языка жалобу, — конфискованных дворов мало? Берите под свои нужды боярские дворы в любом количестве, что угодно там можете размещать, мне плевать, лишь бы вы деятельность областного Управления УВД в Новгороде пораньше наладили. Ещё раз повторяю, по всяким мелочам и ерунде ко мне впредь не обращайтесь, если надо, то согласовывайте свои действия с новгородским губернатором Перемогой Услядовичем. Кстати, у меня как раз сегодня, после обеда, ему назначен приём, надо подготовиться, так, что прощайте!

Дмитр, с явной неохотой был вынужден покинуть мой кабинет, как пить дать, не выпроводи я его — ещё полдня бы мне плакался. Будто я не знаю, что одна из важнейших проблем — разрушение прежней системы управления и жесточайший кадровый голод. Княжеский чиновный аппарат весь, по большому счёту, нуждается в переучивании. А для этого надо будет организовать курсы повышения квалификации госслужащих. Научить их там, как минимум, счёту арабскими цифрами и новым правилам грамматики.

Далее переговорил с Перемогой, он становился губернатором и воеводою Новгородской области и самого Новгорода включительно. Ему в подчинение переходили все чиновники вместе с дислоцированными здесь воинскими формированиями. Теперь у него, а не у меня, голова будет болеть, кого назначать наместниками уездов и городов. Отдельно коснулся темы организации селитряниц во всех городах Новгородской земли, пообещал прислать ему соответствующих специалистов из Смоленска и Полоцка.

Моя же собственная голова была забита тем, как разделить собранные в Новгороде войска и куда их в первую очередь двинуть. В итоге, первый корпус придётся направить на Псков, если немцы успеют его занять, то потом их оттуда замучаешься выковыривать. Опасения за ситуацию в Пскове у меня возникли не на голом месте. Ещё в 1228 г. Псков заключил с Ригой союзнический договор, согласно которому немцы должны выступить в защиту Пскова, в случае нападения Новгорода. Второй корпус, двигаясь на северо — запад, подгребая под себя все встречные города, должен будет дойти до Финляндии. А вот дойти ли только до границы с Финляндией, или сразу же двинуть до Ботнического залива, выбив попутно оттуда шведов — вопрос, однако! Финляндия и Карелия обладают богатейшими минеральными ресурсами и могли бы полностью ликвидировать нашу импортозависимость от немцев и венецианцев в части поставок руды и металлов. Особенно это важно стало теперь, в свете намечающегося полномасштабного конфликта с прибалтийскими немцами. Над финско — шведским вопросом я ещё продолжал думать.

Ещё одного гонца отправил в Смоленск — с требованием срочно направить в Новгород весь имеющийся излишек вооружения, потребного для формируемых новгородских полков. Плюс к этому, Смоленские военно — промышленные предприятия обязал дополнительно набрать людей и перейти на круглосуточный режим работы, а часть специалистов направить в Новгород, а потом и в другие подконтрольные мне города. Действуя совместно со служащими ВТС, они должны будут обеспечить внедрение передовых промышленных технологий посредством продаж оборудования, станочного парка и обучению местных рабочих на предмет их профессионального обслуживания. Также на ВТС возлагалась задача ввести единую для всех государственных земель стандартизацию, прежде всего в единицах измерения.

Потом опять вызвал временно пребывающих вместе со мной в Новгороде руководителей спецслужб — Никона и Дмитра, но на сей раз каждого по отдельности. Речь зашла о создании полноценного штата провокаторов. А как ещё проверить лояльность крупных военноначальников и чиновников? Их штат и так разросся до неимоверных размеров и продолжал угрожающе увеличиваться. А так, будут к некоторым из них, наиболее подозрительным, время от времени аккуратно втираться в доверие разные «тёмные» и «скользкие» личности, предлагая крупные взятки, подбивая их на предательство своего государя и другие неблаговидные дела. Также просветил управляющих о принципах расстановки «медовых ловушек». Поэтому, надеюсь, в скором времени, смазливые девушки, действуя «тихой сапой» выведут на «чистую воду» своих любовников, подбивая их на измену, но не жене, а Смоленской Руси в целом и своему государю в частности. И все не стойкие духом падут… прямо в заботливо расставленные руки компетентных органов. Кроме того, каждый руководитель спецслужб, покидая мой кабинет, был в полной уверенности, что создание неофициальной службы провокаторов доверено государём только ему конкретно и никому более. И узнать о существовании службы провокаторов кому бы то ни было, будет весьма проблематично. Так как она никак документально в структурах Управления и Служб не оформлена, проходит по статье ведомостей «прочие расходы». Здоровая конкуренция спецслужб — великая сила! Пускай, в том числе, и друг дружку пасут и постукивают своему государю на своих же коллег по силовому блоку Правительства.

Ближе к обеду, жители Торговой стороны встретили нас празднично и со всем почтением, ведать уже узнали, что мои войска минувшей ночью никаких бесчинств на Софийской стороне не творили. Ещё утром выяснилось, что остатки новгородских вояк, как наскипидаренные, выскочили из Торговой стороны города и ускакали кто куда, в разных направлениях — некоторые умчались в сторону Пскова, другие — в Ладогу. Погоню устраивать за этими беглецами не стали.

В обед 2–й Смоленский полк, чётко печатая шаг, под барабанный бой, вместе со мной и моей охранной сотней перешли, по наспех отреставрированному мосту, на Торговую сторону. Часть людей приветствовала нас радостными криками, некоторые стояли молча и выглядели весьма задумчиво, бросая в нашу сторону оценивающие взгляды. А большинство «манифестантов» находилось в каком — то обалдевшем состоянии. От всего произошедшего за последние дни у них голова буквально шла кругом, они были пьяны без вина, стояли и смотрели на всё как бы со стороны, отрешённым от всего мирского взглядом. Мы проплывали у них перед глазами подобно галлюцинации, симптоматично, что часть новгородцев, время от времени протирали глаза и потряхивали головами, словно пытаясь проснуться. Моим же воинам было не впервой наблюдать такое зрелище, они, прошагали по улицам множества захваченных городов и часто видели подобных «загипнотизированных» обывателей. Но в Новгороде шок испытываемый горожанами был особенно силён, что не мудрено, учитывая славную историю города и масштабы битвы.

Не успел я переступить порог княжеского терема Ярославого Двора, именно здесь планировалось в первую очередь начать размещать областные Управления и Службы, как уже изрядно доставшие вестовые сообщили о запершихся в своих слободах немцах.

— Воевода Мечеслав спрашивает у тебя государь, что прикажешь с Немецким, да Готским дворами делать?

Я задумался, эти купеческие иностранные представительства у меня совсем вылетели из головы. Оба иноземных двора располагались на Торговой стороне города, по соседству с Новгородским Торгом. По — хорошему, надо бы всех немцев на тех дворах придушить по — тихому, чтобы они не распространяли информацию об огнестрельном оружии. С другой стороны, шила в мешке не утаишь. Смоленские немцы уже в курсе существования пушек, ружей и пороха, а эти новгородские немцы, вдобавок, вполне могли узреть не только внешний вид пушек, но и то, как они действуют, ведь битвы проходили прямо у них под носом, под Новгородскими стенами.

Сейчас они мне цветмет и железо из Европы доставляют, но в свете последних событий, мне становится доступна Карелия, с её богатейшими минеральными залежами. Не менее богата своими природными ресурсами, пока ещё плохо освоенная шведами Финляндия, но проблема была в том, что в отличие от Карелии, я не представлял, что и где следовало искать в финских непролазных дебрях. Так получилось, что в своё время этому вопросу, я не уделял никакого внимания. Но Финляндию, взвесив все «за» и «против» я всё — таки решил брать под свою руку, по крайней мере, местонахождение того же финского молибдена известно. Оставлять же на севере шведский форпост, когда есть возможность их оттуда сковырнуть, было бы крайне недальновидно. Тем более, западно — финские племена раньше являлись новгородскими данниками, а потому сейчас прибрать их к рукам, восстанавливая «историческую справедливость» — самое время.

Те же самые доводы можно привести и в пользу захвата Немецкой Прибалтики, по крайней мере, Орден Меченосцев мало того, что даннические чухонские племена оторвал от Новгорода, но и занял пограничные Полоцкие и Новгородские земли с городами. Немаловажно и то, что немецкие купцы хорошо обжились в Швеции, они пользуются там многими льготами, им покровительствуют шведские короли. Партнерство между немецкими имперскими городами и шведской короной способствует невероятному подъёму шведской экономической и военной мощи, что не есть хорошо для Руси.

Решено! Шведов из Финляндии выкинем, а с немцами — посмотрим, что там в Пскове творится, среди пленников ходят упорные слухи, что псковитяне могли в помощь призвать к себе немцев в союзе с датчанами. У датчан, кстати говоря, тоже рыльце в пушку. Они занимают северную Эстляндию, с русскими городами Ругодивом (Нарва) и Колыванью (Ревель).

— Взять всех немцев под стражу! Если миром не сдадутся — взять их подворья приступом. А сдадутся мирно, то в плену у нас пробудут до начала летней навигации, а потом мы их всех отпустим с миром. Передай мои слова воеводе.

— Так точно! — козырнул вестовой и ускакал.

— Государь, — обратился ко мне с задумчивым видом Перемога, начавший потихоньку принимать старые и выстраивать новые нити управления обширным хозяйством Новгородской области. — Что будет с Грамотой заключённым Новгородом с Готским берегом и немецкими городами?

Задумчиво окинул невидящим взглядом новгородского губернатора. Дело в том, что этот Договор устанавливал взаимное право свободной торговли, регулировал порядок разрешения споров, в общем, по многим параметрам совпадал со Смоленской Торговой Правдой. Вопрос в том, нужны ли мне, здесь и сейчас, немцы ведущие торговлю с Новгородом напрямую, в обход Смоленска?

— Грамоту эту разорвём! — подбоченившись, решительно заявил с самым суровым видом. — Хотят новгородцы с немцами торговать — милости просим в Смоленск, или пускай у себя в городе дожидаются немецких купцов, но ходить в Новгород отныне все иноземные гости будут только через Смоленск!

— Слушаюсь! — Перемога осклабился в кривой усмешке.

Немецкое и готское подворья благоразумно предпочли сдаться в плен без боя. Немецких купцов оставили до лета в прежних подворьях, но полностью их разоружили и заменили охрану на русскую. Старшинам — олдерманам разъяснили, что поскольку независимого Новгорода отныне не существует, то и соответственно прежние договора и грамоты заключённые Новгородом аннулируются. И теперь новгородские товары можно будет закупать в Смоленске или же в Новгороде, но сплавляясь туда через Смоленск. Подворья эти я разрешил полностью расконсервировать с началом летней навигации и сохранить за немцами, но при условии, что подворья новгородских купцов на Готланде и северо — германских городах не будут конфискованы местными властями.

Многочисленная дворня и прочие слуги князя Александра, оставшиеся одни на Ярославовом Дворе, встретили меня очень настороженно. Они явно не знали, чего от меня ожидать, а потому их всех слегка потряхивало от напряжения, особенно многочисленных молодых симпатичных служанок. Всему этому контингенту я прямо с порога объявил, о том, что они являются моим военным трофеем, а потому все они теперь, в полном составе, переходят ко мне на службу. Лично мне вся эта дворня была до фонаря, поэтому передал её в руки Новгородского губернатора. Княжеский терем, моим волевым решением, отныне тоже превращался в резиденцию новгородского губернатора.

На Ярославов Двор, через некоторое время, на запланированное здесь совещание, стали стекаться, помимо многочисленного чиновничества, торговые люди, а также выборные представители от ремесленников и простого народа.

От боярского сословия прибыло всего семь человек, остальные, видать от страха забились по углам. К прибывшим смельчакам я выделил по десятку ратьеров и поручил им вместе с местными добровольцами разыскать всех схоронившихся в городе и не принимавших участие в боях вельмож, пообещав в ответ на их слёзные просьбы, сохранить им их «живот» и нажитое добро. К воодушевлённым моим обещаниям боярам я добавил их коллег — бояр — перебежчиков, присоединившихся ко мне ещё до битвы под городскими стенами и сейчас рядом со мной вполне вольготно себя чувствующих. И вот вся эта компания бодро поскакала разыскивать страдающих «медвежьей болезнью» заныкавшихся бояр.

Пока дожидался запозднившихся бояр я решил посетить местный, располагавшейся прямо внутри Городища, высокий пятиглавый Никольский собор. Надо, хоть время от времени, поддерживать марку набожного православного человека, хотя у меня лично, вся эта пустая обрядовая сторона православия, вызывала стойкое отторжение. Рядом с собором возвышалась вечевая колокольня, и обширное открытое пространство с помостом для выступающих, то была знаменитая вечевая площадь. На ней кучками толпился народ, что — то активно обсуждая между собой.

— Я даже знаю о чём, вернее о ком, народ шепчется, — самоуверенно заявил я Мечеславу.

— Да, — хихикнул воевода, поддержав меня, — тут и дурню распоследнему все ясно будет.

От Никольского собора вечевую площадь окружали еще три церкви. Это были построенная купцами церковь Параскевы Пятницы, которая, как считалась, покровительствовала торговли, аналогичная, кстати говоря, церковь, была и на Смоленском Торгу. На некотором отдалении от неё вечевую площадь окантовывали церковь Успенья на торгу и Иоанна на Опоках.

Тут вдруг до моего слуха донеслось громкое:

— Слава нашему государю! — исполненная явно подвыпившим голосом, а в ответ многочисленные голоса грянули — Слава!!!

Я с удивлением на лице обернулся к Перемоге. Заметив на моём лице немой вопрос, краснея попытался оправдаться.

— Тут в опустевших усадьбах Славенского конца мы сразу после парада разместили батальоны 2–го Смоленского, вот они видать отмечать победу принялись.

— Государь, — вклинился в разговор Клоч, тут же нажаловавшись — на Софийской стороне тоже пьянка началась! Я только что оттуда, так там пир горой стоит, да ещё и новгородцы сами к нашим войскам подкатывают бочонки с хмельным, многим новгородцам Твоя Правда по вкусу пришлась, вот они на радостях и подливают масла в огонь.

Я неодобрительно покачал головой:

— Нам скоро, не сегодня — завтра в поход выступать. Если полки выступить не смогут по причинам опьянения, то кто — то за это ответит! Намёк ясен, Клоч?

— Не беспокойся государь! К завтрешнему дню они проспятся, я сам прослежу. Можно мне отъехать?

— Езжай, да не забудь, что с вечера будем устраивать казнь, а затем приводить новгородцев к присяге. Позаботься чтобы бойцы, которые в этих делах будут участвовать хотя бы хоть как то на ногах держались.

— Так точно государь!

Глава 6

Старосты, сотские, народные представители от крестьянства входили в бывшие княжеские палаты осторожно, как будто боялись, что под их несмелыми шагами земля вот — вот разверзнется. Сгорбившись, словно на них давил невидимый пресс, они стали рассаживаться по лавкам, периодически бросая в мою сторону настороженно — любопытствующие взгляды. Как мне это всё стало уже знакомо до приторности, сознаюсь по секрету, я уже начал сам себя пугаться. А что делать, если все незнакомые люди на тебя косятся как на главного персонажа фильма ужасов? Коллективное сознательное давит на моё индивидуальное бессознательное, или как там у дяди Фрейда выходило? Что — то в этом роде я на себе и ощущал, как будто из меня, белого и пушистого, все прочие люди своими испуганными рожами пытаются слепить монстра. Начинаю на собственной шкуре понимать непростой внутренний мир таких персонажей как Калигула, Грозный, Сталин, Гитлер и иже с ними.

Рассадив по лавкам выборных представителей торгового люда, старост и других пришедших «активистов» я начал свою речь, излагая новые принципы будущего общественного устройства.

— С утра на площадях уже зачитали основные положения НРП. Однако в вопросах налогообложения сразу с плеча рубить не будем. Во время переходного периода, который в Новгородских землях растянется минимум на полгода, систему налогообложения мы менять будем постепенно. Нашей рати, для окончательного разгрома врагов нужны продукты, воинские припасы и деньги. Кто будет жульничать по этим вопросам — сразу отправится на плаху, как «враг народа»!

Внимательно слушающие меня старосты заёрзали на лавках.

— Вводить новую «тягловую систему» начнём лишь тогда, когда сапоги наших воинов твёрдо станут во всех городах Новгородской земли. Вопросы есть? — старосты начали многозначительно переглядываться друг с другом. — Не тяните кота за яйца, спрашивайте уже …

Мои люди довольно осклаблялись над незатейливой присказкой, а на старост опять напала оторопь. Наконец самый смелый староста, вернее сотский, встал из — за лавки, поклонился до земли и нервно, дёргая рукой длинную седеющую бороду, поинтересовался:

— Гм … государь … дозволь узнать, а какие новыя тягла у нас будут? — он опять низко поклонился и замер, не зная, что далее делать — стоять или садиться.

— Я вам не икона, кланяться и молиться на меня не надо. Достаточно речь со мной вести с вежеством. Что касаемо новых налогов, то они, как я уже говорил, начнут постепенно вводиться только после окончательного утверждения моей власти над всей Новгородской землёй. Какие именно налоги — то прописано в НРП. Вижу не все всё — таки её текст слышали. Что ж, попросим писаря зачесть тягловую часть НРП, точнее огласить самую суть, выжимку, без лишних и заумных слов. Кто, платит, что, когда, где, кому и сколько.

Собрание опять зашушукалось, вроде никто расстраиваться не стал, разве, что представители от купцов слегка помрачнели, видать, текст НРП давно ими уже изучен и наизусть заучен, ведь там для них ништяков ну очень много, только успевай богатеть, ни по дням, а по часам.

В это время писарь активно шуршал, перебирая законопроекты, лежавшие у него большой стопкой прямо на коленях. Вот он нашёл, что искал, и близоруко сощурив глаза, чуть ли не водя кончиком носа по бумаге, что впрочем, было не удивительно, пасмурный зимний свет еле струился сквозь оконца из мутного стекла. Писарь шумно и с придыханием стал зачитывать налоговую часть НРП в кратком, так сказать, содержании.

Аудитория внимательно слушала. Мои ближайшие сподвижники разбились на кружки по интересам и тихо меж собой переговаривались о наболевшем. Всё правильно, все эти статьи они уже слышали не раз и не два, зачем им «насиловать уши»? Я в это время рассматривал резной потолок княжих хором, всю окружающую, противоречивую, неестественную для человека из двадцать первого века, аскетичную пышность тронного зала.

Громкое, через чур бравое чтение писаря мне надоело. Я стал прохаживаться вдоль сидящих на лавках «народных представителей», следящих за мной как мыши за котом, и к их облегчению уселся обратно, как только писарь кончил читать, после чего небрежно, вполголоса, бросил:

— Есть ли у вас, уважаемые, ещё вопросы?

Не смело поднялся неревский боярин Михаил Мишинич, не участвовавшей в недавних битвах (скорее всего только по причине болезни), так или иначе, не опорочивший своё имя передо мной, и приглашённый на собрание.

— Государь, — переминаясь с ноги на ногу, спросил молодой боярин. — Правильно ли я понимаю, что приносить присягу пред Новгородским вечем, «на всей правде новгородской», в коей прописаны все наши прежние наставления и порядки, ты не будешь?

И этот, болезный, туда же! Правильно говорится, «сколько волка не корми, он всё в лес глядит», демократы хреновы.

— Нет больше никакой Правды, ни Смоленской, ни Киевской, ни Новгородской, а есть одна эН — эР — Пэ — «Новая Русская Правда». По НРП народ новгородский должен присягать мне, а не я ему! Положения НРП обязаны соблюдать все новгородские люди и «меншие» и «вятшие». Кто попытается воскрешать старые порядки — будет мною сокрушён! Понял ли ты это, боярин?

— Да — да, государь, — залебезил Михаил, — я просто уточнил …

— Довольно! Ещё вопросы?

— Правильно ли мы услышали государь, — с глубоким поклоном спросил богато разодетый землевладелец, но не входящий в круг новгородского боярства, таких здесь называли «житьими людьми», — что «житьих людей» с купцами ты уравниваешь в правах с новгородскими боярами?

Здесь следует пояснить, что в новгородском обществе были ещё две прослойки власть имущих — купцов и «житьих людей», ранее принижаемых боярами — именно на них я и решил сделать ставку. «Житьи люди» — тоже, как и бояре, были крупными землевладельцами, но не входили в строго очерченный круг избранных, родовитых бояр, из — за своего низкого, небоярского происхождения. И купцы и «житьи люди» были прямыми конкурентами новгородских бояр, но не допускались к верховной светской, религиозной (архиепископ, архимандрит) власти и к институту посадничества. Из — за ущемления своих прав они были закономерно обижены на высокородное новгородское боярство. Поэтому, своим указом, приравнивающим «житьих людей» и купцов к «думным боярам» я приобретал массу новых сторонников.

Выслушав коленопреклонённые благодарности со стороны этой новгородской категории населения, я вновь потребовал задавать мне вопросы.

— Налоги с Новгородских земель, что прописаны, государь, в твоей НРП, будут, как и ранее было заведено, собирать бояре? — спросил грустный, пожилой боярин.

Надо отметить, что новгородский диалект славянского (русского) языка заметно отличался от уже привычного мне кривического. В речи новгородцев было много шипящих звуков и постоянно слышалось «цоканье», а такие буквы и звуки соответственно как «щ» и «ч» вообще отсутствовали. Звучала такая речь на мой слух весьма забавно, то тут, то там только и слышалось: «ишшо» (ещё), «пишша» (пища), «цто?» (что?), «зацем?» (зачем?). Этот непорядок надо будет со временем устранять, унифицируя язык, разные «мовы» в одном, едином государстве, до добра не доведут.

— Если бояре перейдут на государственную службу, займут там соответствующую должность, то тогда смогут собирать налоги. Однако если они рассчитывают на такой денежной должности обкрадывать своего государя, то лучше им самим повеситься … — от такого словесного оборота боярин испуганно перекрестился, — в НРП на такой случай есть особые статьи за мздоимство, взяточничество и воровство.

— Государь, верно ли на кончевых вечах нам твои глашатаи говорили, что ты своим отдельным указом прощаешь долги новгородских мизинных людей пред боярством? — спросил, тщательно сжимая в руках шапку, какой — то народный представитель.

— Верно! — согласился я. — Все старые долги и недоимки прощаю, боярские должники и иные холопья вольны покидать их усадьбы и заводить собственное хозяйство или ремесло. Если бояре вздумают чинить таким «отходникам» препятствия — смело обращайтесь к губернатору Перемоги Услядовичу, с ним останутся войска, которые быстро вразумят бестолковых бояр. Такой указ я принял в наказание боярам, за то, что ослушались моей воли, если подобное повторится, то они так просто не отделаются, вдобавок расстанутся со своими дурными головами, раз они им жить спокойно мешают. Этот указ касается и боярских ремесленников, они выселяются из боярских усадеб и по указанию губернатора бесплатно займут пустующие новгородские дворы. Само собой и «своеземцам» (свободные крестьяне — землевладельцы, живущие не по общинному, а по соседскому укладу) прощаются все долги и недоимки.

Этими действиями я разрушал экономическую базу своевольного новгородского боярства.

— Спасибо тебе государь от всего «мизинного» новгородского люда! Вечно будем за тебя Бога молить! — на колени дружно упало больше половины присутствующего здесь собрания.

— Заседание объявляю закрытым! Все прежние налоги и тягла исполнять, как и прежде. Ещё раз всем вам говорю, сохранение старых тягл — это временная мера. Уже с осени следующего года начнёт постепенно внедряться новая система налогообложения, прописанная в НРП, и сами налоги будут взиматься в первую очередь смоленскими деньгами, но и некоторые натуральные повинности сохранятся в отдельных местностях богатых железной рудой. Я сказал — вы слышали, долго балакать языком — нет времени, мне сейчас надо как можно быстрее разобраться с остальными Новгородскими городами. Сбежавшие бояре будут кучковаться в крупных окраинных городах княжества, скорее всего, обратятся за помощью к немцам, а также во Владимир. Поэтому передышки врагам давать не следует, будем преследовать их по пятам, не дадим им опомниться. Вы можете мне помочь, если отпишите грамотки своим родичам или знакомцам в другие города, чтобы горожане не привечали моих врагов и смело открывали ворота смоленским войскам. Я не хочу зазря чинить разор на своих Новгородских землях.

— Отпишем грамотки государь! Прям сейчас отпишем! — послышалось со всех сторон.

А я размышлял о том, что надежда и опора новгородского княжества — боярско — ополченское войско рухнуло, а его жалкие остатки бежали. Вся жизнь новгородцев перевернулась с ног на голову, все, казалось бы, незыблемые правила разрушены, люди себя ощущали новорождёнными, глупыми, испуганными и беззащитными младенцами. Но также в их сердцах присутствовали надежда и радость на изменения в лучшую сторону, но был также быстро проходящий страх перед всем новым, неизвестным. Так, как мне искренне хотелось верить, рождалась новая, по — настоящему свободная нация, где каждый сам творец своей судьбы, где твою жизнь определяет не только прошлое твоих предков, а во многом твоё настоящее, и где будущее заранее не предопределено, ты можешь построить его сам, по своему усмотрению, по крайней мере, попытаться это сделать и иметь все шансы на успех.

После встречи с новгородскими выборными людьми, старостами и чиновниками я поехал в бывший наш военный лагерь у Юрьева монастыря, где содержались пленные. Для разъяснительной работы среди военнопленных прихватил с собой политруков.

Бойцы, охранявшие лагерь с новгородцами, сразу признали меня в большей конной кавалькаде подъехавшей к ним. Пехотинец с нашивками комбата, вытянулся в постойке смирно и бодро доложил каким — то восторженным голосом:

— Командир 48–го батальона 16–й Ельненского полка, Кирьян Званов.

— Спасибо за службу комбат!

— Служу государю и Смоленску!

— Сейчас давай выводи и строй пленных.

Поднятый командиром один из взводов 136–й роты, быстро ворвавшись, засуетился в лагере военнопленных. Послышались окрики, призывающие новгородцев поживее выходить из палаток для всеобщего построения. Из наших армейских тёплых войлочных палаток, отданных во временное пользование, стали понуро выползать новгородцы.

Через полчаса пленные, в одних поддоспешниках, хмуро стояли под караулом, сбившись в одну большую толпу. Они молчали, зябко поёживались на морозе, время от времени бросая по сторонам затравленные взгляды. Отдельно, чуть на особицу, замерли около трёх сотен дружинников, во главе с самим Александром.

— Князя, бояр и других наибольших людей отделите и разместите отдельно в палатках, — я говорил громко, чтобы мои слова слышали пленники. — У меня с ними будет отдельный разговор. А с остальными просто — они либо присягнут мне на верность, либо я их обращу в рабов, третьего не дано!

— А с княжескими дружинниками, что прикажешь делать, государь? — спросил присутствующий здесь же глава УВД Дмитр.

— То же, что и с остальными новгородскими воями — крестоцеловальная клятва или рабство.

Александр стал громко возмущаться, но я молча развернул коня и отправился обратно в город.

На следующее утро я вновь посетил лагерь военнопленных, отказников среди рядовых воинов не было. Священники стали творить молитву, обильно дымя ладаном. Затем новгородцы, дружинники, финоязычные данники новгородцев склонили колени и, крестясь на иконы стали повторять за архиепископом Спиридоном слова клятвы верности великому князю Смоленскому, Полоцкому, Волынскому, Новгородскому и государю Российскому Владимиру Изяславичу.

— Раньше вы все служили Новгороду, Переяславлю или Суздалю, теперь же будите служить мне, своему государю и Российскому Отечеству! — сведя руки за спиной и прогуливаясь неспешной походкой вдоль строя, доносил я изменившееся положение дел своим новым подданным. — В воинских учебных лагерях вы будете постигать ратную науку, а после первого года службы будете получать за неё плату. Питание и кров будут за государственный счёт, бесплатным. Не желающие служить могут освободиться от этой почётной обязанности, заплатив 5 гривен серебром. На всё про всё вам даётся три дня: или платите и освобождаетесь от службы, или милости просим на службу государю и Отечеству!

Толпа новгородцев забурлила, а тем временем я продолжал вещать.

— Думайте, можете передавать весточки родным, но лагерь вам пока покидать запрещено. А пока наставники разобьют вас на команды, вы должны им подчиняться, как отцу родному, за неподчинение будет следовать наказание, вплоть до смерти. Ваши родные, во второй половине дня смогут вас навестить. Ещё раз повторяю, слушайтесь ваших командиров — наставников, и помните, что бунтовщиков я или казню или делаю бесправным рабом. Счастливо вам всем оставаться и Бог в помощь!

Накоротке переговорил с князем Александром, пообещав отпустить его в Переяславль без выкупа, но через год, с началом следующей зимы, про себя надеясь, что наличие у меня в заложниках сына, вразумит и остудит горячую голову его отца Ярослава Всеволодича. Сейчас ввязываться в войну с Владимиро — Суздальским княжеством не входило в мои планы. В моей голове уже окончательно вызрел план подставить это княжество под удар монголам, а там или выгадать себе лишнее время — год — два — три мира, либо же ввязаться в бой с монголами вторгшись в Залесскую Русь вслед за их туменами. Многое зависело от того как и чем завершиться этот зимний военный поход.

После непродолжительной встречи с бывшим Новгородским князем я направился к пленным боярам. К смерти были приговорены два десятка ярых самостийников — противников любой княжеской власти вообще, а также поклонники Суздаля и немецкой Империи. С оставшимися шестью десятками бояр, в меру своих способностей, я провёл нравоучительную беседу.

Только я начал излагать суть нового государственного устройства как понёсся целый словесный поток возражений на мои слова, от этих подбитых бородатых воробьёв.

— Ты не имеешь право, княже, нас судить. Ещё твой пращур Ярослав Мудрый даровал новгородцам, за помощь в овладении Киевом, неподсудность новгородских бояр княжескому суду. А потому судить да рядить нас может только Новгородское вече.

— Во — первых, я тебе не княже, а государь! Твой бывший княже рядом с вами в соседних «хоромах» сидит, вот к нему можешь княжей или говяжий обращаться! — где — то в глубине боярских рядов раздались тихие смешки. — Во — вторых, вы ещё мне скажите, что все мои судебные или законодательные постановления должен выборный от боярства посадник утверждать, как ранее у вас было заведено. Всё! Больше этому не бывать! И должности такой «посадник» отныне нет, а есть назначаемый мною губернатор Новгородской губернии и наместники в уездах и городах. Кому не по нраву новые порядки, «НРП», мои указы и распоряжения — могут валить отсюда лесом! Есть ли среди вас желающие покинуть отчие края?

Не смело поднялось шесть бояр, указав на них, я сказал Дмитру:

— Лишить их всего нажитого имущества и выгнать вон, не желаю их больше видеть!

Захотевшие было вступить со мной в пререкания группа бояр была удалена, под болезненные тычки моих телохранителей.

— А теперь слушайте мой новый указ, наказующий новгородское боярство, — я кивнул своему вестовому и тот громко принялся зачитывать моё постановление под всё более унылые, буквально с каждым прочитанным предложением, взгляды.

— Я, Владимир Первый Изяславич, государь Российский, сим указам подвергаю наказанию новгородских бояр, за то, что они обратили оружие против своего государя … забираю к себе на службу сыновей виновных бояр, дабы научить их почитать и слушаться во всём своего государя, коли с этим не справились их родители … уменьшаю земельные владения каждого из виновных бояр на ¾ … даю вольную, прощая все долги и недоимки, боярским челядинникам и холопам, проживающих в их усадьбах … повелеваю выселить из боярских усадеб всех ремесленников, отныне наделив их правами и обязанностями свободных мастеров … согласно уже существующим статьям «НРП» новгородские крупные землевладельцы — «житьи люди» и купцы приравниваются в своих правах и обязанностях к боярскому сословию.

Наконец вестовой закончил читать Указ. На бояр было страшно смотреть — все они мигом постарели, осунулись и приняли различные оттенки цветов — серого, зелёного и красного. Увидав такую реакцию, ехидно улыбнувшись, я спросил:

— Есть ли средь вас желающие противиться моей воле?

Бояре напряжённо молчали.

— Вот и ладно! Но зарубите себе на носу, если в следующий раз кто из вас опять вздумает поднять против меня бунт, то лишится не только всего своего имущества, но и головы, причём не только своей, но и своих ближайших родичей. Но если кто из вас, бояре, узнает о затевающейся измене, да доложит об этом мне или губернатору, и если слова эти впоследствии подтвердятся, то такой боярин или бояре будут мною щедро облагодействованы. Помните, я могу не только наказывать, но и награждать за верную службу. А теперь бывайте, господа бояре! — И уже бросаю на ходу, обращаясь к страже: — Освободите МОИХ бояр.

В этот же день, по возвращению на Ярославово дворище, отдал приказ срубить знаменитый новгородский вечевой колокол. На площади собралось довольно много народа пожелавшего проститься с колоколом и своими вечевыми вольностями. Собравшуюся толпу для порядка окружили ратьеры. Чтобы не повредить колокол с колокольни не сбрасывали, а аккуратно спускали, при этом он недовольно позвякивал.

По толпе прошелестели шепотки:

— Заговорил наш колокол! В последний раз заговорил! С Новгородом прощается …

Под колокольней уже стояли сани, которые должны будут отвести колокол в Смоленск.

Стоны новгородцев смотревших как их металлический глашатай, качаясь и вздрагивая, погружается в сани, все возрастали, заглушая последние колокольные удары.

Взволнованная толпа бросилась было к саням, но была оттеснена всадниками. Скрепя полозьями по снегу сани медленно тронулись, сопровождаемые отрядом ратьеров. Следом за санями медленно пошли толпы новгородцев. Бабы плакали, а когда сани равнялись с чьим — либо двором, то все выбегали за ворота, снимали шапки, крестились, кланялись, как будто мимо них провозили покойника.

Сани с колоколом выехали из Словенского конца, проследовали через отреставрированный «великий мост» и въехали в Людин конец, там они встретились с другими санями смоленских купцов, окруженными отрядами конных ГОПников и последовали по направлению на юг, в новую столицу Новгородской земли.

Трёх дней, после взятия Новгорода оказалось недостаточно, чтобы успеть осуществить все запланированные мероприятия. Время неслось галопом, нужно было как можно скорее выдвигаться к Пскову, жители города вполне могли успеть призвать к себе немцев. Каждый час промедления уничтожал тысячи моих нервных клеток. Но и новгородцев надо привести к личной присяге. Исходя из этих соображений, решено было устроить боярскую казнь с последующей присягой горожанами ночью, при свете факелов, чтобы уже на следующий день отбыть в другие города Новгородской земли. Казнены должны быть видные представители самостийников, про — западной (немецкой) и про — владимиро — суздальской партий, а также иные лица, по каким — либо причинам, отказавшиеся мне присягнуть.

Расправа над этими деятелями должна была свершиться под стенами новгородского Детинца. С одной из башен Новгородского Кремля я долго наблюдал как впотьмах, на свет факелов, словно ночные мотыльки, к месту казни стягиваются новгородцы. Целые толпы валят на Софийскую сторону прямо по льду Волхова. Вскоре Софийский двор с площадью около собора, да и вообще весь детинец были запружены колыхавшимися народными массами.

— Ну что, Милан … пора начинать государев суд! — обратился к вестовому, — Начнём, пожалуй, помолясь! Выводите боярскую мразь по пять человек, желательно семьями, проследи, чтобы все они были связаны, и веди к вон тому месту плахи, — указал я через башенную бойницу на наиболее ярко освещённое факелами место, — там их и порешим!

— Слушаюсь государь! — вестовой бодро отдал честь, уже спускаясь вниз с довольной ухмылкой, подёргал себя за свисающий ус и был таков.

Через примерно десять минут я увидел его в компании с тремя ратниками, конвоирующими боярина с семейством.

Ратники с факелами в руках образовали коридор от надвратной башни до специально возведённого помоста, выше человеческого роста, рядом с которым конвоиры и посадили бояр, кого на пятую точку, кого на колени. Народ, вплотную обступивший сотню ратьеров, затаив дыхание, с любопытством ждал продолжения. Пришла моя пора появиться на сцене, чтобы открыть кровавое представление.

Спустившись со своей наблюдательной башни, в компании высшего командного состава, я увидел архиепископа Спиридона со своими приближёнными, которые должны будут благословить своим присутствием дальнейшие действа. Давать им слово я был не намерен, так как от страха большинство из них языки проглотили, могли только что — то невразумительно бубнить. Впрочем, отдельные церковнослужители, правда, не очень высокопоставленные, весь день после захвата города, крутились вокруг моих командиров, всячески демонстрируя им своё дружеское расположение. Некоторые, как мне показалось, делали это не из подобострастия, а поддерживая всем сердцем озвученные мной идеи, надо будет к таким повнимательнее приглядеться. Я уже обратил внимание нового губернатора Новгорода Перемоги на этих доброжелателей в рясах, чтобы отныне проповеди в церквях совершали либо они, либо под их присмотром. Церковь добровольно или нет, но должна будет поддержать новый строй, и настроить на нужный для нас лад своих прихожан. Также велел со строптивыми попами, если они не будут понимать «доброго слова», поступать как с вельможами, только делать это не публично, а в монастырских застенках. Наша церковь против светских властей никогда открыто не бунтовала, надеюсь, и сейчас не будет. Тем более что на их земельные вотчины, по крайней мере, в ближайшие годы я покушаться не намерен.

Около башен и храмов Кремля, куда были доставлены знатные узники, ярко горели костры, рядом с которыми грелись отделения пехотинцев, подкидывая в огонь охапки дров и хвороста. Хорошо поставленная служба в собственных войсках всегда радует. Меж тем, мы направлялись к месту сосредоточения света и людей, где также чувствовались любопытство и страх. Многие крестились и судорожно вздыхали.

Командиры зажгли заранее приготовленные для них факелы, я приказал архиепископу взять в руки и возвысить над головой распятие и идти впереди себя, а его ближников вместе с иконами разместил за спинами своих людей. Так мы и вышли в народ. Поднявшись с архиепископом и губернатором на помост, я поднял руку, не прошло и минуты, как смолк приглушённый гул, ранее исходивший из толпы. Приговорённый к смерти боярин дождавшись этого момента, попытался было раскрыть рот, как тут же получил от конвоира удар кулаком в челюсть, после чего благоразумно замолк, внимательно, вместе с народом, слушая мою речь.

Я буквально физически чувствовал исходящее снизу, из толпы нетерпение, густо замешанное с напряжением. Их можно было понять, не часто в жизни увидишь такое шоу. Я полностью перестал ощущать реальность происходящего, видя лишь горящие глаза бойцов из оцепления и блики факельного огня на лицах людей в первых рядах. Ну что же, жребий давно был брошен, и давать задний ход уже слишком поздно.

— Слушайте меня, своего нового государя, мои подданные … — далее последовала пропагандистская речь в духе 40–х годов двадцатого века, о том, что враг у ворот, и чтобы выжить, Русь должна объединиться и сплотиться.

После столь проникновенной речи, под грозный бой барабанов, последовали казни бояр. Для большего эффекта их расстреливали из пистолей и ружей, а специально расточенные пули зачастую сносили пол черепа. «Расстрельные команды», действующие «под присмотром» полуобморочного владыки Спиридона справились со своей кровавой работой за полчаса.

Затем, переполненные впечатлениями за сегодняшний день новгородские жители, начали присягать. Они, сняв шапки, подходили один за другим, целуя распятие и крестясь на иконы, а затем кланялись в мою сторону. В меховой шубе я восседал на стольце, в окружении военноначальников и телохранителей, упорно борясь с накатывающем на меня сном.

Уже ближе к утру отправился со своей свитой сопровождающих во дворец архиепископа. Там я принял доклады о результатах сегодняшних конфискаций имущества казнённых бояр, прежде всего меня интересовали наличные деньги, драгметаллы, оружие и доспехи, изъятые у вельмож и городская казна. Отдельно доложили о результатах сбора трофеев с поля боя. Я всё это скрупулёзно записывал на отдельный листок с подзаголовком «Новгород». Доспехи, оружие и коней я приказал приписать к вновь формируемым отрядам пехотинцев и ратьеров. Недвижимое имущество и ценные вещи должны будут уйти с торгов, а весь конфискованный скот должен быть роздан нуждающимся. Самое главное, деньги и драгметаллы, перейдут на хранение под личную ответственность губернатора.

Ещё раз поговорил с Перемогой, наказал бывшему посаднику Степану Твердиславичу во всём помогать моему ставленнику. Посчитав, что тащить все войска в Псков, будет для этого города слишком жирно, я, посовещавшись со своими военноначальниками, принял решение разделить войска.

Второй корпус Мечеслава в составе 9–го Полоцкого, 6–го Ржевского, 20–го Лукомльского, 13–го Минского, 11–го Витебского, 16–го Ельненского, 12–го Витебского, 30–го Слонимского, 19–го Ростиславльского были направлены на север, с целью занять Ладогу, а затем и всю Финляндию, в том числе и шведскую её часть.

А я с оставшимися войсками — первым корпусом, в составе 2–го Смоленского, 15–го Вержавского, 8–го Полоцкого, 4–го Дорогобужского, 17–го Оршанского, 14–го Минского, 5–го Вяземского, 21–го Браславского, 31–й Волковыского полков должен буду взять Псков и возможно пройтись по Немецкой Прибалтике, если всё — таки меченосцы вторгнутся в Псковские земли.

Так, в делах и заботах незаметно пролетел остаток ночи, а уже с первыми лучами солнца я забрался в карету. В полудрёме наблюдал из окошка, как бодрствующие всю ночь толпы горожан заполонили улицы, и под благовест церковных колоколов, молча провожали отбывающие из города войска.

Глава 7

Полевой лагерь, наступающие авангардные войска первого корпуса, разбили на берегу реки Кебь, и уже к полудню следующего дня, по нашим расчётам, они должны будут выйти непосредственно к Пскову.

Уже под утро я был разбужен десятником дежурного отделения телехранителей.

— Государь, тебя спрашивает псковский боярин.

— Кто таков и почему меня?

— Сегодня он ночью со своим отрядом к нам прибег, просит, чтобы дали ему поговорить с тобой.

— Ведите его сюда.

Пока ведут боярина, при помощи одного из телохранителей облачаюсь в шубу, а ещё одна парочка бодигардов торопливо разжигает свечи за столом.

В шатёр ввели одетого в добрую бронь боярина, он тут же низко склонился.

— Здравствуй боярин! — недобро проговорил я, так как с недавних пор был зол вообще на всех псковичей начавших что — то «мутить» с немцами. — Говори кто ты таков и что тебе надо?

— Я боярин Юрий Добрынич, сотский. Сбежал я из Изборска, потому как не хочу немцам служить!

— Поясни, не понял я, при чём здесь немцы.

— Как прознали плесковичи о гибели Новгорода, так и убоялись они князя Смоленского и вступили в союз с Ригой и крестоносцами проклятыми. Уже не первый год они с ними дружны, плечом к плечу в том году воевали против чудинов! Ни с Новгородом Плесков быть не хочет, ни со Смоленском, подавай им собственного князя, коей уже давно с немчурой снюхался!

— Так …, — я встал и прошёлся. — Разговор начинает принимать серьёзный оборот! Позовите — ка сюда воевод и завтрак заодно организуйте, — отдал распоряжение одному из находящихся при мне охранников.

Клоча, Люта, бывшего полковника 8–го Полоцкого, в Новгороде повышенного в звании до ратного воеводы, ныне ставшего командиром всей 1–й рати, а также всех трёх полковников первой рати первого корпуса долго ждать не пришлось. Следом за военноначальниками вошли несколько телохранителей с подносами, в тарелках дымилась каша с мясом.

— Ставьте сюда — широким жестом указал на стол, за которым разместились воеводы вместе с изборским боярином.

— А ты чего как белая ворона, боярин, против веча Псковского пошёл? — не спеша, пережёвывая кашу, спросил у Юрия.

От угощения боярин оторвался с явной неохотой.

— А я в союзе с басурманами быти не желаю! Противно это моей душе православной! — проглотив кашу, патетически заявил боярин.

— Отступятся, может, псковичи от немцев? Передумают? — спросил Клоч.

— Не — а! — решительно повёл рукой Юрий. — По заключении договора Рижский епископ и орденские братья, чтобы слово Пскова было крепко, взяли в заложники три десятка псковичей, половина из которых родом из боярских да купеческих семей.

— Ясно, — протянул Лют, — теперь добром нам не сдадутся!

— Немцы в городе есть? — спросил воевода.

— При посаднике несколько посланников от еретиков обретается, пара рыцарей — фогтов и с ними несколько кнехтов. А самое главное, слыхал я, что немцы с данами вышли из Изборска, готовятся по тебе, княже, ударить вместях с плесковичами.

— Спасибо тебе боярин! Хоть вести и худые, но кто предупреждён — тот вооружён! — и я задумался над сложившейся диспозицией. Не хотел я пока трогать окопавшихся в Прибалтике немцев, но они мне сами выбора не оставили, грубо влезши во внутри русские разборки.

А кукловодят орденами, готов заложить свою голову — Любек и осевшие на Готланде немецкие купцы. Чувствуют, твари, исходящую от моей деятельности опасность своему безбедному паразитическому существованию. С какими кислыми рожами они расстаются со слитками серебра, меняя их на деньги, а потом, покупая на них мою продукцию, это надо видеть! И рыцарские ордена — лишь их ручные орудия, скрупулёзно направляемые ими «дранг нах остен». Хватит вас терпеть, вы мне ещё за участие и подстрекательство в Смоленском бунте ответите! Теперь, когда я вот — вот получу доступ к богатейшим минеральным ресурсам Карелии и Финляндии, я вполне смогу обходиться без немецкого купечества.

Пока я размышлял, псковский боярин уже готовился принять присягу.

— Готов ли ты верой и правдой служить нашему государю и крест на этом целовать? — спросил боярина приглашённый в шатёр полковой капеллан.

— Конечно, иначе бы я к вам и не явился! — без заминки молвил Юрий Добрынич

После последовавшей за словами псковского боярина скорой присяги, священника отпустили. Пока шла процедура присяги, я распорядился немедленно сниматься с лагеря и выдвигаться к Пскову. Поднятые преждевременно спозаранку полки принялись под тусклый свет факелов и костров сгружать своё походное имущество на сани. А мы с полковниками и воеводами провели военный совет, предварительно как следует расспросив довольно хорошо информированного псковского боярина.

— Юрий Добрынич, известно ли тебе, численность войска, кто его возглавляет?

— Объединённое войско крестоносцев — орденских меченосцев и датских рыцарей возглавляет сам магистр «Братства воинов христовых» Волквин

— Фольквин фон Наумбург цу Винтерштеттен? — уточнил Лют

— Да. Но для отвода глаз, во главе войска немцы поставили князя Ярослава.

— Ярослав? — псковский боярин удивлённо на меня посмотрел, дескать, как такого можно не знать, но ответил.

— Сын бывшего псковского князя Владимира Мстиславича, который свою дочь выдал замуж за Теодориха — брата рижского епископа Альберта, сам женился на немке. В 1232 году Ярослав бежал в Ливонию, немцы сейчас именуют эту занятую ими местность «Землёй Святой Марии». Сбег туда он вместе с некоторыми поддерживающими его псковскими боярами. Через год Ярослав попытался вернуть себе псковский княжеский стол и осаждал с немецким войском и собственной дружиной Изборск, однако потерпел поражение, попал в плен к переяславльскому князю Ярославу Всеволодичу и провел два года в Переяславльском заточении. В том году переяславльский князь отпустил Ярослава, ну а дальше княже, то есть государь, — смутился боярин оговоркой, — ты и сам всё знаешь. Сейчас Ярослав оказался как бы во главе немецкого войска, взял Изборск и движется к Плескову, не сегодня — завтра может выйти к городу.

— Ярослав Владимирович, кстати говоря, — дополнил Юрий Добрынич, — твой близкий родич, происходит из Смоленских князей Ростиславичей.

Я лишь неопределённо хмыкнул, подумав, что, оказывается, ещё не всех Ростиславичей по площадям развесил, а потом мои мысли плавно переместились на немцев. Они, надо отдать им должное, колонизировали Прибалтику очень быстро, с чувством, с толком, с расстановкой. Первые немецкие купцы начали появляться в этих землях с середины XII в., а вслед за ними пришли монахи — миссионеры, принявшиеся основывать замки, города, католические епархии. И события понеслись вскачь. В 1201 г. в устье Даугавы закладывают Ригу, в 1202 г. — рижский епископ Альберт объединяет католический миссионеров в монашеско — рыцарский Орден меченосцев. Аналогично в устье Вислы возник Тевтонский орден.

— Скажи мне, боярин, — вмешался в разговор до того молчавший политрук Зор, тоже пришедший на совещание. — Кто там, в Пскове, «воду мутит», кто именно хочет отдать Псков онемеченному Ярославу?

— Во главе этой части бояр стоит Твердила Иванкович, его недавно посадником избрали.

— Потом ты про своих переветчиков спросишь, — нетерпеливо перебил политрука воевода Клоч. — Сколько немцев выступило против нас, знаешь?

— Сам не видел, но бояре говорили, что около тысячи всадников братья — крестоносцы выставят. К коннице же примкнула рижская дружина из немецких кнехтов, остальные ландскнехты — чудь, всего же, общим числом их наберётся около 8–10 тыс. пешцев. Даны, под предводительством герцога Эстляндского Кнуда Вальдемарсена двигаются отдельно. У них примерно три сотни латных всадников и полторы тысячи пешцев, в основном эсты.

Псковский боярин счёл нужным пояснить.

— На самом деле рыцарей во всём войске меченосцев человек девяносто. Орденские рыцари зовутся «братьями». А на каждого «брата» приходится до десятка конных «полубратьев». Вот так тысяча конных и набирается.

— А это что за черти? Полубратья? — спросил Зор.

— По-другому, оруженосцы: сержанты, копейщики, стрелки из лука и арбалета. Бронь на них одета хоть и поплоше, чем у братьев — рыцарей, но не хуже, чем у русских княжеских дружинников, — увлечённо растолковывал нам Юрий Добрынич.

— Один хрен — тяжёлая латная конница, как их не называй, — подвёл итог сказанному Клоч.

Через пару столетий мои арбалеты оказались бы куда менее эффективным оружием против тех же готических доспехов, заполучившие в своей конструкции углы наклонов, создающие рикошеты, правильно рассчитанные рёбра жёсткости, сталь лучшей выделки и так далее. Но сейчас, в 13 веке, воротные арбалеты пробивали у ныне существующих европейских рыцарей любую броню, не говоря уж о ружьях. Соответствующие опыты, в полевых условиях были не раз и не два проведены. Поэтому, только что услышанная новость меня не очень сильно взволновала.

Издали, со злостью, смотрел на закрытые ворота Пскова и невольно слушал, как сидящие на стенах горожане, кричали:

— Князя Новгородского Владимира не знаем, и знать не желаем! Ворота не отворим! Убирайтесь отседова прочь!

Вслед за двумя эскадронами ратьеров, быстро рассыпавшихся вокруг города, по Новгородской дороге, окаймляемой лесом, стали появляться прибавившие шаг походные колонны пехоты 8–го Полоцкого полка, следуя командам, роты повернули направо, сразу начав выстраиваться в боевые батальонные построения. Следом за полочанами уже спешил 2–й Смоленский, сразу начавший заворачивать налево, а где — то вдали, к Пскову пробирался 15–й Вержавский — замыкающий полк первой рати. В десятке километров от города сейчас находились полки второй рати, ещё дальше, отставая от передовых частей на полноценный дневной переход, шествовали арьергардные полки третьей рати, что должны будут объявиться здесь только сутки спустя.

На приехавшего от городских ворот десятника я лишь обречённо махнул рукой, дескать, сам всё слышал, докладывать не надо.

— Разбиваем лагерь! — приказал ратному воеводе Люту. — Через пару дней будем сей бунтарный град на копьё брать!

А в это время в самом Пскове, продавшиеся немцам бояре подогревали своими пламенными речами городское вече. Взволнованные толпы горожан на вечевой площади внимали этим ораторам.

— Владимир Смоленский со своими катами стал у стен Плескова! Зло умыслил Владимир! В своём обозе он привёз оковы, да рабские ошейники для всех плесковичей! С нами он хочет расправиться как с Новгородом — разрушить город, перебить вятших людей, а оставшихся похолопить! Отстоим же, братья, нашу родную землю и вольный Псков от этого убивца и крамольника! — призыв потонул в общем одобрительном рёве взбудораженной толпы.

Из волнующегося, словно ненастное море, людской сборища послышались возгласы:

— Не бывать тому!

— Не позволим!

— Смерть ворогам!

Ораторствующий боярин, дождавшись прекращения шума, продолжил своё сольное выступление.

— Наши друзья и союзники уже в Изборске, как только они подойдут сюда, то сразу атакуют войско супостатов, а мы их поддержим вылазкой из города! Все вместе, все разом — легко и быстро опрокинем кровавое иудино воинство Владимира Окаянного!

— Да!!! Верно!!! — кричали, взмахивая руками горожане.

Накаченное пропагандой вече решило закрыться в городе, стоять крепко в обороне, не поддаваясь ни на какие уговоры Владимира и его прихвостней, ожидать прихода союзных сил.

Появившиеся как по заказу конные разъезды сумели обнаружить войско крестоносцев, движущееся по левому берегу реки Великой, слова изборского боярина полностью подтвердились.

Не успели мы «переварить» полученную информацию, как к нам подскакал командир ещё одного конного разъезда.

— Государь! — прокричал исходящий паром, направленный в ставку связным конный разведчик. — От Чудского озера по реке Великой движутся литовцы, их там тысячи!

— Вот и недобиток Миндовг пожаловал на наш пир! — делая хорошую мину при плохой игре, я громко продекламировал, с подчёркнутой весёлостью, чтобы приободрить воевод. — Развернуться всем корпусом не успеваем! Теперь вопрос «на засыпку», что делать?

Трое полковников и двое воевод призадумались. Лица их приобрели весьма озабоченную, натужную мимику. Громадные, по нынешним временам, силы собирались под Псковом. Особенную опаску вызывала сильнейшая в Европе немецкая конница.

— Скрепить сани и стать лагерем, поджидая вторую и третью рать, — предложил вполне разумную и очевидную в данных обстоятельствах идею Клоч, остальные его поддержали одобрительными кивками.

— Хорошо! Укрепляемся на позициях по обе стороны от Новгородской дороги, закрываемся в лагере и ожидаем подкрепления! До полуночи должны успеть подойти все три полка второй рати Олекса, тогда и решим что делать. Дать бой утром следующего дня или дожидаться подхода оставшихся трёх полков. Срочно десяток ратьеров направьте к Олексу, пускай он ускорится и будет наготове, его могут попытаться и в пути атаковать. За дело! — воеводы и полковники развернув коней, помчались к своим подразделениям. И я, собрав под звуки трубы всех растёкшихся вокруг города ратьеров, отправился поближе к лагерю, оставив под городскими стенами лишь редкие конные патрули разведки.

Въехали в выстраиваемый прямо на глазах лагерь. Обогнули скопище палаток, медленно продвигаясь к центру. Сказывалась близость противника. Все друг друга подгоняли, вокруг царила невообразимая суета, чудом пока не разросшаяся в анархию. Всё лишнее имущество с саней быстро сгружалось прямо в снег и где попало, возницы гнали своих лошадей, тянувших опустевшие сани к передней линии лихорадочно выстраиваемого гуляй — города, командиры размечали сектора для своих подразделений, а пехотинцы спешно ставили палатки. И в это же время, только усиливая общий бедлам, в лагерь начали прибывать шарахающиеся по сторонам первые роты Вержавского полка.

На наше счастье немцы особой активности до конца дня не проявляли став лагерем у Мирожского монастыря. Литовцы остановились на постой прямо у стен детинца рядом со Снетогорским монастырём.

Но уже в сгущающихся сумерках, в то время как в лагерь стали прибывать полки 2–й рати Олекса, Фольквин решил прощупать нашу оборону, атаковав наши позиции силами своих туземных вассалов. Атака разрозненных отрядов латгалов быстро выдохлась, столкнувшись с линией сцепленных саней, за которыми засели русские воины. Отбились без использования артиллерии, пешцы сверху и в проёмах между саней орудовали копьями и бердышами, расстреливали накатывающие волны латгалов из луков. Умывшись кровью и не добившись никакого результата, латыши были вынуждены ретироваться.

А утром следующего дня события понеслись вскачь. Огромное, многотысячное орденско — датское войско перейдя по льду реку Великую, в километре от наших позиций под неустанный рёв боевых труб, начало выстраиваться в своё излюбленное построение «schweinkopf». За немецким клином «кабаньей головы» виднелись маковки псковских церквей и крепостные стены окольного города, но городские ворота пока не отворялись.

В лагере остались только 2–й Смоленский полк и шесть сотен ратьеров. Пять полков выстраивались в поле, вблизи лагеря, на особицу у берега реки Псковы встал 14–й Минский. Русская пехота должна была принять на себя первый удар, а ратьеры появятся в решающий, переломный момент боя или в случае возникновения на каком — либо участке критической ситуации. Особенное беспокойство у меня вызывал правый фланг, именно на него нацеливались пускай и плохо вооружённые, но многочисленные литовцы. Пока щло построение полков я, вместе с эскадроном своих конных телохранителей, словно маятник, курсировал в коридоре между линией войск и гуляй — городом.

И тут, по левому флангу, упирающемуся в лес, ударили эсты. Вываливаясь из кустов и поднимая рой стрел, они накинулись на позиции 17–го Оршанского полка. Полк недолго огрызался стрелами, болтами и ружейным огнём. Эсты, прикрываясь лесом, сумели быстро и без серьёзных потерь сблизиться с оршанцами и навязать им ближний бой. В воздух взмыли мечи и топоры, и только контратака стоящего в гуляй — городе 5–го смоленского батальона позволила быстро отбить этот натиск и загнать чухонцев обратно в лес.

В то время когда на левом фланге бушевал бой, с места тронулось немецко — датское войско. Среди частокола копий колыхались флаги всевозможных форм, размеров и расцветок, но неизменно украшенные крестами. Первые сотни метров рыцарские кони шли шагом, чтобы сберечь силы, но зато на последнем отрезке дистанции всадники разгоняли своих скакунов, нанося по противнику разящую, мощнейшую по силе атаку. Таранный удар — это основа основ всей рыцарской тактики боя.

Враги приближались к нам неспешным аллюром, выстроившись клином, на острие которого двигались восемь хорошо бронированных тяжёлых немецких танков в средневековом исполнении — орденских рыцарей. Позади первой шеренги клина следовали десять закованных в железо конников, следующая за ними шеренга имела численность двенадцать конников — и так по нарастающей, всего шесть шеренг. В шестой шеренги скакало уже двадцать рыцарей. Второй эшелон клина, его основание, представляло собой удлинённое четырёхугольное построение, по краям которого по двое в ряд двигались конники — то ли оруженосцы, то ли крещеные чухонцы, чёрт их разберёт! Для нас главное то, что они были бронированы гораздо хуже рыцарей и скакали на более мелких конях. В центре второго эшелона, внутри конного каре, бежали пешие кнехты, собранные из Риги и других Ливонских городов, облачённые в лёгкие доспехи, вооружённые щитами, мечами, копьями и арбалетами. Впрочем, эти арбалеты были целиком сделаны из дерева, имели взвод — «козья нога», отсюда произрастала их меньшая дальность стрельбы, меньшая мощность выстрела и соответственно убойность. Основная же масса пехоты двигалась, развернувшись широким фронтом, позади ударного построения «schweinkopf», сильно отставая от своего таранного конного клина. Первые шеренги немецко — датских пешцев были укрыты большими прямоугольными щитами. Позади пехотных шеренг наблюдались довольно частые вкрапления конных копейщиков — крестоносцев.

По мере сближения с нашим войском немецкий клин стал убыстрять свой разбег. Рыцарские шлемы, похожие на перевёрнутые металлические вёдра, с узкими прорезями для глаз, часто были украшены различными причудливыми орнаментами — рогами, когтистыми лапами, орлиными головами и другой не сразу понятной лепниной.

Скачущие рыцари склонили копья, одновременно пытаясь закрыться своими разукрашенными гербами всех форм и расцветок щитами от обрушившегося на их головы проливного дождя из стрел. Но стрелы всё же делали свою кровавую работу, находя прорехи в защите и словно огромные стальные осы, втыкали свои жала в плоть людей, коней. Тяжёлые арбалетные болты ссаживали наземь немцев и заваливали коней, начиная с дистанции ста метров арбалетные болты стали эффективно пробивать рыцарские латы. А от разрывных картечных гранат, то и дело рвущихся и проносящихся внутри клина, щиты и доспехи были вообще бесполезны! В клину начали зиять и угрожающе увеличиваться в размерах прорехи. Первая атакующая шеренга клина полегла в полном составе. Лошадей не спасли ни металлические нагрудники с налобниками, ни чешуйчатая броня, защищающая бока и шею коней.

Железный рыцарский клин был нацелен на центр довольно опытного полка моей армии — 4–го Дорогобужского, уже успевшего принять участие в прошлогодней кампании против литовцев и волынян. Поняв направление удара приказал своим ратьерам переместиться и встать за спину атакуемых дорогобужцев, так как до этого мы стояли правее, за ранее атакованным из леса Оршанским полком. После того как чухонцы оказались зажаты в полукольцо они сразу стали выходить из боя, удирая по своим следам обратно в лес. Сражение на левом фланге близилось к своему завершению.

4–й дорогобужский полк застыл монолитной стеной, воины, казалось, даже перестали дышать. Бело — красный клин, исполосованный крестами и разлапистыми гербами на сюрко, медленно, но целеустремлённо набирал ход, словно паровой каток, нацелившись на дорогобужских пехотинцев, застывших каменными изваяниями. До ушей явственно долетал всё усиливающийся металлический звон лат. Вот уже можно рассмотреть не только кресты, но и отдельные детали гербов, и прочие декоративные убранства рыцарских костюмов.

Справа, с берега реки Пскова вдруг послышалась частая артиллерийская пальба, но никто на неё не обратил внимания, так как все были поглощены накатывающим на наших соседей конным немецким тараном.

Когда до хищно смотрящих в сторону дорогобужцев кончиков немецких копий осталось меньше пятидесяти шагов всё окружение вдруг перенесло своё внимание на меня, так как именно я должен был подать сигнал начала картечного обстрела. Медленно, как в замедленной съёмке подняв руку, дождавшись, когда дистанция до первых рыцарей сократилась до сорока-сорока пяти шагов, я молча махнул рукой. Тут же, казалось с облегчением, взвыли нервно поджидающей этой долгожданной секунды трубачи.

Первые три шеренги пикинеров резко припали на одно колено, направив на немцев свои тяжёлые и длинные пики. Одновременно с этим, выведенные на передний край пикинеров полковые пушки, заряженные картечью, громко изрыгают на всадников свои смертоносные чугунные обрезки. Как только пушкари опускаются на корточки, оттаскивая пушки под защиту пикинеров, пытаясь их там перезарядить, в бой вступают стрелки.

Авангард неприятельского войска, весь поражённый картечью и болтами, начал рушиться. Часть коней вместе с закованными в железо седоками, без долгих предисловий, с разбегу замертво «нырнула» в снег. Другие кони сначала взвивались на дыбы и уж затем, как подкошенные, валились наземь или продолжали брыкаться, истекая кровью. Над поляной пронёсся жуткий, многоголосый горестный стон, замешанный с лязгом металла и хрустом ломающихся костей.

Не успел поднятый падением тяжёлых тел снег улечься, как уже вторые, а через пару секунд третьи и так далее, шеренги стрелков продолжали раз за разом разряжать фанерные луки, арбалеты и ружья в коней, всерьёз доставалось и рыцарям. К обстрелу с флангов вынужденно затормозившей конницы подключились два соседних полка — Вержавский и частично Оршанский, а также выдвинувшиеся вперёд батальоны 8–го Полоцкого полка.

Немецкий клин, не успев доскакать до линии пикинеров, стал неумолимо таять и разваливаться прямо на глазах. С каждой секундой расстояние, отделяющее противостоящие друг другу войска сокращалось, а вместе с ним всё более и более снижались скорость, плотность, а значит и сила удара. Скакать плотным строем по полю усеянному препятствиями в виде раненных, брыкающихся и агонизирующих туш жеребцов было просто физически невозможно. Чудовищные потери в живой силе ещё на подходе к вражеским позициям, просто ломали и переворачивали с ног на голову всю немецкую военную науку.

Атака рыцарского клина осуществлялась не бешенным наскоком, которым, кстати говоря, часто грешили русские дружинники, а по — немецки педантичным, упорядоченным и дисциплинированным нападением. Так, как гласит немецкая ратная наука, рыцари должны ехать медленно колено к колену, оставаясь в плотном строю до последней минуты, пока не пустят коней в галоп, чтобы одновременно обрушить на врага сведённые вместе копья. Этому обучают не только воинов, но и коней. Природные инстинкты лошадей заставляют их шарахаться в сторону при встрече с плотным пешим или конным строем, поэтому жеребцов обучают нестись вперёд, вламываться в плотный вражеский строй и продолжать двигаться, топча, кусая врага и вставая на дыбы. Правильно организованная рыцарская атака тяжёлых, закованных в железо жеребцов и доспешных всадников, разбивает любого противника ошеломлённого таким натиском в кровавые клочья. В нашем случае, к счастью, этого не произошло. Удар в копья был осуществлён не строем, а беспорядочным, распавшимся на части разноскоростным потоком. Соответствующими оказались и результаты нападения.

Прореженная тяжёлыми арбалетами болтами и артиллерийским огнём немецкая конница упёрлась в стену копий пеших дорогобужских панцирников. Первая шеренга копий, вставленных в боковые прорези щитов, тупыми концами была упёрта в землю, а остриями стальных наконечников нацелена в грудь коням. Воины не только воткнули упоры щитов в землю, но и подпирали щиты левым плечом, для большей остойчивости упёршись в снег отставленной назад правой ногой.

— Сомкнуть плотнее ряды! — до меня доносился охрипший голос уже немолодого комбата, уверенно командовавшего своими людьми. — Ни шагу назад! Стоять крепко! Колоть, рубить, подыхать на месте, но не отступать!

Въехавшие в пеший строй немцы завязали сражение. Усилить атаку и помочь уже врубившимся в русский строй латникам смогли лишь тыловые порядки клина, понесшие меньше всего потерь. Но и они, по ходу своего движения, сбавляя скорость, объезжая трупы были вынуждены перейти на шаг. А дальше у них уже не было пространства, чтобы разогнаться в галоп и взломать русскую линию.

Удар подошедшего подкрепления кардинально не смог изменить ситуацию. С воинственными криками, предварительно поломав или потеряв копья, рыцари принялись орудовать мечами и топорами. Сталь звенела по стали и ненасытно стучала по дереву щитов.

— «Gott mit uns! С нами Бог!» — заревели немцы, словно раненные медведи.

Но статистика играла не в их пользу. На каждого намертво застрявшего в русском строю немецкого всадника приходилось сразу несколько дорогобужских пехотинцев. В стоячем, неподвижном положении, рыцарская конница лишалась большинства своих преимуществ.

Рыцари рубили сверху вниз, но дорогобужцы, подняв щиты и ранцы, кололи своим оружием не защищённое подбрюшье коней и перерезали им сухожилия. Хрипя и лягались, жеребцы падали. Умирающие кони увлекали за собой своих наездников. Других рыцарей стаскивали или выбивали ударами бердышей с сёдел и приканчивали на земле. Пленных никто и не думал брать. По всей линии русского строя 4–го дорогобужского полка немцы стали повсеместно валиться в снег как подкошенные снопы травы.

Не успевшие толком вступить в бой находящиеся в основании клина рыцари, сообразив, что впереди происходит форменное избиение, стали судорожно останавливать и разворачивать вспять своих коней. Образующиеся прямо на глазах завалы тел преграждали им путь вперёд. В этой ситуации необходимо было, под непрекращающимся ни на секунду арбалетным обстрелом, или объехать этот жуткий завал из перемешанных и агонизирующих тел людей и коней, или скакать назад — третьего не дано. Все рыцари ожидаемо выбрали второй вариант и понеслись вспять. Грозная немецкая волна схлынула, оставляя за собой изломанные, немощные тела.

Набегавшие было на нас пешие ландскнехты, увидев разгром своей рыцарской конницы, остановились и дружно, с паническими воплями и криками побежали в противоположную сторону.

— Сигнал ракетницей, — приказал крутящемуся рядом со мной сигнальщику.

В небо взмыла ракета, и вскоре из — за спины послышался всё нарастающий тяжёлый топот. Я оглянулся. Отливая на солнце доспехами, из гуляй — города выезжали эскадроны ратьеров, чтобы через несколько минут ураганным огнём и острой сталью мечей обрушиться на орденское войско!

Отступившие немцы тоже заметили появление на поле боя нового игрока. По приказу магистра Фольквина заголосили трубы, что удивительно, казалось бы, ещё секунду назад быстро удирающие немцы стали останавливаться и разворачивать своих коней, готовясь встретить нового врага лицом к лицу. Бежавшие вслед за конницей пешие кнехты тоже стали в массе своей притормаживать, собирать разрозненные отряды, пытаясь выстроить перед своей конницей стену щитов и частокол копий. Впрочем, латгалы и эсты побежали прочь, не желая останавливаться и умирать здесь за своих хозяев. Нечаянная беда для немцев заключалось в том, что остановились они в зоне действия «дальней картечи».

От слитного удара артиллерии заложило уши, от немецких позиций вверх взметнулись фонтаны чёрного снега, обломки щитов и окровавленные куски тел. Весь немецкий сброд — рыцари, «полубратья» и пехота опять дружно рванул в противоположную от нас сторону.

— Вперёд! — громко скомандовал я выстроившимся ратьерам, привстав на стременах. — Атакуем врага!

Выполняя мою команду, раздались звуки горна и под начавшийся сразу гулкий барабанный бой, пехотные батальоны также двинулись в путь.

— Пётр! — обратился я к командиру ратьеров. — Свою цель видишь? — указал я на спины удирающих немцев.

— Вижу государь! — хищно ухмыльнулся он. Так, наверное, лев смотрит на стаю антилоп.

— Преследуй рыцарей, с пешцами мы сами разберёмся! Пленных не брать!

— Слушаюсь государь! — тут же последовал особый перезвон труб, и конница медленно тронулась вслед за улепётывающими рыцарями, с каждым шагом всё убыстряясь. Вдруг от конницы отделилась одинокая фигура вестового и понеслась в мою сторону.

— Государь, воевода просит уточнить приказ. Если князь Ярослав или орденские епископы сами пожелают сдаться в плен, как с ними следует поступить? — поспешно спросил вестовой, кося взгляд на удаляющихся ратьеров.

— Зарубить! — зло бросил я. — Приказ прежний — пленных рыцарей, орденских братьев и другой знати живьём не брать! Рядовых кнехтов пожелающих сдаться отсылать в Псков.

Услышав распоряжение, вестовой нетерпеливо рванул к своим всё удаляющимся сослуживцам.

На месте недавней стоянки немцев начал твориться апокалипсис: брызги снега, крови, клубы порохового дыма, вспышки выстрелов, вышибающие из седел рыцарей и валящихся вместе с ними коней, редкие, но ожесточённые схватки на мечах …

Раздав ещё несколько приказов и понаблюдав за тем, как расправившиеся, словно бутон расходящиеся по полю шеренги пехотинцев глушат и рубят ещё живых рыцарей, безуспешно пытающихся вылезти из — под коней, я вместе с телохранителями направился к берегу реки Псковы. Требовалось срочно узнать, как там себя чувствует мой 14–й минский полк противостоящий литовцам. Здесь, как я ранее уже успел услышать, дело дошло до применения артиллерии.

При приближении стало заметно, что полк со всех сторон был обложен грудами тел литовских воинов, лежащих вповалку один поверх другого. А минские пехотинцы были заняты расчисткой прохода, но моё приближение заметили и встретили ликующими радостными воплями. Вдали, поднимая хлопья снега, быстро удалялись два ратьерских эскадрона, преследующих разбегающихся прибалтов.

Из дальнейших расспросов выяснилось, что первые ряды литовцев, наученных горьким опытом, были прикрыты мощными дубовыми щитами, поэтому разбивать их пришлось пушками, а уже затем начинать обстрел из луков и арбалетов. Поэтому дело здесь и дошло до рукопашной. В бою приняли участие не только пикинеры, сдерживая обезумевших от жажды крови литовцев, но и шеренгам стрелков пришлось отложить луки, арбалеты, ружья и взяться за бердыши. Умудрившиеся невредимыми пролезть между древков пик литовцы, добравшись до вожделенных русских щитов, прикрывавших пикинеров, были буквально изрублены в капусту бердышами. Образовавшиеся трупные завалы притормозили литовский натиск и позволили возобновить стрельбу тыловым шеренгам стрелков, предварительно усадив на колено первые шеренги пикинеров. Тогда литовская конница обошла 14–й минский полк с флангов и тыла, но воинского счастья это им не принесло. Минчане, залитые с ног до головы своей и чужой кровью, как ни в чём не бывало, продолжал сражаться даже в полном окружении.

Командир Минского полка подал заранее оговорённый сигнал ракетой, и им на помощь из гуляй — города тут же отправились две сотни ратьеров. Тем временем полк продолжал вести непрерывную стрельбу, скашивая тяжёлыми болтами и множеством стрел самых резвых коней с наездниками. Ещё через несколько секунд быстро таящая конная лава уже вплотную приблизилась к передним шеренгам. Всё — таки пушкари успели сделать ещё один выстрел, причём намного более убойный, чем первые. Весь передний ряд вражеской кавалерии полностью полёг, преградив своими телами дорогу позади скачущим и создав тем самым спасительный для атакуемого полка заторы по направлению атаки.

И тут в скудных лучах зимнего солнца заблистала сталь, показались набирающие ход две сотни русских всадников. Разрядив в своих литовских коллег пистолеты, эскадроны врезалась в заметавшуюся литовскую конницу, оттесняя и рассеивая полностью дезорганизованных литовцев.

Ну а Миндовг, хитрый лис, со своей сильно истаявшей дружиной ближников всё — таки сумел вырваться, бросая на убой, для прикрытия своего отступления, пеших одноплеменников.

Несмотря на победу, потери полка были серьёзными, они составили больше батальона. Чуть позже я ещё опрашивал бойцов, не страшно ли им было сражаться в кольце врагов, на что получал однотипные ответы: «Мы знали, что свои к нам на выручку придут! — Верили, что ты нас, государь, не бросишь! Каждый из нас точно знал, что начни мы, не дай Бог, сдаваться, литовцы тут же нас всех и перебили бы!» Я ещё тогда для себя отметил, хорошо у меня политруки с командирами работают, готовят идейно грамотных бойцов, надо будет их за это особо наградить!

Пока же я произнёс короткую, но проникновенную благодарственную речь, обращаясь к бойцам 14–го минского полка, закончив её следующими словами, которые были встречены бурей радостных воплей и всеобщим «Слава!!!»

— Все рядовые вашего полка подобно трём смоленским полкам теперь будут регулярно получать денежное довольствие. А в знак вашей особой воинской доблести, в честь того, что вы сражались с превосходящими вражескими силами в полном окружении, я жалую к вашему полковому знамени красную окантовку, как вечная память о той крови, что была сегодня вами пролита!

Глава 8

Коварные бояре Пскова на организованном ими междусобойчике решили выждать, когда немецко — датско — литовские войска завяжут с нами бой и лишь потом вступить в это дело самим. Но то, что они увидели с городских стен, повергло их в «шок и трепет», атаковать смоленские полки им резко расхотелось. Про-немецки настроенные бояре во главе с посадником Твердилом Иванковичем, вдоволь «полюбовавшись» на полный разгром своих кумиров, недолго думая, дали дёру, вырвавшись на конях из городских ворот, и галопом помчались к Чудскому озеру, подальше от места баталии. Распахнутые настежь ворота сначала заняли преследующие неприятеля ратьеры, затем к ним бегом устремился дежуривший в военном лагере 2–й смоленский полк, практически так и не поучаствовавший в только что закончившемся сражении. Сам военный лагерь в этот момент уже передавался «из рук в руки» начавшим подходить по Новгородской дороге к Пскову передовым ротам 3–й рати Малка. Боя за надвратную башню не случилось, наоборот, перепуганные произошедшими событиями горожане сами, первыми, вслед за боярами — германофилами, выбегали из ворот и в страхе падали на колени к ногам пехотных колонн бодро входящих в город.

Сбивающиеся с ног, вымотанные, покрытые испариной вестовые, из — за обрушившегося на них нескончаемого потока приказов и донесений, наконец, сообщили мне, что Псковский Кром взят под охрану, и я могу там разместиться.

Вместе с телохранителями, распугивая по пути кружащиеся над бранным полем тучи воронья, через распахнутые настежь ворота я въехал в покорённый город. Раздававшийся до сих пор тревожный набат колоколов смолк, всё вокруг сразу как — то замерло и погрузилось в давящую тишину. Слышно было из — за стены лишь недовольное карканье потревоженных ворон, да кудахтанье кур, разбегавшихся из — под копыт коней. Улицы казались вымершими, горожане попрятались за высокими частоколами своих дворов, вдоль маршрута следования стояли лишь стрелки с пикинерами.

— Где народ? — удивлённо спросил у командира 2–го смоленского полка.

— Сбыслав приказал всем с пути твоего следования убраться, — доложил Томила, — а неслухов приказал расстреливать из арбалетов. Пока дворы не проверены и не зачищены, лучше от любопытных постеречься, безопасней будет! Мало ли кто из недобитых вояк по тебе, государь, из толпы стрелу пустит!

Что же, логика в его словах была, возражать я не стал. В тереме, испуганные челядины, погоняемые тычками и затрещинами телохранителей, накрывали на стол. Трясущиеся от страха холопки, расставлявшие кушанья и яства, были одеты нарядно и цветасто. Переговаривающиеся между собой в восторженных тонах о прошедшем бое воеводы, бросали на челядинок масленые взгляды. Отчего те ещё больше пугались и краснели.

— Имейте в виду, напиваться я вам запрещаю! — заявил я во всеуслышание, придав голосу побольше злой язвительности, тем самым обломав воеводам намечавшуюся разлюли — малину. — В ближайшие дни всем войском мы должны будем выступить! Освободим Ливонские земли и города от остатков немцев и датчан.

— И то верно! Правильно, государь! — раздались одобрительные выкрики.

— Надо это осиное немецкое гнездо спалить, чтобы они в наш дом больше не летали и нас не жалили! — отхохмил под одобрительные комментарии остальных участников застолья Белослав, командир 5–го Вяземского, только недавно подошедшего к Пскову.

За столом я просидел ещё минут десять. Всё это время воеводы и полковники обсуждали произошедшее сражение, наперебой делились друг с другом своими впечатлениями. Но вся эта дискуссия велась всё больше в шуточной форме, с остротами и смехом, чему способствовали расставленные ёмкости с пивом, водкой и вином. Ну, оно в принципе правильно, разбирать прошедший бой, делать выводы нужно на свежую голову. Поэтому слушать и дальше эту болтовню я не стал, а по — быстрому решил смотаться отсюда. Заранее, наметив для себя симпатичную «жертву» для ночного блудодейства, и кивком головы подозвал к себе одну из обслуживающих наше застолье молодок.

— Пойдём, проводишь меня до опочивальни! — я аккуратно взял её за руку. — Дежурный на ночь воевода Малк! — распорядился я, уже вставая из — за стола, в ответ прозвучало «слушаюсь, государь!»

Все присутствующие вежливо встали, провожая из — за стола своего шефа.

— Остальным, свободным от дежурств воеводам и полковникам, тоже советую не задерживаться и идти отдыхать! Завтра всех нас ждёт напряжённый день! Благодарю за службу, служилые бояре! — сказал всем на прощание, уже в дверном проёме. — Служу государю и Смоленской Руси! — раздалось в ответ.

— Теперь уже Смоленск можете не поминать, довольно будет отвечать «Служу государю и России!». Почти половину Руси, мы с вами и с Божьей помощью, объединили!

Пропустив вперёд служанку я следовал за ней по пятам, двигаясь по тёмным, узким коридорам. Сзади, громыхая доспехами, спешил за нами десяток телохранителей. Наконец мы очутились в большой, слабоосвещённой восковыми свечами комнате. Суетящихся и наводящих здесь марафет челядинников быстро повыгоняли телохранители, предварительно тщательно осмотрев все закутки, щели, лари и сундуки, но никого не обнаружив.

Челядинка присела на край постели и устремила на меня свои игривые глазки.

— Как тебя зовут, красавица?

— Ждана, — ответила с поклоном тут же привставшая с постели девица.

За дверью раздавался командный баритон Сбыслава расставлявшего по местам телохранителей, от чего слышался топот и звякало железом. Я стал не спеша раздеваться, скидывая одежду на сундуки. Мягкий персидский ковёр приятно стелился под ногами. Ждана, поняв всё без слов, быстро скинула с себя платья и встала передо мной, смущённо улыбаясь. Под одеялом провозились мы не долго, быстро заснув. Слишком тяжёлый день выдался для всех нас.

За полночь я проснулся, дошёл до дежурного воеводы Малка. К этому времени уже стали активно подъезжать ратьерские эскадроны, преследовавшие вражескую конницу. Практически все «тяжелогружённые» рыцари были нагнаны и уничтожены. Пленных я приказал не брать, вместо них привезли сотни рыцарских доспехов. А вот ландскнехтов и литовцев — ратьеры совместно с пехотными батальонами, собрали во множестве — несколько тысяч.

— Государь, — докладывал дежурный воевода Малк. — Только два десятка всадников — рыцарей с оруженосцами смогли утечь и заперлись в Изборске. Я там две сотни ратьеров оставил их сторожить.

— На хрена!? — удивился я. — Отзывай всех в Псков. Думается мне, рыцари сами эту крепость очистят и сбегут в свой Дерпт.

— Хорошо, всё сполню!

— Пускай ратьеры отдохнут. Через несколько дней пойдём в поход и заберём себе все Орденские земли, заодно и литовцев с правого берега Немана окончательно сгоним.

— Как прикажешь государь! — ответил ратный воевода, с азартным огоньком в не выспавшихся, воспалённых глазах.

— И ещё одно дело есть, — вновь посерьёзнел Малк, — мы пленили магистра меченосцев Волквина. Сразу его кончать не стали, вдруг тебе он на что сгодится. А если ненадобен тебе, то раненный Волквин, может и помереть, если ты прикажешь …

— Хм …, — я призадумался.

Живым его отпускать в имперские земли не очень-то, и хотелось, слишком многое он видел и слышал.

— Передайте его разведке, пусть расспросят обо всём как следует, а потом магистр умрёт от полученных в бою ран!

— Будем исполнено, государь! — вытянулся Малк.

Убедившись, что всё в порядке, тихо и спокойно, я отправился назад досыпать, под тёплое крылышко Жданы.

— Охрана! — громко прокричал я в закрытую дверь, всё ещё лёжа в постели, от чего разбудил спящую рядом Ждану. Дверь тут же распахнулась и в проходе появилась неясная, из — за плохого освещения, фигура.

— Слушаю, государь! — ответил мне смутно знакомый голос рядового.

— Разузнайте, где в Пскове живёт наш незваный гость, боярин Юрий Добрынич, хочу сегодня к нему ответный визит вежливости совершить!

— Будет исполнено государь! Сбегаю к политруку Зору, он должен знать. Вчерась долго он с энтим боярином разговаривал.

Пока ждал результаты своего запроса я, не теряя времени, быстро оделся. Ждана от меня не отставала.

— Иди сюда, — поманил я её. — Держи, это мой тебе подарок! — я протянул ей золотые монеты.

Ждана взвизгнула, радостно их схватила и тут же спрятала. Она порывалась было меня обнять, но так и не решилась.

— Спасибо княже! — поклонилась в пояс. — Что скажешь мне ещё для тебя сделать?

— Ничего, Ждана, пока не надо! Лучше займись своими делами!

— Как повелишь княже! — девушка ещё раз поклонилась и тихонечко, как мышка, проскользнула за дверь.

Выпроводив девушку, я подошёл к замутнённым оконцам. Сквозь них смутно проглядывали очертания крепостной стены детинца. Доносился скрип груженых саней, конское ржание, неясный гомон смоленских воинов, запрудивших собой весь детинец. Ещё я отчётливо слышал воркованье голубей, где — то там, в оконном проёме, видать, они себе свили гнездо.

Неожиданно раздался стук в дверь.

— Что нужно? — оторвавшись от созерцания и повернув голову к входной двери.

— Разузнали государь, где боярин Юрий Добрынич проживает! — послышалось из — за двери.

— Заходи! Поможешь облачиться в доспехи.

Пока готовились к выезду, узнал первые результаты допросов пленённого магистра. Удалось выяснить много интересного. Помимо чисто утилитарных знаний — о численности оставшихся войск, о наличии гарнизонов в городах, о «национальных частях» орденских армий и о многих прочих вещах подобного рода, немец просветил нас относительно политических аспектов жизни Прибалтийского региона, который уже не первое десятилетие был втянут в сферу геополитических интересов сразу нескольких европейских игроков: Тевтонский Орден, Орден Меченосцев, Рижский епископ, Датское королевство и Лундская церковь, а также Швеция и Упсальская церковь. Пересечение интересов приводило к конкуренции между ними.

Так, в числе проигравших конкурентную борьбу, оказались датчане. В их королевстве вспыхнули междоусобицы, и им стало не до колонизации восточных земель. Пользуясь слабостью Дании, меченосцы захватили её владения в Эстонии, выгнав епископов Лундской церкви. Король Дании Вальдемар II в 1226 г. пожаловался на рыцарей в Рим. В тот же год состоялся акт дарения датчанами своих эстонских провинций папской курии, в результате чего к югу от Финского залива была образована область, подчинённая непосредственно папе. Этот политический шаг был предпринят папством не только с целью погасить конфликт между датчанами и Орденом, но и для того, чтобы не допустить утверждения в северной Эстонии власти Рижского епископа, под духовной юрисдикции которого находились меченосцы. Кроме того, устанавливая своё прямое правление над пограничными с Новгородским княжеством землями, папская курия облегчала себе контроль над предстоящей деятельностью католической церкви в северо — западной Руси. Поскольку же в качестве основного исполнителя крестоносных планов в новгородских владениях предполагался к использованию Орден Меченосцев, то он по — прежнему сохранял всю полноту светской власти в новой папской области.

Тевтонский Орден не покладая мечей «трудился» в относительной дали от русских границ, «окормляя» прусских и прочих соседних литовских язычников. Шведы и Упсальская церковь развернули свою «миссионерскую» деятельность на севере, среди финских племён емь и сумь.

Поэтому появившиеся на порубежных новгородских землях датчане, выпавшие ранее из этого региона, в русских пределах очутились неспроста. Магистр подтвердил, что датчане были приглашены Ватиканом, для совместных с Орденом Меченосцев действий против нас, играя на возникшей русской междоусобице. При этом датчане преследовали свои вполне конкретные и осязаемые корыстные интересы — папой Римским Вальдемару II были обещаны западно — новгородские земли — Ингрия и Водская пятина, а меченосцам Псковские земли.

Спустился вниз. В правом крыле терема разместился лазарет, наполненный измученными от ран бойцами. Кто — то стонал, кто — то матерился, кругом валялись окровавленные обрывки бинтов, стояли бочонки с водкой, её использовали в качестве обезболивающего и антисептика. Больным разносили бульон, каши и прочие отвары. За раненными ухаживали стройбатовцы, в обязательном порядке изучавшие азы оказания ПМП, а также собранные в Пскове «профессионалы» — всевозможные лекари и травники. Побродил немного по коридорам и светлицам этого импровизированного госпиталя, пытаясь приободрить раненных, благодарил за службу, обещая всем выбывшим из строя посильную работу или пенсии для нетрудоспособных. Вышел на улицу. Там валялась куча грязных носилок, и отдельно лежали тела скончавшихся ночью тяжелораненных. А рядом бойцы 2–го смоленского полка, дислоцированные в детинце, чистили оружие, готовили завтрак из трофейных продуктов, принесенных из города, не замечая соседство с трупами.

Наконец, мы отправились к боярину вместе с сопровождающими мой выезд телохранителями. Наша кавалькада производила сильное впечатление. Телохранители скакали во всём чёрном, на конях укутанных в чёрные попоны, и самое главное с огромными, вороново цвета крыльями, колышущимися за спиной. Такую «адскую» конницу мир ещё не видывал, она, воздействуя на неокрепшую психику псковичей, вызывала сногсшибательный эффект. Белый снег, серая хмарь над головами выгодно оттеняли чёрных крылатых всадников «Судного дня». Немногочисленные прохожие просто замирали прямо на ходу «роняя челюсти», другие, более подвижные, быстро прятались в подворотнях, некоторые начинали часто креститься. Безразличных лиц не наблюдалось, оторопь и шок неизменно нападали на всех встречных.

Вот с такой помпой мы подъехали к единственным на всей улице гостеприимно распахнутым воротам. В них замерли боярин Юрий Добрынич со всем своим многочисленным семейством и слугами. Боярин «крылатых всадников» уже видел в лагере, а вот боярыня сбледнула с лица, но взяв себя в руки, низко поклонилась и протянула кубок кваса со словами:

— Здравы будьте государь Владимир Изяславич. Откушайте, чем Бог послал, — было заметно, что хозяйка нервничала, что впрочем, неудивительно, при таких — то гостях.

Я поблагодарил хозяйку, но пить не стал, передав кубок телохранителям. В последние годы я вообще старался с чужого стола не есть и не пить, но при походной жизни это не всегда получалось. В таком случае, в гостях я питался и пил из общих котелков и чанов, вместе со всеми окружающими. Сами себя, думаю, хозяева травить не будут.

Одни из телохранителей, с большим удовольствием опустошил посудину. Пустую тару передал хозяйки, на что та опять низко поклонилась и обратилась к мужу, не требуется ли ещё чего, на что последний перевёл свой вопросительный взгляд на меня.

— Будь так любезна, хозяйка, размести и накорми моих людей, а мы с боярином Юрием Добрыничем поговорим наедине.

— Не беспокойтесь, всё сделаю, — ответила боярыня и посеменила в сторону двери. Прикрыв за собой дверь, она тут же закричала на своих слуг, выплёскивая поток распоряжений. Её голос, удаляясь от двери постепенно затихал. Я взглянул на хозяина, который подобострастно смотрел на меня.

— Юрий Добрынич, пойдём к тебе, с глазу на глаз переговорим. Распорядись, чтобы к нам занесли какую — либо снедь, за разговором заодно поедим.

Закуска, по случаю поста, была представлена различными рыбными блюдами, впрочем, весьма аппетитными.

— Может, изволишь, Владимир Изяславич, чарку стоялого мёда?

— Нет! Но если сам желаешь чего горячительного испить, то пожалуйста, я не против.

— Да как-то невместно одному — то, — взглянул на гостя хозяин задумчивым взглядом, на что я пожал лишь плечами.

Боярин на краткий миг задумался, крякнул, обхватывая кувшин из которого в бокал журча, полилась бесцветная жидкость.

После того, как пара бокалов была опорожнена, а яств на столе заметно уменьшилось, я поинтересовался ситуацией в городе.

— Да как тебе сказать Владимир Изяславич … город пограничный, под Новгородом быть не хочет, так как свои ремёсла есть, торговля тоже изрядная. Грех жаловаться. Вот некоторые бояре с жиру и бесятся …

— Мне докладывали, что главные смутьяны или сбежали или убиты, так ли это?

— Правда! Но недовольных твоей «НРП» тоже хватает, особенно среди высшей родовой знати.

— А ты сам как относишься к моим Законам?

— Честно отвечу, что поначалу плохо относился! Но! — боярин поднял вверх указательный палец. — Я также вижу и замечаю, что мощь Смоленского княжества от всех твоих нововведений крепнет день ото дня. Поэтому, хоть многое в «НРП» мне не по ндраву, но своё мнение я вынужденно изменил. Я не могу плохо относиться к тому, что приносит пользу и благо Руси — матушки!

«Вот ещё государственник выискался!», подумалось мне. Людей, особенно из высшего общества, с таким конструктивным мышлением днём с огнём сложно найти. Все только и думают, что о своём животе. Они никак не способны отделить интересы государства от своей личной корысти. Им на полном серьёзе кажется, что всё, что хорошо боярам — автоматически хорошо и всей Руси. Провести водораздел, какой — то анализ, они просто органически не способны, и втолковать в их «бестолковку» что — то, что не вписывается в их ущербную логику — бесполезное занятие. Поэтому людей с государственным мышлением, как этот псковский боярин, надо холить и лелеять, использую на госслужбе.

— По твоим словам, Юрий Добрынич, выходит, что ты себя причисляешь к служилому боярскому сословию, так ли это?

— Пока я у тебя не на службе, государь, я «думный боярин». Хочешь меня позвать на службу?

— Да! Хочу тебя поставить наместником Псковского уезда! Что скажешь?

Юрий Добрынич на минуту задумался, потом встал и в пояс поклонился.

— Благодарствую государь! Согласный я! Надеюсь, что тебя на новом месте я не подведу и с твоим поручением справлюсь!

— Ну да, — согласился я. — Если что не так начнёшь творить, я тебя просто с поста сниму. Но если какое непотребство будет исходить не от собственной твоей глупости и скудоумия, а злонамеренно, то тоже сниму …, — я выдержал театральную паузу, — но голову с плеч! Пойми меня правильно, я не сомневаюсь в тебе боярин, в твоей клятве и верности служения Отчизне, но я должен был тебя предупредить, что и сделал. Многое я могу простить, и строго не наказывать, но не Измену! Ну как, не передумал ещё?

— Нет! — решительно заявил боярин. — Готов тебе служить верой и правдой, государь!

— Ну, коли так, то принимай дела и наводи в городе порядок! Новый порядок, по духу и букве «НРП»! Я вижу, ты уже с этим писанием в полной мере ознакомлен.

— Не совсем так, зачитывал я кое — чего, но только касаемо боярства. С непривычки плохо читать новые буквицы выходит, — сознался боярин, разводя руки в стороны.

— Это не велика беда! К тебе также будут приставлены люди, что будут переводить письменность и счёт на новый лад. Вот они и тебя и других служилых быстро выучат, — заметив на лице боярина сомнения, я его попытался успокоить. — Для грамотного человека освоить новое письмо не составляет никакого труда. Новая грамота, благодаря новым правилам словосложения и уменьшенному количеству букв выходит много проще и понятней старой. С цифрами тоже самое, но как показывает практика, перестроится на новую цифирь людям бывает сложнее.

— Государь, дал бы ты мне помощников каких, что уже работают в других твоих городах и изнутри знают всё построенное на букве «НРП» тамошнее городское и губернское хозяйство? — Юрий Добрынич скорчил просительную мину лица.

— Есть такие кадры, приставлю их к тебе, они будут тебе помогать налаживать новое госуправление. Но сам понимаешь, толковых людей у меня мало, поэтому ты тоже сложа руки не сиди, шустри, подбирай смекалистых людей. Ты, как наместник, будешь иметь право принимать потребных тебе бояр и мещан на государственную службу.

— Благодарствую государь!

— Ещё я издам указ, по которому все доходы будут временно перетекать не в Смоленск, а на строительство городских каменных стен. Ты со мной по этому вопросу согласен?

— Ага, — ухмыльнулся боярин, почёсывая затылок, — но дело это долгое и дорогое, в особенности, если всё со стороны закупать, пара плинфяных заводиков в Пскове есть, но этого мало …

— Ну, так на то тебе и голова дана, наместник. Уездные доходы, определённые тебе на строительство, в первую очередь трать не на закупку камня, да плинфы со стороны, а построй дополнительные кирпичные заводы. Пошли понимающего в плинфяном деле человека в Смоленск, в Гнёздово, пускай он собственными глазами посмотрит, как у нас кирпичное производство организовано, да закупит оборудование. И нечто подобное можно будет завести в Пскове.

— Вот оно как … с такой стороны я даже не подумал …

— Есть такая поговорка, одна голова хорошо, а две — лучше! Поэтому делись возникающими проблемами со своими помощниками, советуйся с ними. В том никакого урона в твоей чести нет, и не будет! Никого не слушает и не принимает со стороны здравые советы только полный недоумок, к коим я тебя не отношу. В крайнем случае, пиши письма губернатору Перемоге Услядовичу или даже мне, особенно если какой вопрос без моего указа не может быть разрешён. Ясно ли тебе Юрий Добрынич?

— Понял, государь! Всё сполню!

— Вот и хорошо! Спасибо за хлеб — соль! После обеда подъезжай в терем, там как раз мои знающие служилые люди находятся. Пока мы из Пскова не уехали они помогут тебе дела уездные принять! Бывай наместник, ещё увидимся!

Присягнувшие новому государю жители Пскова прямо от многочисленных церквей, организованными колоннами, стали медленно подтягиваться на вечевую площадь. Верховодили в этих шествиях кончанские и уличанские старосты, сотники, купеческие старосты, выборные от ремесленных общин, особенно выделялся церковный клир, разодетый в праздничные ризы.

Все эти людские ручейки стекались и накапливались на обширной Вечевой площади, рядом с собором св. Троицы, возле которой была установлена высокая, резная «степень».

Под звон колоколов мы вместе с новым псковским наместником медленно и величаво взошли на эту средневековую трибуну. Когда стих шум на площади я разродился краткой патриотической речью о единении русских земель и борьбе с общими врагами. Площадная толпа встретила мои слова почтительно, по крайней мере, никакого улюлюканья и прочего неодобрения с её стороны не раздалось. Затем я представил горожанам их нового наместника, а взошедшие на трибуну политруки живо расписали перед псковичанами круг прав и обязанностей уездного главы, прямо вытекающих из статей «Смоленской Правды».

После молебна, устроенного прямо в соборе св. Троицы, мы вместе с обновлённой городской верхушкой, сопровождаемые по пути текучими толпами псковичей, направились на княжий двор. В княжих хоромах уже всё было готово к грандиозному пиру, правда, с минимальным количеством алкоголя.

В своей опочивальне я оказался далеко за полночь. Пир, волей — неволей, пришлось совместить с деловым совещанием, вводя местное руководство в курс дела, ставя перед ним невиданные прежде задачи и давая неслыханные поручения. Но тут уж ничего не поделаешь, каждая новая метла метёт по — новому, особенно это актуально в моём случае.

Перед началом «Ливонского похода» было произведено общее построение. Перед войсками я выступил с незамысловатой речью, закончив её патетическими призывом.

— Огнём и мечом мы пройдём через всю Ливонию! — что есть силы прокричал я. — Опустошим этот край и скинем всех немцев в море! — с последними словами я высоко вскинул меч а выстроенные в линию полки громко и одобрительно заревели.

С полным разгромом орденско — датских войск захват всей Прибалтики представлялся мне лишь делом техники … пушечной техники. Выстроенные немцами крепости и замки всё ещё были, по большей части, деревянными, особых проблем с их захватом не предвиделось.

Несмотря на стужу, морозное небо было чистым и ясным, войска покидали Псков в приподнятом настроении. Над колоннами пехотинцев то и дело раздавался весёлый смех — лучший индикатор высокого боевого духа войск. В промежутках между батальонами катили укрытые рогожей тяжелогружённые обозы, в том числе и с осадной артиллерией. Псковский люд, сбежавшийся со всего города, с уважением и страхом провожал эти грозные войска.

Когда длинная походная вереница войск, наконец, покинула город, я послал конницу в дозоры. Ратьерские роты рассыпались на многие километры вокруг ратей, тщетно ища хоть какого — то противника.

— Государь, не пойму я, зачем мы ратьеров в поиск и охранение посылаем? — спрашивал Злыдарь. — Ведь новых немцев с данами до весны точно не появится, а того числа, что в Ливонии осталось — слишком мало, чтобы на нас в чистом поле нападать, отсиживаться только в своих крепостицах немцы могут, не более того.

— Не бухти воевода! Ничего с твоими ратьерами не случится. Не найдут в засадах противника — так хоть в лишний раз поупражняются!

А противник действительно никак себя не проявлял. В ранее захваченный немцами город Изборск мы вошли без боя, изборчане приветливо встретили русские рати. Оказалось немецко — датские крестоносцы из города ушли за несколько часов до нас. Все три рати остались ночевать в Изборске, чтобы наутро разделиться.

На вечернем военном совете мы с воеводами и полковниками договорились разделить войско. Самый опытная и боеспособная 1–ая рать вместе с частью осадной артиллерии под командованием Люта, отправлялась на север с целью взятия орденского Дерпта (Юрьев), а затем датских городов Нарвы (Ругодив) и Ревеля (Колывань). А остальные две рати, под моим началом должны будут уйти на юго — запад с целью овладения Ригой и другими окрестными крепостями и замками на первом этапе похода. И окончательным разгромом литовских племён на втором, с взятием под полный контроль правого берега рек Немана и Преголи, с основанием в устье последней крепости Калининграда, благо тевтоны ещё там Кёнигсберг не воздвигли. Гипотетически я допускал и третий этап кампании — разгром Тевтонского ордена, если тот проявит агрессивные поползновения в нашу сторону. А он может начать агрессировать, ведь я планировал вплотную выйти к его границам на Балтийском побережье. С другой стороны, вряд ли тевтоны захотят со мной воевать, после учинённого мной разгрома над Орденом Меченосцев и датчанами, вдобавок немцы ещё не до конца покорили пруссов. Да и мне сейчас, тоже, остро требовалось время чтобы «переварить» громадные северные территории, вошедшие в состав Смоленской Руси.

С первых дней вторжения в Прибалтику войско стало активно «обрастать» местными добровольцами. Жители освобождённых от немцев городков, замков и деревень не только присягали на верность, но и слёзно просились в моё войско, им страсть как хотелось поквитаться с недавними хозяевами. Рассудив, что совместно пролитая кровь скрепляет народы лучше любой демагогии, я разрешил им присоединиться. Русские воины подкармливали прибалтийских голодранцев своими съестными припасами, учили латышей с эстонцами русскому языку, посмеиваясь над их произношением. В общем, межнациональные контакты налаживались. Ничего подобного в том году в Литве и близко не было, потому, как не успели ещё немцы озлобить литвов своим «орднунгом», и нас, соответственно, литовцы воспринимали отнюдь не как освободителей.

При войске эстонцы и латыши выполняли вспомогательные функции, действую в качестве проводников и «пушечного мяса». Зачастую бездоспешные, одетые в лохмотья и вооружённые дрекольем прибалты, первыми врываясь в пробоины крепостных сооружений, принимая на себя удары агонизирующих защитников. Вдоволь насмотревшись на «горячих латышских и эстонских парней» я решил их начать потихоньку призывать на службу. Пускай Батыю свою удаль покажут, не всё же им за русскими спинами отсиживаться.

Масштабных ожесточённых сражений с немецкими крестоносцами не происходило. Обычно заняв без боя латышскую деревеньку, мы разбивали в ней лагерь и рассылали во все стороны конные дозоры — узнать о наличии поблизости противника. Вернувшиеся разъезды, как правило, ничего подозрительного не обнаруживали, наоборот, иногда возвращались в лагерь подвыпившими, так как латыши в соседних деревнях встречали их хлебосольно — большими кадками пива.

Так, тихой сапой, войска заняли замок Вольмар, войдя в него без боя, освещаемые последними лучами заходящего солнца. Местное население отнеслось к нам настороженно, но без явных признаков испуга или агрессии. Наверное, начал сказываться заработанный авторитет дисциплинированной армии. С высоты крепостных стен я на следующий день рассматривал виднеющиеся бурые клочки возделываемой земли, припорошенных снегом. По обе стороны полей вдаль уходила узкая, разбитая санями и телегами дорога. Случившая внезапно, не по сезону оттепель, притормозила наше наступление. Пользуясь случаем, служба снабжения принялась спешно закупать корма с провиантом для лошадей и людей, по ценам немногим ниже рыночных. Незачем дополнительно озлоблять крестьян, партизанские отряды, со всевозможными народными ополчениями нам сейчас совсем не к чему.

Вот рядом послышалась перебранка, спустившись со стены, я узнал, что сторожевой взвод, зарылся на ночлег в стог соломы, чем вызвал неудовольствие своего ротного. Всю минувшую ночь от деревни доносился лай собак и подозрительное кудахтанье кур. В сумерках, дома крестьян казались беспорядочно разбросанными чёрными холмиками, озаряемыми лишь скудным лунным светом.

Наконец утром первые лучи морозного солнца сковали воду в лёд, значит, пришла пора двигаться дальше, прочь от восхода, навстречу закату.

Весь день нам на пути попадались немногочисленные конные разъезды немецких рыцарей. По всей видимости, где — то около замка Турайда враг скапливал силы, при этом начав активно следить за перемещением наших войск. Жаль, что мы не успели обзавестись летающими шарами, как они там звались, монгольеры что ли? С их помощью хорошо было бы разведывать обстановку. Но мечтать в данной ситуации как раз таки вредно, придётся усиливать конные дозоры.

— Немцев надо не пугать, а ловить! — ратьеры при начавшемся разносе сразу подтянулись, приняв максимально серьёзный вид. — Вы же не первый день замужем, что вы мне тут хвастаете, дёру от вас рыцари дали! И что же из этого?! Этих немецких голубчиков надо не пугать, а хватать и допрашивать, ясно?

— Ясно государь, — ответил командир конного дозора, — схуваем супостата, дай только время!

— Как в следующий раз заметите разъезды немцев, то не давайте им уйти, преследуйте их, как и чем угодно, но языков твоя служба добывать обязана, вы называетесь разведчиками, чтобы помимо всего прочего ещё и важные сведения добывать, а не пугалами! Свободен!

Разведчик, как полагается, козырнул и слегка пригнувшись, выскочил из палатки. Нагоняй его подчинённые сейчас получат знатный. Правильно, а то совсем нюх потеряли.

Внушение подчинённым не пропало даром. Вечером того же дня удалось захватить вражеских оруженосцев. Сами рыцари, благодаря прекрасным коням смогли ускакать, а вот их слугам не повезло. Как и ожидалось, поведали они моим ратьерам о стягивании вражеских войск к Риге.

Впереди, не смотря на морозец, местность была заболоченная, и пришлось продвигаться по уже кем — то заботливо проложенным гатям. Наверное, рыцари считали ниже своего достоинства разбирать подобные «дорожные покрытия», потому мы преодолели эту многокилометровую болотную дорогу относительно комфортно.

И вот уже передовые ратьерские части вышли к замку Турайда. Стремительным наскоком ратьеры сумели в него ворваться. Внутри крепости, на улицах в беспорядке были брошены обозы с поклажей и припасами, а немецкие вояки уже привычно обратились в бегство. Что им поделать, если на нашей стороне и сильный численный перевес и высокий, как никогда, боевой дух? Правильно, быстро по коням, и бежать от русских куда глаза глядят! А глаза их глядели в сторону Риги …

Глава 9

Занесённые снегом и овеянные ратной славой полки вышли к главному торговому городу немецкой Прибалтики — к Риге. Арьергард войска на подходе к столице меченосцев слегка потрепали внезапно налетевшие несколько десятков всадников. Серьёзного боя так и не завязалось. Рыцари подскакали, укусили, разрядив десятки своих арбалетов, с далёкого расстояния, ранив нескольких человек, и ускакали обратно в густо заросший перелесок. Скорее всего, просто пытались таким наивным способом спровоцировать противника преследованием, заманивая в ловушку. Знаем, что это такое, проходили, поэтому на подобные провокации не поддавались. Захотят товарищи рыцари принять бой — всегда, пожалуйста, а гоняться за ними по лесам и полям, на вражеской территории — нет, увольте! Подобные уловки русским знакомы не одно столетие, заманить отряд притворным бегством, а потом из засады перебить — любимая потеха у степняков.

Тем не менее, подобные вылазки подвижных остатков немногочисленной рыцарской конницы делали своё дело, замедляя продвижение войск, их приходилось по тревоге волей — неволей, выстраивать и изготавливать к бою. С другой стороны, лишний раз потренироваться из походных колонн разворачивать войска, тоже не помешает, подобный опыт никогда не лишний.

Из авангарда прискакал вестовой со срочной новостью — обнаружилась орденское войско, судя по знамени, во главе с самим рижским епископом. Пехоты при нём обнаружено не было, только конница.

— Видать пехоту припрятали за Рижскими стенами, — прокомментировал услышанное Клоч, я с ним мысленно согласился.

Тут же был отдан приказ разворачивать войска в боевые порядки, если появился сам Николаус фон Науэн, как пить дать, предстоит сражение. Перестроив войска из походных в боевые колонны, мы не спеша двинулись но направлению к противнику. Через два часа с начала движения, перед глазами предстала «картина маслом» — рыцарское воинство во всём своём буйном и высокомерном великолепии. Оно выстроилось на ровной, как стол, местности, а в тылу, на вершине балки, — сам епископ с гвардией состоящей сплошь из европейских наёмников. За спиной ставки, за балкой, можно было скрыть всё, что угодно — и пехоту, и конный резерв, и чёрта лысого. Поэтому сходу атаковать я не решился.

Завидев нас, немцы даже не шевельнулись, вероятно, предлагая нам подойти к ним поближе. Оно и понятно, мы всё ещё двигались по не самой ровной и частично заросшей местности, весьма затруднительной для слитной и быстрой атаки рыцарской «свиньи». Ну что же, не желаете нас атаковать — и не надо, мы тем временем разобьём лагерь и передохнём, а потом и вас начнём угощать из пушек.

Превратив обоз в вагенбург — пригодиться на случай, тьфу — тьфу, отступления, да и тыл прикроет, я отдал приказ начать вести по противнику навесной артиллерийский огонь. С первого же выстрела пара разрывов картечных гранат накрыла шрапнелью немецкую позицию, отчего враг тут же засуетился. Вокруг ставки развернулись жаркие дебаты, видать советовались, что делать. Орудийные расчёты подкорректировали свой огонь, второй залп нашей артиллерии, покончил со всеми спорами немецкого верховного главнокомандования — рыцарская конница то ли повинуясь приказу, то ли сама по себе, начала беспорядочно растекаться по флангам, пытаясь в давке, побыстрее скрыться за балкой. Я тут же послал следом ратьеров, узнать, что у немчуры спрятано за холмом. Никаких резервов к тому времени там обнаружено не было, а рыцари спешно ускакали, спрятавшись за Рижскими стенами.

В Риге воцарилось тревожное ожидание. Горожане уже знали о победоносных русских войсках неумолимо надвигающихся на город. Немецкие рыцари, так и не принявшие боя, укрылись за городскими стенами и их тут же со всех сторон обступили рижане, стремясь узнать подробности случившегося. Орденцы вели себя по — разному — некоторые отмалчивались, прятали от стыда глаза, другие же осыпали горожан отборным немецким матом, отмахиваясь от толпы бюргеров мечами, стараясь как можно быстрее попасть в покои епископа для доклада. Тревога на улицах города моментально сменилась всё возрастающей паникой.

В первые сутки осады, весь долгий зимний вечер, под стенами Риги перемещаясь, «танцевало» множество огней. В русский лагерь прибывали отставшие, арьергардные подразделения. Поднявшийся на крепостные стены рижский епископ Николаус вместе с рыцарскими военноначальниками долго, молча вглядывались в огни костров, факелов и фонарей, часто, как сверчки, усеявших зимнее поле. До немецкого слуха доносились непонятные крики команд, щедро сдобренных боем барабанов и воем труб.

Всю это длинную, зимнюю бессонную ночь покои епископа освещались дрожащим, чадным огнём факелов и свечей. Епископ сидел в кресле во главе стола с совершенно безучастным видом, словно из него выпустили весь воздух. Совершенно без эмоционально он слушал доклады командоров. Предпринять сейчас хоть что — то не было никакой возможности — зимняя штормовая Балтика вкупе с подступившими к городу русскими войсками полностью отрезали Ригу от далёкого фатерлянда. Да и летом воевать против русских оснащённых ужасными пушками, мощными арбалетами, тысячами луков и использующих новую тактику возрождённой из небытия пехоты римского образца тоже было бы весьма опрометчиво. Епископ отдавал себе отчёт, что теперь сокрушить Смоленск могут только перевооружённые и обученные на новый русский военный стиль общеимперские силы, сборными отрядами рыцарей теперь не обойдёшься при всём на то желании.

Епископ, будучи прекрасно осведомлён о военных успехах Владимира Смоленского и выпестованных им лично войск понимал, что осада надолго не затянется, Рига была обречена. Предпринятые Николаусом многочисленные попытки откупиться и начать мирные переговоры с этим варварским русским Аттилой были проигнорированы. Но и сдать просто так схизматиком город, десятилетиями лелеемое детище его предшественника, первого Рижского епископа Альберта, посвятившему этому делу всю свою жизнь, новый епископ тоже не мог! Оставалось лишь надеяться на Божий промысел, да крепкость рижских стен.

А утром вся Рига с городских стен наблюдала, как на воловьих упряжках в русский лагерь подвезли огромные, внушающие безотчётный страх, стенобитные пушки. Их было больше десятка! Орудия устанавливали, наводя на город хищные, чёрные жерла. Епископ Николаус в бешенстве сжимал и разжимал кулаки, он совершенно ничего не мог противопоставить дальнобойным, а оттого неуязвимым русским орудиям. Он понимал, что эти безжалостные металлические чудовища, очень скоро примутся безнаказанно расстреливать город.

Весьма призрачные шансы избежать капитуляции, епископ видел лишь в том, чтобы затянуть осаду. Могут подойти на выручку уже давно оповещённые о случившемся с меченосцами несчастье братья из Тевтонского ордена. Весной, когда очистятся ото льда воды Балтики, смогут оказать помощь, активно сейчас нанимаемые Орденом рыцари из Европы. Или же, с Божьей помощью, Владимира могут отвлечь от Риги какие — то другие неотложные дела на востоке.

Устье реки Западной Двины (Даугавы) было покрыто коркой льда, что существенно облегчало осадные мероприятия, ведь взять с наскока каменные крепостные стены и оборонительные башни, возведённые вокруг города ещё тридцать лет назад, не представлялось возможным.

Первым делом, в течение дня, при активной поддержке местного населения, вокруг Риги были, на скорую руку, возведены контрвалационная и циркумвалационная линии, а также укреплён лагерь. Теперь, на вечернем военном совещании обсуждался план штурма города.

— Башен 26 штук, расположены по всей длине стен, на расстоянии до ста пятидесяти шагов друг от друга. — докладывал Душило, посматривая в записку, поднося её поближе к зажжённым восковым свечам. — Судя по донесениям латгалов, толщина крепостных стен не достаточная, обстрела осадных пушек эти стены не выдержат! Ну, а как обрушим их, будем действовать по отработанной схеме, план города, со слов чухонцев, мы уже составили. Осталось дело за малым — только распределить полки, кто и где действует!

При последних словах на совещание ворвался вестовой, доложил об обнаружении конной разведкой в устье Западной Двины, в двенадцати километрах от Риги, монастырских каменных укреплений Дюнамюнде.

— У подножья крепости устроена гавань для кораблей, около десятка купеческих немецких кораблей вытащены на берег. — Сбившимся дыханием, докладывал раскрасневшийся от мороза ратьер.

— Что сама крепость из себя представляет? — тут же уточнил я, про себя костеря наших купцов, забывших доложить об этой вражеской цитадели.

— Стоит она на вершине горы, каменная, — с готовностью отвечал вестовой, — окружена четырьмя круглыми каменными башнями, вокруг ров с замёрзшей водой.

— Немедленно разделим силы! — подвёл я итог услышанному, — 5–й Вяземский, с осадными пушками, направится для взятия Дюнамюнде! Остальные же полки продолжат осаду Риги, но, — я особо выделил последнее слово, — до взятия Дюнамюнде Ригу пока штурмовать не будем! — Возражений со стороны воевод не последовало, привыкли, заразы, за здорово живёшь громить врагов!

Фитильные бомбы, с шипением, обрушивались на замок Дюнамюнде. Под прикрытием облака пыли, смешанных с пороховым дымом, часть подразделений состоящих из латгалов, прикрывшись щитами, принялись связками хвороста засыпать глубокий ров. Пушкари крутились вокруг своих орудий, обложенных мешками с мёрзлой землёй, как волчки, доведя все свои действия до автоматизма. За полминуты успевали прочистить стволы банниками, вложить картузы с порохом, вбить снаряды, подсыпать затравку, навести прицел и… опустошить содержимое ствола, послав «пламенный привет» защитникам замка. Через некоторое время, от частой пальбы, бронзовые пушки разогревались так, что на них можно было жарить яичницу. Тогда, по команде старшего пушкаря, прекращался огонь, и наступало временное затишье. К позиции, для охлаждения орудий, подвозились бочки с уксусом, а затем слышалось шипение и облачка пара со специфичным запахом окутывали пушечные расчёты.

Первый день обстрела воротная башня и стена выстояли, хоть и покрылись паутиной трещин и вмятин. На второй день, после полудня, в стене зияла брешь, ещё через час, весь угол воротной башни полностью завалился. Оставшаяся от башни остова окончательно рухнула при первом же попадании, подняв облако пыли, дыма и снега.

По моей команде к пролому устремились пехотные колонны. Они шли под бой барабанов, уставив вперёд длинные пики. Неожиданно из пролома стали выскакивать немцы — пешие рыцари с оруженосцами. Несколько человек, с криком бросились на приближающиеся русские роты, но были тут же нашпигованы болтами и стрелами. Остальные немцы, нервно подёргиваясь, бросали оружие, со знакомыми русскому уху словами — «нихт шиссен!»

Под скрип цепей подъемного моста, необстреливаемой во время осады второй воротной башни, я вместе с телохранителями въехал в замок — монастырь Дюнамюнде. И без того серый и мрачный замок, после штурма выглядел особенно зловеще, осколки камней, застывшие на морозе лужи крови, действовали угнетающе. Но в отличие от меня, Вяземский полк не унывал, активно конвертируя винные запасы из монастырских подвалов в свои желудки. Смущённый поведением своих ратников полковник Белослав лишь краснел, да разводил руками, дескать дорвались до хмельного, что теперь с них возьмёшь!?

— Не усмотрел государь, — винился он, — в подвале поначалу бой был, а потом как то так получилось …

— Ладно! — я лишь махнул рукой, — Ригу и без вас возьмём. Силы немцев нам известны. Оставишь в Дюнамюнде роту, а с остальными батальонами двинешь на запад с целью овладеть замками Гольдинген, Пильтен, Винда, Дурбен. Встретимся с тобой на Немане, для совместного похода против прусского племени скалвов, граничащих с Тевтонским орденом. Но об этом мы ещё отдельно поговорим, а пока отдыхайте, ждите вестей с Риги!

Прямо на глазах рижского епископа Николауса свершилось маленькое чудо. Русские войска разделились! Часть войск направилась в сторону Дюнамюнде. У рыцарей тоже враз улучшилось настроение, они принялись громко гоготать, что — то весело обсуждая. Но радость рижан продлилась недолго. Первыми загрохотали хоть короткоствольные, но очень смертоносные пушки. Как докладывали лазутчики, русские, эти орудия, с обрезанными стволами, называли «мортиры». Это странное и одновременно страшное название, как думал епископ, происходит от русского слова «мор», но и для немецкого слуха, такое название вызывало не самые приятные ассоциации (нем. morder — убийца, mortalitat — смертность).

Калённые двухпудовые ядра и фитильные бомбы этих «мортир» легко преодолев крепостную стену, принялись крушить и поджигать город, сея вокруг смерть, панику и удушливый дым пожарищ. То там, то здесь раздавался страшный грохот. Ядра проламывали черепичные кровли, а бомбы, начинённые какой — то гадостью, поджигали всё вокруг. В небо то там, то здесь, вздымались столбы чёрного, чадящего дыма.

— Русские, наверное, хотят нас всех здесь сжечь! Потому — то они по воротам и не стреляют! — высказал догадку бежавший в Ригу епископ Дорпата Герман фон Буксгевден, в ответ Николаус лишь недоумённо пожал плечами.

Так продолжалось несколько часов, показавшимися горожанам вечностью. Раскалённые ядра русских «мортир» с ужасающим, леденящим душу рёвом, словно птицы, пролетали над головами и парапетом стены, плавно пикирую на дома, хозпостройки и церкви. Всполошённые бюргеры начали подбегать к стенам и башням с истерическими воплями, требуя сдачи города.

— Откройте вы им ворота, иначе мы все здесь заживо сгорим! — со слезами на глазах, высоко задрав простоволосые головы, с надрывом в голосе кричали немецкие фрау.

Стоящие на парапете бойцы, ни слова не говоря, со смущением поглядывали на своих командиров — рыцарей. А те, в свою очередь, стояли истуканами, застывшими в оцепенении. Лишь их губы жили отдельной жизнью — нервно подёргиваясь — рыцари читали про себя молитвы.

А чугунные шары, как ни в чём не бывало, продолжали падать на город. У крепостных стен скапливалось всё больше народа — именно здесь образовалось самое безопасное место во всей Риге, целиком затянутой дымом пожарищ.

Вдруг русские «мортиры» замолчали. Сразу установилась пугающая тишина, заполненная только треском пожарищ, да стонами раненных и обожжённых. Прошёл целый час, но робкие надежды горожан, на то, что русские выдохлись, не оправдались. Пушкари, охладив и хорошо прочистив свои «адские органы», дополнительно включив в «концерт» длинноствольные орудия, обрушили все свои сатанинские силы на участок стены с башенными воротами. Даже «мортиры», ещё круче задрав в небо свои морды, стали бомбардировать саму крепостную стену и приграничные с ней участки.

Епископ Николаус чуть не упал, когда с неимоверной мощью пушечный снаряд вдарил в башню, выбив из неё целый фонтан кирпичных обломков, всё вокруг окутав пылью и землёй. А прямо за его спиной, в толпу сжавшихся у стены бюргеров, с шипением упала выпущенная мортирой бомба. Люди вначале шарахнулись от бомбы в разные стороны, но далеко никто не смог уйти. Исходя дымом, как волчок, закрутившись в толпе, она через пару мгновений рванула. Послышались истошные крики раненых и контуженых. В это же самое время, пушечное ядро разворотило башенную кровлю, осыпав всех черепичными осколками. От рухнувшей прямо на голову кровли епископ потерял сознание.

Очнулся отец Николаус уже в замке, сразу же приказав ухаживающим за ним служкам, немедленно ехать к штурмуемому участку стены.

Зрению епископа вскоре открылась совсем безрадостная картина. В трёх местах зияли огромные проломы, густо замешанные обломками, вперемешку с трупами немецких кнехтов и рыцарей. Епископ не сразу сообразил, что он обильно потеет, было жарко как летом, буквально отовсюду вырывались языки пламени. Дома и постройки значительной части города превратились в пепелища. Улицы повсеместно перегораживали обгорелые балки, а под ногами хрустела битая черепица.

— Вот он какой, Апокалипсис! — пронеслось в голове епископа.

Через проломы он разглядел русские, плотно сбитые колонны, дружно перешедшие в наступление. Рыцари, вместе с кнехтами, укрывшись щитами, прятались за завалами. Прокашлявшись от забившего лёгкие дыма, епископ прокричал.

— Готовьтесь, братья! Как только русские покажутся в завалах, мы их тут же встретим! Атакуем все разом по сигналу трубача!

Воины, в ответ на слова епископа, отозвались как — то невнятно, вразнобой, смешивая свои слова с надсадным кашлем. Вскоре все отчётливо услышали звуки русских барабанов, а также со стороны русских послышались выкрики на немецком, с ужасающим акцентом «Ханды хох!»

Но сдаваться, на виду у своих собратьев, никто не решался. На атакуемых участках скопилось достаточно много немцев — их сняли с других, более спокойных участков стены.

Приблизившаяся вплотную русская колонна резко, по сигналу, остановилась. Из её глубин вынырнули осадные лестницы, их тащили чухонцы — добровольцы, укрывшись щитами. Защёлкали немецкие арбалеты, несколько латышей свалилось с насыпи. Но оставшиеся продолжали упорно забираться на вершину завалов, таких было куда больше, чем свергнувшихся подкошенными вниз.

По команде немцы быстро построились, готовясь принять на лезвия своих клинков взобравшихся на насыпь, неуклюже расшатывающихся ополченцев. Но латыши и не думали кидаться на немцев, они стали быстро уступать захваченный плацдарм хорошо бронированным русским пехотинцам. Затем русские преподнесли очередной неприятный сюрприз. Неожиданно для всех, в немецкий строй полетели зажжённые фитильные ручные бомбы. А вслед за ними понеслись частые залпы дробью из русских ручных пушек, прозываемых «ружами». Епископ, со стороны наблюдая за всем этим, лишь горестно вздохнул.

Орденские воины, посечённые дробью и осколками, оглушённые взрывами, густо валились наземь, как скошенные снопы травы. И тут же на них, ошарашенных, ещё не успевших опомниться, навалились, посыпавшаяся вниз, как горох, русская панцирная пехота. Спрыгнувшие с завалов вниз русские пехотинцы, сходу очищая от противника пространство вокруг себя, принялись быстро выстраиваться в шеренги. А далее они, неумолимо сминая всё на своём пути, двинулись вперёд. Щедро сея смерть, рубя и накалывая на бердыши растерявшегося противника, эта лавина погребала под собой всё и вся, оставляя следом лишь кровавые, изломанные ошмётки.

Епископ, направляясь в главную цитадель, уже отчётливо понимал всю бесполезность дальнейшего сопротивления. Запёршись в замке, он лишь желал подороже обменять русским Ригу на свою свободу. В замок безостановочно вкатывались громыхающие телеги с пожитками, вбегали женщины с узлами, громко плакали маленькие дети. Детей бесцеремонно тащили за руки такие же зарёванные, чёрные от сажи мамаши. Только и слышалось со всех сторон «Русские в городе! Спасайтесь! Все в замок!» И действительно! Вдали, вдоль улиц, к в миг опустевшей площади быстро пробирались ненавистные жёлтые сюрко с чёрными крестами.

Пребывающие в тихом ужасе знатные горожане, богатые купцы уже не просили, теперь они слёзно умоляли Николауса начать с русскими переговоры о сдаче цитадели. Сейчас даже последний тупица осознал абсолютную безсильность рижского гарнизона против русских войск и их дьявольского оружия.

— Вот послание русскому королю! — наставлял Николаус робеющего служку. — Ты знаешь русский, сдайся им. Тебя спустят с ворот на верёвке. Скажешь русским, чтобы они не брали замок. Мы сдадимся, но мирно, после переговоров с королём Владимиром. Быстрее!

Спущенный на землю служка, оглянувшись по сторонам на горящий и дымящий город, ускорил шаг, направляясь к русским колонам, словно прибоем выплёскивающимся на площадь у центральной городской ратуши.

Возвращаясь из Дюнамюнде, ещё в километре от Риги я заслышал трубный вой и бой барабанов, прерываемые громкими раскатами пушек — верные признаки начала штурма. И действительно, вскоре мои умозаключения подтвердились. Лагерь бурлил как разворошённый муравейник — воины, бегом, по ходу, поправляя доспехи и амуницию, бодро выстраивались в штурмовые колонны.

Причиной воцарившейся всеобщей суеты стал зияющий огромный пролом, между двумя башнями осыпалась чуть не вся стена, обнажив беззащитные, жавшиеся друг к другу дома рижан.

Изготовившиеся к бою батальоны, усиленные латышами и эстонцами, по — ротно ринулись вперёд. Невзирая на открывших стрельбу немцев, они не останавливались не на минуту, упорно двигаясь к своей цели. Выведенная на передний план полевая артиллерия, в районе обрушенной стены, открыла ожесточённую пальбу, буквально выкашивала всё живое. Через час, втянувшийся в город авангард, сумел изнутри открыть центральные ворота, и ручеёк атакующих быстро превратился в полноводную реку, затопляя кровью все очаги сопротивления. А враг в панике стал занимать последнюю линию обороны — замок.

Колонны пехотинцев, одна за другой ныряли в дымящиеся проломы, напрочь скрываясь из вида. На городских улицах образовалась свалка — немцы со своими латышскими прихлебателями с оружием в руках бросались им навстречу. Даже до моих ушей стал доноситься неимоверные крики ярости и боли. Въехав в город через пролом, я мог наблюдать как по узким улочкам, извивающиеся словно змеи, русские колонны кололи, рубили и гнали неприятеля по направлению к городской площади. По ушам бил рёв сотен голосов и лязг металла. Но главное, мы побеждали, колышущаяся немецкая масса, сумевшая нам навязать близкий бой, не в силах была устоять под этим напором, она катилась к замку в центре города, оставляя за собой кровавое месиво из корчащихся раненных и замерших навсегда трупов.

— И без пушек немца тесним! — с гордостью в голосе произнёс Олекс.

Я подозвал к себе, распаренного как рака, начальника артиллерии.

— Не успели через завалы переправиться, — смущаясь ответил Веринеев, — немцы с нашими сразу вплотную сошлись. А как началась рукопашная рубка, то своих уже не отзовёшь, иначе только хуже сделаем!

— Плохо, полковник.

— Но мои пушкари сзади наступающих колонн двигаются, если что, немца сразу угостим.

— Ладно, — я махнул рукой, — потом, устроим разбор полётов!

Свой штаб я разместил у башенных ворот в каменных палатах рыцаря, погибшего под Псковом. Сейчас в доме проживала его семья и слуги. Последние, впрочем, быстро сообразив, куда «ветер дует», обезоружили и пленили собственных хозяев, переметнувшихся на сторону победителей.

Укутавшись поверх доспеха шубой, я в окружении телохранителей, только и успевал, что принимать вестовых, отсылаемых их командирами с победными реляциями. Вестовые бодро рапортовали о ходе сражения на конкретных улицах, а потом резво уносились назад, поднимая копытами коней снежную взвесь.

Вскоре ко мне привели русскоязычного слугу рижского епископа, имевшего при себе грамотку от Николауса. Епископ соглашался сдать город и замок, при условии, если я свободно, как только установится мореходная погода, выпущу всех тех, кто к этому моменту успел укрыться в замке, прежде всего, речь шла, понятное дело, о рыцарях и купцах.

Подумав над посланием, посоветовавшись с воеводами, я согласился. Но вдобавок я планировал возложить на рижского епископа ещё и дипломатическую миссию. Поэтому, пару часов спустя, как только над городом был установлен полный контроль, остановлены вспыхнувшие было стихийно насилие и грабежи, я отправился навстречу с переговорщиками.

Цепной мост опустился, ворота со скрипом открылись, из замка выехала делегация горожан, состоящая из представителя епископа и пары немецких купцов. Они начали было передо мной расшаркиваться, но я этот спектакль быстро и в жёсткой форме оборвал.

— Условий только два. Первое. Если добровольно будет сдан замок, то вы все сохраните свою жизнь и свободу, будете — сопротивляться — погибнете, либо превратитесь до конца своих дней в рабов. Второе. Когда откроется Балтика, вы все покидаете город с тем скарбом, что можете унести на себе. На обдумывание вам один час. Опоздаете или не дадите положительный ответ — пощады не ждите!

За час перемирия пушкари успели в спокойных условиях установить пару осадных орудий и изготовиться для начала обстрела замковых ворот. Отмеренный на обдумывание условий час прошёл, ответа так и не последовало, по моей команде заговорили пушки.

На стенах замка сразу появились недавние парламентёры, закричав, что они согласны с моими условиями и сдаются, но я их уже не слушал. Покорёженные, измятые ворота и разлетевшийся в щепки подвесной мост уже не преграждали входа.

После скоропалительного штурма Риги в сундуках богатых рижских купцов и епископа досмотровые команды нашли почти двадцать тысяч серебряных марок. Половину этой суммы я оставил себе, а десять тысяч пообещал раздать полкам по завершении похода. Ограбленный Рижский епископ, хоть и сохранил жизнь, но утратил всё своё имущество, отчего был вне себя от гнева. Усадив его вместе с парой служек на коней, я его выпустил из города. На всех остальных уцелевших жителей были одеты рабские ошейники. Свои ошейники на свободу с охотой обменяли бывшие латышские слуги немецких господ. Ирония судьбы, да и только!

Но прежде, чем отпустить епископа восвояси я с ним переговорил. В замковом сводчатом рыцарском зале меня, с показным спокойствием, поджидал бывший здешний владетель. Внутри он, конечно, бурлил, как разбуженный вулкан, исходя на дурно пахнущую субстанцию, но внешне старался сохранять благонравное обличье.

— Я тебя выпущу вместе с остатками безоружных и бездоспешных рыцарей, но без кнехтов и бюргеров. А ты, в ответ на мою любезность, думаю, не откажешь мне сослужить службу? Точнее, даже не столько мне, сколько Тевтонскому ордену?

— Слушаю, ваше величество, — вежливо, посредством давешнего служки, ответил епископ, всячески пытаясь скрыть клокотавшую в нём ярость.

— Я просто хочу заранее уведомить твоих тевтонских братьев, что нынче возьму все земли скалвов по правому берегу реки Преголя, а в её устье поставлю крепость Калининград, а также крепость Балтийск у горловины морского залива, взяв также выступающий в море напротив полуостров или, как его ещё называют, морскую косу.

— Я передам им твои слова, — перевёл служка бурчание епископа.

— Это, если мы миром с ними договоримся. Но если Тевтонский орден вздумает оказывать моим наступающим войскам противодействие, то я их полностью выкину в море. Тевтонский орден тогда повторит судьбу, ныне покойного ордена Меченосцев! Ясно тебе?! — я до крика повысил голос.

Немец метнул в мою сторону разъярённый, полный лютой ненависти взгляд, но промолчал, а потом упрямо повторил.

— Я передам им твои слова!

Где — то неделю спустя, во главе с бывшим рижским епископом, в ворота Марбурга въезжал небольшой отряд рыцарей. Все они были в потрёпанных белых плащах с нашитыми красными крестами и мечами, облачены в весьма помятые доспехи. Великий магистр Тевтонского ордена Герман фон Зальца уже знал о положении дел в Ливонии от своих комтуров побывавших в тех краях. Но, тем не менее, он с интересом выслушал своих гостей.

Епископ поведал магистру о выдвинутых Ордену смоленским князем условиях, оказавшихся, как того и стоило ожидать, неприемлемыми, как с точки зрения магистра так и братьев — рыцарей. К тому же, в крови тевтонских рыцарей, уже давно не знающих поражений от литовских племён, кипела ярость, взывающая к немедленному мщению за уничтоженный схизматиками Орден Меча и за своих павших братьев — крестоносцев. Но особенно магистра заинтересовал рассказ епископа о русском порохе и пушках. Уже на следующий день был найден выход и выработано, как казалось всем братьям — рыцарям, мудрое и единственно верное решение — атаковать потрёпанные и сильно уменьшившиеся войска зарвавшегося Владимира Смоленского в дождь, что должно лишить схизматиков помощи их страшных «pusch — ka».

Другой такой благоприятный момент, чтобы уничтожить войска Владимира и завладеть его секретным оружием, может предоставиться ещё очень не скоро. Дело в том, что как докладывали верные немцам латгальские шпионы, обуреваемый славой и гордыней смоленский князь разделил своё войско на несколько частей! Около тысячи русских пехотинцев ушло на юго — восток, для захвата крепостей Кокенгаузен (Кукейнос) и Герцике (Гернике). И оставшиеся под рукой Владимира войска были разделены на две части действующие на западе, но обособленно друг от друга. И это разделение своих сил Владимир, лишённый разума Господом, сотворил при всём при том, что значительную часть войск ещё раньше направил покорять шведскую Финляндию и северо — восточные Новгородские земли! Уму непостижимо так добровольно себя ослаблять действую вблизи ещё целого и нетронутого боями неприятеля! Видать, сам Господь указывает своим верным сынам наказать схизматиков за эту самонадеянную опрометчивость. Ведь, очевидно, что к лету Смоленский князь сможет не только собрать вместе все свои силы, но и умножит их число, что он уже не раз с лёгкостью проделывал. Тогда воевать с русскими станет и вовсе невозможно без привлечения общеимперских сил или даже сил все европейского Крестового похода против Смоленска. Упускать такой шикарный шанс сполна поквитаться с русскими обидчиками, немцам было никак нельзя! Приняв окончательное решение, помолясь, тевтоны принялись спешно готовиться к походу на восток, как только противник приблизится, и зарядят дожди.

Разбив малочисленные литовские отряды в приграничных стычках, полковые колонны наших войск веером расходились по северной Литве. Быстро, всего за пару недель, прошли огнём и мечом по землям жемайтов и аукштайтов, покоряя их малочисленные городки и деревни. На этих территориях в полной мере, но в более скромных масштабах, повторился погром годичной давности.

Войска по — батальонно выходили к Каунасу, скапливались у приграничной крепостицы, перешедшей в смоленское владение ещё в прошлом году. Здесь нас уже дожидались доставленные сюда воинские припасы и пополнение личного состава.

Не трогая пока западно — литовские племена скалвов и пруссов, вновь собранные в единый кулак полки двинулись на юг, вторгшись в земли литовского племени ятвягов. Именно там скрывался мой давний знакомый — недруг кунигас Миндовг.

Ведомые мной войска на несколько десятков километров углубились в ятвяжские земли, уничтожая на своём пути оказывающие сопротивление укреплённые населённые пункты, подчиняя сдающихся вождей.

Литовские земли были донельзя ослаблены прошлогодним погромом, а недавний разгром экспедиционных сил под Псковом ещё больше ослабил Литву. К тому же, все оставшиеся боеспособные соединения литовцев ныне концентрировались под рукой Миндовга в глубине ятвяжских земель. Поэтому, собранные кунигасами ополчения, практически лишённые профессионального воинского контингента, громились с небывалой лёгкостью, а зачастую просто сдавались без боя.

Стояла ясная, но морозная погода. Конница, шедшая в авангарде, торила для пехоты путь. Хотя и вечерело, но до разбивки привала было еще далеко. Вдруг впереди громко затрубили горны, забили барабаны, а в воздух взмыли сигнальные флаги. Я удивлённо приподнял бровь. Авангардная полковая колонна начала останавливаться и изготавливаться к бою. Из головы отряда отделилась группа конников и понеслась в мою сторону.

Со стороны передового полка нарастал непонятный гул. Подскакавшие ратьеры прояснили ситуацию. На нас надвигалась конница Миндовга. Кунигас сумел сохранить костяк своей кавалерии под Псковом, и, «нарастив мясо», сейчас вновь бросал её в бой.

Пока я слушал доклад, батальоны, чётко выполняя команды, разворачивались из походных колонн в боевые построения. Отряд конных ратьеров — телохранителей вокруг меня стремительно уплотнился. Теперь и я уже мог рассмотреть накатывающую на нас конную лаву и в этот момент из леса, по обе стороны от наших войск, стали появляться многочисленные литовские лучники, принявшись сходу обстреливать наши вытянувшиеся вдоль дороги войска. Вслед за лучниками, неуклюже проваливаясь в снегу, из леса стали появляться литовские пешцы.

— Государь, похоже, мы угодили в засаду! — громко хлюпая носом, высказал вполне очевидную мысль Сбыслав.

— Моя разведка прозевала! — при этих словах Душило угрожающе сжал свой кулак в латной перчатке.

— Сигнальте полкам принять боевые порядки! — проорал на группу сигнальщиков ратный воевода Малк. Я согласно мотнул головой.

Вверх взмыли флаги, звуки горнов сменили тональность и мелодию.

Наши войска отрабатывали свои действия на случай засадной атаки регулярно, в том числе и непосредственно в боевых условиях. Внезапные атаки, подобные этой, были излюбленной тактикой прибалтов. Правда, на этот раз впечатлял масштаб задействованных Миндовгом сил. Похоже, все свои наличные войска, как пешие, так и конные, он употребил для организации этой засады, пойдя, так сказать, ва — банк.

— Государь, может, отступим, прижмёмся спиной вон к тому лесу, подождём там маршевые подкрепления? — неуверенным голосом спросил Малк, указывая взглядом на видневшуюся далеко позади кромку леса.

— Ещё неизвестно, что у нас в тылах творится, — ответил Злыдарь, опередив меня.

— Будем здесь бой принимать! — подвёл я итог, начавшей было разгораться дискуссии.

Тем временем передовой полк, уверенно, словно на учениях, выстраивался, ратьеры отскочили в тыл, создавая там оперативный резерв.

Конную атаку литовцев встретил 21–й Браславский полк, где уездным наместником трудился мой тесть, отец Параскевы. Одновременно с конницей на застигнутые на марше батальоны обрушились выскочившие из леса пешие литовцы.

Лобовая атака конных литовцев была ужасна, прежде всего, для самой атакующей стороны. Прорвавшиеся через град картечи, болтов и стрел кони намертво застревали в частоколе копий. Среди конников особо выделялся сам Миндовг, восседающий на огромном вороном коне. Копьё застряло в щите, и он достал двуручный меч. Долго размахивать мечом кунигасу не пришлось, арбалетный болт сразил наповал его коня. Миндовг успел высвободить ноги из стремян, приземлившись на землю на крупе своего застреленного коня. Не успел кунигас выпрямиться во весь свой рост, как сразу два арбалетный болта замертво опрокинули его наземь. Один болт пробил кирасу, а второй прошил шею, едва не оторвав голову.

От истекающих кровью рядов литовской конницы усилились непрерывно исходящие от них крики, приобретя панические нотки. Смерть их предводителя стала той соломинкой, что ломает спину верблюда. Всадники стали разворачивать коней, отворачивая прочь от неприступного русского строя. И даже сильно прореженная дружина Миндовга поскакала, спасая себя от начавших выезжать им навстречу ратьеров, оставляя врагам тело своего князя. Вслед за конницей побежали пешцы, так и не сумевшие добиться видимого результата от собственных усилий, оставив при этом у вытянувшихся вдоль дороги батальонов сотни ятвяжских бездыханных трупов и елозивших ногами по снегу раненных.

Поход против ятвягов завершился полной победой. Ятвяжские племена, одномоментно лишившись всей своей воинской силы, были вынуждены признать над собой господство русского государя.

Ятвяги обязались уплачивать дань и строить города — крепости для русских гарнизонов на своих землях. Здесь и сейчас я не спешил повторять прошлогодний опыт с массовыми депортациями. Во — первых, в смоленских землях литовцев уже хватало с избытком. Во — вторых, что самое главное, монголы стояли у порога, и затевать сейчас насильственные переселенческие программы было бы не слишком умно с моей стороны. Всему своё время … А часы уже начали обратный отсчёт для пока ещё независимых западно-литовских племён.

Глава 10

С отрядами пруссов наше войско уже не раз сталкивалось. От восточных литовцев те же пруссаки мало чем отличались, разве, что только ещё большей степенью своей дикости! Цивилизационное влияние полоцких земель практически не распространялось на западно — литовские племена из — за их географической удалённости. Эти земли по — прежнему оставались краем воинственных язычников, которыми управляли их жрецы. Центральную власть над одиннадцатью прусскими племенами осуществлял верховный жрец («Криве — Кривайте») бога Перкуно.

Разгромленные в приграничных боях пруссы откатывались на северо — запад, их путь отступления был отмечен горами трупов и сожжёнными городками и деревнями. Широко развёрнутые колонны наступающих полков регулярно подвергались частым нападениям, вступали в мелкие стычки с рейдовыми отрядами неприятеля.

Развёрнутые веером полки следую по нисходящим маршрутам, сошлись в единый кулак вблизи Ромове, являющимся резиденций верховного жреца и одновременно главным святилищем всего племени. Именно здесь и произошло генеральное сражение. Несмотря на то, что пруссам удалось загнать отряд конных ратьеров — разведчиков в болото и перебить его там, бог Перкуно от пруссов отвернулся, битва при Ромове была ими проиграна. Разгромленные язычники решили, что их бог — громовержец Перкуно на нашей стороне, сполна ощутив на собственной шкуре действие русской артиллерии.

Я восседал в своей палатке на резном деревянном позолоченном троне. Четверо пленных кунигасов затравлено смотрели, ожидая моих слов, слов победителя.

— Вы сокрушены, а потому у вас два пути на выбор. Первый путь — и дальше оказывать нам сопротивление, повторив судьбу восточных литовских племён — быть обращёнными в рабство и изгнанными из собственных земель. Второй путь — присягнуть мне и России, сохранив то немногое, что у вас ещё осталось. Вы будете платить дань Смоленску, строить в своих землях города и крепости для русских войск, а мы будем гарантировать вам защиту от поляков и прочих немцев.

Кунигасы переглянулись, сделав пол шажка вперёд, вышел седобородый вождь.

— Мы не хотим становиться данниками русичей, но согласны заключить с тобой союз …

— Союз с вами меня не интересует, — сразу и грубо перебил пленного. — Вы проиграли и заплатите за это так или этак, службой мне или собственной кровью. Вот и весь ваш выбор! Положить всех до последнего прусса в боях или склонить свои выи передо мной.

Старик гневно засверкал глазами, но смолчал. Подал голос второй пленник.

— Государь, — начал говорить он мне посредством находящегося рядом переводчика. — Мы не властны принять такое важное решение без созыва Совета всех племён и утверждении его Криво — Кривайте.

— Созыв Совета племён отныне будет запрещён! Кунигас каждого прусского племени обязан явиться лично ко мне и принести клятву — и свою языческую и христианскую.

Пруссы в удивлении выпучили глаза, ведь христиан среди них не водилось.

— Да — да, вы не ослышались, каждый вождь должен принять православие вместе со своей дружиной. Но сильно по этому поводу не переживайте! Монахов и церковнослужащих из пруссов делать никто не собирается. Достаточно будет от ваших людей принятия православия и внешнего следования церковным обычаям. Никто вам не будет запрещать тайком приносить требы в свои древние святилища. Люди со временем сами осознают свои заблуждения и всем сердцем примут истинную веру!

В этом отношении многие русичи, как говорится, и сами не без греха. На Руси по сей день, спустя три века после принятия христианства, сохраняется православно — языческий двоеверный синкретизм. Поэтому глупо ждать, что вчерашние язычники вдруг и сразу станут образцово — показательными христианами.

— Все прусские вожди вступят в боярское сословие, им будут выделены наследственные вотчины. Численность боярских отрядов — дружин будет ограничена существующим ныне законом …

— Вашим законом! — вскипел седобородый, и дёрнулся было в мою сторону, но был тут же исполосован, а местами и порублен, ударами мечей и бердышей моих телохранителей.

Оставшиеся трое кунигасов стояли не шелохнувшись, забыв даже дышать.

— Вот, что будет с несогласными! — ленив жестом руки я указал на сочащийся кровью труп. — Отныне вы все будете жить по моим правилам или …, — я затянул паузу, — не будете жить вовсе!

Трое кунигасов согласились на все выдвинутые им условия. Сначала они поклялись в верности по своему языческому обряду, затем, приняв обряд крещения, поклялись согласно христианским традициям. Обряд крещения прошли и другие пленники, всех несогласных тут же утопили в прорубях. Каждому литовскому кунигасу, точнее, теперь уже боярину, я выделил принявших православие пленных воинов и отпустил их всем скопом в родные земли — племена, переименованные в уезды, с целью приведения всех сородичей к повиновению новой власти.

Вслед за пленёнными вождями вскоре и родовая верхушка пруссов, другие вожди восточно — прусских племён, напрочь разуверившиеся после проигранных ими битв не только в древних родовых богах, но и в своих собственных силах, стали добровольно переходить на нашу сторону.

Оставалось сделать последний шаг — разобраться с Тевтонским орденом, затихорившимся явно не к добру. То, что тевтоны готовятся дать моим войскам бой, было известно сразу из нескольких источников, особо ценную информацию приносили нам пруссы. Единственным, что оставалось непонятным, так это, почему они тянут время и всё ещё не атаковали нас, в то время как мы «прихватизировали» весь их «задний двор»? Единственное логическое объяснение, которое я находил этому затишью, заключалось в том, что тевтоны ждут подкрепления или наступления лета, или ещё чего, чёрт их знает! Не знаю, о чём думал фон Зальце, но нашему завоеванию восточной Пруссии тевтоны никак не препятствовали.

Встреча с тевтонским рыцарством состоялась в устье Эльблонга, рядом с недавно основанной орденцами крепостью Эльбинг. Как назло, сырой, насыщенный влагой ветер пригнал с Балтики свинцовые тучи, которые сразу разверзлись над изготавливающимися к бою противоборствующими войсками, и полило как из ведра.

Вместе с частью ратьеров и резервным 10–м Дорогобужским батальоном я разместился на пригорке, прямо за спиной наших полков. Основная масса нашей конницы была скрыта от врага за перелеском. Намокший стяг висел на шесте словно тряпка. Я поёживался, дождевые струи проникали в поддоспешник, холодили тело. Кони под ратьерами фыркали, нетерпеливо перебирали ногами.

Начинать атаку первым я не собирался, хотелось переждать дождь, укрепиться на позициях и самое главное — вновь обрести возможность полноценно использовать нашу артиллерию. Но у немцев на этот счёт было совсем иное мнение. Для подкованной рыцарской конницы дождь не являлся большой проблемой, они вполне могли проскакать и по мокрому насту и даже льду.

— Государь, немцы двинулись!

Я молча кивнул головой.

Затрубили рога, загрохотали барабаны с бубнами, живой клин медленно тронулся с места сначала шагом, вскоре конница перешла на рысь, а затем и на галоп. Белые плащи рыцарей с чёрными крестами, белые попоны коней сливались с грязным, подтаявшим снегом. Неукротимый железный поток тевтонов, казалось, был готов смести с лица земли всё живое. От этого зрелища дрожали не только люди, но и сама земля, избиваемая копытами разгорячённых скакунов.

Гуляй — город, который прекрасно подошёл бы для отражения конной атаки, ещё раньше был разобран из — за начавшейся оттепели. Гуляй — городские щиты установленные на полозьях и санях просто не могли нормально передвигаться по грязи. Поэтому они были пущены на сооружения крепостиц — острожков в прусских землях. Из — за обрушившегося проливного дождя наша артиллерия выглядела лишь жалким подобием себя самой. Не смотря на все усилия застигнутых врасплох пушкарей, по сохранению пороха сухим, открыла стрельбу, наверное, лишь каждая десятая пушка. Такой редкий огонь не смог остановить тевтонскую железную машину.

На острие клина скакали рыцари в тяжёлых шлемах, наглухо закрывавших всё лицо. Сквозь узкие прорези шлемов они могли видеть, как к ним приближается замершая живая жёлто — чёрная стена русских полков ощетинившихся длинными копьями.

С дистанции триста метров лучники открыли навесной обстрел, а когда тевтонский клин сблизился до расстояния сотни метров, то стрелки, следуя командам своих командиров, перешли на настильную стрельбу. Лучники выдавали максимально возможный темп стрельбы. Стрелы сыпались на головной отряд рыцарей целыми тучами, с пехотных позиций немецкий клин даже стало плохо видно. В клину образовывались проплешины из тел павших всадников, но эти завалы не принимали тех гигантских размеров, которые создавала наша полноценно действующая артиллерия, сейчас, увы, молчавшая.

Взявшие разгон рыцарские кони вломились в строй пикинеров. Страшный по силе удар раздался над полем боя. Крик многих сотен людей, смешавшись с лязгом оружия и треском ломаемых копий, огласил всю округу. Склонённые тяжёлые пехотные копья не могли остановить набравших ход огромных немецких жеребцов — дестриэ, закованных, как и их всадники в латы. Клин сходу смял от двух — трёх до пяти передних пехотных шеренг и сильно потеснил сзади стоящие шеренги. Под копытами конных крестоносцев в месте удара образовались груды убитых и раненных. Последние, заживо затаптываемые конскими копытами, истошно кричали, но от металлического грохота бердышей, мечей и копий их вопли были почти не слышны.

Трещали копья и кости, звенела сталь, лязгали доспехи, тяжёлые кони с грохотом сшибали щиты, разбрасывая и затаптывая пехотинцев. Часть конницы нанизала себя на пики, а их всадники, словно пущенные снаряды, вылетали из своих сёдел. Но и наш строй, едва — едва, не был прошит насквозь тевтонским клином! Были убиты, тяжело ранены, сбиты с ног и затоптаны копытами около сотни пехотинцев.

Несмотря на большие потери, наступательный порыв немецкой конницы был остановлен только силами пехотных подразделений. Последние шеренги пехотинцев скрепели зубами и упирались во впередистоящих всем телом, но под натиском ворвавшегося в строй врага, продолжали медленно скользить назад, словно скатываясь вниз на пологой ледяной горке. Благо, что к месту удара удалось быстро подтянуть резервный Дорогобужский батальон. Иначе пришлось бы для купирования прорыва задействовать скрытые за перелеском от посторонних глаз засадные эскадроны ратьеров.

Продвижение вперёд остановилось, немецкие всадники окончательно встали. Ворвавшиеся в русский строй рыцари возвышались над нашими пехотинцами, словно болотные пни над водной гладью, быстро поглощаемые трясиной. Схватка быстро распалась на множество локальных боёв. Со всех сторон на рыцарей сыпались удары бердышами, копьями и мечами. Кони вставали на дыбы и тут же вместе с всадниками плашмя заваливались, испустив дух. Другие раненные кони лягались, садились на задние ноги, заваливались на бок.

Рыцари и пешие кнехты из глубины второго эшелона, составляющие собой широкое основание немецкого клина, потеряв скорость, пробирались через завалы из тел, при этом веерообразно растекаясь вдоль линии нашего строя, таким образом вынужденно атакуя не затронутые ударом клина подразделения. Пока пикинеры при помощи частокола копий удерживали на дистанции атакующих, по ним вовсю, с убойного расстояния меньше десятка метров, работали наши стрелки — лучники, арбалетчики и сохранившие сухим порох стрельцы.

Но и кнехты не были «мальчиками для битья», многие из них были вооружены арбалетами, а потому открывали по нашим бойцам достаточно эффективную ответную стрельбу. С близкого расстояния их короткие арбалетные стрелы с длинными наконечниками пробивали щиты и доспехи наших пехотинцев.

Через несколько минут атаку застопорившегося клина сумели поддержать наступающие во второй линии пешие кнехты. Многотысячная тевтонская пехота надвинулась на наши растянутые в линию полки широким фронтом, поэтому бои с новой силой разгорелись теперь уже по всей линии соприкосновения враждующих войск. Наступающий вал тевтонов просачивался через частокол пик, с кровью продирался через заградительный «огонь» стрелков, пешие кнехты метанием дротиков пробивали себе коридоры и навязывали кровавый ближний бой.

Спасало наше положение лишь то обстоятельство, что кнехты из второй линии были вооружены, укомплектованы и подготовлены гораздо хуже кнехтов ударного клина, а самое главное на них обрушился удар фланговых полков, начавших выдвигаться вперёд и брать «schweinkopf» в полукольцо.

Вторая пехотная линия тевтонов состояла в основном из наспех вооружённых пруссаков и литовцев. Да — многочисленных, да — агрессивных, но они не были профессионалами. Слаженно действовать в строю, чётко выполнять команды своих командиров, производить перестроения эти кнехты толком не умели. Исправить ситуацию в пользу немцев могло бы, разве только, их подавляющее численное преимущество, но и этого отнюдь не наблюдалось.

А в том месте, где железная немецкая свинья врезалась в наш строй, немцы пытались расширить узкий клин силами врывающихся в пролом пеших кнехтов, которые наседали и давили, пытаясь изнутри расшатать и раздёргать пехотинцев. Но все их старания были тщетны, обрушивающиеся на головы кнехтов бердыши ломали и кости и доспехи.

Тем временем наши арбалетчики открыли настоящую охоту на конных крестоносцев. Именно на них они сосредоточили прицельную стрельбу своими тяжёлыми бронебойными болтами. И этот арбалетный обстрел стал последней каплей, рыцарская атака, окончательно остановилась, захлебнувшись в крови. Ряды кнехтов под ударами мечей, копий, бердышей и непрекращающимся ни на секунду обстрелом из луков, также стремительно таяли прямо на глазах. Орденцам ни на одном участке столкновения не удалось достигнуть зримого успеха.

По специальному сигналу ракеты, выехавшие из перелеска ратьеры, сейчас вооружённые вместо пистолей длинными копьями, обошли собственную пехоту с флангов и обрушились на сцепившихся с русскими полками тевтонов. Для противника, начавшего уже явно проигрывать бой, появление русской конницы стало последней каплей. Но уже было поздно рыпаться, «кабанья голова» оказалась окружена со всех сторон. Через час всё было кончено. Из немцев живыми с поля боя удалось уйти лишь магистру с его приближёнными, успевшему в самый последний момент выскочить из захлопнувшейся ловушки.

— Фаше феличество, — с затаённым страхом в голосе, вещал прусский ландмейстер Герман фон Бальк, — Феликий магистр Тефтонского ордена Герман фон Зальца попросил меня узнать, зачем русский государ, — последнее слово немец произнёс с заметным акцентом, — пришёл на земли Тефтонского ордена?

С немецкими послами мои войска встретились накануне. Мирная делегация состояла из полномочных представителей разгромленных орденов — Меченосцев и Тевтонского, некоторых уцелевших епископов лишившихся своих кафедр и посланников от датского и шведского королей. Эту делегацию возглавлял тевтонский ландмейстер и вице — магистр Герман фон Бальк, его сопровождали десять братьев (рыцарей) Ордена. Датского короля Вальдемара II представлял купец Стигурсон — в это время торговое сословие часто выполняло ещё и дипломатические функции. Сразу я с ними встречаться не стал, заставив их сутки «промариноваться», а сегодня с утреца соизволил принять в своём походном шатре.

Представители Тевтонского ордена недавно наголову разгромленные, да что там, просто уничтоженные на корню, выглядели крайне перепуганными и были готовы заключить с русскими мир на любых условиях, лишь бы не видеть смоленские полки в своих пределах.

— Ордена меченосцев и тевтонов, поддерживающие их епископства прекратили своё существования из — за агрессивной политики по отношению ко мне. Дания и Швеция тоже навсегда лишились своих земель в восточной Прибалтике. Все литовские племена правобережные от Вислы уже перешли или в скором времени перейдут под мою руку.

Выслушав мою вступительную речь, послы начали полушёпотом о чём — то меж собой переговариваться. Толмач, присутствовавший на встречи с нашей стороны, старательно запоминал о чём говорят послы, чтобы потом мне пересказать.

— Слафный государь Фладимир Изяслафич не хочет отдать назад орденские, датские и сфейские земли? — прищурив глаза, спросил вице — магистр.

— Ни пяди земли! — согласно подтвердил я. — Туда, куда ступила нога русского воина, земля становится навек русской!

— Но так не прафильно …, — затарахтел вступивший в разговор датчанин.

— Не вам о том судить, что правильно, а что нет! — зло прорычал я на немцев. — Меченосцы, тевтоны, датчане и шведы помимо языческих земель захватили исконно русские города и увели от нас наши даннические племена, мы всего лишь вернули то, что и так принадлежит нам по праву! В ближайшее время мы возьмём оставшиеся в прусских землях тевтонские крепостицы, а их защитников казним! Поэтому советую остаткам ваших орденов добровольно покинуть прусские крепости, и вернуться к своей первоначальной подвижнической миссии на Святой Земле, и тогда меж нашими народами будет мир и согласие!

— Мы тоже за мир, Фладимир Изяслафич, — поспешил меня заверить фон Бальк. — Фаше феличество, я хотел бы знать судьба пленных рыцарей Орденов Тефтоноф, Меченосцеф …

— И датчан, — вставил датский купец — дипломат.

— К сожалению, дорогой вице — магистр, таковых нет, — при этом я глумливо улыбнулся. — Все костьми легли, ни живых, ни раненых — никто не выжил. Говорят, что русский климат для немцев очень вреден для здоровья.

Посольство сидело с ошарашенным видом, не веря своим ушам.

— Стало быть, и Дерптский епископ, Эзельский …

— Все епископы кто ходил на Псков — геройский погибли, — перебил я фон Балька, — рижский епископ остался жив, так как в русские земли не ходил и при штурме Риги не пострадал, в отличие от его добра — всё сгорело! — с напускной грустью вздохнул я.

Послам потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя от столь шокирующих новостей, ведь они — то рассчитывали выкупить пленённых рыцарей.

— Фаше Феличество, позфольте узнать, что случилось с немецкими колонистами?

— Если заключим договор, то могу их вам вернуть.

Немец понимающе хмыкнул, но продолжил развивать старую тему.

— Государ! Орден Меченосцеф мы согласны распустить, и фзять его земли под сфою отфетстфенность …, — не сдавался упрямый тевтон.

— Я что, по — твоему, фон Бальк, на дурака похож!? — не на шутку рассердился я, даже привстав со своего места. — Забудь об этом и не зли меня, если хочешь отсюда живым выйти!

— Хорошо, не буду! — быстро согласился струхнувший вице — магистр. — Миролюбифые Тефтонские братия несут сфет истинной феры пруссам …, — опять завёл свою шарманку немец. Не выдержав этих пустых разглагольствований, я опять его перебил.

— Только они от этой «истинной веры», до недавних пор, прятались по лесным логовам! Ещё раз повторяю, добрым словом или силой, но вы уберётесь из прусских земель прочь!

— Но фаше феличество, мы находимся здесь, в этих языческих землях с благословления Апостольского престола и фы не можете фзять и…

— Ты ошибаешься, ландмейстер. Не хочу взять, а уже взял! Вам же я предлагаю вновь обратить свои взоры в сторону Библейских земель ныне находящимися под агарянами.

С привлечением местных трудовых ресурсов на захваченных землях уже началось строительство новых крепостей. Особое внимание я уделял Калининграду с Балтийском. Со временем я планировал превратить эти города в главные базы торгового и военно — морского флота. Почему мой выбор пал именно на этот прибалтийский район? Если не брать в расчёт достаточно удобную речную логистику, главное преимущество заключается в том, что это будут незамерзающие, круглогодично функционирующие порты! Хотя сейчас зимнее судоходство на Балтике не практикуется, по причине штормов и отсутствия нормального парусного флота. Первые трансокеанские каравеллы должны будут появиться только через пару сотен лет. Но всё может случиться намного раньше, ведь я ещё всерьёз морской кораблестроительной тематикой не занимался…

— Хорошо фаше феличество, — вынужденно согласился немец, — фаши дофоды крайне убедительны! — ехидно заметил фон Бальк. — Мы готофы фам продать наши крепости Эльбинг, Кульм и Торн. Или за злато — серебро или за пушки и порох.

— Зачем мне покупать то, что уже через несколько дней я могу взять силой? В качестве бонуса за добровольную сдачу крепостей я могу возобновить действие «Смоленской Торговой Правды» заключённой в 1229 году купечеством городов Визби (Готланд), Любека, Сеста, Мюнстера, Гренингена, Дортмунда, Бремена, Риги, а также Смоленска, Полоцка и Витебска. Понятное дело, Рига поменяет свой правовой статус, перейдя в юрисдикцию Смоленской Руси. Но немецкие купцы смогут держать в смоленских городах свои торговые подворья, в том числе и в Риге.

Присутствующие на переговорах представители немецкого купеческого сословия при этих моих последних словах сильно оживились и зашушукались.

В итоге мы расстались с немцами полюбовно. Я им передал несколько своих старых расстрелянных пушек, которых было неохота обратно тащить на переплавку, чем весьма сильно порадовал тевтонов. Всё равно, пушки для европейцев уже не являлись секретом. Были достигнуты и подписаны договорённости о том, что оба ордена полностью покидали Прибалтийские земли, а с немецкими купцами возобновлялись прерванные войной торговые отношения.

Датчане и шведы, лишившись всех своих Прибалтийских земель, отказались что — либо со мной не то, чтобы подписывать, даже не захотели принять участие в дальнейших переговорах. Но и в отношении немцев я не питал никаких иллюзий, так как был уверен, что они подтерутся всеми этими договорами, как только почуют удачный момент, чтобы их нарушить. Здешние крепости, как действующие, так и строящиеся придётся ещё долго держать в полной боевой готовности.

После того, как мы мирно, без боя, поочерёдно овладели пока ещё деревянными Вислянскими крепостями Эльбингом, Кульмом и Торном, состоялись общевойсковые торжественные церемонии вручения серебряных медалей и золотых орденов, с а — ля Колчаковской гравировкой — «За Ледяной поход». Долго пришлось корпеть, разрабатывая статуты орденов. Вместе с вручением наград производились повышения в должностях и званиях, а также происходил централизованный раздел военных трофеев. По возвращении в Россию подобные мероприятия были проведены с войсками воевавших в Финляндии, а также с другими группами войск, решавших иные поставленные им задачи в Новгородских землях.

Меня же всё время занимали несколько иные мысли. На задворках сознания я лелеял мысль, что может быть удастся вовсе избежать войны с имперцами. Для этого потребуется, как минимум заинтересовать выгодными предложениями немецких купцов, специализирующихся на Балтийской торговле. Необходимо прочно связать их интересы с интересами России, стремительно расширяющейся и манящей алчущих немцев богатыми азиатскими горизонтами. Если это удастся сделать, то крупномасштабная война станет вряд ли возможна. Немецкое купечество оказывает не малое влияние на политику германского императора, особенно в Балтийском регионе, видя в кайзере свою опору в противостоянии с крупными земельными феодалами. Император соответственно тоже заинтересован в финансовой подпитки от лояльного ему купечества. Кое — какую приманку для купцов я уже обмозговал, способную их завлечь и выкинуть из их голов все мысли о войне со Смоленской Русью, но это дело будущего, ещё надо как — то пережить вторжение Орды.

Оставив на берегах Вислы и в покорённой Пруссии рати Олекса и Малка, я вместе с ратьерами, по весенней распутице, начал медленно пробиваться домой. В Риге мы застали самое настоящее «переселение народов».

Городские ворота Риги были настежь открыты. Немецкие бюргеры с трудом, согнувшись в три погибели под тяжестью собственного неподъёмного скарба, спускались по скрипучим сходням в подогнанные немецкими купцами когги. Всё — таки уболтали меня на переговорах немцы, а потому всех их пленных соотечественников я согласился вернуть назад в их фатерлянд.

Но, к моему удивлению, Рига после отъезда немцев вовсе даже и не обезлюдела. В город ежедневно прибывали латгальские и земгальские крестьяне и ремесленники, ливские рыбаки прочно оккупировали городские пристани. Городской рынок быстро оказался заполнен торговцами и их товарами и гудел от оживления, а городские площади и улицы пестрели от многолюдья.

Оставшиеся нетронутыми некоторые прибалтийские селения племени скалвов в качестве установленной для них ежегодной дани привезли янтарь. Они его собирали на Куршской косе, да и на пляжах, по всему Балтийскому взморью, янтарь можно было обнаружить.

Латышские, эстонские и западно — литовские (пруссы и др.) племена я пока никак не трогал, ограничившись верноподданническими клятвами со стороны местных племенных вождей. Усиливать переселенческий поток до краёв наполненный представителями литовских народов сейчас не было никакой возможности.

Существенно проредить численность западных литовцев, латышей, эстонцев и финнов я планировал через несколько лет, путём массовых депортаций этих народов в глубинные районы страны, а местные города, в том числе и Ригу, заселить русскими колонистами. Остаться на исконном месте обитания смогут только лишь добровольно принявшие православие прибалты, а зная упёртый характер местных, таковых и через несколько лет наберётся не очень много, ведь, в отличие от немцев, крестить огнём и мечом я никого не собирался.

Хотя по вышеназванной проблеме губернатор новообразованной Балтийской области в Риге пошатнул мою былую уверенность. По его словам, местные вельможи уже начали являться в русские гарнизоны с тем чтобы перейти православие, а самое главное — получить от лица русских властей грамоту на право владения своей родовой вотчиной. Другие, крестясь, намекали, что готовы отобрать силой вотчины у своих языческих соседей. В общем, интеграционные процессы активно пошли, и может быть, через несколько лет, массовых депортаций не случится вовсе, кто знает? Видать сильно прибалтов напугали недавние разгромы их собственных и немецких войск, а также незавидная судьба восточно — литовских племён, просто в одночасье исчезнувших с лица своей земли.

Решая с губернатором накопившиеся текущие вопросы, я рассчитывал задержаться в Рижском замке на недельку, чтобы затем на ладьях подняться вверх по водам Западной Двины и добраться, наконец, до Смоленска.

Кроме наместника, в Риге меня с нетерпением дожидались вестовые, присланные командованием «северной группой войск» из Финляндии. Северные Новгородские города перешли под власть Смоленской Руси тихо и мирно, не оказав никакого противодействия. Со шведскими крепостицами в Финляндии этот фокус получился не со всеми, часть из них попытались было оказать сопротивление, но куда там! Малочисленные шведские гарнизоны ещё были в состоянии держать в покорности чухонское население, но противопоставить хоть что — то неудержимому натиску русских полков и батальонов не смогли. Как итог, все цели, первоначально поставленные перед «северной группой войск» полностью достигнуты, а все задачи успешно выполнены — даннические финские племена, особо не задумываясь, с готовностью присягали новым — старым русским хозяевам.

На присоединённых к Смоленской Руси землях Восточной Прибалтики, включая Финляндию, кроме фортификационного укрепления и одновременного заселения русскими некоторых обезлюдевших аборигенных городков, параллельно планировалось развернуть строительство целой сети кирпичных замковых крепостиц. Соответствующий опыт у наших строителей и архитекторов уже имелся. На захваченных в прошлом году литовских землях было построено три кирпичных замка утверждённой типовой архитектурной формы.

Ядро крепости составляло четырёхугольное кирпичное здание с длинной стен в пятьдесят метров с одной проездной башней повёрнутой к дороге. Башня играла роль цитадели, имела на верху площадки для размещения стрелков и пушечные бойницы на нижних ярусах. Но главную нагрузку по размещении артиллерии в будущем должны будут играть древо — земляными укреплениями бастионного типа, что уже начали возводиться вокруг литовских крепостей.

Через башенные ворота можно было проникнуть во внутренний двор. Вокруг него по четырём крыльям тянулась двухъярусная сводчатая галерея. Приставные лестницы связывали верхний этаж с нижним. Поэтому с прорвавшимся во внутренний двор замка врагом можно было продолжать бороться, поскольку верхние этажи после сбрасывания галерейных лестниц становились полностью изолированными.

Внутренняя планировка здания выглядела следующим образом. На нижнем этаже располагались караульные помещения, кухня, кладовые с припасами, мастерские, пекарни и другие хозпомещения. На верхнем этаже размещались церковь, жилые помещения, столовая, управленческие службы. Жилые помещения отапливались каминами или с помощью центрального отопления, котельная находилась в подвале.

То есть в крепостях были расположены не только воинские отряды, но и управленческие структуры с чиновничьем аппаратом, складские помещения для хранения военных припасов, а также продуктов питания и иных товаров получаемых в результате налогообложения остатков местного населения, деятельности таможен и т. д.

В башню вёл единственный оборонительный ход. И только из помещения, где этот оборонительный ход заканчивался, можно было спуститься на нижние этажи башни по лестницам или лебёдке, или подняться на верхние этажи, где под крышей располагались сводчатые бойницы парапетной стены, служившие для отражения нападения врага.

Теперь и на новых землях требовалось в первую очередь развернуть производство кирпича, используя для неквалифицированных работ (добыча глины, заготовка древесины, земляных работ, подвоза сырья) местное населения при одновременном привлечении на руководящие посты русских специалистов — мастеров и зодчих.

Планируемые к строительству замки и крепости должны будут служить не только в качестве долговременных фортификационных сооружений, местом размещения воинских гарнизонов, но и играть важную роль в дальнейшей русской колонизации, русификации, распространения православия (в крепостях строились церкви) во всём этом огромном, стратегически важном регионе. Тому пример — выстроенные литовские крепостицы, вокруг которых уже стали потихоньку формироваться городские поселения, состоящие из русских колонистов и обращённых в православие литовцев.

Глаза епископа Владимирского и Суздальского Митрофана выступающего с речью перед прихожанами лихорадочно блестели.

— … и сказано было в Откровении святого Иоанна Богослова:

И увидел я отверстое небо, и вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует.

Очи у Него как пламень огненный, и на голове Его много диадим. Он имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Его Самого.

Он был облечен в одежду, обагренную кровью. Имя Ему: «Слово Божие».

И воинства небесные следовали за Ним на конях белых, облеченные в виссон белый и чистый.

Из уст же Его исходит острый меч, чтобы им поражать народы. Он пасет их жезлом железным; Он топчет точило вина ярости и гнева Бога Вседержителя.

На одежде и на бедре Его написано имя: «Царь царей и Господь господствующих».

И увидел я одного Ангела, стоящего на солнце; и он воскликнул громким голосом, говоря всем птицам, летающим по средине неба: летите, собирайтесь на великую вечерю Божию,

чтобы пожрать трупы царей, трупы сильных, трупы тысяченачальников, трупы коней и сидящих на них, трупы всех свободных и рабов, и малых и великих.

И увидел я зверя и царей земных и воинства их, собранные, чтобы сразиться с Сидящим на коне и с воинством Его.

И схвачен был зверь и с ним лжепророк, производивший чудеса пред ним, которыми он обольстил принявших начертание зверя и поклоняющихся его изображению: оба живые брошены в озеро огненное, горящее серою;

а прочие убиты мечом Сидящего на коне, исходящим из уст Его, и все птицы напитались их трупами.

Священник с фанатично горящими глазами перевёл дух и снова чуть ли не закричал от охватившего его эмоционального порыва:

— Все сходится братья мои во Христе! Явился к нам Антихристос в образе смоленского князя Владимира! Пророческие Священные тексты сиё нам наглядно подтверждают! Но этот Зверь будет повержен в Геенну огненную!

Присутствующие в Успенском соборе прихожане потрясённо загудели, начали перешёптываться. Один лишь князь Ярослав Всеволодич с трудом сохранял лицо серьёзным, пряча в бороде довольную улыбку.

Закончив слушать проповедь епископа Митрофана в главном соборе города Владимир, два родных брата — великий князь Владимиро — Суздальский Юрий Всеволодич и князь Переяславльский Ярослав Всеволодич отправились в терем старшего Всеволодича.

Ярослав расхаживал взад — вперёд, горячился, чуть ли не задыхался от возмущения:

— Взял — таки, стервец, на копье Великий Новгород! Чухонские земли, что были под немцами, тож прихватил, и литовцев до конца изничтожил! Ну, да на чухонцев с немцами плевать я хотел! А, что он в Новгороде творит! Часть новгородских бояр перерезал, а у тех, кого он оставил себе служить — взял ихних сынов в заложники! Поступил как половецкие ханы, кои тоже берут для верности у нижестоящих ханов аманатов. Уму непостижимо! Кто этот чёртов Владимир, в конце — то концов — русский князь или копчёный хан?

— Не уследили мы за Смоленском, брате, совсем он у нас из вида выпал, — задумчиво проговорил Юрий. — Да оно и не мудрено. Ты ранее своему сыну Новгородский стол добывал, потом всё алкал на Киев. Ну а я всё больше на восходнюю сторону смотрел, следя за булгарами и воюя с мордвой.

— Надо бы Владимира Рюриковича, коий на Киевском столе не смог усидеть побыстрее на отчий смоленский стол Ростиславичей усадить. Владимир Рюрикович сейчас в немецких землях «гостит», надо его к нам во Владимир позвать! Именно он Смоленск должен занять по всем людским и Божьим законам, лишившись Киева — Владимир Рюрикович — первый в очереди на смоленский стол. К тому князь сей уже в годах, в полном нашем повиновении, должен нам, так как мы его из половецкого плена вытащили. Надо на этого Святополка смоленского разлива рать поднимать! Думаю сына моего он, не смотря на угрозы, умертвить не посмеет! А прежде, пока Владимир завяз на западе, надо вдарить по возвращающемуся из Вологды Брониславу, сил у него поуменьшилось, треть ратей он оставил в захваченных городах.

— Зачем, брате, повторяешься, всё это мне известно. Лучше ответь, что с моим сыновцом (племянником) Александром всё — таки случилось? — тихим голосом, стараясь успокоить разошедшегося брата, и сменить тему спросил Юрий. — Течцы, посланные тобой в Новгород уже вернулись? С какими вестями?

Ярослав чуть ли не со стоном присел на лавку.

— Да то же самое с ним произошло, что и с новгородскими боярами, — багровея, махнул рукой Ярослав, — отписал мне Владимир Окаянный грамотку, где, что ни слово, то ошибка, а ещё дюже разумным его все почитают, за что спрашивается? За то, что грамоту знает хуже захудалого погостного попа? — Ну, так вот, — продолжил Переяславльский князь, не желая переводить разговор на второстепенные темы. — Отписал мне этот братоубивец Святополкович, что ровно на год берёт моего сына себе в заложники, а потом обязуется его отпустить и без выкупа! Но если мы начнём с ним войну до этого срока, то клянётся Александра умертвить. Каково, а?!

Юрий ничего не ответил, лишь осуждающе покачал головой.

— Я такого наглеца ещё ни разу не встречал! Ей богу брате, я даже в роду таких Рюриковичей не знаю! Это же не князь, а самый настоящий поганый торгаш! — Ярослав всё говорил и говорил, не желая униматься, больно много накипело у него на душе. — Неужто он не понимает, что за такое поругание чести княжеской он будет ответ пред нами держать, да такой, что головы не сносить?

— Вряд ли, — ответил старший брат.

— В своём ли ты уме, брате?! Урон нанесён не только мне, а всему нашему роду Всеволода Юрьевича «Большое Гнездо».

— Буде! — резко перебил брата великий князь. — Неужто ты, брате, не слыхал, что нонешней зимой мунгалы с Булгарией сотворили?

— Как не слыхать, до сих пор в наше княжество оттуда басурманские людишки бегут …

— Опять не о том ты Ярослав говоришь, — поднявшись со стольца, теребя свою бороду, с досадой проговорил Юрий. — Подумай лучше о том, кто следующим после булгар будет?

Но у Переяславльского князя в голове сидел лишь ненавистный всеми фибрами его души, хоть ещё совсем молодой, ровесник его сына Александра, но слишком уж борзый смоленский князь Владимир.

— Да в нашем Залесском крае, этим кривоногим пастухам, нас не одолеть, — решительно поднялся вслед за братом Ярослав. — Об энтой степной напасти больше киевляне с черниговцами должны печаловаться. А вот смоленскую собаку …

Юрий, ещё более досадуя, поднял руку, чтобы остановить начавшееся у Ярослава словоизвержение.

— Вижу, что «закусил ты удила» на смоленском князе, Ярослав. — Видя возмущённое лицо брата, Юрий чуть смягчил тон. — То за дело брате, за дело, здесь я тебя полностью поддерживаю. Но сам посуди, что мы можем сейчас сделать? Войной ведь на Владимира не пойдём, пока сын твой у него в неволе томится? А ну как, в самом деле, этот новый Святополк сдержит своё слово и лишит Александра живота, с него станется! Тем более, уразуми ты наконец, он своих Ростиславичей не пожалел — кого погубил, кого изгнал из отчих земель. Подождём год, пушки, может к этому сроку мои криворукие мастера изготовят, вызволим твоего сына, а дальше будем думу думать, что с Владимиром Смоленским делать.

Ярослав хотел было возразить, но старший брат его перебил.

— И ты, Ярославушка, раньше времени копытом землю не рой, прикинься лисицей, согласись с требованиями Владимира, — услышав эти слова Ярослав Всеволодович, стал похож на хорошо проваренного рака. — А как вызволим Александра, то опосля обдумаем, как Смоленского Святополка наказать. Если жизнь сына дорога, то ни о каких походах не помышляй. Тем более что можешь сам крепко по башке от смолян получить! Прежде чем браться за меч надо всё хорошенько о вороге разузнать, особенно о его новом оружие. Думаю, как раз за год, от своих новгородских соглядатаев, обо всём и узнаем.

— Верно всё, брате, ты глаголешь, — немного успокоившись, согласился Ярослав, — обождём малость с этим делом. Пускай поднятая муть уляжется, тогда яснее видно будет.

Удовлетворённо кивнув, Юрий продолжил обсуждать наиболее волнительный для него монгольский вопрос. Молниеносный крах Булгарии, разгром половцев, с захватом волго — донских степей, встревожило великого князя не на шутку.

— Сказывали мне булгарские купцы, что мунгалы далеко не так просты как половцы. Мунгалы не грабят, они покоряют! Под копытами их коней уже весь восход полонён, смерть боем приняли сотни тысяч воев. Опять же, булгарские города взять на копьё они смогли… А наши города укреплены ничем не лучше басурманских, скорее наоборот …

— Да! — согласился Ярослав. — Чую тяжко нам придётся: на заходе солнца — смоленский нечестивец, на восходе — Орда! Боже, спаси нас и сохрани!

Глава 11

Зимний поход 36–37 гг. насыщенный событиями и кровавыми боями благополучно завершился, окончательно перевернув с ног на голову историю не только Руси, но и Прибалтийского края. Теперь, в значительной степени, моё знание истории оказалось девальвировано. Но я к этому и стремился, перейдя от внешне незаметных местечковых пертурбаций к изменениям глобального, как минимум для Европейского континента, характера.

Из Ливонии, проездом через Псков, я выехал в Новгород. С собой взял только сотню телохранителей, да вдобавок прихватил за компанию некоторых воевод и служащих ГВУ. Замиренные силой псковичи всё это время сидели в своём городе, как говорится, «тише воды, ниже травы». Под громкий колокольный звон всех церквей, возвещающих о приезде государя, псковичи собрались на Торгу. Перед волнующимся людским морем выступили политруки, рассказывая своим благодарным слушателям о новых победах русского оружия. От таких славных известий толпа буквально взорвалась ликующими радостными возгласами. Ещё бы! Псам — рыцарям пришёл конец, а всё восточное взморье Варяжского моря стало русским! Через рупоры политработники рассказали также псковскому люду о стартовавшей программе переселения на чудинские земли, о необходимости навеки вечные закрепиться в покорённой стране православному народу, о льготах и прочих выгодах, которые ждут там русских поселенцев.

Политработу с массами я всецело доверил профессионалам своего дела. В самом начале выступления я лишь поздоровался с собравшейся на Торгу толпой, да помахал им ручкой. Сам же пару дней провёл в тесном общении с псковским уездным наместником Юрием Добрыничем. Кроме общеуправленческих вопросов обсуждались дела связанные с формированием псковских полков и переселением псковичей на территорию Балтийской губернии, о скором прибытии прибалтийских новобранцев следующих через Псков вглубь Новгородской области.

Навесив таким образом на главу Псковского уезда целую прорву новых дел и задач я отбыл в Новгород. А по Пскову ещё долго все разговоры крутились вокруг новой темы для пересудов. На каждом шагу, в каждом доме только и слышно было, что о разгроме рыцарей и датчан, о захвате Прибалтийских земель, а также о переселении в новую западную губернию.

Новгородцы начали нас приветствовать шумными толпами, да под звон колоколов ещё на дальних подступах к городу. Это была не народная инициатива, просто местный губернатор так расстарался, согнав людей со всего Новгорода. У Юрьева монастыря, кроме губернатора Перемоги со свитой, меня встречал лично Новгородский владыка, вместе с монастырским игуменом и местной братией. Разодетые в богатые парчовые ризы священнослужители сначала благословили меня и конную гвардию, потом лично возглавили молебен, а под конец монахи своими лужеными глотками громко и раскатисто запели молитвы.

Впрочем, как мне показалось, в народной массе большинство людей вполне искренне радовались прибытию своего нового государя. Вот, ведь выверт сознания! Казалось бы, ещё и полгода не прошло, как я с ними воевал и лишь силой оружия овладел Новгородом, при этом, придав смерти массу местных, а поди ж ты, некоторые встречают меня здесь как отца родного! Что ни говори, а причудлива и изворотлива человеческая психология, особенно же она податлива и пластична в эти древние, суровые времена.

Въехали мы в Новгород с Людина конца. Я хотел было сразу направиться к Детинцу, но не тут то было. В ушах стоял частый колокольный перезвон, а городские улицы были запружены весело гомонящим и празднично разодетыми новгородцами.

Завидев головную колонну, въезжающую в город, из толпы раздались оглушительные крики. Скачущие в возбуждении дети так и норовили сигануть под копыта коней.

Остановившись, я поднял руку, гомонящая на все лады толпа сразу умолкла.

— Здравствуйте новгородцы! Сегодня, по случаю завершения военного похода будет пир. Выборных от народа приглашаю сегодня вечером в терем.

Некоторые бабы от чего — то завизжали, подобрав для удобства юбки до колен, побежали по домам, наверное, готовить на стол. Мужики, сразу осветившиеся каким — то неземным счастьем, громко закричали:

— Слава государю!

Для пущего эффекта я залез в свою калиту, набрав там горсти латунных монеток, по очереди зашвырнул их в обе от себя стороны, в самую гущу народа. Что тут началось! Крик усилился ещё больше, а люди, как стая голодных собак бросается на кости, также набросились на монетки. Зато сразу освободился запруженный ранее народом проезд, чем я не преминул воспользоваться, быстро проскочив со свитой вперёд.

— Чего это так новгородцы разошлись? — спросил я своего новгородского губернатора.

— Во — первых, ты, государь, к ним явился, живой и здоровый, а во — вторых, не особо новгородцы, видать, своих соседей жаловали, — ответил Перемога.

— Ааа! Вот где собака зарыта!

— Что зарыто государь?

— Не обращай внимания, это присказка такая, погнали дальше, пока нас опять, где не прижали.

В Детинце, помимо архиепископа меня встречали радостные смоленские бояре, были вызваны те из них, кто по совместительству являются ещё промышленниками и купцами. Кроме них присутствовал удачно вернувшийся с Финского похода воевода Мечеслав.

Кроме вышеназванных господ и товарищей меня также поджидали приехавшие из столицы учителя и рудознатцы. Поздоровавшись со смолянами, я их пригласил на вечерний пир, перенеся на последующие дни все деловые разговоры. Архиепископу Спиридону, как и полагается, заказал благодарственный молебен, и был таков, быстро проскакав через Детинец по восстановленному Великому мосту на Ярославов двор. Но не всё оказалось так просто, на правом берегу Волхова, почти в точности повторилась встреча, произошедшая ранее на Софийской стороне, правда народа было чуть поменьше, и деньги в толпу я не швырял. Так как моя жаба посчитала, что нечего народ дармовщиной расхолаживать!

В резиденции губернатора нас уже встречали слуги. Телохранители, попридержав коня за уздцы и стремя, помогли мне ловко с него соскочить. Под грозным взглядом Перемоги слуги быстро возобновили прерванные нашим появлением занятия — они в огромных количествах готовили самую разнообразную снедь и из погребов перекатывали к столам бочонки с хмельными медами, вином и водкой. Печи терема, из — за всех этих приготовлений, источали духоту, растапливая приготовленные к пиру гридницу и сени, не хуже парной.

Перед тем как отправиться на пир, я на военном совете выслушал доклад Мечеслава о том, как впечатлившись новгородским побоищем, другие города Новгородской земли сдавались без боя, за исключением Пскова, уж слишком показательно была сокрушена их столица.

Овладение Ладогой, занимающей стратегически важное местоположение в нижнем течении Волхова, сложно было переоценить, так как вместе с Ладогой мы брали под свой контроль северные ворота в Новгородские земли, устанавливая контроль над путём из Балтики в речные системы Руси. Ну а про стратегическое значение захвата Финляндии я вообще промолчу.

Сопротивление шведов в Финляндии тоже было быстро сломлено. Шведские крепостицы в Финляндии падали к ногам русских полков как карточные домики. Вся Финляндия оказалась занята всего за пару недель. Остатки немногочисленного шведского рыцарства сбежали в Швецию по льду Ботнического залива.

Меня, по настойчивым советам упёршегося и стоявшего на своём Перемоги, вынудили напялить на себя малиново — фиолетовый кафтан, с воротником и рукавами вышитыми золотом, затянувшись, вдобавок, золотым поясом.

— Не буду я твой кафтан одевать, — как маленький заканючил я, — мне удобней всего быть в своей походной одежде.

— Да пойми ты, государь! — упрямился весь раскрасневшийся от переживаний бывший наставник, — не дело это, если дружинники, да что там дружинники, — огорчённо махнул рукой Перемога, — новгородские смерды — и те будут одеты богаче своего государя. Так не пойдёт!

— Отвянь от меня Перемога. С какого — то жмурика кафтан сняли и теперь меня хотите в него обрядить как скомороха?

— Ни с какого жмурика мы его не снимали, у немцев куплен! — насупился, оскорблённый в лучших чувствах новгородский губернатор.

— Ладно, хрен с тобой, не дуйся! — пришлось мне поступиться своими модными предпочтениями, облачившись в шутовской костюм. Особенно меня «обрадовали» кожаные сапоги, с задранными вверх носами — являвшиеся, по словам неугомонного Перемоги, последним писком немецкой моды. А я, услышав эти слова, подумал, что надо с Европой что — то делать, пока они не навострились натягивать на мужиков чулки с рюшечками, всё, как я знал совершенно точно, к этому идёт.

Вошли в гридницу, освещаемую неровным светом множества факелов, утыканных вдоль стен. За столами сидели, разодетые как попугаи, во все цвета радуги, воины, бояре, чиновники, выборные от новгородцев. Завидев нашу дружную кампанию, присутствующие повскакивали с лавок, при этом низко склонив головы. Заняв своё законное место за отдельно стоящем на возвышении столом, я схватил кубок со стоялым мёдом и громко объявил:

— Выпьем други за единое Русское государство! За победу русского оружия во славу нашего Отечества! Слава!

— Слава!!! — поддержали, громко заревев, присутствующие на пиру, опрокинув в свои утробы спиртное и тут же принявшись опорожнять ломящейся от яств стол.

Быстро захмелевшие гости перестали друг друга дичиться, установился оглушающий гвалт сотен голосов.

— Когда государь привезёт и покажет нам нашу новую государыню — полочанку? — громко спросил уже порядком набравшейся рыжебородый новгородский боярин у моего полковника.

Я поднял руку. Сидящие рядом со мной ближники заметили мой жест, тут же заорали на всю гридницу.

— Тихо! Государь молвить слово хочет!

Благодарно кивнув своим уже порядком расхристанным от выпитого бородатым рупорам, я толкнул очередную речь.

— Я тут краем уха услышал, как новгородский боярин спросил у моего воя, когда я покажу новгородцам их, дословно «новую государыню — полочанку». Так вот! Для тех, кто плохо соображает с первого раза, я повторю: нет больше полочан, кривичей, словен, а есть только, в нашем общем Российском государстве, русские люди. Я внесу в НРП дополнение. Тем, кто будет делить единый русский народ на древние племена — ответит по Закону, за разжигание ненависти, бунтов и братоубийственных войн. Вы больше не словене, а мы — не кривичи, все мы единый и неделимый русский народ, Российского государства, России. Запомните мои слова сами и всем передайте, если мы продолжим, как встарь делиться, то враги нас поодиночке перебьют! В единстве наша сила, наш путь к выживанию и славе! — переведя дыхание я, подняв кубок громко прокричал: — Слава России! — от чего мимолётом почувствовав себя оплёванным в будущем русским националистом, но тут же сам себя одёрнул, сейчас не те времена, и ни каких либеральный рефлексий не следует допускать. Все эти мимолётные, пронёсшиеся в голове размышления были прерваны громовым: — Слава России! — эхо было такое, что даже языки пламени факелов ускоренно заплясали вместе с тенями.

Ночью, в сопровождении служанок, фирменной «матроской походкой» я побрёл в отведённые мне покои.

На следующей день после празднеств, я встретился с прибывшим вместе с войском в Новгород чешским штейгером Матеем Лукашичем, возглавляющим управление геологоразведки. Он приехал сюда не один, а вместе со своими русскими коллегами и учениками. Кроме него приехали главные пайщики «СМЗ» — у меня и для них нашлось новое дело. Заслушал довольно обстоятельный и толковый отчёт чеха по добычи полезных ископаемых, я произнёс:

— Эту работу, как я погляжу, ты уже наладил, а потому принимайся за новую, она будет у тебя долгосрочная, и за выполнение её ты получишь в личную собственность паи.

— Слушаю тебя государь, — моментально посерьёзнел чех, и его ученики также навострили уши.

— Я тут на днях написал Закон «О недродобывающих товариществах» (НДТ) единоличных либо паевых, соответственно ЕНДТ или ПНДТ. Первооткрыватель месторождения может его разрабатывать самостоятельно, образуя НДТ, либо его продать в течение года. На государственных землях, открытое частным лицом (лицами) месторождение, передаётся в собственность НДТ бесплатно, при условии начала его разработки в течение года, в противном случае надел изымается в собственность государства. За неуплату налогов и другие виды жульничества — наказание в виде штрафа, конфискации НДТ, лишение свободы. Если полезные ископаемые добывает государство, то название — «государственное добывающее предприятие» (ГДП). Каждое отдельно взятое государственное месторождение, каждый рудник — разрабатывает самостоятельное и независимое от других ГДП. У каждого ГДП свой индивидуальный номер, а через дробь указывается цифровой код добываемого предприятием минерала. За соблюдением закона, регистрацией НДТ и ГДП, сбором налогов, и др. будет следить твоё, Матей Лукашич, управление.

— Очень интересный и необычный закон государь, и как раз касается нашего ремесла, — с одобрением заметил чех, русские рудознатцы молча, кивками, подтвердили слова своего наставника в шахтном деле.

— Поскольку деньги на поиск и разработку карельских руд тебе выделяю я, то есть государство, то на открытых вами месторождениях будут образованы ГДП. Поэтому образовывать ЕНДТ или ПНДТ вы сможете только тогда, когда уйдёте в самостоятельное плавание, и будете за свой кошт финансировать разведку и добычу полезных ископаемых.

Все присутствующие с пониманием отнеслись к моим доводам.

— Также в законе «О недродобывающих товариществах» прописано, что каждое ГДП возглавляет смотритель. Он является здесь главным должностным лицом, в обязанности которого входит непосредственное руководство рабочими и всем трудовым процессом. Причём смотритель должен быть абсолютно компетентным человеком во всех технических сторонах рудодобычи, и при необходимости обучать рабочих их трудовым обязанностям. В общем, он, на каждом ГДП, «царь и Бог».

Далее, рабочие ГДП делятся в соответствии с выполняемыми ими функциями на следующие должности: забойщик, навальщик (забрасывает землю и минералы в корзину/тачку), откатчик, рудокоп, дробильщик, промывальщик, плавильщик, возчик.

Вообще же, закон «О недродобывающих товариществах», я написал с целью привлечь сторонних инвесторов для осуществления этих, не самых дешёвых проектов. А непосредственной плавкой руды на месте будут заниматься филиалы «СМЗ». Плодить новые сущности, создавая промышленные товарищества с новыми участниками я не стал, доверив дело уже опытной и проверенной команде смоленских предпринимателей, со своим, естественно, участием, в виде контрольного пакета паев. О чём незамедлительно и договорился с приехавшими в Новгород смоленскими промышленниками.

— Теперь же, господа штейгеры и рудознатцы перейдём непосредственно к карельским рудам …

Я указал им две точки на самописной карте, где следует основать два городка — Онегазаводск (Петрозаводск) и Медвежьегорск. В этих местах, в ближайшее время, надо будет построить завод чёрной металлургии (Онегазаводск) и медеплавильный (Медвежьегорск). Плюс, на северо — восточном берегу Ладожского озера, указал на комбинированные месторождения олова, свинца и цинка.

— А людей знающих, государь, где мне искать? — спросил штейгер

— Возьмешь подмастерьев и рабочих с СМЗ. Я специальную грамотку отпишу, в случае удачи нашего дела, сделаю их пайщиками карельских предприятий, ими же и построенных.

Чуть подумав, я решил дополнительно привлечь для усиления геологоразведочной партии новгородских парней смекалистых или из ремесленных семей. Большинство из них были дети кузнецов, знакомых с детства с рудами и металлами, по крайней мере, с процессом опробования руд сложностей не предвидится, что должно способствовать повышению шансов по успешному обучению этому сложному ремеслу. Их я приставил к геологам в качестве учеников, и выступил перед ними с напутственной речью.

— Вы будете приставлены к рудознатцам — штейгерам не в качестве служанок, а как их помощники и ученики. Следующие два года вы должны будете, прежде всего, хорошо поработать головой и вбить в неё всё, что знают ваши учителя. По истечении этого срока, каждый из вас пройдёт специальное испытание, по проверки усвоенных знаний. По горному делу, шахтам, и всем, что с ними связано, вы должны знать на уровне своих наставников.

Я перевёл дыхание. Публика, с широко открытыми глазами, впитывала информацию с таким усердием, что у многих были приоткрыты рты.

— Те из вас кто пройдёт проверку, обеспечит для себя и своих детей сытое и безоблачное будущее. Достаток у вас будет во всём. Ваша судьба — в ваших руках. На каждого рудознатца — штейгера будет приходиться пять учеников, потому, если вы что — то не понимаете в горном деле, то спрашивайте друг у друга, общайтесь между собой, вы все запряжены в одну упряжку. Удачи!

Экспедиция, исходя из количества штейгеров — рудознатцев, делилась на четыре независимые и действующие самостоятельно группы. К каждой из них для охраны и добычи пропитания был придан отряд «охочих» до этого дела людей, вроде тех же охотников, ушкуйников и охранников купеческих караванов.

Через два — три месяца после отправки основной экспедиции, в конце весны — начале лета, в Ладогу должны были начать прибывать трудовые резервы. Они были необходимы для непосредственной разработки найденных рудоносных жил, а также для организации на месте металлургических производств. Кроме того, для всех этих работ разрешено было вербовать местное население — карелов и финнов.

В ходе подготовки «геолого — разведочной экспедиции» неожиданно всплыла ещё одна проблема — Новгородское княжество не располагало собственными портами на побережье Балтийского моря. Причина подобного явления банальна — строительство и появление морского порта автоматически привело бы к укреплению княжеской власти и обеднению Новгорода, что было крайне невыгодно боярской вольнице. Такая близорукая политика постепенно подтачивала и ослабляла могущество и влияние Новгорода в Северной Европе. Но теперь — то, с включением Новгорода в Смоленскую Русь, и фактической ликвидации самостийного новгородского боярства, ничто и никто не мешает мне исправлять ошибки накопившиеся из — за не компетентности и самодурства руководителей княжества. Да, сейчас я обрёл множество новых балтийских портов, но я решил подстраховаться строительством порта на реке Неве. Я не рискнул начать вкладываться и развивать недавно присоединённые, и ещё не русифицированные земли. Опыт Российской империи и СССР, что развивали национальные меньшинства, наглядно показал всю пагубность подобной политики, это послезнание сидело в моей памяти занозой.

Свои мысли, о сложившейся ситуации я попытался донести до собравшихся, по моему приглашению в Новгороде русских (т. е. помимо новгородских, ещё и смоленских, полоцких) купцов.

— Господа купцы, вы очень сильно отстали от жизни, потому как все ещё держитесь за стремительно утрачивающую свою былую значимость речную торговлю! Да, она пока ещё, с горем пополам, связывает через новгородские земли южные Азиатские регионы со странами Северной Европой. Но уже сейчас эти связи стали разрушаться монголами. Волжская Булгария уже уничтожена, связи со Средней Азией и Прихвалынскими (Прикаспийскими) землями уже прервались. Через год — два, монголы перережут вашу торговлю с Византией и другими странами Черноморского бассейна, а значит, окончательно оборвут все контакты с Востоком.

— Почему? — раздались удивлённые возгласы. — Неужели монголы к Днепру выйдут?

— А вы как думали? Захватив почти всю Азию, они на Волге остановятся? Мало того, что они по степям до Венгрии дойдут, они, будьте уверены, за Русские княжества возьмутся, да так, что только кости затрещат!

— Государь, что же нам делать?

— За всю Русь я говорить не берусь, а вот за ту её часть, что вокруг Смоленска сплотил, есть у меня дельные мысли. Я сделаю всё, чтобы не допустить разор Смоленской Руси, но про это я с вами говорить не намерен, для таких разговоров у меня есть воеводы. С вами же, я сейчас беседую о развитии торговли и промышленности, а касательно монголов, я вас просто предупредил, что в ближайшее время все восточные товары на Руси исчезнут, да и торговые отношения с востоком будут прерваны на долгие годы, на десятилетия, чтобы вы, как можете, заранее подготовились к этому событию.

— Это получается, что мы только с Европой будем торг вести? — спросил полоцкий купец.

— Всё верно. Венецианцы, после захвата Константинополя получили неограниченный доступ к Черному морю. А до этого они и генуэзцы взяли под контроль торговлю с Египтом и мусульманским Восточным Средиземноморьем. Овладев морской торговлей в южных морях, итальянцы сейчас стремительно богатеют. То же самое на севере проделывают немцы, создав Готландский союз (предтече Ганзы, которая появится в середине 14 в. Остров Готланд служил им точкой опоры) северогерманских приморских имперских городов во главе с Любеком. Хоть я и отнял у них и вернул Руси восточно — прибалтийские земли, но, тем не менее, это не опровергает мои слова сказанные выше. Деньги у них, что у итальянцев, что у немцев, на захватнические войны берутся за счёт морской торговли. Это говорит нам о том, что морская торговля в несколько раз более продуктивна и выгодна, чем любая речная и тем паче сухопутная.

— Правильно государь ты говоришь, — согласился со мной новгородский купец, — немцы хорошо жируют, вернее, жировали только за счёт перепродажи наших товаров, да вдобавок ещё и собственными товарами торгуют.

— Вот поэтому я и предлагаю вам объединиться в торговое товарищество и построить порт и крепость в устье Невы. Я со своей стороны приму закон, по которому вывоз дорогих смоленских товаров в Европу морским путём может осуществляться только через этот Невский порт. Плюс к этому надо будет построить там же корабельную верфь.

— Государь, а как же Рига и другие приморские города, что ты захватил?

— Во — первых, всякая торговля с немцами сейчас прервалась, но должна весной возобновиться и вестись она будет по — старому через города Ригу, Полоцк, Витебск и Смоленск до момента ввод в строй Невского порта, а тогда уж, по этому старому маршруту, будем торговать с немцами только традиционными русскими товарами — мехами, мёдом, воском и прочим, а все дорогие товары будут сбываться через Невград. В любом случае я предоставлю большие льготы товариществу, которое поможет мне создать морской город — порт в Финском заливе, в устье Невы. Ну, и в — четвёртых, новгородским землям всяко ближе и удобней торговать через Неву, нежели чем через Западную Двину.

— С этим понятно, государь. Но ещё есть такое дело, что наши корабли не очень — то мореходные выходят, — возразил псковский купец.

— Ну почему же, — не согласился я, — взять ту же новгородскую «сойму», с грузоподъёмностью три — пять тысяч пудов, слегка её усовершенствовать, поработав с обводами судна, усилить киль, увеличить грузоподъёмность до десяти тысяч пудов — и получится мореходное судно не хуже готландского «когга» или той же венецианской «галеи».

— А ты, государь, с нами в это торговое товарищество будешь ли вступать, как ты это сделал со смоленскими купцами и промышленниками? — спросил торопецкий купец.

— Думаю, что нет. Я просто в этом не вижу смысла. Налоги вы будете платить, построенные вами крепость и верфь я так и так буду защищать от врагов посредством размещения в них войск. Верфь будет ваша, корабли и порт тоже будут ваши, торговать через этот балтийский порт будет только ваша компания, или кто другой, но только с согласия вашего товарищества. Членские взносы, вступление в товарищество и выход из него, покупка и продажа паев будет регулироваться Уставом вашего товарищества. «Охочих людей» для строительства, корабельников и других мастеров, я думаю, вы и без моей помощи, с вашими — то связями, сможете найти.

Видя сомнения на лицах купцов, я их слегка подстегнул.

— Решайтесь господа бояре, то, что я предлагаю — это долговременное вложение средств, сразу оно прибыли вам не принесёт и затраты не покроет, но окупится, я думаю, за несколько лет. Сами знаете, слов своих на ветер я не бросаю, если говорю вам, что это дело, если брать в перспективе на несколько лет, окажется для вас прибыльным, то значит, так оно и будет. Я лично за созданным вами морским торговым товариществом буду пристально следить и не допущу вашего разорения, ни при каких обстоятельствах.

— То, что ты, государь, дело нам предлагаешь выгодное, мы не сомневаемся, — взял слово новгородский купец, — да только не всё от тебя будет зависеть. Взять тех же морских разбойников, что шалят на Варяжском море, а ну как начнут наши суда с товаром перехватывать?

— Если ваши торговые суда мы вооружим пушками, то морские разбойники будут вас как чёрт ладана бояться, обходить ваши суда стороной за десять вёрст станут!

Услышав мои слова, купцы сразу повеселели и дружно загалдели, идея с пушками им пришлась по нраву, и вскоре было принято решение о том, что «Варяжскому Торговому Товариществу» быть! Также как и быть городу — порту Невграду.

По окончании переговоров пригласил купцов на пир, где подначенные мной гусляры исполнили песню, мигом ставшую хитом в торговой среде «Ехал на ярмарку ухарь — купец».

Параскева Брячиславна с затаённой в глазах нежной материнской любовью наблюдала за сыном Ростиславом, ползающим по коврику у неё в ногах и весело играющему с погремушкой и матрёшками.

— Светловолосый княжич, красивый, похож на тебя государыня, — высказалась сидящая на полу рядом с княжичем бывшая челядинка, а ныне вольнонаёмная прислужница Залита.

— А вот Александр Инеин — сын вылитый наш государь — батюшка, — хотела Марфа подковырнуть подругу, но сама подставилась под моментально вспыхнувший гнев Параскевы.

— Это на что ты, дура, намекаешь? Язык бы тебе урезать …

Тут раздался настойчивый стук в дверь, первой к ней подскочила Марфа. На пороге стоял бывший дворянин княжича, ныне боярин Борислав Немунич, уже третий год как возглавляющий Управление при Государе. Борислав немедля ни секунды вошёл, чуть ли не вбежал в светлицу.

— Здравствуй государыня! — боярин быстро поклонился. — Срочные новости от Владимира Изяславича только что доставил вестовой! Государь со своими ратьерами уже подъезжает к Гнёздово, скоро будет в столице!

Параскева тут же подскочила как ужаленная, перекрестилась на висящую в угле икону, повернувшись к Бориславу проговорила:

— Слава те Господи! Спасибо Борислав, что нас предупредил! Как он?

— Жив — здоров, государыня! — улыбнулся управляющий, слегка качнувшись в стороны.

Параскева окинула боярина подозрительным взглядом.

— Экий ты, боярин, нынче весёлый, — сказала Параскева, неодобрительно покачивая головой.

— Да как нынче можно не веселиться, Параскева Брячиславна!? — искренне удивился Борислав. — Сегодня во всём стольном граде праздник будет! Всяк пей за здоровье государя и за славные победы наших воев! Вестовой, передал приказ государя выкатывать на площади для простого люда бочки с хмельным.

— Да? Ну, тогда ладно, не серчай на меня за сказанное.

Поклонившись еще раз Борислав вышел. Дел сегодня, да и в ближайшие дни обещало быть выше крыши.

Не успела Брячиславна переодеться при помощи служанок, да накинуть на плечи шубейку подбитую лисьем мехом, как со двора раздался громкий возглас.

— ЕДЕТ!!! — и тут же суматошно забился колокол дворовой церкви. Весть о скором приезде государя быстро разносилась по всему городу.

Даже не смотря на показавшихся на окраине Гнёздова государевых ратьеров у продолжавшей при помощи служанок наряжаться Параскевы вновь, в который уже раз, засела в голове словно заноза Инея и старший государев сын, «боярич Владимиров». Муж ещё два года назад предупреждал Параскеву, чтобы она не вздумала чинить козни Инеи и её сыну, в противном случае обещал сослать жену в женский монастырь на веки вечные. И Параскева честно блюла это соглашение, но была бы её воля — развеяла бы по миру всё это ныне вознесённое робичье семейство. Похоже, подобный разговор государь провёл и с противоположной стороной, со своей бывшей полюбовницей. Инея совсем не лезла в государственные дела, не плела интриги в боярских кругах. Жила одна, тихо — мирно, по — вдовьи, растила сына. Владимир ей выдал станки, «воздушные двигатели» и обученного обслуживать эти механизмы рабочего. Так Инея организовала у себя на подворье, подобно многим другим боярам, производство разнообразной текстильной продукции: поддоспешников, парусов, палаток, исподнего белья и другой воинской амуниции. На все эти товары неизменно существовал хорошо оплачиваемый спрос со стороны государства, в частности его военных управлений. И здесь Инея не была исключением, на различные госзаказы так или иначе работало большинство современных производств всего государства, функционирующих, по словам мужа — государя, на новой базе смоленского машинно — станочного оборудования.

А вообще Параскева за недолгие два года замужества узнала об окружающем мире и его законах больше, чем за всю свою предыдущую жизнь. Она часто посещала занятия в недавно открывшемся Университете, запоем читала научные книги, ну и конечно, пусть и редкое, общение с мужем невероятно приподняло её образовательный уровень. Этой зимой, с разрешения государя, она даже начала сама преподавать в открытой при дворце школе для девушек. По словам мужа в будущем из них должны получиться хорошие учителя начальных классов. Дело в том, что образованным мужчинам — учителям зачастую не хватает терпения заниматься малышнёй с нуля, учить их по слогам читать, выводить буквы при письме. Такая кропотливая, монотонная, требующая усердия работа больше подходит женскому полу. Подумав, Параскева согласилась с доводами мужа и с радостью занялась преподавательской деятельностью. Она учила своих учениц азам письма, чтения и счёта, а уже через год выпускницы этой школы должны будут работать в трёх десятках начальных школ во всех крупных городах Смоленской Руси.

Мысли о своём учительстве отвлекли Параскеву от невесёлых раздумий. Забравшись в карету, она в сопровождении целой кавалькады ратьеров направилась к Успенскому собору, где и готовилась финальная часть торжественной встречи государя.

Было слышно за несколько километров, как Смоленск бил во все колокола. Трезвон получался знатный. Народ выстроился ещё с пригородов Гнёздова, куда мы въехали на рассвете, да так, нестройными толпами, тянулся до самой столицы. Мужчины, женщины, старики, дети, нарядившись в свои лучшие одежды, встречали моё появление радостным, восторженным рёвом. Мне оставалось лишь улыбаться и махать по сторонам рукой.

Возле Успенского Собора, где своего мужа и отца уже с нетерпением поджидали супруга с детьми, состоялся торжественный молебен. Затем, перед собравшимся народом пришлось выступить с краткой, патриотической речью. Моё выступление было принято этой сегодня особенно благодатной публикой просто «на ура», вернее «на славу», поскольку мой голос то и дело тонул в криках «Слава! Слава Владимиру!»

В Свирском дворце собрались государственные служащие — главы управлений и служб, одетые по случаю в свои лучшие, расшитые золотом и серебром платья подбитые мехом, не отставали от них и «думные бояре» в основном из числа моих компаньонов, разодетые в не менее роскошные одеяния.

Мне тоже пришлось приодеться в золоченый кафтан, натянуть на голову княжескую шапку Изяслава Мстиславича, отороченнуюй собольим мехом и занять место на троне во главе огромного стола.

Трапеза затянулась до глубокой ночи. Никакие государственные дела за столом не обсуждались. Все гости пили, ели, разговаривали, веселились, смотрели и слушали выступления гусляров, скоморохов, шутов. Вместе с нами гулял весь город! За стенами детинца слышались звуки шумного, многоголосого праздника, по размаху затмившего, пожалуй, даже традиционные русские народные гуляния.

Глава 12

По возвращении домой всё своё свободное время я старался проводить в женской половине терема. Восьмимесячный Ростислав активно передвигался на четырёх конечностях по напольным коврам и шкурам, что — то несвязно лепетал. Параскева Брячиславна была счастлива, её лицо ежеминутно трогала улыбка, и часто раздавался искренний смех. Она подолгу играла с Ростиславом, сама его укачивала и меняла пелёнки. Впрочем, мы с женой не только игрались с ребёнком, но и занимались другими не менее приятными делами. В результате, в январе 1238 г., когда я был за сотни километров от Смоленска на востоке, появился на свет второй в очереди наследник — Всеслав Владимирович.

Но и свои, так сказать, профессиональные обязанности я не забрасывал. На базе конфискованных и впоследствии вечно перестраиваемых боярских усадеб разместились постоянно возрастающие в числе Управления и Службы вместе со всем своим многолюдным чиновничьим аппаратом. Особого, отдельного «правительственного квартала» у меня создать пока так и не получалось, структуры госаппарата были в беспорядке разбросаны по всему Смоленску. Тем не менее, требовалось как — то координировать всю их кипучую деятельность. Для этой цели, местом еженедельного общего сбора глав всех госуправлений служила особая Совещательная палата непосредственно при моём Свирском дворце.

Зябко поёживаясь, то и дело попивая травяной взвар, я стоял у окна с интересом наблюдая за скопившимися с внешней стороны стены возками правительственных чиновников, спешащих побыстрее въехать в только что раскрывшиеся ворота дворцового подворья.

— А вот и не подерётесь! — весело заявила княгиня, искоса поглядывающая в то же окно, что и я. Потягиваясь, словно сонная кошка, она обхватила и прижалась ко мне со стороны спины.

Почувствовав мягкое, приятное тепло я был вынужден не только оторвать взгляд от образовавшейся в воротах «пробки», но и на пол часика отсрочить свой выход в свет, завалившись в обнимку с Параскевой обратно, в ещё не остывшую постель.

Задержка с началом Правительственного заседания не прошла для съехавшихся чиновников даром. К моему появлению в Совещательной палате уже всевластно царила шумная толчея. Управляющие и советники, разбившись по группам интересов о чём — то оживлённо и очень громко разговаривали, спорили, грозили друг другу карами небесными. А их многочисленные помощники, рассевшись по лавкам вдоль стен, рядом с пышущими жаром изразцовыми печами, перекрикиваясь со своими начальниками и соседями — коллегами «по цеху», при этом шумно закапываясь в своих бумагах.

Вызванное этой картиной недоумение продлилось в моей голове ровно до того момента, пока я не вспомнил, что ещё вчера приказал своему секретариату размножить и загодя разложить на столе Совещательной палаты поправки в текст Закона «О коммерческих чинах и классах». Именно они и вызвали столь бурную реакцию Правительства. Ведь согласно внесённым изменениям «думное боярство» отныне автоматически присваивается купцам и промышленникам, имеющим расчётные и сберегательные счета в банке, при условии, что они выплачивают налогами в государственную казну не менее 100 рублей в год. Те, кто отчисляют совокупно всеми своими налогами и пошлинами от 10 до 50 рублей — записываются в «купцы», «промышленники», «землевладельцы». Менее 10 рублей — в торговых мещан, ремесленников и крестьян. С принятие этого закона боярство фактически теряет весь свой родовой аристократизм, становясь при определённом материальном уровне доступным для любого налогоплательщика.

Отсюда и возникло столь бурное проявление чувств среди собравшихся. Потому как очевидно, что эти нормы Закона будут непременно размывать и ослаблять боярство. А мне только это и надо! Не хочу давать этой прослойке возможность в будущем консолидироваться и окостенеть. Этим законом была окончательно и полностью сформирована новая, аналогичная Петровской, но куда более прогрессивная «Табель о рангах». С правовым положением «ратных» и «служилых» бояр разобрались ещё раньше, новый закон их никак не касался.

Чтобы не поднимать «бучу», на лиц уже состоящих в боярском сословии эти правила пока не распространялись, своя особая специфика также сохранялась для аборигенов Балтийской области.

Кроме того, на этом совещании особый интерес у меня вызвал доклад Дмитра Лазаревича Ходыкина, возглавляющего Управление Внутренних дел, относительно первых результатов колонизации севера Гродненской области — к ней были прирезаны литовские территории, захваченные ещё в прошлом году, а также о начавшемся заселении русскими поселенцами новой Балтийской области. Что касается Балтийской области, то русских там кроме военных гарнизонов практически и не было, в отличие от северных уездов Гродненской области — здесь новые колонисты уже опередили по численности оставшееся там немногочисленное коренное население.

По этой же теме высказался и глава Политуправления Зор, ведь это именно его люди в городах и сёлах вели активную агитационную кампанию, сманивая народ в новые земли, расписывая все прелести тамошней жизни, при этом акцентируя внимание в первую очередь на временное отсутствие налогов и иных тягот.

В приграничных городах, на месте бывших перевалочных пунктов, формировались караваны поселенцев во главе с демобилизованной «посохой». Всем мужчинам этих переселенческих партий выдавался запас продовольствия, инструменты, холодное оружие и другое снаряжение, сельхозинвентарь, семена и скот для будущих крестьянских поселений.

Выслушав все многочисленные доклады, во второй половине дня отправился на завод. Там меня порадовал тот факт, что техника теперь вполне успешно прогрессировала даже в моё отсутствие.

В начале весны машинный парк «СМЗ» пополнился первой полноценно работающей машиной двойного действия. Благодаря золотнику пар подавался то с одной стороны поршня, то с другой, а предохранительный клапан (центробежный регулятор), при помощи специальной дроссельной заслонки в паропроводящей трубе регулировал поступление пара в машину. Для преобразования качательного движения во вращательное (иначе станки к паровой машине проблематично подключить и заставить работать) на смену кривошипно — балансирного привода, применяемого в «воздушных двигателях», был использован куда более прогрессивный шатунно — кривошипный механизм. Новая универсальная машина имела вполне приемлемую для нашей промышленности мощность в 15 л.с. Теперь в этой первой машине двойного действия осталось излечить все её «детские болезни», увеличить её мощность и начать оснащать паровиками в первую очередь речной транспорт. Промышленность пока подождёт, она и так неплохо себя чувствует на «воздушных двигателях».

Построенный всеобщими коллективными усилиями паровик с первых же дней стал объектом всеобщего «паломничества» заводских рабочих. Стук и свист, распространяемый этой машиной, почему — то притягивал к себе «синих воротничков» словно пчёл на мёд. Чуйку не обманешь, все и без моих слов понимали, что за этими машинами будущее.

Окончил все дела на заводе когда уже начало темнеть. Дневная охрана, прежде чем уступить свои посты ночной смене, скоро принялась зажигать уличные фонари. Вся территория завода через несколько минут озарилась мерцающим жёлтым светом, в качестве топлива использовался керосин. На крепостных башнях с прошедшей зимы были установлены примитивные прожекторы, главной технической новинкой в них было использование вогнутого зеркала. Поэтому теперь приблизиться незамеченным к крепостным стенам Ильинского детинца, окружающих всю заводскую территорию, не говоря уж о том, чтобы проникнуть внутрь дворца или завода, было практически невозможно. Любой приближающейся к этой охраняемой территории ночной гость попадал под освещение сразу нескольких направленных на него прожекторов, что не только пугало, но вдобавок и ослепляло ночного посетителя. Оттого неудивительно, что очень скоро после установки этих «ночных стражей», желающих бродить по ночам вблизи заводских стен резко поубавилось.

Со стороны охранных постов до моего слуха долетали весьма интересные разговоры.

— Петро, будь добр, прикати бочку с керосином.

— Да тут есчо его для двух ночей хватит! Нашёл простака!

— Гляди, а то весь керосин на складе разберут, тогда будем у потухшего фонаря стоять. А начкар за это есчо и оштрахует!

— Не боись! Видел я тут одного химика, так вот он и баял мне, что завтра они на склад новые бочки с керосином завезут. Сегодня при мне все порожние бочки заимали. Завтра днём я эти телеги с бочками по пути перехвачу, а то катить их до нашего поста сильно уж далече.

— Ладно, ступай отседова, пересменка ужо закончилась, а то обои по шеям за болтовню получим!

— Хорошо, только сильно на посту не храпи.

Тут дружеская перепалка внезапно смолкла при моём появлении, причём на весьма компрометирующей ноте. Оба охранника вытянулись и замерли.

— Вы кто — охрана или базарные бабы? Пост сдал, сказал, есть происшествия или нет, пост принял. Посторонние разговоры разрешены только во внеслужебное время. — Решил я вмешаться в эту милую беседу сослуживцев, излишняя расхлябанность ещё никого и никогда до добра не доводила, лучше уж переусердствовать в дисциплине. А то всё начинается с таких вот дружеских пикировок, а закончиться может ночными посиделками в пьяной кампании у костра вместе с бабами и песнями, знаем мы такое, проходили.

— Ты, — мой палец указал на одного из охранников, — беги и приведи ко мне срочно начкара!

— Номер поста? — спросил у оставшегося.

— Двенадцатый пост, государь!

— Продолжай нести службу!

— Так точно!

Недовольно хмыкнув, я влез в седло. Коня вели на поводу телохранители во время этой прогулки — обхода. Перед самыми воротами меня нагнал начкар в сопровождении посланного за ним охранника.

— Государь, по твоему приказанию, начальник караула СМЗ, второй ночной смены, Николай Трифонов прибыл! — отрапортовал он, пытаясь успокоить учащённое дыхание.

— Начкар, что у тебя за бардак на постах творится? — спросил я у него тихим таким, спокойным голосом. — Сегодня неуставные разговоры на постах ведут, а завтра могут начать при пересменке за встречу — проводы с поста хмельное выпивать, дальше можно уже будет и баб приводить, чтобы, значит, одному ночью скучно не было. Этого ты хочешь? — взревел я и подтянул начкара к себе за грудки.

— Никак нет, госу …

— Молчать! За пренебрежение в службе денежным штрафом в размере зарплаты за седмицу наказываю все посты твоей смены, кроме двенадцатого. Этих балаболов, я думаю сослуживцы сами с ними разберутся, как посчитают нужным. В следующий раз накажу, как и положено, по Уставу караульной службы, палки получат не только говоруны, но и ты вместе с ними! Ясно? — спросил я, отпуская раскрасневшегося от переживаний начкара.

— Так точно, государь!

— Надо будет вам всем устроить экзамен, испытания на знание Устава! А что, так и быть, через месяц всех вас оболтусов испытаем, чтобы служба мёдом не казалась. Знающих Устав и служащих без нареканий повысим в званиях, а неучей накажем как — либо, в совхозах при складах тоже охранники служат, вот туда всех ра…здяев и направим.

— А теперь слушай команду! Крууугом! Бегом марш!

Вначале оба охранника рванули и бежали плечом к плечу. Однако метров через двадцать рядовой слишком уж ускорился, а за ним подозрительно так, по пятам, бежал начкар, размахивая вытащенным из кобуры пистолем. Рядовому ещё более ускориться мешало висящее на плече ружьё, и начкар стремительно сокращал расстояние, наконец, ухватил проштрафившегося за шиворот. Далее они завернули за склад с готовой чугунной продукцией, он то и помешал мне узреть дальнейшее представление. А я с чувством выполненного долга поскакал во дворец. По моему глубокому убеждению, любые воинские формирования, время от времени, нуждаются в показательных порках, чтобы излишне не расхолаживались.

В столицу на галерах прибыли два новых полка — 32-й и 33-й Туровские — так начинался первый этап скрытой переброски и сосредоточения войск в Вологде. На северо-восток войска должны были начать отправляться под видом купеческих караванов. Уже к зиме на берегах реки Сухоны, по моим планам, должен быть расквартирован 5-й корпус, состоящий из трёх ратей или девяти полков под командованием Бронислава, сумевшего недавно взять этот отдалённый край Новгородской земли под контроль Смоленска. Сейчас же в Вологде стоял только 28-й Гродненский полк, так и оставленный там по завершении последней зимней кампании.

А вообще ситуация складывалась не очень радостная. Если успеем развернуть новые полки, активно сейчас создаваемые главным образом на базе Новгородской области, то к зиме моя армия будет насчитывать в общей сложности 66 полков, причём, что печально, половина из них — полки Припятьской, Волынской, Новгородской областей, три полка Смоленской области формируемых на основе бывшего Торопецкого княжества вообще не будут иметь боевого опыта, по крайней мере в рамках моей армии. К тому же Новгородские и Торопецкие полки будут изрядно разбавлены прибалтийскими народностями, из числа полонённых кнехтов, новгородских данников и «добровольцев» любезно предоставленных латышскими, финскими, эстонскими, литовскими и прусскими «новыми русскими» боярами.

А в 5-м корпусе Бронислава, ситуация в этом смысле вообще складывается аховая! Из девяти полков будет только один ветеранский — 28-й Гродненский, остальные полки, кроме 46-й Пересопницкий, 32-го и 33-го Туровских, будут из числа Новгородских, что подразумевает присутствие в них в огромных количествах балто- и финноязычных инородцев. Весь этот «неликвид» я сбагрил Брониславу, так как направление, в котором он должен действовать будет вспомогательным, второстепенным, но, при наступлении определённых обстоятельств, очень даже важным.

— Здравия желаю, государь! — вытянулся по стойке «смирно» комроты Предраг, приложив правую ладонь к виску.

— Здорово, ротный! — ответил я как можно мягче, сознательно убрав из голоса все командные и повелительные нотки.

Дело в том, что перед повышением в должности хотелось поговорить с этим человеком неофициально, так сказать, по — душам. Разведка уже собрала определённые сведения о биографии этого молодого командира, но мне хотелось составить о нём своё личное мнение. Так как знаком с витебчанином Предрагом я был во многом заочно и всё по тем же канцелярским отчётам и служебным запискам.

— Присаживайся на лавку рядом, Предраг и не тянись так, не на смотре. Будем с тобой разговаривать!

— Благодарствую, государь! — ротный неуверенно опустился на самый краешек скамьи.

— Со своими смоленскими командирами я хорошо знаком уже не первый год. Теперь хочется получше познакомиться с новым пополнением из новых смоленских земель. Поэтому давай начинать. Где ты вырос, кто твои родители, как прошло детство?

Предраг прочистил горло нервным покашливанием и начал излагать свою биографию.

— С родителями мы жили подле Витебска в небольшой общине, недалече от болот. Отец был обычным пахарем, рыбачил, охотился на зверя, мать тоже из простых людин. С детства во всём помогал отцу — и охотиться, и лес рубить, и пни корчевать под пашню, и сено косить на болотных кулигах.

— Земли не хватало?

— Лучшую общинную земли захватил наш боярин то ли сам, то ли с позволения витебского удельного князя, нам то было неведомо, — замялся Предраг.

— Ясно! Продолжай, тяжело приходилось?

— Да уж, не легко! Летом домой возвращались когда уж солнце пряталось за камышами растущими на наших зловонных болотах. А частенько вообще ночевали на сенокосе — не было никаких сил идти домой.

Тут Предраг замолчал, его лицо резко взгрустнуло. Я тактично молчал.

— Детство моё кончилось, как родители с младшим братом и двумя сёстрами угодили в холопство. Меня от сей участи спасло то, что мне тогда четырнадцать вёсен исполнилось, а потому стал считаться взрослым и за долги отца ответ уже не держал.

— Как же это случилось?

— Да как у всех бывает, вернее, ранее бывало, сейчас — то, благодаря тебе государь, храни тебя Господь Бог, — при этих словах Предраг привстал и перекрестился на висевшие в углу крест с иконой, — сейчас такого в Смоленской Руси нету.

— Ладно, Предраг, спасибо на добром слове, но продолжим …

— В то лето урожай побило градом, он почти весь сгинул. Чтобы с голоду не помереть отец взял в долг зерна у боярина, три года отдавал — резы набежало больше самого долга, но всё же отдал! А тут беда приключилась — отец на охоте поранился, опять пришлось в долг брать. И сызнова беда приключилась! Почти всё, что в долг брали, отобрали служилые люди витебского князя, нагрянувшие с соседского погоста за срочным, внеочередным податным сбором! Опять к барину пришлось идти в ноги кланяться, да новый займ просить, но тот … в общем, не дал! Осенью отдавать долг было нечем — и прощай воля! Всё семейство моё угодило в холопы к боярину. Остатки своих сбережений отец мне отдал и поселился я на выселках. Охотой, да рыбной ловлей промышлял до весны, шкурки обменивал на зерно, да выкорченное поле засеял рожью. Урожай на новом месте выдался богатый, дом отстроил, присмотрел себе невесту …

Предраг опять горестно вздохнул.

— Только женился — опять напасть, война со Смоленском приключилась, — Предраг бросил на меня украдкой взгляд, пытаясь понять мою реакцию, но я продолжал сохранять невозмутимый и даже дружелюбный вид. Но продолжать рассказ он не решался, пришлось мне прийти ему на помощь.

— Как в смоленских войсках оказался?

— Хитростью выманили! — робко улыбнулся ротный, продолжая с опаской на меня поглядывать.

— Предраг! Я тебе приказываю говорить правду, как на исповеди! Хватит тебе уже отмалчиваться, да ходить вокруг, да около!

— Слушаюсь, государь! — Предраг вскочил со скамьи, пришлось его усадить обратно и потребовать продолжение рассказа.

— То, что Витебск, а вслед Полоцк и другие города пали пред Смоленском нам было ведомо. Потому — то, когда после сбора урожая к нам в весь заявились смоленские ратники, то никто не удивился. Если бы они прямо сказали, что набирают воев на долгую, многолетнюю службу, то я, наверное, сбежал бы! А так, всех старшин нашей верви собрали и объявили им, что надо, дескать, земляной вал Витебска подправлять, да разрушенные городни подновить. А чтобы глав больших семейств не отвлекать, предложили привлечь для починки молодых бездетных мужчин, бобылей и юнотов.

— И ты в эту когорту попал …

— Да. В ту пору моя жена ещё на сносях была, а потому и меня привлекли к этим работам вместе с остальными. Вот так я, государь, поначалу сам того не ведая, в твоих войсках и оказался.

— А с женой твоей что сталось?

— Женатых новобранцев у нас в двенадцатом Витебском полку оказалось немногим больше сотни. Недалеко от учебки поставили специальный барак для жён пехотинцев, и раз в седмицу нам дозволялось своих супружниц навещать. А к весне там же поставили ткацкий цех и детский сад. Так жёны наши заделались ткачихами, детей стали в сад отдавать, а сами принялись работать, да получать зарплату. Ну, а уж как меня во взводные произвели, так я сразу отдельный дом получил, да и сам стал зарплату хорошую получать! В общем, недолго нам с женой победовать пришлось!

— Кстати говоря, ведь тебя сразу после полугодовой учебки во взводные произвели. Как же ты так быстро освоил грамоту и даже зачёты сдал по письму, чтению и счёту, а вскоре и знания уставной службы сдал на отлично?

— Мне, помниться, ещё годков десять было, когда один чернец, именем Зосим поселился недалеко от нашей веси в лесу, поставил там себе келью. Творил он там молитвы перед ликами святых, да читал книги. Зимой я и ещё несколько мальцов к нему бегали, приносили еду, да слушали его чтения и рассказы. Взялся он нам как — то буквицы показывать, объясняя, как они произносятся и пишутся — так я всю эту науку на лету схватывал и уже к концу зимы сам мог тексты читать, да и считать быстро научился. Весною этот святой человек заболел, да преставился, — ротный перекрестился на икону. — Поэтому и в учебке обучение письму и счёту у меня никаких сложностей не вызвало, а новые знания ещё и на старые дрожжи легли.

— Да! — стукнул я себя по лбу. — А с твоими родителями, братом и сёстрами что сталось? Ведь в прошлом году вышел закон, прямо запрещающий холопство православного человека, а до этого ещё один закон ограничил размер резы по ссудам для закупов. Освободились родичи?

— За эти законы, Владимир Изяславич, — Предраг встал и сотворил поясной поклон, — спасибо тебе, государь, от всего православного народа и храни тебя Господь Бог!

— Все мы православные русичи братья, а брат у брата в рабстве быть не может! — я согласно покивал головой, — это противно заветам Господа Бога нашего, указанных нам в Библии. Но хватит лирики! Что с твоими родичами?

— Ещё, государь, до этого твоего благословенного закона, в то время как я стал взводным, то сразу взял в полковой кассе взаимопомощи беспроцентную ссуду, и сполна расплатившись с тем боярином, освободил родителей, братьев и сестёр из холопства.

— Боярин не препятствовал?

— Нет, даже обрадовался моим деньгам! По — жадности он набрал себе излишку литовских полоняников и ломал свою голову, где их селить и чем кормить. Но то уж не моя печаль …

— Поспешил ты немножко с освобождением своих родичей, так бы они сами и забесплатно освободились.

— Не велика беда, государь! Ссуду ту я уже давно погасил и с тех пор, будучи на твоей службе, смог изрядно нажить добра.

Я помолчал немного, анализируя услышанное, увиденное и вообще оценивая свои ощущения от этого человека. В целом он мне понравился, внушал доверие как человек и профессионал. Его профессионализм подкреплялся словами его командиров и объективными данными аттестационной комиссии при ГВС. Приняв окончательное решение, я заговорил максимально серьёзным и торжественным тоном.

— А теперь Предраг Нежданович, прямо мне ответь, но сперва хорошенько подумай! Сможешь ли ты подготовить полк и потом им командовать?

Предраг стал похож на рыбку в аквариуме, беззвучно открывающую рот.

— Пока думаешь, слушай меня. Хочу тебе поручить на базе Бежичского уезда Новгородской области сформировать 56–й Бежичский полк. Возьмёшь из Гнёздово семьсот человек полонённых новгородских ижоров, ещё три сотни латгалов должны к тебе несколько позже прибыть. Вот на этой базе будешь полк создавать! Кстати, среди ижоров многие владеют русским языком, с латгалами сложнее, но плюс в том, что их собственный язык близок к славянскому. Твою бывшую роту разрешаю взять с собой, оставшиеся вакантные места десятников, взводных, ротных и комбатов будут заполнены военнослужащими других полков. После недавнего похода многих в званиях повысили, поэтому командным составом ты будешь обеспечен полностью. Полк должен быть подготовлен и боеготов к будущей зиме, то есть уже через 7–8 месяцев. Ну, что ответишь?

Предраг вскочил и вытянулся.

— Я готов и согласен государь!

Чаще всего, конечно, на поле боя рота действовала в составе батальона или полка, но в структурном, тактическом и организационном плане она была самостоятельной боевой единицей, копией уменьшенного в десять раз полка. К тому же, при переходах, штурмах крепостей или в условиях уличных боёв роты, зачастую, действовали самостоятельно, в отрыве от батальонного или полкового командования. Поэтому ротный, в большинстве случаев, перенастраивался на командование полком быстро, без особых напрягов и потуг. Подобная практика по изъятию из действующего полка роты и организации на её базе нового учебного полка у нас существовала с лета 1235 года. Все полки, кроме первых трёх смоленских, у нас выросли подобным образом — на основе костяка из штатной, обученной роты действующей армии. Поэтому Предраг должен справиться с новой для себя ролью. Практика показывала, что тяжелее всех придётся взводным и десятникам в одночасье повышенных до званий комбатов, ротных и взводных. По наработанной уже статистике, в одном случае из трёх аттестационной комиссии при ГВС, приходилось понижать их в званиях, как не прошедших проверку на знание Устава и применении этих знаний на практике. Но это было раньше, сейчас такой резкий карьерный взлёт происходил всё реже, так как подготовленных командных кадров становилось год от года всё больше.

— Хорошо, Предраг Нежданович, завтра получишь перед строем своей роты полковничьи нашивки, шевроны и удостоверение. Как приедешь в Бежичи и займёшься порученным тебе делом, то примерно через пару — тройку месяцев к тебе приедет аттестационная комиссия ГВС. Она будет проверять тебя и твоих командиров на знание соответствующих глав Устава и вообще проверять вашу профпригодность занимаемым должностям. И по результатам этой проверки твоё полковничье звание или подтвердят или понизят тебя до комбата или даже назад до ротного. Поэтому, сам не расслабляйся и своих людей держи в тонусе, настраивай на соответствующий лад! Надеюсь, ты не подведёшь меня и оправдаешь моё доверие!

— Будет исполнено, государь! Не подведу! Оправдаю!

— Свободен, полковник! Отправляйся в ГВУ, а вечером, после семи ко мне подойдёшь со штатным расписанием полка!

— Слушаюсь, государь! — Предраг отдал честь и, развернувшись, покинул комнату.

Что называется, в полку полковников прибыло! Предраг был так возбуждён произошедшим, что, казалось, наэлектризовал атмосферу. Воздух в помещении чуть ли не завибрировал от эмоциональной энергии переполняющей его через край.

Беседы подобного типа я проводил со всеми без исключения претендентами на звание полковника, естественно, уделяя особенное, повышенное внимание выходцам из провинции. Своих — то, командный состав смоленских полков, бывших дружинников отца я уже успел узнать со всех сторон довольно неплохо. А вот подноготные провинциалов приходилось раскрывать в том числе и такими вот беседами.

Как только новоиспечённый полковник покинул мой кабинет, то почти сразу раздался громкий бой башенных часов установленных на Торговой площади, этот звук гулко разносился по всему Смоленску. Из моего Заднепровского дворца часовая башня была плохо видна, но, и к некоторой доли сожаления, очень даже хорошо слышна. Впрочем, на то и был расчёт. К техногенным шумам самого различного генезиса, что вдоволь производил расположившийся рядом с теремом «СМЗ» мой слух уже давно притерпелся. Поэтому и к ежечасовому бою часов я привык очень быстро, замечая их лишь по делу, когда требовалось узнать точное время дня. Кроме меня подобную информацию получала и значительная часть сильно разросшегося Смоленска. Часы отключали от функции громкого оповещения только на ночь, с 22 вечера и до 6 утра.

Ночью в столице дозорные патрули УВД перекрывали улицы, вводя тем самым до утра комендантский час. Появляться обывателям на улице в ночное время суток строго не рекомендовалось, а если всё — таки горожанин по каким — то делам шёл ночью по городу, то обязан был нести впереди себя зажженный фонарь, в противном случае стража быстро скручивала прохожего и немедленно отправляла его для выяснения личности в УВД.

Вот и сейчас пробило 14 часов — я отсчитал два громких удара. В это время заканчивала работать первая, утренняя восьмичасовая заводская смена. Рабочие, о чём — то меж собой переговариваясь, мелкими группами выходили из проходной, тут же «разлетаясь» в разные стороны. Мастера, подмастерья, квалифицированные рабочие и большинство простых трудяг направлялось в заводские бараки, вернее в столовую при них. Сразу после обеда абсолютное большинство трудового люда устраивало себе послеобеденную «сиесту». А уже после краткого дневного сна, ближе к 16 часам, народ или принимался работать у себя по хозяйству или же «рассасывался» по городу. Кто — то спешил в торговые лавки, менее сознательные разбредались по харчевням, смачивая в них горло спиртным в компании таких же выпивох, но многие обходились и без алкоголя, предпочитая ему колбасы и копчёные окорока, если, конечно, позволял карман. К моему счастью были и такие субъекты, кто после работы занимался своим образованием — учась в многочисленных городских школах или в ПТУ. Некоторые уже выучившиеся и вовсе, занимались самообразованием — во множестве скапливаясь в читальных залах библиотеки.

В городской библиотеке уже успели образоваться своеобразные научные кружки по интересам. Обложившись книгами члены кружков о чём — то постоянно дискутировали, спорили, обсуждали прочитанное. Надо бы мне университетский городок выстроить, типа Оксфорда или Сорбонны, да всё руки не доходят. Там, студиозам и прочим увлекающимся наукой людям, было бы раздолье. Общественные библиотеки всё — таки не самые подходящие места для научных диспутов, прений, и уж тем более для серьёзных научных исследований. Решено! За городом надо будет начать выстраивать новое здание Университета со студенческим городком при нём, а затем перевести туда всю эту библиотечную околонаучную тусовку. Пускай лучше вместо своих говорилен в универе преподают, да заодно все желающие смогут заняться там прикладными исследованиями.

Кроме чисто утилитарных, просветительских целей, всемерное распространение образования должно было по моей задумке исподволь подрывать сложившееся средневековое общество, вместе с его узкими, зашоренными религиозными представлениями. Необходимо было, чтобы общественные, укоренившиеся в массовом сознании нормы застойного кастового общества подверглись бы не только сомнению, но и прямому порицанию. Знания должны были в первую очередь полагаться на свободномыслящий разум и практику, а уж потом на слепую веру. И этот процесс уже происходил, и он не ограничивался только становлением новой образовательной системы. Прежнюю заскорузлую мораль начали сменять внедряемые мной, в том числе и на законодательном уровне. Но одновременно красной нитью через всё новое законодательство проходила важнейшая, на мой взгляд, идея — идея служения каждого индивида в той или иной мере государству и обществу. Она обосновывалась в качестве непреложного условия их дальнейшего поступательного развития.

Сразу же после разгрома Тевтонского Ордена и сдачи всех его завоеваний русским схизматикам Герман фон Зальца — магистр ныне де факто не существующего Ордена, устремился в Вену, на встречу с Фридрихом II — императором Священной Римской империи германской нации.

При дворе императора он жаловался не только Фридриху, но и находящимся в столице многочисленным князьям, графам и епископам на Владимира Смоленского и русскую агрессию. Красочно повествовал своим слушателям о разгроме сил «Немецкого дома Святой Марии», гибели сотен братьев — крестоносцев, об убийстве русскими пленного магистра ордена Меча Фольквина.

Но ввязываться в войну с Русью Фридрих сейчас не мог, на севере Италии уже не первый год велась вялотекущая война империи с Ломбардской Лигой. Поэтому, заручившись поддержкой некоторых немецких князей, Герман фон Зальца отправился в Рим.

В папском дворце Герман застал своих союзников по несчастью — возмущённых русскими действиями посланцев от Датского и Шведского королей.

Фон Зальца быстро добился аудиенции у папы. Герману казалось, что при такой поддержке Крестовый поход на восток не минуем, и состоится уже в этом году. Но не тут — то было! К его немалому удивлению, дело Крестового похода на Русь застопорилось на самых верхах. Папа Римский Григорий IX отказался подписывать соответствующую буллу, мотивируя свои действия тем, что из Куманских степей на Запад надвигается кровожадная саранча в человеческом обличье — «тартары», покорившие полмира! Эти ненасытные отродья Тартара не пройдут мимо Руси и возможно сделают за христиан всю «грязную работу» — разбив русские рати, в крайнем случае — сильно их ослабив. А уж потом можно будет обрушиться всей объединённой силой христианского воинства на схизматиков, вернув не только утраченные орденские земли, но и приведя всю Русь в лоно истинной церкви Святого Петра.

Это была внешняя, отнюдь не главная сторона этого дела, по большей части отговорка. Григорий IX плёл интриги против Фридриха II, всячески поддерживая Лигу против империи. Папа понимал, что возглавить Крестовый поход на восток должен Фридрих, но император никуда не уйдёт, не подчинив предварительно себе все бунтующие североитальянские города Ломбардской Лиги. Можно, конечно, выпустить буллу в пользу Крестового похода, но кто её поддержит? Только пострадавшие от русичей шведы, датчане, поляки. Но этого будет совершенно недостаточно, чтобы сокрушить Смоленск. Требовалось привлечь к походу на восток как минимум Германскую империю. Поэтому, издав буллу, призывающую к все европейскому походу на Русь, на которую могут откликнуться разве, что только мелкие северо— и восточноевропейские шавки, Святой престол просто сам себя скомпрометирует и уронит в глазах влиятельных европейских монархов. Ведь априори ясно, что для германского императора североитальянские города во сто крат важнее и дороже утерянных орденцами деревянных балтийских крепостиц в диких, языческих землях.

Зато папа Римский, к немалому огорчению фон Зальца, с лёгкостью и быстротой, несомненно, достойных лучшего применения, издал другую буллу, распускавшую оба немецких Ордена. Закрепиться в Палестине, потом в венгерском Семиградье, и, наконец, в землях язычников Орден оказался не способен! Воевать с русскими схизматиками, как выразился Григорий IX — дело христианских государей и оно является совсем не подъёмным для военно — монашеских орденов, что всем и со всей наглядностью было продемонстрировано в ходе недавних событий.

Лишившемуся всего и вся, результатов всех своих трудов, Герману оставалось лишь молча скрипеть зубами, да проклинать в своих молитвах Святой Престол и лично понтифика. В успех задуманной папой комбинации Герман уже не верил. Да и откровенно говоря, какая лично ему, Герману фон Зальца, теперь будет выгода от задуманного в Риме? Никакой! В лучшем случае, ему достанутся лишь жалкие крохи былого величия. Ведь даже в случае успеха Крестового похода, русские земли будут поделены между Апостольским Престолом и европейскими монархами. А об распущенных папой Орденах, его бывших магистрах — никто и никогда не вспомнит!

Глава 13

Весна достигла своего пика, покрыв улицы Смоленска, его пригородов и монастырей, раскинувшихся на десятки километров в окружности зелёным ковром.

Над гладкой поверхностью Каспли кое — где ещё клубились обрывки утреннего тумана.

В грузовые дощаники, рабочие Касплянской верфи, завели лошадей ратьерской охранной сотни, а портовые грузчики быстро и профессионально загрузили в трюмы судов поклажу и станочное оборудование. Совмещая отдых на речных просторах с инспекционной поездкой, я намеривался посетить города расположенные по берегам Западной Двины, а потом и Новгородскую область.

В преддверии Большой войны необходимо было крепить свои тылы. После столицы и некоторых городов Смоленской области, именно Витебск и Полоцк, присоединённые к Смоленску раньше прочих территорий, быстро превращались в наиболее развитые в промышленной отношении города нового государства. Соответственно там, на местных предприятиях, росших, словно грибы после летнего дождя, размещались очень многие военные заказы. Бояро — купеческая прослойка Витебска и Полоцка, распробовавшая в собственных хозяйствах всю прелесть нового капиталистического уклада, стремительно богатела и обуржуазивалась. Современное промоборудование произведённое смоленской индустрией поступало в эти два нарождающихся промышленных центра с всё возрастающим из года в год, из месяца в месяц потоком, что не могло меня не радовать.

Флотилия отчалила от пристани, а ветер, с хлопающим шумом, оттопырил косой латинский парус с огромным государственным гербом Смоленска и вьющимся над ним флагом. Вместе со свитой я разместился на своей персональной государевой галере. Там у меня была устроена вполне комфортабельная каюта. Помещение изнутри обставлено мебелью, а стены оббиты красным бархатом. В такую замечательную погоду торчать внутри трюма было бы преступлением, я поднялся наверх. Мои сопровождающие уже расселись на открытой корме под балдахином, вскоре устроив пиршество, услаждая свои желудки алкоголем и яствами.

Во второй половине дня наш флот подхватило неспешное течение Западной Двины, куда Каспля вливала свои воды. Река лениво изгибала своё ровное и гладкое течение между плоских невысоких берегов. Они были заросши густыми лесами, верхушки которых рябью отражались в величественной водной глади. Так мы и путешествовали …

На подходе к Витебску стали всё чаще встречаться утлые лодчонки рыбаков. Кто — то известил городские власти, и весь Витебск при нашем приближении самозабвенно бил в колокола. Над крышами вились встревоженные шумом птичьи стаи.

Дощатые городские пристани, вбитые на сваях, далеко вдаются в реку, что позволяет нашему флоту сразу же начинать причаливать и выгружаться. Рядом с портом соседствуют плотбища с каркасами строящихся галер, дощаников и рыбацких лодок. Привычный пейзаж верфи — то тут, то там виднеются смолокурени, груды брёвен и досок под навесами, всевозможные склады, разбросанные бочки, тележные колёса и вытащенные на берег разборные старые суда идущие на слом.

Шёл уже третий год, как у нас была внедрена и успешно действовала система сборки галер и дощаников из предварительно изготовленных частей. Смоленские верфи превратились в огромный склад таких готовых деталей. Результатом внедрения системы сборки галер из заготовленных деталей стала стандартизация конструкции. Явление уникальное для доиндустриальной эпохи. Поэтому все наши галеры, независимо от города конечной сборки, будь то Смоленск, Витебск и прочие, были одного размера и похожи друг на друга во всех отношениях, словно братья — близнецы. Человек, перешедший с одной галеры на другую, едва ли заметит разницу. И вот сейчас у стапелей виднелись несколько новеньких, недавно спущенных на воду галер, внешне ничем не отличимых от уже причаливших смоленских систер — шипов.

Надолго сосредоточить своё внимание на судах не удалось, глаза невольно косились в сторону причалов и набережной, забитых под завязку голосящей людской толпой. По городу, словно пожар, разнёсся слух о прибытии государя, заставивший людей выйти на улицы и радостно приветствовать причаливающую к порту флотилию.

Со своих личных хором витебский уездный наместник притащил персидский ковёр и расстелил его на сходнях. Рядом с ним выстроились, нервно переминающие ноги, служащие городских управлений, а гарнизонные войска уже высвобождали от людей причалы и выстраивали в людской толпе широкий коридор для следования в город государева кортежа.

Под бурные возгласы народа я ступил на сходни, и уже на пристани был тут же облеплен местными чиновниками и командованием гарнизона. Последовали приветствия и доклады. Как только ратьеры охраны полностью выгрузились, мы тут же, под восторженный рёв толпы, последовали в город.

Витебский детинец, бывший некогда главной княжеской резиденцией, ныне был превращён в сугубо административное здание. Здесь базировались уездные управления, отделы и прочие службы. Купцы и бояре ломились в терем, спеша выразить мне свои верноподданнические настроения, а заодно получить и/или расширить госзаказ для собственного производственного или транспортно — торгового бизнеса. Но всех этих просителей, с их деловыми предложениями, я пока отфутболивал, необходимо было сначала разобраться с текущей обстановкой.

Весь день провёл в этом сосредоточии чиновничьего аппарата, разбираясь в отчётности, зарывшись по уши в бумаги и беспрерывно выслушивая в фоновом режиме доклады местных управленцев. Прежде всего, меня интересовала налоговая отчётность уезда и организация производств номенклатуры товаров военного назначения. Восемь часов я сверял данные приходно — расходных книг, книг складского учёта, сопоставляя со сведениями, поданными в столицу; выборочно направлял приехавших со мной проверяющих на отдельные военные производства и налогооблагаемые объекты. Требовалось срочно увеличить выпуск зимнего обмундирования, валенок, снегоступов. Во всех городах моего государства ремесленные мастерские переходили на круглосуточный режим работы, расширяя штаты и нанимая новых сотрудников. Деньги для этого в бюджете были, правда, мало кто знал, что драгметаллами в массе своей они не были обеспечены. То есть, если люди вздумают все сразу менять дензнаки на золотой или серебряный эквивалент, то банковско — финансовая система страны просто рухнет. Но желающих конвертировать бумажные деньги на серебро было мало, действовал крайне невыгодный обменный дисконт. Я сознательно шёл на этот риск, так как целенаправленно готовил армию к предстоящей зимней кампании. А там уж, как говорится, или пан или пропал.

Резкий рост бюджетных расходов, вследствие расширения территорий и скачкообразного увеличения численности армии, вынуждали меня практически полностью отказаться от серебрено — золотого обеспечения рубля. Это событие особо не афишировалось, просто соответствующий внутренний циркуляр был спущен в банковскую систему, всецело мне подконтрольную. Большинство населения данные мероприятия практически никак не затрагивали, разве, что купцам, особенно тем из них, что завязаны на внешние рынки, продолжали исправно менять смоленские дензнаки на серебро. Но с нашим проникновением на территорию Карелии и Финляндии, имеющих богатые залежи цветметаллов и прочих руд, потребности смоленской промышленности во внешнеторговых связях, а конкретнее в импорте меди, олова, свинца и железа вскоре упадут практически до нуля.

Эмиссия денег теперь практически не зависела от наличия или отсутствия драгметаллов, серьёзно ограничивающих рост денежной массы. Количество денег потребной экономике не должно сдерживаться размерами резервов серебра в банковских хранилищах. Да и сами наши латунные монеты являются неким аналогом драгметалла, поскольку такой сплав пока что нигде в мире не выплавляется.

Теперь, например, для строительства тех же крепостей в Прибалтике нужно будет ориентироваться на количество кирпича, извести, дерева, железа и рабочих рук, а не как раньше — на отсутствие или наличие в казне обеспеченных серебром денег для покупки всех этих товаров и услуг. Ведь напечатать банкнот можно столько, сколько потребно растущей экономике страны. Главное не вызвать всплеск инфляции, соблюдая в эмиссии денег разумную осторожность и строгую финансовую дисциплину. Наличие выстроенной пирамиды банков с госучастием, отсутствие в стране многочисленных частных банков позволили моим банкирам провести эту денежную реформу быстро, безболезненно, предельно эффективно и самое главное незаметно.

Исторические условия развития русских городов на протяжении всей известной мне истории никогда не были особенно благоприятными. Большинство из них располагались в глубине континента, будучи оторванными от морских берегов из — за соседства на западе с прибалтийскими народами и немецкими орденами, беспокойными степняками на юге и Булгарией на востоке. Особенно ярко эта изоляция начала проявляться с конца 15 века когда русские города оказались оторваны от мировых торговых путей, в одночасье переместившимися в моря и океаны. И в довершении всех бед на протяжении столетий города вместе со всей страной вели постоянную, изнурительную борьбу со Степью. Этот тренд я как мог, пытался сломать, развивая внутренние резервы общества, пытаясь вывести страну из экономически проигрышной стратегии торговли с внешним миром своими сырьевыми ресурсами.

Оставаться ночевать прямо в администрации, в срочно выделенных гостевых апартаментах как — то совсем меня не привлекало, хотелось сменить обстановку. В моём случае это было не сложно сделать. Любой боярин, купец и прочий вятший люд города почёл бы за честь принять у себя дома Российского государя.

Около семи вечера в сопровождении телохранителей наша кавалькада поскакала, дробно грохоча по мостовым, в городскую усадьбу боярина Пантелея Онуфрича — исполняющего обязанности главы уездного УВД. Многочисленные горожане, завидев нас, замолкали, низко кланялись и с любопытством вглядывались в спины удаляющихся конников. Тут же начинались толки и пересуды, обсуждали увиденное, вспоминали былое. Весь город знал, что с утра к ним заявился сам государь, а потому около детинца и прилегающим к нему улицам кучковалось народа — пруд пруди.

До хором Пантелея бодрой рысцой доехали минут за десять. При нашем приближении из ворот выскочили заранее предупреждённые слуги. Въехав во двор, огороженный высоким частоколом, я спустился с коня при помощи подскочивших к стремени телохранителей. С максимальным вежеством слуги приняли коней, а старший сын и наследник боярина, белокурый парень лет двадцати, с душевным трепетом исполнял роль радушного хозяина.

— Милости просим, государь, в наши хоромы! Наш дом — твой дом!

Замешкавшийся отец, только что слезший со своего коня, тут же подтвердил слова сына.

Двухэтажный деревянный терем боярина с двускатной крышей соседствовал с дворовой церковью, рядом расположились постройки для скота и амбары для продуктов питания. Со скотных дворов исходил специфический запах навоза, соломы и коровьего молока. Я к подобным «амбре» уже давно привык и практически не замечал.

Честно говоря, вся эта усадебная застройка наших городов, особенно высокие, фактически крепостные заборы отделяющие друг от друга городские домохозяйства мне уже порядком надоела. Но если со скотными дворами в усадьбах я пока ещё был вынужден мириться, дескать они пригодятся в случае осады города противником, то с заборами и прочей огнеопасной деревянной архитектурой уже не первый год велась «война на уничтожение» в столице путём принятия и претворения в жизнь соответствующего градостроительного и противопожарного законов. К репрессивным методам распространения глинобитно — каркасных и кирпичных домов и хозпостроек в масштабах всей своей страны я пока не прибегал, надеясь больше на то, что столичные модные поветрия рано или поздно достигнут провинции. Пример Полоцка в этом отношении был показательным. Переустройство городов на новый лад — совсем не дешёвое удовольствие. Лишний раз возмущать «закостенелые» провинциальные умы местных жителей директивным введением этих законов я не спешил, как говорится «живы будем — не помрём»! Ещё успеется в приказном порядке распространить нормы столичного градостроительства целиком на всё государство.

— Государь, может, баньку желаешь принять? — прервал мои размышления хозяин. — Она у меня уже истоплена…

— Если ты, Пантелей Онуфрич, не успел ещё стол накрыть, то можно и баню твою проведать.

— Что, ты, Владимир Изяславич! — замахал руками боярин. — Яства уже с обеда полдня готовят! Это я так спросил…

Боярин был осведомлён о моём «бзике» связанным с постоянными «омовениями» перед едой и ежедневным посещением бани. Тем не менее, мыться в чужих банях я особым желанием не горел, грибковые или ещё какие кожные заболевания при местном уровни медицины лучше не подхватывать. Тем более, как накануне выяснилось, я и свои банные шлёпанцы забыл взять. Можно, конечно, изготовить новые, но это займёт время.

— Так помоемся с мылом, прямо во дворе — распорядился я, и тут же боярские слуги из бани начали выносить бадьи с тёплой водой.

— Помнишь мои банные шлёпанцы, — тихо сказал телохранителю, льющего мне воду из бадейки, тот согласно кивнул головой. — Пойди в город к сапожникам и закажи там изготовить мне такие же.

— Слушаюсь, государь!

Закончив с водными процедурами, мы поднялись по наружной лестнице, укрытой расписной крышей, на второй ярус хором, где в горнице нас уже дожидался исходящий паром стол, а рядом с ним кучковались приглашённые боярином гости — друзья, соседи и родственники.

Первыми зашли в помещение мои телохранители и бесцеремонно «обшмонали» всех присутствующих. Гости боярина восприняли эту процедуру без возражений, с молчаливым пониманием происходящего. Телохранителям было от чего «зверствовать», уже не первый год как был принят и в закрытом режиме только для посвящённых действовал закон, согласно которому, в случае успешной попытки покушения на жизнь и здоровье государя, приведшей к летальному исходу, все телохранители государя в таком случае подлежали немедленному приданию смертной казни. Кстати говоря, как только я выбрал посетить именно Пантелея среди массы других предложений, два отделения телохранителей тут же отбыло в поместье вместе с посыльными боярина. Они же, помимо всего прочего, проконтролировали на кухне процесс приготовления пищи. С моей стороны это не было навязчивой идеей или манией преследования. На самом деле для меня существовала реальная опасность. Далеко не всем по нраву пришлось усиление и возвышение Смоленска. А, к слову говоря, Византия и Западно — Римские осколки распавшейся империи были весьма искушены в убийстве неугодных императоров, прочих правителей и влиятельных деятелей. Этих обстоятельств не стоило сбрасывать со счетов.

Сняв при помощи боярских слуг верхнюю одежду, я прошёл мимо застывшего собрания местных вельмож и бухнулся на лавку во главе стола. Жестом руки я приказал всем последовать моему примеру. Боярин Пантелей на правах хлебосольного хозяина с моего разрешения умостился по правую от меня руку, потеснив моих сопровождающих.

За длинным П — образным столом набилось так много народу, что яблоку было негде упасть. Все присутствующие на пиру с любопытством кидали на меня заинтересованные взгляды. Старались они это проделывать незаметно, но когда речь идёт о сотни человек и все тебя желают получше рассмотреть, то ты невольно и ежесекундно ловишь на себе десятки взглядов. В таких случаях, под перекрёстным вниманием окружающих, начинаешь чувствовать себя вроде как женихом на собственной свадьбе. Особенно меня напрягали оценивающие взгляды женщин и молодых незамужних боярских дочек. В Смоленске, если я не в гостях, а нахожусь у себя в апартаментах, такого пристального и всепроникающего внимание к своей персоне давно не испытываю. Как — никак, но в моём окружении все друг с другом не первый год знакомы. Здесь же полно абсолютно мне неизвестных людей и каждый норовит заглянуть в рот. А в рот было, что положить. Стол «трещал» под грудами различного жаренного, варенного, копчённого мяса, рыбы, грибов, пирогов и «тонул» во всевозможных напитках — квасы, кисели, пиво, вино, водка и другой мною неопределённой «бодяги». Но напитки я употреблял только свои, опасаясь травонуться местными сивухами. За моей спиной неотлучно присутствовали несколько слуг, которые, на вроде сомилье, наполняли мои бокалы из заранее припасённых напитков в бочонках.

Поужинавши, стараясь не обжираться, я поудобнее откинулся на спинку кресла и стал рассматривать участников застолья. Их внимание сейчас было рассеяно выпитым алкоголем и появившимися скоморохами с гуслярами, на меня уже не так пристально обращали внимание. Мой взгляд постоянно останавливался, цепляясь за прекрасный лик девушки. Она тоже одаривала меня своим вниманием и просто чарующим взглядом. Эта была брюнетка с вполне себе европейскими чертами лица и смугловатой кожей. На Руси такой фенотип довольно редок — красок для волос здесь нету, да и моды на загар тоже.

Я на ухо спросил у хозяина «вечеринки» о сём прекрасным, неземном творении.

— Девица сия незамужняя, 16–ти лет, из боярской семьи Андрона Ладимирича. Зовут ея Анастасия.

— А какого роду — племени этот боярин?

— По отцу словенского корня, но мать его гречанка из поповской семьи. Греки сии царьградские. Прибыли и осели на Руси после захвата Константинополя латынцами три десятка годов тому назад.

— Вот, что сделаем, Онуфрич! — наконец решился я. — Вы продолжайте гулеванить, а я подышу свежим воздухом у тебя на гульбище. И приведи туда, только тихо и без особой огласки эту самую Анастасию.

— Всё равно все, всё, об ентом узнают, государь, как не скрывай!

— Плевать, но всё — таки постарайся всё проделать по — тихому.

— Попробую сполнить, Владимир Изяславич.

Гусляры «лабали» своими инструментами что — то залихватски весёлое. Скоморохи прыгали как обезьяны и ходили на руках. Многие из гостей мероприятия уже повылезали из — за столов и пытались подражать средневековым клоунам. Другие, разбившись на группы по интересам о чём — то с жаром галдели. Кто — то общался сидя за столом, а кто — то притулился около стен. В общем, веселились все знатно. Моё исчезновение из горницы прошло почти незамеченным.

На балконе оказалось ветрено. Солнце уже зашло, но небосвод всё ещё оставался светел. Больную часть неба вместе с луной перекрывали плотные облака. Из травы трещали кузнечики, где — то вдали лаяли собаки.

За моей спиной скрипнула приоткрывшаяся дверь. Она вошла вместе с усилившимся гулом от гуслей, свирелей и дудок, внутри хором народ продолжал «зажигать».

— Здравствуй государь. Ты меня звал? — выглядела Настя вблизи ещё более неотразимо. Меня к ней потянуло словно мощным магнитом.

— Здравствуй Анастасия! Ты слышала о любви с первого взгляда?

— Нет… не очень понимаю, о чём ты говоришь…

— Любовь это такая заразная болезнь…

— Государь, ты что — то заговариваешься, — она с искренним удивлением и недоумением уставилась на меня.

— А что это ещё такое, как не болезнь. Сама посуди, как я тебя увидел, то у меня сразу поднялся жар, пропал аппетит, да что там… весь мир поблек и без тебя стал не мил.

— Вот ещё…, — Настя задумалась, переваривая полученную информацию. — Но ведь у тебя есть жена!

— Сердцу не прикажешь! — я принял безвольную позу и тоскливо пожал плечами.

— И что мне делать? — она, похоже, искренне захотела мне помочь.

— Прямо через гульбище можно пройти в мою опочивальню. Может близость с тобой меня сможет излечить…

— Но…, — она замялась, не зная как поступить. Я ей помог — взял за руки и впился в её уста сладким, проникновенным французским поцелуем. Прижав её к стене, мы целовались несколько долгих минут, а мои руки изучали все её упругие округлости.

— Вот! Мне стало ещё хуже! Пойдём быстрее отсюда, спальня рядом.

Настя молча стояла со слегка ошалевшим видом. Не в силах больше сдерживаться, я подхватил её на руки и чуть ли не побежал в свои покои.

Ночью нам было не до сна …

Утром я составил определённый план действий и поделился с ним с девушкой. Она его с некоторой долей внутреннего страха и напряжения, но всё же одобрила. В сопровождении звена телохранителей я её отправил к родителям. Ободрил перед расставанием тёплыми словами поддержки и настроив её по мере сил на оптимистичный лад.

Позавтракав в компании хозяина хором, я направился к себе в опочивальню, требовалось малость вздремнуть после бессонной ночи. Проснувшись через пару часов, подозвал к себе одного из телохранителей, дежуривших на гульбище.

— Невер, ответь мне, ты вроде бы холост?

— Так точно, государь!

— Невеста у тебя есть, родичи с кем — либо сговаривались?

— Так…, — телохранитель неопределённо пожал плечами, — присматриваемся…

— Хочешь стать десятником?

— Наверное, хочу, как — то об этом не думал? А причём здесь этот разговор?

— Сейчас поймёшь! Подумай вот над чем. Десятник Абаш ещё в Пруссии сломал ногу, поэтому я его отправляю на пенсию, на его место нужен новый командир. Говорю тебе прямо, чтобы не было непоняток — если ты женишься на Анастасии и увезёшь её с собой в Смоленск, то станешь десятником. Понимаешь, не хотелось бы мне с ней надолго расставаться. А себе можешь завести сколько угодно наложниц, я даже тебе подкину под это дело сотню рублей. Сейчас не отвечай, подумай час — другой. Не согласишься ты на такое предложение, то без проблем, предложу кому — либо другому. Я тебе ни в коем разе не приказываю. Тут дело, сам понимаешь, такое, сугубо добровольное.

Фиктивный брак Анастасии с одним из моих телохранителей подходил просто идеально. Мои телохранители, когда не были в походах, вместе со своими семьями жили прямо на территории терема и теремного подворья. Отслужившие в госохране десять лет они наделялись большим вотчинным наделом и далее могли или продолжить у меня службу, или уйти на почётную «пенсию», пустив, так сказать, «корни в землю».

— Тут и думать нечего, — после «зависания» на несколько секунд, сопровождающимся напряжённой мозговой работой, наконец, решившись, ответил Невер. — За ради тебя государь, согласен на всё!

— Отлично! Но ты надеюсь, понимаешь, что к своей жене даже пальцем, не говоря уж, о чём другом, прикоснуться не сможешь?

— Будь спокоен государь! И сам к ней не полезу и за ней по мере возможности прослежу!

Вечером я встретился наедине с Настей, затем приватно переговорил с её родителями, разъясняя им свой план. Особых возражений моя авантюра со стороны родителей невесты не встретила. Мало того, её отец Андрон получил в подарок большой вотчинный надел прекрасной пахотной земли рядом с городом. На следующий день Невер и Анастасия сыграли скромную свадьбу и тем же вечером счастливые молодожёны отправились в дальнюю путь-дорогу. Правда путешествовали они по большей части порознь, да и ночевали не вместе. А так, если бы не эти странности, ну просто образцовая семья получилась.

В конце мая отправился с инспекционной поездкой в Полоцкую область. Ещё с реки, вдыхая сырой воздух и невольно слушая давно приевшейся и почти не воспринимаемый на слух скрип уключин, шум вёсел и пыхтения гребцов, я вглядывался в даль, внимательно рассматривал проплывающие мимо берега.

За два года Полоцк заметно разросся. Городская застройка выплеснулась за пределы окольного города, повсюду виднелись новые деревянные строения и усадьбы с частоколами, а речные воды оказались запружены рыболовецкими челнами и большими торгово — транспортными купеческими ладьями. При виде наших военных галер они послушно, без какого — либо страха и паники, уступали стремнину, прижимаясь к берегам. Корабли смоленской гребной флотилии, превратились для полочан во вполне привычный антураж, ведь они уже не первый год активно бороздили воды Западной Двины и её притоков.

Вскоре из — за деревьев вынырнули укрепления Полоцка, с проглядывающими оттуда многочисленными башнями боярских теремов, хором и куполами церквей.

При въезде в Полоцк я был поражён царящему здесь оживлению. О нашем приезде горожане оказались, каким — то образом извещены заранее, а потому успели подготовиться и устроить поистине царскую встречу.

Улицы были запружены толпами голосящего народа, от которого слышались нескончаемые здравницы в мою скромную честь. Центральная улица, по которой мы передвигались, была увешана огромными до без размерности жёлтыми полотнами с чёрными крестами, что, по всей видимости, символизировало наш флаг. Эти странные полотна свешивались прямо из верхних окон, чердаков и крыш многоэтажных домов, буквально по всей длине улицы.

У церквей стояли монахи с иконами и приветствовали нас дымом ладана и малопонятными песнопениями. При всём при этом звонари били во все колокола, усиливая и без того оглушительную какофонию. На улице царил всеобщий праздник, а губернатор Глеб Идарович, наверное, от переполняемого счастья, всё норовил бухнуться мне в ноги. После того, как я отказался участвовать в праздничном застолье, и повелел немедля заняться государственными делами, со всеми полагающими отчётами, то чиновники всех мастей со слезами и стенаниями, начали валяться у меня под ногами. Плюнул на сегодняшний бесполезно прошедший день и приступил к навязываемому мне чревоугодию.

Пережёвывая вкуснейшую пищу, обдумывал, какую мне всё — таки стоит избрать линию поведения, чтобы избегать этих чрезмерных верноподданнических соплей и возлияний. На будущие надумал посылать в намеченный для инспекции город отделение ратьеров — телохранителей, с тем, чтобы они губернаторам и прочим градоначальникам доходчиво объясняли, что государя надо встречать не только пирогами, но ещё и бумажными отчётами о проделанной работе. На том и порешил, заваливаясь спать в утопающей мякоти перины.

Весь следующий день я посещал с визитами редкие государственные и весьма многочисленные частные боярско — купеческие производства из числа самых крупных и значимых как для города, так и для страны в целом. Такая избирательность возникла по той причине, что для того, чтобы вдумчиво обойти все городские производства потребовалась бы минимум неделя, потому как ныне каждая боярская усадьба производила тот или иной продукт с использованием как смоленских станков, так и ремесленного оборудования собственной выделки.

Местные бояре, наконец, поняли всю выгоду моих предложений и начали по примеру своих смоленских коллег застраивать свои вотчины мануфактурами, лесопилками и мастерскими. Основная масса боярских усадеб специализировались в мелкооптовом производстве тканей, кирпичей, черепицы и досок. Полоцк активно перестраивался, сбрасывая с себя свои деревянные одёжки. Полоцкий губернатор ещё год назад просил разрешения ввести на территории города градостроительный и противопожарный законы, действующие в Смоленске. Причём законы эти продавили сами местные бояре, так как успели обзавестись необходимым для этого оборудованием и персоналом. Так, три десятка ныне действующий в Полоцке кирпичных заводов производили 15 млн. штук кирпича в год. Но были и настоящие «промышленные гиганты» — прежде всего это касалось верфей, а также запущенной в этом году доменной и передельных печей в хозяйстве одного полоцкого «продвинутого» купца.

Самое интересное, что эта металлургическая база в Полоцке возникла без моего ведома, что свидетельствовало о начавшейся утечки технологий из Смоленска. Подсмотреть, а потом построить печи с футеровкой из огнеупора много ума не надо, а вот как заводчик со своими подручными сумели разобраться с их внутренним устройством, с системой продувки металла воздухом, с добавками флюсов было для меня загадкой. Поначалу думали, что эту информацию ему кто — то «слил» из смоленских металлургов, устраивать допросы или пытать всех подряд я категорически запретил, а установить причастных по косвенным данным пока не получалось. Полоцкий же заводчик клялся и божился, что додумался до всего этого простой смоленский кузнец и литейщик Окул, имевший возможность со стороны наблюдать сначала за строительством, а потом и за работой смоленских печей. Кузнеца, конечно, компетентные органы расспросили, версию своего начальника он полностью подтвердил. Дескать, брал в свою литейню и кузню заказы от СМЗ, подмечая все мелочи при посещении стройки, а потом и завода. Металлургический процесс получения чугуна и железа — бывший смоленский кузнец знал от и до, впрочем, обратное было бы странно, учитывая его здешнюю работу главным инженером — металлургом. Главный вопрос заключался в том — рассказали ли ему обо всём этом или он действительно до всего досмотрелся, и додумался сам? На этом фоне радовало, что секрет производства тигельной стали пока ещё не разошёлся гулять по Белу Свету.

Каких — либо санкций в отношении полоцкого металлурга и этого любознательного смоленского кузнеца я даже и не думал предпринимать — это не только бесполезно, но и вредно, а ну как полоцкий заводчик спужается, да сбежит за границу? Ограничились мы с ними стандартными подписками о неразглашении, о запрете допуска на объект иностранцев. Конечно, я немного расстроился из — за того, что секреты моей металлургии прямо на глазах становились «секретами Полишинеля».

Следующий день до самых сумерек я провёл в ремесленных кварталах города. Сам выспрашивал и слушал полоцких кузнецов, гончаров, кожевников, бондарей, сапожников и других ремесленников. Они, где откровенно, где лукавя, рассказывали мне о своих тревогах, невзгодах и заботах. Народ этот был не из хвастливых, всё больше норовил жаловаться на свои мнимые и реальные проблемы, но я — то прекрасно видел перед собой «зародышей» будущих буржуа, живущих вполне себе сытно и безбедно, всё больше пользующихся рабско — наёмным трудом покорённых прибалтов и всё активнее применяя в своих делах смоленские станки и прочее оборудование. Для острастки малость публично попенял полоцкого губернатора, что он, дескать, плохо заботится и мало уделяет времени ремесленникам и прочим производителям, которые являются одним из становых хребтов нашего государства, движущий его силой. Услышав мои слова, полоцкие бизнесмены мигом расправили плечи, выгнув грудь колесом, некоторые даже расплылись в радостных улыбках, не сумев удержать рвущиеся наружу чувства. Думаю, что теперь, заручившись прямой и недвусмысленной поддержкой государя, вскоре они вполне конкретно насядут на местного губернатора, своей деловой активностью выедая несчастному всю плешь. Ну, да и Бог с ним! Для меня главное, чтобы хорошо крутились шестерёнки народного хозяйства, качественно и количественно росла производственная база, поэтому и душой я не кривил, называя местных дельцов становым хребтом нашего Отечества.

Через несколько дней, более — менее разобравшись с городским хозяйством, я решил посетить один совхоз (от «совместное хозяйство») в десятке км. от областного центра. Погода стояла замечательная, на улице было солнечно и свежо.

В инспектируемом совхозе, получившим название Озерский, располагалось ближайшее на всю округу отделение Сельхозуправления. Мы ехали на лошадях вместе с двадцати двух летним руководителем Сельхозуправления Василием Овчинниковым. Был он из простонародья, как раз из первого «школьного» набора, которым начали четыре года назад преподавать мои дворяне. Особого умения и желания работать руками Василий никогда не выказывал, но голова у него «варила», читать, писать, считать выучился отменно, превзойдя большинство из своих «однокашников». В заводском ПТУ тоже отлично отучился, получив там кое — какие агрономические знания. Проявлялись в Овчинникове и необходимые для столь высокого поста лидерские устремления. Поэтому, по совокупности личных и приобретённых качеств, он в своё время и занял столь ответственную должность.

— Понимаешь, Василий, — пошатываясь в седле, я с ленцой в голосе говорил молодому начальнику, — жульничать совхозникам, из — за неминуемого в таком случае штрафа, будет себе в убыток. У нас есть три главных способа консервации: копчение, соление и в подполе ледник. Незаметно от окружающих коптить — вряд ли получится, хотя бы из — за того же запаха. Расход соли, вернее её продажа населению, находится под учётом, излишнее её потребление должно сразу обратить на себя внимание. А ответственный за совхозные амбары должен иметь право досматривать, в профилактических целях, жильё совхозников, в том числе и ледники.

— Им то далече и несть не надо, — возражал с горячностью Овчинников, — поблизости монастырские земли, всё одно они там купят дороже, чем в наших сельхозотделах. А ежели они всем совхозом сговорятся? — вдруг осенило Василия, от этой мысли его даже передёрнуло.

— Мы знаем, сколько в каждом совхозе скотины с птицею, — попытался я вразумить Васю, — если в одном совхозе 5 коров, и он сдаёт 30 литров молока в день, а в другом совхозе 5 коров, но сдаёт он в сельхозотдел только 20 литров… Ловишь мою мысль?

Лицо Василия осенило понимание.

— Да, государь! Понял! Мы можем учёты с каждого отдела забирать и сверять меж собою. Так мы быстро выявим всех воров и укрывателей! — грозно сдвинув брови, внезапно обретший решимость Овчинников.

— Вот! Сам всё понимаешь! — подзадорил я его, — тем более что как ты выразился «укрыватели и воры» штрафы будут платить за свои незаконные деяния твоему Управлению, а ты сам уж будешь их распределять по своему усмотрению. Не забывай за доносы вознаграждать.

В лице Василия читалась затаённая, полная торжества улыбка, предвкушающая удовольствие от обогащения.

— Но ты тоже гляди, не вздумай невинных людей разорять! — всё — таки надо вернуть Васю на Землю, уж больно вид у него прохиндейский сделался, когда речь зашла о штрафах.

— Да я … да у меня, Владимир Изяславич, и мысли …

— Вот и ладушки, — прервал я ещё не успевший разразиться словесный поток, — как говорится в народной мудрости «кто предупреждён — тот вооружён».

— Что — то я такой «народной мудрости» не слыхал, — проговорил, глядя на меня с подозрением Василий, — но больно хороша, надо запомнить!

— Слушай далее Василий, нам надо срочно увеличивать зерновой запас!

Овчинников, нахмурив лоб, уставился на меня с немым вопросом во взгляде.

— Юго — восточные княжества в следующем, а может уже в этом году, по — осени, будут разорены. Сюда начнёт прибывать народ, голодный народ. Поэтому наша задача будет обеспечить людей продовольствием и работой.

Овчинников удивился такому прогнозу развития событий, но, конечно, поверил мне на слово. Замявшись на пару секунд, он всё же спросил.

— Так, а зачем мы их, оборванцев этих, у себя принимать будем? Наиболее умелых мастеров отобрать, а остальных в плети пограничная стража наша выгонит, и делов-то!

— Никого мы выгонять не будем, каждого к делу какому приставим. Плюс к этому далеко ещё не всех литовцев переселили, а уже новые прибавились — латыши с финнами. Запомни одну простую истину. Люди — дороже денег. Если людей у тебя нет, то и денег не появится! Люди продукты создают, и их мы меняем на деньги. Как только мы переживём трудные времена, то каждый истраченный на людей латунник через несколько лет принесёт нам золотой, и не единовременно, а постоянно приносить будет, из года в год!

Овчинников аж присвистнул от такой постановки вопроса.

Разбитная дорожная колея вывела нас к местам заготовки сосновой смолы, расположенных в получасе ходьбы от совхоза. Выкопанная в глинистом грунте яма была наполовину наполнена сосновыми пнями и вершинами деревьев, а рядом дымились накрытые кусками дёрна кучи. Поблизости мужик с парой молодых девок выкорчёвывал сосновый пень, несколько детей топориками обрубали сосновые сучья, совсем вдалеке слышался перестук топоров. Увидав согнувшихся в три погибели девок, Овчинников прокомментировал:

— Здесь трудится половина деревни, тьфу ты, совхоза, у которой сейчас трудовая вахта, а вторая половина деревни сейчас, скорее всего, возится на своих полях и огородах, но это русские к земле тяготеют. Литовцы всё больше предпочитают рыбачить на озере, или в лесу на охоте пропадают. Пахотой и огородами в основном литовские бабы занимаются.

Это я знал, литовцев ныне на русских северо — западных землях обретается немало.

— А что именно там у них дымится? — задал я уточняющий вопрос.

— Здесь курят не только сосновую смолу, но и дёготь из берёзовой коры гонят, а также изготовляют золу из ивовой коры, — продемонстрировал свою осведомлённость Василий.

— А зола из ивовой коры на что идёт?

Василий ответил слегка удивлённым тоном.

— Вестимо на что, её используют для отделки кож. Скотинке — то в совхозах, благодаря государственным закупкам, сильно прибавилось.

Тем временем, мужик с девками нас заметили, и дружно согнулись в поклоне, в свою очередь их телодвижения заметили пацанята и последовали примеру старших.

Очень скоро нашему взору открылась деревня, притаившаяся у водной глади озера. Здешняя местность, на мой взгляд, казалась излишне заболоченной, во время дождя, чтобы сюда проехать надо, наверное, гати прокладывать. Но, тем не менее, здесь, Овчинников, почему — то решил расположить окружное, обслуживающее несколько ближайших совхозов, отделение «Сельхозуправления». Ничего говорить ему не стал, своя голова у него как — никак, имеется.

В ведении этого окружного сельхозотдела находились четыре житных амбара, расположенных на возвышенной площадке, по сравнению со всей этой низиной, в которых, по словам Овчинникова, хранилась ячневая, ржаная, овсяная крупы и толокно. Прямо под этими амбарами были устроены ледники, для хранения скоропортящихся мясомолочных продуктов. В сотне метров от амбаров виднелись пять деревянных зданий — совхозные скотные дворы, от которых слышалось мычание, и исходил терпкий аромат навоза.

Озерский совхоз с точки зрения производственно — складной инфраструктуры не был исключением. В каждом погосте, селе или деревне, где были организованы приёмно — сбытовые отделения Сельхозуправления, в обязательном порядке наличествовали не только скотные дворы, но и присутствовали от одного до нескольких амбаров с хлебом. А также, помимо продовольственных складов, практически в каждом окружном совхозе, были поставлены амбары для хранения кож, шерсти и домотканого полотна местного производства.

В Озерском совхозе до половины населения составляли переселённые сюда литовцы. Да и вообще Полоцкая область была порядком разбавлена балтийскими народностями. Примерно такая же национально — демографическая ситуация наблюдалась во всех моих областях, кроме недавно присоединённой Новгородской земли. Но и её я планировал постепенно начать заполнять, прежде всего, финнами и латышами, а славян начать переселять в Балтийскую область. Взрослые литовцы вышедшие из рабского состояния путём принятия православия на русском языке, в массе своей, изъяснялись всё ещё откровенно плохо. Непростую лингвистическую ситуацию исправляла молодёжь, учащаяся зимой в церковно — приходских и городских школах. Кроме того, выходцы из «медвежьих углов» вдобавок ещё и жили во время этой учёбы в школьных общежитиях. Балтийские дети и подростки учились в этих школах вместе со своими русскими сверстниками. В Озерске, кстати говоря, такая церковно — приходская школа, обслуживающая всю округу имелась, но сейчас, по причине окончания учебного года, перестала временно функционировать.

Здесь стоит остановиться более подробно. Все дети и подростки в возрасте от 7 до 14 лет проходили обязательное ежегодное пятимесячное школьное обучение, с 1 ноября по 1 апреля. Для лиц старшего возраста двери в школу тоже не были закрыты, но этим правом пользовались единицы, как правило, это были ремесленники, мелкие торговцы и заводские рабочие.

Русские с литовцами поначалу учились в раздельных классах, по причине того, что последних приходилось, прежде всего, подтягивать во владении русским языком. Обязательное обучение длилось три года. Первый год ученики обучались читать. Второй учебный год — писать. Третий год — счёт, сложение и вычитание, а также закрепление ранее полученных навыков по чтению и письму. Откровенных тупиц или дебоширов, не способных к обучению или не желающих это делать, в школах насильно никто не держал, их исключали ещё в первые месяцы. На этом, для основной массы учащихся, школьная программа и заканчивалась. Далее, для наиболее способных и изъявивших на то желание, начиналось профессиональное обучение в Смоленске.

Но эта система только — только начала работать и действовала она лишь в отдельных местностях, что были наперечёт. Чтобы распространить её на всю страну потребуется, наверное, не одно и не два десятилетия.

Вообще, Озерский совхоз можно было назвать образцово — показательным. В нём имелось 5 скотных построек, где размещалось огромное стадо — 53 коровы и быка, 27 овец и баранов, 12 лошадей, гуси и куры. Большинство взрослых животных были совхозными, а весь молодняк уже был в частной собственности. Должность управляющего сельхозотдела принадлежала тридцатилетнему старосте, который управлялся со всем этим совхозным хозяйством при помощи своего четырнадцатилетнего сына, учащегося в школе. Впрочем, насколько я понял, сынок по — осени собирался жениться и продолжит ли он учёбу — большой вопрос. Весь день без дела в конторке местный управляющий не сидел, он подрабатывал ещё «водителем» — возил продукцию местного и близлежащих совхозов в Полоцк. И другие управляющие сельхозотделов также совмещали функции учёта сдаваемой совхозниками продукции и общего контроля, с дополнительной трудовой деятельностью.

Жители совхоза, помимо работы в полях и уходом за скотиной, занимались кто чем, кто во что горазд. В одном из подворьев старик — литовец с совсем малыми внуками плёл канаты из берестовой коры. Эти канаты, как поведал мне Овчинников, закупались местным отделением Сельхозуправления, они были весьма прочны и хорошо свиты. А в зимнее время года, когда в полях и огородах совсем нечего было делать, люди переключались на различные подсобные занятия. Женщины изготовляли какое — то сукно из шерсти овец, кто — то плёл верёвки из прошлогодней конопли, плели из коры лапти, корзинки, короба.

Но прежде прядения и тканья, лён с коноплёй подвергались предварительной обработке. Сначала стебли замачивались в больших корытах или прямо в канавах в течение одной — двух недель. Эта операция производилась прямо в деревнях, по месту сбора. Главной целью этой замочки было размягчение клейкого вещества и отделение волокна от древесины стеблей. Далее волокно мялось, для этого из брусьев сколачивался ящик, на стене которого закреплялась планка, заканчивающаяся ножом. Нож ударял по пучку стеблей, лежавшего в ящике, разламывая древесину и способствуя тем самым, выделению из стебля волокон. Окончательно костра удалялась во время «трепания». «Чёска льна» велась на больших деревянных греблях, имевших несколько рядов железных зубьев, сквозь них чесальщица продёргивала несколько раз зажатый в руке пучок льна, с целью упорядочивания волокон и отделения от них очёсов и пакли. После чего лён можно было использовать в прядении и ткачестве. Конопля, служащая для производства пеньки, подвергалась точно таким же «процедурам», как и лён. Конопля, обладающая наркотическими эффектами, в России не произрастала, «весёлые» её сорта, насколько я знал, вроде бы как росли только в Индии. Заготовку сырья и её первичную обработку осуществляли в совхозах в основном дети и подростки.

Полотно, изготовленное из льняной пряжи, шло, главным образом, на производство одежды, а из пеньковой пряжи изготовлялись грубые холсты, парусные полотна, скручивались верёвки и канаты. Почти вся производимая полотняная продукция использовалась для внутренних нужд, а сукно, так и вообще приходилось постоянно ещё и закупать со стороны.

После того, как мы с Василием пообедали в доме старосты, я завалился спать в подвесном гамаке, удачно найдя две близко расположенные березины. Ночёвке в незнакомых домах я по возможности избегал, из — за опасности подхватить каких — либо кровососущих насекомых. От комаров меня отлично спасала москитная сетка, ну, во всяком случае, её местный аналог. В это время Овчинников вместе со старостой и управляющим собирали народ на общесовхозный сход, для общения на какие — то профессиональные агрономические темы.

Ещё в течение двух дней мы объезжали с Овчинниковым, в сопровождении неотлучных от меня телохранителей окрестные совхозы. Выслушивали от местных разное — жалобы, благодарности, «рационализаторские» предложения, ценные и не очень. Подобные ознакомительные поездки я решил совершать ежегодно, меняя только всякий раз инспектируемую область.

На третий день вернулись в Полоцк. Напоследок, в культурную повестку дня мною было включено посещение Полоцкого Спасо — Евфросиниевский женского монастыря основанного более ста лет назад. Его возникновение связано с именем святой преподобной Евфросинии. Первоначально на месте нынешнего монастыря находилось архиерейское поместье с храмом — усыпальницей Полоцких епископов и деревянным Спасским храмом. В 1125 году сюда вселилась преподобная Евфросиния Полоцкая и около 1128 года здесь зародилась монашеская обитель. В середине XII века на месте деревянной церкви преподобной был воздвигнут каменный храм во имя Всемилостивого Спаса. Также, по заказу святой в 1161 году был изготовлен Воздвизальный крест — крест — ковчег с множеством святынь: частицами Древа Креста Господня, камней Гроба Господня и Гроба Божией Матери, мощей первомученика архидиакона Стефана и великомученика и целителя Пантелеймона.

И сейчас в монастыре кипела стройка — вместо прежней деревянной воздвигалось новое кирпичное здание монашеской обители. Первый этаж был почти полностью выстроен. Перемещаясь по строительным лесам, рабочие укладывали кирпич, на верёвках поднимали носилки с камнем и известковым раствором в бочках.

Монастырю торжественно передали в дар новые ткацко — прядильные станки и пару «воздушных двигателей». Всё оборудование быстро собрали и настроили. Так образовались и вполне себе подходящее для монахинь занятие в свободное от молитв и служб время и дополнительный источник дохода для монастыря. Расщедрился я так потому, что в старых деревянных кельях с этого года стала размещаться школа для отроковиц. Вот я и поддержал ценным и высокодоходным оборудованием прогрессивную игуменью здешнего монастыря. Помимо оборудования монастырю были переданы школьные доски, мел, учебники и бумага с чернилами.

Посещение монастыря стало моим последним делом в Полоцке, в тот же день флотилия отбыла из города. Спустились вниз по Двине до городов Риги и Усть — Двинска (бывшего Дюнамюнде), сейчас активно заселяемых латышскими и русскими переселенцами. Порешав там некоторые организационные вопросы, суда повернули назад, начав обратный путь в Смоленск, но уже без длительных заходов и стоянок в городах. Я же, попрощавшись с большей частью сопровождающих, прихватив с собой свой конный охранный эскадрон, прямиком от Риги, проездом через Псков, направился в Новгород.

Глава 14

Наместник Торопецкого уезда Михаил Иванкович, происходящий из древнего рода смоленских бояр Ходневых, поднялся на свежесрубленные городницы плотно забитые камнем и землёй. Прошёлся мимо замерших у забралов и зорко всматривающихся вдаль земгальских воинов. 64–й Торопецкий полк размещённый загородом, в конфискованных и выкупленных казной дворах посада, наполовину состоял из местных уроженцев, а на вторую половину из прибывших сюда весной земгалов и куршей. Этот участок крепости, вместе с башней разрушенный смоленским войском минувшей зимой, был полностью восстановлен только седмицу назад.

Мирная жизнь вернулась в Торопец: люди немного попривыкли к новым порядкам, пашут землю, сеют, рождаются дети, в полях пасётся скот, торгуют, ругаются с соседями, в праздники поют песни и водят хороводы.

Со стены наместник смотрел, как на поле, превращённым в учебный плац, под звучные команды, пехотинцы сначала бегут, потом все разом останавливаются, затем принимаются вышагивать в ногу, под ритмичный барабанный бой. Рядом с ними на конях, во главе с самим полковником, скакала приписанная к полку сотня ратьеров, состоящая в основном из бывших боярских дружинников, поверстанных в государевы войска. Командир полка Юрий Ратьшич происходил, также как и сам Михаил, из настоящих, исконных смоленских бояр, в отличие от большинства других государевых скороспелых, так называемых «ратных бояр», вознесённых вверх иногда даже из бывших холопов. Михаил большинство начинаний молодого государя поддерживал, но умаление древних боярских родов, уравнивание их в правах с некоторыми вылезшими из грязи простолюдинами, хоть и принимал, но скрепя сердцем.

На этом мысли Михаила резко оборвались. Он заметил, что к полковнику подскакал какой — то ратьер на взмыленном коне, похоже из десятка конной разведки. На поле все разом засуетились, а учения были прерваны. Одного всадника полковник направил в город. «Похоже, что — то стряслось» про себя подумал наместник и тут же зычно прокричал своему человеку, стоявшему в тени крепостного вала:

— Бакул!

— Тута я, господин, — поднял голову вверх растрёпанный слуга. — Что прикажешь батюшка?

— Беги к воротам, узнай, что там случилось!

Бакул не медля ни секунды, бросился выполнять приказ своего боярина. Но слугу опередил пронёсшийся через ворота на коне ратьер, сразу завернувший к вновь выстроенному участку стены.

— Михал Иванкович, полковник велел тебя упредить! К городу идёт государь со своей сотней всадников. Поторапливайся, если хочешь его на стене встретить!

— Ах ты, господи, вот беда, — озабоченно бормотал боярин, бегом спускаясь вниз, а потом заорал на запыхавшегося от бега слугу. — Бакул, где тебя только леший носит! Тащи живо, прям сюда лепший мой кафтан, может, поспею на себя накинуть! И всех там предупреди, что государь в наш град едет, пусть срочно готовятся к пиру!

— Где звонарь? — наместник разъярённо накинулся на дежурившего у входа в башню постового, — почему в колокола не бьют?

— Атвайнойиет, эс нэрунааю криевиски …

— Тьфу, ты, чёрт поганый!

Но тут до земгала, похоже, дошло, о чём его спрашивали.

— Звану званитяс? Звонар?

— Да — да, звонарь!

— Тагад атвалинаюму, — и скрылся в башне.

Вскоре он вновь появился, кивнул на бегу боярину, и словно ветер, понёсся к колокольне. И в то время когда боярин облачался в принесённый слугой кафтан, уже весь город бил в колокола, а встревоженные горожане повысыпали из своих домов, интересуясь друг у друга, в чём дело.

У въездных ворот начал скапливаться народ, наместник встал впереди толпы, выпятив живот, важно приосанившись. По правую руку и чуть поодаль от него застыл полковник Юрий, а сзади, через толпу, сыпя направо и налево проклятиями, пробивался поп Елисей вместе со своими клирошанами.

— Едут! Едут! — заволновалась и заголосила толпа.

Со стороны быстро приближающейся конной колонны громко заревели трубы. Десяток конников скакавших впереди ускорились, перейдя в галоп, и полетели прямо к воротам. Приблизившись вплотную к толпе встречающих, они стали притормаживать коней. А затем, неожиданно для всех, взяли наизготовку луки, наложили на тетиву стрелы, стали внимательно рассматривать мигом присмиревший народ, застывший в почтительном молчании.

Сразу за всадниками с развевающимися на ветру стягами, верхом на коне ехал сам государь в окружении своих телохранителей. Они остановились, не доезжая нескольких шагов до торопчан. Два ближайших к государю телохранителя спрыгнули с коней и, придерживая коня и стремя, помогли Владимиру спуститься наземь.

Поп Елисей, перекрестив государя иконой, тут же со своими присными громко затянул какое — то церковное песнопение.

Михаил вплотную подошёл к государю, низко поклонился.

— Милости просим, государь — батюшка, пожаловать в Торопец! Не побрезгуй Владимир Изяславич нашим гостеприимством и хлебом — солью …

— И тебе здравствовать Михал Иванкович, спасибо за приглашение, но … я тебе пока откажу, хочу первым делом местный полк проведать! Где воевода?

— Здесь я, государь! — рядом с наместником застыл торопецкий полковник. — Вверенный мне 64–й Торопецкий полк, и я всегда в твоём полном распоряжении, Владимир Изяславич!

— Вольно, Юрий Ратьшич, не тянись! Пойдём, посмотрим твоё хозяйство.

— А к тебе, наместник, — взбираясь на коня, проговорил Владимир, — я пожалую ближе к вечеру, поэтому, готовь угощения на всех моих людей.

— Будет исполнено, государь! — боярин склонил голову.

Вечером, ещё засветло, государь вместе со своими ближниками и командирами Торопецкого полка собрались в хоромах у Михаила. Телохранители разбрелись по всему подворью, сидели в коридорах и светлицах, хватали руками принесённую им еду, жадно пережёвывали да кидали на пол обглоданные кости, при всём при этом скалили зубы и стреляли глазами в пробегающих мимо служанок. Всполошённая челядь боярина выкатывала из медуш бочонки, готовила на летних печах яства, и с пылу — жару слуги несли наполненные ендовы в гридницу, заставляя ими столы, где разместились многочисленные высокопоставленные гости наместника.

Для Михаила развернувшаяся за столом беседа была темнее леса, из всего услышанного только и понял он, что государь отчитывает Юрия за какие — то допущенные им в воинской подготовке упущения, да обсуждается скорая поставка в полк пушек вместе с обученными пушкарями. А в конце этого совещания, уже за полночь, долго говорили про зимнюю справу для пехотинцев, при этом долго и упорно подсчитывали сроки поставок тёплой одёжи и войлоковых палаток вместе с обозными лошадьми.

А на следующий день, рано поутру, Михаил Иванкович вместе с государём и всеми его людьми отбыл в город Жижец, входящий в состав Торопецкого уезда. В этом городе размещался ещё один уездный полк — 65–й Жижецкий.

На демографической базе Новгородской области, с активным привлечением прибалтов, сейчас вовсю шло развёртывание и подготовка целых шестнадцати полков. Ещё три полка готовились в бывшем Торопецком княжестве, ныне упразднённым и включённым в качестве уезда в состав Смоленской области. В юго — западном конце Смоленской Руси, на базе Припятьской и Волынской областей, уже были полностью сформированы и обучены ещё шестнадцать полков. В Припятьскую область и на Волынь из ГВУ была направлена комиссия во главе с советником кадрово — аттестационного отдела Страшко Фокичем. Сам же я, уже пол лета как, инспектировал развёртывание войск в Новгородской области и на севере Смоленской.

В Псковской области удалось посетить 60–й и 61–й Псковские полки, 62–й Изборский и 63–й Опочкенский. В Новгородской области лично проинспектировал три полка областного центра — 32–й, 33–й, 34–й Новгородские и два уездных полка — 51–й Великолужский и 52–й Холмский. В остальные уездные городские полки (53–й Руский, 54–й Ладожский, 55–й Олонецкий, 56–й Бежичский, 57–й Вологодский, 58–й Невградский, 59–й Торжский) были направлены мои доверенные ревизоры из числа ветеранов.

А по пути в Смоленск, миновав с проверками Холм и Великие Луки, заехал в расположение 64–й Торопецкого, 65–й Жижецкого и 66–й Жабачевского учебных полков.

Что я хочу сказать по итогам всей этой своей инспекционной поездки? В целом график подготовки и снабжения войск выдерживался, качество подготовки тоже в основном соответствовало установленным стандартам. Пришлось наказать пару малость заваривавшихся интендантов, разжаловать и повысить в должности нескольких командиров. Серьёзный скандал приключился лишь в самом конце поездки, в Смоленской области, в расположении 65–го Жижецкого полка.

Город Жижец входил в состав Торопецкого уезда, был расположен в богатом Озёрном крае, стоял на северном берегу огромного озера. Городище было устроено на полуострове, вдающемся в Жижецкое озеро и соединенном с материком узким перешейком. В середине полуострова на овальном холме безо всяких искусственных земляных укреплений был устроен детинец площадью около 3000 кв. м. Остальную часть полуострова занимал большой посад.

В сопровождении главы Торопецкого уезда — Михаила Иванковича, Жижецкого наместника — Макара Евстратича, а также приехавших со мной служащих центрального аппарата ГВУ и при непосредственном участии Радослава Петрилича — полковника инспектируемой части Жижецкого учебного полка, мы шумной и пёстрой толпой выехали к казармам. Они располагались на самом берегу Жижицкого озера, по — соседству с местной судостроительной верфью, принадлежащей некоему господину Сновиду Станимиричу.

Полк, к моменту нашего прибытия, был выстроен по — батальонно на истоптанном пустыре.

— Здравия желаю, товарищи бойцы! — громко проревел я.

— Здрав — желм — судр! — невнятно отрапортовала солдатская масса.

— Государь, — ко мне на уши снова присел Жижецкий полковник, — справа, что стоит батальон, номер сто девяносто третий, набран в городе Лучин, в центре — сто девяносто четвёртый батальон из города Клин, слева — из Жижеца, сто девяносто пятый батальон.

— Ну что же …, — я задумался, оглядывая коробки бойцов, — стоят хорошо, укомплектованы пока не полностью, доспехи должны до начала ледостава привезти, а боевое оружие уже через месяц доставят.

— Осьмуша, — я оглянулся, обратившись к взятому с собой из Смоленска сигнальщику. — Погоняй — ка ты их по своей науке.

— Слушаюсь, государь! — он вскинул руку к виску и поскакал к своим местным коллегам.

— Сигнальщики! Выйти из строя! — Осьмуша прокричал на замершие перед ним батальоны.

Из коробок каре стали выползать какие — то понурые фигуры барабанщиков, трубачей и сигнальщиков флажковой сигнализации. Собрав всех их в круг он, чтобы не расслышали стоящие чуть поодаль пехотинцы, прошептал им номер команды артикула и затем громко скомандовал:

— Играй!

В ответ трубач задул в трубу, причём просто так, на дурку, без всякого понимания звуковой сигнализации команд. Барабанщики, словно дети, впервые дорвавшиеся до барабанов застучали по ним чёрте — что!

— Звуковые команды ещё не разучали, государь! — повинился, раскрасневшийся как рак, жижецкий полковник.

— Да у тебя даже сигнальщики Устав не знают! — я схватился за голову. — Что уж про остальных пехотинцев говорить! А ну — ка, — я обратился к стоящему рядом Радославу, — собери — ка всех командиров, начиная от взводных и выше, да проверь в присутствии моего десятника знание хотя бы основ воинского Устава и выполнение основных команд.

Полковник, понурив плечи, сопровождаемый десятником, пошёл выдёргивать из общего построения командный состав. Тем временем, матерясь, привезённый мною сигнальщик вырвал у кого — то барабан, и самозабвенно барабаня по нему, одновременно объяснял значение каждой команды и номер артикла. Затем то же самое, комментируя свои действия, он проделал с трубой и флагштоком. Его жижецкие коллеги смотрели на все эти манипуляции — как бараны на новые ворота, словно видели всю эту эквилибристику впервые в жизни.

— Голосовые команды жижецкие командиры понимают, — через некоторое время подскочил ко мне десятник телохранителей Орлик, — звуковые команды ими вообще не отрабатывались!

— Иди, верни комсостав в строй и покомандуй голосом этими батальонами!

— Слушаюсь!

— Батальоны!!! В атаку!!! Шагом марш!!! — громко объявил Орлик и все три колонны нестройной толпой, сбиваясь с шага, тронулись вперёд!

— Стой!!! Раз — два!!! Нале — во!!! — при этой команде людской завал возник сразу во всех трёх колоннах, а я чуть не взорвался от возмущения. Так косячить могли только бойцы самых первых дней службы.

— Арестовать! — рукой я указал на жижецкого полковника, которого мои охранники тут же повалили с лошади. — И этих двоих под замок! — моя рука обозначила уездного главу и местного градоначальника.

Уездный глава что — то было залепетал, но быстро отхватил в ухо и замолк.

— Допросить и выявить всех ответственных за срыв военной подготовки полка!

Последние мои слова уже персонально адресовались присутствующим в свите служащим центрального Управления Внутренних Дел.

Через два часа, в опустевших апартаментах наместника Жижецкого района, полковник УВД Аксен Сбынович докладывал мне о первых результатах следствия.

— Государь, тут дело вот в чём! Бойцы вместо военной подготовки занимались сколачиванием судов на местной Жижецкой верфи! Ежедневно ходили из казарм на соседнюю верфь прям как на работу. Владелец верфи — Власий Сомич, являющийся к тому же племянником главы Жижецкого района, получил большой господряд на строительство дощаников, закупил в Смоленске лесозаготовительное оборудование — целую пилораму, договорился с полковником о привлечении ратников для судостроительных работ. В итоге все довольны: верфевладелец набивает свою машну, полковник тоже не в обиде, а Жижецкий наместник шлёт в Смоленск победные реляции о резко возросшим производстве судов. Да и бойцы многие довольны — получили вместо бердышей и луков плотницкие топоры и занимаются привычным делом — сколачивают и конопатят суда!

Я слушал Аксена и что — то мне такое частно — государственное партнёрство совсем не нравилось. А потому решения принял жёсткие — наместник Торопецкого уезда, бывший во всей этой афере не при делах, отделался строгим выговором, наместника Жижецкого района снял с должности, на предприимчивого владельца верфи наложил крупный штраф. А жижецкому горе — полковнику зачитали выдвинутые против него обвинения и созванная коллегия в тот же день и час вынесла ему свой приговор, который привели в исполнение прямо на плацу — в присутствии его бывших подчинённых — полковника просто и без лишних затей повесили! Все полковые комбаты и ротные, из — за того, что не доложили о творящихся в полку безобразиях, были понижены на одну ступень в своих званиях. Назначил на Жижецкий полк командиром нового полковника из числа свитских, заодно повысив его в звании с комбата до полковника.

В этот раз прибыл назад в Смоленск тихо и спокойно, строго настрого запретив устраивать в городе какое — либо гуляния по случаю моего возвращения в столицу. Знойное августовское солнце немилосердно палило и прожаривало всё вокруг. Ратьеры проезжали через ворота надвратной башни с установленными внутри чугунными пушками. В городе было немноголюдно. Редкие, разморенные солнцем прохожие, неприкаянно бродили по улицам в поисках спасительной тени. Параскева тоже «сбежала» из города в купленное специально для неё загородное имение, где над зелёными холмами дули прохладные ветры, наполненные душистыми запахами созревших трав. Рядом с домом находилось озеро и протекала речка. Вечерами, когда солнце пряталось за лесом и по зелёным лугам стлались длинные тени, Параскева вместе со своими дворовыми служанками на озёрном берегу устраивала ежевечерние посиделки, на которых девушки говорили о всяком разном, играли, пели песни и весело водили хороводы вокруг костров.

В столице же, за время моего отсутствия ничего экстраординарного не случилось. Воспользовавшись временным отсутствием Параскевы, я тоже не скучал в Ильинском детинце — днём был на заводах, а ночью пропадал в объятиях Анастасии. Через несколько дней, узнавшая о моём возвращении в Смоленск, в город приехала Параскева, и мне пришлось срочно перебираться в Свирский детинец.

Княжна Параскева ходила по светлицам с заметно округлившимся животом, а за годовалым Ростиславом присматривала тридцатилетняя «мамка» Феоктиста. Она поддерживала княжича за ручку, а тот, придерживаясь за её парчовую юбку, аккуратно делал свои первые шажки. Параскева, перехватывая управление у мамки, ласково и весело зацеловывала сына. Мир и благодать царили в тереме.

Но счастье длилось недолго, через три дня я срочно выехал из города. А началось всё с того, что ко мне заявились начальник службы Внешней разведки (СВР) Невзор Обарнич вместе с главою Управления Иностранных дел (УИД), боярином Якуном Домажиричем. Вот они и сообщили мне важную новость. В Можайск, под личиной булгарских купцов, прибыло монгольское посольство! И сейчас Якун Домажирич ждал от меня ответа — как поступить с этими послами?

— Возьмите послов под охрану и препроводите их со всем вежеством до Вязьмы. Там я с ними встречусь, незачем им в столице появляться!

Здесь стоит отметить, что СВР регулярно, чуть ли не в еженедельном формате, докладывало о событиях, происходящих на юго — восточных границах Руси. Новости эти были, ожидаемо, безрадостны и день ото дня становились всё горше. События в целом развивались, как и в известной только мне истории.

Осенью прошлого года ордынцы обрушились на Волжскую Булгарию, прорвав оборонительные линии булгар на границе леса и степи. Завоеватели один за другим, разрушали Булгарские города, укреплённые, подобно русским, земляными валами и мощными дубовыми стенами. Столица страны — город Булгар был взят штурмом, полностью сожжён, а все его жители перебиты.

К весне 1237–го года, вся Волжская Булгария была завоёвана и страшно опустошена. В дымящихся развалинах лежали города Булгар, Кернек, Сувар и многие другие. Сельская местность от нашествия пострадала не меньше городов. Запустели огромные районы страны, а некогда многолюдные сёла и деревни превращены в пепелища.

По весне этого года начался ордынский поход в половецкие степи (Дешт — и — Кипчак). С Нижней Волги монголо — татары двинулись на запад, используя против своих подвижных противников — половцев и алан — тактику «облавы». Эта тактика, обычно применявшаяся при охоте за степными зверями, заключалась в том, что значительная территория степей окружалась кольцом монгольских отрядов, которые затем, двигаясь широким фронтом к центру, уничтожали всё живое, попавшее в «облаву».

В этот раз «облава» имела грандиозный масштаб. Левый её фланг, который шёл вдоль берега Каспийского моря и далее, по степям Северного Кавказа, к устью Дона, составляли отряды Гуюк — хана и Монкэ — хана. Правый фланг «облавы», двигающийся севернее, по половецким степям, составляли войска Менгу — хана. Позднее из Булгарии на помощь ханам, занятым войной с аланами и половцами, был прислан полководец Субедей.

Монголо — татары прошли «строями» широким фронтом прикаспийские степи, нанося сокрушительные удары по половцам и аланам мечущихся в беспрестанно образующихся всё новых и новых котлах — окружениях, немногим из кипчаков удалось прорваться за Дон. Это резня в половецких степях продолжалась и по сей день и вряд ли она утихнет до глубокой осени, когда начнётся запланированное монголами вторжение в русские земли.

Но не половцами едиными! Летом этого года монголы открыли второй фронт, напав на земли буртасов, мокши и мордвы, которые занимали обширную территорию на правобережье Средней Волги. Против этих народов воевали тумены самого Батыя и нескольких других ханов — Орды, Берке, Бури и Кулькана. Этим поволжским народам не было оставлено ни одного шанса нанести хоть какие — то серьёзные потери навалившимся на них монголам, силы противостоящих сторон были просто не сопоставимы.

Через несколько дней я отплыл на гребном корабле в Вязьму, чтобы пообщаться с незваными степными гостями. Был у меня в запасе одни план, в процессе переговоров была надежда, что удастся его реализовать. Я догадывался, благодаря знаниям истории, об истинных целях приезда монголов. И как вскоре выяснилось, мои ожидания подтвердились в полной мере.

Ордынских послов глава Вяземского уезда разместил на территории хорошо укреплённого Гостинного подворья. Эта крепостица была целиком выстроена из кирпича местного производства. Внутри неё размещались таможенная служба, товарные склады и гостиница для купцов. Крепостные стены были оснащены зубцами конструкции типа «ласточкин хвост», по углам стояли четыре стрелковые башни. Стену с башнями покрывала кровельная черепица. Одна из сторон подворья выходила к набережной реки, где были выстроены причалы, сейчас забитые под завязку лодиями. Также вокруг подворья стояло множество груженых телег, ждущие «растаможки». По соседству с подворьем была устроена рыночная площадь с торговыми рядами и слоняющимися между ними толпами беспрестанно гомонящего народа. Прибыл я в Вязьму без всяких фанфар, поэтому причалившая к пристани боевая галера не вызвала среди горожан повышенного ажиотажа.

В посольстве действительно был булгарский купец, выступающий по совместительству в качестве проводника и переводчика. Остальные же, судя по внешности и специфической одежде — цветастым халатам китайского производства, вполне походили на монголов.

Главный посол, помимо вычурного шёлкового халата, носил традиционную войлочную шапку своего народа, с высоко выгнутыми вверх полями.

Они привезли мне целый караван подарков — от шёлковых тканей и небольшого табуна, в дюжину голов среднеазиатских скакунов, до каких — то восточных благовоний и пряностей. Я, выдавливая из себя радость и расточая улыбки, вежливо благодарил послов за такие щедрые подношения.

— Столь богатые дары шлёт тебе, великий князь, покоритель Булгарии, мордвы и буртасов, джихангир монгольского войска, великий Бату — хан.

В этом месте посол говорил правду. Осенью 1236 г. Шейбани — хан, командующий северным крылом монгольских войск, обрушился на Булгарию. Весну 1237 г. Булгария встретила разрушенной и покоренной монголами. Столица ханства Булгар и другие города — Сувар, Биляр, Жукотин, Кернек — превратились в пепелища. В общей сложности, под властью монголов оказалось около 60–ти булгарских городов. Кроме того, покорены народы, обитающие в междуречье Оки и Волги — мордва, мокша, буртасы. Монголы вот — вот должны были вплотную выйти к русским границам.

— Что хочет от меня великий Бату — хан? — с заинтересованным видом спросил я.

— Сущий пустяк, великий князь! — монгол расплылся в улыбки, от чего его глаза превратились в еле видимые щёлочки. — Он хочет от тебя всего лишь мира и доброго соседства. Только и всего! Бату — хану известно, что твои враги — суздальские и рязанские князья помогали эмиру Булгарии воевать против монголов. Так позволь Бату — хану примерно наказать твоих и его недругов! Чтобы у суздальских князей и их рязанских выкормышей, отныне, отпало желание совать нос в дела великих соседних государств — улуса Джучи и Смоленской Руси!

— Бату — хан хочет включить эти русские земли в свой улус? Они должны будут повторить судьбу Булгарии? — я придал своему лицу самый, что ни на есть, мрачный вид. Понимая, что нельзя так просто соглашаться на предложенную Батыем «дружбу». Иначе эта лёгкость может вызвать у послов обоснованные подозрения в моей неискренности.

— Нет! Что ты! Как такое подумал! — посол замахал руками. — Ни великому хану всех монголов Угэдэю, ни Бату — хану вовсе не нужны русские леса. Монголам довольно будет и кипчакских степей! Но суздальцев с рязанцами Бату — хан должен наказать за их неосмотрительную помощь врагам монголов, иначе джихангир потеряет уважение у своих сородичей и воинов!

Дальше мы перешли в обеденный зал, уставленный богатыми яствами. Я стал интересоваться какую именно помощь, и каким образом оказали русские князья булгарам. Посол нёс какую — то ахинею о якобы суздальско — рязанских отрядах, замеченных в булгарском войске. Я делал вид, что верю словам посла. Так мы общались пару часов к ряду. Напоследок я дал добро туменам Бату — хана «немножко» пощипать строптивых суздальцев и рязанцев. А также попросил посла передать Бату — хану, чтобы он не трогал моего союзника Черниговского князя. Посол этому известию обрадовался, так как разборка с южно — русскими княжествами пока не стояла на повестки дня.

Батыев посланник должен был вынести из беседы со мной, что я, якобы в тайне намереваюсь воспользоваться плодами монгольского разгрома суздальско — рязанских князей, чтобы присоединить к себе эти обессилившие княжества. Своими оговорками и недосказанностями у посла в голове должна была сложиться именно такая картина. Ведь подобная мысль была вполне обоснована, посол заверял, что монголы, потрепав суздальско — рязанские дружины и получив разумный выкуп с городов, уйдут назад в степи. Включать в свой улус русские земли они вовсе не намериваются, что просто не может не соблазнить Смоленского князя обвести вокруг пальца доверчивых степняков. Окольными средствами убедившись, что вложил в головы монголов нужные мне мысли я, чтобы усилить свой образ, с превеликой радостью, так как на душе было тошно, напился как свинья, отрубившись прямо за столом. Зато проснулся я не только с головной болью, но и с ехидными мыслями, что скорее всего удастся направить действия монголов в нужное мне русло.

Через пару дней монголы, одаренные подарками смоленского производства, поспешно отплыли на восток. Пришла пора объясниться с доверенными людьми, присутствующими на посольском пиру.

— Пускай монголы тешут себя мыслью, что они меня просчитали, а значит и думают, что сумеют в нужный момент обойти на повороте перехитрившего самого себя Смоленского князя. На самом деле всё с точностью до наоборот. Они считают, что добились главного, что совместного отпора русских князей не будет, и они смогут без опаски, громить русские княжества одно за другим.

— Владимир Изяславич, — не утерпел, глава СВР, в момент, когда я переводил дыхание. — Так ты не хочешь предупредить великого князя Юрия и совместно с Михаилом Черниговским напасть на монголов?

— Не получится! Князь Юрий страшится меня, наверное, ничуть не менее чем монголов. Толку от совместного командования не будет вовсе, а под моё командование он свои суздальские рати не отдаст. А, как известно, у семи нянек — дитя без глаза. Если не будет единокомандования — то повторится Калка, но с многократно более худшими последствиями. Монголы при помощи китайских метательных орудий способны обрушивать городские стены и поджигать города. И если мы не вмешаемся — они смогут взять все крупные города. Зачем далеко ходить — пример Булгарии показателен во всех смыслах. То же самое произойдёт и с русскими землями!

— И что тогда делать? — кто — то из присутствующих тихо спросил.

— Я добился, чего хотел! Монголы не будут пытаться из Северо — Восточной Руси делать своего союзника, а заручившись с нашей стороны невмешательством — обязательно нападут на Рязань, Муром и Владимиро — Суздальскую Русь. А мы дождёмся нужного момента, когда их тумены глубоко увязнут в русской земле, и ударим по ним с тыла, отрезая от спасительных степей. Если выдержим неизбежную отдачу — то монголы в суздальских лесах потеряют всё своё стотысячное войско! Вот мой план! Но никому об этом ни полслова! Все, даже ваши подчинённые ратные воеводы не должны знать об этом секретном плане. Когда мы, по установлению снежного покрова, начнём стягивать к Можайску, Волоколамску и Вологде корпуса — все в войсках должны быть уверены, что это всего лишь предохранительная мера, на случай если монголы не туда завернут. Внезапность и неожиданность — не менее острое оружие, чем меч! Вы услышали моё слово?

Корпусные воеводы согласно закивали головами.

— А теперь забудьте об этом разговоре минимум до ноября месяца, даже про меж себя его не обсуждайте! Всем всё ясно!? — при последних словах я грозно прорычал.

— Так точно, государь! — воеводы повскакивали со своих мест, вытянувшись во фрунт.

— Свободны!

Все ушли, а меня мучила совесть, из — за того, что придётся отдать врагу Рязань, Коломну и ряд других городов на закланье. Но другого, более менее толкового выхода, я просто не видел. Ломать весь начавший вырисовываться план — значит ещё сильнее рисковать и в без того смертельно рисковой игре. Чтобы хоть как — то унять разыгравшийся не на шутку нервный напряг отправился рубиться с телохранителями на учебных мечах, а потом до ночи отпаривался в бане. Не очень мне это помогло. Лишь когда остервенело взялся за привычную работу — немного отпустило. Но ещё долго я оставался зол сам на себя и, особенно на монголов, вынудивших меня предать и заочно отдать на растерзание целое Рязанское княжество! Посвящённые в планы воеводы особенно не переживали по этому поводу, так как не очень осознавали масштабы и последствия, да и мыслили они несколько другими категориями. Но мне от этого было не легче, половина полков состояла из необстрелянных новобранцев, выводить их для боя в рязанские лесостепи, прекрасно подходящие для конных манёвров — было бы крайне неосмотрительно и запредельно рискованно. Я попал в этакий шахматный «цунг цванг» — нельзя делать ни одного хода, всерьёз ломающего игру, иначе будет только хуже. Подобными размышлениями в правильности выбранной стратегии я сам себя и пытался убедить, поскрипывая при этом зубами.

Чтобы дополнительно залегендировать свой союз с монголами сел писать письмо Михаилу Всеволодовичу. Ещё раньше Черниговский князь неоднократно слал мне послания, предупреждающие о монголах и нависшей над Русью опасностью. На что я лишь отмахивался, отписываясь тем, что как мантру повторял всякий раз одни и те же слова, дескать, монголов интересуют лишь степи, которые вовсе безинтересны мне. Во — вторых, я писал о том, что мои воины не обучены ведению степной войны. Ну, и в — третьих, мне безразлично кто хозяйничает в Диком Поле половцы ли, монголы ли, или ещё кто другой. Михаил Всеволодович после таких моих посланий и вовсе махнул на меня рукой, отчаявшись хоть в чём — то меня переубедить.

А в этом новом послании, составленном сразу после встречи с монголами, я ещё и закрепил ранее достигнутый «успех». «Обрадовал» южно — русского князя известиями о том, что подружился с монголами. А также о том, что не забыл и замолвил словечко о южно — русском князе, на что монголы клятвенно пообещали не трогать моего союзника. Вдобавок ещё и приписал, дескать, не стоит благодарностей за мою о нём заботу. В конце послания прозрачно намекнул, что с недружественными нам владимиро — суздальскими князьями можно будет расправиться силами степняков, прибрав потом к своим рукам результаты их ратного труда. В общем, постарался правдоподобно изобразить из себя неопытного юношу, которому его победы вскружили голову и застлали глаза.

Это «ложь во спасении» тоже была вынужденной мерой. К глубокому моему сожалению, для меня и Михаил Всеволодович, как потенциальный союзник, не представлял из себя серьёзного интереса. Его многотысячные городские полки были эффективны только в обороне, спрятавшись за линией городских укреплений. В полевом сражении против монголов они могли выступать только в роли пушечного мяса и ни более того. А слаженные, боевитые южно — русские конные дружины мне Михаил и сам не отдаст, ни за какие коврижки. Испугается потери своего авторитета, как суверенного правителя, и всё такое прочее…

Встречать же ещё неистощённые боями и зимнем холодом монгольские полчища в лесостепной Рязани, пусть даже в довесок с Михаилом в качестве союзника, себе дороже выйдет! Ситуация могла бы измениться, если бы в дело включились суздальские князья, но те хранили странное молчание. Да и доверия между нами не было, ни на грош. К тому же, в случае совместно организованного русскими князьями отпора у стен Рязани, монголы могут легко все свои планы переиграть, развернуться и навалиться всеми своими силами совсем в другую, неизвестную мне сторону, например, на те же, оставшиеся беззащитными Чернигов или Киев. Нет, чем больше я думал, тем больше убеждался, что иного выхода, кроме как подальше заманить степняков в Залесские леса, и уже там навязать им решительный бой, не было!

Глава 15

Громадная чёрная туча, с поблескивающими разрядами молний и раскатами грома, надвигалась на Смоленск с северо — запада. Она охватила в своих удушающих объятиях большую часть неба, скрыв солнце. Я вышел на гульбище и наблюдал как город стремительно безлюдел. Горожане разбегались по домам, торговый люд второпях прятал свой товар и запирал лавки, а окрестные крестьяне, нахлёстывая запряжённых в возки лошадей, спешили покинуть город или спрятаться в подворьях своих знакомых. Вот прошло ещё несколько минут, потемнело и ливануло, видимость упала до нескольких метров.

Я поспешил вернуться в свой рабочий кабинет и с обречённым вздохом зарылся с головой в бумажные завалы. Этот ежедневный бумажный круговорот законов, ведомственных документов и бухгалтерских отчётов буквально затягивал меня как в воронку. Но отстраниться от всего этого я не мог, требовалось не только держать руку на пульсе происходящего в государстве, но ещё и генерировать новые нормативные акты. Ведь с точки зрения развития права и законодательства Русь пока мало чем отличалась от девственной пустыни.

В начале месяца увидел свет Закон «О товариществах», вернее в Закон были внесены отдельные дополнительные статьи. Они полностью запрещали организацию цехов на европейский манер и их всякую деятельностью на территории России. Неоднократные случаи сговоров местных производителей постоянно фиксировались, особенно в области ценовой политики. Эти обстоятельства меня весьма настораживали, от таких сговоров до организации полноценных цехов оставалось сделать один шаг. Дело в том, что цеховая организация производства уже возникшая в Западной Европе, с её жёсткой регламентацией ремесла и даже социальной жизни её членов, тормозила свободное развитие производственных сил общества. Всё это цеховое хозяйство было куда менее прогрессивным по сравнению с тем типом предпринимательства, что уже начало складываться на территории Смоленской Руси.

Цеховые уставы препятствовали конкуренции среди мастеров. Они регламентировали применяемое при производстве сырьё, строго определяли используемые инструменты производства, что совершено точно препятствовало техническому прогрессу. Как уже было сказано, в цехах путём сговора устанавливались жёсткие цены на продукцию. В цехах отсутствовало разделение труда, ремесленник производил изделие целиком и полностью, от начала до конца, но в рамках своей специализации.

Всё это полностью противоречило тем принципам производственного процесса, что внедрялись и закладывались на моих предприятиях. У нас практиковалось разделение труда. Рабочие выполняли отдельные операции, что само по себе существенно повышало производительность труда. Активно возрастала роль наёмного труда по мере сокращения процента использования рабского труда в добывающих и строительных отраслях промышленности (почти половина полоняников уже крестилось в православие, обретя тем самым относительную свободу, кроме права свободного перемещения по стране).

Поэтому, если мы хотим избежать в будущем застоя, то должны, по мере сил, способствовать складыванию свободных от цеховых ограничений и регламентов производств, их развитие должны сдерживать только факторы естественного характера. А самое главное, с цехами никак не может сосуществовать и уживаться технически сложные машинные производства, что уже начали использоваться и повсеместно внедряться. И, что не менее важно, у нас всё это дополнялось внедрением прогрессивной формы акционерной собственности и передового налогово — правового регулирования производственной деятельности.

Политические метаморфозы (установление абсолютизма), которые сейчас происходили под мою диктовку на Руси, соответствовали, в историческом масштабе, тем изменениям, что происходили в экономическом укладе внутри государства, одновременно производя по — настоящему революционные социальные потрясения и в самом обществе. Сами посудите, в передовых странах Западной Европы «сословная феодальная монархия» в период позднего феодализма и промышленного переворота, вызванного появлением мануфактур, сменилась «абсолютистской монархией». Королевская власть подчинила себе феодальную аристократию и при помощи бюрократического аппарата уже в 16 веке в Англии и Франции были созданы централизованные национальные государства. Сословно — представительные органы были или распущены, или потеряли свою прежнюю роль и значение. Законодательство, налоги, внешняя политика попавшие в полное распоряжение абсолютистских монархий давали им возможность заводить постоянные армии.

Социальной основой таких абсолютистских монархий стало дворянство и зарождающаяся буржуазия. Последнее обстоятельство способствовало развитию национальной промышленности и торговли. Я прекрасно осознавал, что буржуазия — это мина замедленного действия. На первый порах, она кажется белой и пушистой, но стоит ей как следует окрепнуть, так она немедленно начнёт заявлять свои притязания на политическую власть. А дальше многое уже будет зависеть от того, как себя поведёт абсолютистская монархия. Здесь возможны два варианта. Или буржуазия будет допущена к управлению страной, и тогда произойдёт формирование конституционной монархии. Или монарх начнёт противодействовать буржуазии, всячески подавляя и ограбляя её, опираясь только на силы феодальной реакции. В этом случае неминуемо произойдёт социальный взрыв, в виде буржуазной революции.

Я видел грозящие России опасности, но политическое единство страны на данный исторический период настоятельно требовало утверждение абсолютистской монархии, с её жёстким, вертикально выстроенным бюрократическим аппаратом и государственно — монополистическим капитализмом. В противном случае, расползание страны неминуемо при более слабых монархах — государях. Поэтому уже сейчас жизненно необходимо обеспечить политическое единство страны. Выработать у нынешнего и последующих поколений привычку к совместному проживанию, накопить в этом отношении положительный опыт, в конце концов, осознать себя единым и не делимым русским этносом. Волыняне или новгородцы не должны чувствовать себя отдельными народами, чем — то отличными от тех же смолян.

Люди должны ощутить все экономические выгоды, оценить безопасность проживания в единой, большой и сильной стране. Тогда даже некомпетентный монарх своим правлением не сможет подорвать единство Русского государства. Не внутренние противоречия, а только внешние факторы могут попробовать на какое — то время разорвать на части общую плоть страны. В РИ, повторно сплотить вместе всех восточных славян удалось очень поздно, лишь в конце 18 века, а ещё через двести лет всё это бездарно развалить. Но сейчас — то история повернула совсем по другому пути. То же самое Литовское государство, выступавшее в РИ собирателем западно — русских земель, умерло, так и не родившись. А уж о формировании в нынешнем варианте истории Смоленской Руси, испытывающей в данный момент на себе все прелести машинно — технической революции, я лучше промолчу, поскольку подобных прецедентов и близко не было.

По возвращении из Вязьмы в Смоленск, буквально на следующий день поехал инспектировать строящиеся объекты некоторых госструктур. С управляющими УВД и начальником ГосЛАГА вместе с их советниками, мы и направились в инспекционную поездку. Хотелось своими глазами посмотреть на начавшееся кирпичное строительство комплекса ведомственных зданий ГосЛАГА.

Когда наша кавалькада, состоящая главным образом из моих телохранителей в полсотни человек, проезжала торговые ряды, то мы тут же стали объектом всеобщего внимания горожан. Смоляне прекрасно знали меня и без трудов опознавали мой отряд телохранителей. Рядом с торговыми лавками, где всегда толпилось множество народа, и слышался постоянным фоном гомон торговцев, вдруг всё смолкало. Посетители этого главного столичного рынка почтительно снимали головные уборы, кто — то кланялся в нашу сторону, некоторые крестили или выкрикивали в мой адрес здравницы. В общем, чувствовал я себя этакой поп — звездой мировой величины. Если бы я решил остановиться и перекинуться парой слов с горожанами, что уже неоднократно ранее проделывал, то сразу же, моментом, вокруг меня собралась бы вся Торговая площадь и внимательно бы внимала каждому моему слову. Люди здесь, прямо как подростки из моего мира, фанатеющие от какой — либо знаменитости, а самой заветной мечтой у них — просто не то, что прикоснуться, а хотя бы оказаться рядом со своим кумиром. Поэтому, наученный горьким опытом, «выходы в свет» для прямого общения со столичным людом, я совершал редко, организовывая подобные мероприятия столь тщательно, словно собирался в вылазку, в стан врага. Оказаться неподготовленным в окружении нескольких тысяч разгорячённых верноподданных — ситуация не из самых приятных, если хоть немного представляешь на что способна неуправляемая толпа — случись в ней какая паника — и поминай как звали. Поэтому, при выезде в город никаких импровизированных митингов я не устраивал, лишь в приветствии помахивал людям рукой, не забывая при этом время от времени креститься на купола соборов и церквей, в общем, тот я ещё пиарщик.

По обе стороны вдоль центральной улицы тянулись недавно возведённые двухэтажные кирпичные корпуса казарм. Вдали виднелись конные подводы гружённые кирпичами. Их скоро разгружали — заключённые или попросту «зэки», ввёл я такую абвеатуру в употребление, выстроившись цепочками, под надзором судебных исполнителей, перекидывали из рук в руки кирпичи, словно горячие пирожки.

Весь этот комплекс зданий ГосЛАГА с центральной тюрьмой я специально решил построить в самом центре столицы, в нескольких десятках метров от Успенского собора. Думаю, это окажет положительное профилактическое влияние антикриминальной направленности на несознательных подданных.

— Что там у вас заключённые строят? — поинтересовался я у рядом сидящего со мной управляющим УВД. Однако вместо задумавшегося Дмитра мне ответил только что присоединившийся к нам советник отдела судебных исполнителей:

— Там, — вытянув свою руку и указывая в правую от него сторону, — строиться центральное здание ГосЛАГА, а с противоположной, левой стороны улицы, уже заложен фундамент и будет возводиться центральное здание для моего Отдела Судебных исполнителей (ОСИ).

— Понятно, — я кивнул головой, — а что же, центральное здание непосредственно для самого УВД вы ещё не начали строить? — и посмотрел в сторону управляющего УВД.

— Пока нет такой возможности, государь, — отрицательно мотнул головой Дмитр, — мощности кирпичных заводов не хватает. Кроме того, мы особо и не гоним с этим строительством, всё наше Управление хорошо обжилось в бывших боярских дворах. Как говорится переезд — хуже пожара.

— Так то оно, так, Дмитр Лазаревич, но одной из главных причин намеченного переезда Управлений, Служб и Отделов из деревянных строений в кирпичные постройки как раз и является их повышенная пожароопасность. Поэтому, особо не затягивайте с переездом!

— Так точно, государь! — выпрямился в седле управляющий.

— Значит, как я понимаю, — заметив в здании узкие решётчатые окна, — по правую от меня руку вы построили тюрьму, а по левую?

— Всё верно, государь, — опять влез в разговор советник отдела Судебных исполнителей. — Справа от тебя городская тюрьма, а с лева караульная казарма судебных исполнителей, там же сейчас временно, пока не будет построено здание моего отдела, я со своими сослуживцами разместился там. Здесь же можно и запланированное тобой, Владимир Изяславич, совещание по делам УВД провести…

— Хорошо, так и поступим.

Начальник ОСИ тут же чуть отстал от нас и начал активно, но беззвучно размахивать руками своим подчинённым, облепившим, как пчёлы мёд, со всех сторон нашу кавалькаду.

Мы тем временем остановили своих коней напротив тюремного КПП, выполненного в виде башни, и я переключился на беседу с маячившим неподалёку начальником ГосЛАГА.

— Какова численность судебных исполнителей? — поинтересовался я у него.

— Пока одна рота, но по мере перевода заключённых из других острогов в эту главную городскую тюрьму, численный состав судебных исполнителей увеличим вдвое, а всех лишних переведём на службу в лагеря.

Увидев на моём лице лёгкое недоумение, он пояснил:

— В тюрьму сейчас постепенно переводим заключённых со всех городских острогов. Заполнена она на сегодняшний день только на 1/3, то есть, полтысячи заключённых.

— Почему так медленно заполняете?

— Не все камеры ещё построены, точнее не оборудованы железными решётками, замками, засовами …

— Откуда вам железо поставляют?

— Из «СМЗ», государь. Поставки, насколько мне известно, идут без задержек, согласно планам.

— Хорошо. Зэков раздельно содержите?

— Так точно, государь, женские камеры отделены …

— Я не про это спрашивал, — увидев нахмуренные брови начальника ГосЛАГА, в связи с не вполне понятым им моим вопросом, я пояснил: — Осуждённых по приговору суда и обвиняемых, но ещё приговором не осужденных, вы раздельно содержите?

Моим вопросом чиновник смутился, и зычно закричал, призывая к нам слегка отставшего советника ОСИ, затем ответил мне:

— Виноват государь, с этим вопросом не успел ознакомиться, но сейчас узнаем.

Не успел я и головой кивнуть, как уже слева от меня материализовался советник ССИ.

— Тут государь изволит интересоваться, уже осуждённых и только ещё обвиняемых ты в своей тюрьме раздельно ли содержишь, али вместе?

— Конечно, раздельно, государь, — состроив лицо оскорблённой невинности советник, всем свои видом как бы говорил, как вообще такое кому — то могло в голову прийти.

— Всё делаем согласно утверждённым тобою Законом «О Государственной Службе Лагерей»! И осужденные по приговору суда из тюрьмы уже начали распределяться в трудовые лагеря, согласно тем же положениям Закона «О Государственной Службе Лагерей». Здесь, кстати, — он указал рукой в столпившуюся сразу за телохранителями толпу служилых, — мой заместитель, он, недавно приехал из Новгородской области, если желаете, можем позвать …

— Потом, на совещании соберём руководителей всех служб и отделений УВД. Вначале хочу тюрьму осмотреть.

И мы дружно направились к башенной КПП с уже открытыми нараспашку воротами. В целом, устройство тюрьмы соответствовало утверждённому ранее мною строительному проекту. Ничего принципиально нового я не придумывал: двухэтажное кирпичное здание тюрьмы изнутри состояло из множества раздельных камер с постельными нарами и решётчатыми узкими окнами — бойницами, плюс хозяйственные помещения и следственные кабинеты. Единственное, пожалуй не соответствующее проекту зданием была маленькая деревянная часовня — «покоянная», воздвигнутая по инициативе «с низу», служащая для исповеди и причастия заключённых. Хочется людям молиться — пожалуйста, я только за.

В тюрьме, помимо камер наличествовали в подвалах — «холодные» — карцеры для одиночного содержания, а также пыточная, без неё в это время никак не обойтись. Само здание тюрьмы по периметру, в ближайшем будущем, планируется огородить высокой кирпичной стеной и башенками с прожекторами. В целом, осмотром я остался доволен. Комплекс строящихся зданий ГосЛАГА от домов обывателей и торговых лавок с трёх сторон отделял пятидесяти метровый пустырь, с запретом строительства там чего бы то ни было. А с четвёртой стороны комплекс выходил на крепостные стены и башни окольного города.

Разместившись во временном, по словам начальника ГосЛАГА его рабочем кабинете, комфортно усевшись на подбитом шерстью, и довольно мягком для седалищных мышц стуле, я открыл совещание. Кроме управляющего УВД на нём присутствовали его замы — главы служб и некоторых отделов, скромно усевшись на стоящие вдоль стен грубо сбитые скамейки.

— Итак, господа бояре, меня в первую очередь интересует внедрение новых законов в деревнях, что там вообще происходит, как люд русский живёт, какие у него печали и тревоги? Внимательно слушаю ваш доклад!

Управляющий УВД грозно уставился на одного из присутствующих на заседании, тот, едва уловив взгляд тут же, как на пружинах подскочил.

— Большинство старост деревень сообщают о недовольстве крестьян в связи с призывами на военную службу. Двадцать девять деревень взбунтовались — отказались отдавать лиц призывной категории на службу. Для подавления мятежных деревень в них вводятся части Службы Общественной Безопасности и Розыска (СОБР). В конечном итоге, после следствия и суда, все жители эти бунташных деревнь оказались в системе ГосЛАГА, в спецпоселениях.

— Хм…, — прочистил я горло, — а они хоть знают положения Закона «О воинской обязанности и военной службе»? Им — то всего прослужить 7 лет, да 15 лет в запасе пробыть, с призывом на сборы раз в год на один месяц. Да и то призыв запасников только в промежуток между уборкой урожая и посевной, когда им один хрен дома делать нечего. Причём при увольнении в запас, сразу после семи лет службы, они ещё и землю пахотную в частную собственность получать будут. Это не на барина всю жизнь спину гнуть, чего бунтовать?

— Следствие показало, что да, в общих чертах бунтовщики знают, старосты доводили до них ключевые положения Закона. Другое дело, что они не очень верят словам старосты, а большинство просто не желают служить.

— Необходимо особое внимание, при оглашении Закона «О воинской обязанности и военной службе» уделять следующему разъяснительному моменту. Если военнообязанные не желают служить на благо государства Российского, а значит и своё собственное, то защищать Родину от иноземцев станет некому, а значит, они быстро станут рабами степняков, ляхов, шведов. В пропаганде Политуправлению необходимо на это обращать особое внимание.

Глава Политуправления Зор, присутствующий на совещании, подскочил с места как ошпаренный.

— Твои пожелания, государь, постараемся исполнить, но существенного улучшения ситуации обещать не могу.

— Делайте всё, что в ваших силах. Итак … продолжим совещание.

— Вторая по распространённости причина недовольства среди крестьянства связана с налогообложением. Всех злостных неплательщиков налогов мы арестовываем только по предписаниям Налоговой службы. Статистику конкретных налоговых преступлений ведёт Налоговая служба, здесь я ничего сказать не могу.

— Сколько у нас всего налоговых преступников? — уточнил я у докладчика.

— В данный момент число арестованных за нарушение Налогового Закона составляет две с половиной тысячи человек. Зафиксировано восемь случаев бунтов в деревнях, где главным мотивом было несогласие с налогообложением. Разобрались при помощи СОБРа, вышесказанным способом.

— Хорошо, понятно, — жестом руки я усадил докладчика на место, — что у нас …

Вот так вот и приходилось выстраивать бюрократический аппарат. Без него было никак невозможно на долгую перспективу предупредить государство от распада, сохранить его в целостности. Негативный опыт Каролингской империи, Священной Римской империи германской нации и других гособразований, опирающихся не на разветвлённый госаппарат, а на земельные пожалования феодалам, тому в пример.

Расположенная рядом со зданием биржи корчма, переоборудованная в своё время в бильярдную, совершенно стихийно превратилась в бизнес — клуб по интересам. Здесь стали собираться, и за неспешной игрой обсуждать свои дела, представители крупного бизнеса. И если раньше тут «толклись», во всю орудуя киями, лишь смоленские думные бояре, то сейчас, год спустя, пройти «фейс — контроль» и попасть в «святая святых» мечтали наводнившие столицу провинциалы.

В свою новую столицу, продать польское зерно и закупить смоленские товары, приплыли новые подданные смоленского князя — волынские купцы, проделавшие весь путь вместе, одной дружной компанией. По прибытии в Смоленск они впервые услышали непонятное слово «биржа», разобраться, что это такое и для чего она нужна, им помог нанятый ими консультант и по совместительству торговый агент. При помощи нанятого биржевого служащего, уплатив ему процент с продаж, волынские купцы продали сразу всё своё зерно. На вырученные деньги ими была закуплена синяя краска, а также множество чугунных котелков и сковород. При этом все расчётные операции осуществлялись купцами посредством корреспондентских счетов открытых в Холмском отделении Волынского филиала РостДома.

Сейчас же, удачно завершив все свои дела, волыняне умиротворённо предавались неге, в одной из смоленских гостинец. Но покой их длился не долго, сразу после обеда к ним заявился их недавний знакомый — консультант, помогавший им торговать на непонятной, поначалу, бирже. Денег, в виде процента с продаж, он с них содрал порядком, но, тем не менее, сумел распродать зерно и купить, по вполне выгодным ценам, действуя по выданной ему купцами доверенности, смоленские товары. Так вот, к мирно беседующим за кружкой пива купцам ворвался, как ураган, их новый знакомый биржевой консультант — Александр Белонов.

— Здравствуйте, господа! Вы никак собираетесь уплывать? — купцы с неудовольствием зыркнули на посетителя, но всё же ответили.

— Верно, Лександр! А тебе — то что? Мы вроде честь по чести с тобой рассчитались?

— А вы, уважаемые господа, слыхали, небось, про бильярдную у биржи?

— Слыхали, как не слыхать! Даже пробовали туда попасть, да куды там! — махнул рукой старший по возрасту купец Тароват.

— На входе стоят мордовороты, да запущают внутрь токмо знакомцев своих, да отдельно по приглашениям. Нам дали «от ворот поворот», а приглашение взять неоткуда, мы со смоленскими боярами не знакомы! — выложил всё младший товарищ Таровата Василько, активно жестикулируя руками.

— Да мы и не одни такие, — поддержал младшего товарища Тароват. — Окромя нас есчо и купчины с других областей подходили, но и их тоже не впустили!

— Так вот, господа хорошие, — хитро улыбнулся Белонов, — я смог раздобыть два пригласительных билета на предъявителя…

— В бильярдную!? — ахнул младшей купец.

— В её самую! — горделиво выпятил грудь Александр.

— Продай!!! — возбуждённо рявкнули купцы в два голоса, а заметив, что консультант замялся, принялись чуть ли не попрошайничать.

— Ты пойми, Лександр, нам не до потехи туда надоть, а для дела ради!

— Говорят, что там можно в товарищества смоленские вступить, или в новые вложиться вместях со смоленскими наибольшими промышленно — торговыми думными боярами. Нам энти билеты просто по зарез нужны! — перебивая старшего, влез в разговор куда как более многословный младший купец.

— Таких как вы желающих много! Со всей Руси каждый Божий день к нам купцы приезжают, и всем им дай в бильярдную попасть! А билетов — то заветных только два и только у меня! Через третьи руки их достал, каждый билет обошёлся в 20 рублей!

— Окстись! Двадцать рублей! Мы всё до копейки потратили, разве, что по десятку рубликов каждый наскребёт… — возмутился старший волынянин.

— Продайте часть купленного или возьмите ссуду! — пожал плечами консультант, медленно разворачиваясь к двери, собираясь уходить.

— Стой! — в унисон выкрикнули купцы, переглянувшись друг с другом, — чёрт с тобой, мы выкупим билеты!

— Вам тогда придётся и мои услуги оплатить…, — многозначительно замолчал Белонов.

— Что такое? За кой? — недоумённо уставились на него волыняне.

— Сами посудите. Ну, пойдёте вы в бильярдную, дальше что? Вы там ничего и никого не знаете. А я вас попробую свести и подсадить к нужным людям, которые могут вас взять в свои товарищества…

— Сколько хочешь? — собравшись с духом, спросил смекнувший первым Василько.

— Всего — то 10 рублей, ну и застолье с вас! И без торга!

— По рукам, что бы тебя нелёгкая взяла! — не сумел сдержаться Тароват.

Белонов довольно осклабился. Он мысленно благодарил судьбу, что не смог пару лет назад сдать в ПТУ при СМЗ экзамен на подмастерья. Ведь именно это обстоятельство открыло ему впоследствии прямую дорогу, через службу в финансовом отделе при ГВУ, на Смоленскую биржу, при которой он сейчас и состоял.

Зала бильярдной была полна народу. Волыняне заметили, что сами игровые столы, судя по специфической, распространённой только в столице одежде, были целиком и полностью заняты смоленскими боярами. Провинциалы в аляповатых, уходящих из столичной моды консервативных одеяниях, преобладали за столиками, ломящимися от яств. Приезжие купцы с интересом поглядывали на смолян, гоняющих длинными палками шары по столу, отделанному бархатом. Волынские купцы отчётливо слышали за соседними столиками цокающий говор новгородцев, акающий смолян и полочан, южно — русские диалекты и даже немецкую речь. Казалось, купцы со всей Руси и Зарубежья, съехались в эту странную харчевню.

Пока волыняне осматривались, консультант заказал успевшие полюбиться столичным гостям, котлеты с макаронами. А на второе — ещё одну местную новинку — пельмени, политые вкусной подливой, на основе сметаны с чесноком.

— Плохо, что нынче мясорубок не удалось купить, — аппетитно жуя котлету, сказал старший купец. — А то и дома таких бы котлет могли бы наделать!

— Ничего страшного! Я вас в очередь записал, — ответил с набитым ртом Белонов.

Сегодня центром всеобщего притяжения в зале служил некий тучный господин — помощник одного из главных пайщиков смоленского бумагоделательного предприятия. Его стол был завален едой вперемешку с бумагами, которые тот, усердно работая челюстями, непрестанно перебирал.

Купцы, сидящие за соседними столиками, так и заглядывали ему в рот, ловя любое его движение, всячески стараясь обратить на себя внимание, но, не решаясь прямо обратиться. В городе ходил упорный слух о том, что затевается строительство ещё одного бумагоделательного предприятия. Оттого, так страстно и желали заезжие купцы вложиться в это, без сомнения, сверхприбыльное дело.

Белонов, от пуза наевшись на дармовщину, с хитрым прищуром посмотрел на своих клиентов.

— Не туда вы смотрите, господа хорошие! Поверьте мне на слово, в бумагоделательное дело вас никто не возьмёт! Здесь вам вообще ничего не светит!

— Так, что же делать!?

— Видите, в уголке сидит один господин? — купцы согласно кивнули головами. — Попробую к нему подойти, вас заочно познакомить. Он может вами заинтересоваться.

— Подожди! — остановил собиравшегося, было встать консультанта, Тароват. — А кто сей господин и чем он вообще занимается?

— Это вяземский владелец льнозавода! Через него вы сможете не только закупить семена, но и оборудование для выделки мешковины. Будете у себя льняные мешки выпускать — самый ходовой товар! Правда станки будут б/у…

— Старьё что ли? — догадался Василько.

— Всё оборудование и воздушная машина — в рабочем состоянии! Если договоримся, то вы сможете вместе с ним поехать, да воочию посмотреть на работу этих машин. И их тут же можно будет выкупить и увезти с собой!

— А чего он тогда доброе оборудование продаёт? — сощурил глаза Тароват.

— Я слышал, что на станкостроительном заводе подошёл уже его заказ, поэтому он получит новые машины. Вам — то зачем за самым новьём гоняться? Вы сначала разберитесь как старые, а потому более простые станки работают! А то за новые машины деньги выложите, а потом поломаете их по неопытности!

— Ну не знаю…, — задумчиво протянул Василько.

— Если договоритесь, то я думаю, что он вам даст ещё и подмастерья, который сможет воздушный двигатель и другие станки обслуживать и ремонтировать в случае поломки. В ваших — то новых областях таких умельцев днём с огнём не найдёшь! А очередь в станкостроительном!? — сам себе задал вопрос Белонов и тут же ответил. — Больше года прождёте! А как купите станок — не будете знать, что с ним и как делать. Без мастеров — то вам будет не обойтись! Ваши местные кузнецы разбираются в этом механизме — не в зуб ногой!

— Тогда, ежели так, то это меняет дело! — возбудился Василько. — Мы — то сами больше по торговой части, не производствами, не промыслами никакими отродясь не занимались!

— Так вяземцу и передай, сделай милость, — чуть подумав, решился Тароват. — Ежели он нам станки вместе с мастеровым человеком продаст, коей сможет все эти машины на новом месте запустить, то тогда мы согласны с ним об этом дельце переговорить!

— Митрий Милинович! — подойдя к столику вяземца, заговорщицки зашептал Белонов. — Нашёл я покупателей на твой заказ!

— Молодца, Ляксандра! — тихо похвалил консультанта Митрий. — Если с ними мы договоримся, то получишь обещанные проценты от продажи!

— Договоримся, будь покоен! Я этих двоих волынян уже как облупленных знаю! Ну, а если не выйдет, у меня ещё есть минский купец на примете. Ну, или, в обход таможни, продать всю твою машинерию за границу, я тут с одним поляком и несколькими суздальчанами знакомство свёл.

— Дай — то Бог, с этими сговоримся! Нарушить закон — всегда успеется. Иди, подзови волынян ко мне за столик.

Уже больше года работала на радость купцам и прочим дельцам Смоленская биржа. Фактически одновременная по времени организация банка, промышленно — торговых компаний и биржи — все это вместе создавало наиблагоприятнейшие условия для развития предпринимательства. Появившиеся новые, до сели никем не виданные институты, состоящие из биржи, служившей местом собрания и средоточия смоленского купечества, которая к тому же притягивала, как пчёл на мёд, русских и иностранных покупателей и продавцов, таким образом делая Смоленск крупнейшим деловым центром Европы, с другой стороны, банк — новосозданный институт для улучшения и укрепления финансовой, валютной и монетной системы и, наконец, с третьей стороны, промышленно — торговые компании, которые производили всеми востребованные товары и вели торговлю со странами Запада и Востока. Этот триумвират переплетал и связывал общностью интересов внезапно возникшую и принявшуюся расти как на дрожжах буржуазию, создавал новую картину Мира, переустраивая весь до толи незыблемый Средневековый миропорядок, по — своему переиначивая его на новый, капиталистический лад. И тут ничего не попишешь, видать, такова судьба всех не застойных, динамично развивающихся человеческих цивилизаций.

Вместе с биржей возник институт «маклерства». Официально маклерам было запрещено вести торговлю за собственный счет, но очень скоро они стали превращаться в самодостаточных купцов.

На товарной бирже торговали не только местными, экспортными и реэкспортными (восточными) товарами, но и во всё возрастающих количествах импортировали продукцию, в которой нуждалась бурно растущая смоленская промышленность — руды, шерсть, хлопок, зерно и многое другое.

Вскоре, причём без каких бы то ни было моих понуканий, в биржевой торговый оборот вошли и чисто фондовые операции, как, например, торговля именными паевыми квитанциями участников компаний. Эти акции обращались на бирже и быстро стали предметом спекуляции, причем образовывались группы дельцов («быки» и «медведи»), заинтересованные в повышении или в понижении их стоимости. Здесь уже мне непосредственно пришлось вмешаться и законодательно ограничить торговлю паев компаний с гос. участием, запретив иностранцам покупать паи госкомпаний. А также был введён биржевой налог на участников сделок с акциями (паями) компаний. Спекуляции и «торговля воздухом» — это были явно не те сектора, которые стоило бы развивать на молодом биржевом рынке.

Когда закончилось совещание, и все покинули кабинет, я задумался. Создаваемая мной вертикаль власти, медленно и со скрипом, но начинала функционировать и реально облегчать мой труд. Теперь, очень многие вопросы, быстро и профессионально разрешались в управлениях, службах и отделах, без моего непосредственного участия. Эти новосозданные административно — управленческие структуры, конечно, ежедневно бомбардировали меня всевозможными проблемами, вопросами и заботами. Особенно плохо, управлениям и службам, удавалось межведомственное взаимодействие. Каждый управляющий норовил или тянуть одеяло на себя, когда это было ему выгодно, или наоборот, скидывать задачи на смежные ведомства. Но, не смотря на все сложности, мне уже не приходилось заниматься всякими мелочными делами. Мне, к собственному удовольствию, всё больше удавалось концентрировать своё внимание вопросами общего, стратегического характера. При этом, удалённо дирижируя управлениями и службами, налаживая между ними эффективную, совместную работу на благо государства и общества.

Но как часто бывает по «закону подлости» с появлением после обеда в моём кабинете главы ГВУ всплыла неожиданная проблема.

— Государь, — деловито докладывал Дмитр Лазаревич. — По моим данным, в Волынской области, в городе Изяславле творится неладное.

— Поясни! Что там не так? — я заинтересовано подался всем телом в сторону боярина. — Летом с инспекцией туда выезжали проверяющие аттестационного отдела при ГВУ и никаких особых нарушений в деле боевой подготовки новых полков ими выявлено не было.

— Не знаю, как на счёт военной подготовки, но нам стало известно, что изяславские уездный городской наместник — Гридя Никитич и полковник — Олег Доброславич сговорились промеж себя и творят беззаконие! Преступно, словно тати с большой дороги, обирают местных горожан и проезжих купцов. Многие купчины ранее из Киевщины ехали на Галич, в Польшу или Венгрию через удобно расположенный на их пути Изяславль. Теперь же этот город, словно чумной, обходят стороной все — и наши и южно — русские купцы! От прекращения транзитной торговли страдают и соседние города, да и вообще весь юг Волынской области.

— Интересно девки пляшут… — потянул я сквозь зубы.

— Наместник с полковником обирают не только мизинный люд, но и не чураются боярских хором. А кто деньги запрятал и добром не отдаёт — того пытают или берут в заложники. Всё это творят пехотинцы, подчиняясь приказам своих командиров.

— И давно это началось?

— Да с самого начала как Волынь твоя стала, государь, уже год как! Раньше всё это проделывалось в тайне, да по ночам, а теперь уж совсем страх потеряли — творят беззаконие открыто, средь бело дня! Стали людей прямо на улицах плетьми избивать! Один купчина вот пожаловался, дескать, скупили на корню весь его товар за сущий бесценок, а потом по рыночным ценам стали перепродавать при помощи переодетых пехотинцев. И это не однократный случай! После таких делов Торг приходит в запустение, народ стал разбегаться кто куда. А наместник с полковником и вовсе разума лишились — стали грабительские отряды рассылать по деревням не только Изяславльского уезда, но и соседних земель.

— А губернатор Волынской области Улеб куда смотрит!? А вышестоящее начальство над полковником тоже ни о чём таком не ведает?

— На смотрах и учениях Изяславльский полк, конечно, по выучки не из первых, но в нормативы укладывается. А вот с губернатором не всё так просто… Есть сведения, что Изяславльский глава делится с Волынским губернатором своим противозаконным прибытком.

— А остальные города Волынской области? Сам Владимир — Волынский?

— О таких повальных нарушениях НРП мне более нигде неизвестно. Но не поручусь за свои слова, ведь областные УВД часто существуют лишь на бумаге, а положенные им штаты заполнены лишь на десятую часть. Собственно говоря, обо всё творящемся в Изяславле мне стало известно от сотрудника недавно назначенного в местное УВД. Нынешний руководитель областного УВД всё это безобразие покрывает, будучи в сговоре с Волынским губернатором и Изяславльскими дельцами при погонах.

— Какие меры приняты?

— Вот те крест, государь, — Ходыкин встал и перекрестился на икону. — Только седмицу назад узнал о сем безобразии — получил шифрованное письмо от нового сотрудника областного УВД. А потом по другим каналам проверял эти сведения. Всё изложенное в письме подтверждается.

— Почему те же купцы вышестоящим властям не жаловались? Чего они ждали?

— Жалобились они губернатору Волыни, да тот их обозвал шпионами и приказал кнутами бить за ложный донос! Потому и в Смоленске они остереглись правду искать.

— Что делать будем с преступниками? — Я — то уже для себя всё решил, просто интересно было, что предложит глава УВД.

— Тут уж государь как ты повелишь! Слишком большое начальство придётся сковырнуть — губернатор, глава уезда, полковник. Да ещё неизвестно как при всём при этом воровской полк себя поведёт.

— Да, тут ты прав! — О возможном неповиновении Изяславльского полка я сразу и не подумал. — Придётся подстраховаться и провести целую военную операцию. От Изяславля до границы с Южной Русью — рукой подать. Как ты думаешь, обрадуется ли Михаил Черниговский, если к нему целый полк сбежит, да вдобавок с вооружением?

— Истинно говоришь государь, ещё как обрадуется! — раскраснелся от мигом охватившего его волнения Дмитр, едва услышал он последние слова и представил себе подобную картину. — Князь Михаил Всеволодич у себя тоже принялся огнестрельное оружие измышлять. А тут всё готовое, как спелое наливное яблочко может ему прямо в руки упасть!

— А теперь подумай, Дмитр, может быть Михаил сам к этому делу причастен? По его распоряжению могли совратить и завербовать волынских руководителей, чтобы потом весь воровской пехотный полк напугать государевой расправой над ними и одновременно предложить им убежище в Киеве. Но даже если Михаил изначально к этому не был причастен, то сейчас узнав обо всём этом, он может просто воспользоваться сложившейся ситуацией к своей выгоде, сманив к себе всех этих служилых разбойников.

— Очень похоже на правду! Возможно, что так всё и есть. Но чтобы точно подтвердить или опровергнуть это предположение нужно главных виновников хорошо, с огоньком поспрошать!

— Значит так! Будем проводить военную операцию под прикрытием общевойсковых учений. Но до этого момента нам надо точно узнать, не замешан ли в этом деле кто из ратных или корпусных воевод. А то высокопоставленный предатель из Главного Военного Управления сможет заранее предупредить изяславльцев или губернатора об истинных целях военных учений. Мы в таком случае просто не успеем их перехватить. И хорошо ещё будет, если они сбегут в Киев, а не в Венгрию или в Польшу! Поэтому немедленно постарайся тихо и незаметно пробить все связи этой ОПГ, особенно те, что их могут связывать с ГВУ или Военным Советом. Времени тебе даю — одна седмица, после чего я соберу ГВС для планирования операции ареста преступников и ликвидации Изяславльского полка.

— Будет исполнено, государь!

P.S. Изяславльский полк был полностью расформирован, личный состав полка, та его часть, что избежала расправы, была отправлена на каторжные работы. Допрос задержанных главарей этой средневековой ОПГ подтвердил причастность Михаила Всеволодича. С помощью своих шпионов он накалял ситуацию в регионе. В частности, обещал «политическое убежище» в Киеве не только начальствующим людям, но и самому полку предлагал укрыться в его землях. Правда это должно было произойти через год — два, когда Михаил накопит достаточные силы и обзаведётся европейскими союзниками, чтобы отразить возможное нападение моих войск на его государство, в ответ на этот далеко не дружественный шаг.

В начале сентября в столицу прибыл мой горячо любимый чех.

— Железную руду нашли сразу, — отчитывался штейгер. — Она залегала прямо под малым слоем грунта. Мы, не теряя попусту времени, тут же, на берегу речки Лососинки, стали подготавливать земли под будущий завод. Для работ местных жителей стали привлекать, они за железный нож, готовы неделями не разгибаясь работать!

— Из Ладоги мастера уже прибыли?

— Да, когда я уезжал, они уже успели поставить кричные горны, да кузни, и уже начали давать первые выплавки, чтобы железом с теми же чухонцами рассчитаться. Да и оборудование заводское надо выделывать, ведь всё необходимое для такого большого завода на ладьях не привезёшь. Тех же инструментов, таких как лом, кайло, молот, мотыга, лопата, кирка, топор — уйма требуется!

— Понятно, по остальным экспедициям что?

— А вот с поиском цветных руд не всё так просто вышло. Если медь, по твоим подсказкам, государь, мы нашли довольно — таки быстро, то с поиском свинца, олово и цинка мне пришлось долго провозиться.

— В чём дело?

— Точных ориентиров, как с той же Медвежьегорской медью, ты нам не дал. Поэтому мы закладывали по всему северо — восточному побережью Ладожского озера множество шурфов. Шурфование «подозрительных» мест велось два месяца, пока мы не натолкнулись на выход оловянно — цинково — свинцовой рудной жилы. Дело в том, что в тех местах слишком много речек, родников, ручьев питаемых подземными водами, которые выносят крупинки руд, протекая сквозь их месторождения. А потому определить, откуда конкретно вымыло руду, не представляется возможным, приходилось действовать наугад.

— Когда ты уезжал, вы там уже начали разрабатывать месторождение?

— Разрабатывать начали, но ещё ничего не выплавляли. Точнее я добытую руду уже опробовал, в сконструированной по твоей подсказки государь, пробирной переносной железной печи с воздуходувными мехами, работающей на древесном угле — очень удобная и полезная вещь получилась! Так вот, при мне успели протянуть желоб от ручья к шахте, воду, поступающую по нему, стали использовать для промывки руды. А один из отводов жёлоба спустили в штольню, чтобы с помощью воды приводить в движение подземные машинные механизмы.

— Небось, вас там затапливает?

— Есть такое дело государь. Используем водоотливную бадью, приводимую в действие лебёдками с конным приводом. Очень облегчил бы там дело воздушный двигатель …

— Всем они нужны, — ответил я с грустным вздохом, — но попробуем в ближайшее время хотя бы насос к вам доставить.

— Благодарствую государь!

— Финский молибден … эээ … «карандашный камень» нашли?

— Нашли! Камень этот местные чухонцы шведским купцам продавали, но нам место показали. Об оплате мы с ними договорились, в будущем будут камень поставлять в строящейся Ладогорский завод, а пока я с собой их привёз. Государь, а что это за камни и зачем они нужны, не ужель только для письма? — любопытство буквально поедало чеха. Но я решил, что странствующему по пограничным землям рудознатцу опасно доверять тайные знания, похитят человека, да всё выпытают.

— Хорошо! Но весь «карандашный камень» должен через Ладогорский завод поставляться напрямую в Смоленск. Я его в тигли добавляю, хорошо жар держит, — соврал я чеху, но он в мою ложь не очень — то и поверил.

Княгиня в последнее время стала искоса и недобро на меня посматривать, в опочивальне стала жаловаться, что её, дескать, совсем разлюбили, перестали уделять ей внимание и всё в таком духе. Угрозу большой войны со степняками она воспринимала весьма умозрительно — когда это ещё будет, да и случится ли вообще? В общем, пришлось мне в один относительно из свободных и погожих деньков организовать для всей семьи речной сплав с ночёвкой.

Членов своего «правительства», ближников и прочих воевод жена видеть рядом со мной категорически не желала, иначе, по её словам, речная прогулка сразу превратиться в одно сплошное совещание. Мне пришлось признать истинность её слов и скрипя сердцем оставить всех чиновников и командиров в столице.

В отличие от меня, Параскева взяла на борт четырёх лодий большинство своих служанок, поварих, а также множество «придворных дам» — особ женского пола, в основном ровесниц моей жены из числа жён, дочерей и сестёр моих ближников и «сливок» смоленского боярства. Пятым судном в этом речном караване была боевая галера с моими телохранителями, всё время держащихся от нас особняком.

Погода стояла великолепная. Днепр искрился под ласковым солнцем. Мы медленно поднимались вверх по течению реки. Гребцы, без особого напряга, даже лениво, налегали на вёсла. У живописной заводи сбросили сходни и шумная, пёстрая, в основном женская толпа радостно галдя, выплеснулась на берег. Путешественницам захотелось устроить пикник. За готовку пищи сразу взялись повара. Телохранители быстро и умело натягивали громадный шатёр, способный вместить в себя всю нашу весёлую компанию. На мягкой, зелёной траве затрещали костры, задымили мангалы. Мы все увлеклись готовкой, общением, и, конечно же, поглощением пищи, поэтому пиршество затянулось до самого вечера. Перманентно пустеющий общий пиршественный стол неизменно обновлялся свежими порциями шашлыков, мясом, испечённым в горшках, ухой, птицей, залитой сметаной, колбасами, овощами, фруктами, ягодами и всевозможными напитками.

И вот, когда начало вечереть, я чуть не вздрогнул от внезапно прозвучавшего вопроса.

— Государь мой, — громко обратилась ко мне Параскева, буквально вся светящаяся от переполнявшего её счастья. — Может, споёшь нам свои песни?!

Её вопрос тут же потонул во взорвавшемся гуле всеобщего одобрения. Предусмотрительно взятая княгиней гитара была тут же предъявлена общественности. Отказывать женщинам было неудобно, пришлось, как говорится, исполнять номер.

Сначала благодарная и совсем не взыскательная публика выслушала, прямо со щенячьим восторгом, все мои старые песни, а затем настырно потребовала продолжения банкета в виде новых песен. Мысленно жалея подушечки своих пальцев, одновременно судорожно вспоминая подходящие случаю песни, я вновь принялся «бренчать».

Темная ночь, только стрелы свистят по степи,

Только ветер гудит в небесах, тускло звезды мерцают.

В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь,

И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь.

Как я люблю глубину твоих ласковых глаз,

Как я хочу к ним прижаться сейчас губами!

Темная ночь разделяет, любимая, нас,

И тревожная, черная степь пролегла между нами.

Верю в тебя, в дорогую подругу мою,

Эта вера от смерти меня темной ночью хранила…

Радостно мне, я спокоен в смертельном бою,

Знаю встретишь с любовью меня, что б со мной ни случилось.

Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались в степи.

Вот и теперь надо мною она кружится.

Ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь,

И поэтому знаю: со мной ничего не случится!

Здесь, в дали от родной земли

Злые ветры пылят

Здесь так редко идут дожди

Чаще пули свистят

Я вернусь к тебе, я вернусь

Пусть уныло стучат дожди

Я вернусь к тебе, я вернусь

Только помни, люби и жди

Я вернусь к тебе, я вернусь

В сердце радость и боль храня,

Я вернусь к тебе, я вернусь

Потому, что ты ждёшь меня

Вновь дороги и пыль и зной

Здесь покой не для нас

Снова уходим из боя в бой

Всё решает приказ

Снова в горы уходим мы

В непроглядную ночь

Вновь средь этой колючей тьмы

Вера сможет помочь

От героев былых времён

Не осталось порой имён.

Те, кто приняли смертный бой,

Стали просто землёй и травой.

Только грозная доблесть их

Поселилась в сердцах живых,

Этот вечный огонь,

Нам завещанный одним,

Мы в груди храним.

Погляди на моих бойцов,

Целый свет помнит их в лицо.

Вот застыл батальон в строю,

Снова старых друзей узнаю.

Хоть им нет двадцати пяти,

Трудный путь им пришлось пройти.

Это те, кто в копьё

Поднимался, как один,

Те, кто брал Волынь.

Нет в России семьи такой,

Где б не памятен был свой герой,

И глаза молодых бойцов

С небес увядших глядят.

Этот взгляд словно высший суд

Для ребят, что сейчас растут.

И мальчишкам нельзя

Ни солгать, ни обмануть,

Ни с пути свернуть.

Конец четвёртой книги

* * *

Опубликовано: Цокольный этаж, на котором есть книги📚:

https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

Content

Янов Алексей Леонидович Крест на Крест

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15