Ульяна Черкасова

Золотые земли. Сокол и Ворон

Я пел о богах и пел о героях,

О звоне клинков и кровавых битвах;

Покуда сокол мой был со мною,

Мне клёкот его заменял молитвы.

«Королевна», Мельница

© Черкасова У., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пролог

Великий лес 526 г. от Золотого Рассвета

Великий лес молчал. Он требовал жертвы.

Кто-то уже пытался пересечь границу. На плите лежал зарезанный петух, жужжали мухи, застыла кровь на холодном камне. Лес не принял жертву, не пропустил путника дальше каменной домовины. Следы на примятой траве вели обратно, прочь от владений Нави.

У Чернавы не было с собой ничего, но кровь чародея всегда была слаще мёда для навьих духов.

В руке дрожал короткий нож – острый что игла.

Шумели кроны деревьев в вышине, и где-то над головой коротко пропела кукушка, вдруг замолкла, и вместе с ней весь лес замер в ожидании.

Наконец Чернава решилась, провела лезвием по смуглой коже, и горячая кровь потекла, зашептала голосом древних сил, запела, зашипела, коснувшись камня.

А лес всё молчал. Наблюдал, изучал. Он пробовал на вкус её кровь, познавал её душу, разум, её прошлое и будущее.

Чернава не замечала этого. Она выросла вдали от земель Нави. Она не понимала, о чём пел ветер в вышине, она не слышала, как звала вода в ручье, она не знала, как попросить духов о защите. Прежде она никого ни о чём не просила. Прежде она не признавала никакой другой силы, кроме своей.

Но пришли Охотники, уничтожили её дом, семью, друзей, и вот Чернава стоит у границы Великого леса, отдавая свою кровь, обещая свою верность и чужую жизнь, если потребуется. Больше у неё ничего не осталось.

В ожидании Великий лес молчал.

Словно сумрак в вечерний час к границе подбирались шорохи и шёпоты. Кто-то скрывался среди тёмных деревьев. Еле слышными были его шаги, и Чернава не сразу заметила, что за ней следят, а лишь тогда, когда ей это позволили.

Меж еловых ветвей мелькнуло девичье лицо и тут же исчезло, только зелёная лапа ели качнулась, подтверждая, что увиденное не показалось.

– Стой! – Чернава сорвалась с места, но не нашла никого за деревьями.

Раздался треск. Звуки разлетелись в разные стороны. Тишина разбилась, лес ожил и заголосил.

Незнакомка мелькала то слева среди сосен, то справа в зарослях кустарника, и Чернава бросалась каждый раз за ней в погоню и каждый раз никого не находила.

Дыхание сбилось, руки покрылись царапинами, нож выпал и потерялся безвозвратно в траве.

В хороводе заплясали сосны. Закружилась голова.

– Сюда, – позвал лес.

Чернава оглянулась, побежала на зов, споткнулась о корягу и упала. Она не успела подняться. Нечто навалилось сверху, вцепилось в плечи, вдавило в землю. И зарычало утробно. Дыхание его смердело гнилой плотью и прелой листвой.

В оцепенении, точно во сне, Чернава неожиданно ясно разглядела росу на траве, пожелтевшие еловые иголки и зелёный мягкий мох. Время замедлилось, утонуло в трясине. Страх сковал тело, помутился разум, а когда пальцы всё же начали вить заклятие, нечто надавило на спину, прильнуло к самому уху и громко выдохнуло. Ледяная дрожь пробежала по телу.

Чернава не смела пошевелиться и только слушала громкое дыхание и чувствовала, как острые когти больно впивались в плечи.

– Дитя-а-а, – прошипело существо по-змеиному. – Ж-живое дитя.

Где-то в вершинах елей загудел ветер, всполошив птиц, они заголосили испуганно, а ветер полетел дальше, разнося весть:

– Ди-и-итя-а-а… Ди-и-итя-а-а…

Духи Нави почуяли новую жизнь, что зародилась в Чернаве.

Она попробовала вырваться, но ещё сильнее впились в кожу когти.

– Не убеж-ж-жишь…

Чародейка вскрикнула, порыв ветра сорвался с пальцев, подкинул её. Чудище сорвалось со спины, отлетело в сторону. Чернава вскочила на ноги, обернулась и увидела перед собой девушку, бледную, как погребальный саван. Она была простоволоса и нага, прижималась грязным телом к земле и всем своим видом походила на дикого зверя, что готовился к прыжку.

Лесавка.

Зашевелились кусты, и на глаза Чернаве показалась вторая лесавка, одетая в порванную рубаху. Шла она, сгорбившись, припадала на руки, скалилась, обнажая острые зубы.

– Дитя, – вторила она остальным. – Ж-живое дитя.

Пальцы уже вили новое заклятие. Незаметно, осторожно Чернава попробовала коснуться разума лесавок, одурманить, подчинить их, но мёртвым девам оказались не страшны чары, которые убивали живых, и она отступила. Медленно, не зная даже, в какую сторону бежать, она начала пятиться назад, когда за спиной раздался шум.

Чернава обернулась, и мир вокруг побледнел. Она рухнула на землю как подкошенная. Видения менялись одно за другим, наслаивались, путались. Образы смешались. Стоял перед ней человек в звериных шкурах? Или медведь на задних лапах? Или вовсе высокое дерево колыхалось на ветру, и не было в помине человека? Чернава зажмурилась от боли, взгляд прожигал её. Горели ярко золотые глаза, пронзали насквозь, и голос гулкий, как ветер, и скрипучий, как стон старых деревьев, спросил:

– Чего ты хочешь, чародейка?

Чернава с трудом разлепила губы и произнесла едва слышно:

– Силы и убежища. Разреши мне спрятаться в твоём лесу, мне больше некуда идти.

– Чем ты заплатишь, чародейка?

Чернава промолчала, а лесавки закружили вокруг:

– Дитя, ж-живое дитя…

Руки сами потянулись к плоскому животу. Это была ещё не жизнь, только искра, но духи леса почуяли её, узнали. Сказания не лгали, всё до последнего слова оказалось правдой. И всё случилось так, как задумала Чернава.

– Я заплачу любую цену, но хочу получить кое-что взамен. Сделку, Хозяин, заключи со мной сделку, – проговорила она, и голос вдруг сорвался от отчаяния.

Лес недолго думал.

– Оставайся, – разрешил Хозяин. – Покуда не родится дитя, оставайся.

Часть первая

Пёрышко Сокола

Глава 1

От панского дома

по травам, долинам

едет панич в шапке

с пером соколиным.

«Голубок», Карл Яромир Эрбен[1]

Ратиславия, Златоборск 543 г. от Золотого Рассвета, месяц червень

– Во-о-ор!

В кибитке завизжала старуха.

Милош чуть не выронил ларец, споткнулся и задел ногой охранную сеть чар, она вспыхнула ярко, коротко, и ногу пронзила молния.

– Ку-урва…

Дальше он не смог бежать, прошёл всего несколько шагов, волоча непослушную ногу. Проклятие прошло глубоко до самой кости. В глазах почернело.

Чары. Кто в фарадальском лагере мог наложить защитные чары на кибитку?

– Стой, вор!

Милош замер на месте. Вряд ли старуха хотела просто поговорить, но и бояться её вряд ли стоило. Медленно, осторожно он обернулся. Фарадалка стояла на ступеньках кибитки. Лицо её перекосило от бешенства.

– Верни ларец, – просипела она.

Неужели старуха и вправду надеялась его остановить?

– Ещё чего. Вы первые нас обокрали.

– Чтоб тебя!

Она выбросила скрюченную руку перед собой. Милош едва успел сообразить.

В него полетела молния.

Он отпрыгнул в сторону, упал на землю и подкатился под ближайшую кибитку.

Старуха закричала на фарадальском. Лагерь загудел как потревоженный улей. Со всех сторон послышались голоса, а старуха всё вопила, созывая народ.

Прижимая к груди ларец, Милош прополз в сторону. Старуха была ведьмой! Он мог догадаться. Он должен был догадаться, но совсем потерял голову от вина. Да если бы не вино, он вообще не полез бы грабить фарадалов!

Ежи был прав: Милош совсем ошалевший. Зачем он полез? Зачем?

Послышался топот. Стоило поспешить.

Вылез он с другой стороны кибитки. Там было безлюдно, но остальной лагерь уже проснулся. Милош ясно услышал голоса неподалёку.

Некоторое время он ковылял, как дряхлый старик, но с каждым шагом нога слушалась всё лучше, ступала твёрже, и наконец Милош смог побежать и бросился прочь из фарадальского лагеря. Каждый раз, когда он касался ступнёй земли, в ногу отдавало режущей болью, но страх оказался сильнее, он гнал его вперёд.

Больше никто не спал, никто не прятался.

Из кибиток выглядывали люди. Мужчины и женщины, молодые и старые. Почти каждый держал в руке оружие. Фарадалы всегда были готовы к драке.

Загорелись огни. Его заметили.

Краем глаза Милош увидел синюю вспышку. Он действовал не раздумывая – тело само приняло решение, – пригнулся чуть ли не до земли. И в следующий миг над головой пролетела молния, ударила в кибитку впереди.

Снова старуха? Он обернулся и увидел здорового мужика с топором. Сколько в фарадальском лагере чародеев?

– Чтоб Навь тебя поглотила, – выдохнул Милош.

Он нырнул в темноту и наконец выбрался из лагеря.

Милош восемнадцать лет не видел других чародеев, кроме учителя, и в эту ночь на него напали сразу двое. Из груди вырвался смешок, и он не понял, над чем засмеялся. От огней и шума закружилась голова.

Осторожно он выглянул из кустов. Милош огляделся, пытаясь сообразить, где оказался и в какой стороне находилась дорога. Из загоревшейся кибитки выбежала женщина, вытолкала детей и стала кидать им вещи, спасая от пожара. Дети голосили, рыдая от страха.

Из темноты, будто с неба, мигал ночными огнями Златоборск. Дорога от Восточных ворот города вела к тракту, там Милош договорился встретиться с Ежи.

Снова перевернулось сердце в груди. Кожей и кровью он почуял, как к нему устремилась смерть. Милош взмахнул рукой, выставил щит. Воздух задрожал, отразил удар. Молния отскочила, попав в другую кибитку, и та вспыхнула в одно мгновение. Наружу с воплем выпрыгнул мужчина, одежда его занялась огнём, и фарадал закрутился по земле, пытаясь сбить пламя.

Милош сорвался с места. Одной рукой он прижимал к груди деревянный ларец, а второй безостановочно плёл заклятие, надеясь сбить преследователей со следа.

Он уже не чувствовал боли в ноге, будто и не было сети проклятия. Выбежал прочь из лагеря, нырнул к избам в посаде, сворачивая с главной улицы, и, петляя, добрался до безлюдной дороги, ведущей из Златоборска к восточному бору.

Оглушённый собственным дыханием, он бежал, задыхался. В боку кололо, но Милош не мог остановиться. Позади шумел фарадальский лагерь, пахло дымом. Вдруг в столице ударил колокол. Пронзительный звон его разнёсся над посадом и полями вокруг, догнал Милоша на дороге и пролетел дальше. И ему вторили десятки других колоколов по всему Златоборску. Город проснулся, встревоженный пожаром под своими стенами.

Грохот подгонял Милоша вперёд. Он должен был уйти с дороги, укрыться за деревьями. Но когда до бора осталось всего ничего, топот коней разорвал тишину.

По дороге мчались два всадника. Милош побежал со всех ног, ещё отчаяннее, ещё быстрее, но всё равно не успел достичь деревьев. Хлёсткий удар сбил его с ног. Копыта лошади, разрывая землю, отбили дробь совсем рядом с головой.

Всадник ловко спешился, подскочил к нему и только нагнулся, чтобы схватить Милоша за шиворот, как он перевернулся на спину, вцепился рукой фарадалу в лицо. Тот завопил, упал на спину и заревел в ужасе. На лице багровел ожог от ладони, глаза обуглились, рассыпались золой. Ослепший, он закрутился на месте, завопил, проклиная и моля.

Но оставался ещё второй. В прыжке он соскочил с лошади и в мгновение оказался рядом. Его хлыст ударил по груди Милоша, вырвав пронзительный крик. Фарадал вновь замахнулся, но не успел ударить. Милош соединил пальцы, развёл в стороны руки, будто держа невидимую нить. Он бросил её на фарадала, тот обмер, с застывшим в воздухе хлыстом, и камнем грохнулся на землю. Ужом он закрутился, захрипел, пытаясь стянуть удавку.

У Милоша с трудом получилось встать на ноги, ещё сложнее получилось пойти. Ларец лежал на земле рядом с фарадалом. Он всё пытался стянуть невидимую петлю с шеи, лицо его посинело, ноги били по земле. Другой, что был с обожжённым лицом, пытался подняться. Эти двое вряд ли были чародеями, иначе смогли бы разорвать заклятие.

Милош отвернулся, поднял ларец, перехватил покрепче и направился в сторону бора.

Страх погони прошёл, и боль в ноге стала сильнее прежнего.

От использованных заклятий закружилась голова. Через несколько шагов Милош упал у корней дерева и долго пролежал, уткнувшись лицом в землю. Он дышал тяжело, лёгкие его горели, словно сожжённые изнутри. Колдовать, используя только собственные силы, всегда выходило непросто.

Он не сразу расслышал знакомый голос:

– Милош?

– Я, – выдавил он тяжело.

Ежи подошёл ближе, оглянулся пугливо на фарадалов. Один из них больше не шевелился. Другой смог сесть на коня, обхватил руками его шею, но, кажется, лежал без чувств.

– Ты в порядке? – спросил Ежи.

– Вроде. Ты всё взял?

– Да, – слуга помог ему подняться, подставил плечо и дальше почти потащил на себе. Милош едва передвигал ногами, но шёл упрямо дальше, прижимая к груди ларец.

– Пойдём подальше отсюда.

– А эти? – Ежи оглянулся на фарадалов.

– Эти всё. Если поспешим, то остальные не догонят.

Они удалились в глубь бора, опасаясь погони. Было темно, и Милошу пришлось достать из сумы хрусталь. Тот загорелся в его руке холодным синеватым светом, освещая путь. Сил хрусталь забирал совсем немного, но после всех заклятий и это давалось нелегко.

Ежи нёс их сумы и придерживал самого Милоша.

– Мы в беде, – проговорил он тревожно. – Я же просил тебя не лезть к фарадалам. Нельзя с ними связываться. Они же разбойники, их даже в Рдзению не пускают.

– Они сами не суются в Рдзению, – прохрипел Милош. – Они чародеи.

– Чародеи? – Ежи застыл на месте, уставился на него во все глаза. Свет хрусталя сделал его лицо мертвенно-бледным. – Чародеи? – повторил он изумлённо. – Нам конец. Они убьют нас. Убьют.

Милош не знал, как его успокоить. Он и правда не ожидал, что всё выйдет настолько неудачно. Все знали, что фарадалы нечестные люди. Если они проходили мимо деревни, то в стадах селян пропадала скотина, если появлялись в городе, то купцы теряли товар и деньги. Фарадалы обманывали легковерных и обкрадывали невнимательных. Но чтобы они были чародеями? Если бы Милош знал, то вряд ли осмелился ограбить их старейшину. Но вечером, когда они гуляли в лагере вместе с остальными горожанами, он не заметил в лагере колдунов.

И поплатился за свою невнимательность. Ногу сводило от каждого шага.

Когда они ушли достаточно далеко от дороги, Милош наконец решился остановиться на отдых. Он сел прямо на голую землю.

– Будешь пить? – услужливо предложил Ежи.

Милош не слушал его. Он скинул сапог с левой ноги, закатал штанину и посветил на кожу хрусталём.

– Что такое? – Ежи присел рядом, присматриваясь.

Проклятие железом отдавало на языке. Милош чувствовал его в жилах и костях. Пока он шёл, то представлял, как всю ногу покрыли язвы, но на коже осталось только небольшое чёрное пятно.

– Мне удивительнейшим образом повезло, – хмуро сказал он.

– Что это?

– Фарадальское проклятие.

– И в чём же тебе повезло?

– Я не умер на месте. А мог бы.

– Ты же сможешь его снять? – с надеждой спросил Ежи.

Милош ответил не сразу. Пальцы его крепко сжимали хрусталь, а ногу сводила судорога. Он прикусил губу, чтобы не застонать.

– Не уверен. Не знаю.

Ежи вздохнул тяжело, сел рядом прямо на землю.

– А я говорил, говорил, – ворчливо начал он. – Не стоило соваться в Златоборск, а уж тем более в фарадальский лагерь. Они же известные разбойники…

– Они украли у тебя кошель. Я должен был отомстить, – Милош нашёл в суме с вещами платок и обвязал чёрное пятно на ноге.

– Ты просто хотел получить это их фарадальское чудо, – возразил Ежи. – Какой же ты беспечный болван.

– А ты зануда, – лениво огрызнулся Милош. Спорить не хотелось. Да и были вещи поважнее.

Оба посмотрели на ларец, стоявший на земле.

– И что там?

– Не знаю, не успел посмотреть, – признался Милош. Он прищурился и даже сквозь деревянный ларец увидел яркий колдовской огонь.

– Надеюсь, что-нибудь стоящее, иначе совсем обидно.

Ещё вечером, когда они пришли к фарадальскому табору, у Милоша и в мыслях не было грабить вольных детей. Вместе с Ежи они жадно разглядывали кибитки и их хозяев в разноцветных одеждах – всё было для них в новинку. Ни Милош, ни Ежи прежде ни разу не видели фарадалов, в Совин и Рдзению их не пускали Охотники. Но даже в Совине рассказывали, что все фарадалы славные танцоры и певцы, а ещё убийцы и колдуны.

Милош не замышлял зла. Он весь вечер провёл с молоденькими девушками, такими смуглыми, лёгкими, гибкими, что голова шла кругом от их прелести. Фарадалки оголяли плечи и в танце высоко задирали юбки. Ничего не укрывалось от глаз. Милош опьянел от их красоты и от вина. Голова его кружилась, а сердце пело. А потом появился Ежи и, чуть не плача, пожаловался, что его кошель срезали где-то в толпе. С пальцев Милоша тоже пропало одно из колец. Слава Создателю, изумрудную серьгу из уха фарадалки вытащить не смогли.

Затихло гулянье в лагере, и народ начал расходиться. Милош и Ежи тоже ушли, почти вернулись на постоялый двор, но Милош не мог успокоиться. Его обвели жалкие бродяги, безродные и бездомные. Обвели, как последнего дурака. Хмель распалил его ярость, заглушил разум. И он решил вернуться, проверить старые сказки, будто каждый фарадальский табор хранил некое сокровище невероятной чародейской силы. Милош убедил себя, что это чудо могло оказаться ценнее, чем источник Великого леса. Мало он верил, что затея его увенчается успехом, скорее хотел проучить вольных детей. Но ларец с фарадальским чудом существовал на самом деле. Милош ощущал его силу, видел, как в темноте расплавленным золотом горели чары.

– Откроем? – предложил Ежи, поглядывая на деревянный ларец и придвигаясь ближе.

Милош молча кивнул. Неожиданно для самого себя он разволновался, протягивая руки к ларцу, осторожно приподнял крышку, и ночную тишину взорвал оглушительный шум. Десятки, сотни голосов закричали, запели, из ларца ударил яркий свет, будто внутри горел костёр. Птицы сорвались с деревьев. Ночь пронзило солнце.

Милош захлопнул крышку, и тьма снова накрыла бор. Но птицы продолжили кричать пронзительно, кружа над деревьями.

Если фарадалы были рядом, то не могли их не услышать.

– Создатель! Что это такое было? – воскликнул Ежи.

– Потом разберёмся. Идём, быстрее, идём, – велел Милош и сам рывком поднялся.

Ногу снова свело от боли, и он зашипел, сдерживая крик.

Ежи подхватил с земли их сумы, закинул в свой мешок ларец и быстро пошёл следом.

– Фарадалы убьют нас из-за этой штуки. Точно убьют.

– Тише, – прошипел Милош, но ночной лес и без того был полон криков.

В одном Ежи был прав: фарадалы не оставят их в покое. Что бы они ни нашли, это было ценно. Может, почти так же ценно, как тайны, что хранил Великий лес.

Ратиславия, Златоборск

Солнце пробило сумрак на горизонте, и стало видно, что над деревьями поднимался дым. Сердце сжалось. Вячко пришпорил коня.

– Поторопимся, – выкрикнул он через плечо.

Топот копыт разнёсся по бору. Дюжина всадников пронеслась по дороге в тени деревьев и вырвалась на тракт. Оттуда было видно всю столицу. Златоборск возвышался над посадом, отливал в этот час золотом и медью. От нижнего его вала, там, где уже закончились дома горожан, шёл дым. Горел лагерь.

– Фарадалы, – Стрела выдохнул, криво улыбаясь. – Главное, что не город.

– От одной искры и столица может вспыхнуть, – мрачно произнёс Деян.

Вячко натянул поводья.

Даже от тракта он мог разглядеть княжьих людей, что тушили пожар, помогали фарадалам оттащить в стороны ещё целые кибитки, разгоняли людей подальше от огня. Дым шёл чёрно-серый, рваный. Пламя затухало.

– Надеюсь, князь хотя бы после этого запретит им останавливаться так близко к городам, – сказал Стрела.

Вячко был с ним согласен, но промолчал. На перекрёстке он задержался. Ему показалось, что в лагере он заметил Горяя. Как бы сильно Вячко ни тянуло домой, стоило самому разузнать о пожаре. Князь бы это оценил.

– Поезжайте одни, – велел он дружинникам. – Я сначала загляну в лагерь.

Стрела скривился.

– Да на что там смотреть? На этих конокрадов?

– Поезжай, – устало повторил Вячко. Он сам с трудом держался в седле.

Остальные товарищи махнули ему рукой, распрощались и направили коней по дороге к воротам. Стрела остался.

– Куда ты без меня?

Лагерь почти целиком был разрушен огнём. Кто-то погиб. Фарадалы выли над мёртвыми и над утерянным добром с одинаковым горем. Они заламывали руки, ругали дружинников и холопов, которые помогали тушить пожар, и рыдали так громко, что хотелось заткнуть уши.

Между сгоревшими кибитками прохаживался худощавый мужчина в дорогом кафтане, теребил короткую светлую бороду, касался земли то тут, то там, бормотал что-то себе под нос. Фарадалы наблюдали за ним с неодобрением. Вячко услышал, как одна старуха обругала его последними словами, но Горяй только отмахнулся от неё как от назойливой мухи, и тогда старуха попыталась ударить его клюкой.

– Отойди от княжеского целителя, – велел Вячко.

Он направил коня между ними так, чтобы оградить Горяя от фарадалки. Старуха стрельнула на него злыми чёрными глазами, плюнула под ноги и развернулась. Стрела проводил её взглядом, полным досады.

– Я смотрю, фарадалы очень хотят отдохнуть в порубе. Совсем страх потеряли.

– Она не знает, кто я.

– Ты человек князя, а этого уже достаточно, чтобы уважать тебя.

Вячко не стал спорить. Будь он в дурном настроении, так тоже взъелся бы на старуху, может, даже пригрозил ей, но от усталости хотелось только поскорее закончить с делами и вернуться домой.

– Да озарит Создатель твой путь, княжич, – приветствовал его Горяй.

– Да не опалит он тебя, – ответил Вячко. – Что ты здесь делаешь?

Горяй огляделся, не желая, чтобы чужие уши его услышали, и подошёл ближе. Вячко спешился.

– Незадолго до рассвета у фарадалов начался пожар. Дозорные всё видели со стены. Они клянутся, что повсюду летали молнии и огонь. Говорят, что это были чародеи, якобы они подрались между собой.

– Чтоб их леший побрал, – Вячко провёл рукой по кудрям, собираясь с мыслями. Сонливость растаяла вместе с утренним туманом. – Если пойдут разговоры про чародеев в столице, то беды не миновать. Ты что скажешь? Они здесь были?

– Я чувствую следы заклятий, – вид Горяя был озабоченным. – Многие из них чародеи, да-да, – взгляд его помутнел. – Но раньше они были тихи. Вольные дети осторожны, когда дело касается заклятий. Дело не в них.

– А в ком?

Горяй пожал плечами.

– В ком-то? М-м-м? – Он посмотрел поверх плеча Вячко куда-то в сторону, зрачки его расширились.

Разговаривать с ним стало бесполезно. Вячко давно уяснил, что когда Горяй начинал бормотать что-то тихо, а глаза его становились мечтательными и пустыми, то стоило оставить его в покое. Чародей князя всегда был странным человеком, может, оттого что разум его пострадал от чар, а может, потому, что он потерял всю семью много зим назад.

– Увидимся, Горяй. Спасибо тебе.

Чародей его уже не слушал. Он присел на корточки и коснулся пальцами земли, замер, прислушался, точно следы на дороге о чём-то ему шептали.

Вячко и Стрела повели коней за поводья дальше по лагерю.

– Если пойдут слухи о чародеях под стенами Златоборска, Орден потребует пропустить Охотников в Ратиславию, – рассудил княжич. – Им нельзя здесь оставаться. Эй, добрый человек, – он остановил первого, кто им повстречался. – Кто ваша телепта?

Старейшина табора нашлась на ступенях своей кибитки посреди лагеря. Она сидела, раскуривая трубку, и, кажется, единственная во всём лагере оставалась спокойна, только чёрные глаза её горели словно два уголька. Враждебно и мрачно она оглядела Вячко с головы до ног.

– Ты кто такой?

– Вячеслав, сын Великого князя Мстислава. А ты?

– Люди кличут меня старой Годявир, – ответила телепта. – Я думала, княжьи сыновья богаче одеваются, – хмыкнула она. – Что тебе нужно, княжий сын?

– Мне нужен мир. Ты знаешь законы этой земли, – он говорил спокойно и устало, почти не задетый неприкрытой враждебностью. – В Ратиславии запрещено чародейство.

– Раз запрещено, то почему твой князь держит при себе чародея? Я увидела в нём силу.

Вячко вздохнул, собираясь с мыслями. От запаха гари и человеческих стонов разболелась голова.

– Ты знаешь, как всё непросто на этом свете, Годявир. Если мы не прогоним вас за колдовство, то скоро сюда придут Охотники, и тогда ты и твои люди будете гореть в своих кибитках заживо. Ни ты, ни я этого не желаем.

Годявир молчала, посасывая трубку. Медленно она вдохнула и выпустила изо рта вонючий дым.

– Мы не можем уйти сейчас. Мой табор всегда приходит к Златоборску незадолго до ночи Купалы и уходит перед первыми осенинами к Приморску.

– Тогда уходи к Приморску сейчас, – пожал плечами Вячко.

– Сейчас никому туда нельзя, я видела в рисунке крови на воде знаки, – Годявир потрясла трубкой. – Тревожные знаки. Нельзя на восток, нельзя на юг. Никому нельзя.

– Там Охотники тебя не найдут.

– Что мне до Охотников? – хмыкнула Годявир, её седые волосы растрепались, на тёмном лице стало ещё больше морщин, когда она нахмурилась.

Вячко посмотрел на неё с недовольством и некоторым любопытством, но промолчал, только покачал головой.

– Куда хочешь, лишь бы подальше от столицы, – предупредил он.

Кажется, телепта сама уже поняла, что бесполезно было упрямиться и спорить с княжичем.

– Сколько дней ты нам дашь? – спросила она.

– Три, думаю, хватит.

Вячко уже собрался сесть на коня, но задержался.

– Скажи, кто устроил пожар ночью? Один из ваших?

– Если бы из наших, так я бы лично выдрала ему сердце, – Годявир плюнула со злостью. – Рдзенец. Танцевал с нашими девушками, пил наше пиво и вино, пел наши песни, а ночью прокрался, как мышь в амбар, и обокрал нас.

– Что он украл?

– Кое-что ценное, – неохотно ответила Годявир. – Но не для тебя, ты не фарадал.

Больше телепта не хотела ничего говорить, и Вячко решил, что узнал достаточно. Они со Стрелой сели на коней.

Дорога вела вверх от посада к городу. Кони пронеслись, как на крыльях, ветер ударил в лицо всадникам, растрепал кудри княжича. Столица уже пробуждалась, и люди наводняли улицы. Молодая лоточница заметила всадников.

– Эй, красавцы, купите хлеб! Горячий хлеб!

Они не остановились, и голос её утонул в щебете городских торговцев.

– Горячий хлеб!

– Кожаные поршни за три медяка! За три медяка кожаные поршни!

– Мазь от вшей! Мазь от вшей!

Кони несли их мимо чужих дворов и площадей до самого княжеского двора. Навстречу выбежали конюх с холопами.

После шумных улиц двор показался разительно тихим. Тянуло хлебом и жареным мясом из кухонной избы. Пел петух на заднем дворе, да мальчишки-холопы негромко переговаривались между собой.

Вячко спешился, обтёр пыльное лицо ладонью и вдруг улыбнулся, заметив движение в приоткрытом окне. Неосознанно он поправил рубаху и пояс, взмахнул головой, откидывая рыжие пряди со лба. Девушка в окне уже скрылась.

– Вячеслав, наконец-то! – воскликнул с крыльца Горыня.

Княжич приветственно махнул воеводе рукой и отдал поводья коня подбежавшему мальчишке-конюху. Тот не совладал с любопытством и спросил:

– Что, разбойников ловили?

– Ловили, – устало произнёс Вячко.

Юркий Стрела тут же оказался рядом и добавил:

– Ловить-то ловили, да тати пошли что тараканы.

– Рыжие? – Мальчишка склонил голову набок, видимо, припомнив историю о рыжем одноглазом разбойнике, что жил на вершине древнего дуба и метко плевался желудями прямо в темечко проезжавшим всадникам, отчего те падали замертво на землю. И у каждого разбойник вырывал левый глаз, пытаясь найти замену своему.

– Да нет, не рыжие, – хохотнул Стрела. – Убегают быстро словно тараканы. Только нас завидят и все в разные стороны, поди лови.

Вячко покачал головой:

– Да ты, смотрю, совсем не устал. Может, обратно в дозор?

Дружинник поморщился:

– Княжич, не щадишь совсем. С меня три пота сошло от усердия, после такого седмицу лежмя лежать буду.

– Ну-ну, вечером увидимся тогда.

– Вячеслав! – нетерпеливо прикрикнули с крыльца.

– Эк разбушевался, – хмыкнул Вячко. – Давай, малец, пойду. Хочешь истории послушать, так расспроси Стрелу. Он всегда горазд языком потрепать.

Горыня дожидался на крыльце. Несмотря на то что несколько седмиц он не видел племянника, радостным воевода не выглядел.

– Не докричишься тебя. Оглох? – ворчливо спросил он.

Вячко хотел ответить в шутку, укорить дядьку за холодное приветствие, но вдруг подумал, что только серьёзное дело могло сделать его столь мрачным с раннего утра.

– Что стряслось?

– Князь ждёт. Я уже хотел послать за тобой, – он всё же обнял Вячеслава, и тот вновь почувствовал себя малым ребёнком в огромных медвежьих объятиях своего дядьки. Горыня был выше и сильнее любого в дружине. Не зря говорили, что род он вёл от славного богатыря Яромира, который поборол крылатого змея, разорвав его пасть голыми руками.

В сенях было темно, слуги ещё не успели распахнуть ставни, и вдруг свет мелькнул вдалеке. Вячко пригляделся. Добрава открыла окно на другом конце длинных сеней. Солнце вырвало из сумрака её глаза, улыбку, заиграло в камнях на височных кольцах. Девушка показалась ненастоящей, словно сотканной из звёздной пыли. Княжич застыл, заглядевшись на неё.

– Пошли, – поторопил сердито Горыня, схватил Вячко за предплечье и потянул наверх по лестнице.

Они поднялись на самый верх в терем. Стены там были украшены искусной резьбой и пахло сладко деревом и смолой. В тепле, укрывшись от ветра и утренней прохлады, Вячко снова почувствовал усталость. Он зевнул широко, прикрывая рот. Дядька бросил на него мрачный взгляд.

– Ты завязывай с этой девкой, – проговорил он.

Вячеслав остановился.

– Не говори о ней так.

– Я бы говорил иначе, да тебе пора уже позабыть про молодецкие шалости. Умер посадник в Новисаде, Великий князь может отправить тебя на его место. А если прогневаешь его, тебе останется какой-нибудь Лисецк.

– И что с того?

– Жена тебе нужна хорошая, боярского роду. Если повезёт, то посватаешься к дочке ярла Ульрика.

Вячко нахмурился:

– Я сам незнатного роду, отец может разрешить мне…

– Ты княжич, – оборвал его Горыня. – А княжичи не женятся на дворовых девках. В полюбовницы берут, но не в жёны.

– Она вольная. А в услужении ходит, потому что я попросил Мирославу её взять, чтобы училась всякому…

Что бы он ни сказал, дядька бы его не услышал. Это был старый спор, и они повторяли слова, сказанные уже не раз.

– Безродная девка тебе не ровня.

– Отец же признал меня законным сыном…

Горыня оглянулся на гридней у двери в княжеские палаты.

– Другие сейчас времена, Вячеслав, – сказал он тише. – И Ратиславии нужна дружба северян. Так что лучше сейчас скажи всё Добраве, чтобы потом меньше бабьих слёз было. Она молодая, ладная, хорошего жениха себе найдёт. Ты, опять же, можешь ей в благодарность богатое приданое дать…

– Замолчи, – вырвалось раньше, чем Вячко успел подумать. – Не желаю больше слышать подобных разговоров.

Горыня только покачал головой:

– Твой отец таким же был по молодости. И где теперь твоя мать?

Распахнулась дверь в княжеский чертог, и оттуда вышел Горяй. Пока Вячко тратил время на телепту и сказки для конюших мальчишек, чародей успел посетить князя. Горяй прошёл мимо, кажется, вовсе их не заметив. От любого другого это стоило воспринимать как оскорбление, но чародей часто не видел ничего дальше собственного носа.

Гридни расступились, пропуская княжича с воеводой. Вячко зашёл первым.

Великий князь Мстислав изучал развёрнутую перед ним карту. Медленно он поднял голову, устало посмотрел на сына, и в светлых глазах промелькнуло облегчение.

– Рад видеть тебя во здравии, – произнёс он. – Да озарит Создатель твой путь.

– Да не опалит он тебя, – Вячко слегка поклонился, подошёл ближе, чтобы обнять отца.

Вячеслав был младшим из троих сыновей, и все давно привыкли к некоторой его простоте, как и смирились с неблагородной кровью. Конечно, бояре шептались, а боярские дочки считали Вячко неравным себе, но Великий князь признал байстрюка от служанки родным, назвал княжичем, и никто не посмел возразить. Империя и её законы были далеко. В Ратиславии среди густых непроходимых лесов, полноводных рек и диких зверей сохранялись пока свои порядки, и златоборский князь правил так, как того желал.

Вячко отпил воды прямо из кувшина и присел на лавку у стены, вытянул устало длинные ноги.

– Горыня сказал, что ты хотел меня немедленно видеть. Что-то случилось? – спросил он.

Отец прошёлся вдоль стены.

– Пока тебя не было, один рдзенец ограбил фарадалов, стоящих лагерем у города.

Вячко чуть выпрямил спину.

– Я посетил их лагерь, поговорил с телептой и Горяем. Он утверждает, что фарадалы колдовали. А телепте я велел уезжать из города через три дня. Я давно говорил, что не стоит пускать этих людей в наши земли. Мне не раз докладывали, что в деревнях пропадали дети там, где проходили фарадалы.

– Не в этом дело, Вячко, – вздохнул князь. – Тот рдзенский вор, кажется, был чародеем.

Вячеслав понимающе кивнул. Горяй был безумцем, но не дураком. Он знал своё дело.

– Что ж, значит, не всех чародеев извели на рдзенской земле, кто-то остался, – пробормотал Горыня.

В дверь постучали, пришли гридни, что были на пожаре. Князь пригласил их войти.

– Пока можешь привести себя в порядок, Вячко, – сказал он. – Подожди меня в горнице. Горыня, ты останься.

Куда больше княжич хотел бы уйти к себе и лечь спать, но противиться указам отца не смел. Он прошёл в соседнюю горницу. Холоп принёс ему воды для умывания и быстро накрыл завтрак на стол. Вячко сел на лавку, облокотившись локтями на стол, заглянул в горшок, понюхал пшённую кашу, съел ложку мёда и понял, что совсем не голоден. Зато со сном бороться становилось всё сложнее, и юноша решил, что только прикроет глаза на пару мгновений, положил голову на руки и почти заснул, когда вдруг приоткрылась дверь.

В горницу через ход для слуг заглянула Добрава. Она улыбнулась, приложила палец к губам и тихо крадучись подошла к столу, села на лавку рядом, прильнула. Вячко сгрёб её в объятия, уткнулся носом в волосы, вдыхая запахи.

– Я быстро, чтобы никто не заметил, – Добрава погладила его по плечам, коснулась лица. – Какой ты чумазый, – она фыркнула будто брезгливо и поцеловала его в губы. Вячко обхватил девушку крепче. – Эй, испачкаешь меня.

Она выскользнула из его рук, встала по другую сторону стола, и Вячко протянул руку, пытаясь дотянуться.

– Я скучал.

– Я тоже, – она сжала его ладонь. – Надеюсь, теперь ты ко мне надолго.

Пальцем другой руки она макнула в мёд, слизала лакомство.

– Так ты надолго?

– Не знаю. Отец, – Вячко покосился на дверь, за которой скрывались покои князя. – Отец хочет поговорить со мной о чём-то. Он скоро придёт.

Медленно Добрава высвободила руку.

– Не дай Создатель он нас заметит, да?

Лицо её переменилось неуловимо, глаза покрылись инеем.

– Я не это имел в виду.

– Разве? Ты же боишься, что он узнает.

– Неправда!

– Да? Тогда почему никому не говоришь о нас? Почему мы скрываемся, точно тати? Может, потому что ты княжич, а я простая девка?

Вячко сжал зубы, проговорил едва слышно:

– Не говори так.

– Не говорить что? Правду?

Она развернулась, длинная коса подпрыгнула, точно хвост у кошки.

– Добрава! – Он воскликнул слишком громко, в дверях тут же возник встревоженный холоп.

Девушка прошла мимо и скрылась в тёмном проходе.

– Уйди, – расстроенно велел Вячко холопу и опустил голову на стол. Он лгал, а она была права. Как всегда.

Ратиславия, Златоборское княжество

Ежи потёр глаза, плетясь следом за Милошем. Они долго шли по дороге, всё это время он видел перед собой спину друга, и только когда Милош остановился на берегу реки и обернулся, то Ежи заметил, как он был бледен.

– Ты в порядке?

– Бывало хуже, особенно после того курева, что достал Часлав у бидьярцев.

Под глазами у Милоша залегли глубокие тени. Они оба почти не спали в ту ночь, опасаясь погони, и только перед самым рассветом осмелились остановиться и вздремнуть. Но даже лучины не прошло, когда Милош поднялся и решил идти дальше.

Наконец они оказались у дороги, что пролегала вдоль Звени. Узкая речушка петляла в полях, убегала далеко вперёд и сверкала в лучах рассветного солнца. При утреннем свете быстро позабылись и страх перед острыми клинками фарадалов, и страшное проклятие. Все мысли были только об отдыхе. Ежи не мог перестать зевать, ноги его заплетались.

– Хотя, знаешь, – тихо проговорил Милош, – всё же хуже мне никогда не бывало.

Он долго стоял на одном месте и тяжело дышал.

– Давай к воде сначала спустимся, – решил наконец он. – Мне нужны силы.

Ежи остановился на покатом берегу, щурясь на солнце. Глаза болели от недосыпа, но дышалось легко, сладко. Вдали от поселений совсем не пахло ни зловониями, ни навозом. В роще пели птицы. Вокруг не было ни души. Почти не верилось, что фарадалы могли найти их в таком спокойном месте. Хотелось прилечь на мягкой траве и заснуть крепким сном.

Милош не стал медлить и спустился к реке. Дорогие сапоги он скинул в траву, чтобы те не запылились. На песчаном берегу бросил суму на землю, стянул рубаху и штаны, сложил поверх сумы и с фырканьем вошёл в холодную воду.

Ежи оставил свой мешок рядом с хозяйским и присел на траву. Вещей в дорогу они взяли мало. Милош поначалу ворчал, что он не может отправиться в путь, если с собой у него всего три сменных наряда, но идти нужно было быстро, чтобы к зиме успеть возвратиться назад, и он в конце концов сдался. Правда, сум у них всё равно было не две, а три. Третью они носили по очереди.

Ежи подскочил на месте. Третья сума! Когда Милош вернулся в фарадальский лагерь, Ежи должен был забрать их вещи с постоялого двора и ждать в бору за городом. Он взял две сумы. Две, а их должно было быть три. Он скорее открыл свою суму, проверил содержимое, заглянул внутрь второй.

Всё было не так плохо: сменная одежда, деньги и мыло с гребешком. Значит, в столице они оставили наряд Милоша, вышитый серебряной нитью, и запасные сапоги, то есть вещи в дороге бесполезные. Конечно, узнай Милош, что его платье, стоившее как добрый конь, потеряно, он бы рассердился, но Ежи понадеялся, что он вообще об этом не вспомнит. Да и были у них беды посерьёзнее.

Ежи с опаской обернулся на дорогу. Уже больше седмицы они находились на землях Ратиславии. Постоянно он ловил на себе косые взгляды, слышал злое перешёптывание за спиной. Всё, чем он отличался от местных, так это родовыми знаками на одежде и мягким говором, но и этого было достаточно, чтобы почувствовать себя чужаком. Ему не терпелось вернуться обратно в Совин, где не было ни ратиславцев, ни фарадалов, ни других чародеев, кроме Милоша и Стжежимира, зато была надёжная стена вокруг города, привычная стряпня матери и крыша над головой.

Милош вскоре вышел на берег. Речная вода вернула ему силы. Раскрасневшийся, сбросивший всякую утреннюю сонливость, он весело прокричал:

– Ежи, полотенце!

Он вскочил с земли, прихватив полотенце и необходимые для бритья принадлежности, и поспешил к господину.

– Искупался бы, – сверкая белыми зубами, посоветовал Милош. – Я себя другим человеком почувствовал.

Ежи недовольно поглядел на неторопливые воды реки и поморщился.

– Рано ещё, она же ледяная.

– Зануда, – усмехнулся Милош. – Давай, начинай.

Ежи не обижался на приказной тон Милоша. Хотя и выросли они вместе, а всё же лежала между ними огромная пропасть. Милоша взял к себе в обучение королевский целитель, а Ежи был сыном кухарки, которая служила в доме. И доля у них была разная: слуги и его господина.

После купания Милош взбодрился, краски вернулись его лицу, и Ежи стало казаться, что проклятие его вовсе не беспокоило, а может, и совсем прошло.

– Как нога? – осторожно спросил Ежи.

Милош пожал плечами, откинув голову назад. Изумрудная серьга в левом ухе сверкала на солнце, переливаясь зелёным.

– Пока не болит.

– Ты смотрел? Пятно растёт?

Милош только поморщился недовольно.

– Вода помогла на время. Будет хуже – ещё откуда-нибудь потяну силу. Главное – дотянуть до Великого леса, а уж там наверняка найду средство посильнее.

– Давай всё же посмотрим, как нога, – упрямо попросил Ежи.

– Что на неё смотреть? – разозлился Милош. – Из нас двоих на целителя учился я, и я тебе точно говорю: ни одно лекарство это проклятие не снимет. Это заклятие, и я понятия не имею, как от него избавиться. Но в Великом лесу что-то должно быть. Что-то обязательно осталось от Златы. Если я смогу туда попасть, то всё пойму. Стжежимир научил меня, что искать.

– А что нужно искать? – Ежи перестал дышать. Они шли уже больше седмицы, преодолели много вёрст, а он до сих пор не знал, зачем Стжежимир послал их в Великий лес.

Милош провёл пятернёй по светлым волосам, взъерошив непослушные пряди.

– Всё тебе расскажи, – весело усмехнулся он.

Ежи хотел обидеться, но не получилось. Он был всего лишь слугой Милоша, тот имел право хранить тайны, особенно если они касались чародейских дел.

– А что с фарадальским чудом? Что это такое?

Ларец они больше не открывали и даже не вынимали из сумы. Крик и яркий свет могли привлечь внимание не только фарадалов, но и княжеского дозора или разбойников.

Милош прищурился, глядя на солнце.

– Без понятия, что с фарадальским чудом, Ежи. Покажу его Стжежимиру, он может знать больше, но это точно что-то ценное. Я чувствую его силу, такое сложно объяснить.

Он помолчал.

– Слишком много тайн для тебя, а, Ежи?.. знаешь, я подумал, что сегодня хочу надеть серое платье с серебряной вышивкой. Доставай.

Под ложечкой у Ежи засосало.

– Понимаешь, тут такое дело…

Ратиславия, Златоборск

Вячко проснулся оттого, что кто-то был рядом. Вскинул голову и увидел отца. Напротив за стол присел Горыня.

– Устал? – понимающе улыбнулся князь, на что Вячко смог только кивнуть. Отец хлопнул в ладоши. – Млад, неси нам всем обед.

Холоп выскочил из-за двери, поклонился и убежал прочь выполнять приказ.

– Уже обед? – сонно спросил Вячко, протирая глаза. – Это сколько же я проспал?

– Достаточно, чтобы мы узнали больше о нашем рдзенском госте.

– Что с ним?

– Давай отобедаем сначала.

Со стола убрали остывшую кашу, вместо неё принесли горячих щей, свежего хлеба и пирогов, жареных перепелов и разных солений. Вячко тут же позабыл и про фарадалов, и про рдзенца. Ел он за обе щеки. В дозоре редко удавалось приготовить горячий обед, а иногда и вовсе целый день приходилось ходить с пустым животом.

Разговаривать во время еды отец не любил, Вячко и Горыня знали об этом и молчали, пока Млад не убрал все блюда со стола. Тогда Великий князь вернулся к делам.

– Как оказалось, этот рдзенец не простой человек. Хозяин постоялого двора в посаде пожаловался страже, что гости его пропали, не заплатив. Рдзенец так торопился, что забыл свои вещи, среди них нашлась именная грамота на пересечение границы. Звать его Милош и он числится учеником при целителе короля Властимира.

Вячко помрачнел.

– Значит…

– Не всех чародеев Совиной башни успел потравить Часлав Прихвостень, – в задумчивости отец прокрутил перстень на пальце. – Видимо, его сын втайне от Лойтурии держит при себе чародеев и одного из них отправил в Ратиславию. Как думаешь, куда именно?

Ответ пришёл сразу:

– В Великий лес.

Никто не входил туда с тех пор, как погибла княгиня Злата. Никто, кроме неё, не смел встретиться с Хозяином леса.

– И где теперь этот рдзенец?

– Сбежал из города, скорее всего, – уверенно сказал Горыня. – Я велю искать его в столице, но уверен, что он уже на восточном тракте.

– Думаешь, он замышляет недоброе?

– Были ли времена, когда рдзенцы замышляли добро? – невесело произнёс отец. – Боюсь, Вячко, не просто так король Властимир вновь собирает вокруг себя чародеев. Этот Милош скорее всего ищет силы Златы. Мне уже не первый месяц доносят, что король Властимир готовится к войне, а против кого она будет – не сложная загадка.

– Неужели лойтурцы не знают про чародеев? – усомнился Горыня.

– Лойтурцы уже не раз использовали их ради их же истребления. Не удивлюсь, если они закрыли глаза на всё, чтобы добраться до нас. А может, Властимир решил избавиться от Охотников? Кто знает? Ясно только, что нельзя допустить новой войны.

От одного-единственного слова повеяло холодом. Вячко родился в год, когда Ратиславия и Рдзения заключили мир, но впитал горечь потери с материнским молоком, с песнями няньки.

Мстислав склонил в задумчивости голову. Его длинные кудрявые волосы, когда-то рыжие, как у младшего сына, были полны седины.

– Я не могу просить о том никого, кроме моих сыновей, Вячко. Простого человека леший не пропустит, но внука Златы может, – отец выглядел виноватым. – Ярополк и Мечислав далеко, и кроме тебя пойти некому. Твоя бабка завещала не пускать никого к её избушке в Великом лесу, значит, так надо. Там хранятся тайны, которые могут навредить всем нам, и лучше им оставаться никем не найденными.

Вячко послушно кивнул. Он не хотел так быстро уезжать из дома, он нуждался в отдыхе и в Добраве. Но это не имело значения. Мстислав мог казаться мягким и спокойным, но его просьбы стоило понимать как приказы, а спорить с ним было бесполезно.

«К тому же если я приведу отцу рдзенца, он может передумать по поводу Добравы».

Пока даже заговаривать с отцом о ней не стоило, и Вячко вместо этого спросил:

– Есть ли новости от братьев?

Мстислав похлопал его по плечу и поднялся.

– Сегодня гонец принёс вести от Мечислава, – сказал он. – Но об этом мы поговорим, когда ты вернёшься с рдзенцем. Ничто не должно отвлекать тебя от цели.

Ратиславия, Златоборское княжество

Ловко вспрыгнула Дара на камни, взобралась повыше и встала босыми ногами на лопасти мельничного колеса, задавая его ход. Вода полилась в карманы, потянула колесо вниз, и оно заработало с тихим скрипом. Задышала вся мельница. Позеленевшие от воды и времени лопасти скользили под ногами, но Дара легко держала равновесие.

Из-под колеса с гневным бульканьем выплыл водяной. Он сердито взглянул на девушку, а она лишь весело усмехнулась и показала ему язык.

– Я тебе говорила там не спать.

Водяной возмущённо промолчал и пропал, ныряя глубже.

– Дарка, чего возишься? Давай сюда скорее! – прикрикнул отец.

Девушка откинула тёмные косы за плечи, пробежалась по краешку потока, спрыгнула на землю и подлетела стрелой к дверям. Молчан к тому времени уже затащил внутрь мельницы все мешки и привязал первый из них к верёвке.

– Иди наверх, – велел он.

Дара проворно взлетела по лесенке под самую крышу.

Ей несложно было поднять тяжёлый мешок на самый верх и высыпать зерно в жёлоб. Она привыкла к труду, с тех пор как дед повредил ногу. Да и лучше было поработать на мельнице, чем остаться готовить поминальный обед вместе с мачехой. Ждана с утра была не в духе.

За две лучины они с отцом управились со всеми мешками. Молчан хмуро оглядел дочь, завязывая мешки с мукой.

– Богдан вас подвезёт до Мирной. Продашь там остатки ржи, ясно? А пока идите искупайтесь с Веськой. Как раз успеете себя в порядок привести, когда всё зерно перемелется.

Такой удачи она и не ждала. Мыслями Дара уже была на берегу реки, но всё же заставила себя спросить:

– Разве нам не стоит остаться к обеду? Поминки всё-таки…

– Иди, – хмуро велел отец. – Ждане без тебя лучше будет.

Глупо было медлить и переспрашивать, Молчан мог и передумать. Дара нырнула кошкой к лестнице, слетела по ступенькам вниз. Когда оставалось до пола ступенек пять, она оттолкнулась и прыгнула, приземлилась с чудовищным грохотом. Сердце ухнуло в пятки. Отец перевесился через перила:

– Ноги переломаешь!

Но Дара уже выбежала на улицу и понеслась к дому. На завалинке сидел Старый Барсук. Хитро засверкали его глаза, когда он заметил внучку.

– Это ты к Богдану, что ль, так спешишь? – лукаво спросил он.

– Ещё чего, – хмыкнула Дара. Она остановилась, нарочно присела рядом с Барсуком. – Не заслужил он, чтоб я так к нему бегала.

– Эх, коза, – протянул ворчливо дед, а у самого улыбка не сходила с губ. – Так и проскачешь всю жизнь одна-одинёшенька.

– Невелика беда, – она чмокнула его в сухую колючую щёку. – Не оставлю же я тебя одного. – Дара прильнула к плечу старика, он был рад её ласке. – Что Веся делает? Отец разрешил нам в Мирную пойти на ярмарку, только к речке сбегаем, искупаемся.

– Они с матерью обед готовят. Не отпустит, наверное. Гости придут, угощать чем-то надобно.

– Если отец разрешил, Ждана спорить не будет.

Дара чуть скривилась, поправляя рубаху. Дед покосился на неё.

– К слову, Дарка, я всё видел, – произнёс он с неодобрением. – Сколько раз просил, чтобы ты не разговаривала с водяным?

Она выпрямилась невольно, готовая сорваться с места.

– Ты и сам говоришь с ним, когда по весне мельницу запускаешь. И перед рыбалкой дары ему приносишь.

– Дара, он мне никогда не отвечает.

Голос его переменился, дед больше не шутил.

– Ты знаешь, что тебе нельзя…

Слова вырвались со злостью:

– Я не смогу, даже если очень захочу.

– Это для твоего же блага…

Она понимала, только глаза застилала старая обида, она была как корка на заживающей ране, которую Дара постоянно расчёсывала до самой крови.

Не желая наговорить Барсуку ещё больше гадких слов, она поднялась и поскорее ушла в дом.

Было душно, хотя и распахнули нараспашку двери и ставни. Богдан, который ещё рано утром привёз зерно на помол, сидел за столом, пил квас. Он не поднялся и не сказал Даре ни слова, но посмотрел так пронзительно, что все его мысли можно было прочитать по глазам. Дара отвела взгляд.

– Что ты так быстро? – удивилась Ждана.

Мачеха стояла у печи, круглое лицо её раскраснелось от жара. Блины шипели так призывно, что Даре сразу захотелось есть. Веся прибиралась в доме, готовила всё к приходу гостей. Она то и дело поглядывала то на Богдана, то на старшую сестру, но молчала. Только кончик её веснушчатого носа шевелился от любопытства.

– Отец сказал, что мы с Весняной можем идти сегодня в Мирную, а сейчас на речку. Богдан, – холодно позвала Дара. – Ты не подвезёшь нас с Весей до Мирной?

– С удовольствием, – парень не сдержал улыбки.

Ждана была недовольна. Щи к обеду отстаивались уже пару дней, блины она могла напечь сама, но нехорошо было единственной родной дочери уходить с поминок.

– Сказал он, – буркнула мачеха. – А помогать мне кто будет?

Веся, с надеждой посматривая на сестру, продолжила наводить порядок, хотя и так всё вокруг блестело чистотой. Мачеха сердито загремела посудой.

Воздух в избе раскалился, и даже домовой чуть слышно запыхтел в углу, задыхаясь от жара. Из открытого окна было слышно, как скрипело мельничное колесо.

Все притихли, ожидая решения Жданы. Наконец она вздохнула недовольно и махнула рукой:

– Идите.

Сёстры не стали медлить, мигом выскочили из дома, как будто вся лесная нечисть гналась за ними, пролетели по двору и выбежали на дорогу к полям.

Они купались всегда выше по реке, почти у самого Великого леса, где на солнечном берегу хорошо было развалиться на сочной зелёной травке, а в неглубоких водах Звени мельтешили рыбки. От мельницы идти было недалеко, стоило только минуть небольшую рощу, и с высокого холма открывался обзор на извилистую речушку, далёкие поля гречихи, а ещё дальше зелёные засевы пшеницы. Каждый раз, когда Дара взбиралась на этот холм, думалось ей отчего-то, что именно на этом месте из Великого леса вышли рука об руку князь Ярополк Змееборец и его будущая жена ведьма Злата. Но на этот раз задерживаться на холме времени не было.

Они не останавливались и молчали, пока не добрались до самой реки, только широко улыбались и тяжело дышали от бега. Трава колола голые ноги, залезала под юбки, и потому ещё быстрее, ещё выше подскакивали девушки.

Редко кто бывал в их заветном местечке у реки. Деревенские ходили в лес другой дорогой и купались ближе к старой запруде у сгоревшей мельницы. Поэтому без стыда и страха девушки скинули свои одежды. Дара тут же с визгом и фырканьем влетела в воду, не раздумывая, нырнула с головой. Веся заколола медовую косу повыше и медленно, с наслаждением вошла в реку.

– Дарка, – сказала она, когда сестра вынырнула рядом, отплёвываясь. – Теперь ведь не обсохнешь.

– Успею, – и она ударила ладонью по воде, окатив сестру волной брызг.

– Дара! – возмущённо воскликнула Веся, но та только громко захохотала.

Дара оттолкнулась ото дна и поплыла, чувствуя, как касаются её ног водоросли и стебли кувшинок, как оплетают, норовя утянуть, но она сбрасывала их и плыла дальше. Как же хорошо было, как блаженно. Наверное, такого счастья не знали даже на Благословенных островах.

Она слушала сладкий плеск воды и представляла себе дальние дивные земли Империи, когда заметила вдруг, как блестели два жабьих глаза среди камышей, как жадно наблюдали они за Весей, выбравшейся уже на берег и подставившей солнцу своё стройное тело.

В груди у Дары зарычало что-то, заскребло острыми когтями. Она отплыла чуть в сторону и вытащила небольшую почерневшую корягу, застрявшую в траве у берега. Пригляделась, убедилась, что водяной не смотрит на неё, прицелилась и бросила.

Водяной со злобным вскриком ушёл под воду, и Дара прыснула от смеха. Дух слишком любил подглядывать за девками, и хорошо ещё, если держался в стороне.

– Ты чего кидаешься? – удивилась Веся.

– Показалось что уж в воде, – Дара выбралась на берег и откинула косы за спину. Вода стекала с её тела на землю.

– Вот и не трогай его. Что он тебе сделает? – лениво протянула сестра. – Ай, не ложись рядом, ты вся мокрая.

Дара присела в стороне на траве, откинула голову назад, щурясь на солнце. На иве у воды она заметила первые жёлтые листья. Лето только началось, а осень уже грозила им увяданием и скорыми морозами.

Следующей весной должен был прийти срок для Весняны, когда к юной девушке приходят сваты.

– Неужели это всё когда-нибудь закончится? – проговорила тихо Дара.

– Что? Лето?

– Нет, – она прикусила губу, но всё-таки произнесла слова, которые долго боялась сказать сестре. – Вот выйдешь ты замуж, и останусь я здесь совсем одна.

– Так ты тоже замуж выйдешь.

Дара усмехнулась:

– С моим-то нравом кто такую жену захочет?

– Богдан, например, – Веся перевернулась на живот, положила голову на руки и прикрыла глаза. Веснушчатый нос чуть морщился.

– Родители ему не позволят. Я ведьма.

– Ты не ведьма, – возмутилась Веся. – Ты же ничего не можешь.

– Но все знают, что моя мать ведьма, а это то же самое, – упрямо возразила Дара. – Да и не в этом дело. Нет ничего хорошего для меня в такой жизни. Ты – другое дело. Ты добрая, смирная, как раз для семьи и созданная. А я…

Веся приподнялась, прислушиваясь к сестре и пытаясь заглянуть ей в глаза.

– О чём ты?

– Ты сама понимаешь. – Они долго смотрели друг на друга и без слов разговаривали.

Существовало что-то, что было не объяснить словами. Веся погрустнела, кивнула так же молча, согласилась с тем, чего Дара не сказала.

– Я раньше всё мать свою ждала, – призналась Дара. Никогда прежде она этого вслух не произносила, хотя столько всего они с Весей друг другу сказали, о чём только не шептались порой до поздней ночи, лёжа рядышком. – Но теперь мне ясно, что никогда я её не увижу.

– Ты не думай, она тебя не бросила. Случилось, наверное, что. Охотники тогда повсюду были…

– Наверное, – Дара сама в это не очень верила.

Дома редко говорили о её матери. Один только Старый Барсук рассказал по секрету, что однажды чародейка принесла из Великого леса на мельницу младенца, дочь Молчана, и ушла в тот же день, сказав только, что нарекла девочку Дариной и та унаследовала ведьмовскую силу своей матери.

– Понимаешь, когда я ребёнком ещё была, – продолжила Дара, – то всё представляла, что вернётся за мной мать, заберёт с собой, и стану я чародейкой. Ты только представь, никто бы мне был не указ. А жизнь – сплошные приключения, как в сказках, что дед сказывает.

– Если бы ты была чародейкой и отправилась за приключениями, то мы бы точно с тобой никогда больше не увиделись, – сказала Веся. – А ещё Охотники попытались бы тебя сжечь на костре. Я слышала от брата Лаврентия, что в Рдзении до сих пор преследуют ведьм. На мельнице тебе безопаснее всего.

Дара посмотрела на сестру, лицо её смягчилось.

– Ты права. Поэтому я больше и не мечтаю об этом. Теперь мне страшно даже подумать, что наша жизнь может измениться. Эх, Веська, может, ты тоже никогда не выйдешь замуж? Будем жить двумя старыми девами, мельницей управлять, в речке купаться…

– Не сможем мы в старости работать на мельнице, – серьёзно сказала Веся, подползла по траве поближе и слегка прижалась затылком к плечу сестры. – Дед теперь только корову пасти может, ни на что другое сил не хватает. Поэтому в семье мужчина нужен, наследник. Но ты не думай, я тебя не брошу. Если замуж не выйдешь, будешь помогать мне деток воспитывать.

– Ох, я их воспитаю, – прошептала Дара с шутливой угрозой.

Она откинула голову назад, прикрыла глаза. Мир вокруг дышал блаженно, мирно. Трава щекотала голую кожу, холодные капли стекали по шее к груди, солнце целовало обнажённое тело жарко и страстно. Шелестела листва над головой, и шептала вода в реке. Ласковый ветер подул на впалый живот, пробежал по ногам и устремился дальше.

Клонило в сон. Дара была бы не прочь задремать. При свете дня ей никогда не снились страшные сны. Они преследовали её только по ночам, когда Навь становилась ближе к людскому миру.

Сверху блеснуло ярко золотом.

Дара распахнула глаза и резко присела, опираясь на локти. Она знала этот свет, видела его раньше, но только у духов и деревенского колдуна.

– Что? – сонно спросила Весняна.

Над соседним берегом низко кружил сокол, но больше вокруг никого не было. Ни души.

– Ничего, – помотала головой Дара. – Почудилось.

Она хотела в это верить.

Глава 2

Как шумит колючий ельник,

Плачет в ельнике сова,

Как зерно стонувший мельник

Подсыпает в жернова!..

Сергей Клычков

Ратиславия, Златоборское княжество

До Мирной добрались уже к обеду, когда солнце пекло невыносимо жарко, а Дара от зноя стала злой и ворчливой. Пока Веся благодарила Богдана за помощь и приглашала быть к вечеру в Заречье, Дара потащила мешок к торговым рядам. Она отошла уже почти на саженей тридцать, когда не выдержала, бросила мешок на землю и вернулась за сестрой. Богдан молча и мрачно наблюдал, как Дара всучила второй мешок Весе и повела её к площади.

– Дара, нельзя так, – с укором сказала Веся.

– Что нельзя? С ухажёрами родной сестры заигрывать?

– Так он же тебе не нравится.

– И тебе тоже.

– Но с человеком нужно по-доброму, он нам помог.

Дара хмыкнула, отпустила руку Веси и подняла свой мешок с земли. Она сама не понимала, за что рассердилась на Богдана, но часто вела себя так грубо и чёрство с ним. Хуже всего было, что Богдан всё сносил молча, только в светлых глазах читалась обида. Его смирение ещё больше подстёгивало говорить колкости.

Может, не зря все в округе считали Дару ведьмой? Ведь одно дело кровь, а другое душа. Её душа была тёмная, глубокая, что вода под мельничным колесом. Не зря её любили духи и бесы.

Покупателей на ярмарке осталось немного, всех разогнал полуденный зной. Веся помогла Даре донести мешок в хлебный ряд и отправилась искать иглы и нити для шитья, которые наказала купить Ждана.

Дара выставила перед собой мешки, один развязала, чтобы показать товар. Зазывать покупателей было лень. Солнце палило яростно, даже влажные после купания косы почти высохли.

– Свежий хлеб! – доносилось со всех сторон.

– Рожь! Дешевле не найдёшь! Рожь!

Скоро ярмарка стала Даре не в радость. Было жарко и душно, люди кричали, ругались, спорили, и от их криков разболелась голова. Время от времени Дара тоже пыталась зазывать покупателей, но делала это неохотно и тихо.

В хлебный ряд зашла лоточница с лентами. Она заметила, как Дара вытягивала шею, пытаясь разглядеть её товар, и подошла ближе.

– Шёлк из самой Империи, – похвасталась торговка. – Нигде, кроме Айоса, не делают такой.

В глаза сразу бросилась зелёная лента для волос, и Дара от обиды скривила рот. Товар, привезённый из Империи, стоил в три раза дороже, чем любой другой, но девушка не смогла оторвать глаз от лотка. Протянула руку, погладила шёлк, пропустила между пальцев. Лента бы подошла к её понёве, та была зелёной, как хвойный лес хмурым утром.

– Как тебе подходит, прям к наряду, – заметила торговка.

– Да, красивая. Но, верно, дорогая?

– Так красота для молодой девки дороже.

– Давай я подарю тебе эту ленту, душа моя, – вдруг прошептал мужской голос у самого уха.

Дара обернулась и чуть не отскочила в сторону.

Перед ней стоял высокий юноша. Светлые волосы свисали на лоб, в ухе болталась – вот диво – изумрудная серьга, а красивые, слишком пухлые для мужчины губы изогнулись в улыбке. Он был одет как никто другой на ярмарке: в кожаные сапоги и яркий зелёный плащ. Дара смутилась и едва смогла ответить:

– Не нужно.

– Отчего нет? Мне не жалко для тебя, – его голос был приятный, нежный и шептал по-особому мягко. Никто так не говорил у них в деревне.

– Мне не нужны подарки от незнакомцев, – Дара невольно попятилась. Он стоял слишком близко.

– Так мы познакомимся, – прошептал юноша ещё нежнее. – Я Милош. А тебя как звать, душа моя?

Дара скривила губы. Она наконец распознала этот говор: так по-змеиному шептали всегда рдзенцы. И вышивка на его одежде тоже была нездешней, чужой.

Торговка чуть не перевернула лоток, подслушивая их разговор.

– Как родители нарекли, так и звать, да не твоего это ума дело, – Дара бросила небрежно ленту и попятилась от торговки и рдзенца.

Ещё не хватало, чтобы местные увидели её рядом с ним! Ратиславцы не забыли обиду, нанесённую соседями. Помнили они и все войны, и коварное убийство князя с княгиней. Может, в лицо рдзенцам не плевали при встрече, но ненависть к ним не утихла.

Дара вернулась к своим мешкам, села на один из них, другой выдвинула перед собой, чтобы никто не подошёл близко.

Но Милош не отставал.

– Какая ты сердитая. Со всеми такая недружелюбная или я чем не угодил?

– Со всеми, кто ведёт себя бесстыдно и ерунду всякую мелет.

Дара пыталась отыскать взглядом сестру, но нигде её не видела. А рдзенец всё не сдавался.

– Для деревенской девки ты слишком заносчива.

– Для рдзенского пса ты предсказуемо брехлив.

Торговка лентами втиснулась между Милошем и мешком.

– Так что, купишь для девицы подарок? Она сразу ласковее с тобой станет. Шёлк с самого Айоса.

– Я скорее удавлюсь, – процедила Дара, но этого никто не услышал.

С досадой, как на муху, рдзенец посмотрел на торговку и неохотно перевёл взгляд на лоток. Взглянул мельком и выгнул левую бровь, усмехаясь.

– Это, по-твоему, имперский шёлк? – Он брезгливо кончиками пальцев поднял ленту.

Губы женщины дрогнули от обиды.

– А как же?

Милош закатил глаза и распахнул полы плаща, чуть одёргивая рубаху.

– Вот это имперский шёлк, а то, что ты за него выдаёшь, – дешёвка для кметов.

– Ах ты, псина рдзенская! – взвизгнула торговка. – Сейчас как позову старосту, он с тобой разберётся. Ишь, на честных людей напраслину возводить.

– Как бы тебя, курва, саму в поруб не посадили за то, что людей дуришь, – зашипел совсем по-змеиному Милош. – Врать хотя бы научись. Шёлк на Айосе никогда не делали, его везут с Ауфовоса.

Весь хлебный ряд притих, наблюдая за ними. Дара едва сдержалась, чтобы не засмеяться в голос.

Со злостью торговка плюнула Милошу под ноги, толкнула лотком в грудь и развернулась.

Торговый ряд взорвался от смеха. Кто-то пристыдил торговку, другие пригрозили рдзенцу. Никто не промолчал. Женщина с лентами перехватила покрепче лоток и пошла скорее прочь. Милош остался стоять с невозмутимым видом. Постепенно шум затих, и каждый занялся своим делом.

Рдзенец отряхнул плащ, поправил рукава и снова вспомнил про Дару.

– Так что, поговорим? – спросил он на этот раз без притворной улыбки. Напротив, губы его были поджаты, как у капризного ребёнка.

– Не о чем мне с тобой говорить, – пожала плечами Дара.

Она бы ушла, только зерно до сих пор не было продано.

Милош перешагнул через мешок и схватил Дару за локоть, заставил привстать. В хлебном ряду вдруг все замолчали. Дара уставилась в глаза Милошу. Они у него были большие, как блюдца, зелёные, точно трава весной, затягивали вглубь ниже, дальше. Изумрудная серьга болталась в ухе, сверкая на солнце. Всё вокруг рдзенца рябило, мелькало, искрило. Дара заморгала, голова её закружилась.

Она вырвала руку и попятилась.

– Ещё раз меня тронешь…

– И ничего ты мне не сделаешь, – вдруг мрачно сказал Милош, и ни следа нежности не осталось в голосе. – Хватит прикидываться. Я знаю, кто ты такая.

Дара с удивлением взглянула на него и неожиданно, присмотревшись, увидела всё яснее ясного. В груди Милоша бился огонь. Яркий, тёплый, манящий.

– Ты…

– Да, такой же, как ты, – негромко проговорил он.

Дара оглянулась в ужасе по сторонам, испугавшись, что их могли услышать. Все вокруг поглядывали с любопытством.

– Неправда, я не ведьма.

– Тогда как ты догадалась, что я чародей? – Между бровями рдзенца залегла морщина.

– У нас в Заречье все такое замечают, – как можно беспечнее ответила Дара.

– Но не все умеют видеть водяных духов, – возразил Милош и в ответ на её испуганный взгляд добавил: – Я наблюдал за тобой у реки.

Она забыла, как дышать.

– Что тебе нужно?

Милош задумчиво оглядел её с головы до ног.

– Я ищу хату лесной ведьмы, – негромко сказал он. – Ты мне поможешь?

– Нет. Я не знаю, где она.

– Но ты же ведьма, тем более местная. Леший должен знать тебя. Если ты попросишь его провести нас…

– Я не занимаюсь ведьмовством, – сердито перебила Дара. – И тебе не советую. Это запрещено, а у вас в Рдзении так и подавно. Так что даже не заговаривай со мной больше. Иди куда шёл и меня в свои дела не впутывай.

– Я заплачу…

– Мне ничего от тебя не нужно.

Милош не уходил, и Дара разочарованно вздохнула. После всего случившегося точно никто не захотел бы купить у неё зерно. Она присела, завязала мешок, перекинула его через плечо, а другой поволокла по земле. Рдзенец шагнул в сторону, пропуская её.

– Ещё поговорим…

Дара притворилась, что не услышала ни его, ни смешки, доносившиеся со всех сторон. Никогда она так сильно не желала, чтобы рядом оказался Богдан или хотя бы сестра.

«Где её носит?»

Пот стекал по лицу, пока Дара тащила мешки с площади. Она не разбирала дороги, пробираясь через толпу, распихивала людей локтями, сама получала толчки. Кто-то обругал её громко вслед, но девушка даже не обернулась. И когда уже увидела мост у реки, она вдруг врезалась кому-то прямо в грудь.

Это был Тавруй. Он придержал её за локоть, уставившись не мигая, точно филин, своими чёрными глазами. Старое клеймо на лбу горело так ярко, будто его поставили меньше лучины назад. От страха и отвращения скрутило живот. Дара вырвала руку.

– Не трогай.

Сердце в груди билось, жгло, прямо там, где нарисовал узор Тавруй. Там, где он запер её силу.

Тавруй промолчал, отступил в сторону, уступая дорогу. Если бы Дара могла, она бы побежала. Но мешки мешали ей, как камень на шее утопленника. В отчаянии она доволокла их до стены храма и села в тени прямо на мешок. Руки дрожали от усталости и ужаса, а глаза наполнились слезами. Дара заморгала, больше всего на свете испугавшись, что она расплачется при всех.

Чародей знал, что она ведьма. Он видел её. Что, если он кому-то расскажет?

Все на площади поняли, кем был Милош. Так уж вышло, что на берегу реки Звени, которая брала начало в Великом лесу, жили люди прозорливые, догадливые и склонные к ворожбе. Гадания всегда сбывались у девок из Заречья, а любая старуха в Мирной могла нашептать хворому на ухо заговор, и тот выздоравливал на следующее утро. Для таких дел не нужно было родиться ведьмой, но и ведьму жители Заречья всегда легко определяли.

Одно случайное слово, и донесётся весть до чужих ушей. Всю жизнь Дара жила в страхе, что её найдут Охотники и сожгут за колдовство. В Заречье чтили чародеев, а уж дочку мельника и подавно не трогали, но что, если случайно прознают о её силе заезжие торговцы?

– Да озарит Создатель твой путь, Дарина, – раздался знакомый голос. Так чудно тянул звуки только один человек в деревне.

Пыля длинными чёрными полами одежды, к храму подошёл Брат Лаврентий. На груди его раскачивался круглый золотой сол.

Дара неохотно поднялась и поклонилась Пресветлому Брату, как тому учили с детства.

– Да не опалит он тебя, – она ждала, что Лаврентий заговорит с ней нравоучительно, устыдит, что её семья давно не была в храме, но она ошиблась.

– Что говорил с тебя рдзенец? – поинтересовался Лаврентий, от волнения он совсем, кажется, позабыл ратиславский язык.

Даже Пресветлый Брат успел прознать про Милоша. Дара едва сдержалась, чтобы не ругнуться.

– Ничего умного не говорил. Просто красовался перед деревенской девушкой, – она усмехнулась, но и на этот раз Лаврентий не пристыдил её за поведение. Выглядел он на редкость обеспокоенным.

– Я слышать, как он расспрашивал о тебе людей.

– Обо мне?

– Спрашивать о дочке мельника. Люди сказали, что вы две, он уточнил, что ему нужен с тёмный волос. Дарина, – Лаврентий подошёл чуть ближе. Был он мужчиной невысоким, пузатым и смотрел на девушку снизу вверх. – Если этот рдзенец узнает о твоих… о твоём происхождении, быть беде. Ты знаешь, как заведено в Рдзении. Они жгут всех, кто есть как ты.

Брат Лаврентий жил в Мирной не больше пятнадцати лет, и воды реки его не изменили, но местные нравы куда надёжнее успели перековать его сердце. На родных ему Благословенных островах девушку казнили бы просто потому, что мать её была ведьмой. Дара растерялась от неожиданной заботы.

– Спасибо за предупреждение, брат Лаврентий. Я буду осторожна.

Пресветлый Брат выглядел довольным, вдруг приосанился, принял важный вид, и Дара догадалась, что он в который раз заведёт разговор о замужестве.

– Меня, Дарина, очень беспокоит твой судьба. Ты скоро встретить восемнадцатую зиму.

– Встречу, – обречённо вздохнула Дара, вертя головой.

Ей ужасно хотелось поскорее уйти, но она знала, что это невозможно. Убеги она сейчас, так Пресветлый Брат не поленился бы дойти до мельницы, чтобы отчитать отца и мачеху за дурное воспитание дочерей.

Лаврентий меж тем не замолкал:

– Юную девушку всегда украшать скромность. Я вижу, у тебя доброе сердце, Дарина, но тёмные помыслы. Нельзя младой деве гулять по ночам с мужчиной.

Настроение у Дары быстро переменилось, и она, ничуть не скрывая своего недовольства, хмуро слушала Пресветлого Брата. Можно было только догадываться, когда он успел проследить за ней с Богданом или кто донёс ему сплетни.

– Лавруша, сокол мой, ты что ж пропал? – точно из ниоткуда рядом с храмом появилась жена Лаврентия Мила.

Дара вздохнула с облегчением. Мила не замолкала ни на мгновение:

– Я Сеньку за тобой послала, а он тоже куда-то подевался, – тараторила она. – Ой, Дарка, здравствуй, – её острый глаз тут же подметил всё вокруг. Так же быстро Мила соображала, когда жена Лаврентия, с которой он приехал с островов, умерла. Не успел вдовец опомниться, как снова оказался женат. – Что это у тебя за мешки?

– Остатки ржи. Отец велел продать.

– Почём?

Дара вздохнула с облегчением. Хоть что-то в этот день пошло правильно. Они с Милой быстро договорились о цене, и брат Лаврентий взвалил мешки на себя, а его жена, довольная сделкой, расплылась в улыбке.

– Скажи отцу, что мы завтра зерно привезём с утра, – предупредила Дару Мила. – Мука нужна, а то я совсем забегалась, забылась. Тут смотрю, а муки дома и нет почти. Вручную-то столько не перемолоть.

Не замолкая ни на мгновение, она утащила своего мужа обратно к ярмарочной площади, а Дара посмотрела им вслед и решила, что нужно было скорее найти сестру и уходить из деревни.

* * *

Бредя по дороге от Мирной к Заречью, Милош хмурился, а Ежи, которому он по глупости своей рассказал о дочке мельника, не прекращал улыбаться.

– Ну ты даёшь.

– Что такого?

– Тебе дала от ворот поворот какая-то кметка.

– В том-то и дело, что кметка. Я расслабился, думал, они все недалёкие.

– Но эта-то ведьма, – напомнил Ежи.

– Ведьма, – задумчиво согласился Милош.

С самой Хмельной ночи он не встречал других чародеев, кроме Стжежимира, но стоило пересечь рдзенскую границу, как сначала он столкнулся с фарадалами, а после с деревенской ведьмой. Милош знал, что в Ратиславии колдунов не преследовали, пусть на словах князь Мстислав клялся и божился, что запретил чародейство во всех своих землях. И всё же встретить людей, подобных себе, носивших ту же силу, что и он, было сродни чуду. Кто мог представить, что тогда ждало его в Великом лесу? Кто ещё из волхвов и чародеев остался в ратиславских княжествах?

– Какова она хоть? – полюбопытствовал Ежи.

Милош не сразу сообразил, что речь шла о Даре.

Впервые он увидел её случайно. Обернулся соколом, облетел округу, изучая земли возле Великого леса, и вдруг заметил острым птичьим взором золотой огонь на берегу извилистой речки.

Там купались две девушки. Беззаботные, молодые, нагие. У одной из них в груди пылало колдовское пламя. Милош смотрел на неё как зачарованный и не мог поверить увиденному. Чародейка, настоящая чародейка. Как он. И жила она на самом краю Великого леса. Большей удачи и представить было невозможно.

Узнать имя ведьмы оказалось легко. Недалеко от берега стояла мельница, у её хозяина было всего две дочери, старшую из них – чернобровую, неприветливую – звали Дарина.

– Она неплоха, – задумчиво произнёс Милош, а потом добавил: – Встречал и получше. А эта больно злобная.

– Наверное, испугалась, что тебя Охотники заслали.

– Она поняла, что я чародей.

– Говорят, Охотники раньше нанимали чародеев, чтобы те втирались в доверие к другим и выманивали их прямо в лапы к Охотникам.

Милош задумался над его словами и, не заметив камень на дороге, споткнулся. Левая нога отозвалась пронзительной болью, и он прорычал сквозь плотно стиснутые зубы:

– Ку-урва!

Нога задёргалась от судороги, и Милош не удержался, упал на дорогу. Ежи присел рядом, весь побледнев от беспокойства и собственной беспомощности.

– Очень больно?

– Нет, твою мать, Ежи! – вспылил Милош. – Не больно!

Друг насупился от обиды, но смолчал.

Боль в ноге постепенно затихала.

У Милоша получилось замедлить проклятие. Он взял силы у реки, после у курицы, которую купил на торговой площади, но этого всё равно было недостаточно. Проклятие не исчезло, не ослабло, только замедлилось. Милош никогда не видел подобных чар, он не знал, как их снять. Но в Великом лесу обязательно должно было быть что-то сильнее фарадальского колдовства.

Только пройти через Великий лес вряд ли было легко. Навьи духи и дикие звери опасны даже для опытного путешественника, что стоило говорить о городском целителе и его слуге? Нужен был проводник. И Милошу с трудом верилось, что деревенская ведьма не могла договориться с лешим, чтобы тот провёл потайными тропами прямо к жилищу лесной ведьмы.

Селяне рассказали про Дару всё.

– Ещё у неё есть сестра, – задумчиво припомнил Милош.

– Хорошенькая?

– Тебя что-нибудь ещё кроме этого интересует?

Ежи смутился, забубнил что-то себе под нос. Милош хмыкнул.

– Хорошенькая, – подтвердил он. – Думаю, стоит и с ней познакомиться.

* * *

Сумрак опустился на Заречье. Задорно запели девушки в деревне. Дара слушала их краем уха, а сама вглядывалась в тёмный берег реки. Она сидела на мостике, где бабы обычно полоскали бельё, правую ногу опустила в воду, будто испытывая собственную смелость – утащит на дно водяной или нет. Она знала, что нет, но страх всё равно приятно щекотал душу.

С того места, где сидела Дара, было хорошо видно покосившиеся чёрные остатки старой мельницы. Старожилы говорили, что сгорела она не просто так. Будто влюбился мельник в русалку, помутила она его разум, и однажды, совсем потеряв голову, несчастный поджёг собственную мельницу и сгорел в ней заживо. Другие рассказывали, что русалка утянула его на дно. Дара не знала, что из этого правда, но не раз видела бледную прехорошенькую девушку в ветхом, покрытом тиной платье. Лунными ночами выходила русалка на берег недалеко от обрушенного моста и тихо пела, а о чём именно, было не разобрать. Голос русалки звенел совсем как воды Звени и звучал отдалённо и неясно, даже если Даре удавалось подобраться к ней совсем близко. Русалка и сама порой с любопытством разглядывала дочку мельника, но никогда не приближалась. Утопленницами становились погубленные несчастливой любовью девы, поэтому они были милосердны к тем, кто сам никогда не любил и кто от любви страдал.

Но в ту ночь молодой месяц висел на тёмном небосклоне, и русалка скрывалась в водах реки.

– Пришла, – раздалось из-за деревьев.

Дара обернулась и увидела невысокую мужскую фигуру.

– Я же обещала.

Богдан подошёл, присел рядом. Закатанные по колени порты открывали грязные от пыльной дороги ноги. Он опустил их в воду, чуть придвигаясь к Даре. Ссутулившись, положил руки на колени и уставился куда-то перед собой. Его короткие волосы были взъерошены, широкий лоб морщился. Всем своим видом Богдан напоминал медведя, был такой же медлительный, неповоротливый, мощный.

Прошлым летом, когда минула Купала, Дара впервые почувствовала на себе его тяжёлый взгляд, и что-то затрепетало, заволновалось в её душе. Стоило парню оказаться рядом, взглянуть ненароком, и она чувствовала его присутствие всем своим естеством. Богдан был неразговорчив, часто хмур, но Даре это даже нравилось. Он не смотрел на неё с опаской, как другие.

Дара тянулась к нему так же сильно, как старалась избегать. Может, потому что все считали её ведьмой. Хороший парень не мог позвать её в жёны.

Осенью по деревне разлетелись слухи, будто Богдан собрался жениться на Зосе из Мирной, и Дара почти обрадовалась, что он пропадёт из её жизни. Но прошла зима, минула весна, а Богдан всё ходил холостым. Он теперь редко искал встреч с Дарой, а когда им изредка случалось остаться наедине, то они долго сидели рядом и просто молчали.

Но в эту ночь Богдан заговорил:

– Я слышал, что лесная ведьма вернулась.

Дара обернулась, длинная её коса слетела с плеча, и кончик угодил в воду.

– Кто это тебе сказал? – Она вытянула косу и отжала, проделала всё с намеренным равнодушием, а у самой сердце сжалось от страха.

– Жито. Он охотился на болотах, забрёл дальше обычного и увидел дым. Он говорит, что в той стороне изба Златы.

– Это мог быть просто костёр другого охотника, – возразила Дара. – Или кто-то действительно живёт в избе. Почему он сразу подумал, что это лесная ведьма?

– Кто бы ещё рискнул поселиться в сердце Великого леса? Да и Хозяин бы не пустил.

Богдан не смотрел на неё, опустив голову.

– Она скоро вернётся за тобой, твоя мать.

– С чего ты решил?

– Зачем ещё она пришла обратно в лес?

Дара хотела заглянуть ему в лицо, но даже не повернулась.

– Я не понимаю, почему ты решил, что это она. И зачем мне обо всём этом рассказываешь, тоже не понимаю.

– Потому что ты тогда уйдёшь отсюда.

– И?

– И я тебя больше никогда не увижу, Даренька.

Он всегда коверкал её имя. Дару это невыносимо раздражало, но она не подавала виду, чтобы Богдан не подумал, что его слова хоть сколько-нибудь её трогали, хоть что-то значили.

– И что с того?

– Я бы хотел этого, – Богдан помолчал. – Никогда тебя больше не видеть.

– Добрый ты, – фыркнула Дара.

– Ты тоже недобра ко мне, Даренька.

Девушка зло стрельнула взглядом, промолчала. Порой она думала, что и нет и не было у неё никаких чувств к Богдану. Ей стало скучно на мельнице, захотелось влюбиться, захотелось страсти и переживаний, вот она всё и придумала.

Но в другом было дело.

От них двоих по-настоящему ничего не зависело. Богдан не мог позвать Дару в жёны. Люди бы его осудили, зашептались бы за их спинами. Рано или поздно он бы сам её возненавидел.

Поэтому не было им двоим суждено ничего, кроме таких ночей у реки, когда они сидели на мостике и молчали. Дара подумала, что быстро пролетит лето, наступит новая осень, сваты поедут по дворам молодых девушек, и Богдана кому-то пообещают. Однажды приедут сваты и к дому мельника, но за Весняной. Богиня для Дары спряла другую нить.

Издалека, точно из-за завесы, донёсся смех молодых людей и заливистый хохот девушек.

Дара поднялась.

– Я пойду, раз ты не хочешь меня видеть, – с ожесточением сказала она.

Богдан повернулся, посмотрел на неё странно:

– Глупая ты, Дара.

Она наклонилась совсем близко к его лицу, хищно улыбаясь.

– Достаточно умна, чтобы тебе голову задурить.

И засмеялась так же зло, как сверкали её глаза, так, чтобы ему стало больнее. Дара развернулась, взмахнула косами и быстро ушла, скрываясь за деревьями. Ей вдруг опостылел и Богдан, и Заречье, и всё на свете. Она попыталась отвлечься, подумать о чём-нибудь другом, но в голове стучала лишь одна мысль: её мать вернулась. Возможно, лишь возможно, что именно она пришла в избушку в Великом лесу.

Дара вышла на деревенскую дорогу и увидела сестру, окружённую весёлой толпой. Смешливый рыжий Рычко ласково прижимал Весняну к себе. Он заметил тяжёлый взгляд Дары и тут же поспешил спрятать руки у себя за спиной.

– Веся, пошли домой, – буркнула Дара и, не оборачиваясь, зашагала по дороге прочь из Заречья.

Сестра нагнала её уже на перекрёстке, махая на прощание друзьям.

– Где ты была? Мы так хорошо посидели. Рычко рассказал, как они с отцом в Златоборск ездили. Говорит, княжеский дворец большой-пребольшой и весь разноцветный, а на берегу Вышни строят новые храмы, все из белого камня. Такие, как в Империи, о которых Лаврентий говорил.

Дара вполуха слушала сестру, молча кивая.

– Что с тобой?

– Ничего, – буркнула она. – Пошли скорее, поздно уже… и с Рычко больше не тискайся. С таким, как он, тебе делать нечего.

– Ты будешь решать, с кем мне есть что делать? – возмутилась Веся. – И мы не делали ничего непристойного…

Ночь была тёмной, а дорога до мельницы шла через поле по опушке леса. Девушкам бы стоило испугаться нечистых духов и диких зверей, но так хорошо знали они путь до дома, так часто ходили вместе от Заречья к мельнице, что каждый камушек, каждая травинка были им знакомы.

– Ты с Богданом виделась? – спросила Веся. Дара ей никогда не рассказывала о нём, но сестра догадывалась, что между ними что-то происходило. – Поэтому злая?

– Нет, он тут ни при чём, – и это было правдой. – Сегодня я встретила чародея.

– Что? Кто это? Тот рдзенец, о котором в Мирной все болтали? Он с тобой говорил? – Веся едва не подпрыгивала на ходу от любопытства.

– Да, сказал, что знает, кто я. – Дара смотрела себе под ноги, тусклый свет месяца освещал дорогу.

– Чего он хотел?

– Чтобы я отвела его к избушке Златы. Он думал, я знаю, где она.

– Девчата мне сказали, что лесная ведьма вернулась…

– Я тоже об этом слышала.

Неожиданно Веся остановилась у развилки и уставилась на тропинку, что вела в лес.

– Может, зайдём? – спросила она робко, вглядываясь в темноту.

Тропа эта вела на кладбище. Там тридцать три дня назад похоронили их новорождённого брата.

– Ночь уже, – сказала Дара. – Не стоит.

– Думаешь, ему одиноко?

Голос сестры чуть дрожал, и Дара взяла её за руку, сжала крепко пальцы.

– Он спит мирно, а дух его уже в Прави, – заверила она Весю. – Брат Лаврентий прочитал над ним молитвы, а Ждана положила обереги в могилу. Он мёртв и покоен.

Сегодня прошёл крайний срок, справили третьи поминки. Дара поёжилась от холода. Что, если душа их брата и вправду ещё не ушла к Создателю? Что, если осталась бродить по земле?

Мачеха верила, что это Дара прокляла её сыновей и потому все мальчики у Жданы рождались больными или сразу мёртвыми. И порой Дара сама боялась, что это было правдой, но каждую ночь ей снилась засасывающая тьма и горячий огонь, каждую ночь раскалялись знаки на её груди, значит, чародейская сила оставалась под замком и не могла никому навредить.

Веся прижалась к ней ближе.

– Рычко сказал, что слышал младенческий плач с кладбища. А что, если наш брат стал игошей и гуляет теперь с мертвецами?

Даре стало жутко от её слов. Среди тихого скрипа деревьев послышался вдруг младенческий крик. Она вздрогнула и потянула Весю дальше по дороге. И чем дальше они уходили от кладбища, тем горячее в груди закипала злость.

– Рычко много брешет. Наш брат умер и покоится с миром. Может, и в Златоборске твой Рычко вовсе не бывал?! Это сколько же белого камня нужно, чтобы целый храм построить, да не один? Столько, наверное, во всём белом свете не сыскать.

Они пошли быстро, боясь оглянуться.

Дорога вильнула, из-за деревьев показался их дом и переливающиеся серебром тёмные воды в запруде. Страх перед смертью и ночью остался за поворотом. Сёстры замедлили шаг, прислушиваясь к звукам полей.

– Свет горит, – с удивлением заметила Веся. – Неужели гости ещё не ушли?

И правда, из-за закрытых ставень лился тусклый свет. Дара насторожилась. Обычно дома ложились спать рано, не дожидаясь девушек с гулянья.

Они прибавили шагу.

– Так что с лесной ведьмой? – спросила Веся.

– Не знаю, – ответила Дара. – Потом поговорим.

До самого дома они не перекинулись больше ни словом. Старый пёс, которого Веся нашла в овраге несколько зим назад, кинулся к ним навстречу, облизнул хозяйке руки. Сестра ласково погладила его, а Дара распахнула дверь в сени.

Там было темно, но в избе горела лучина. Гости и правда были. Двое сидели спиной ко входу.

Ждана, заметив падчерицу, сердито поджала губы, видимо, желая сделать выговор за растрёпанные косы и помятую понёву. Старый Барсук нахмурился, а отец повернул голову, слегка кивнул в знак приветствия.

– Вот и старшая дочь моя Дарина вернулась. Дара, поприветствуй наших гостей. Они у нас на ночлег попросились. Из самой Рдзении пришли.

Дара замерла, встретившись взглядом с Милошем, а он не сдержал наглой весёлой улыбки.

Глава 3

В нашей роще есть хоромы,

А кругом хором – туман…

Там на тропках вьются дрёмы

И цветёт трава-дурман…

Сергей Клычков

Ратиславия, Златоборское княжество

Милош не мог заснуть.

Пахло навозом, скотиной и потом, ничто не могло заглушить эту вонь. От неё болела голова и крутило живот.

Мельник не дал им с собой ни тюфяка, ни одеяла, он проводил гостей в хлев и разрешил спать на полатях, где хранилось сено. В избу он их не пустил, и трудно было сказать почему. То ли хозяин не доверял рдзенцам, то ли для ратиславцев ночевать на сеновале было в порядке вещей.

Ежи мало волновали неприятные запахи, к тому же он слишком устал и потому быстро заснул, а Милош не смог побороть отвращение. Он не на шутку испугался, что одежда его пропитается вонью и не отстирается, что в сене прятались клопы или тараканы, что он замёрзнет в конце концов. Чародей уже собрался спуститься с навеса и вернуться в избу, как вдруг судорогой свело ногу.

Он сжал зубы, чтобы не закричать, скрутился на сене, загребая его руками, поджал под себя суму с ларцом, уткнулся в неё лицом. Он завыл беззвучно. Милош провалился в черноту и очнулся всё так же, зарывшись в сено. Скрюченные пальцы одеревенели, по спине стекал холодный пот. Пронзающая, ослепляющая боль затихла и слабым эхом отдавала где-то в костях. Медленно он перевернулся на спину, прислушиваясь к собственному телу.

Проклятие стало сильнее ночью. Казалось, что чернота разрослась, проникла в кровь и побежала прямо к сердцу. Милош невольно посмотрел на руки. Кожа оставалась чистой, белой, но проклятие фарадалов не исчезло. Оно жгло изнутри, оно гнило в костях и со временем должно было расползтись по всему телу.

Сон не шёл. Сердце в груди стучало гулко. Милош дышал полной грудью, жадно вдыхая запахи трав: они вдруг показались ему удивительно приятными, полными и живыми. И всё вокруг задышало жизнью.

Ночь была шумной, совсем не такой, как дома. Милош удивительно ясно и ярко почувствовал духов Нави невдалеке. Он ощутил одного где-то в углу хлева, другого на крыше избы, третьего у реки, что огибала мельницу. Никто из них не попытался приблизиться или навредить, но от одного их присутствия стало не по себе. С самого детства он не встречал духов и не знал, что стоило от них ждать.

В тёмном углу сеновала застрекотал сверчок, а в полях заухала сова.

Милош положил суму под голову. Тело его расслабилось, он почувствовал, как заныли ноги, но не из-за проклятия, а от усталости после долгой дороги. Под навесом громко дышала корова, рядом тихо сопел Ежи, а через щель в крыше подмигивала одинокая звезда.

Милош покрутил в пальцах соколиное перо, пытаясь собраться с мыслями, и спрятал его обратно под рубахой.

Великий лес был совсем рядом. Милош смог разглядеть его на закате, когда они добрались до мельницы. Он долго стоял на холме у запруды, смотрел и не мог поверить своим глазам. Великий лес, о котором он столько слышал. Великий лес, откуда пришла княгиня Злата. Он был столь близко и выглядел так обычно. После всех сказок и былин, после всех песен, что слышал Милош о царстве лешего, он представлял лес тёмным и пугающим, великим и опасным, а увидел обычные сосны и ели.

В мысли вплёлся плеск воды в запруде и холодный свет тонкого месяца. Душистое сено кололо кожу, пахло сухими травами, но перед собой Милош видел не крышу хлева, а голубые глаза и золотые локоны. Пройдёт лето, и он вернётся в Совин, снова увидит Венцеславу, снова услышит её. Будет гудеть город у подножия замка, будут ворковать голуби на крышах, а в камине трещать огонь. Венцеслава примется что-нибудь вышивать своими тонкими пальчиками, её голос станет переливаться, как серебряные воды в ручье. И, возможно, только лишь возможно…

Шаги. Милош не услышал их, почувствовал. Чары в крови заискрили, и он присел, вглядываясь в ночь.

Неслышно приоткрылась дверь хлева, и в просвете показался девичий силуэт. Милош не ждал другого приглашения. Тихо, стараясь не разбудить Ежи, он подполз к краю и спустился с полатей.

Дара была одета в одну лишь длинную белую рубаху. В темноте её глаза казались совсем чёрными, а кожа неестественно бледной. Она походила на утопленницу, и Милош только улыбнулся, когда Дара взбежала по тропинке к запруде. Она села на самом краю плотины, и подол её рубашки задрался почти до колен.

Милош принял её безмолвное приглашение. Он закатал повыше длинные порты и неловко пробрался на плотину к девушке, опасаясь в темноте поскользнуться и упасть в воду. Он опустился рядом, касаясь её оголённых ног своими.

Вода отражала луну, серебрилась. Позади золотом и огнём сверкнули чужие глаза. Кто-то из духов подкрался ближе, наблюдая за ними, но Дара не придала этому никакого значения.

– Что не так?

– Там духи, – Милош не смог скрыть волнения.

– И что?

– Они не опасны?

Дочка мельника прыснула от смеха.

– Нет, конечно. Это дворовой, – она наклонилась чуть ближе. – Ты что, никогда раньше не видел духов?

– В Совине их всех истребили.

Улыбка потухла. Молча без тени стеснения Дара разглядывала Милоша. Её бледное лицо оставалось непроницаемым, чёрные омуты глаз пугали глубиной.

– Зачем ты пришёл к нам?

– Мне нужно в Великий лес.

– Так скатертью тебе дорога. Но зачем ты пришёл к нам?

Резкие слова разрушили очарование ночи.

Милош устало вздохнул:

– Ты не можешь быть хоть чуточку милой, как твоя сестра?

Дара скривила губы, отвернулась.

– Она чудесна, тебе стоит брать с неё пример.

– Держись от Веси подальше, – рубаха сползла с её плеча, но Дара не попыталась поправить её, и Милош придвинулся ближе. Их ноги по-прежнему касались друг друга. Сквозь тонкую ткань ощущался жар тела. Запруда под ними казалась бездонной, она звала прыгнуть в воду не меньше, чем оголённая кожа манила коснуться её губами. Он наклонился ещё ниже к девушке.

– Вот, видишь, я тебе говорю мудрые слова, а ты только грубишь.

Она дёрнула плечом, обернулась, обжигая гневным взглядом.

Милош хотел сделать что-нибудь, что ещё больше рассердит Дару, так сильно забавляла её злость. Но ему нужна была помощь, а за излишние вольности такая девица могла ещё и ударить чем-нибудь тяжёлым. Он отодвинулся немного в сторону.

– Послушай, мне очень нужно в Великий лес, но я никогда не имел дел с нечистью. Леший не пропустит меня. Я здесь чужой, но ты – совсем другое дело.

– Зачем тебе нужно к избушке лесной ведьмы? – Дара уняла свой гнев, посмотрела спокойнее.

– Меня послал туда мой учитель. Никто не знает о чародействе больше лесных ведьм, и если я смогу научиться тому, что знали они…

Милош замолчал, кусая губы. Взгляд его блуждал по тёмной запруде.

– Ты слышала о башне чародеев в Совине?

Дара неопределённо кивнула и чуть склонилась вперёд, желая лучше его слышать. Милош улыбнулся. Значит, не всё было потеряно.

– Совиную башню построили первой, ещё до того, как появился остальной город, – начал он издалека. – Там были не только башня, но и библиотеки, лаборатории, даже обсерватория – настоящий центр науки, где жили лучшие учёные и чародеи.

Дара слушала внимательно, но Милош догадался, что она не поняла и половины из произнесённых им слов.

– Я родился там. Мои родители были чародеями, но после Хмельной ночи от Совиной башни не осталось ничего, кроме чёрных развалин. Теперь на этом месте даже строить запрещено.

Некоторое время девушка молчала, и Милош не мог понять, о чём она думала. Но когда она заговорила, голос её переменился почти до неузнаваемости.

– Тебе, должно быть, очень страшно, что Охотники найдут тебя?

– Да нет, – пожал плечами Милош.

Он слишком привык скрывать чародейскую силу, привык к вездесущим людям Ордена. Привык так сильно, что однажды ему опостылело прятаться, жить в тайне и ждать, когда в дом ворвутся Охотники, бросят Горицу и Ежи в темницу, а Милоша и Стжежимира отправят на костёр. Нельзя было так жить, невозможно.

После Хмельной ночи в городе долго ещё пахло горелой плотью, страх был живым, почти осязаемым, он имел звук и запах. Милош боялся так сильно, что не мог заснуть без отваров Стжежимира и по ночам задыхался от плача. Но время шло, и однажды бояться он просто устал.

Он хотел бороться.

– Не спрашивай, зачем мне нужно в Великий лес, пожалуйста, – попросил он у Дары. – Я всё равно не смогу ответить.

– Я понимаю, – сказала она на удивление робко. – Но и я не могу тебе помочь. Мне нельзя колдовать и ходить к Великому лесу тоже.

– Почему?

– Мне нельзя.

– Почему?

– Мне нельзя, – твёрдо как непреложное правило повторила она.

Было нечто в её голосе, что заставило поверить, что на то имелись серьёзные причины. В конце концов Милош тоже не мог всё ей рассказать.

– Значит, ты никогда не колдовала?

– Нет, – Дара смотрела в сторону, на запруду.

– И никогда не видела чар?

– Нет, – тихо произнесла она, и чёрные брови чуть изогнулись. – А если честно, то всего один раз в детстве, но я почти ничего не помню. Думаю, я сама потом придумала те воспоминания, они видятся мне в дурных снах.

– Что же это были за чары?

Дара повела плечом, не ответила. Ночь кружила вокруг, отражаясь в водах запруды, отражая их двоих, сидевших слишком близко друг к другу, смотревших слишком прямо. Вдалеке звенела серебряными водами река, и Милошу послышалось тихое пение в её журчании.

– Слышишь? Как будто голос…

– Это Звеня, она всегда поёт, – пожала плечами Дара и поправила ворот рубахи.

Она рассуждала так спокойно, точно в говорливой реке не было ничего необычного. Она привыкла к духам вокруг, к заколдованной реке, что текла из Великого леса. И всё же Дара не плела заклятий. Чародейка, что никогда не творила чар. Это было сродни тому, если бы она никогда не пила сладкий мёд, никогда не танцевала у костра летней ночью, никогда не смеялась от радости.

Милош огляделся по сторонам. Он мог сотворить какую-нибудь ерунду: зажечь искру между пальцев или заставить светиться свой хрусталь. Но этого было недостаточно.

Губы его тронула лёгкая улыбка. Он взял Дару за руку, переплетая их пальцы.

– Пойдём, я покажу, – и потянул её за собой.

Они спустились с плотины к мельнице. Дара шла послушно, не задавая вопросов. И когда они завернули за угол мельницы, Милош остановился и снял рубаху.

Дара удивлённо вскинула брови.

– Я не так представляла себе чары, – ехидно сказала она, ничуть не смущаясь.

Милош засмеялся.

– Отвернись, – с усмешкой попросил он.

Дара чуть склонила голову набок. Милош был худощав и высок, но изящен. Он совсем не походил на местных парней. И даже без одежды он не стеснялся её прямого взгляда.

– Что ж, – будто нехотя согласилась она.

– Возьми, не потеряй, – прошептал у самого уха.

Она боролась с искушением посмотреть назад, когда Милош протянул через её плечо руку. Дара раскрыла ладонь, и в неё упала изумрудная серьга.

Прислушиваясь к звукам за спиной, Дара никак не могла понять, что он делал. Неужто он решил её разыграть? Она попыталась представить, что за странные чары можно было сотворить только без одежды, как вдруг нечто большое пролетело прямо над её головой. Воздух засвистел, разорванный мощными крыльями.

И над мельницей взвился сокол.

Дара обернулась. Позади никого не осталось, только одежда лежала на земле. А птица сделала круг над их двором и полетела к полям. Она взмахнула крыльями только раз, а дальше они понесли её легко как пёрышко. Сокол воскликнул пронзительно звонко, и Дара вздрогнула от осознания.

Высоко в небе парил, обратившись птицей, чародей. Это был Милош!

Сокол закричал снова, зовя за собой. Дара подхватила с земли одежду и понеслась следом.

Она не чувствовала земли под ногами, она будто тоже стала легче пуха. Чародей мог летать!

В груди разлилось тепло и свет, и сладость, и такое неудержимое счастье, что Даре показалось, будто она тоже взлетит. Она спустилась по тропинке от мельницы к полям и устремилась дальше, вслед за соколом в небе.

На востоке ночь прорезали первые лучи рассвета.

Дара побежала сквозь высокую траву, перепрыгивая через кочки, не разбирая дороги и не сводя глаз со светлеющего неба. А сокол всё парил в вышине, уводил дальше и дальше от мельницы и запруды.

Волны ржаного поля позолотели в лучах зари, и Дара нырнула в это море без оглядки. Прижимая к груди одежду Милоша, она улыбалась, задыхалась от счастья и, кажется, даже плакала.

Как свободен был сокол, как невероятно прекрасен. Дара и представить себе не могла, что можно человеку летать в небе птицей, быть так близко к солнцу и звёздам. Быть таким вольным, таким прекрасным. Сокол кружил над ней, будто приглашая взлететь вслед за ним на небо. Она бежала, бежала со всех ног и хохотала в голос, не в силах сдержать свою радость.

И вдруг замерла, когда сокол начал камнем падать. Стрелой он помчался к земле, и у Дары перехватило дыхание от ужаса. Она и прежде видела, как стремительно смело бросались соколы с небес, настигая добычу, но на этот раз всё было иначе. То была не птица, а человек.

В одно мгновение всё переменилось. Чародей упал в высокую рожь, и Дара бросилась со всех ног к нему. Задрала подол, чтобы не мешал. Рожь колола ноги, хлестала. Там, где упала птица, колосья остались примяты. Дара наконец увидела сокола и отпрянула в сторону.

Его тело сломалось, скрутилось. Птичье крыло удлинилось, оперение вросло назад, оставляя голую кожу. Клюв втянулся, а череп захрустел, ломаясь и раздуваясь как пузырь.

Дара согнулась пополам, схватилась за горло и громко задышала.

Снова всё затихло, прошло. Только её дыхание нарушало тишину рассвета.

– Всё в порядке, – раздался голос позади.

Дара оглянулась через плечо и тут же поспешно отвернулась, краснея от смущения.

– Это больно?

– Поначалу, – признался Милош. – Потом привыкаешь. Чары при обращении такие сильные, что заглушают боль.

Он подошёл ближе, Дара спиной почувствовала жар его тела. От шеи скользнула капля пота, нырнула змейкой под льняную рубашку.

– Моя одежда, – прошептал Милош ей на ухо, и по одному голосу Дара могла сказать, что он смеялся. – Она всё ещё у тебя.

– Вот, возьми, – в спешке она перекинула одежду назад и чуть не задела Милоша локтем.

– Спасибо.

Дара смотрела перед собой, но, кажется, ничего не видела. Мысли её спутались, чувства смешались. Она даже не представляла, на что способны чародеи. Она и подумать не могла.

– Тебе тоже спасибо, – Дара обернулась медленно, нерешительно, сама на себя злясь за робость и протягивая изумрудную серьгу.

Милош стоял так близко, что она почувствовала горячее дыхание на своей щеке. Его ладонь опалила кожу, касаясь спины, прожигая тонкую ткань льняной рубахи. Дара взглянула в его изумрудные глаза и тихо засмеялась.

– Но как ты становишься птицей? Как это вообще возможно?

Он оттянул вниз ворот рубахи. На его груди на верёвке висело соколиное перо.

– Я надеваю чужое обличье.

Кончиками пальцев Дара провела по перу, случайно коснулась разгорячённой кожи и вскинула испуганный взгляд. Милош наклонился ещё ниже, и она потянулась навстречу. Воздух обжёг её оголённое плечо, Дара царапнула короткими ногтями шею Милоша, притягивая к себе. Ещё ближе, ещё…

От реки по полю пополз утренний туман, он заклубился, одурманивая и искушая, заволакивая белизной и пряча от чужих глаз.

Горячие губы покрыли поцелуями шею и плечи. Сквозь деревья и туман пробилось солнце, ослепило на мгновение. Задыхаясь и не переставая улыбаться, Дара отпрянула, поправила ворот рубахи.

– Нужно идти, – негромко проговорила она.

Милош не сказал ни слова. Медленно и с неохотой он выпустил её из объятий.

Рассеивался туман, и клочьями проступал мир вокруг.

– Все, наверное, уже проснулись, – твёрже сказала Дара. Ноги её подкосились, когда она сделала первые шаги.

Она боялась, что Веся заметила её отсутствие. Дара не хотела объясняться, не хотела оправдываться. Её переполняло счастье, оно не нуждалось в словах.

Обратно к мельнице она пошла не спеша, умывая ноги росой, пробуждаясь от страсти и смятения. Милош последовал за ней. Дара обернулась, чтобы увидеть, что с его лица тоже не сходила глупая улыбка.

Солнце подгоняло вперёд, сверкало серебром в сырой траве и опаляло ранним жаром. В стороне Дара заметила знакомую невысокую фигуру с пушистыми жёлтыми, словно пух одуванчика, волосами. Полевик прятался меж колосьев, наблюдая за людьми. Дара остановилась, и Милош тоже замер рядом. Она взяла его за руку, чуть потянула в сторону.

– Вон там, видишь? Это полевик, – прошептала она.

Дара почувствовала, как Милош напрягся. Дух же захихикал проказливо и исчез среди ржи.

– Что с тобой?

– Я давно не видел нечисть. С самого детства.

– Неужели в Совине совсем никого не осталось? – не поверила Дара. – Такое невозможно.

– Возможно, если город полон Охотников, – Милош пошёл дальше, глаза стали как две плошки. Зелёные и совсем пустые. – Они избавили город от всех нечистых духов и чудищ. Ни оборотень, ни упырь не пройдёт через ворота.

– Но ты же оборотень и живёшь в Совине.

Дара представить себе не могла мир, где в каждом уголке, в каждой травинке не прятались духи. Как засевать пшеницу или гречиху, не уважив полевика? Как садиться за стол, не угостив домового? Как можно отправиться в лес по ягоды, не попросив на то позволения у лешего?

– Когда я в человеческом обличье, то мне не так страшна защита Охотников. Она… приносит боль, но её можно выдержать. Обратившись соколом, я не смогу даже перелететь через городскую стену.

Стало слышно, как запел у мельницы петух. Когда они подошли достаточно близко, Дара остановилась, посмотрев на Милоша.

– Я пойду первой. А ты постарайся незаметно вернуться в хлев, – сказала она.

Сладостный дурман, помутивший их разум в полях, развеялся.

– Подожди, – Милош удержал её за руку.

– Да? – Она не знала, чего ждала, но точно не следующих слов.

– Мне правда нужна твоя помощь. Я должен попасть в Великий лес, должен найти лесную ведьму.

Под рубаху пробрался холод. Дара поджала губы.

– Лесной ведьмы нет уже много лет.

– Но что-то после неё должно остаться. Послушай, мне нужно найти её избу.

– Для этого не стоило меня целовать. Я всё равно тебе не помогу.

Она развернулась и побежала вверх по тропинке, к вершине холма, где стоял её дом. Ночь и туман рассеялись с наступлением утра. И все её глупые мечты пропали под светом солнца. Дара считала себя умнее Веси, а Милош обманул её столь легко.

Поцелуй на губах отдавал горечью. Она стёрла его ладонью, пожалела только, что нельзя было сделать того же с воспоминаниями.

Ставни в доме уже распахнули. Во дворе Ждана кормила кур, когда заметила падчерицу.

– Где ты шлялась?

– Ходила на запруду, – Дара прошмыгнула в сени, избегая дальнейших расспросов.

Дома знали, что она часто навещала водяного, делала ему подарки и разговаривала, а о чём, то было никому не известно. Но мельница работала исправно, а дед Барсук, когда изредка отправлялся на рыбалку, всегда возвращался с уловом. Потому все закрывали глаза на то, что Дара зналась с нечистью, и вопросов лишних не задавали. Наоборот, стоило упомянуть полевика, домового или любого другого духа, как разговор тут же сходил на нет.

Веся уже хлопотала по дому, прибиралась и ставила завтрак на стол. Заметив сестру, она позабыла про все дела и подлетела к Даре:

– Ты где была? Представляешь, как я волновалась? Тебя нет, я в хлев, а там Милош колдует.

– О чём ты говоришь?

– Я думала, что ты там. Такой свет яркий был, и всё голоса какие-то слышались.

Они сели рядом на сундук, и Веся зашептала, боясь, что их подслушают:

– Было очень ярко, как от нескольких костров. Я даже испугалась, что начался пожар, но это точно было колдовство. Словами сложно всё описать. Будто на ярмарке очутилась, столько голосов, и все о чём-то болтают на незнакомых языках. Я ни словечка не разумела, такая тарабарщина.

Дара нахмурилась:

– Ты не видела, что это?

Веся замотала головой:

– Побоялась, что меня заметят.

На душе стало неспокойно. Милош не мог быть одновременно и в полях, и в хлеву. Значит, оставался только его друг Ежи, но в нём Дара колдовскую силу не увидела.

– Может, они принесли с собой какую-нибудь чародейскую вещицу? – нахмурилась Дара.

– Какую?

– Откуда я знаю? Ты же видела их сумы, тяжёлые такие. Надо их осмотреть. Поможешь мне? После завтрака уведи Милоша и Ежи подальше. Придумай что-нибудь, глазки им построй, что угодно, но сделай так, чтобы их тут не было.

– А ты?

– Жена Лаврентия приедет, привезёт зерно на помол. Я скажу рдзенцам, что останусь на мельнице помогать, и, когда вы уйдёте, осмотрю сеновал. Милош мне сегодня рассказал…

– Так ты и вправду с ним ночью гуляла? – ахнула Веся.

– Просто гуляла, расспрашивала про всякое, – раздражённо пояснила Дара. – Так вот, из его разговоров я поняла, что он хочет узнать тайны леса. Не нравится мне это.

– Почему?

– Потому что он рдзенец! Если он завладеет силой лесной ведьмы или ещё что похуже, то жди беды. Дед всегда говорит, что от рдзенцев одно горе. А ну как станет он могучим чародеем и заколдует князя? Или весь Златоборск спалит? Рдзенцы так ненавидят княгиню Злату, а она была лесной ведьмой. Вот и думай, зачем Милошу её сила? Чтобы отомстить.

– Нам с тобой?

– Всем в Ратиславии.

Веся слушала, и лицо её становилось всё озабоченнее. Дара закусила губу от досады. Зря она запугала её. Сестра могла вовсе отказаться помогать или солгать так неумело, что рдзенцы сразу бы её раскусили.

– Ну-ну, успокойся, – погладила она Весю по руке. – Может, зря я тревожусь. Если мы сейчас всё правильно сделаем, то ничего страшного не случится.

– Милош всё же показался мне хорошим человеком, – печально сказала Веся. – У него глаза добрые.

Дара хмыкнула и тут же почувствовала, как опалил щёки румянец.

– Глаза как глаза, – равнодушно бросила она. – Иди, завтрак пора подавать. Я быстро сейчас оденусь.

Веся кивнула, поднимаясь.

– Я им скажу, – решила она. – Что мне надобно воды с ключа натаскать.

– Мы нанесли два дня тому назад, – припомнила Дара, расплетая ленты.

Озорная улыбка осветила личико Весняны.

– А мы её случайно пролили.

– Все две кадки? – Дара взяла деревянный гребешок и принялась расчёсывать волосы.

– Ага, – весело сказала Веся и задержалась на пороге, замялась. – Так ты, – нерешительно произнесла она, потупив взгляд. – Ты с Милошем…

Дара возмущённо фыркнула:

– Ещё чего?! Как ты могла такое подумать? Он разодетый как барышня и худой как жердь. Смотреть противно.

Веся пробормотала что-то невнятно, но больше спрашивать не стала.

После завтрака, когда приехала жена брата Лаврентия, Весняна картинно заохала и заахала, сетуя на тяжёлые, опрокинувшиеся будто сами по себе кадки. Рдзенцы охотно согласились помочь. Ежи схватил вёдра, готовый бежать к ключу по первому слову девушки, а Милош самодовольно и чуть высокомерно улыбался, но вёдра таскать, кажется, и не думал. Поймав на себе взгляд Дары, он подмигнул и усмехнулся так, что мыслями её тут же овладел туман полей, а кожу обожгли воспоминания о поцелуях. Она послала ему улыбку в ответ и направилась к мельнице.

Но стоило рдзенцам и её сестре скрыться из поля зрения, как Дара поспешила к хлеву. Вещи гостей лежали в углу на полатях. Девушка взобралась на сеновал и по очереди, стараясь сильно не смять одежду, осмотрела обе сумы, но ничего не нашла. На всякий случай она ещё раз всё перепроверила, а когда поняла, что это было бесполезно, принялась ворошить сено.

И неожиданно уловила размытое пятно у стены, где было совершенно пусто. Или нет?

Дара приподнялась, подобралась поближе, пригляделась, чуть прищурившись, сложила пальцы в кукиш, как это делал дед, чтобы прогнать нечистых духов.

Зарябил воздух у стены, и Дара разглядела размытый, будто спрятанный за слюдой ларец. Она наклонилась, протянула руку, попыталась прорвать слюду насквозь, как вдруг пальцы обожгло как кипятком. Она вскрикнула, упала на колени, прижала к груди горящую руку. Из глаз градом полились слёзы.

– Ищешь что-то? – прошипели позади.

Дара натолкнулась на сердитый взгляд Милоша. В бешенстве она зарычала, желая обругать его, проклясть, назвать последними словами, но только издала беспомощный вопль.

– Больно? – спросил чародей, и Дара не смогла понять, издевался он или нет.

Мысли спутались, всё вокруг померкло. Только боль осталась яркой и чёткой, рука горела и жгла, Дара негромко застонала, баюкая её. Милош присел рядом, осторожно взял её руку в свои, нежно провёл пальцами по тыльной стороне. Его лицо было суровым, глаза гневно сверкали, и эта маска злобы противоречила ласковым прикосновениям. Дара с опаской посмотрела на свою руку и ещё горше заплакала. Кожа была обожжена до самого локтя, как если бы она засунула её в печь. Уродливая культя. Уродливая и бесполезная. Она не заживёт никогда до конца.

– Чародейка, что никогда не знала чар… У вас в Ратиславии говорят: не зная броду… как там? – задумчиво рассматривая обожжённую руку, спокойно произнёс Милош. – Точно, не суйся в воду. И что сделала ты?

Дара обиженно прорычала что-то в ответ, всхлипывая сквозь стиснутые зубы, и вдруг затихла от удивления. Боль уходила. Милош провёл пальцами по её руке, будто собирая невидимую тончайшую ткань, и бросил её в сторону.

– Не смей лазить по моим вещам, – предупредил он. – В следующий раз я не буду тебе помогать.

Кожа снова стала гладкой, чистой, как будто всё случившееся просто привиделось. Чародей зло над ней пошутил, умело. Верно, весело ему было над ней издеваться. Дара растерялась лишь на мгновение, после чего вздёрнула голову, упрямо поджимая губы.

– Что ты несёшь в Великий лес?

Милош попытался выпрямиться во весь рост, но упёрся затылком в низкую крышу. К волосам его прилипла паутина, и он брезгливо провёл рукой по голове.

– Ничего.

– Что-то больно усердно ты своё ничего прячешь, – Дара заставила себя подняться на ноги. Пережитый ужас всё ещё бурлил в крови. – Меня это ничего чуть не убило.

– Не преувеличивай. И впредь тебе наука будет не шарить по чужим вещам.

Он сказал что-то с раздражением по-рдзенски. Дара не поняла, но от обиды зарычала:

– Убирайся прочь из моего дома. Ты и твои колдовские штучки только навлекут на нас беду.

– Я уйду, если проведёшь меня в Великий лес.

– Ни за что.

– Тогда помоги мне найти проводника.

– Никто не поведёт тебя в Великий лес. Леший не пропустит никого, кроме…

Она осеклась.

– Кроме тебя, правильно? Ты единственная ведьма во всей округе, ты должна знать, как пройти туда.

– Я не пойду.

Милош остекленевшими глазами посмотрел на неё, дёрнул уголком напряжённых губ и бросил:

– Тогда я останусь здесь, пока ты не передумаешь.

– Не смей мне угрожать.

Но Милош лишь хмыкнул и спустился с сеновала.

Дара смотрела ему вслед, сгорая от ярости. Нужно было что-то сделать с непрошеным гостем и как можно скорее.

Ни отец, ни Старый Барсук не обрадовались, когда рдзенцы попросились остаться ещё на несколько дней, но не смогли возразить. Закон гостеприимства обязывал принять у себя путников.

Ежи ушёл на весь день в Заречье искать проводника и вернулся под вечер. Как и предупреждала Дара, никто не согласился идти с рдзенцами в Великий лес.

– Так неудивительно, – хмыкнул Барсук, сидя на завалинке. – Кроме Жито, туда вообще никто не ходит, у него-то все в роду были в милости у лешего. Но даже он не сунется в лес, раз там снова объявилась лесная ведьма.

Заметив напряжённый взгляд Дары, дед погрустнел.

– И что нам теперь делать? – спросил Милош.

– Поговорите с Тавруем, он колдун, живёт в Заречье. Но он сам нездешний. Говорят, и колдовать-то толком не может, если только по мелочи. Вряд ли леший захочет с ним знаться.

– Есть кто-нибудь ещё?

– Поспрашивайте в Мирной, это соседняя деревня, – пожал плечами Барсук. – Вдруг там больше повезёт, но это вряд ли.

Милош нахмурился:

– Так может, кто-нибудь из вас знает дорогу? Вы ближе всех живёте к Великому лесу.

– Никто из нас в лес не ходит.

– Но ваша внучка чародейка, она может совладать с…

– Никто из нас в лес не ходит! – вскрикнул старик. – И раз на то пошло, то и тебе не советую, парень. Возвращался бы ты к себе домой и не искал беды в землях Нави.

Барсук не мог прогнать гостя, но и притворяться дружелюбным у него дурно получалось.

Одна Весняна, кажется, обрадовалась, что у них гости задержались. Все её опасения были позабыты, стоило Милошу ласково улыбнуться. Видимо, не поленилась Веся построить ему глазки, пока они ходили по воду. Вечером они вдвоём долго о чём-то беседовали наедине, и сестра всё смущённо краснела под взглядом чародея.

Дара наблюдала издалека, и в груди клокотала бессильная ярость. Милош этого и добивался.

Ближе к ночи, когда гости распрощались с хозяевами и пошли к хлеву, Дара подкараулила Милоша, схватила его за край рубахи, готовая вцепиться ногтями в лицо и выцарапать бесстыжие глаза. Ежи распахнул рот от удивления, не зная как себя вести.

– Иди, – спокойно махнул ему Милош. – Мы просто поговорим, – и он расплылся в безмятежной улыбке.

Ежи пошёл к хлеву, оборачиваясь назад. Дара даже не посмотрела на него, она прожигала взглядом Милоша.

– Держись от моей сестры подальше, я тебя предупреждала, – прорычала она.

Милош заносчиво усмехнулся:

– Всего один поцелуй, а ты уже вообразила, что вправе мне указывать?

Его лицо было столь самодовольным, столь надменным, что Дару затрясло от бешенства.

– Мне плевать на тебя и твои жалкие поцелуи, но я не позволю дурить голову Весе.

Милош коснулся большим пальцем её губ, отчего Дара отшатнулась назад, скривилась в отвращении.

– Не бойся, душа моя, я не разобью Весняне сердце, только подарю несколько ярких воспоминаний. Не будь жадной.

– Я всё расскажу отцу. Он тебе шею свернёт, – предупредила она.

Милош помотал головой, не впечатлённый её словами.

– Радость моя, я чародей. И в отличие от тебя смогу зачаровать его и заставить поверить каждому моему слову. Так что не мешай мне и твоей сестре. Конечно, если бы ты проводила меня в Великий лес, то я бы оказался очень далеко от Веси…

– Ни за что.

Никогда в жизни Дара не чувствовала себя такой беспомощной.

Милош изобразил наигранное сожаление:

– Тогда у меня не остаётся выбора.

Ратиславия, острог Орехово

На повороте Вячко попридержал коня, оглянулся. Лес подступил к дороге так близко, что местами ветви норовили сбить шапку с проезжающего всадника. Деревья встали плотной стеной, закрыли землю густой листвой. Под зелёной кроной царил мрак, и солнечный свет не нарушал его даже днём, а в наступивших сумерках вовсе стало невозможно что-либо разглядеть, но Вячко точно знал: кто-то скрывался в темноте. Наблюдал.

Это ощущение нельзя было объяснить, ему не было разумных доводов, но Вячко не первый год жил в дороге, он давно научился выслеживать и понимать, когда выслеживали его. Кто-то следовал за княжичем по восточному тракту.

Конь под ним зафыркал встревоженно и неспокойно.

– Тихо, – Вячко погладил животное по шее и легко ударил пятками, подгоняя вперёд.

Бесполезно было ловить преследователя за городом, где он мог легко скрыться. Среди людей оставаться незаметным куда сложнее, чем в лесу.

Острог Орехово стоял на перекрестье дорог. Главный тракт поворачивал южнее к Лисецку и Ниже, а дорога поуже уводила к сёлам и острогам вроде Орехово. Вячко предстояло пойти дальше на восток, к Великому лесу.

– Откуда? – спросил дозорный на воротах.

– Из Златоборска, – можно было просто показать княжескую печать, но Вячко не хотел привлекать к себе лишнее внимание.

– Куда?

– В деревню Мирную к родителям.

Дозорный оглядел его с головы до ног и задержал взгляд на мече в ножнах.

– Из дружинных? – догадался он.

– Ага, – Вячко был немногословен, допрос уже стал ему докучать, но в небольших поселениях дозорные часто были куда внимательнее, чем в крупных городах. Им было легче запомнить каждого в лицо и больше стоило опасаться разбоя. Вряд ли в Орехове было достаточно воинов, чтобы справиться с серьёзной угрозой, им стоило быть куда осторожнее, чем страже в городах, где на княжеских дворах размещались дружины.

– Проходи и веди себя тихо, – сказал дозорный. – И это, если к Мирной пойдёшь, будь осторожнее. На той дороге видели вольных детей, а они у нас прошлой ночью рдзенца зарезали, так что жди беды теперь и в Мирной.

– Что? Какого рдзенца?

– Да шёл какой-то из столицы, остановился у нас, и всё. Нашли поутру уже окоченевшего за конюшней. У нас в Орехове часто всяких режут, но за дело, или хотя бы грабят при этом. А рдзенца просто так, потому что мордой не вышел.

– Где теперь этот рдзенец?

– А тебе на кой?

Вячко откинул плащ в сторону, положил руку на меч, напоминая, кто он такой.

– Потому что я из княжеской дружины.

– А какое дело княжескому дружиннику до наших резаных рдзенцев?

Дозорные в Орехове, видимо, редко встречались с людьми князя, раз совсем не знали к ним уважения.

– А это уже не твоё дело, – усталость перерастала в раздражение, и Вячко мрачнел с каждым словом всё сильнее. – Так что с рдзенцем?

– В молельню отвезли, отпевают, – неохотно ответил дозорный. – Только, эй, слушай, если что, я тебе ничего не говорил.

Вячко молча кивнул и прошёл за ворота. Сумерки сделали острог ещё непригляднее, чем он был при дневном свете. Серые простые избы были темны, даже дым не шёл из труб. В тенях острые колья частокола упирались в серое небо, как кривые клыки огромного чудища.

На дороге до самой молельни не горело ни одного пламенника. Редкие прохожие сторонились княжича, и он тоже обходил их стороной. Молельня оказалась похуже некоторых деревенских храмов. Она была без украшений и рисунков, чёрная и покосившаяся набок. Вячко потянул дверь на себя, и она заскрипела пронзительно громко.

Внутри было безлюдно, но тесно. Закатная служба уже закончилась, и только у позолоченного сола – солнечного круга, напоминавшего о Создателе, – горела единственная свеча. Мёртвый рдзенец лежал на лавке у стены. Вячко задержался у сола, невольно загляделся, как пламя отражалось в позолоченных лучах. Он коснулся поочерёдно лба, губ и груди, прошептал слова молитвы и взял свечу.

Рдзенец был так юн, что ещё даже не отпустил бороду. Его успели омыть и переодеть в чистое рубище, и нельзя было по одежде понять, пришёл ли он из города или деревни, из Совина или Твердова. Смерть и Пресветлые Братья лишили его всех отличительных черт.

Дверь позади завизжала, когда в молельню вошёл человек в серой рясе. Вячко оглянулся. На рукавах незнакомца были вышиты золотой нитью солнечные лучи, на груди висел сол на цепочке.

– Да озарит Создатель твой путь, Пресветлый Брат, – приветствовал Вячко.

– Да не опалит он тебя, – нельзя было разглядеть его лицо в сумраке молельни, но в голосе послышалось недоверие. – Что тебе нужно от этого несчастного? – Пресветлый Брат кивнул на неподвижное тело.

– Я ищу молодого рдзенца, который шёл из Златоборска как раз через ваш острог. Хотел убедиться, что это не он.

– Убедился? – Пресветлый Брат подошёл ближе, протянул руку, молчаливо требуя вернуть свечу. Вячко передал её, обтёр пальцы друг о друга, пытаясь стереть остатки воска.

– Нет. Я не знаю, как он выглядел, только имя. Тебе что-нибудь известно об этом человеке?

Пресветлый Брат поставил свечу обратно перед солом, и золотое солнце снова засияло, отражая свет пламени. В златоборских храмах стояли солы, созданные троутоскими мастерами, некоторые из них были сделаны с таким старанием и искусством, что порой можно было действительно поверить, будто солнце спустилось с небес и светило на земле. Этот сол казался бледным, тусклым, как старый таз.

– Его отец сказал, что они художники, шли в Нижу, чтобы расписывать местный храм и княжеский дворец.

– Ты уверен, что они художники? Видел ли у них краски или кисти?

– Я не проверял их вещи, – недружелюбно ответил Пресветлый Брат.

– Где я могу найти его отца? Он ещё не уехал?

Пресветлый Брат посмотрел с неодобрением, и Вячко понял, что одних слов было недостаточно. Он достал княжескую печатку из калиты, поднёс её ближе к свече.

– Теперь, Пресветлый Брат, ты ответишь мне?

Мужчина внимательно пригляделся к печатке, лицо его стало ещё мрачнее.

– Отец этого юноши остановился на постоялом дворе до завтрашнего утра. Но прошу тебя, не тревожь его понапрасну. Нет большего горя для родителя, чем похоронить своего ребёнка.

Вячко поклонился, поцеловал сол на груди брата, как это было принято, и попрощался.

Найти постоялый двор оказалось легко, в тёмном безлюдном остроге это был единственный дом, где горел свет и звучали голоса. Первая же подавальщица указала на отца убитого, он сидел за столом один, пил горилку и не стеснялся своих слёз. Люди сторонились его, никто не садился рядом, точно он был прокажённый. Одежда рдзенца выглядела заплатанной и перешитой, а родовые знаки на вороте рубахи точно не были совинскими. Вряд ли ученик королевского целителя мог быть его сыном.

Вячко велел подавальщице принести ужин на двоих и лучшего пива, что у них было. Он подошёл к рдзенцу, но тот был слишком увлечён горилкой в своей кружке.

– Да озарит Создатель твой путь.

Мужчина поднял на него мутные глаза.

– Ч-чего надо?

Он был мертвецки пьян и с трудом шевелил языком, но взгляд его не был пуст и туп, как у любого пьяницы, в них читалось что-то настолько глубокое и понятное, что заставило княжича быть честным. Он ответил прямо:

– Я ищу рдзенца, который проходил через Златоборск пять дней назад, его зовут Милош.

– Ты думаешь, что раз… раз… я рдз… раз… разенец, то каждого зе-е-емляка в лицо знаю?

Вячко выдвинул низкий стул из-под стола, но так и не присел.

– Нет. Но я знаю, что этого Милоша искали фарадалы.

На его удачу мужик был слишком пьян, чтобы понять, как это связано с его сыном.

– Тогда же-елаю Милошу удачи, а фарадалов чтобы Навь поглотила. Чтобы Аберу-Окиа косточки им всем обглодала, курвьим этим тварям, – от злости у него затряслись щёки, раскраснелось лицо. – Чтоб они, суки, все передохли! Ты ж не знаешь, – мужик поднял кружку с горилкой и выпил не поморщившись. – Они моего Томека…

С грохотом он поставил кружку на стол и закрыл лицо руками.

– Он мне всех гостей разгонит.

Вячко обернулся. Рядом стояла хозяйка двора, уперев руки в бока.

– Ты, рыжий, ему ужин заказывал?

– Я.

– Тогда бери ужин и тащи вместе с ним в его ложницу, тут хватит пьянствовать. Народу все эти рыдания не нужны.

– И где его ложница?

Хозяйка так раздражённо посмотрела на Вячко, что он впервые пожалел о своей привычке одеваться в дорогу скромно и не выделяться. Впрочем, будь женщина поумнее, так одного меча в ножнах хватило бы, чтобы она вела себя почтительнее. Бедные люди не могли себе позволить другого оружия, кроме ножа и топора. Меч носила только знать.

– Леська, помоги господину проводить гостя. Да ужин захвати. А ты его оплатил? – Она вдруг снова развернулась к Вячко, выпятила вперёд грудь.

Вячко достал несколько монет из калиты, и хозяйка осталась довольна.

Вдвоём с подавальщицей они довели пьяного рдзенца до его постели. Рядом с кроватью на полу лежал тюфяк с одеялом, а в углу были свалены мешки с вещами.

– Они с сыном всего на одну ночь остановились, – негромко произнесла Леся. – Хотели утром уже в дорогу отправиться, да вон как всё повернулось, – она вздохнула жалостливо.

Мужик заворочался на постели, укладываясь удобнее, и Леся заботливо накрыла его одеялом.

– Говорит, единственный сын у него, обучил всему, что сам умел. Они шли в Нижу, искали работу. Художники они, представляешь? Рисуют всякую красоту людям на радость, а их вон, ни за что…

– Неужели ни за что?

– Так у паренька даже денег с собой не было, всё отец при себе хранил. Фарадалы ночью и сюда пробрались потом, его избили, – она кивнула на спящего. – Всё переворошили, но так ничего и не взяли. В ум не возьму, что им нужно? Неужто просто ради веселья убили?

Некоторое время они стояли молча, каждый думая о своём.

– Ладно, пойдём, – Леся потянула Вячко за рукав. – Давай я ужин ваш поделю и тебе накрою в общем зале? Пусть он поспит.

Девушка увела его обратно, усадила за дальний стол, где было меньше людей и пахло чуть лучше. Пока княжич ужинал, Леся ухаживала за ним, рассказывала о своей работе, об остроге, о фарадалах, и Вячко уже понял, что остаться одному ему будет непросто. Обижать девушку не хотелось, но в Златоборске его ждала Добрава.

Время от времени Леся убегала, чтобы обслужить других посетителей, но к Вячко возвращалась чаще, чем к остальным.

– Значит, ты завидный жених? Наверное, от девиц отбоя нет? – спросила она, забирая кувшин с пивом.

– С чего ты взяла?

– Как с чего? Только к нам пришёл, а о тебе уже девки расспрашивают. Верно, к тебе в ложницу с боем придётся прорываться? – Она заливисто засмеялась.

– Какие ещё девки? – Ему знать было это без надобности, Вячко спросил просто, чтобы поддержать разговор.

– Да была только что какая-то, – Леся скривила лицо. – Не из наших. У нас таких не жалуют.

Вячко пожал плечами, не очень желая продолжать разговор. Уже на рассвете ему предстояло отправиться в путь, и время он собирался потратить только на отдых. Подавальщица задержалась, вытирая стол.

– Так что, много у тебя девок? Или одна-единственная дома ждёт? – Глаза её скользили по одежде Вячко, пытаясь найти или обручье, или ленту, любой знак, что он обещан другой.

– Ждёт, – улыбнулся Вячко. – Спасибо тебе за доброту, Леся, но я устал. Пойду спать.

К счастью, девушка оказалась понятливой и не последовала за ним. Вячко прикрыл дверь на засов, положил меч у изголовья и наконец заснул.

Но ещё до рассвета, когда ночь только начала бледнеть, отступая на запад, он проснулся, почувствовав на себе чужой взгляд. Дверь была открыта, и на пороге стояла девушка. Он не мог разглядеть ничего, только её силуэт.

Вячко остался на месте, но рука легла на рукоятку меча.

– Леся?

Он помнил, как навесил засов на дверь.

– Кто ты?

Неслышно тень скользнула в сторону и исчезла в темноте, слившись бесследно с предрассветными сумерками.

Глава 4

Ратиславия, Златоборское княжество

Дара с остервенением махала веником, выметая пыль из-за печи. Домовой фыркал, чихал и прятался глубже в угол, поглядывая с обидой на девушку.

– Перестань, мы так все задохнёмся, – жалобно сказала Веся. – Тихонечко нужно тряпочкой, водичкой.

Дарина посмотрела на сестру и продолжила мести дальше. Пыль взметнулась к самому потолку. Милош не выдержал и первым вышел на улицу, Веся поспешила за ним, прихватив с собой пяльцы с нитками.

– Зачем ты себя так ведёшь? – с обидой спросила она, прежде чем уйти.

Дара промолчала и продолжила убираться.

Рано утром отец уехал в Медвежий Лог за плотником для мельницы. Его провожала вся семья, кроме Дары. Она попыталась поговорить с ним раньше, попросила прогнать рдзенцев из дома, но Молчан даже не стал её слушать.

– Есть закон гостеприимства, и кто его нарушит, тот прогневает богов и предков.

– Милош подбивает клинья к Весе. Вот если они убегут вместе или, не допусти Создатель, он её обесчестит…

Отец только отмахнулся:

– У Веськи есть голова на плечах и родная мать, чтобы за ней следила, а рдзенцы скоро уйдут. Тут им ловить нечего.

Спорить с Молчаном всегда было бесполезно. Он был немногословен, но упрям, а если гневался, то мог и ударить. Дара даже обрадовалась, что не будет видеть его хотя бы несколько дней. Она вообще никого видеть не желала и радовалась, что ни Богдан, ни Рычко, ни другие деревенские в эти дни на мельницу не заглядывали.

К обеду Ежи отправился в Мирную, и из мужчин в доме остались только Барсук и Милош. У деда разболелась спина, и он пролежал весь день на печи, а чародей был занят Весняной. Он вырядился в плащ с меховой оторочкой, хотя было жарко даже в одной льняной рубахе. В ухе Милоша болталась изумрудная серьга, на пальцах красовались перстни, и даже на поясе были серебряные пластинки. Он так сверкал украшениями, точно пытался привлечь внимание не дочки мельника, а стаи сорок.

– Расфуфырился, что красна девица, – усмехнулся Барсук, выглядывая с печи. – Дарка, ты бы сказала этому индюку, что если он Весю тронет, то я, не будь старым калекой, найду на него управу.

– Я уже сказала.

– Ещё раз скажи, а то, если он не шибко понятливый, мне ж с ним поговорить придётся. Эх, помню был у нас один такой, с Вердии купец приезжал. Уж какой весь из себя, блестел аж на солнце. Мне потом Милочка моя пояснила, что это масла для кожи такие на юге используют. Дорогущие, вонючие. Дрянь одна! – презрительно фыркнул дед.

Дара мела пол да слушала.

– И вердиец этот начал за моей Милой ухлёстывать. Ну, у меня с ним разговор короткий был. Ка-ак взял и прямо…

– Батюшки, что же вы в пылище-то такой сидите?! – воскликнула Ждана, выглянув из сеней. – Дара, ты что творишь? Прибери немедленно в доме. Отец, а ты иди на улицу, на воздухе свежем посиди. А то закашляешься здесь.

Она зашла в дом, спрятала в подпол крынку с молоком.

– Никакой помощи от тебя, Дара, только грязь развезла.

Дед тяжело поднялся с печки и медленно прошёл к двери. Дара прекратила мести, дождалась, пока Барсук выйдет из дома, и сразу подошла к мачехе, прошептала:

– Скажи Весе, чтобы держалась подальше от этого рдзенца. Не нравится он мне.

– Ревнуешь, что ли? – хмыкнула Ждана.

– С чего бы мне ревновать?

– А то я не поняла, где ты вчера в одной рубахе моталась. Срам-то какой, – возмутилась мачеха. – Сначала-то, может, и не догадалась, но потом скумекала, с кем ты ночью шлялась.

Лицо Дары потемнело, глаза заблестели холодно.

– Тогда тем более скажи Весе остерегаться Милоша.

– Отчего же? Они себя ведут пристойно, разговаривают только и то под моим приглядом.

– Он чародей.

– Целитель он, из самой рдзенской столицы, ты что, не слышала?

Дара разозлилась на мачеху. Не могла Ждана не видеть, кем был Милош. Все в Заречье чуяли чародеев.

– Если думаешь, что он свататься будет, то ошибаешься, – процедила она. – Заморочит Веське голову и пропадёт без следа.

– Дара, – строго произнесла Ждана. – Веся мне рассказывала, что ты всех парней от неё гоняешь, только я не позволю её судьбу поломать. Сама в девках сиди, если тебе то по душе, а ей жизнь не порть. У Веси своя голова на плечах, да и я за ней присматриваю.

– Он же рдзенец! – с отчаянием воскликнула Дара.

– А всё-таки городской. Такая удача редко случается. Может, станет моя Весняна женой целителя, а это всегда уважение и достаток.

– Уважение?!

Дара с яростью бросила веник в сторону, не глядя, сбила со стола глиняную миску с ягодами. Миска со звоном разлетелась на осколки. Земляника посыпалась со стола, покатилась по полу.

– Посмотрим, как Охотники Весю зауважают, когда прознают, что Милош чародей.

– Ах ты, бешеная!

Дара выскочила из дома, пролетела мимо Барсука, мимо Веси и Милоша и побежала к реке. Сестра и дед что-то кричали ей вслед, но она даже не обернулась.

В груди кипела ярость. Ноги несли вдоль берега, Дара чувствовала босыми ступнями мягкую траву и редкие острые камни.

Она хотела остаться одна. Она мечтала об этом.

Вдалеке от мельницы, где река петляла, огибая высокий холм, и уходила в поля, росла старая ива. Ветви её низко наклонились над водой и скрипели на сильном ветру, грозились обрушиться. Дара любила сидеть почти на самом конце ствола и разглядывать серые камни на дне.

Забравшись на любимое дерево, она подобрала длинный подол и опустила ноги в воду. Свет прорывался сквозь зелёную листву, и солнечные зайчики прыгали по поверхности реки.

Прямо под ивой вынырнул водяной и громко усмехнулся, его большой словно бочка живот затрясся, вода в нём забулькала.

– Крутит-вертит вами чужак, – проговорил он, и вода вытекла у него изо рта. – И тобой в первую очередь.

Дара уже остыла и не могла больше злиться. Ей хотелось только, чтобы водяной оставил её в покое.

– Что тебе своей жизнью не живётся, а?

– Скучно под водой, тошно, – пожаловался дух, щуря рыбьи глаза. – Хочешь, я под воду его утащу? Или русалку попрошу. Она тоже… от такого же…

Дара заинтересованно слушала. Никогда прежде водяной не рассказывал, что случилось с русалкой.

– Как её звали?

– Нельзя вам, живым.

Из груди вырвался разочарованный вздох. Из всех духов, что жили на мельнице и в полях вокруг, водяной заговаривал с ней чаще остальных, но никогда не называл своего имени, как и не знал настоящее имя Дарины, только то, которым её называли другие.

И всё же водяной был всегда добр. Он приносил красивые кувшинки к берегу, загонял рыбу в сети, расставленные Барсуком, и никогда не затапливал мельницу, как делали часто водяные в других деревнях.

Дара вдруг почувствовала, как сердце кольнуло запоздалое чувство вины.

– Прости, что корягой в тебя кинула, – сказала она. – Я нередко с тобой груба бываю… но ещё раз увижу, что подглядываешь, когда мы купаемся, берегись!

Водяной будто не услышал её и некоторое время молчал. Чешуя на его рыбьем теле переливалась на солнце. Дара отвела от него взгляд и прикрыла глаза. Внизу журчала вода, а где-то на ветвях ивы сидел соловей, распевающий свою песню. Дрёма подкралась осторожно, коснулась макушки, погладила по волосам.

– Коготь, перо или шкура, – вдруг произнёс водяной.

Дара встрепенулась, открыла глаза.

– Что?

– Коготь, перо или шкура, – повторил водяной.

Девушка свесилась с ветки, пытаясь заглянуть ему в лицо, но дух, совсем позеленев, скрылся под водой, только глаза остались.

– Что это значит?

Водяной упрямо молчал, но не уходил. Значит, он желал получить что-то в ответ: обещание или подарок. Пришлось посулить ему лучшие свои бусы, подаренные отцом на пятнадцатые именины.

– Коготь, перо или шкура, – водяной выплюнул воду, выныривая из реки. Он подплыл ближе под ветку, на которой сидела Дара. – Оборотень носит с собой часть личины. Её нельзя потерять, но можно украсть.

– И? – от нетерпения Дара наклонилась ещё ниже.

– Украсть и сжечь. Украсть и сжечь. Оборотень потеряет одно обличье, будет заперт в другом.

– В зверином обличье?

Больше дух ничего не сказал и скрылся под водой. Дара осталась одна наедине с мыслями.

Это было бы слишком жестоко, запри она Милоша в соколином теле.

«Он уйдёт скоро, – с надеждой подумала Дара. – День, два, и вернётся обратно в Рдзению. Ему ни за что не найти проводника, он сдастся».

Не спеша и не замечая ничего вокруг, она дошла до мельницы. Даже издалека было слышно, как громко ахала Веся, а Старый Барсук причитал о чём-то. И стоило Даре ступить во двор, как на неё налетела мачеха.

– Дела все бросила и убежала, – возмутилась она. – Мы с Весей еле успели со всем без тебя управиться и пока твою работу выполняли, у нас корова пропала. Иди ищи теперь, а то, не допусти Создатель, она опять наестся клевера. Ночью дождь прошёл, её же раздует.

Корову Ромашку обычно пас Барсук, и Дара знала все места, куда он водил её, но были они неблизко, и пока бежала Дара к одному полю, Ромашка могла уйти ещё дальше и вконец потеряться. Без пригляда корову ждало немало бед. Её могли увести в чужое стадо, могли погрызть волки или укусить гадюка. Дара бежала, вглядывалась в поля, и сердце сжималось от волнения. Корова стоила немало, она кормила всю семью. Если бы она потерялась, то семья осталась бы без молока и творога, без пирогов и блинов до самой осени, а если урожай будет плохим, то и вовсе до следующего года.

В спину вдруг прилетел камешек. Дара оглянулась через плечо и заметила полевика. Он замахал рукой, привлекая внимание, и девушка остановилась, проговорила нетерпеливо:

– Я ищу нашу корову. Ты её не видел?

Полевик затряс пушистой головой, и жёлтые волосы его закачались. Быстро перебирая короткими ножками, он пробежал средь высокой ржи, не решаясь выйти на дорогу, и поманил Дару к себе. Она вздохнула и подошла ближе.

– Что ещё такое?

Дух говорил всегда быстро и невнятно, голос его шелестел, как колосья на ветру. Даре пришлось наклониться совсем низко и вслушаться внимательно в его речь.

– Чуж-жие люди. З-злые глаза, тёмные помыс-слы, – пробормотал полевик. – Кр-ровью пахнут. Кр-ровью!

Дара почувствовала, как мурашки пробежали по спине.

– Кто эти люди? Ты слышал, о чём они говорили?

– Язык чуж-жой, грубый, страш-шный. Ж-жутко. Прогони их, скажи уходить. Они чужие здес-сь.

Дара судорожно сглотнула.

– Куда они пошли?

– Мимо вс-сех деревень, мимо людей. С-соловей из рощ-щи у реки пропел, что они вс-сех сторонятся, но за вс-семи с-смотрят.

– Где они сейчас?

– У чёрного с-столба. Там, где зима с-сгорела.

Дара взволнованно оглядела поле, будто за каждой травинкой скрывались враги. Кто мог так перепугать духа Нави? Кого он мог бояться?

У Дары пересохли губы. Неужели Охотники Холодной Горы пришли в их края?

Она поклонилась полевику, развернулась и побежала со всех ног.

Чёрный столб стоял в стороне от всех домов на краю Великого леса. Ещё до того дня, когда княгиня Злата принесла в Ратиславию слово Создателя, там, где Звеня виляла у опушки, стояло капище Мораны. Лишь волхвы и те несчастные, чью семью посетила владычица смерти, приходили к ней на поклон. Но с тех пор как прогнали старых богов, с тех пор как пожар разрушил капище и от него остался один чёрный столб, люди бывали там только раз в году на пороге весны, чтобы сжечь чучело и прогнать зиму.

Но Охотники вряд ли боялись навьей богини. Неудивительно, что они пошли к старому капищу.

До рези в глазах Дара вглядывалась в поле перед собой. Она бежала что было сил, бежала, дивясь собственной глупости. Разве не стоило ей спрятаться? Зачем она неслась навстречу гибели? Охотники бы убили её не раздумывая просто потому, что мать Дары была чародейкой.

Наконец показался чёрный столб. Дара нырнула вниз, в высокую траву, выглянула осторожно. Она никогда не приходила к капищу одна, всегда только с деревенскими на праздник, когда было шумно и весело.

Летом в жаркий полдень от зноя и тишины гудел воздух. Ни птица, ни зверь не показывались рядом. Даже духи обходили это место стороной. Чёрный столб стоял одиноко посреди голой поляны. Старый Барсук однажды сказал, что раньше, когда этому столбу поклонялись, на нём была вырезана женщина с серпом, но с трудом получалось узнать в обгоревшем чёрном столбе могучую Морану-зиму.

Дара приподнялась повыше, пытаясь найти Охотников.

– Кого ищешь?

Она вскрикнула, подпрыгнула на месте и чуть не упала. Позади стоял мужик в чём-то похожем на зипун, только сделанном из кожи. Он был черноволосый и смуглый, с золотой серьгой в ухе. Фарадал.

– Кого ищешь, девка? Не меня? – ухмыльнулся он по-разбойничьи.

– Корову, – проговорила тихо Дара.

– Что?

– Корову. Не видели нашу корову? Чёрно-белая такая, Ромашкой зовут.

Фарадал повёл бровью.

– Она сама, что ль, представиться должна? А то как я её имя узнаю?

И он расхохотался во весь голос. Дара стояла, не смея пошевелиться. Значит, вольных детей, а не Охотников испугался полевик. Они были чужаками, они говорили на незнакомом языке, и они были опасны. Если им вздумалось бы навредить теперь Даре, она бы ничего не смогла сделать.

Из-за деревьев показалось ещё четверо мужчин. Все были при оружии.

– Что тут, Янко?

– Да девка корову ищет. Зовут Ромашкой.

– Девку?

– Корову, – фарадал снова расхохотался. – Не встречал такую?

Все пятеро засмеялись над его шуткой.

Дара попятилась назад.

– Если не найду, мачеха с меня три шкуры сдерёт, – пролепетала она. – Но раз вы не видели её, я лучше пойду дальше искать.

Мужчины задумчиво оглядели её, и Дара заметила, что один из них положил руку на рукоять кривого меча.

– Не видели мы твоей коровы, – сказал Янко неожиданно сухо. – Желаем тебе найти её. Только и мы кое-кого ищем. Не встречала в округе рдзенца? Думаю, чужаки редко заходят в ваши земли.

Рдзенца.

– Никого чужого, кроме вас, я давно не видела, – Дара сделала ещё шаг назад. – Даже на ярмарке последней мало было народу, и то все с соседних деревень. А зайди какой рдзенец к нам в деревню, так его камнями бы закидали, поганого, – она сморщилась с презрением. – А зачем же вы ищете его? Тать какой?

– Именно что тать, – подтвердил фарадал. – Вор. Он обокрал нашу телепту, старейшину, и убил наших братьев. Он должен ответить за свои злодеяния.

Дара охнула испуганно, не притворно.

– Надеюсь, он сюда не придёт, – проговорила она. – Страшно как, что такой человек гуляет на воле. Вы уж найдите его, пожалуйста.

– Найдём, – с уверенностью пообещал Янко, пристально глядя Даре в глаза.

– Хорошо… Я пойду дальше корову искать.

Шаг, ещё шаг.

Фарадал молча кивнул, его спутники наблюдали за Дарой, а она развернулась и побежала прочь по полю.

Если фарадалы бы прознали, что Милош остановился на мельнице, пострадали бы они все. И Веся, и Барсук, и отец с мачехой. Нужно было прогнать рдзенцев прочь, пока не случилась беда. Но Дара не знала, с кем поговорить, кого попросить о помощи. Барсук был стар и немощен, он не мог поспорить со Жданой. Одна надежда оставалась на отца, а он мог вернуться только через седмицу. Семь дней. За это время фарадалы точно найдут Милоша и зарежут их всех. Что она могла сделать?

Дома никто даже не подозревал о надвигавшейся беде. Когда Дара вернулась, все уже успокоились и забыли о ней. Корова сама пришла из полей, заслышав, как её звал Старый Барсук, Ждана приготовила ужин, а Милош избавил деда от болей в спине с помощью чар. Никто не желал больше ссориться. Почти одновременно с Дарой вернулся и расстроенный Ежи. В Мирной тоже не нашлось проводника, и, значит, гости уходить не спешили.

Дара заметила, как Милош посерел лицом и порой прихрамывал на левую ногу. Когда солнце стало клониться к лесу, она нашла его у запруды. Чародей сидел на том самом месте на плотине, где они говорили несколько ночей назад.

– Вам не найти проводника.

Милош повернул голову, равнодушно её разглядывая.

– Уже сам догадался. Тавруй отказался даже говорить с Ежи, когда узнал, в чём дело.

– И чем дольше ты задерживаешься, тем хуже будет моей сестре.

Он лишь пожал плечами:

– Неужто тебе совсем всё равно? Она…

– Не совсем, – признал Милош. – Но если хочешь, чтобы я ушёл, то проведи меня к лесу.

– Нет. Уходи подобру-поздорову. Иначе я придумаю, как тебе отомстить.

Он засмеялся:

– Куда тебе, ведьма с мельницы? – И хоть были его слова надменны, но голос звучал мягко, будто ветер играл в камышах. – Ты даже колдовать никогда не пробовала.

Дара вспыхнула вмиг, желая со всей силы ударить Милоша, да так, чтобы он упал в запруду, где утащит его на дно водяной.

– Я знаю, что тебя ищут фарадалы, – процедила она сквозь зубы.

Милош широко распахнул глаза.

– Откуда ты?..

– Встретила их сегодня, о тебе расспрашивали. Я ничего не сказала, но они всё равно найдут вас, если останетесь здесь. Ты навлечёшь на всех нас беду. Уходи.

Рдзенец помотал головой, отводя взгляд.

– Не могу. Мне нужно в Великий лес.

Дара не желала больше его слушать. За минувший день она вспомнила каждый слух, каждый рассказ, каждую страшную весть о вольных детях, о том, как они похищали детей, обманывали и убивали ради наживы. Как поступят фарадалы, узнав, что их враг скрывался на мельнице?

– Я всё расскажу отцу и мачехе.

Чародей повёл бровью.

– Мне нужно в Великий лес. Хочешь избавиться от меня, так проводи сама или научи, как задобрить лешего.

– Уходи, – упрямо повторила Дара.

– Проводи меня в лес.

Продолжать разговор казалось бесполезным. Дара ушла с запруды, не сказав больше ни слова. Она хотела пойти к Ждане, но стоило спуститься к дому, как дорогу ей преградила Веся. Сестра беспокойно теребила медовую косу.

– О чём вы с Милошем болтали?

– Я сказала, что он должен уйти.

Огромные голубые глаза сестры в один миг наполнились слезами.

– Дара, не гони его, не рушь моё счастье, прошу тебя.

– Что?

– Не надо так, пожалуйста, – Веся схватила Дару за руку, прижала её ладонь к своей груди. – Я люблю его. Тебе не понять меня, но хоть пожалей. Я так счастлива впервые в жизни, и он тоже любит меня.

Дара задохнулась от возмущения. Как легко, как быстро задурил Милош голову её сестре!

– Веся, о чём ты говоришь? Ты не знаешь его совсем, он чужак, рдзенец!

– Это не важно. Если люди будут против, я уеду с ним в Совин. Это большой город, там никому не будет до нас дело.

– Что он тебе наплёл? Веся, не нужна ты ему. Он играет только, чтобы меня позлить. Его фарадалы ищут, он преступник!

Веся отшатнулась, по щекам её потекли слёзы.

– Вот ты, значит, как со мной… Завидуешь моему счастью, Дарка, потому что сама полюбить никого не способна. Сожжёт тебя ведьмовская злоба.

Слова не били, не обижали, но только больше распаляли злость. Хотелось закричать, встряхнуть сестру за плечи, но Дара сдержалась.

– Ты просто повторяешь слова своей матери. Веся, не будь дурой, ты же знаешь, я о тебе беспокоюсь…

– Неправда! – Сестра закричала так громко, что стало, наверное, слышно и у запруды, и в доме. – Ты боишься, что одна останешься, вот и держишь меня при себе, как собаку на цепи. Только моему счастью тебе не помешать.

И она убежала прочь в избу, в объятия любимой матери. Дара смотрела ей вслед и не знала, что думать. На мгновение она даже заподозрила, что Весю приворожили чарами. Никогда прежде она не влюблялась и чувства всегда в себе держала. Не могла же она потерять голову всего за несколько дней?

Дара обернулась и увидела Милоша у запруды. В сумраке трудно было разобрать, что означало выражение его лица, саму Дару перекосило от гнева. Как смел рдзенец настраивать против неё родную сестру? Как смел он угрожать ей? Как смел оставаться в их доме, навлекая на всех беду?

Нельзя было дожидаться возвращения отца.

* * *

Стоял шестой день седмицы, и Старый Барсук сказал, что в это время положено мыться. Они истопили баню. От пара Ежи разомлел и задремал в предбаннике. Милош, растянувшийся на соседней лавке у стены, заснуть не смог.

Фарадалы проследили его до Заречья. Что же было в ларце, если они его так искали? Милош чувствовал невероятную мощь, но не мог целиком понять её суть. Фарадальское чудо жгло, не опаляя, горело чистым огнём и золотом. Оно было полно жизни. Быть может, оно и сдерживало проклятие?

Боль вдруг пронзила точно игла. Он зашипел, суча ногой в воздухе.

– Опять? – обеспокоенно спросил Ежи, вмиг проснувшись.

Милош сел, опёрся локтями о колени. Потемневшие от воды волосы повисли на лицо. Он обернулся в длинную простыню, чтобы прикрыть почерневшую кожу. За несколько дней, что они провели на мельнице, пятно разрослось и стало уже размером с ладонь.

Было слышно, как лилась вода в мыльне. Из-за стены доносились весёлые женские голоса. Дед Барсук, укутавшись в льняную простыню, громко храпел на лавке у противоположной стены.

Оглянувшись на старика, Ежи поднялся и подсел ближе к другу.

– Что будем делать? Нам здесь не найти проводника, – прошептал он.

– Думаю, у меня получится уговорить Дару. Она почти начала доверять мне, пока не полезла на сеновал. Как будто знала, что я что-то прячу.

Ежи выглядел подозрительно виноватым.

– Ты кому-нибудь рассказывал о ларце?

– Нет, конечно.

Милош почему-то не поверил ему, но ничего не сказал. Впрочем, Ежи хватило одного испытующего взгляда, чтобы самому признаться:

– Правда, не рассказывал… но я открыл ларец ночью, когда тебя не было. Просто посмотреть хотел, – он вжал голову в плечи. – И сразу закрыл, никто меня не видел.

– Эта штука вопит как оглашенная, – процедил Милош. – И ты открыл её посреди ночи?

– Совсем на чуть-чуть…

Сдержаться и не ударить его оказалось непросто.

– В крайнем случае, – Милош решил, что лучше о фарадальском чуде больше не вспоминать, – найдём святилище где-то тут в лесу, попробуем принести жертву. Мне сегодня старик-мельник рассказал, что местные так задабривают лешего.

– Жертву? – перепугался Ежи.

– Не трясись, курицу какую прирежем и хватит, – усмехнулся Милош.

Друг всё ещё выглядел встревоженным. Старый Барсук неожиданно так громко захрапел, что оба юноши вздрогнули.

– Послушай, – Милош наклонился и приглушил голос. – Фарадалы где-то рядом, Дара их видела.

– Те самые фарадалы? – переспросил Ежи. – Из Златоборска? Которых ты…

– Они спрашивали обо мне.

Несмотря на банный жар, Ежи стал белее полотна.

– Они пока не знают, где я. Но стоит поспешить. Завтра я ещё раз поговорю с Дарой. Она должна понять…

– Я и сам не очень понимаю, зачем тебе в Великий лес, – насупившись, сказал Ежи. – Неужели так сложно рассказать?

Милош не ответил. О некоторых вещах никому знать не стоило, особенно если от этого зависели жизни других людей. Стжежимир на него рассчитывал.

На улице Милош почувствовал себя неуютно. По ночам его настораживала скрипучая мельница и тихий плеск воды в запруде, а больше всего волновал Великий лес. В темноте его невозможно было разглядеть, но Милош слышал уханье сов и чувствовал на себе взгляды духов. Верно, они ждали, когда чародей придёт к ним или когда сдастся и навсегда покинет Ратиславию.

* * *

Ночь была наполнена тревогой. Месяц осветил тропу до самой реки, и Дара спустилась к воде, слушая журчание. Девушка ступала тихо, не желая потревожить тихую мелодию Звени.

Дара часто слушала её. Порой, когда вокруг становилось совсем темно и тихо, могло показаться, что кто-то пел в воде. Той ночью, сквозь переливчатый шум и скрип старой ивы, она снова услышала песню. Голос звучал с глубины громче, чем когда-либо. Чистый и звонкий.

Дара не смогла разобрать ни слова, но почувствовала, как нечто зазывало её к себе на дно. Под чёрной толщей воды сияло чистое пламя, плясало на песчаном дне сотней огоньков и искр. Оно просило подойти всё ближе и ближе.

Вдруг рука схватила за лодыжку. Дара взвизгнула, дёрнулась и упала назад, пытаясь вырваться. Взметнулись брызги, и только тогда она поняла, что зашла в реку по пояс. Ногу отпустили. Рядом вынырнул водяной. Во тьме его лицо сделалось совсем серым, и только глаза ярко светились жёлтым.

– Уходи.

Дара растерялась, оцепенела. Никогда она не видела в водяном нечеловеческой мощи, что горела теперь в его рыбьих глазах.

– Прочь, – прорычал дух.

Дара сделала несколько неловких шагов назад, спотыкаясь и путаясь в тине. И вдруг от леса огромным золотым змеем пронёсся по речному дну свет, озарил всё вокруг, и Дара почувствовала, как обожгло кожу яркое сияние.

– Про-очь!

Наконец Дара выбралась на берег, испуганно притянула оголившиеся ноги к груди, сжалась. Промокшая рубаха прилипла к телу. Её бил озноб. Река вспыхнула ярче прежнего, и золотой змей умчался дальше, теряясь в темноте.

Свет в реке потух, но голос его по-прежнему звучал в ушах, звал за собой. Дара поднялась на непослушные ноги и побежала к Заречью.

Дальше Звеня делала крюк, огибая лес, Дара могла успеть минуть его прежде, чем золотой змей скроется вдали. Стремительно она пронеслась по дороге, перескакивая через кочки, ворвалась в рощу и кинулась по хорошо знакомой тропинке, прорвалась через заросли борщевика, сокращая путь.

Скоро она выбралась из рощи и оказалась на берегу реки недалеко от Заречья. Река там уже потемнела, затух огонь, а золотой свет унёсся далеко вперёд. На мгновение Дара испытала разочарование, но тут же позабыла про золотого змея.

У воды стоял мужчина. Невысокий, худой. Она сразу узнала его даже в потёмках. Тавруй не увидел Дару, и она притаилась в тени деревьев, чувствуя, как зашептала роща за спиной, приглашая под свой покров.

От сумрака отделилась тень, скользнула ближе к Таврую. Сверкнули золотом глаза. Дара редко видела безликих духов, они держались стороной от людей. Тени были бесплотны и безмолвны, черны, как ночь, серы, как мыши, и только глаза-угольки горели там, где у человека должно быть лицо.

Но этот дух явно говорил с Тавруем. Колдун слушал и отвечал, а когда разговор закончился, он взмахнул рукой, разрешая уйти, точно своему слуге. Медленно Дара попятилась назад, желая уйти незамеченной.

– Зачем ты следовала за поющей богиней?

Его голос прозвучал слишком громко для ночной тиши, слишком неожиданно. Дара вздрогнула, в горле собрался комок.

– Богиней? – тихо переспросила она, но мужчина расслышал её вопрос.

В темноте он казался ещё страшнее, чем при дневном свете. Узкие чёрные глаза, точно щёлки, острые скулы и страшные шрамы, пересекавшие узкое лицо.

– Та, что поёт в водах реки, – пояснил он. – Это её голос золотом отражается по ночам, её песня слышится из сердца леса.

– Так это всего лишь голос?

– Лишь голос, – эхом отозвался мужчина. – Видеть её саму ни мне, ни тебе не удастся, покуда не решишься пройти в Великий лес.

Дара вышла из тени деревьев, ступая в свет месяца.

– Прежде я не видела золотого змея в реке, – задумчиво сказала она.

– То редко можно увидеть своими глазами. – Тавруй не отрывал взгляда от тёмной полоски леса, за которым скрылась река. – Но сегодня пролилась кровь.

– Что? Где?

– Я слышал, фарадалы ищут чародея. Рдзенца. Видимо, они не знают, как он выглядит.

Дара подошла ещё ближе, заглянула в чёрные глаза.

– Что случилось? Расскажи мне.

– Духи нашептали, что у реки убили рдзенца. Его кровь насытила духов вод, а они разбудили золотую богиню.

– Кто этот рдзенец? Зачем фарадалам его убивать?

– Видимо, они не обладают тем же видением, что есть у меня, – он дотронулся до своей груди. – И у тебя, – пальцами он коснулся лба Дары, и она отпрянула назад. – Фарадалы искали чародея и чужака и подумали, что нашли.

– И что теперь? Они ушли?

– У рдзенца с собой не оказалось того, что они искали, – Тавруй смотрел так, будто знал больше Дары. – Это что-то на вашей мельнице, духи так мне сказали.

Ужом заскользил страх по коже. Дара почувствовала, как рубаха прилипла к телу и лоб покрылся испариной.

– Что мне делать?

– А что ты хочешь? – невозмутимо спросил Тавруй.

Дара впилась ногтями в ладони.

– Я хочу прогнать его.

Тавруй улыбался, не размыкая губ.

– Так прогони.

– Я не могу.

– Конечно можешь. Ещё когда тебя привели ко мне ребёнком, я сказал, что нельзя прятать солнце. Ты рождена чародейкой, Дара. В этом твоя сила, твоя красота. Ты не должна бояться этого.

– Мне нельзя…

Ночь обволокла их, окружила, и Дара не могла найти в темноте ни света, ни сил. Никогда прежде она не чувствовала себя такой беспомощной: ни когда плакала по матери, ни когда Тавруй запер её силу.

Пропел соловей в роще, и Дара встрепенулась, точно разбуженная от морока его трелью.

– На тебе десятки замков, – колдун коснулся её лба, груди, рук, и Дара больше не сопротивлялась. Он дотронулся до неё везде, где много зим назад нарисовал знаки пахучим маслом, везде, где наложил заклятия.

Это Тавруй запер её силу. Когда Даре минуло пятое лето, Старый Барсук отвёл её к единственному колдуну во всей округе. С тех пор золото в её крови потухло и дочка мельника не смогла колдовать. С тех пор каждую ночь ей снилась тьма, клокочущая тысячей голосов, и огонь, сжигающий всё живое и жизнью дышавший. С тех пор Дара не видела чар и сотворить их тоже не могла.

– Ты не можешь всю жизнь бояться себя самой. Я сделал, о чём просил твой дед, но ты уже не малое дитя и можешь решить, как тебе жить.

Тавруй поднялся по холму от берега на дорогу и оглянулся. Дара сделала шаг, другой и пошла следом.

Нельзя, нельзя было следовать за ним. Нельзя было выпускать на волю чары. Но никто, кроме Дары, не был способен теперь защитить её семью.

– Я воспользуюсь силой только один раз. Ты научишь меня? – спросила она у Тавруя.

Молча колдун кивнул и направился по дороге к деревне.

Тавруй пришёл в Заречье почти двадцать зим назад, но так и не обрёл ни друзей, ни врагов. Его приняла у себя бабка Любица. Она была бездетна и одинока, а беглый раб из степей, прозванный Тавруем, стал ей вместо сына и ухаживал за старухой до самой её смерти.

И когда Любица ушла к предкам, колдун остался совсем один.

В его доме пахло плесенью и сыростью. Тавруй огнивом высек искру и зажёг лучину на столе, сел на лавку так, что Дара наконец смогла разглядеть его лицо. Старый шрам на лбу, оставленный клеймом вольных городов, так и не зажил за все годы. То ли колдун не желал избавиться от напоминания о рабстве, то ли не мог.

– Я выполню свою часть договора: сниму твою защиту и научу, как прогнать рдзенца. Но и ты дашь мне клятву взамен.

– Какую? – Дара присела напротив него. В избе было холодно, и она поёжилась, обняла себя, пытаясь согреться.

– Когда придёт срок, тебе вручат две нити. Ты выберешь мою.

Тавруй положил руку на стол и наклонился вперёд. Огонёк лучины выхватил смуглое лицо из темноты. Резкие, грубые черты его и чёрные глаза, клеймо и длинные сальные волосы казались ещё отвратительнее при свете.

– А если я нарушу клятву? – Девушка придвинулась ближе, потянулась пальцами к Таврую и остановилась, когда почти коснулась его.

– Нарушенное слово карается смертью.

Дара отдёрнула руку.

– Смертью?

– Только если ты нарушишь своё слово.

– Но что, если мне придётся его нарушить?

Доски перекрытий на крыше застонали, и ветер чуть не задул огонёк лучины. Тавруй по-птичьи склонил голову набок.

– Мой век недолог, дочка мельника. Я наложил эти печати на тебя, только мне под силу их снять. Если ты сейчас уйдёшь, а меня не станет, ты никогда не познаешь вкус огня в крови. А если ты не станешь сильнее, то рдзенец навлечёт беду на твою семью.

– Я могу заплатить, чтобы ты сам его прогнал.

– Я слишком слаб и пуст для этого. Но ты молода и полна жизни.

Он наклонился назад, опираясь спиной о стену, спрятал руку под стол, точно ему было всё равно.

Дара должна была что-то сделать. Она должна была оградить семью от беды. Ни отцу, ни деду не под силу было противиться чародеям и разбойникам. Но Дара с этой силой родилась.

Она оглянулась на дверь. Можно было уйти и вернуться на мельницу, можно было смириться и ждать. Но дома её никто не слушал, никто не понимал. Она одна предчувствовала беду, и только она могла её остановить.

«Только раз. Я прибегну к чарам один-единственный раз».

Дарина снова станет дочкой мельника, когда всё вернётся на свои места.

– Я согласна, – она положила руку на стол.

Только тогда Тавруй посмотрел на неё. Чёрные длинные пряди закрывали почти всё лицо, был виден лишь один тёмный жуткий глаз. На мгновение почудилось, что он сверкнул в темноте, как у кота.

Колдун сжал её руку, переплёл их пальцы. Договор был заключён.

* * *

Повеяло душистыми травами, и Милош вдохнул полной грудью. Разлилось по телу приятное тепло, ласково обожгли кожу девичьи пальчики.

Он сразу узнал Дарину. Она склонилась над ним, длинные косы коснулись пола, шероховатые, загрубевшие от работы руки погладили его по груди. Милош перехватил её ладони, прижал к себе.

– Здесь Ежи, – прошептал он.

Дара вздрогнула, но руки не отняла. Она пришла, как Милош и ожидал. Женская ревность и сестринское соперничество – это самое опасное оружие на всём белом свете, и этим оружием Милош владел отменно.

– Душа моя, я рад, что ты здесь, – проговорил он негромко, приподнимаясь. – Но мы разбудим Ежи.

Он коснулся её губ в поцелуе, и Дара несмело ответила. Её тело было напряжено, она дрожала.

– Не бойся, пошли, – позвал Милош и осторожно, опасаясь разбудить друга, попытался подняться.

Но Дара слегка толкнула его назад, села сверху, крепко обхватила бёдрами.

Милош притянул её к себе, погладил шею, распутывая густые косы, целуя губы. Что-то переменилось. Скованно и неуверенно она погладила его по груди, в девушке не осталось и следа чувственности, что открылась ему на заре в полях.

И вдруг Дара отпрянула. Милош почувствовал, как верёвка на шее оборвалась.

Девушка подскочила на ноги и стремительно спрыгнула вниз с полатей. Только тогда заметил Милош длинные тени, плясавшие на стенах хлева. На полу горела свеча.

– Что происходит? – послышался сонный голос Ежи.

Корова замычала встревоженно, разбуженная голосами.

Милош хотел сорваться с места, как вдруг подкосились ноги. Шатаясь, он не сделал и двух шагов, упал на колени, попытался проползти вперёд и с ужасом увидел, как его руки укорачивались, как пробивались сквозь кожу перья. И уже не руками, а крыльями он забил по полу, путаясь в рукавах собственной рубахи.

Он не чувствовал себя, он себе больше не принадлежал. Тело предало его.

Ежи застыл в растерянности, когда наконец заметил свет внизу. Дара держала свечу в одной руке, в другой соколиное перо. Оно вспыхнуло ярко и тут же обратилось в пепел.

– Что ты натворила?! – закричал Ежи.

И Милош тоже закричал, но из птичьего клюва вылетели лишь пронзительные неразборчивые звуки. Чистым огнём жгло изнутри. Изумрудная серьга порвала ухо, когда оно приросло к соколиной голове. Брызнула кровь. Кости поломались, и Милош не смог вдохнуть. Никогда прежде обращение не было столь болезненным.

Он вырывался из пут заклятия, крутился по полу, пытаясь выдрать из кожи перья, остановить обращение. Но чары были сильнее.

– Улетай к себе на родину и лучше поспеши, – воскликнула Дара, и в голосе её звучала сталь. – Ты не сможешь обратиться в человека и не сможешь жить вдали от Совина. Чем дальше ты от места, где пришёл на свет, тем быстрее будут утекать из тебя силы, – лицо её искривила торжествующая усмешка, глаза по-ведьмовски заблестели.

Сокол задрожал. Большие крылья зашуршали перьями, когти заскребли дерево. Ежи осторожно дотронулся до птицы, помогая выпутаться из одежды. Милош попытался взлететь и упал с полатей на землю, прямо к ногам Дары.

Корова забила копытами по земле, вырываясь из загона. В курятнике закудахтали птицы.

– Убирайся прочь и побыстрее! – воскликнула ведьма. – Я предупреждала тебя, чтобы ты уходил.

Ежи спрыгнул вниз, попытался поднять сокола на руки, но тот захлопал крыльями, вскрикнул пронзительно, и Ежи выронил его из рук. Сокол пополз к выходу, вороша крыльями сено и грязь. Он действительно не мог остаться на месте. Он не мог собой управлять. Что-то внутри разрывало его на части, крутило внутренности и заставляло взлететь.

– Сними заклятие! – воскликнул в отчаянии Ежи. – Сними немедленно!

– Ни за что, – тёмные глаза горели диким пламенем.

С пугающей отстранённостью Дара наблюдала, как Милош пробрался к дверям хлева, как попытался оторваться от земли. Ежи схватил его за крылья, но сокол выскользнул из его рук.

– Он не сможет сопротивляться заклятию, оно заставит его вернуться в Совин.

– Будь ты проклята, ведьма! – вдруг разрыдался Ежи. – Будь ты проклята!

Сокол забил крыльями по земле, из груди его вырвался отчаянный вопль. Он должен был что-то сделать, разорвать плетение. Золотые нити окружали со всех сторон, пока ведьма плела заклятие. Как ловко она обманула его, как легко провела. Одна нить за другой, вот уже целая сеть, Милош запутался в ней, не в силах вырваться. Он только кричал, звал на помощь, но ни одного слова не мог произнести. Он больше не был человеком. Он больше не был свободен.

На шум прибежали Ждана и Веся, даже дед Барсук выглянул из сеней.

– Будь ты проклята-а, – завыл почти по-бабьи Ежи, бросился на Дару, повалил её на землю и ударил наотмашь по лицу.

Нить заклятия оборвалась, но разум Милоша уже потух, и тело целиком стало птичьим.

Дара вскрикнула, закрылась руками, а на Ежи сверху обрушились кулаки Жданы. Женщина за шиворот отволокла его от падчерицы, влепила оплеуху.

– Ты что творишь, скотина рдзенская?! Прочь пошёл от моей дочери!

Веся кинулась к сестре, помогая подняться.

А сокол, превозмогая боль, взмахнул крыльями и наконец взлетел. Будто пьяный, он вильнул в воздухе, чуть не врезавшись в печную трубу, увернулся, медленно набирая высоту, взмыл в ночное небо и полетел вслед за спрятавшимся солнцем в сторону Рдзении.

Глава 5

Ратиславия, Златоборское княжество

Барсук осел на землю, будто враз растеряв все силы. Дара позабыла про горевшую от удара щёку, про вывернутую руку и кинулась к нему.

– Дед, что с тобой? – Она обняла его за плечи, помогла подняться.

С другой стороны подскочила Веся, вместе они усадили Барсука на завалинку. Он бессильно откинулся назад, вглядываясь куда-то в пустоту.

– Как же так, девочка? – пробормотал он. – Как же так?..

Позади у хлева громко рыдал Ежи. Плакал он будто дитя малое. Завывал, громко хлюпал носом и всё повторял что-то на рдзенском. Ждана, хорошенько огревшая паренька своими крепкими кулаками, оставила его в покое и поторопилась в дом. Вернулась с кружкой в руках. Пахло травами. Дара узнала кошачий корень и ромашку.

– Выпей, отец, – Ждана заботливо поднесла кружку к губам Барсука.

Сёстры сели с двух сторон у его ног, вглядывались обеспокоенно в лицо деда. Он отпил успокоительного настоя, помолчал, жуя губы.

– Как же так, внученька? – спросил он снова.

Дара прижалась к деду, спрятала лицо у него в коленях.

– Прости, прости меня, – произнесла она стыдливо, будто рыдая, но в глазах не было ни слезинки. – Прости. Не могла я поступить иначе.

Весняна посмотрела на сестру с недоумением:

– О чём вы говорите? Что случилось?

– Дарка, что ты натворила? – Ждана облокотилась о стену, сложив руки на груди.

– Милош оборотень, – несмело начала Дара, бросая робкий взгляд на сестру.

Нет, ей не было стыдно. Она сделала то, что должна была. Но ради Веси стоило притвориться, изобразить раскаяние. Сестра должна была понять, что Дара поступила так ради её блага.

Мачеха нахмурилась:

– И?

– Его искали вольные дети. Он убил кого-то из их табора, и они хотели отомстить, – продолжила Дара, наблюдая, как всё бледнее становилось лицо сестры. – Они зарезали бы нас всех, если бы нашли здесь Милоша. Я…

Она потупила взор, делая вид, что ей тяжело говорить дальше. А Веся слушала в гробовом молчании, сцепив на коленях руки.

– Я сделала так, чтобы Милош обратился в сокола навеки и улетел к себе домой. Больше нам ничего не угрожает.

Дара хотела взглянуть на сестру, узнать, как та восприняла её слова, но Веся вдруг подскочила, с силой ударила её в грудь, сбила с ног, вцепилась в косы. Драки не вышло, Ждана растащила их в разные стороны, схватила Весю за руку и затолкала в дом, захлопнула дверь и подпёрла ту плечом.

Всё случилось так быстро, что Дара не успела ничего понять. Она коснулась щеки там, где оцарапала её сестра. На пальцах осталась кровь. Дверь задрожала, Весняна застучала по ней кулаками, пытаясь вырваться, заплакала громко, отчаянно.

Дара осталась лежать на земле, ошарашенная. Она знала, что сестра обидится, будет плакать и кричать, но чтобы напасть…

– Так ты ведьмовством занялась? – поджав губы, спросила Ждана. – Хотя тебе и запрещено?

Барсук громко вздохнул и опустил голову на ладони, закрывая ими глаза.

– Я же просил тебя, заклинал, – пробормотал он. – Мать твоя наказала тебе никогда не колдовать. Дара, что же нам теперь делать?

– Ничего. Будем жить как жили, а рдзенцы больше не причинят нам вреда. Этот, – она кивнула в сторону всхлипывающего Ежи, – уйдёт прочь за своим господином. А уж Милош больше никогда нас не побеспокоит, я вам обещаю.

Мачеха молчала. Она продолжала придерживать дверь, хотя в том не было никакой необходимости. Из глубины дома доносились рыдания Весняны, но вырваться она больше не пыталась.

– И как давно ты колдуешь? – пытливо спросила Ждана.

– Впервые. – Дара присела, подняла лицо к мачехе, чтобы показать, что она не скрывала ничего, была честна всем сердцем. – Клянусь, никогда раньше я не колдовала, Создателем клянусь и Мокошью-матушкой. И больше никогда ни одного заклятия не сотворю. Вот вам святое знамение, – и она коснулась пальцами лба, рта и груди.

Барсук дрожащей рукой потянулся к кружке. Дара подскочила и услужливо протянула ему настой.

– Не будет так, Дара. Твоя мать предупредила…

– Её здесь нет, её давно уже нет!

Крик вырвался из груди со слезами. Она ни в чём не виновата, она пыталась защитить, уберечь, отвести беду прочь, а её ругали, как будто она совершила зло.

– Она не могла ничего знать ни о лесе, ни обо мне. Моя мать… да пусть Навь её заберёт, плевать, что она сказала. Вы не могли защитить Весю, никто не мог, только я.

Слова спутались со слезами и всхлипами, злостью и обидой, смешались так, что Дара сама уже не могла их разобрать.

– Фарадалы всех нас… из-за него…

Вдруг закричал петух. Ждана вздрогнула, хватаясь за сердце, вздохнула громко, протяжно и произнесла почти шёпотом:

– Лес придёт за тобой.

Дара невольно обернулась к полям, туда, где вдали чернел Великий лес. Из-за деревьев поднималось солнце, но на мгновение, на один удар сердца показалось, будто тьма выглянула из чащобы.

– Глупости, – отмахнулась Дара. – Я не нужна лешему, иначе бы он давно меня забрал.

Ждана осенила себя священным знамением.

– Ох, Создатель, огради нас ото зла.

Медленно Старый Барсук поднялся, и Дара подставила плечо, чтобы он мог опереться. Дед обнял её, заглянул в лицо.

– Ты должна пойти в лес, пока он сам не явился за тобой.

В груди похолодело.

– В лес? – губы едва пошевелились.

– Барсук, погоди девчонку губить, надо Тавруя позвать, – вступилась неожиданно мачеха, и Дара растерялась от её слов ещё больше. – Он что-нибудь придумает, запечатает опять её силу… подожди, а как ты вообще колдовать-то смогла?

Старый Барсук помотал головой.

– Это Тавруй тебя научил всему? Как рдзенца заколдовать?

Дара кивнула.

– Вот же гадёныш подлый, – процедил дед. – Значит, слушай, что Чернава мне сказала: обычно чародей входит в полную мощь к четырнадцатому лету, но Тавруй твой дар надолго спрятал. Теперь лес почувствует твою силу, он пошлёт за тобой. Хозяину ты нужна, никто другой. И раз уж ты эту силу пробудила… ох, Даринка, как же так?

Его потянуло обратно к земле, и Дара подхватила старика, помогла ему сесть снова на завалинку. Дед замолчал, уставившись перед собой. Он дышал тяжело, сморщенные сухие губы стали белее снега. Рука похолодела, и Дара вцепилась в неё со всей силы. Она снова села у его ног, не отрывая глаз от лица Барсука.

– Я не хочу в лес.

Изо всех сил она старалась не заплакать, а слёзы всё равно потекли по щекам.

– Ой, Дарка, не могу! Натворила делов, сил нет, – воскликнула Ждана и распахнула дверь в избу. – Веська, что орёшь, как нетопырь?

Мачеха скрылась в доме. Громче стало слышно, как плакала Веся.

Петух никак не мог накричаться. Выл Ежи протяжно, точно баба, похоронившая мужа. Даре хотелось заткнуть уши обеими руками, но она крепко держала ладонь деда.

– Я не хочу в лес, – повторила она еле слышно.

Бесцветные старческие глаза заблестели от слёз, мозолистой рукой Барсук погладил внучку по волосам.

– И я не хотел тебя туда отпускать. Я просил тебя, умолял держаться подальше от леса и чародейства. Сколько раз предупреждал, чтобы не водилась с духами и колдунами. А ты что натворила?

Дара плотно поджала губы.

– Я не пойду.

– Как так?

– А вот так!

Она вскочила, отпрянула в сторону.

– Как я могу верить словам моей матери? Как? Она обещала вернуться за мной, но так и не вернулась. Может, и про лешего она соврала? Наплела тебе сказок, а ты и рад поверить…

– Чернава…

– Соврала. Не знала, куда деть нагулянного ребёнка, вот и сочинила сказочку, чтобы тебя запугать. Вы ведь не хотели меня брать, но побоялись чародейке отказать? А потом, верно, стыдно было от меня избавиться? Мать нарочно пригрозила тебе лешим, чтобы ты меня на мороз не выкинул.

– Да я бы никогда! Что за дурь ты плетёшь?

– А в лес, значит, готов? Тогда бы лучше сразу бросил меня в прорубь, ещё когда я была младенцем!

Она сорвалась и кинулась в дом, тут же пожалев об этом. Внутри по-прежнему была сестра. Лицо её раскраснелось от слёз, точно свёкла. Она оторвала голову от груди матери и посмотрела опустошённо на Дару.

– Вот ты… ты…

Она облизнула губы, пальцами сжала ткань на плечах Жданы.

– Тихо, доченька, тихо, – мачеха погладила её по голове, кисточкой платка попыталась утереть слёзы.

– Чего слёзы лить? Вот увидишь, ты забудешь о Милоше уже через седмицу.

В ответ Веся стрельнула злыми глазами, и Дара попятилась назад. На миг она поверила, что сестра опять бросится на неё с кулаками.

– Я сделала это ради тебя.

Веся нахмурилась сердито и снова скуксилась, завыла громче прежнего.

– Ты всё делаешь только ради себя.

Слова ударили метко и больно. Дара считала, что привыкла к чужой ненависти, что та не могла её тронуть, но на этот раз всё было иначе. Это был не равнодушный отец, не грубая мачеха, не злые деревенские девки, это была Веся, её сестра, единственный близкий друг.

Доски заскрипели под ногами. Не находя себе места, Дара вышла из дома, остановилась, оглядела двор. Её знобило, и она обхватила себя руками, не в силах сдержать дрожь.

Утренний туман гулял по полям вдалеке, крался по берегу реки, путаясь среди камышей. Лес почти пропал из виду, будто совсем исчез, скрываясь за белой дымкой. Если бы только он и вправду исчез, если бы сгорел в страшном пожаре, если бы провалился под землю, так Дара бы вздохнула с облегчением.

Но солнце поднялось выше, пронизывая туман. Великий лес стоял там же, где стоял сотни лет до этого.

Петух замолчал, зато беспокойно запричитали куры. Дара вздохнула. Нужно было покормить птиц и корову.

Она прошла мимо Старого Барсука, стараясь не замечать его взгляда, пересекла двор и остановилась у курятника, недалеко от входа в хлев. Слуга Милоша сидел на прежнем месте и плакал.

– Хватит рыдать, – раздражённо процедила Дара. – Ты как баба.

Ежи руками схватил себя за волосы. Он глядел перед собой с ужасом, с недоверием, будто не осознавая, что всё произошло по-настоящему.

– Ты убила моего друга.

– Он не мёртв, тупой ты баран. Он полетит к себе домой и больше никогда сюда не вернётся, вот и всё.

– Милош не сможет попасть в Совин, когда обращён в птицу. Защита Охотников его убьёт.

– О чём ты говоришь?

– Городская защита убьёт Милоша, если он в обличье сокола попытается перелететь через стену. Оборотни не могут попасть в город. А я… как я его остановлю? Как догоню?

Ежи снова сорвался на крик. Лицо и шея его покрылись пятнами. Мертвенно-бледный от горя, он местами стал красным, точно его ошпарили кипятком.

Дара не могла пошевелиться. Милош умрёт. Умрёт. Из-за неё. Она облизала пересохшие губы. Из-за неё. Из-за её чар. Собственные руки показались уродливыми, чужими. Разве могли они принести смерть?

Только несколько дней назад Дара целовала Милоша, познала его жар, страсть и нежность. Он был живым, страстным, ласковым. Как мог он умереть?

– Он всего лишь твой хозяин, – проговорила она растерянно. – Он жестокий и… тебе не должно быть до него дела.

Ежи замотал головой, отказываясь говорить.

Ноги заплетались. Дара хотела остаться одна, но ей некуда было бежать. Руки выполняли привычную работу, но глаза не видели ничего, будто туман с полей подобрался к мельнице, окружил плотным кольцом, и Дара бродила в том тумане, потеряв из виду и дом, и всех, кто был вокруг.

Пахло навозом и молоком. Она вывела корову на улицу, рукой придерживаясь за её холку. Под ладонью от каждого вдоха животного раздувалась широкая шея, а под самыми рёбрами горел исток живой и тёплый, ослепляющий. Дара не могла оторвать заворожённый взгляд от этого света и точно желая дотянуться до него, пальцами ласково провела по хребту.

Туман расступался, и Дара могла видеть всё больше, всё дальше. Огонёк в груди коровы, похожий на пламя в печи. Золотые глаза дворового духа, мигавшие из тёмного хлева. В травах у забора шустрых анчуток, разлетавшихся в стороны от жадных кур. И у них, безмозглых наседок, тоже горели огоньки. Живые, такие живые.

Дара отпустила корову, огляделась вокруг себя. Вдали на заливных полях переливался огонь там, где гуляли духи, а река сверкала, точно на дно рассыпали золотые монеты.

Заклятия Тавруя отняли у Дары не только её силу, но и целый мир. Никогда она не чувствовала себя такой живой. Она точно была слепой всю жизнь и наконец прозрела.

Ежи поднялся на ноги и побрёл к избе. За ним волоклась тусклая золотая нить, и Даре из чистого любопытства захотелось схватить её.

Что-то дёрнуло за подол. У ног девушки сидел дворовой. Он помотал головой, останавливая её.

– Что это?

Дух коснулся груди и отступил в тень хлева.

Ежи скрылся в избе, за ним ушёл Старый Барсук.

Дара осталась одна. Она решила, что для всех было бы лучше не видеть её целый день, и вывела корову на дорогу, которая вела к лугам, невольно посмотрела назад, туда, где стоял Великий лес.

Ничего не изменилось. Он не мог помнить Дару, не мог её ждать.

* * *

На ночь мачеха затворила ставни, при этом хлопнула ими так громко, что Веся вздрогнула. Дара даже головы не повернула. Когда Ждана пребывала в дурном настроении, то всё делала резко. Наверное, оттого и хлеб у неё всегда выходил пышный, с такой силой она месила его крепкими руками. Дара хорошо помнила, как больно эти руки могли ударить, хотя Ждана её не трогала с тех пор, как потеряла первого сына. Мачеха боялась. Несмотря на заклятие Тавруя, она всё равно опасалась падчерицы не меньше, чем тварей из Великого леса.

Поэтому мачеха заперла ставни. Поэтому в избе за весь вечер никто не произнёс ни слова. Веся пыталась вышивать, пока ещё было светло, исколола все пальцы и только сильнее расплакалась. Ждана поставила кашу на стол, но никто к ней не притронулся. Она тоже не стала есть и убрала горшок обратно в печь.

А Старый Барсук весь вечер просидел на завалинке. Запели сверчки, на небе показался месяц, а он всё не возвращался. Дара не выдержала и вышла из дома.

– Дед, пойдём спать. Поздно уже.

Он смотрел не отрываясь куда-то вдаль, и седые ресницы его подрагивали, когда он быстро моргал слезящимися глазами. Барсук сидел на своём излюбленном местечке, как делал всегда на протяжении долгих лет. Но только теперь Дара поняла почему. Он садился так, чтобы видно было Великий лес. Он ждал. Все эти зимы, с тех самых пор, как чародейка принесла из владений лешего его внучку.

Туман снова собрался на опушке и на берегу Звени. Он густел, пока садилось солнце, расползался по полям и оврагам, подбирался всё ближе к мельнице.

– Дед, пошли, – жалобнее попросила Дара.

Заухали совы вдалеке. Наступила ночь.

– Дед!

Барсук поднял голову.

– Да, пора, – согласился он и протянул руку.

Дара помогла ему подняться. За минувший день Барсук постарел на десяток лет. Больная нога совсем не слушалась его. И это была её вина.

– И в какой лес я уйду, если ты без меня никуда? – Дара улыбнулась, надеясь, что дед поддержит её в своей шутливой манере, но он промолчал. Десятки новых морщин появились на его лице, точно шрамы изрезали лоб и щёки.

Девушка прикрыла за собой дверь. Невольно приметила, что засов стоял в углу. Они не закрывали дом на ночь много лет, с тех пор как княжьи люди прогнали татей с тракта у Мирной. В округе было спокойно, никто не боялся разбоя. И всё же рёбра точно прутья клетки стянули грудь. Дара подняла засов и заперла входную дверь.

Вместе с Барсуком они сели за стол. Ждана отодвинула заслонку печи, вытащила щепку, чтобы зажечь лучину на столе. Помолчали, помолились. Никто так и не стал ужинать, затушили огонь в избе.

Веся впервые легла спать не на полатях с Дарой, а рядом с матерью. Ещё долго было слышно, как сестра хлюпала носом, пока Ждана не принесла воды в черпаке и она напилась.

– Спи, родная.

Стало тише.

Дара лежала не шелохнувшись. Руки свело – так сильно она сжимала кулаки. Она отвернулась к стене, чтобы не видеть даже неясных теней мачехи и сестры. Сон не шёл. В углу шуршали то ли мыши, то ли домовой. Тихо, обиженно сопела Веся. Наконец захрапел Барсук, скоро мачеха задышала ровнее, громче. Но Дара заснуть не могла.

Ночь больше не была для неё такой тёмной, как прежде. Даже с закрытыми глазами она чувствовала затухающие угли в печи так остро, будто они тлели у неё под боком. Она ощущала внимательный взгляд домового и ещё кого-то медлительного и ленивого на крыше. Кто это был? Кот или навий дух? Он прокрался от трубы к конькам над самым выходом и долго сидел, озирая окрестности.

Скоро Дара привыкла к духу и решила, что он не был опасен. Быть может, он ночевал на крыше каждую ночь, просто раньше она этого не замечала. Она всегда видела тварей нави, но прежде для того ей требовалось быть куда внимательнее. Отныне сила её переменилась, всё в ней стало иным.

Пальцы рук покалывало, Дара перебирала ими грубое полотно одеяла, пытаясь унять дрожь. Сердце билось гулко, каждый удар был полон жизни. Крепкий, уверенный. Она всегда отличалась хорошим здоровьем, но теперь чувствовала себя сильнее, чем когда-либо прежде.

Это ли значило быть ведьмой? Так ли чувствовали себя все чародейки? Смелыми, крепкими, точно дуб, гибкими, как берёза? Дара была уверена, что она могла бы пробежать много вёрст и не задохнуться. Она могла спрыгнуть с крыши мельницы и не разбиться. Ей было хорошо. Не в душе, нет, та была полна смятений, но всё естество её пело, кричало от радости. Дара была как пленник, что выбрался из темницы после долгих лет заточения. Она была живой.

Дух на крыше вдруг прыгнул на трубу. Дара присела от неожиданности на постели, вскинула голову наверх, увидела только золотой огонёк над собой, не самого духа, а его суть. Он заметался, забегал кругами и вдруг полез в дом через трубу. Посыпалась сажа, заверещал домовой за печкой.

Дара подскочила на ноги, схватила заслонку с пола. Она едва успела закрыть печь. Дух упал на горшки. Они разбились с дребезгом, дух заверещал, толкая заслонку. Дара прижала её крепче, навалилась всем телом.

– Что? – закричала Ждана. – Дарка, леший тебя забери, что ты творишь?

Она поняла не сразу, от ужаса не услышала шебуршание в печи. А дух ударил лапой по заслонке раз, другой. Веся взвизгнула от страха. Проснулся Барсук.

– Что это?

– Какой-то дух забрался в печку через трубу, – процедила Дара. – Ждана, помоги, он сильный, собака.

В одно мгновение мачеха оказалась рядом, упёрлась руками в заслонку.

– Он там? – прошептала она.

Дух шуршал в печи, гремел разбитыми осколками. И без того было ясно, что он прятался внутри.

– Создатель помилуй, да что же это такое? Веська, зажги храмовые свечи у сола, читай молитву.

Сестра, спотыкаясь в темноте, кинулась к красному углу в избе, черкнула огнивом. Загорелись свечи. Они осветили крохотный медный круг с острыми лучами – знак Создателя. Веся упала перед солом на колени, вскинула руки, моля о защите.

– Константин-каменолом, первый царь и божий посланник, и жена его святая Лаодика, простите грешных нас, защитите, прогоните тьму.

Тонкий девичий голос звенел от напряжения. Она запиналась, оговаривалась и бормотала не заученные слова молитвы, которым учил в храме отец Лаврентий, а что-то от себя. Искренне, исступлённо.

Барсук свесил ноги с печи. Он сидел молча, слушал напряжённо.

Дара почувствовала, как руки её дрожали от напряжения. Что он сделает? Что сделает с ней дух? Что сотворит с остальными?

– Святая Лаодика, светом своим прогони детей Аберу-Окиа, защити, защити.

В ушах стоял гул. Точно через толщу воды Дара слышала, как дух гремел в печи, колотил по заслонке. Та ходила ходуном. Мачеха задыхалась от натуги. Дух был силён, как волк.

Во дворе вдруг залаял пёс.

На улице был кто-то ещё. Это его заметила собака. Это от него дух в печи попытался спрятаться.

Веся обернулась на дверь. Она любила пса, как своё дитя.

– Что с Серым?

Пёс захрипел и вдруг сорвался на визг. Веся кинулась к выходу.

– Не тронь его!

– Стой! – Ждана схватила её обеими руками, оттолкнула от двери.

И в этот миг дух ударил ещё сильнее по заслонке. Дара вскрикнула, упёрлась в неё сильнее, и железо вдруг раскалилось в её руках докрасна. Она отпрянула назад, прижимая к груди руки. Но сама Дара не обожглась. Зато дух завыл от боли. Заслонка была горячей, будто только вышла из-под кузнечного молота. В печи зашуршало ещё громче, и звук потянулся наверх, дух пополз обратно по трубе.

Собака визжала, надрываясь от лая. Веся плакала.

– Отпусти, отпусти. Мы должны помочь Серому.

Дара кинулась к окну, приоткрыла ставни и осторожно выглянула. Бледное пятно пронеслось мимо с плачем.

Вдруг петух пропел в курятнике. Закудахтали птицы, и Ежи закричал выпью в хлеву. Все в доме замерли, притихли. Долго они слушали, как кричали птицы. И снова стало тихо. Дара прикрыла ставни, заперла.

Старый Барсук поднялся, взял топор из угла, Ждане в руку сунул нож. Дара сама взяла из отцовского сундука топор, не тот, которым кололи дрова, другой, ещё прадеда, который ходил с княжеским ополчением биться со степняками.

Они ждали. Молча, каждый на своём месте. Во дворе долго было тихо. Дара пыталась увидеть духов вокруг избы, но от волнения никого, кроме домового в углу, не заметила.

Мачеха дышала громко, а Дара вовсе боялась вдохнуть. Крепче она ухватила топор, подошла ко входной двери, надеясь услышать что-нибудь.

В окно постучали.

Веся взвизгнула, прижалась к матери.

Стук повторился.

Дара сделала шаг и замерла на пороге сеней, не в силах больше пошевелиться. Снова стук. Ставни шатались. Стук. Удар. Удар. Лупили со всей силы, отчаянно, зло. Веся кричала без умолку, Ждана молилась, плакала.

Медленно Барсук подошёл к окну.

– Кто там?

И снова стало тихо. Только шаги из стороны в сторону, из стороны в сторону.

Они просидели до рассвета, не могли заснуть. Петух не пропел, когда рассвело. Барсук первым решился выйти из дома.

– Никого! – крикнул он женщинам.

Дара выглянула из сеней, щурясь от света.

Верёвка, на которой сидел пёс, оборвалась. Сам Серый лежал в стороне, прижав уши к голове. Веся вырвалась из объятий матери, кинулась к нему, обняла, расцеловала. Пёс пристыженно помахал хвостом, прижался к земле и отказался вставать.

Ждана поторопилась в курятник. Дверь была приоткрыта, и женщина не стала даже заходить внутрь, так и осталась стоять снаружи. Отвернулась, закрывая рот рукой. По щекам её потекли слёзы. Дара обошла мачеху, распахнула дверь настежь и задержала дыхание. В нос ударил запах крови. Перья и кровь. Красное, всё вокруг было красное.

Из хлева, заслышав голоса, осторожно выглянул Ежи. Бледный от пережитого страха, он уставился огромными круглыми глазами на Ждану.

– Что это было?

Мачеха утёрла слёзы рукавом.

– Лес пришёл, – ответила она, всхлипывая.

Дара почувствовала, что все взгляды устремились на неё. Она застыла, внутри неё кровь заледенела. Она больше не могла отрицать правды. Лес пришёл за ней.

* * *

Барсук сидел на своём привычном месте. Дара опустилась рядом, и они долго молчали вдвоём. Пальцы старика дрожали. Девушка положила ладонь поверх его, пытаясь успокоить.

– Помню это утро, как сейчас, – произнёс Старый Барсук. – Было ясно, морозно, только-только минула Длинная ночь. Молчан ушёл в Заречье, как только рассвело, а я пошёл скотину кормить. И вдруг вижу, как она идёт по полю от леса. Снег был глубокий, перед этим мело две седмицы без остановки. Она долго шла, очень долго. Я сразу понял, что это она. Вот просто сразу догадался, сам не знаю как.

Зелёные поля лежали от мельницы до Великого леса. Траву, точно волны на реке, волновал лёгкий ветер, он доносил запахи жары и пыли, трав и воды, но Дара ясно представляла всё, о чём рассказывал дед, и видела заснеженные земли и одинокую женщину, что брела от Великого леса к мельнице.

– Но я и подумать не мог, что Чернава принесла тебя. Ты лежала в заплечном туесе. Крохотная такая, – впервые за последние дни он улыбнулся, и только печальнее стало от мысли, что в настоящем не могло его порадовать ничего, кроме воспоминаний о прошлом. – Твоя мать сразу сказала, что ты будешь лесной ведьмой. «Она обещана лесу» – вот как она сказала. Других-то лесных ведьм давно не было, наверное, только поэтому лес тебя и отпустил, потому что некому было воспитывать малое дитя. Чернава предупредила, что когда ты вырастешь и проявишь свою силу, то лес потребует тебя обратно. Но я не хотел тебя духам отдавать. Дурак я старый, поверил, что обманул всех, что я хитрее богов. Прости меня, Даринка.

Морок прошлого растаял под жарким летним солнцем. Снег в полях и морозные узоры на окнах обратились в пар. Дара обняла деда, положила голову ему на плечо.

– Ты не виноват. Это не ты обещал меня лесу, – её глаза оставались сухими, в груди было пусто. – Не плачь, пожалуйста. Я вернусь. Я очень скоро придумаю что-нибудь и вернусь.

Ей очень хотелось верить, что это было правдой.

Родная мать обещала её лесу. Дед запрятал её дар и обрёк видеть страшные сны на протяжении многих лет. Но он сделал это потому, что заботился о Даре. Чернава отдала её Великому лесу, чтобы попросить что-то взамен. Она сторговала её, как мешок зерна на ярмарке.

Дара поцеловала деда в щёку и вошла в избу.

Отвернувшись к стене, Веся сидела на сундуке. В руках она вертела куколку, и Дара узнала в ней «невесту». Веся сделала куклу прошлой зимой на Долгую ночь, вплела ленту за лентой, проговаривая черты, что загадала для будущего жениха:

– Красивый, – красная лента обвилась вокруг куколки. – Добрый, – синяя легла рядом. – Богатый…

Все ли черты собрал в себе Милош? Почему Веся так легко его полюбила, отчего убивалась теперь?

Своей «невесты» у Дары не было, она жениха не ждала, но прогнала чужого.

Веся даже не оглянулась.

Дара посмотрела растерянно по сторонам. Трудно было решить, что могло пригодиться в чащобе, где водились дикие звери и царствовала нечисть. Дара надела крепкую холщовую рубаху до пят, старую понёву, которую не так жалко было испортить, подпоясалась, спрятала волосы под платок и подвязала лапти. Подумала и взяла зипун с печи.

И только тогда заговорила с сестрой:

– Я ухожу в Великий лес.

Веся даже не пошевелилась.

– Я не знаю, когда вернусь и вернусь ли вообще, – продолжила Дара. – Мне придётся идти к избушке Златы.

Сестра молчала, упрямо поджав губы.

Ждана завернула в узелок хлеба и яиц.

– Даже не знаю, что тебе ещё с собой в дорогу дать, – озабоченно проговорила она. – Горшочек с кашей тяжеловато нести будет? Давай я в миску деревянную положу и крепко платком обвяжу, чтобы не высыпалась.

Дара молча наблюдала за мачехой, копошившейся у печи. Барсук сидел за столом, понурив голову.

Мачеха положила на стол набитый узелок.

– Присядем на дорожку, – сказала она.

Втроём они собрались за столом. Помолились Создателю о добром пути. Помолчали. Каждый думал о своём, долго никто не заговаривал.

– Нехорошо это, надо бы Молчана дождаться, – произнесла первой Ждана. – К чему спешить? Охотников здесь отродясь не видали, всё только пугали россказнями, а кур у нас всё равно больше не осталось…

– Корову задерут, – вздохнул Барсук.

Или кого-нибудь из них.

– Нечего время терять, – решил дед. – Не маленькая уже. Сама дров наломала, сама пусть и разбирает. Иди сюда, – резко сказал он, протянул руку, прижал Дару к груди. – Как науку свою колдовскую выучишь или чего там тебя ждёт в избушке Златы, так назад ворочайся.

Дара не вырвалась, но обнять деда в ответ не смогла.

Рассвело. Пора было отправляться в путь.

– Я тебя провожу, – сказал Барсук.

Вместе они дошли до конца запруды.

– Ты не держи на меня зла, Дара, – попросил дед. – Оберегал я тебя от колдовства, покуда мог, да только ты уже взрослая и сама хозяйка своей судьбе. Видимо, суждено тебе найти избушку Златы. Твоя мать предвидела, что так случится. Она сразу меня предупредила, что ты вроде как до рождения ещё лешему обещана в услужение. Я не хотел в это верить, оберегал тебя, но…

– Как думаешь, она там? – нерешительно спросила Дара.

Дед пожал плечами:

– Кто знает? Думаю, вернись Чернава в Великий лес, то пришла бы тебя навестить.

Они обнялись. Дед крепко поцеловал внучку в щёку своими сухими губами, она прижалась к нему напоследок.

– Я люблю тебя.

Дара не плакала, покидая дом. Дочка мельника и ведьмы держала спину ровно и ступала прямо. Шла через поле, ни разу не обернувшись, даже не посмотрела в сторону полевика, наблюдавшего за ней из зарослей.

Вдалеке над землёй реял сокол в поисках добычи. Она заметила его и необъяснимым образом почувствовала, что это был не Милош. Дара стиснула зубы и пошла дальше. С каждым шагом обида в груди разрасталась. Её жгла злость сразу на всех: на рдзенца за его игры, на водяного за советы, на Тавруя за помощь, на Весю за предательство, на Барсука за то, что выгнал из дома. И больше всего на Великий лес за то, что он владел её жизнью.

Тропа уводила её прочь от дома и прошлой жизни.

Всё ближе становилась опушка, тень от высоких сосен кралась Даре навстречу, а надежда отступала всё дальше. Она не знала, когда вернётся. Она не знала, увидит ли когда-нибудь снова деда, обнимет ли сестру.

Когда Дара почти достигла деревьев, её догнал знакомый голос.

– Да-ара-а-а!

Сестра бежала следом. Она тяжело дышала, лицо её впервые за эти дни порозовело.

– Погоди, – она остановилась в трёх шагах от сестры.

Дара молчала, ждала.

Веся отдышалась, подошла ближе и неожиданно заключила её в объятия. Дара оцепенела на мгновение и обхватила сестру, прижимая к себе.

– Прости, – вырвалось у неё, на этот раз почти от чистого сердца. – Я не хотела причинить тебе боль, лишь оградить от беды.

Веся молча поглаживала её по спине.

Время шло, но никто не спешил расставаться. Наконец Веся отпрянула, посмотрела Даре в глаза, провела пальцами по её заплаканным щекам, утирая слёзы.

– Возвращайся, – попросила Весняна. – Береги себя в пути и сторонись всякого зла.

И с этими словами она расцеловала сестру в щёки и отпустила. Дара поняла, что плакала пуще прежнего, но развернулась к лесу и пошла дальше.

Больше Дара не оборачивалась, чтобы не растерять всю свою смелость и не воротиться домой.

* * *

Ближний лес был ей знаком. Светлый и шумный, полный звуков и жизни. Часто они с сестрой приходили по грибы или по ягоды, были у них и свои заветные места. Деревенские забредали сюда реже, но тоже не испытывали страха.

Не этот лес пугал людей, но тот, что начинался дальше, за большими каменными домовинами духов. Их построили так давно, что нельзя уже было вспомнить, кто это сделал и когда. Домовины были сложены из каменных плит, не имели ни окон, ни дверей, только небольшое отверстие посередине. Говорили, что в них жили духи Нави, сторожили покой леса. Время покрыло домовины мхом, а где-то так плотно окружило кустарником, что случайный путник мог пройти мимо, ничего не заметив. Точно стражи они стояли на входе владений Нави везде, где Великий лес граничил с землями людей, и ни один человек не смел пройти дальше них без разрешения.

Во всей округе только бывалый охотник Жито ведал тайные тропы Великого леса. Его отец, дед и прадед все были охотниками, но ходили на зверя редко и только если получали на то благословение лешего. Говорили ещё, что ведунья, жившая когда-то в Мирной, тоже не боялась духов и даже общалась с ними. Но то было давно, и мало кто помнил ту ведунью.

Однажды Дара встречала Хозяина, когда была ещё маленькой девочкой, до того, как Тавруй запер её силу. Она отправилась по ягоды с подружками из Заречья и из всех девочек была самой младшей, потому не успела убежать, когда на солнечной земляничной поляне показался бурый медведь. Все остальные завизжали, побросали лукошки и разлетелись в разные стороны, а Дара даже с места сдвинуться не смогла.

Она закрыла руками личико, чтобы не видеть страшной звериной морды. А медведь наклонился над ней низко-низко, так, что она почувствовала его шумное дыхание и мокрый нос на собственной коже.

– Не ешь меня, мишка, – пискнула Дара.

А медведь вдруг лизнул её и загудел, зарычал так чудно, что походило это больше на смех. Дара с опасением распахнула глаза и увидела над собой огромную звериную морду. Жёлтые глаза смотрели насмешливо, но не зло. И были они такими странными, такими необычными, что Дара сразу догадалась, что предстал перед ней в зверином облике сам Хозяин леса.

– Ой, – только и произнесла она.

А медведь вновь засмеялся утробно, отпустил её и пошёл неторопливо к деревьям. Кто-то из деревенских девчонок видел, как зверь обошёлся с Дарой, и с тех пор её стали бояться ещё больше, и когда по весне медведь-шатун задрал мужика из Заречья, в этом тоже обвинили Дару.

Дочку ведьмы лес не трогал, хотя держался в стороне.

Дара не раз замечала, как старая коряга мигала в сумраке леса жёлтыми глазами, как порой дерево медленно, будто качаясь на ветру, передвигалось с места на место. Другим то было неприметно, но Дара чувствовала, что леший наблюдал за ней и незаметно отгонял прочь диких зверей, подсказывал верную тропу или куст, за которым скрывался самый большой гриб.

Но прежде никогда Дара не просила лешего об услуге, не тревожила его покой. Она никогда не приближалась к навьим домовинам и видела издалека всего пару раз. Впервые она зашла так глубоко в лес.

Из-за деревьев показался каменный домик, верный знак того, что заканчивались земли людей и начинались владения духов.

В руке Дара сжала тоненький ножик, который взяла с собой тайком, пока не видели Ждана и Барсук.

Лес шумел кронами в вышине, но было удивительно тихо. Птицы не пели. Медленно крадучись, Дара приблизилась к навьей домовине. Верхняя плита еле доходила ей до груди и почти вся была покрыта мхом. Девушка вздохнула несколько раз, не в силах совладать с собой. Обратной дороги не было.

Она зажмурилась и полоснула по ладони остриём ножа. Полилась горячая кровь. Дара коснулась окровавленной рукой каменной крыши и провела, оставляя длинную алую полосу.

– Хозяин леса, прими мои дары, – произнесла она и положила узелок, собранный Жданой, на крышу домика. Она не знала, продешевила или нет, но боялась разозлить лешего. – Прошу тебя, пропусти к избушке Златы.

Её голос потонул в тишине леса. Дара застыла на месте, прислушиваясь, дожидаясь ответа. Зачем мать пообещала её лешему? Зачем лешему нужна была новая лесная ведьма?

Дара дрожала всем телом, ноги её подкашивались. Она готова была убежать прочь, но кары духов боялась ещё сильнее, чем их милости.

Ветви над её головой закачались, земля задрожала, и мощный ствол высокой сосны сдвинулся с места. Жёлтые глаза ярко вспыхнули среди мохнатых ветвей.

Дара не могла пошевелиться. Огромное существо возвышалось над ней, тело его, подобное стволу, покачивалось на ветру, и протяжный скрип обращался в вой. Небо потемнело, точно набежали тучи, но это деревья сжались плотнее, нависли над домовиной. Тихо из глубин затрубила земля. Гул нарастал, поднимался, обступал со всех сторон. Лес признал её, приветствовал. Не дочку мельника, не дочку ведьмы, а своё лесное дитя.

Вой сорвался на тонкий визг. Сосна закачалась, затряслась и рассыпалась на сотни щепок. Они закружили в диком вихре, осыпались на землю дождём, захлопали ветви елей, точно огромные крылья, и Дара пропала. Навь пропустила её и снова закрылась от остального мира.

* * *

Ни посулённые монеты, ни долгие уговоры не смогли переубедить Жито.

– В лес не пойду, тут и говорить не о чем, – упрямо заявил охотник, не слезая с крыши.

Вячко, задрав голову, наблюдал за Жито, который чинил кровлю своего дома.

– А если…

– Никаких если, сказал же, – отрезал охотник.

Княжич почти отчаялся. Поиски рдзенца, который ограбил фарадалов, привели в Заречье. Местные рассказали, что почти седмицу назад прошёл через их деревню подозрительный рдзенец со слугой, который ходил по домам и искал проводника в Великий лес. Никто не согласился их провести, но несколько дней назад чужаки пропали, а вместе с ними старшая дочь мельника. Значит, она согласилась им помочь.

– А что, дочка мельника хорошо знает лес? – спросил Вячко у старухи, которая всё ему и рассказала.

– И она, и отец её, и дед тоже – все колдуны, все с духами знаются. Как ещё можно мельницей управлять? – сказала уверенно деревенская сплетница. – А Дарка и вовсе родилась в Великом лесу, ей леший что родной отец.

Вячко побродил по деревне, поспрашивал людей и снова вернулся к Жито, чтобы ещё раз попросить провести его.

– Нет, – хмуро ответил охотник. – Дочка мельника до сих пор не вернулась, а раз уж ведьма не воротилась, то пропащее это дело. Неспокойно там теперь. Что-то потревожило лес.

Дородная жена охотника только облегчённо вздохнула, когда Вячко пошёл к калитке. Она подметала двор и бросила ворчливо вслед уходящему гостю:

– Не ходил бы ты в лес.

Княжич остановился.

– Почему это?

– Лесная ведьма, говорят, вернулась, потому Жито и не идёт никуда. С чужаками в лесу завсегда что дурное происходит, да и вообще, если ведьма в лесу, то и духи неспокойны.

– Княгиня Злата была лесной ведьмой, а она князя спасла…

– Спасти-то она спасла, – согласилась женщина. – Да только всё одно ведьма. А тут ещё рдзенца, говорят, прокляли.

– О чём ты?

– Да так, слухами земля полнится, – махнула рукой жена охотника. – Возвращайся, парень, домой.

Вернуться к отцу с пустыми руками он не мог. Вячко сходил на мельницу, расспросил её хозяина о рдзенцах и цели их путешествия. Неприветливый мужик, звавшийся Молчаном, ответил неохотно, насторожённо поглядывал на Вячеслава, пытаясь понять, кто он такой. Княжич оделся в простую, пусть и добротную одежду. Единственное, что выдавало в нём человека состоятельного, даже знатного, так это меч на поясе.

– Когда же вернётся твоя дочь? – спросил княжич у мельника.

– Когда Создатель пожелает, – буркнул Молчан.

Ни с чем ушёл Вячко и снова вернулся в дом охотника. Жито, на этот раз сидевший в избе, гостю не обрадовался. Жена его недовольно загремела горшками, но головы от печи не повернула, продолжила стряпать.

– Ничего нового я тебе не скажу, – проворчал Жито.

– Ты всё-таки попробуй, – сказал Вячко и бросил несколько серебряных монет на стол. – Раз сам не проведёшь меня в лес, так хоть расскажи всё, что знаешь: какой дорогой идти, чего опасаться.

– Лешего нужно опасаться, – хмыкнул Жито. – Не пропустит он тебя в Великий лес.

– Тебя же пропускает, – пожал плечами Вячко.

– Это он добро помнит.

– Какое добро?

Жито усмехнулся в бороду, взгляд его немного потеплел.

– Однажды прадед мой, будучи совсем ещё мальчишкой, наткнулся в лесу на сову, которой подстрелили крыло. Прадед вылечил её и на волю отпустил. Дело нехитрое, на такое каждый способен, только была та сова из тех, что летают по ночам над Великим лесом и сторожат его от злых людей и духов.

– И что, больше никого этот Хозяин не пропускает?

– Почему нет? Чародеев пускает, да только выбирает, кто достоин.

– Много таких?

– Я одну только помню: княгиню Злату, отец мой знал другую лесную ведьму, она жила там до Златы. Сейчас вроде ещё одна объявилась. Других на моей памяти не случалось.

– И дочка мельника, – напомнил Вячко.

– Может, и она, – с сомнением хмыкнул Жито. – Не воротилась до сих пор, рано говорить, достойна или нет. Кто знает, что там в лесу случилось. Может, мёртвыми лежат все трое в каком овраге.

Вячко самонадеянно подумал, что ему точно не стоило страшиться происков лешего. Злате он приходился внуком, из всех сыновей Мстислава больше остальных на неё походил, так часто повторял отец. Не мог леший не пропустить потомка лесной ведьмы.

Подробно расспросив Жито, Вячко покинул Заречье. Он почувствовал себя в дороге свободнее и легче, тем более что после странной ночи в остроге он больше не ощущал чужого присутствия. Преследователь оставил его в покое или потерял след.

Полагаться только на удачу и добрую память духов было всё же глупо, поэтому Вячко купил в деревне курицу и принёс её в дар у странного каменного домика в лесу, как велел сделать Жито.

Долго пришлось ждать, пока откликнется леший на призыв и примет жертву, подаст знак. Вячко прождал две лучины, но так ничего и не случилось. Тишину он посчитал за благой знак и пошёл дальше путём, которому научил его Жито. Память у княжича была хорошая, и он узнавал по дороге все приметные деревья, ручьи и овраги, о которых предупреждал охотник.

Спокойно прошёл первый день пути. Не повстречался ни дикий зверь, ни нечистый дух. Вячко почувствовал себя увереннее на лесных тропах, но вскоре хвойные деревья сменились редкими кустарниками, зажурчали ручьи, повеяло сыростью, и Вячко понял, что вышел к болотам.

Открытие это было неожиданным. Не говорил охотник из Заречья ни о каком болоте, не сбивался Вячко с пути, только утром видел он приметную расколотую надвое молнией сосну, по сторонам которой бежали два ручья. Значит, шёл в верном направлении. И всё же пришлось возвращаться. Но будто до бесконечности растянулась тропинка, по которой он брёл. Солнце уже спряталось за верхушками деревьев, а Вячко всё шёл и шёл, и не было конца болотам.

Выросший на рассказах о своей бабке-ведьме и князе Ярополке, он хорошо знал, что нигде вокруг избушки Златы не было и быть не могло болот. Леший провёл его обманным путём, да только зачем? Подношение не пришлось ему по нраву или сам Вячко?

Стремительно опускалось солнце к земле. Пробирал холод до самых костей. Жужжали комары, кусали лицо и шею.

Вячко почувствовал, как проседала под ним почва, и пошёл быстрее. Он попытался вспомнить всё, что рассказывал ему о болотах брат. Мечислав уже второй год княжил в Ниже, она стояла среди топких, пропавших гнилью земель.

«Мечислав говорил, что воздух на болотах ядовитый», – подумал Вячко. Дышать и вправду было тяжело и душно, несмотря на холод.

Чем же он так не угодил лешему, что тот прогнал его из своих владений на Мёртвые болота?

Вячеслав остановился. Зелёным полям, покрытым мхом и редкой порослью кустарников, не было конца. Земля хлюпала под ногами, воздух звенел от напряжения, и даже небо почернело. Собирался дождь.

– Хозяин, – неожиданно сорвался голос на хрип. – Хозяин! – громче и увереннее повторил Вячко и, чуть поколебавшись, поклонился бесконечным болотам. – Великий дух лесной, звать меня Вячеслав, я внук лесной ведьмы Златы и князя Ярополка Змееборца. Я прошу твоей милости и молю о прощении, если как-то обидел тебя. Я ищу избу своей бабки. Пожалуйста, проведи меня к ней.

Он прислушался к пению лягушек и нарастающему ветру. Вячко ждал ответа, а с севера надвигались тёмные тучи. Тянулось время, растекаясь по небу синевой, а Хозяин леса не являлся. Может, давно закончились владения лешего и не было его власти на болотах? Но к кому тогда стоило обратиться, чьей помощи просить?

Небо потемнело, набухшие от влаги тучи сгустились над болотами. Ветер задул сильнее, подгоняя найти укрытие. Вячко обвёл взглядом округу, но не заметил ни одного места, где можно было бы спрятаться от непогоды. Ему ничего не оставалось, как продолжать идти. Он проваливался и увязал в мягкой земле. Сапоги его были дорогие, прочные, но ноги всё равно промокли.

А потом хлынул дождь. Беспросветной стеной он окружил Вячко, и тот больше не мог разглядеть ничего перед собой, струи хлестали его по лицу. Княжич закутался в плащ, пытаясь укрыться от ненастья. Сильнее задул ветер. Духи и боги разозлились на него не на шутку.

Вячко не решился идти дальше, опасаясь провалиться в трясину. Он присел у невысокой лысоватой ели, склонил голову к земле и накрылся шерстяным плащом. Сидеть на одном месте было холодно и неудобно.

Если он стал жертвой навьих духов, то не было другого шанса выбраться с болот, кроме как вернуть их благосклонность. Но что им отдать? Свой меч? Так без него не прожить Вячко и дня. Он стал бы добычей и для зверя, и для человека. Золото? Но разве интересует оно духов?

Он замёрз и устал. В голову лезли лишние мысли. Отец разозлится, если Вячко вернётся ни с чем. Добрава не простит его, если он не получит отцовского благословения. И мать, мать…

Дождь бил его по затылку и спине, и Вячко сильнее кутался в плащ. Болото рокотало, приветствуя бурю. Княжич оглох от шума ветра.

Деревья качались на ветру. Где-то вдалеке среди берёз стояла Добрава. Она, конечно, обиделась и не желала с ним говорить.

А мать… мать была по-прежнему мертва.

Вячко увидел её бледное лицо у своих ног. Она выглядывала из-подо мха и болотной трясины. Мертва, мертва. Он хотел закрыть глаза руками, но не смог пошевелиться, даже зажмуриться у него не получилось. Мать смотрела на него бледными глазами мертвеца.

Что отдать духам Нави?

Медленно покрывались сапоги мхом, обвивались вокруг щиколоток зелёные ветви ели, хищно распахнула пасть трясина. И было слишком поздно.

Земля под ним разверзлась. Вячко успел уцепиться за колючие ветви той самой ели. Она затрясла зелёными лапами, а княжич всё глубже уходил под воду, топь засасывала его. С отчаянием он пытался выбраться на сушу, но с каждым движением только сильнее увязал в болоте.

Дождь лил не переставая, хохотал с издёвкой ветер.

Вячко цеплялся за ветви ели, за короткую траву, но мокрые пальцы соскальзывали раз за разом. Он ушёл в болотную жижу с головой и уже не смог сам вынырнуть, когда расслышал сквозь толщу воды звонкий голос:

– Хватай!

Рядом в воду упала верёвка. С трудом Вячко пошевелил рукой, пытаясь дотянуться.

– Давай же, утопленник, хватайся! – подбодрил девичий голос.

Он никогда не слышал так чётко под водой. Слова звенели в ушах.

Каждое движение только сильнее затягивало на дно. Лишь чудом сумел он ухватиться за верёвку, уцепился со всей силы, обкрутил вокруг запястья.

– Готово? Тянуть можно? – спросил голос.

Он хотел ответить, но лишь забулькал водой.

– Эх, утопленник… Давай, раз, два, три!

Вячко вынырнул на поверхность отплёвываясь, жадно глотая воздух. Он будет жить. Не гнить ему в этом проклятом болоте. Не гнить.

Выбравшись на небольшой островок посередине болота, Вячко упал на четвереньки, громко задышал. Вода стекала с него ручьём.

Дождь прошёл. Стало совсем темно.

– Не надо благодарностей, утопленник, – хмыкнула девчонка.

Вячко повернул голову и уткнулся глазами в две пары сапог.

Глава 6

О, я пела ему, пела ему, так пела –

Что в тёмных болотах застоя вода вскипела,

И чёрное стало искрящимся, зимним, белым –

Отчаянно, неумело и до предела

Связок и связей – я пела ему, я пела.

Мария Покусаева

Рдзения, Совин

Сокол взлетел выше над лесом.

Сверкнула река впереди, виляя вокруг столицы. Милош сразу узнал этот берег. Дождь хлестал по крышам и мостовым. Облака опустились так низко, словно пытались дотянуться до башен королевского замка.

Милош никогда не летал на другом берегу и не покидал стен Совина, будучи соколом. Он не мог пересечь стену. Но всё равно летел вперёд.

Город приближался. Крылья несли его слишком быстро, быстрее, чем он успевал всё осмыслить. И Милош не мог остановиться, не мог повернуть назад.

Что-то в груди, в хрупких птичьих костях, в крови его было сильнее разума. Оно жгло, терзало и тянуло, тянуло вперёд, заставляя позабыть обо всём.

Он бился внутри, он – настоящий Милош – кричал и вырывался из птичьей груди, но сокол летел на верную смерть. Туда, где он появился на свет. К сгоревшим домам на севере столицы, к каменным развалинам, к могилам чародеев. Туда, где он родился. Туда, где умерла его семья. К Совиной башне.

Оборотень не мог перелететь городскую стену. Защита должна была убить его, но он всё равно летел. Проклятие жгло, подгоняло. Чары, проклятые чары. Если бы сокол мог, то когтями выдрал бы глаза дочке мельника.

Если бы он только мог.

Крылья отяжелели. От усталости сокол задыхался, но не остановился ни на мгновение. Он так стремился вернуться домой, подчиняясь проклятию, он так торопился встретить смерть.

Совин становился всё ближе. Серый, почти чёрный под проливным дождём. От реки пронёсся ветер. Милош удержался. Его разум потух, прожжённый чарами и болью. Он уже едва понимал, что видел перед собой. От дождя размылось зрение, даже соколиным глазам нелегко стало различить каменные стены впереди.

В груди скрутило сильнее, и он закричал, взмахнул крыльями, чтобы полететь ещё быстрее. Совин, родной Совин. Его колыбель и могила.

Ветер свистел. Дождь лил всё сильнее.

Милош уже мог различить стражников на стене и всадников на мосту.

Стена приближалась. Он увидел мох, проросший между камней, различил гнёзда ласточек над берегом Модры. Река, вода, дождь, камень, мох.

Он не видел защиту, она оставалась незрима для духа и человека, он никогда её не видел, но всегда ощущал болью, пронзающей сердце. Прежде он пересекал её человеком, теперь оборотнем. Что ощутит он перед смертью? Должен же он хоть что-то почувствовать перед своим концом?

Стена. Стена всё ближе. Дождь. Ветер. Камень. Милош не хотел умирать. Не хотел. Ещё рано, слишком рано для него.

Камень. Мох. Дождь слепил.

Чёрное мелькнуло в стороне. Сокол больше не замечал ничего. Цель была так близко. Он уже разглядел деревья, что выросли на месте Совиной башни. Он дома. Почти дома.

В последний раз он был там в Хмельную ночь. Его оторвали от матери. Она лежала в разрытой могиле холодная как лёд, и вокруг вповалку лежали другие тела, один Милош среди них был живой. Пожар ревел, пожирая Совиную башню, а Милош плакал навзрыд и ни на миг не отпускал руки матери. Стжежимир насильно утащил его прочь. А теперь Милош умрёт, пытаясь вернуться.

Стена совсем рядом.

Сверху накинулся ворон. Милош отпрянул назад, замахал крыльями.

Это неправильно. Вороны не должны нападать на соколов. Они боятся, они знают, как остры соколиные когти, как крепок клюв. Легко он может перебить хребет противнику.

Заклятие не позволяло остановиться. Сокол справился с ветром, выровнял полёт. Ворона нигде не было видно, но он кричал рвано и пугающе где-то совсем рядом. Точно пытался остановить, образумить:

«Стой, дурак, ты умрёшь!»

Но Милош полетел дальше. Он слишком отчаялся, чтобы что-то придумать. Птичье тело стало клеткой, оно несло его к смерти.

Ворон напал снова снизу. Ударил в грудь, и сокол забил крыльями, чтобы подняться выше. Ворон клюнул опять, клювом схватился за лапу, за ту, что была проклята фарадалами, повис камнем, ударил в живот.

И небо закружилось вокруг. Ветер и дождь, небо и земля. Всё менялось местами и снова, и снова, и снова. Сокол падал, а ворон клевал его, терзал. Крылья били по нему, когти рвали. Сокол по природе своей был сильнее и быстрее, но не теперь. Он летел от самой мельницы на краю Великого леса. Он ослабел. Он был проклят. Он горел изнутри от проклятия. И ворон победил.

Он перехватил Милоша и понёс к самой земле.

Камень и мох, ветер и река. Перед глазами всё мелькало, а в груди чары сжигали внутренности, мучили, крутили, убивали.

Они рухнули на землю. Ворон замедлил падение, но всё равно прижал сверху всем весом. Кости в крыле сокола хрустнули. Лапа вывернулась. Он закричал и остался лежать, клювом зарывшись в землю. Дышал исступлённо, громко, в последний раз.

Ворон отпустил его. Пропал. Милош слышал, как в стороне что-то громко рычало, сипело. Он поднял голову. Над ним до самых небес возвышалась городская стена Совина. Ласточки кружили сверху, кричали пронзительно. Они охраняли свои гнёзда, глупые птицы.

Милош остался по другую сторону стены. С перебитым крылом он не мог перелететь. И это значило, что он будет ещё жить, пусть и недолго. Пусть только лучину, пока не вернётся ворон и не заклюёт его насмерть, но будет жить. На родном берегу, у стен своего города.

Сокол закричал.

– Что ж ты какой дурной? – раздался рядом хриплый голос.

Милош закрутил головой и, опираясь здоровым крылом, попытался подняться.

– Тише, тише, – его схватили, прижали крылья к телу, подняли резко над землёй. Это был человек.

Он развернул сокола к себе, не давая вырваться.

– Не трепыхайся, я друг.

Чёрные большие глаза, тёмные волосы и нос точно клюв. Мужчина стоял совершенной голый, и только вороново перо было вдето в его волосы.

– Почему ты не обращаешься? Я же вижу, кто ты, – он прищурил чёрные глаза. – И зачем летел прямо в город? Защита сожгла бы тебя, ты же знаешь?

Милош не мог ответить и только вырывался. Его крыло было сломано, а силы иссякли, но проклятие всё равно заставляло стремиться назад в Совин.

Ворон-оборотень осмотрел его, не отпуская.

– Ты проклят, брат, теперь я вижу. Не бойся, я заберу тебя с собой. Подальше от этих стен. Придётся, значит, отложить мои дела. Видишь ли, я летел в столицу. Тебе туда не попасть, пока ты в птичьем обличье, но я на многое способен. И тебя тоже научу, только пойдём со мной, – он подошёл к краю берега, откуда были видны рыбачьи жилища у реки. – Сначала, правда, найдём мне одежду.

Мёртвые болота

Вскоре снова пошёл дождь. Недружелюбные просторы болот не имели конца, но под навесом рядом с костром Вячко ощущал себя чуть лучше. Он жевал суховатую лепёшку и пытался понять, что делать дальше.

Югра временами посматривала на княжича с усмешкой в глазах и следила за костром, чтобы тот не потух. Её брат, назвавшийся Олоко, вернулся с очередной охапкой еловых веток и положил их на навес, заделывая небольшие щели.

– Значит, ты был в Запретном лесу, – сказала Югра.

Вячко кивнул, догадался, что девушка имела в виду Великий лес. Он не скрывал своего любопытства, разглядывая Югру. Его спасители ничем не походили на людей, которых он прежде встречал. Между собой они говорили на незнакомом языке. Роста оказались невысокого, они еле доставали Вячеславу до груди. Кожа у обоих была смуглая, в желтизну, глаза тёмные и узкие, носы длинные и широкие. Брат и сестра носили похожие меховые одежды, из оружия предпочитали луки и короткие ножи, а чёрные волосы заплетали в косы, и это тоже было чудно для Вячко, что мужчина и женщина носили одинаковые причёски. Всё в них было чужое: и черты лица, и речь, и одежда, но они были добры к незнакомцу, которому спасли жизнь.

Вытащив княжича из трясины, Югра и Олоко провели его к своему лагерю. Они рассказали, что жили севернее на болотах, а в этих местах охотились.

– Земли зелёной воды опасны, – угрюмо заметил Олоко. – Зачем ты пришёл к нам?

– Я не шёл к вам, а пытался пройти в Великий, как ты говоришь Запретный лес, но духи завели меня на болота. – Вячко положил последний кусок лепёшки в рот и отряхнул руки.

Югра с недоверием посмотрела на него.

– Зачем?

– Кто же поймёт нечистых духов?

– Зачем тебе в Запретный лес?

– Я ищу одного человека, который туда пошёл, – размыто ответил Вячеслав.

– Зачем? – настойчиво повторила Югра.

– Мне так повелел сделать отец.

Девушка наклонила голову чуть набок, задумываясь над его словами и, поразмышляв, молча кивнула. Олоко тоже одобрил:

– Отец – это важно.

Молодой охотник присел рядом под навесом. Двигался он тихо, даже Вячко было нелегко услышать его шаги, хотя он нередко сидел в засаде, научился слышать за стоном ветра свист стрелы, узнавать человеческие шаги по дрожи земли и самому оставаться незаметным. Но Олоко передвигался так ловко, что Вячко было непросто за ним уследить, и это заставляло сердце холодеть в груди. С трудом княжич заставил себя убрать руку от рукояти меча, но положил его подле себя.

– Вы живёте на болотах одни?

– С нами Ики, – ответила Югра.

Она осталась сидеть под дождём, накинув на голову капюшон. Когда Вячко, переживая за свою спасительницу, спросил, не боялась ли она простудиться, девушка улыбнулась и пояснила, что толстый олений мех спасал от любой непогоды.

– Где же вы здесь нашли оленей?

– Не здесь. Далеко, – сказал Олоко вместо сестры.

– В деревне у Нижи, – пояснила Югра.

– Так вы бывали в Ниже? – обрадовался Вячко.

– Да. Ты оттуда?

– Нет, вовсе нет, но много слышал об этом городе. Каков он?

– Большой, – простодушно сказала Югра.

Вячко хоть ни разу и не бывал в Ниже, но от брата знал, что из всех городов Ратиславии этот был самым маленьким и ограничивался детинцем и скромным посадом за стенами. Но, наверное, жителям болот, которые ни разу не бывали в Златоборске или хотя бы в Новисаде, Нижа могла показаться огромной.

Олоко поделился с ним зажаренной змеёй. Вячко с опаской принял угощение, решиться откусить он никак не мог.

– Плохая охота. Зверь пугаться, бежать, – невесело рассказал Олоко, кивая на змею.

– Чего пугаться?

– Думаю, тебя, – с укором в узких глазах ответил Олоко.

Югра хихикнула, садясь к ним под навес. Были они с братом юны, не старше самого Вячеслава.

– Вячко сказал, что он на болоте только один день, – произнесла девушка. – Не в нём дело.

– А в чём?

Югра пожала плечами, что под её толстой шубой было плохо заметно.

– Духи недовольны, лес беспокоен. Болото это чувствует, вот и звери волнуются.

– Вы знаете, из-за чего это происходит?

– Ты был в лесу, ты и скажи, – хмыкнула Югра.

Вячко осторожно откусил немного от жареной змеи. Слышал он, что и змей, и жуков, и даже крыс ели в вольных городах, но всегда жалел людей, которые, верно, от крайней бедности и скудности земли употребляли в пищу мерзких гадов.

– Какие волосы, – сказала Югра, бесцеремонно накрутив на палец курчавую прядь Вячеслава. – Как огонь. Никогда таких не видела.

Её косы были черны словно уголь, на взгляд они казались жёсткими и тонкими.

– У ваших людей не бывает рыжих волос? – спросил Вячко. На Благословенных островах ратиславцев называли «красными» потому, что Злата и дружинники, которые пришли с ней к Императору, почти все были рыжеволосыми.

– Нет, таких не бывает, – печально произнесла Югра, отвернувшись к костру.

Скоро дождь прекратился. Втроём они легли спать под навесом, но ночь выдалась беспокойной и шумной. Вячко привык дремать насторожённо, будучи готовым проснуться в любой момент. Мир вокруг был нов и неизведан, и он подумал, что вовсе не заснёт. Но болота измотали его. Вдалеке выли волки, и Вячко понял, что болота не так бесконечны, как ему показалось. Где-то недалеко начинались поля или леса, волки не стали бы забредать глубоко в топи.

На болотах воздух был влажный, и эта влага прокрадывалась под одежду, просачивалась под кожу, пробиралась до самых костей. Не помогали близость костра и шерстяной плащ, от которого теперь воняло тиной и гнилью. За один день болото пропитало насквозь одежду, волосы и кожу. Вячко приснилось, что он сам стал частью топей, оброс тёмно-зелёным мхом и обратился в старую корягу, погружающуюся в трясину.

Он проснулся, почуяв опасность. Приподнялся, вгляделся в темноту. Хрустело дерево, пожираемое пламенем. Олоко сидел у огня, следил, чтобы тот не потух. Было мирно, спокойно, и Вячко посчитал, что ошибся в своих предчувствиях.

Не сразу за искрами костра он распознал золотые всполохи далеко на востоке.

– Уже рассвет? – тихо спросил он, не желая разбудить Югру.

Она лежала рядом, скрутившись в клубок, и казалась совсем маленькой. В своей огромной шубе девушка походила на медвежонка. Вячко улыбнулся собственным мыслям. Медведь – бурый и грозный – прежде красовался на знамени его рода. Говорили, когда Ярополк и Злата заложили Златоборск, лесной царь в обличье медведя явился к ним, давая своё позволение на строительство города. Ратиславцы посчитали это за благой знак. Не зря говорили, что только сильнейший из чародеев мог обратиться в медведя.

Но прошло много зим с тех пор. На знамени златоборских князей появилось кайло, окружённое солнечным светом, – знак Императорского рода, чья кровь текла в старших сыновьях Великого князя. Ярополк должен был править Ратиславией после отца, его род стал бы первым.

Вячко взглянул на небо, мерцающее на востоке.

– Светает, – повторил он, но Олоко вновь притворился, что не расслышал его слов. – Разбудить Югру?

Они собирались выдвигаться на рассвете, чтобы к концу дня успеть добраться до домика на болотах. Олоко и Югра сказали, что их дед мог бы помочь Вячко найти дорогу к Великому лесу. Это показалось странным, ведь старик вряд ли знал болота хуже своих внуков, но княжич согласился. Вряд ли охотники спасли его жизнь, чтобы после погубить.

– Не надо, – остановил Олоко, когда Вячко потянулся к Югре. – Пусть спит.

– Но уже рассвет.

– Нет, – Олоко поворошил ветви в костре. Отсыревшие, они плохо горели.

Вячко вновь взглянул на восток, но небо стало тёмным. Он прищурился, не веря собственным глазам. Неужто показалось?

– Но свет… я же видел…

– Это зелёная башня, – сказал Олоко. – Она порой светится.

– Башня? – Княжич никогда не слышал ни о чём подобном, хотя немало книг прочитал в годы своего учения, умнейшие мужи с Благословенных островов говорили с ним о других государствах и дальних землях. Пусть многое Вячко забыл, но светящуюся башню бы точно запомнил.

– Она за горами, – пояснил Олоко. – Далеко. Птица день летать и ещё ночь. Но свет яркий, иногда видно.

– Я никогда не слышал об этом, – слова охотника взволновали Вячко. – Расскажи.

Олоко пожал плечами:

– Мало что рассказывать. Туда нельзя ходить.

– Почему?

Охотник поёжился, отвернулся к костру. Его чужое желтоватое лицо походило на безобразную маску, которую видел однажды Вячеслав среди подарков, что преподнесли его отцу заморские гости. Они сказали, что это лик древнего духа, обитавшего в их лесах. Злого, хищного, безжалостного и уродливого. Олоко не был уродлив, но раскосые глаза и узкий подбородок делали его лицо отталкивающим.

«Кто знает, может, так же сильно его пугает моё лицо, мои «огненные» волосы?» – подумал Вячко.

– Почему нельзя ходить к зелёной башне? – повторил он свой вопрос.

Олоко был недоволен его настойчивостью, но ответил:

– Там чудь.

– Кто?

Охотник покосился на сестру, в тёмных глазах было невозможно что-то разглядеть. Он прикрыл ладонью рот и показал на Югру. Вячко вздохнул и понимающе кивнул. Ему тоже не хотелось тревожить чужой сон.

– Спи, – посоветовал Олоко. – Рано вставать, долго идти.

Вячко опустился на еловые ветви, чувствуя под боком тепло человеческого тела. Он слушал треск костра и тревожный шёпот болот, медленно засыпал и всё думал о зелёной башне, сиявшей в ночи далеко за горами.

* * *

– Ики будет рад тебя видеть, – сказала Югра.

Она называла Ики своего деда, который жил в избушке где-то на болотах, дожидаясь возвращения внуков с охоты.

– Какой он, – спросил Вячко,– ваш дед?

– Ики мудрый и старый, – ответила Югра. – Он очень много видел и очень много знает.

Проснувшись поутру, девушка не переставала улыбаться. Пухлые губы растянулись так широко, что скуластое лицо совершенно преобразилось. Вячко с интересом наблюдал за ней, за тем, как ловко она ступала, зная каждую тропку и кочку и вовсе не опасаясь болот, как лукаво поглядывала на княжича, как взмахивала тонкими короткими косичками.

Олоко был хмур и молчалив. Он шёл последним, осторожно ступал вслед за княжичем. Впрочем, неразговорчивость парня не удивляла Вячеслава, по-ратиславски Олоко говорил с трудом в отличие от своей сестры.

– Вы давно живёте на болотах?

– Очень давно, – голос Югры прозвучал радостно. – Мы с Олоко нигде больше не бывали.

– А в Ниже? – напомнил Вячко.

– Один раз очень давно. Там плохо.

– Почему? – спросил княжич и тут же пожалел о собственном любопытстве, потому что вопрос неожиданно расстроил охотницу. Она переменилась, улыбка исчезла с её лица.

– Люди злые, – сказала Югра.

Она пошла впереди, больше не оборачиваясь, отчего Вячко не мог разглядеть её лица.

– Тебя обидели?

– Не меня, мой народ, – пояснила Югра. – Нас прогнали далеко, отобрали все земли. Мы оставили свои дома и теперь прячемся.

Вячко растерялся. С тех пор как князь Ярополк велел заложить город Нижу, многие племена, большие и малые, сами собрались под его знамёнами. Они подчинялись законам и платили дань. Встречались недовольные, те, что требовали больше прав и больше земель для себя, но златоборские князья умели уговорить их вождей, задобрить подарками и лестью. В Ратиславии царил мир. Неужели Вячко что-то не знал о том, как правил в Ниже его брат?

Во время привала выпала возможность наконец поговорить.

– Расскажи, что случилось с твоим народом?

Охотница пытливо разглядывала Вячко, решая, стоит ли отвечать.

– Мы много лет жили в этих землях, пока не пришли чужаки. И тогда нам пришлось уйти.

– Почему? Вас обижали?

– Убивали.

Больше она ничего не сказала, как бы Вячко её ни упрашивал.

А к вечеру они пришли к дому охотников.

Он стоял на высоких сваях, и чтобы подняться, нужно было забраться по приставной лестнице. Югра достала из-за пазухи дудочку, дунула в неё, и разнёсся раздражающий звук, точно сотня комаров окружила их со всех сторон.

Дверь приоткрылась, и показался невысокий старик в драных одеждах. Он смотрел перед собой, не поворачивая головы. Югра крикнула что-то на незнакомом языке, и старик скрылся в доме ненадолго, вновь показался в дверном проёме, держа в руках лестницу. Он спустил её вниз, Югра проверила, крепко ли та встала на топкую землю, и полезла первой, за ней Вячко.

Дом оказался тёмным и сырым, пропахшим насквозь болотной гнилью. Мебели не нашлось вовсе, у стен на полу лежали в беспорядке шкуры, посередине стояла жаровня, а над ней в потолке зияла дыра, через которую уходил дым.

А на деревянных столбах, что держали крышу, были вырезаны знаки животных: заяц, собака, крылатый змей.

Вячко насторожённо осматривался, по привычке продумывал, как действовать в случае нападения, а хозяева рассматривали его самого.

Старик был такой же невысокий и желтокожий, как и его внуки. Вячко взглянул на него и едва сдержался, чтобы не отшатнуться назад, встретившись с совершенно белыми глазами Ики. Радужка отчего-то была белой, и только зрачки чернели в странных пугающих очах.

Вячко совладал с удивлением и низко поклонился, пожелав Ики долгих лет жизни, но тот не ответил. Старик, прищурившись, посмотрел на гостя и перевёл взгляд на внучку. Югра снова заговорила на родном языке. Вячко наблюдал за хозяевами и пытался понять, о чём они вели речь. Девушка говорила, её дед молча кивал, мотал серебряной тонкой косичкой за спиной.

– Ики ослеп от старости, – после объяснила Югра Вячеславу. – Поэтому у него такие глаза. Ты не пугайся.

Вячко кивнул, недоверчиво поглядывая на старика. Встречались ему в Златоборске и те, что потеряли глаза в бою, и те, чьи очи остались на месте, но утратили способность видеть. Становились они тогда бледными, будто краску водой смывало, но никогда молочно-белыми.

– Ты понравился ему, – продолжила тихо шептать Югра. – Он разрешил тебе остаться.

Вячко кивнул и коротко поблагодарил за приглашение. Ики не ответил. Он не понимал по-ратиславски.

Тем же вечером, когда княжич захотел расспросить старика о дороге к Великому лесу и попросил Югру перевести, девушка уговорила обождать:

– Сегодня только вернулись. Отдохни, утопленник, сил наберись, – усмехнулась она. – Я приготовлю саламат из той утки, которую подстрелил Олоко. Тебе понравится. Будь нашим гостем, у нас никто не бывает.

И Вячко согласился. Вечером они собрались у жаровни, расселись в круг на старых, проеденных молью шкурах. Валил дым, уходя в небо, дом довольно трещал от тепла, а за его стенами на болотах беспокойно хлюпала трясина.

Ужин был вкусным, а разговор – приятным. Вячко угостили напитком, который сохранил на «особый день» Ики. Это был крепкий, горький настой, от которого по телу разливался жар. Усталость и леность охватили княжича. Олоко, мастеря стрелы, поглядывал на него с неодобрением. Сам он пить не стал и, покончив с ужином, отсел в сторону. Ики быстро поел и, укутавшись в шкуры, задремал.

У огня осталась одна Югра. Она расспрашивала Вячко о его жизни, о Златоборске и обо всей Ратиславии.

– Расскажи, а правда, что в ваших землях есть люди-ящеры? – спросила она.

Вячко пьяно засмеялся.

– Ты, верно, говоришь о Змеиных царях? – догадался он. – Но они живут не в Ратиславии, а далеко за морем. Очень давно, ещё до моего рождения, мой дед, князь Ярополк, сразил их Царя и…

Он запнулся, осознав, как глупо проговорился. Никогда прежде не замечал он за собой такой болтливости. Рука, которой он держал кружку, вдруг стала непослушной и тяжёлой, и напиток едва не пролился на пол.

Югра переглянулась с Ики, который, как вдруг выяснилось, не спал. Олоко молча привязывал перья к стреле.

– Значит, твой дед – князь, – произнесла задумчиво Югра. – Это по-вашему – владыка, верно?

– Я… я, – запинался Вячко, не в силах придумать отговорку. – Верно, мой дед был владыкой, правителем.

– И ты тоже? – с любопытством спросила охотница.

Ики не сводил с княжича своих белых глаз, отчего Вячко сделалось не по себе.

– Нет, пока нет, – неохотно признался он. – Я служу в дружине.

– А потом?

– Потом стану княжить, но буду подчиняться старшему брату.

– Ты боишься, – будто с удивлением заметила Югра.

Вячко возмутился её словам.

– Я вовсе не боюсь, но…

– Тебе и не стоит, огонёк, – улыбнулась она. – На болотах никому нет дела до князей и царей. Мы здесь все равны.

Больше они не заговаривали о Ратиславии, и он успокоился. Югра отдала гостю шкуру оленя, чтобы укрываться от холода ночью, и стоило Вячко опустить голову и закрыть глаза, как он провалился в глубокий сон.

* * *

С наступлением нового дня княжич загорелся желанием немедля отправиться в путь, но Югра позвала его с собой осматривать сети на озере, и к вечеру он так устал, что совсем позабыл поговорить с Ики. На третий день Югра предупредила, что старик занемог, и его стоило оставить в покое. На день четвёртый Вячко позабыл, зачем ему было нужно идти в Великий лес.

Мёртвые болота приняли его.

Он стал лучше понимать эту неспокойную землю: рыбачил вместе с Югрой и чинил избу с Олоко, привык к странному белоглазому Ики и даже научился говорить пару слов на его языке.

Один день сменялся другим, минул месяц липень, перевалил за середину серпень, а жизнь на болотах оставалась неизменной. Теперь Югра звала с собой на охоту одного Вячко. Он, конечно, соглашался. Югра чудесно умела слушать. Ей было важно всё, что он говорил о своём детстве, о матери и братьях, о Добраве и дружине. И, может, так бы и шла жизнь Вячко, но одной ночью он проснулся от шороха.

Оглядевшись в темноте, он заметил, как медленно приоткрылась дверь. У порога стоял Олоко. Снаружи лился тусклый свет. Охотник посмотрел за порог и вдруг шагнул вперёд, упал камнем вниз. Вячко хотел позвать его, но побоялся разбудить остальных. Подкрался к двери, замер на краю, поражённый увиденным.

В ночи среди зелёных топей порхали словно бабочки яркие огоньки. Они кружили вокруг дома, разгоняли ночь, мерцали в чарующем танце. Были они не больше воробья, но летали в отличие от птиц медленно и совсем невысоко над землёй.

Девять огоньков насчитал Вячко. Они подлетели нестройной вереницей к Олоко, и тот протянул руку, бормоча что-то себе под нос, но стоило ему коснуться света, как он вдруг закричал, попытался вырваться, но огонёк разросся и заглотил руку по самый локоть.

Вячко бросился назад к своей лежанке, схватил меч. Вскочила Югра. Заворочался на своих шкурах Ики.

– Что?.. – только и спросила девушка, а Вячко уже кинулся к распахнутой двери и спрыгнул вниз.

– Назад! – нагнал его крик.

Княжич упал на мягкую землю прямо в середину огненного хоровода. Духи пели, кружа вокруг, звенели трелью их голоса, и не разобрать было ни слова.

Вячко кинулся к Олоко, взмахнув мечом, рассёк напополам духа. Тот вспыхнул чуть ярче, но оружие никак ему не повредило. Светлячки разгорелись жарче, заплясали, подступая ближе, песня их переливалась серебром. Княжич ударил снова, свет затрепетал, но дух остался цел.

Словно птица слетела на землю Югра, в руках её пылало полено. Огонь не отпугнул светлячков, но, наоборот, привлёк, и Вячко бросился к девушке, чтобы защитить.

– Прочь! – толкнула его Югра. – К земле пригнись!

Вячко не привык уклоняться от боя. Он встал впереди, заслонил собой Югру и Олоко, потянулся к духу мечом, а светлячок вспорхнул и коснулся его лба.

И огонь вспыхнул так ярко, что всё вокруг погасло, потонув в беспамятстве.

Рдзения

Сокола долго несли в мешке. Он потерял счёт времени, теряясь в забытьи. Боль и чары жгли тело, лишали рассудка. Временами вспыхивал свет, и тогда Ворон-оборотень доставал его, чтобы дать напиться, а после прятал обратно в мешок, и снова обрушивалась непроглядная тьма.

От каждого покачивания мешка у сокола сильнее болело сломанное крыло. Милош не знал, что случилось, не понимал, почему его держали в неволе, и едва помнил себя самого.

– Осторожно, Здислава, он ранен.

Сокол очнулся снова в чужих руках.

– Надо в клетку его сапереть, – прошепелявил старческий голос. – Фтоб не убефал.

– Улететь он всё равно не сможет, крыло сломано. Чернава, ты сможешь его вылечить?

Оперения коснулась лёгкая рука. Сокол затрепетал от страха, он хотел бы вырваться, но так ослаб, что едва пошевелился.

– У него сломано крыло и с лапой что-то не так, видишь, как подгибает?

– Так сможешь? – нетерпеливо спросил Ворон.

Милош скосил глаза в сторону. В полумраке он разглядел смуглую женщину в чёрном платке.

– На нём проклятие. И не одно. Посмотри, как сплетено? Одно не даёт ему обратиться человеком, второе тянет туда, откуда вьётся его нить. И ещё одно, посложнее.

Она склонилась совсем низко, и сокол невольно попытался отползти в сторону.

– Третье хуже всех. Оно его убивает. Посмотри, как необычно вьются чары. – Чернава отвела его крыло в сторону, и сокол вскрикнул от боли. – Такого я ещё не видела.

– Так сможешь или нет? – рявкнул нетерпеливо Ворон.

– Я залечу раны и крыло, остальное пока плохо понимаю.

Замелькал свет, засверкал ярче. Рядом поставили масляную лампу. Милош зажмурился, ослеплённый огнём.

– Кто же так тебя, сокол? – Чернава склонилась ниже, осмотрела его со всех сторон.

Её чёрные глаза сверкали в свете лампы как два уголька. Милош опустил в бессилии голову, мысли его сплетались, как нити клубка, с которым игрался кот.

Вороны. Кто-то рассказывал ему о Воронах, и это было важно. Он не мог вспомнить… кто он такой?

– Драган! – Чернава оглянулась через плечо. – Раз ты возвращаешься в Совин, загляни к Стжежимиру. Помнится, у него в учениках ходил мальчишка, который обращался птицей. Узнай, не пропал ли он.

Мёртвые болота

Месяц серпень

Почти неделю после той ночи Вячко не мог выйти из дома и целыми днями лежал на шкурах у огня. Югра всё это время лечила его травяными отварами и подшучивала над упрямством княжича.

– Волосы у тебя как огонёк, конечно, – приговаривала она. – Но с теми огоньками тебе не совладать.

– Что они такое?

Он не помнил, чем закончилась схватка. Провалившись в беспамятство, Вячко очнулся лишь к утру с обожжённым лицом и сильным жаром.

– Духи, – сделавшись враз серьёзной, сказала Югра. – Они порой бродят по болотам, не могут обрести покой. Это потому что они очень страдали при жизни.

– Это души мёртвых, – догадался Вячко.

Югра кивнула.

– Но зачем Олоко к ним вышел?

Девушка покосилась на сидевшего у стены Ики. Слепец молчал и, кажется, был глубоко погружён в свои мысли. Югра снова обернулась к Вячко и призналась с явной неохотой:

– Он узнал кое-кого.

– Ваших родителей?

Югра улыбнулась своим мыслям.

– Пей, огонёк, – она сунула кружку с отваром ему в руки. – Тебе поправляться нужно. Кто ещё поможет Олоко сваи укрепить? Одна прогнивает, боюсь, зиму не простоит.

Вячко послушно принял кружку. Когда допил всё до последней капли, то прилёг, по привычке потянулся к изголовью, чтобы проверить, на месте ли лежал меч. Но его не было. Югра заметила волнение в его глазах, улыбнулась:

– Не лучше ли тебе без оружия? А то опять кинешься в драку. Отдыхай, ты нужен мне здоровым.

Мышцы напряглись, окаменели. Вячко приподнялся, чтобы возразить, но слова потухли на кончике языка. Голова потяжелела, и он прилёг обратно на спину. Дрёма опутала ноги и руки, коснулась лба, убирая рыжие пряди.

– Спи, огонёк.

* * *

Прошли дни, и Вячко окреп. Ожог на лбу оказался не так страшен и скоро зажил.

Вместе с Олоко они поправили одну из четырёх свай, на которых держалась изба. А после снова начались охота и рыбалка. Целыми днями юноши заготавливали запасы к зиме, а вечерами Югра рассказывала, как тяжело бывало на болотах, когда эта недружелюбная земля замерзала и покрывалась снегом.

Но и летом тошно, невозможно становилось там временами. Серость и влажность, туманы и холод. И извечное хлюпанье под ногами. Провести старость на болотах, чувствуя, как дряхлело и слабело тело, было, пожалуй, ещё не так невыносимо, как потерять счастливые годы юности, когда жизнь полна возможностей и радостей.

После той ночи, когда дом окружили болотные огоньки, Вячко часто стал замечать тоску во взгляде Олоко. Охотник сделался ещё молчаливее, и только однажды удалось его разговорить.

– Тебе не хотелось уйти в город? – спросил Вячко, когда они сидели недалеко от дома и крепили новое оперение к стрелам. – Ты же молод, мог бы разбогатеть. Хорошие охотники всегда нужны.

– Я не хочу золото, – помотал головой Олоко. – Я не понимаю зачем.

– Что зачем?

– Золото, – просто ответил парень.

– Как зачем? Чтобы купить одежду и еду, чтобы веселиться.

Вячко вспоминал все развесёлые вечера, что проводил он со своими друзьями и братьями. Не только с родными, те были много старше, но и с братьями назваными, с которыми связала служба и кровная клятва.

– Я сам добыть еда и одежда. И мне не надо денег веселиться, – серьёзно сказал Олоко.

Вячко понимающе кивнул.

– Твоя правда, – улыбнулся он. – Лучшее время, что было у меня, не стоило ни одной медной монеты. Знаешь, я никогда не чувствовал себя счастливее, чем у костра после долгого боя, – одно слово ступало за другим, вплеталось в полотно, и Вячко уже не мог остановиться, речь текла рекой, воспоминания захлестнули удивительно ярко. – Бывает, весь день лишь сечь и кровь, в груди дикий жар, всё тело словно от лихорадки бьёт, и, кажется, одна злоба в тебе кипит. Осмыслить не можешь, отчего люди такое зло творят, отчего они мучают и изуверствуют, ведут себя хуже диких зверей, и ты один из них. Но потом соберёмся у костра всей дружиной и поговорим. Небаба приготовит ужин – у него лучше всех выходит, – и мы едим не спеша. Знаешь, нарочно не торопимся, чтобы прочувствовать вкус пищи, забыть всё. И молчим. Потом, конечно, Стрела начнёт байки травить, а Небаба порой поёт. У него голос такой низкий, не то что у скоморохов, они-то всё соловьём заливаются красиво, не спорю, но у Небабы иначе выходит. Печально так, душевно…

Вячко замолчал, будто сейчас увидел перед собой костёр и товарищей, собравшихся вокруг. Все ли они ходили под небом, не случилось ли чего? Доля дружинника переменчива, а боги немилосердны, и каждый из его товарищей мог уйти неожиданно.

Олоко внимательно слушал княжича и становился всё мрачнее.

– Кого вы убивать? – спросил он. – Ты говорить – боль, кровь. Кого вы убивать?

– Татей, – ответил Вячко, но это слово было охотнику незнакомо. – Плохих людей, которые нападают на деревни и путешественников, грабят, убивают.

Олоко кивнул.

– Понимаю. Вы делать хорошо.

– Так что же, Олоко, – вспомнил о своём вопросе Вячко. – Не хотел бы ты жить в городе или хотя бы в деревне со своим народом? Вам с сестрой было бы лучше.

Охотник помотал головой, пряча глаза за ладонями. Были они грубые, обветренные, покрытые красной коркой.

– Нет, – тихо выдохнул он. – Мне с сестрой было плохо в деревне, я ушёл.

– Так вы раньше жили в деревне?

– Да, – кивнул Олоко.

– И что случилось? – допытывался Вячко. – Вас обидели?

– Мою сестру. Югра красивый, ласковый. Её обидеть, убить.

Вячко нахмурился, догадываясь, что могло вынудить молодую девушку и её брата покинуть родную деревню. Он хотел рассказать Олоко, что существовал закон и нужно было обратиться к князю, потребовать наказать преступников. Семья Югры имела право мстить обидчику и не должна была скрываться.

– Вы поэтому ушли на болото? Ты кого-то убил?

– Да, – каждое слово давалось Олоко с трудом, а на тёмных глазах выступили слёзы. Горькими были его воспоминания, не давали покоя. – Я убить, но поздно. Моя Югра мертва.

– Не стоит. Это не конец, – попытался успокоить его Вячко. – Она ещё молодая, красивая. Пойдите в другую деревню жить. Зачем себя и сестру хоронить?

– Она мертва, – повторил Олоко твёрже. – Совсем. В земле лежит.

Он поднял взгляд на Вячко, и тот почувствовал, как холодок пробежал по его позвоночнику.

– Югра мертва, её нет, – сказал Олоко. – Ты, Вячко, лучше бежать.

Глава 7

Зачем же, поле, смолкло ты

И поросло травой забвенья?..

«Руслан и Людмила», Александр Пушкин

Великий лес

Месяц червень

– Великий лес лежит от северных морей до болот на юге, от полей на западе до гор на востоке. Он полон тайн, которые скрыты от человека, – рассказывал когда-то Старый Барсук. – Если взберёшься на опушке на самое высокое дерево, так всё равно не увидишь ему конца. Из-за леса выходит по утрам красное солнце. Может, потому наша Звеня и поёт так красиво, что Хорс скрывается на ночь среди елей и пьёт ледяную воду прямо из лесных ключей…

Один раз за всё время пути через Великий лес Дара вышла к берегу Звени, напилась воды такой холодной, будто из колодца. Река казалась чужой, незнакомой. Облачённая в тёмные берега, обросшая густыми елями Звеня выглядела тёмной и пугающей, только знакомое звонкое журчание, похожее на хор весёлых голосов, звучало по-старому.

– Избушка лесной ведьмы стоит в самой чаще, куда ни человек, ни зверь не пройдёт, если не пожелает того леший. Но даже того, кто пришёлся ему по нраву, он сначала испытает, чтобы не оставалось сомнений, что человек достойный.

Дарина родилась в Великом лесу, её обещали Хозяину в услужение. Она была его частью, даже если сама того не желала. Разве могла она оказаться недостойной?

Вдруг завернула в сторону прежде прямая тропка, и Дара очутилась среди высоких голых сосен. Почва была сухой и потрескавшейся, воздух тяжёлым и пыльным. Земля стонала протяжно под её шагами, когда Дара медленно ступала вперёд. Вокруг не виднелось ни живого дерева, ни ручья, а солнце палило безжалостно, и негде было от него спрятаться в погибшем лесу.

Под ногами пылилась зола. Книзу клонились покорёженные тёмные стволы. Повсюду разверзлись глубокие ямы, но не заметила Дара следов копыт или лап, что могли раскопать землю, будто она опускалась сама по себе.

«Значит, это моё испытание: пройти через мёртвый лес. Только отчего он погибает? Как леший это допустил?»

Всё чаще виднелись провалы в земле. Над одним из них Дара наклонилась, заглянула с любопытством вниз, и тут же из-под земли вылетело озорное пламя, лизнуло за подол и скрылось обратно. Девушка отпрыгнула прочь и голыми руками захлопала по ткани. Край юбки почернел и стал неровным.

– Даже боги меж собой воюют. Мокошь-матушка никогда не поладит с жестокой Мораной, что дышит стужей и снегами, – вспоминал Барсук. – Как у всего живого, что существует на свете, есть у лешего враги. Так заведено в природе: серый заяц не уживётся с хитрой лисой, а леший с жыжем. Жыж-то дух огненный, а пламя, оно непредсказуемое. Вот, девочки, посмотрите на нашу печку.

Дара с Весей, прижавшись к деду с двух сторон, повернули головы к печи. Та довольно пыхтела, треща поленьями, и от того в доме было тепло, несмотря на лихой ветер, злобно завывающий на улице. Каждый своим делом занимался. Старик рассказывал, а дети слушали, отец точил ножи, а мачеха ткала.

В избушке на мельнице, окружённой снегами и свирепыми морозами, было тепло и хорошо, но девочкам становилось скучно долгими зимними вечерами, и просили они деда рассказать им о княжеском сыне, улетевшем на деревянном орле в Змеиное царство, о Мокоши, которая родила на свет всё живое, о злой сестре её Моране, что завладела золотой прялкой, о Великом лесе и его Хозяине.

И страшно было и весело слушать сказки Старого Барсука. Колотились ветра в закрытые ставни, бродил Морозко за окном, но жаром веяла печка, отпугивая зимних духов, и девочкам становилось уже не так боязно.

– Так вот, печка – она наша спасительница и кормилица, – продолжал Барсук. – Пока в ней огонь горит, нам с вами ничего не страшно. Но если вдруг разозлим мы чем духов, не уважим, так взъестся на нас огонь, станет диким и необузданным.

– Отец, не пугай девчонок, – попросила Ждана, обеспокоенно положив руку на свой круглый живот. В ту зиму ждала она второго сына и верила всем сердцем, что боги уберегут его.

– Что ж… не рассказывать дальше? – опечалился Барсук.

– Рассказывай, – дрожащим голоском попросила Дара. – Нам совсем не страшно, вот нисколечко.

Веся молча закивала головой, но ни словечка не сказала, ещё сильнее прижалась к деду.

– Так и быть. Тогда слушайте. Бывает, девоньки, огонь ладным да покладистым, но нелегко ему таким оставаться. Буйный он по своей природе, непослушный. Совсем как Дара, – и он щёлкнул внучку по носу, отчего та прикрыла его ладошками, хихикая. – Наш огонь в печи нам подвластен до поры до времени, а бывает на свете и тот, что сам по себе. Зовётся он жыж и живёт под землёй, где подолгу порой спит, лениво с боку на бок переворачивается, и тогда растут сверху травы, цветы и деревья, потому что греет их из-под земли жыж. А ежели дух проснётся, то сонно бродит по своим подземным хоромам, и в мире наступает засуха. Но если случится, что его покой нарушат, то спадёт с жыжа дрёма, разозлится он, разбушуется, разбегается по терему своему, станет искать, кто в его хоромы ворвался, кто покой нарушил, и тогда загорится земля под ногами, запылают леса, побегут звери, и всё вокруг на многие вёрсты неживым станет. И никто: ни человек, ни водяной, ни леший тогда жыжа не остановит, потому что горит огонь не на земле, а под землёй, и никак его не потушить. Потому и не любит леший жыжа, что никак не найдёт на него управу. Он царь в лесу, на земле, а жыжа под землёй не достать.

И вот Дара стояла в уничтоженном пожаром лесу, где не было вокруг ни единого живого деревца, и только огонь жадно клокотал под ногами. Проснулся жыж, разбушевался и погубил Великий лес. Это и было испытание для новой лесной ведьмы.

– Как же я его остановлю? – пробормотала себе под нос Дара.

Леший то ли не услышал, то ли сам не знал, как поступить.

Высохли все ручьи в округе, опалённая земля не могла ожить. Беспощадно жгло солнце, голые ветви не могли спрятать от жара. Рубашка Дары пропиталась потом, а волосы прилипли к лицу. Долго она шла, и ничего не менялось на пути.

Губы пересохли от жажды, и перед глазами стоял серый дым. Словно в бреду не различала она уже звука собственных шагов и ворчания притаившегося огня. С оглушительным грохотом обвалилась земля неподалёку, повалился обгоревший ствол, но даже это показалось нечётким и далёким, словно сон.

Шаг, ещё шаг. Подкосились усталые ноги, Дара упала, царапаясь щекой об оголённые корни деревьев. Грудь затряслась от кашля, нечем стало дышать. Весь мир сузился до потрескавшейся земли и торчавших из-под неё корней. Грохотом в ушах отозвался собственный кашель, и за ним не сразу расслышала Дара топот копыт.

Равнодушным взглядом встретила она всадника. Витязь был чёрен как ночь. Он сидел на вороном коне с длинной лоснящейся гривой и такими ладными и тонкими ногами, каких не видела дочка мельника за всю свою жизнь у крепких кобыл землепашцев. Конь ударил копытами совсем рядом, и на звук что-то отозвалось в глубине, заволновалось. Дара прижалась ухом к земле, прислушалась и различила сквозь ворчание пламени щебет ручья. Копыта ударили снова уже в стороне, и звук улетел прочь. Всадник на коне проехал мимо и скрылся за покорёженными деревьями, будто его и не было.

Дара прикрыла глаза, вздохнула и заставила себя подняться. Но стоило ей сделать один шаг, как в глазах почернело. Она споткнулась и снова упала, ухватилась за тонкое деревце, а оно разломилось с хрустом.

Земля зашевелилась, закачалась и ушла вниз.

Дара вскрикнула, схватилась за край, но сорвалась, провалилась ниже. Она загребала руками, но почва убегала всё быстрее из-под ног. Пыль взвилась в воздух, нельзя было ничего разглядеть, а внизу зарычал огонь. Обвал ширился, земля осыпалась, и под Дарой образовалась глубокая яма. Она сорвалась, упала вниз и глухо закашляла, не в силах вдохнуть.

Из пепла и песка вынырнуло пламя, взмыло, раздуваясь, заполняя всё пространство собой. Оно потянулося к ней, и Дара заслонилась руками. Огонь лизнул её кожу, обжёг. Девушка закричала и в ужасе, не думая, толкнула духа. Неожиданно он отпрянул назад.

Обвал открыл пещеру под землёй. Она уходила вглубь, во мрак, туда, откуда пришёл жыж. Он был разбужен и разъярён. Чистым необузданным пламенем он плясал вокруг, осторожно изучая Дару, как она изучала его. Дух больше не спешил нападать.

У него не было плоти, не было тела, но Даре показалось, что она увидела бьющееся сердце, которое лизали огненные языки, питаясь силой и жизнью. Жыж обошёл вдоль стены, исследуя яму. Над обрывом наклонилось дерево. Сухие корни, обглоданные огнём, свисали с краёв. Дух потянулся к ним, попытался поджечь. Он отвлёкся. Дара не стала терять времени. Она подпрыгнула, схватилась руками за один из корней, подтянулась. Но она не была так быстра, как жыж.

Дух заревел и схватил её за косы и юбку, стянул вниз, обратно в яму. Дара завизжала, зажмурила глаза и от боли и страха разжала пальцы, упала на землю. И тут же подскочила, вскинула руки, защищаясь, бросилась вперёд и должна, должна была сгореть, но прошла сквозь огонь. На этот раз он не тронул её, только обдал горячим дыханием, отчего почернело лицо. Дара врезалась в неровную стену своей подземной темницы, и на неё посыпался песок.

– Сильнее! – крикнули сверху.

Дара оцепенела от неожиданности, а со спины бурей налетел жыж. Он потянул её за косы, прижал к земле, зарычал. Девушка сжалась в клубок, завизжала. Она попыталась отползти, но дух перерезал ей путь. Юбка тлела, волосы сгорели, но жыж больше её не трогал. Он, кажется, сам не знал, что делать с человеческим существом. Он снова закружил вокруг, то приближаясь, то отдаляясь. Он лизал то её руки, то шею, то спину, и Дара вскрикивала от каждого нового ожога. Она не могла заглушить слёзы, тело её тряслось, а руки дрожали. Она отползла к покатой стене. Песок комьями скатывался ей на голову.

Жыж замер. Дара почти разглядела его золотые глаза, его безумную улыбку. Он что-то решил для себя и бросился на неё. Девушка подскочила, увернулась, толкнула руками в стену пещеры. Земля завыла, отзываясь на удар.

– Бей! Бей! Бей. Бей…

Сверху, из сгоревшего леса, застрекотали голоса.

Сильнее ударила Дара, загудела вся пещера.

– Бей!

– Эй, эй, эй, – отозвалось эхо.

Ладони горели, и не от ожогов, оставленных жыжем, а от силы, распирающей изнутри.

Жыж схватил её за плечи, и из груди Дары вырвался крик. Но она не остановилась.

Она ударила по стене снова, подчиняясь только бурлящей крови в жилах и чужим голосам. И земля ответила. Она разверзлась, раскололась, словно крынка с молоком. В яму хлынула вода. Жыж завыл исступлённо, набросился с новой силой, разорвал в клочья одежду, обжёг спину. Вскрикнув, опять ударила Дара по стене, и дыра сделалась больше, а вода устремилась вперёд, затопляя яму.

Жыж кинулся назад, прочь, чтобы спрятаться меж камней в пещере. Дара снова ударила, и вода радостно забурлила, догоняя огненного духа. Жыж зашипел в отчаянии. Повалил облаком белый пар, заполнил всё вокруг.

Стиснув зубы, Дара подпрыгнула, схватилась за свесившийся корень дерева. Руки у неё были сильные, а ноги крепкие и длинные. Она оттолкнулась от стен и медленно выбралась наверх, рухнула без сил на землю.

Вода внизу бурлила, и от неё поднимался горячий пар к темнеющему небу.

Ратиславия, Старгородское княжество

Жёг лютый дневной зной, и даже ветер с реки не спасал. Ежи облизал пересохшие губы. Он забыл, что нужно моргать или дышать, так загляделся на Весю.

Она заправила выбившуюся прядь за ухо. И от этого уха по длинной загорелой шее скользнула капля пота прямо под ворот рубахи.

Ежи выдохнул слишком громко. Веся обернулась. Лицо её блестело.

– Что? – спросила она непонимающе.

– Жарко, – непослушным голосом ответил Ежи.

– Да, очень жарко.

Крайняя доска на мосту просела под ними со скрипом. Веся и Ежи ступили на твёрдую землю, река осталась позади.

– Давай отдохнём? – попросила жалобно Веся.

После долгой дороги от Старгорода до Трёх Холмов, где нельзя было укрыться от солнца, многие путники после перехода через Горькую реку останавливались на привал. Они разбредались по всему берегу, спасаясь от полуденного жара в тени деревьев. Людей было так много, что найти свободное место оказалось непросто.

– Пошли вон туда, – Ежи указал на высокий старый клён на перекрёстке, что отбрасывал большую тень.

Они присели среди таких же бедных путников, как и они сами. Те, кто нёс кошелёк потяжелее, заходили на постоялый двор недалеко от моста, остальные разворачивали котомки прямо на траве.

Веся положила на платок по редиске, куску хлеба и яйцу. Ежи откусил, не глядя, даже вкус не почувствовал. Глаз он по-прежнему не мог оторвать от Веси.

Она всё-таки была на диво хороша. Если подумать, то немало других хорошеньких девушек пятнадцати лет он встречал и в Ратиславии, и в Рдзении, но ни одна не была так же мила и добродушна.

Весняна родилась с первыми цветами в лугах, так она ему рассказала. Поэтому и назвали её весной. Свежей, как дождь, чистой, как ручьи в полях, яркой, как почки на деревьях. Она не была такой, как другие девушки.

Ежи не раз слышал, что от женщин одни беды. Стжежимир часто ругал весь их род по любому поводу, а Милош жаловался на женскую алчность, когда тратил в очередной раз все деньги на дорогие подарки, и даже мать предупреждала Ежи, что от столичных девиц стоило держаться подальше. И Ежи держался. По правде говоря, это девушки его сторонились, но Веся оказалась исключительной. Она первая из всех девушек смеялась над его нелепыми шутками. Она первая слушала его внимательно и не перебивала. Она первая из всех девушек сбежала с ним из родительского дома, правда, ради другого. Но и это не стало самой большой бедой.

Весняна была прехорошенькой, и этого не заметил бы только слепой. Будь Веся так же мрачна, как её сестра, или просто чуть менее добра к незнакомцам, может, ничего бы с ними и не приключилось. Но беды преследовали их по пятам. В первой же деревне, где они попросились на постой, Весю чуть не утащил на сеновал сын хозяина. Ежи бросился в драку, получил в глаз, но Весю отбил, только так неудачно толкнул подлеца, что тот при падении ударился головой о камень. Выжил ли он, ни Веся, ни Ежи не знали. Они спаслись из деревни бегством и почти всю ночь шли по берегу реки, не решаясь вернуться на дорогу.

Но это было только начало.

В Старгороде Ежи отправил Весю купить хлеба и пшена. Она не успела отойти и на двадцать шагов, как её увлекла за собой старая фарадалка. Когда Ежи их нагнал, Веся уже протягивала попрошайке целый кошель. Ежи вырвал кошель прямо у старухи из-под носа.

– Отдай.

Веся распахнула огромные глаза.

– Ежи, ты только послушай, какое горе случилось у бедной женщины. Мы должны ей помочь.

Были ещё дозорные на южных воротах Старгорода, которые зазывали Весю к себе в сторожевую башню, и торговка на дороге, которая так приревновала своего мужа к девушке, что попыталась отрезать ей косу. Только благодаря милости Создателя Ежи и Веся целыми и почти невредимыми добрались до Трёх Холмов, откуда до границы со Рдзенией оставалось совсем немного. Ежи воспрянул духом и перестал злиться на девушку. В конце концов, сам позвал её с собой. Вот дурак! Размечтался, что оставшись с ним наедине, Веся влюбится в него и позабудет Милоша. Но Ежи и в подмётки не годился своему другу, и каждый день в пути напоминал ему об этом. Даже всё то, что знал о пути от Совина до Златоборска, он узнал от Милоша.

До войны, до той самой ночи, когда Злата спалила город у Северного пролива, все земли от Совина до реки Горькой были рдзенскими. Но почти двадцать лет назад в округе Трёх Холмов прошли страшные бои, и Совин отступил, отдал Холмы ратиславским князьям.

Давно отгремели последние сражения. Теперь в округе слышалась и ратиславская, и рдзенская речь, а по дорогам брели странники из разных уголков мира. Ежи и Веся наблюдали за ними, пока ели свой скромный обед.

– В полдень нужно отдыхать, – неодобрительно поглядывая на путников, сказала Веся.

– Почему? – не то чтобы Ежи возражал, идти в жару было невыносимо, но такая убеждённость его удивила.

– По крайней мере в поле точно нельзя работать, иначе появится полудница.

– Кто?

Веся смешливо фыркнула.

– Ох, городские, – с улыбкой сказала она. – Полудница живёт в полях. Если заработаться и не отдохнуть в полдень, то она появится и станет загадывать загадки. А если не отгадаешь, то заберёт твоего ребёнка или тебя самого, и тогда сам станешь полудницей.

Дочка мельника с сомнением посмотрела на Ежи и добавила, играя с бусами на шее:

– Но не уверена, что ею может стать мужчина. Все полудницы обязательно девушки. Белёсые, стройненькие, как берёзки.

Ежи с любопытством слушал. В Совине никто не рассказывал о духах, да и ни к чему то было, их не встречалось в стенах города.

– Расскажи ещё что-нибудь, – попросил он.

– Мм… В поле ещё можно встретить полевика, – голос её стал тише, каждое слово текло, как мёд. – А ночью, если заблудишься, появится полуночница. Она будет петь краше, чем соловей, плясать, пока не вскружит тебе голову, а потом… Высосет из тебя жизнь! – Она вцепилась Ежи в руку, отчего тот вздрогнул.

– Всех их… к Охотникам, – проворчал он.

Веся заливисто засмеялась и продолжила:

– Зачем же всех? Среди духов много помощников есть и защитников. Например, домовой, это же дух предка, который семью бережёт, но он мало кому показывается. Я один раз только видела и то всего лишь тень, а вот Дара часто с ним общалась, угощение ему оставляла.

Она вдруг запнулась, улыбка стёрлась с загорелого лица. Ежи покосился на девушку и постарался отвлечь:

– Ну ладно, домовой, допустим, вас не обижает. А как вы спасаетесь от злых духов?

– На каждого своё средство найдётся, – пожала плечами Веся. – Мы в деревне такому с детства обучены.

Она сделалась неразговорчивой, задумалась, верно, о Даре.

Ежи не стал больше лезть с вопросами. Ему самому не хотелось говорить о многом и в первую очередь о Милоше. Он не мог знать, что случилось с другом, добрался ли он целым до дома, спасся ли. Быть может, где-то у стен Совина лежал мёртвый сокол и никто не знал, что это был на самом деле человек.

Украдкой он утёр слёзы, отвернулся в сторону и притворился, что искал что-то в суме. Для вида развязал тесёмку и заметил меховую тряпицу, в которую замотал стеклянные бутыльки. Когда он доставал их в последний раз? Ежи посчитал и с ужасом понял, что больше седмицы назад. Выходит, он давно пропустил крайний срок, когда нужно пить лекарство Стжежимира. Ежи поспешно достал бутылёк из сумы, отпил немного. Прислушался к себе, не было ли хрипов в груди, не появился ли кашель.

– Что это? – с любопытством спросила Веся.

– Да так, одно снадобье, я пью его с детства, чтобы не болеть.

– А мне можно?

– Оно только для меня, – насупился Ежи и поскорее убрал бутылёк обратно, замотал в мех и проверил, лежал ли на прежнем месте фарадальский ларец. Каждый раз, когда он его касался, то чуть больше верил, что каким-то чудом сможет спасти Милоша.

Жарким солнечным днём легко было поверить, что всё закончится хорошо, а после обеда так тем более. В тени дерева, где сладко шелестела листва, на Ежи напали усталость и сонливость. Загудели уставшие от долгой дороги ноги, а веки потяжелели.

– Может, нам стоит немного вздремнуть? Переждём самый зной? – зевая, произнёс Ежи.

Веся пожала плечами и тоже растянулась поудобнее на траве. Но отдых испортила нежданная встреча.

Рядом остановились два лойтурских наёмника. Они уже пересекались в дороге. Лойтурцы сопровождали учёного. На ломаном рдзенском он пытался рассказать любознательной Весе что-то про свои изобретения, да только девушка мало поняла и быстро потеряла интерес к иностранцу. В пути они разминулись, и Ежи уже понадеялся, что больше никогда не встретятся, пока лойтурцы не нагнали их у реки.

Сам учёный направился на постоялый двор, где были свежий обед и прохладный квас. Наёмники остались ждать на улице. Они распрягли лошадей и отвели их к реке, чтобы дать напиться, а сами сели неподалёку от Ежи и Веси под клёном.

Лойтурцы были молодыми, немногим старше Ежи, но непростая жизнь оставила на них свой отпечаток. У одного не хватало переднего зуба, у другого правая сторона лица была испещрена резаными шрамами. В остальном они походили друг на друга как близнецы, то есть выглядели как все лойтурцы: светловолосые, сероглазые и бледные, словно моль. Они имели мало общего с лойтурскими наёмниками, которых Ежи встречал в Совине. Те носили дорогое оружие и доспехи, эти двигались вразвалку, а из оружия у одного была палица, а у второго топор, но если они предвкушали драку, то хватались за ножи.

Ежи предпочёл бы обходить их стороной, он нутром предчувствовал беду.

Первое время лойтурцы были слишком заняты едой и никакого внимания на Ежи и Весю не обращали. Но утолив голод, заскучали и вспомнили о соседях.

– Уставать? – спросил с сильным лойтурским говором тот, что был со шрамами на лице. Обратился он исключительно к Весе, будто Ежи и не сидел рядом. – Мы можем везти тебя, девушка.

Веся смущённо улыбнулась, пряча взгляд. Даже она почуяла недоброе во взгляде охранника.

– Не надо, спасибо. Я со своим… женихом.

– Этот?

Лойтурец оглядел Ежи насмешливо, с сомнением, и у того запылали щёки.

– Не страшно ходить один? Тут не есть лойтурский Охотник, тут много ведьма.

Ежи насупился и пробурчал в ответ:

– Нет здесь никаких ведьм.

– Правильно, – поспешно подтвердила Веся. – В Ратиславии нет чародеев, это же запрещено.

– А я говорить не о тех, кто живой, – лойтурец поднялся и пересел поближе к Весе. – А о тех, кто мёртвый.

Его товарищ с издёвкой ухмылялся, не сводя глаз с Веси. Девушка напряглась, попыталась отодвинуться подальше. От волнения она прикусила губу и принялась наматывать на палец прядь волос.

– Каких ещё мёртвых? – дрогнувшим голоском спросила она.

Лойтурец проговорил с пугающей хрипотцой:

– Которые умереть в война. Последняя, когда были маги. Люди здесь говорить, что мёртвые не умирать, а оставаться на земля среди живых.

Веся вздрогнула и с опаской глянула на Ежи. Он выдавил улыбку.

– Впервые слышу. Вы, ребята, явно не отсюда, – у него вырвался неуверенный смешок.

– Ты, ратиславец, смеяться на мной? – рассердился лойтурец.

Ежи хотел обидеться, что его приняли за ратиславца, но сдержался.

– Я? – попытался сказать он равнодушно, но голос предал его, из груди вырвалось нечто похожее на кваканье. – С чего мне над вами смеяться?

– Ты сказать, что я лгать, – продолжал лойтурец.

– Такой красавица нет чего делать с ратиславский трус. Он не защитить от мертвецов, – поддержал товарища щербатый.

Веся вжала голову в плечи:

– Вы не беспокойтесь, мы быстро-быстро пойдём, и никакие мертвецы нас не догонят.

– Лучше пойдём с нами. Мы о тебе заботиться.

– Вы что, не нужно, – пролепетала Веся и принялась отползать ближе к дереву. Наёмник поднялся, подошёл ещё ближе.

Вокруг было немало людей, кто так же остановился на обед. Но все они затихли, испугались навлечь на себя беду. Никому и в голову не пришло встать на защиту девушки, и все смотрели, как худощавый Ежи остался один против двух здоровяков.

– Мы без вас разберёмся, – выдавил Ежи, еле совладав с собственным голосом.

Но лойтурцы их не послушали. Первый, с изуродованным лицом, схватил Весю за локоть и рывком поднял на ноги. Ежи толкнул его в грудь, и лойтурец, чуть отшатнувшись, набычился и сжал кулаки. Бледное узкое лицо побагровело от ярости, и только неровные стежки шрамов забелели на красных щеках.

– Ах ты ратиславский свинья! – процедил он и одним ударом повалил Ежи на землю.

Голова зазвенела, словно колокол в заутреню. Тяжёлая нога в сапоге опустилась на живот. Воздух разом выбило из лёгких. Веся завизжала пронзительно, беспомощно. Ахнули люди, наблюдая со стороны. Ежи лежал на земле, не в силах подняться. Удары посыпались на него со всех сторон.

– Скотина! – лойтурец пнул в живот. – Должен! – он ударил в бок. – Молчать!

Ежи не хотел плакать, не хотел кричать, но слёзы и крики вырывались из него с каждым ударом. Он пытался увернуться, уползти, закрыться. Он умолял, кричал, рыдал, а лойтурцы громко хохотали.

Щербатый ловко стянул с сопротивляющейся Веси пояс, чтобы связать Ежи, схватил парня за шиворот, потащил по земле, как щенка. Вдруг в стороне закричали на лойтурском. Наёмники замерли, прислушались. От постоялого двора к ним бежал учёный. Ежи не смог понять ни слова, но на охранников крики подействовали. Неохотно они отступили и вернулись к оставленной повозке.

– Ещё встретиться, сука, – плюнул на прощание щербатый.

Веся подскочила к Ежи, склонилась над ним. Парень тяжело дышал. Пальцы его одеревенели, не слушались. Он попытался пошевелиться, но не смог.

– Ты в порядке? – услышал он щебетание Веси. – Сильно болит?

– Конечно же нет! – взорвался Ежи, и злость придала ему сил. Он оттолкнул девушку и поднялся на ноги. – У меня всё прекрасно! Всё просто замечательно с тех пор, как я встретился с тобой и твоей семьёй.

Он подхватил мешок с земли. Позади раздались смешки и лойтурская речь, но Ежи даже не обернулся. Его шатало, голова гудела, он согнулся от боли в животе и так и пошёл, сгорбившись. Никогда прежде он не чувствовал себя настолько униженным и беспомощным. И самое ужасное, что это видела Веся. От стыда он не смел посмотреть, шла ли она следом.

Дорога пылила под ногами, голова кружилась, но Ежи не остановился, пока постоялый двор не остался далеко позади. Только тогда он оглянулся на Весю. Нос её распух, глаза покраснели. Она, верно, плакала всю дорогу, а Ежи даже не слышал её всхлипов.

– Ты в порядке? – хмуро спросил он.

Веся замотала головой.

– Чего ты ревёшь-то? Всё обошлось. Мне же досталось, а не тебе.

Девушка замотала головой в стороны так сильно, что казалось, она вот-вот отвалится.

– Я просто подумала… А что, если они тоже на меня нападут? Если уж лойтурцы такими оказались, то они…

– Кто? – не понял Ежи.

Она вся сжалась и прошептала:

– Рдзенцы. Они станут меня унижать.

Ежи в недоумении уставился на Весю.

– Зачем?

– Как зачем?! – искренне удивилась девушка. – Я же ратиславка, а рдзенцы нас ненавидят. Они все подлые, как… как гадюки!

– Мы? Подлые?! – возмущённо воскликнул Ежи. – Что же ты с таким подлецом рядом делаешь? Вы, ратиславцы, не только неблагодарные, но ещё и глупые. Лучше бы ты оставалась в своей деревне. А я сегодня из-за тебя получил, между прочим!

Весняна вскинула голову:

– Я тебе, конечно, благодарна, но если ты так думаешь обо всех ратиславцах, то мне и говорить с тобой не о чем. Матушка с батюшкой вас с Милошем к себе пустили, кормили-поили, а теперь вон, значит, как? Мы неблагодарные? Да ты бы спасибо сказал, что я с тобой пошла твоего друга спасать. А ты даже себя защитить не можешь. Если бы не лойтурский господин, то меня…

Она снова сморщила нос, едва сдерживая слёзы, заставляя Ежи чувствовать себя виноватым за её горе. Это было несправедливо. Он делал всё ради неё, он себя не жалел ради неё.

Юноша вспыхнул до самых кончиков ушей:

– Да я бы сам справился. И вообще всё из-за тебя началось. Я бы уже в Совине был, если бы ты не ныла всю дорогу. Ой, я ноги натёрла, – передразнил он писклявым голосом. – Ой, у меня живот болит, ой, я волков боюсь, ой, я рдзенцев боюсь.

Ежи презрительно плюнул в сторону.

– Тьфу! Курица ратиславская. Шла бы обратно на свою мельницу.

– Курица, значит? – Лицо у Веси вытянулось от обиды, брови взлетели вверх. И, откинув медовую косу назад, она сказала надменно: – Раз я такая-сякая, то что ж ты с меня глаз не сводишь? Не стыдно такому умному в глупую девку влюбиться? Я же всё вижу.

– Я? Влюбился? – Ежи хотел сказать это презрительно, даже насмешливо, но в голосе прозвучала обида, а губы дрогнули капризно, как у малого ребёнка. – Да больно ты мне нужна. Да за мной дома девки покраше тебя бегают. И не какие-нибудь ратиславские кметки, а столичные господицы. Рдзенские. Настоящие красавицы! Вот! А Милош… Да Милош с тобой заигрывал, только чтоб твою сестру позлить.

Веся ахнула так испуганно, так обиженно, будто Ежи её ударил. Больше она не сказала ни слова, развернулась и пошла прочь. Ежи остался на краю поля. Далеко за тёмной полосой рощи виднелся Старгород. Главный тракт от пограничного ратиславского города до Совина делал большой круг, огибая незасеянное поле. И Веся, чтобы сократить путь, пошла напрямик.

– Эй, ты куда? – крикнул ей вслед Ежи.

Но девушка даже не оглянулась. Она сошла на узкую тропку среди зарослей бурьяна.

– Заблудишься! – предупредил её Ежи.

Веся упрямо шагала вперёд. Он поглядел ей вслед, поправил суму за плечами. Рука, которой он сжал ремешок, так болела, что едва получалось двигать пальцами. Хотелось плакать от собственной бесполезности. Ежи развернулся и пошёл дальше.

«Пусть пропадёт, так ей и надо», – обиженно подумал он.

На обочине сидела старушка. Она явно видела и слышала весь их разговор, потому что стоило Ежи с ней поравняться, как старуха произнесла:

– Милок, ты б сказал своей невесте, что туда ходить не стоит.

– Чего так? – Ежи хотел пройти мимо, но почему-то остановился.

– Так там мертвяки неупокоённые, туда никто не ходит. Даже дорогу в обход сделали.

– Какие ещё мертвяки?

– Так те, что полегли в междуреченской битве. Когда ещё сын Златы погиб. Ты-то рдзенец, – старуха не скрыла презрения в голосе. – Но девчонку жалко будет. Пропадёт почём зря.

Ежи покосился в сторону Веси. Та ушла столь далеко, что за высокой травой её было почти не разглядеть.

– Пусть идёт, – сердито бросил парень. – Без меня справится.

Старуха покачала головой и что-то ещё сказала, но Ежи её больше не слушал.

Долго он шагал по дороге и всё никак не мог перестать злиться на Весю. Несколько раз порывался вернуться и останавливал себя. Нельзя было отвлекаться на девчачьи глупости. Ему нужно было как можно скорее вернуться к Стжежимиру и отдать ему фарадальское чудо. Ему нужно было найти Милоша, и не было ничего важнее. Если только он всё ещё был жив. Если он был жив, то всё остальное не имело значения.

Ежи крепче сжал ремешок сумы. Если Милош не умер, если фарадальское чудо могло его спасти, то всё остальное не казалось таким уж страшным.

На перекрёстке посреди безлюдных полей Ежи снова остановился, обернулся назад. Веси нигде не было видно.

В одиночестве на Трёх Холмах стало не по себе. Ежи знал от матери, что где-то в этих землях погиб его отец во время сражения, что в той битве чародеи с обеих сторон обрушили такие страшные заклятия, что до сих пор люди боялись селиться в округе, и на многие вёрсты простирались заброшенные пашни.

Задолго до заката Ежи набрёл на один-единственный жилой волочок, принадлежавший рдзенцам. Хозяева привыкли к гостям, а земляку обрадовались куда больше, чем любому другому случайному путнику. За скромную плату глава семьи накормил Ежи ужином и проводил ночевать.

– Только там мешок остался от последних гостей, ты его не трогай, – предупредил он. – У нас Охотники Холодной Горы останавливались, лучше их не злить. Вернутся ещё, наверное, за своими вещами.

Ежи опасливо покосился на самый обычный мешок в углу ложницы.

– А зачем они здесь? Разве на Трёх Холмах есть ведьмы?

– Да лучше б ведьмы, с ними хоть по-человечески договориться можно, – вздохнул мужик. – Там, где битва была, до сих пор умертвия ходят и всякие нечистые духи. Даже сеять нельзя, ничего, кроме травы, не растёт. Все отсюда уехали, одни мы остались, следим за волочком. Нам-то на жизнь хватает, а кметам земля нужна, пашня. Вот надеемся, что Охотники прогонят нечисть прочь и люди вернутся.

– Умертвия? Настоящие умертвия?

Веся осталась совсем одна в полях. Ежи бросил её одну с нечистой силой.

Он даже не дослушал, что ответил хозяин, и выбежал прочь со двора обратно на дорогу.

Позабыв про усталость, он побежал со всех ног по тракту к реке. Он не чувствовал ног, он не замечал ни случайных прохожих, ни заброшенных изб. В боку закололо от бега, но даже это не остановило Ежи. Он спешил как никогда в жизни.

В сумерках всё вокруг переменилось до неузнаваемости, и тропки в полях, и деревья на обочинах все казались одинаковыми. Отчаявшись, Ежи наугад сошёл с дороги в поле. Он ступал по неровным бороздам. Много лет не пахал там плуг, не прорастало пшено, всё вокруг заросло полевыми цветами да травой.

– Веся!

Ежи звал её снова и снова, но тишиной отвечали поля.

– Веся!

В груди росло давящее, не позволяющее вздохнуть чувство страха. Ежи продолжал идти, а солнце садилось всё ниже, и надежда таяла вместе с дневным светом. Он так хотел спасти её, так хотел найти. Он до дрожи в ногах, до боли в сердце боялся остаться один на Трёх Холмах.

– Вот же вредная девчонка, – пробурчал себе под нос Ежи.

Закатный багрянец пролился в море осоки и полыни. Безмятежно вздохнула роща, и прощальная птичья трель разнеслась над землёй. Медленно с востока подкралась ночь и поглотила последние лучи солнца.

Рядом не было ни широких дорог, ни даже узких заросших тропинок. Ежи пошёл по высокой траве, опасливо глядя себе под ноги.

Сумрак опустился на поля.

– Веся, – Ежи сам не понял, отчего позвал так тихо. Ночь и страх приглушили его голос.

И в ответ донеслось от земли:

– Кого ты ищешь, путник?

Ежи в испуге отпрыгнул в сторону, озираясь. Кому вздумалось забрести в такую глушь да ещё спрятаться в высокой траве?

– Куда ты? Обожди, – попросил голос, а Ежи всё никак не мог разглядеть, кто запрятался среди зарослей полыни.

– Кто здесь? – с опаской спросил он, сделал несколько шагов и вдруг поскользнулся. Он рухнул вниз, проехал задом по низкому склону и оказался в неглубоком овраге, сразу вскочил на четвереньки, чтобы скорее взобраться наверх.

– Кто ты, путник? – голос на этот раз прозвучал за спиной. Совсем рядом.

Ежи присел, оглянулся назад, но вновь никого не увидел. Он осенил себя священным знамением и задержал дыхание, боясь пропустить звук шагов.

– Куда ты держишь путь? – раздалось рядом, и только тогда Ежи понял, что голос доносился снизу.

Что-то холодное и шероховатое зашевелилось под ладонью. Он отдёрнул руку. Ежи посмотрел на землю рядом с собой и увидел человеческий рот прямо у своих ног.

Из груди вырвался вопль. Ежи подпрыгнул на месте, рванул прочь из оврага, снова неуклюже упал, снова подскочил, взобрался наверх, где его нагнал усталый голос:

– Не убегай, хлопец, обожди. Я не обижу тебя.

И Ежи против собственной воли обернулся.

– Прошу, хлопец.

Дух бы так и поступил: сыграл бы с ним злую шутку, попробовал бы задурманить разум. Ежи стоило бежать прочь и просить Создателя о защите, но отчего-то он задержался, на четвереньках подкрался к краю оврага, даже не осознавая, что шумел сильнее кабана, прорывающегося сквозь бурелом.

Одно-единственное слово – хлопец – заставило его вернуться. Ратиславцы так не говорили, у них было своё слово – парень. Так отчего это чудовище, чем бы оно ни было, обратилось к нему по-рдзенски?

Осторожно Ежи выглянул из зарослей и распахнул от удивления рот.

На дне оврага из-под потрескавшейся земли выглядывало серое испещрённое морщинами и прибитое пылью лицо. Настоящее человеческое лицо, левая часть которого оставалась под землёй. На Ежи мужчина скосил свой единственный глаз. Закопанная челюсть двигалась с трудом, когда он говорил, и речь его звучала невнятно:

– Как тебя звать, хлопец? Я вижу, что ты совсем ещё юн, но не разгляжу: рдзенец или ратиславец?

Ежи долго открывал рот, но не мог издать ни звука.

– Рдзенец, – с трудом выдавил он наконец.

– Поговори со мной, прошу, – говор у мужчины был мягкий, плавный. Не стоило и сомневаться, что перед Ежи лежал его земляк. – Расскажи, что происходит в Рдзении, победили ли мы ратиславцев? Отомстили за наши страдания?

Ежи был настолько ошеломлён увиденным, что не расслышал вопроса. Он сглотнул и с трудом выговорил:

– Кто тебя так закопал? Ты преступник?

В детстве он видел однажды, как женщину, изменившую своему мужу, закопали по голову в землю и оставили на несколько дней. Может, на Трёх Холмах принято было так же поступать с преступниками?

Незнакомец грустно усмехнулся.

– Никто не успел закопать меня, добрый хлопец, в том и беда, – сказал он. – Когда началась буря, мы все были погребены под землёй, и мои друзья в муках погибли страшной медленной смертью. Один я томился во мраке, покуда не размыло дождём нашу братскую могилу. С тех пор не раз успел выпасть снег и растаять. Я сбился со счёта.

Ежи не смел пошевелиться. И чем дольше он оставался в овраге, тем яснее видел, что давно не беспокоила землю лопата и успела вырасти трава у самого лба мужчины, а муравьи построили себе жилище у его шеи. И вкопан несчастный был не ногами вниз, как поступали с провинившимися, но лежал на спине, будто в могиле.

– Кто ты такой?

– Звать меня…

Мужчина начал уверенно, да вдруг запнулся.

– Как же моё имя? Ох, хлопец, теперь трудно вспомнить, как нарекли меня родители, – голос его стал сиплым, глухим. – Войцех, – проговорил он. – Да, Войцех. Так звала меня мать, когда я был мальчишкой, так обращался учитель, когда я пришёл в Совиную башню.

– Ты колдун? – ахнул Ежи.

– Я был колдуном, добрый хлопец. Давно… Скажи, мы победили ратиславцев?

– Когда? – Он чуть не прикусил себе язык за глупый вопрос. На Трёх Холмах только однажды сражались чародеи, и до сих пор после той битвы ходили живые умертвия по проклятой земле.

– В войне, в войне, конечно же. Я знаю, что мы проиграли битву при Трёх Холмах. Мы все, и ратиславцы тоже. У нас было больше чародеев, но среди ратиславцев сражались ученики Золотой ведьмы. Она обучила их, как велеть земле разверзнуться и поглотить всё живое. Духи слушались каждого их слова, пожирали наших людей заживо. Но буря смела нас всех. Да, нас всех…

Битва при Трёх Холмах случилась восемнадцать зим назад.

– Мы потеряли город на севере, – Ежи не смог вспомнить его названия. Когда он родился, город уже был уничтожен и покинут.

– А что с Совином?

– Совин стоит.

– Хорошо, хорошо, – облегчённо пробормотал колдун. – Я всё это время думал, отомстили ли за нас, помнят ли…

– Господин чародей, – перебил Ежи, поражённый собственной смелостью. – Как вышло, что ты до сих пор жив?

Войцех растерялся и вдруг замолк, шамкая сухими губами, подбирая слова. Он вспоминал.

– Так давно это было… как давно? Скажи, хлопец, сколько я был узником у собственного тела?

Ежи мялся, не желая отвечать. Каково будет Войцеху осознавать, что уже почти два десятка лет пролежал он мёртвый вдали от Родины?

– Давно, – всё-таки ответил Ежи, не решаясь соврать мертвецу. Говорили, что они могли отличить ложь от правды. – Восемнадцать зим минуло.

Лицо Войцеха исказили удивление и боль. Он прикрыл единственный глаз и замолчал, а Ежи в нетерпении ждал ответа и удивлялся собственной храбрости. Разве мог он представить, что решится заговорить с чародеем, да ещё и с мёртвым? Даже Стжежимир, пожалуй, не поверил бы, что такое возможно.

– Послушай, хлопец, – произнёс после долгой тишины Войцех. – Перед бурей я пал жертвой проклятия. Я мёртв, тело моё медленно гниёт, но душа никак не освободится. Я хочу, чтобы это закончилось. Прежде я жил в Совиной башне в домике у самого пруда. Мои учителя… быть может, они ещё живы. Они придумают, как снять проклятие и подарить мне смерть. Найди мой оберег на теле. Ты легко узнаешь его, на нём изображена сова. Отнеси его в башню, с ним тебя пропустят внутрь. Попроси прислать чародея. Нет больше мочи гнить на дне оврага. Я жажду покоя.

Не осталось Совиной башни, как и не осталось в Рдзении других чародеев, кроме Милоша и Стжежимира. Но Ежи послушно кивнул. Ему приказал говорящий мертвец. Как он мог отказать? Верно, Войцех уже наложил на него страшное заклятие, и если Ежи ослушается, то умрёт. Он захотел осенить себя священным знамением, но испугался, что это разозлит чародея.

Ежи спустился ниже в овраг.

Сердце готово было выпрыгнуть из груди, но руки упрямо копали. И вот на ввалившейся мертвенно-бледной груди Ежи нащупал медный круглый оберег, схватил его, и тонкая нитка, на которой он висел, оборвалась. Тут же Ежи выскочил из оврага. И резко остановился на краю, вина острой иглой уколола его в сердце. Он ожидал увидеть ненависть и осуждение в глазах Войцеха, но чародей наблюдал за ним с пониманием. Верно, он ещё помнил, как пугала живых смерть.

– Я… я всё сделаю, – пообещал Ежи, понурив голову. – Я знаю одного чародея и расскажу ему о тебе, – он повесил оберег на одну цепочку с золотым солом, спрятал под рубахой. Металл холодил кожу. Ежи хотелось верить, что этим чародеем всё же будет Милош, а не Стжежимир.

Войцех не сказал ни слова на прощание, даже не посмотрел на него. Единственный глаз слепо уставился в небо, точно выискивая что-то. Он не попрощался и не поблагодарил. Одиночество окружило его так плотно, что Ежи не смог пробиться сквозь него. Впрочем, он был рад уйти подальше от мертвеца.

Ежи торопливо пошёл прочь. Всё быстрее и быстрее он шагал вперёд, ноги уносили его дальше от оврага. Он побежал мимо рощи не оборачиваясь и ни за что бы не остановился, если бы не услышал слабый голосок:

– Ежи? Это ты?

Он вздрогнул, оглянулся на звук.

Из-за деревьев выглянула Веся, и даже в сумраке было ясно видно, что она побелела так, словно увидела смерть. Растрёпанная, дрожащая как осиновый лист, она кинулась к Ежи на шею.

– Ох, Ежи, как я рада, – пролепетала девушка. – Бежим скорей, – она переплела их пальцы и потащила в сторону. – Здесь Охотники.

Веся потянула его на удивление сильно, Ежи не успел возразить. Они устремились через поле, пригнувшись к земле, туда, откуда пришли, – обратно к дороге. Веся явно лучше понимала, где они находились, и повела его в сторону от рощи.

Они неслись вперёд, не смея посмотреть назад. Вокруг царила ночь. Только звуки их шагов, только громкое дыхание нарушали тишину. Они были чужими на Трёх Холмах.

Шуршала трава, бормотала полночная чаща. Тревожно билось сердце, и воздух рвался из груди рваными вздохами.

И вдруг заволновалось поле.

Ахнул воздух, взвилась ночная мгла. От густого мрака оторвался лоскут, и над землёй взвился чёрный саван. Он был сплетён из теней и сумрака, он колыхался на ветру и летал так стремительно, что никто живой не мог скрыться.

Ежи потянул Весю в сторону, а тьма раскинула руки, преграждая им путь. Веся завизжала. Из пальцев выскользнула её тёплая ладошка, девушка бросилась прочь. Он остался один. А тень колыхнулась, надвигаясь, точно грозовое облако. Ежи попятился, упал на землю, утопая в высокой траве. Страх сковал его тело и разум. Он не знал, что сделать. Он не верил, что против этой твари хоть что-то вообще возможно сделать. Он даже не понимал, с чем столкнулся.

Тень склонилась ниже, зашипела. Она таяла от горячего человеческого дыхания, поднимался пар, и тьма рябила, точно потревоженная вода на пруду. Свои длинные невесомые руки тень положила на плечи Ежи. Он хотел вырваться, убежать, но не смог пошевелить ни рукой, ни ногой. Холод сковал его, из лёгких ушёл весь воздух. Это было хуже, чем когда его били лойтурцы, страшнее, чем когда он увидел мертвеца, закопанного в землю.

Мороз пробежал от головы к ногам. Он вгрызся в позвоночник, оплёл ледяной коркой рёбра. Ежи оцепенел. Перед глазами почернело. В голове стало пусто, кладбищенская тишина окружила его, и неожиданно ясно и ярко, как звон колокола на рассвете, он услышал девичий голосок:

– Полуночница, по ночам не ходи, беды не приведи! Вот тебе работа: бусины для счёта.

Надрывно вскрикнула порванная нить. Градом по земле рассыпались бусины.

Полуночница взвилась, покрутила головой и медленно поплыла к тому месту, где упала оземь нитка бус. Веся подскочила к Ежи, схватила его за руку.

– Быстрее, быстрее, – поторопила она.

Ноги у Ежи одеревенели, и Весе пришлось тащить его за собой с удивительной для девушки силой.

И когда показалось им, что позади остался злой дух и что только он и представлял опасность, поле осветили огни пламенников. Из рощи показались люди. Даже в темноте издалека Ежи разглядел мечи в их руках.

Полуночница, увлечённая счётом, не обратила внимания на Охотников. И только меч вырвал её из пут заклятья. Дух взвился вверх, зашипел, завертелся смерчем, опутал лойтурцев покрывалом из теней и сумрака. Но второй меч взлетел следом за первым, сверкнул в лунном свете. И полуночница закричала человеческим голосом.

– Бежим, бежим, – Веся дёрнула Ежи за руку.

Они помчались прочь от духов и Охотников к большому тракту. Полуночница завывала позади, и вопль её подгонял вперёд. Ночь перестала быть бесцветной. Она пролетала мимо полем и перелеском, звёздами над головой и красным небом на востоке, кружила вокруг водоворотом.

Они остановились, только когда вернулись на дорогу, спрятались в кустах, где перевели дух и сразу пошли дальше.

– Ох, жалко полуночную деву, – Веся громко вздохнула, хватаясь за бока. Ноги у обоих гудели от бега, но они продолжали идти. Никому в голову не пришло, что стоило прилечь отдохнуть. – Пусть и дух нечистый, а всё же своя. Жалко, если лойтурцы её погубят…

Ежи покосился на девушку в недоумении.

– Жалко? Жалко?! Она меня чуть не убила.

– Но всё-таки она не лойтурка! Может, всё-таки она их одолеет, – с надеждой добавила Веся.

– Правильно говорят, – неодобрительно хмыкнул Ежи, – все мельники и родня их – колдуны.

Но не прошло и двух лучин, как Ежи пришлось пожалеть, что Охотники действительно не полегли в битве с полуночницей. Потому что ночь разорвал стук копыт. Даже Ежи понял, что это был за звук.

– С дороги! – воскликнула Веся.

Она первой нырнула в кусты, Ежи за ней. Они затаили дыхание, слушая, как приближались всадники.

Скоро двое пронеслись мимо по дороге. В темноте было не разглядеть их одежд, но Ежи сердцем почуял, что это Охотники. Всадники скрылись, снова стало тихо, и Веся с Ежи решились вернуться на дорогу.

– Нам-то что их бояться, да? – неуверенно пролепетала девушка.

Но страх заставлял шарахаться от каждого шороха. Ночь тянулась невыносимо долго, а дорога не имела конца. Ежи подумал, что скоро они должны были выйти к волочку, где жила рдзенская семья. Ему даже послышалось мычание коровы. За новым поворотом они увидели двух лошадей без всадников.

Веся вцепилась в руку Ежи, прижалась к нему.

– А где?..

Договорить она не успела.

– Стоять! – Мужчина вышел из-за деревьев, другой появился за их спинами точно из ниоткуда.

Ежи замер на месте, не смея пошевелиться.

– Может, они хотят дорогу спросить? – с надеждой прошептал он, но Веся лишь всхлипнула в ответ.

Один из Охотников оголил меч.

– Мы видели вас в поле, – сказал он. – Эта девушка сотворила заклятие, – он повернул голову к Весняне и продолжил: – Она обвиняется в колдовстве.

Великий лес

Она пролежала в забытьи, пока ночь бродила вокруг. Внизу злобно шипел жыж, клокотали жадно воды, пока совсем не поглотили его, и тогда стало тихо, только ночные птицы звучно кричали на разные голоса и деревья скрипели похоронную песню. Пожар умер.

Над головой зашуршали мощные крылья.

«Сокол?!» – со страхом подумала Дара и подняла голову.

Она встретилась взглядом с большими, точно блюда, глазами совы. Птица молча смотрела в ответ.

Дара присела на колени и захныкала от боли. Сгорбила спину, упёрлась дрожащей рукой в землю, чувствуя, как свело всё тело.

Исподлобья волчицей глянула на сову, а та взмахнула крыльями и взвилась вверх.

– Великий лес огромен, – Старый Барсук вспомнил новую сказку. – Его невозможно обойти ни за день, ни за седмицу, ни за месяц. Лешему нужно приглядывать за своими владениями, но даже он не в силах справиться со всем в одиночку. Порой призывает он к себе ведьму, которая помогает следить за порядком да оберегать лес от зла. Но человеческий век короток, потому самыми верными помощниками лешего остаются совы. Летают они по ночам над Великим лесом и внимательно следят, чтобы ни зверь, ни человек чужой не пробрался во владения Хозяина и не выкрал тайны, что там хранятся.

– Какие тайны, деда?

– Так откуда ж я знаю, милая? – усмехнулся Барсук. – То ведомо только лешему, ну и, может, лесной ведьме. На то и есть великая тайна, не всякому она откроется. Но говорят, что если нырнуть с головой в Звеню в ночь на Купала, то можно услышать, о чём говорят воды. Они же из Великого леса текут, им, наверное, многое известно.

Шелестел ветер в перьях совиных крыльев. Дара поднялась, и в тот же миг птица полетела вперёд. Держалась она нарочито низко, чтобы девушка не потеряла её из виду. Шуршала сухая земля под ногами. На мёртвый лес опустился ночной холод, и под обгоревшую одежду Дары подул ветерок, побежали по коже мурашки.

И неожиданно среди сгоревших деревьев и потрескавшейся земли проглянули зелёные, почти чёрные во тьме деревья. Дара зашагала быстрее и ступила на тропу, нырнула в живую гущу леса, полную звуков, дышавшую летней ночью, и почти сразу девушка вышла на небольшую поляну.

Посреди поляны, окружённая молодыми сосенками, выглядывала из высокой травы землянка. Её крыша просела, провалилась и поросла мхом. Покосились бревенчатые стены.

Дара долго не решалась подойти ближе. Сколько сказок она слышала о Великом лесе, сколько раз представляла себе избушку лесной ведьмы. И вот она стояла у самого её порога.

Внутри было темно. Если и был в землянке хозяин, то он спал крепким сном и не ждал гостей.

Осторожно Дара подошла к двери, протянула руку и задержалась в нерешительности. Знала ли её мать, что Дара вернётся сюда? Ждала ли? Желала ли встречи? Сердце билось испуганно, как птаха в силках. Столько лет она представляла себе мать, столько грезила о ней. Какой она окажется? Будет ли похожа хоть на один из снов, который видела о ней Дара?

Внутри землянки было темно, прохладно и совершенно безлюдно. Дара с трудом различила во мраке широкую лавку, опустилась на неё.

Никого не было. Ни в землянке, ни во всём Великом лесу. Только совы ухали, перекликаясь между собой. Только лес шептал кронами, приветствуя новую лесную ведьму.

Дара осталась одна.

Глава 8

Ратиславия, Старгородское княжество

В роще горел костёр. Он разрывал тьму, освещая всю поляну, искрами стрелял в чёрное небо. Стояла тишина, только лошади фырчали, и Веся тихо плакала.

Ежи стащили с лошади на землю, и он не удержался на ногах, упал и во всполохах огня увидел тёмный силуэт. Это был мужчина. Тени скрывали его черты лица и цвет волос. Он был высок и широк в плечах, и от одного его вида Ежи почувствовал оторопь. Его подняли за шкирку, протащили по земле. Веся позади вскрикнула:

– Отпустите!

Лойтурец схватил её за косу, потянул за собой к костру. Она заголосила по-девчоночьи звонко. Ежи выкрутился, обернулся.

– Не трогайте её.

Его встряхнули легко, как котёнка.

– Молчи!

Их проволокли по всему лагерю, бросили у огня. Ежи хотел подняться, но его пнули под зад, он упал лицом в грязь. Руки его были связаны за спиной. Рядом захныкала Веся. Свет от костра заслонила тень. Ежи увидел кожаные сапоги с тяжёлыми каблуками совсем рядом со своим лицом. Подол белого плаща был измазан в грязи. Белое носили лучшие из Охотников, те, кто больше добычи принёс к Холодной Горе. Верно, это был командир отряда. Он не задержался возле Ежи, подошёл к Весе и долго разглядывал её. Девушка приподняла голову, заплаканными глазами разглядывая лойтурца.

– Ты ведьма, – сказал он наконец.

– Господин, мы не колдуны! – воскликнул Ежи и попытался изобразить поклон, ударился лбом о землю. – Клянусь Создателем и Константином-каменоломом, мы не колдуны. Добрый господин, поверь мне.

Командир точно его не услышал. Охотники переговаривались между собой по-лойтурски, Ежи не мог понять ни слова, кроме одного: «ведьма».

Двое, что поймали Ежи и Весю, вручили командиру ларец с фарадальским чудом. Они уже успели узнать, что внутри скрывалась неведомая мощь. Ещё на дороге Охотники осмотрели все их вещи, и ларец, конечно, тоже. Чары напугали их так сильно, что один из них со страху прыгнул в канаву, а потом избил Ежи хлыстом, точно наказал его за собственную трусость.

Охотники попытались предупредить командира. Ежи услышал, как они повторили несколько раз «ведьма», «ведьмовской».

Но лойтурец всё равно поднял крышку.

Яркий свет пролился на поляну. Разом закричали сотни голосов, гомон их был подобен буре, громом раскатился он от костра к деревьям. Полночь превратилась в жаркий полдень. Свет прогнал тьму. Птицы взвились над рощей, испуганно вереща, голоса их смешались с людскими воплями. Завизжала Веся, сжалась в клубок, спрятала лицо в коленях. Охотники бросились в стороны. Опытные, жестокие люди, убившие на своём веку не одного нечистого духа и колдуна, отшатнулись от ларца, не сдержав испуга. Но командир даже не вздрогнул, только жгучая ненависть отразилась на его лице. Он захлопнул крышку и спрятал ларец обратно в суму.

Настала тишина. Удивительная, оглушающая. Она звенела от пережитого ужаса, от неё дрожала земля. У Ежи заложило уши, и он не сразу расслышал голос командира:

– Будешь и дальше утверждать, что вы не чародеи? – он посмотрел с недоброй ухмылкой.

У лойтурца не хватало кончика носа, а щёку пересекал рваный шрам. На груди висела медная брошь: острый пик, из которого торчали иглы – знак Холодной Горы и света Создателя. Знак Ордена Охотников.

Веся всхлипнула и сжалась, будто мечтая вовсе исчезнуть.

– Нет, нет, – пробормотала она еле слышно.

Ежи задрал голову, стараясь посмотреть командиру в глаза. Он хотел сказать что-то очень убедительное, важное, но от страха захлебнулся словами:

– Честное слово, мы не чародеи! Я из Совина, там их быть не может. Да я ненавижу их, как и вы, я же честный человек. Я на службу хожу каждый день! А моего отца на Трёх Холмах убили эти проклятые чародеи! И одна ведьма такое с моим другом сотворила, что я никогда, да ни за что…

Ежи запнулся на полуслове, но командир, как и все остальные, услышал его. Веся ещё горше заплакала. Ежи не посмел поднять голову, уставился на землю под собой, чувствуя, как задрожали губы.

– О какой ещё ведьме ты говоришь? – спросил командир.

Ежи захотел откусить себе язык.

– Одна ведьма давно, ещё в детстве, прокляла моего друга, он погиб. Давно, очень давно.

– И после этого ты связался с другой ведьмой.

– Она, – взгляд метнулся к Весе. Она лежала зарёванная, связанная, беспомощная. Голова её оказалась так вывернута, что девушка могла смотреть только на Ежи. – Нет, она не ведьма. Я её знаю, она добрая, мухи не обидит. Она не может быть ведьмой, клянусь.

– Ты слишком поспешно раздаёшь клятвы.

Командир подошёл ближе. Веся прижалась к земле, точно надеясь вовсе провалиться сквозь неё. Ежи изо всех сил держался, чтобы самому не отшатнуться прочь. Лойтурец наклонился, ухватил Ежи за волосы на затылке и заставил посмотреть на себя. Светлые пронзительные глаза будто заглянули в самую душу, укололи сердце осколками льда.

– Мне хочется тебе верить, – он коснулся его щеки холодным лезвием меча.

Ежи чуть дёрнулся в сторону от клинка, и его прижали крепче. Командир выглядел удивлённым.

– Хм. Будь ты колдуном, мой меч обжёг бы тебя.

Он отпустил Ежи, и тот рухнул на землю.

Веся взвизгнула от испуга, но командир крепко схватил её за косу и прижал щекой к клинку.

Вмиг личико девушки исказилось, из груди вырвался крик.

– Жжётся! – зарыдала она. Плач сорвался на пронзительный визг. – Жжётся!

Она засучила ногами, вырываясь, завизжала. Командир оскалился, прижал меч плотнее.

– Отпусти! Отпусти!

Ежи позабыл на мгновение о своих связанных руках, кинулся к девушке.

– Отпусти её!

Но его толкнули в плечо, и он упал на спину, барахтаясь, будто перевёрнутый кверху лапками жук.

Командир убрал меч от лица Веси, ногой отпихнул её в сторону. Девушку тут же подхватили под руки двое Охотников. Она плакала, молила о пощаде. Лица Охотников оставались безучастны. Ежи с ужасом наблюдал, как Весю оттащили в сторону, как привязали к дереву, а на руки надели кандалы из того же металла, что и мечи, скованные в Холодной горе. Веся завыла от боли, когда кандалы опалили кожу на запястьях. Кто-то из Охотников ударил её по лицу, чтобы она замолчала. Ежи вздрагивал от каждого крика, словно чувствуя её боль.

Командир подошёл к нему, глядя сверху вниз с нескрываемым отвращением.

– Не побоялся соврать мне? – процедил он. – Мне?!

– Она не ведьма, – упрямо проговорил Ежи. – Клянусь, она не ведьма…

– Только ведьму может обжечь мой клинок. Тебя, – он указал остриём клинка на пленника, – он не тронул.

Ежи в смятении обернулся, пытаясь разглядеть Весю. Она не могла быть ведьмой. Она не могла быть злой, проклятой Создателем дочерью Аберу-Окиа, наполовину человеком, наполовину тварью Нави. Веся была красивой и доброй, чистой и искренней. Она не могла.

– Мне хочется думать, что ты действительно верил, будто бы она обычный человек, – задумчиво произнёс командир. – Но эта девушка проклята от рождения.

Он повернул голову, пристально разглядывая Весю. Ежи услышал, как она тихо плакала.

– Её казнят на рассвете, как и должно поступать с ведьмами.

Слова не сразу обрели свой смысл, слишком страшными они показались, слишком жестокими.

– Нет, нет, она не ведьма…

Он должен был сказать им, что ларец украли у фарадалов и он принадлежал вовсе не Весе. Ежи должен был её спасти, но он не смог издать ни звука и начал задыхаться. Внутри всё сжалось, пересохло. Он согнулся до земли, содрогаясь от кашля. Болезнь точно почувствовала его слабину, вырвала воздух из груди и насыпала туда песка и камней. Ежи сотрясался от кашля всем телом, из глаз пошли слёзы. Он покраснел, не в силах вздохнуть.

Из-за спин Охотников вышел мужчина в монашеской рясе. Наклонился, погладил его по спине.

– Тише, несчастный мальчик, – проговорил он тихо.

Ежи долго лежал, приходя в себя. Кашель постепенно затих, но внутри, как это всегда бывало после приступа, стало сухо, точно в раскалённой печи.

– Господин, я прошу вас пощадить этого мальчика. Хотя бы до возвращения в Совин, – попросил монах. – Думаю, мальчик мог бы искупить свою вину.

Командир хмуро посмотрел на монаха и Ежи.

– До возвращения в Совин тогда пусть живёт. Его судьбу решит ландмейстер, – он поправил белый плащ на плечах. – Берт, подойди.

К костру подошёл высокий худой парень.

– Следи за ним и за ведьмой, – распорядился командир. – Всем остальным отдыхать, завтра непростой день.

Ежи отвели к костру, руки оставили связанными. Потянулось ожидание.

Разум прояснялся. Хрустело дерево, умирая в огне. Пели встревоженно ночные птицы. Охотник Берт скрёб деревянной ложкой в миске, доедая ужин. Шептал молитву монах. А у высокой сосны тихо плакала Веся. Командир пригрозил вырезать ей язык, и девушка притихла. Ежи не мог её увидеть, но сердцем чувствовал страх и боль, всем своим существом он стремился к ней.

Он качался на волнах забытья, то погружаясь на глубину, теряясь в своих чувствах и страхах, то выныривая на поверхность. И в мгновения просветления Ежи изо всех сил пытался придумать, как им спастись.

Среди Охотников насчиталось десять человек. Все легли спать, оставив на страже самого молодого из них – Берта. Монах сам не пожелал отдыхать.

Они ждали рассвета. С первыми лучами было принято казнить ведьм, чтобы Создатель взглядом своим прожёг нечистых существ, чтобы изгнал огнём и светом детей Аберу-Окиа.

Ежи с удивлением осознал, что плакал. По щекам его текли слёзы, воздуха в груди не хватало.

Он должен был соврать, что ларец принадлежал ему, но испугался, промолчал, спасая собственную жизнь. И теперь Весю не спасти.

Никто не мог им помочь. В мыслях Ежи повторял молитву, прося Создателя спасти его и Весю. Монах долго наблюдал за ним.

– Ты молишься? – спросил он. – Или колдуешь?

– Молюсь.

– Значит, ты веришь в Создателя?

Ежи кивнул, и мужчина улыбнулся.

– Меня зовут Анджей. Я бывший монах из монастыря Святого Фиофана.

В ответ Ежи представился.

– У тебя хорошее имя, Ежи. Троутоское, – он придвинулся ближе. – Скажи, ты понимаешь, почему это необходимо? Почему ведьм преследуют и казнят?

Бывший монах говорил спокойно, вкрадчиво, будто не было на свете лучше и занимательнее вопроса, чем охота на ведьм. На его тонких губах играла блаженная улыбка.

Ежи услышал, как громко вдалеке всхлипнула Веся, и обернулся на звук.

– Правда понимаешь? – переспросил монах. – Аберу-Окиа была всего лишь тенью Создателя. Как и всякой женщине, ей положено было по природе своей оставаться покорной мужчине, но она была полна коварства и зависти. Втайне она родила от мрака и холода полчища и полчища чудищ, духов, языческих богов и колдунов, она научила их, как украсть силу Создателя, и каждый из них по крупице, по чуть-чуть стал забирать свет у нашего мира. Из-за детей Аберу-Окиа приходит зима каждый год, из-за них болеют и умирают невинные люди. Это они соблазняют людей творить зло, они разрушают наши жизни.

Костёр вспыхнул ярче, когда Берт подбросил хвороста. Ежи поёжился. Он не чувствовал тепла, хотя сидел близко к огню.

– Когда Создатель явился Константину-каменолому в ночь Золотого Рассвета, то сказал так: «Двуликий сын Луны и две его дочери украдут мой свет, чтобы принести тьму. И когда сгорят города людей, а лето обратится в вечную зиму, явится носитель света и призовёт меня обратно. Люди тоже будут звать меня, и я тогда явлюсь, – голос монаха дрогнул. – Явлюсь и воздам каждому по заслугам».

Ежи молчал. Скрестив руки и прижав к груди колени, он пытался согреться.

– Ты понимаешь, почему ведьмы опасны для рода человеческого? – снова спросил монах. – Почему мне пришлось покинуть стены монастыря и отправиться к Холодной горе?

Ежи кивнул. Он понимал, он верил, его так учили в храме. Но была не только ведьма с мельницы Дара, были ещё Милош и Стжежимир. Была Веся, которая вовсе не умела колдовать.

– Просто… она ведь никогда ничего такого не делала, – пробормотал он себе под нос. – Я не думаю, что она настоящая ведьма. Деревенские… они суеверные.

– Ведьмы легко могут обмануть простых людей, – возразил Берт. – Но нельзя обмануть меч, выкованный в Холодной горе, – светлые глаза Берта сузились, белёсые брови было почти не видно, оттого лицо Охотника походило на череп. – Колдуны не могут дотронуться до него, он обжигает их кожу, как кипяток.

– Разве её не должны судить? – безнадёжно возразил Ежи.

– Её рассудит Создатель, – голос Анджея стал вдруг резким и злым. – А нам, людям, и без того всё ясно – меч Охотников пометил ведьму. Я не виню тебя, мальчик, – мягче добавил монах. – Ты заблуждался, когда доверился ей. Но теперь в твоих силах исправить ошибку.

Ежи угрюмо кивнул, хлюпая носом. Если бы здесь был Милош, если бы Ежи был хоть вполовину так же безрассуден и смел, как его друг, он бы что-нибудь придумал, он бы освободил Весю.

– Расскажи, что ты знаешь о той колдовской вещице, которую она несла, – попросил Берт.

Судьба сама подкинула ему возможность сказать правду. Ежи посмотрел на Охотника и тут же почувствовал, как грудь сдавил приступ кашля.

– Немного, – вырвалось у него. – Она запрещала мне смотреть, только сказала, что это поможет вылечить её маму от болезни.

Ежи опустил глаза к земле. Он снова солгал. Снова обвинил во всём Весю, чтобы спастись самому. Эта гнусная ядовитая ложь далась удивительно легко, и Анджею её хватило.

– Ландмейстер Идульф разберётся, что это такое, – уверенно произнёс Берт.

До костра снова донёсся тихий плач Веси. Ежи обернулся в её сторону, не смог скрыть волнения.

– Тебе жалко её, – заметил Анджей. – Но не доверяй своим глазам, им легко обмануться, потому что она молода и красива.

Ежи промолчал.

– Ты слишком юн, ты вырос внутри безопасных стен Совина и вряд ли можешь пока понять, как опасны дети Аберу-Окиа. Я тоже был таким. Когда-то давно мечтал о мирной и безгрешной жизни, хотел провести её в молитвах и служении Создателю. Тогда я был послушником в монастыре Святого Фиофана. Ты знаешь, почему он так называется?

– Его построили там, где жил первый император.

– Не жил, а впервые сошёл на рдзенский берег, – поправил монах. – Тогда ещё не было нашего государства, а цари Благословенных островов уже правили в Белом городе. И сын каменолома, ставший первым императором, принёс слово Создателя нам. В память об этом спустя триста лет на берегу возвели монастырь.

Берт поднялся, чтобы обойти вокруг лагеря. Ему, видимо, был неинтересен рассказ монаха. Но Ежи уйти не мог, как бы того ни желал. Анджей продолжил:

– Я ждал дня, когда дам клятвы Создателю, но этого не случилось. После Хмельной ночи монастырь поджёг чародей, живший в округе. Он кричал, что мстит за чародеев Совиной башни и всех, кто погиб от рук Охотников. Многие монахи погибли в ту ночь. Это были хорошие люди, намного лучше меня.

Ежи опустил глаза к земле, изредка кивая. Слёзы высохли. Он понимал, всем сердцем понимал, о чём говорил Анджей. Колдовство – это всегда зло, но Веся же не была ведьмой. Она не заслужила смерти.

Меч Холодной Горы обжёг её кожу…

Ежи почти не слушал монаха, теряясь в сомнениях.

– Тогда я решил, что послужу Создателю иначе. Пусть он не одобряет путь насилия, но кто-то же должен бороться с его врагами, покуда не явится Сын Света.

Берт вернулся к ним и неуклюже присел. Доспехи Охотников были легче, чем у остальных лойтурцев, и всё же Берт двигался в них медленно и с явным трудом.

– Для всех нас, – монах обвёл взглядом тихий лагерь, – это больше, чем просто слова. Охота на ведьм – это призвание. Например, посмотри на юного Берта.

Ежи перевёл взгляд на Охотника, тот выглядел смущённым. Берт был некрасив, как и все остальные лойтурцы в глазах рдзенцев. Впалые щёки, большой нос и бледная кожа. Говорили, что император восхвалял тонкую, подобную звёздам внешность северян, но Ежи все лойтурцы напоминали мертвецов.

– Берт – сын известного Охотника Радгарда, который выследил и казнил ведьму из Тихого Лога. Ты, верно, слышал о ней?

Ежи кивнул. О Ведьме-волчице из Тихого Лога рассказывали страшные сказки почти так же часто, как о княгине Злате. Шептались, что она нападала на деревни в округе Бездонного озера, и за ней следовала стая волков, все они были похищенными детьми, обращёнными насильно в зверей.

– Будешь себя плохо вести – из леса придёт Ведьма-волчица и утащит в свою стаю, – пугала порой мать.

Ежи утёр нос ладонью.

Берт явно чувствовал себя неловко, пока Анджей возносил хвалу его отцу.

– Да, Радгард погиб страшной смертью, но его жертвенность и мужество вдохновили многих людей присоединиться к Охотникам. А сын Радгарда продолжает благородное дело отца, и значит, его смерть не оказалась напрасной. Я, – монах вытянул руку и зачем-то коснулся плеча Ежи, – и ты, мальчик, можем только мечтать о том, чтобы совершить нечто похожее. Но всю нашу жизнь стоит положить на то, чтобы достичь хоть толики той жертвенности и благородства…

Ежи кивал, напрягая слух. В мыслях была одна только Веся, он видел только её: заплаканную, раненую, привязанную к дереву.

Но Анджей будто и не слышал стонов девушки. Размеренно и медленно он продолжил:

– Ты оступился, доверившись ведьме, но тем самым Создатель, возможно, указал тебе дальнейший путь. Если бы мы не встретились сегодня, эта ведьма погубила бы тебя. Создатель очень вовремя послал нас навстречу друг другу. Теперь в твоих силах спасти остальных от коварства чародеев.

Ежи испугался его слов не меньше, чем грядущей казни. На что намекал Анджей?

Чтобы Ежи стал Охотником? Одна только мысль об этом заставила вздрогнуть. Посвятить свою жизнь охоте на ведьм и, скорее всего, погибнуть молодым – нет, вовсе не этого желал Ежи. Да и как бы он посмотрел в глаза Милошу или Стжежимиру, взяв в руки Охотничий меч?

В темноте лагеря послышались тихие хрипы. Веся больше не плакала, голос её сорвался.

Бывший монах испытующе, совсем не по-доброму посмотрел на Ежи и налил из остывшего котла похлёбку в деревянную миску.

– Берт, пожалуйста, перевяжи руки мальчику. Он не сможет есть с руками за спиной.

Охотник неодобрительно покачал головой, но выполнил просьбу. Ежи облегчённо повёл плечами, разминая спину. Мышцы его затекли. Он взял миску у монаха и чуть не пролил всю похлёбку на землю.

– Что скажешь, мальчик? Тебе претит служба Создателю? – не отставал Анджей.

– Э-э-э, нет, конечно нет, – сбивчиво ответил Ежи. – Я часто хожу в храм с матерью, – зачем-то добавил он.

У него дрожали руки, и похлёбка плескалась, норовя перелиться через края. Он поставил миску на землю и уставился на неё, избегая взгляда Анджея.

– Отчего тогда я чувствую в тебе сомнение?

– Я не воин, – проговорил Ежи. – Куда мне охотиться на ведьм?

Он совершенно ни на что не годен. Милош бы что-нибудь придумал. О Создатель! Даже его матушка, наверное, оказалась бы здесь полезнее, чем он. Что мог сделать Ежи? Только молчать и соглашаться со всем, что скажет этот дотошный монах!

Он всё глядел и глядел на похлёбку, опасаясь посмотреть на Анджея. И Ежи не сразу заметил, что хоть он и не трогал больше миску, жидкость продолжала тревожно плескаться до самых краёв.

Берт был первым, кто почуял неладное. Он поднялся, оглядываясь по сторонам.

– Что-то не так? – спросил монах.

– Не уверен, – между бровей Охотника пролегла морщина.

Ежи встревоженно огляделся, и взгляд его зацепился за один из кустов, из-под которого валил клубами серый туман. В полумраке он походил на огромного пушистого зверя, крадущегося из-за деревьев. Он быстро полз по поляне, разрастался и скрывал всё, что попадалось ему на пути.

– Ведьмы! – выкрикнул Берт.

Охотники живо вскочили на ноги, держа наготове мечи.

– Создатель, помоги, – пробормотал Анджей.

Все замерли в тревожном ожидании.

Веся сидела ближе всех к тому месту, откуда крался серый туман. Она задёргалась, попыталась вырваться, но верёвки удержали её. И девушка, уже не сдерживая себя, закричала:

– Отпустите! Отпустите меня!

Никто из Охотников не обратил на неё внимания.

Ежи сделал шаг вперёд, но Берт остановил его:

– Не смей.

– Она же… она погибнет, – невнятно пробубнил Ежи.

– Пусть.

Берт удержал его на месте, и Ежи повиновался.

Туман замедлился, клубясь, разрастаясь, становясь всё гуще и больше, он походил на облако, что спустилось с грозового неба. В отчаянии Ежи наблюдал, как он подполз к Весняне и проглотил её вместе с осиной, лишь верхушка дерева выглянула сверху. Юноша всё ждал, что оборвётся плач, замолкнет жалобный голосок, но сквозь плотное облако по-прежнему слышны были рыдания, и от этого становилось чуть спокойнее. Чем бы ни был этот туман, он не тронул Весю.

Командир звучно отдал команду на лойтурском, и Охотники поспешили к середине поляны. Берт недобро глянул на Ежи через плечо и тоже направился к своим. Они встали спина к спине, образуя круг.

Но командир не успел, он ближе остальных находился к туману. Серый морок всколыхнулся, напрыгнул точно огромный пушистый зверь, и лойтурец пропал из виду за густой дымкой. Звенящая тишина упала на рощу. Даже Веся вдруг замолчала. Время стало тягучим, как смола.

Вновь раздался тихий плач, а за ним и гулкий голос командира. Он что-то сказал по-лойтурски, и ему тут же откликнулся один из Охотников. Ежи понял значение лишь последних слов.

– Иди сюда, – произнёс Охотник, стоявший в кругу своих товарищей. – Командир, иди сюда.

Все забыли про Ежи. Он вгрызся зубами в верёвку, пытаясь освободить связанные руки. Верёвка была крепкой, а узел – надёжным. Спотыкаясь, Ежи попятился назад, подальше от тумана. Никто не заметил его.

И вдруг что-то сверкнуло в темноте.

Из марева шатаясь вышел командир. Рваные лоскуты тумана вились следом за ним. Мужчина сделал несколько шагов и рухнул на землю. Его лысый затылок обуглился, будто кто-то поджарил его на сковороде.

– Проклятье!

Анджей кинулся к мешку, брошенному в стороне, но Ежи даже не посмотрел, что искал монах. Он перестал пятиться и не скрываясь побежал в сторону, огибая туман.

Марево не поглотило всю рощу, как казалось на поляне. Оно редело дальше, за деревьями, и рассеивалось, обращаясь в лёгкую дымку.

Залязгал металл, закричали разъярённые голоса, заклокотало всё вокруг, и земля задрожала.

Опавшие ветки и трава шумели под ногами. Ежи бежал, спотыкаясь о кочки и перепрыгивая через поваленные деревья. Колючие еловые лапы цеплялись за одежду и царапали щёки. Бежать со связанными руками было сложно, и несколько раз Ежи чуть не упал. Задирая голову к верхушкам деревьев, он искал знакомую осину, и каждый раз вздрагивал, когда земля содрогалась от раскатов грома. Гроза спустилась в рощу, к самой земле. Молнии сверкали между деревьями, и люди кричали от пронзающей боли.

Осина потерялась из виду.

– Веся! – позвал в отчаянии Ежи. – Веся, где ты?

Он не сразу расслышал её голос. Он затерялся среди лойтурских ругательств, звучных молитв монаха и шипящих, грохочущих взрывов. Сквозь туман Ежи увидел, как сверкнула ярко-синяя змея. Она расколола туман напополам, ударила в землю и пропала. И снова задрожал мир вокруг.

– Веся!

– Я здесь! – услышал он знакомый голосок. – Ежи, я здесь!

Он вскинул голову вверх и узнал наконец дерево, к которому привязали девушку. Оно стояло совсем рядом, в шагах двадцати от него, скрытое за туманом.

Ежи собрался с духом и ступил в дымку. Кожу обдало холодом и влагой, и всё тело будто закололи острые костяные иглы.

– Ежи, Ежи, я здесь! – позвала Веся.

И он пошёл на звук. Навстречу ему из непроглядного тумана надвинулась огромная чёрная тень. Будто медведь, она, раскинув руки, шагнула и повалилась у самых его ног. Ежи отпрянул в сторону и с недоумением понял, что перед ним лежит один из Охотников. Его лицо почернело, обуглилось, лойтурец ещё дышал. Хрипло, тяжело.

Ежи нагнулся, чтобы разглядеть обожжённое лицо, и в следующий миг из тумана выпрыгнул кто-то, повалил его на землю. Опалило щёку, брызнула кровь. Ежи перекатился на бок, но сильная рука вцепилась ему в локоть. Острый нож впился в плечо. Ежи закричал, пнул ногой наугад. В смешении тумана, боли и шума будто сквозь толщу воды он увидел смуглое лицо с горящими чёрными глазами. Фарадал! Мужчина взмахнул рукой, вновь занося для удара нож, но из марева шагнул некто высокий. Ударом ноги он выбил нож из рук фарадала, взмахом меча чуть было не пронзил его насквозь. Но фарадал ловко увернулся и бросился в сторону. Меж пальцев полыхнула сияющим ужом молния.

Берт рухнул на землю. Молочные волосы рассыпались, закрывая искажённое от боли лицо.

И только тогда Ежи пришёл в себя. Дрожащими связанными руками он подобрал выроненный фарадалом нож и пригнулся к земле, побежал вперёд, не разбирая дороги.

Он споткнулся обо что-то и упал, чуть не напоролся на нож, который держал в руках. Раздался испуганный визг. И Ежи, уже готовый вскочить и бежать дальше, обернулся.

В облаках тумана проступили знакомые очертания.

– Веся? – не веря собственным глазам, выкрикнул он.

– Ежи! – отозвалась девушка.

Он поднялся рывком, подбежал к дереву, за спину Веси.

– Не шевелись, я разрежу верёвки.

– Это фарадалы, – пискнула девушка. – Я видела одного из них, это они сотворили туман. Они пришли за своим ларцом, да? Они нас не тронут?

– Не знаю, – пробормотал Ежи, перехватил нож покрепче и быстро разрезал путы.

Лезвие со скрежетом царапнуло по дереву. Верёвки упали на землю.

– Идём скорее, – поторопил Ежи.

Веся тяжело поднялась, пытаясь устоять на ослабевших ногах. Руки, всё ещё заключённые в наручи, безвольно повисли. Лицо её было всё в крови и слезах.

– Оно жжётся.

Ежи кивнул, озираясь вокруг и видя перед собой лишь непроглядный туман.

– Нужно найти ключ, – потерянно проговорил он. – И ларец.

Нельзя было оставлять фарадальское чудо ни Охотникам, ни самим фарадалам. Иначе им не спасти Милоша.

В тумане продолжалась битва и не затихали удары молний и голоса лойтурцев.

Ежи оглянулся на Весю.

– Разрежь мне верёвки, – он вытянул перед собой руки с ножом.

Она закивала, забирая оружие дрожащими руками. Ежи испугался, что она от волнения порежет его, но Веся действовала осторожно. Когда он наконец был свободен от пут, то забрал нож обратно.

– Беги отсюда, мне нужно найти ключ от оков, – пробормотал он.

Веся молча кивнула. У неё дрожали губы. Бледная, заплаканная, растрёпанная. Она вдруг приникла к нему, прижалась губами к щеке. От неё пахло потом, травой и кровью. В холодном тумане кожа её показалась горячее раскалённой печи. Губы прочертили влажную дорожку по грязной коже. Веся отстранилась, глядя на него огромными перепуганными глазами, и Ежи подумал, что он заслужил большего, настоящего поцелуя, он был почти готов сам поцеловать её, но вместо этого произнёс:

– Беги скорее.

И кинулся в противоположную сторону, туда, где, как ему казалось, остались вещи командира.

Туман ослепил всех на поляне. Ежи не мог разглядеть ничего дальше вытянутой руки и чуть не столкнулся с одним из Охотников. Тот заметил его и взмахнул мечом, но лишь черкнул самым остриём по рубахе.

Неловко размахивая руками и пытаясь удержаться на ногах, Ежи пролетел чуть вперёд и распластался на земле. Кто-то, не разглядев, наступил на него тяжёлой ногой и пробежал дальше. Его проволокло по сырой траве, и Ежи врезался раненым плечом в поваленный ствол дерева. Перед глазами потемнело.

Он лежал, едва соображая, где оказался и что делать. Перед глазами расплывалось мутное пятно, и Ежи не сразу понял, что это был мешок командира. Ежи приподнялся на непослушных руках, перегнулся через ствол и придвинул мешок к себе.

Позади громыхали раскаты, но Ежи даже не обернулся посмотреть, не заметил ли кто его.

Дрожащими пальцами он нащупал ключ от оков Веси, толстый потрёпанный молитвенник и бурдюк, но ларца… ларца в мешке не было!

– Стоять, мальчишка! – раздался позади знакомый голос.

Ежи обернулся, крепко сжимая в одной ладони ключ, а в другой нож.

Напротив стоял монах Анджей. Мужчина держал перед собой глиняный горшок. И делал он это с таким грозным и уверенным видом, будто горшок являлся страшным оружием. Ежи насторожился.

– Я не хочу ранить тебя, мальчик, но не позволю помогать слугам Аберу-Окиа. Положи на землю то, что пытался украсть и отойди в сторону. Или, клянусь Создателем, я разобью этот горшок.

Ежи замотал головой.

– Не надо, пожалуйста.

Он не знал, какую опасность заключал в себе горшок в руках монаха, но поверил, что тот опасен.

– Пожалуйста, отпусти меня.

– Положи ключ и нож на землю.

Нужно было что-то сделать. Нужно срочно было что-то придумать.

Анджей заметил его смятение. Он, кажется, почти решился разбить горшок. Руки его поднялись для броска. В этот миг из-за его спины выскочили двое: Охотник и фарадал. Они сцепились в схватке, случайно повалили монаха на землю, и тот упал на живот. Горшок выпал из его рук.

Ежи вскочил и бросился прочь. Ему вслед вспыхнула алая дымка, горячо дохнул огонь. Анджей закричал исступлённо, а Ежи побежал, не смея оглянуться.

Он вырвался из тумана и понёсся по лесу. Позвал в отчаянии:

– Веся! Веся!

Она выскочила откуда-то из-за деревьев, нагнала его. Ежи снял с девушки наручи, бросил на землю. Веся схватила его за руку, и они, не сговариваясь, побежали. Шумно, не таясь и не пытаясь замести следы.

Ежи не различал направления, он думал только о том, как бы убраться подальше от рощи, от Охотников и фарадалов. Он не чувствовал боли, усталости, только страх гнал вперёд, заставлял бежать быстрее и дальше.

Роща осталась позади. Они пересекли дорогу. Справа показалась деревня.

– Туда нельзя, – выдохнул Ежи.

Веся кивнула молча. Глаза её были расширены от ужаса, по шее стекала кровь. Они скрылись в перелеске с другой стороны, но и там не остановились для отдыха. Вниз по пологому холму, спотыкаясь о корни деревьев, скользя по опавшей листве. И дальше по устью ручья вперёд, дальше.

Под сапогами захлюпала вода.

– Не могу больше, – первым выдохся Ежи.

Ноги подкосились. Он упал на траву, положил руки под лоб, уткнулся вниз носом.

– Не могу.

Веся остановилась, тяжело дыша. Медленно подошла, села рядом.

– Тише, – попросила она. – Вдруг не услышим, – она произносила слово через вздох. – Как они идут.

Медленно Ежи поднял голову. Руки девушки лежали на её коленях. Дрожали пальцы. Окровавленные ожоги пузырились на запястьях.

– Скажи… что у меня… с лицом?

Она посмотрела на него сверху вниз. Волосы растрепались, рот скривился от боли. На всю щёку остался ожог от клинка. Ровный уродливый ожог. Ежи нахмурился.

– Там след.

Осторожно Веся подняла руку, коснулась пальцами повреждённой кожи. И отдёрнула, снова коснулась, зашипела от боли.

– Он большой, да? Очень большой?

Из глаз её брызнули слёзы. Она закрылась руками, согнулась, уткнулась носом в колени.

– Я урод, я теперь такой урод.

Ежи не знал что сказать. Он не умел утешать.

Спина Веси содрогалась от рыданий, и Ежи сжался под весом вины. Зачем он позвал её? Зачем повёл с собой, если не мог защитить?

– Тише, – Ежи обнял Весю за плечи и повторил её слова. – Тише, нас могут услышать.

Он должен был её защитить, он же мужчина, а он…

Веся зубами вцепилась в подол своей одежды, захныкала тихо, заскулила. Испарились травы и мёд, которыми всегда пахли её волосы. Потянуло холодом, солью, железом.

– Тише, – повторял Ежи потерянно. – Не плачь.

– Я урод.

– Ты красивая.

– Разве? – Она вырвалась, вскинула голову, посмотрела ему с вызовом в глаза. – Взгляни на меня. Красивая? Я?! Со шрамом на пол-лица?

Ежи едва сдержался, чтобы не отпрянуть прочь. Щека и рот её сморщились от боли и горя. Красная, заплаканная, опухшая, обожжённая. Никто не смог бы назвать Весняну теперь хорошенькой. Вся прелесть её утекла со слезами и кровью.

Но нужно было что-то сказать, как-то соврать. Язык у Ежи начал заплетаться:

– Стжежимир тебя вылечит. Нам только нужно добраться до Совина. Он целитель, он многое может.

Веся подняла руку, коснулась своей щеки.

– Не трогай, – Ежи схватил её за запястье. – Только хуже сделаешь. Нельзя тревожить раны зря.

Она вырвалась из его рук, оттолкнула и заплакала, зажмурившись.

Ежи больше не пытался её утешить, он не знал, какие слова могли её успокоить. Он просто ждал и слушал всхлипы, вздрагивал от каждого как от удара.

Лес вокруг роптал возмущённо, и вода в ручье звенела, будто тоже плакала.

Наконец Веся замерла, открыла глаза и уставилась в пустоту. Взгляд стал упрямым, яростным, совсем как у её старшей сестры.

– Обещаешь?

– Что?

– Этот твой целитель сделает меня снова красивой?

– Конечно.

Губы девушки всё ещё дрожали. Она огляделась по сторонам, пригладила взъерошенные волосы грязными руками, придирчиво осмотрела свою одежду. Что-то переменилось в её речи, в поведении, во всей Весняне точно по щелчку пальцев.

– Так в город идти нельзя. Там же Охотники, да? Они будут искать нас. Так нельзя.

Голос по-прежнему дрожал, но действовала Веся решительно. Она вырвалась из рук Ежи, поднялась и направилась к ручью.

– Отвернись! – велела она сердито.

Даже спросить ни о чём Ежи не решился, послушно повернулся спиной. Он услышал, как заплескала вода в ручье.

– Нужно отмыть кровь с одежды, – произнесла Веся. – И тебе тоже. Охотники наверняка будут искать кого-нибудь вроде нас. Всё, я одета. Теперь ты отстирай пятна.

Он послушно стащил через голову рубаху, подошёл к ручью и принялся тереть успевшие засохнуть пятна. Веся села в стороне на голой земле, заплела влажные волосы в косу.

– Скажи, Ежи, – голос её прозвучал безучастно. – Как выглядит ожог?

– Что?

– Как он выглядит?

Неохотно он пригляделся к её щеке, всё ещё красной, вспухшей.

– Как след от раскалённого меча.

Она кивнула, кусая губы. Перебросила косу за плечо, обняла себя за колени.

– Ты должен вырезать его.

– Что?

– Под платком всё лицо не спрячешь, а Охотники будут искать ведьму, которую пометили своим мечом. Они будут знать, что я прячу щёку. Ты должен сделать так, чтобы этот ожог невозможно было узнать.

Сталью и льдом отдавал голос. Веся хлюпнула носом, поджала искусанные губы, сжалась, предчувствуя новую боль, но произнесла всё пугающе решительно. Ежи не сразу придумал, что ответить.

– Как тебе вообще в голову это пришло?

Она стрельнула в него глазами.

– Сделай, что я прошу, пока не передумала. Если не хочешь, чтобы Охотники снова нас поймали…

Ежи замотал головой.

– Нет-нет, я не могу. Я никак. Чтобы я тебя? Ни за что!

– Сделай, Ежи, умоляю! – воскликнула она в отчаянии. – Иначе они убьют нас точно. Может, на поляне никто и не выжил, но если хотя бы один из них доберётся до Совина, он расскажет всё остальным, и другие Охотники будут искать нас. Они будут искать ведьму с отметинами меча, а не просто уродливую кметку.

Нож лежал на земле рядом с остальными вещами. Ежи посмотрел на него, вжимая голову в плечи, не чувствуя пальцев рук.

– Веся…

– Пожалуйста…

Медленно он натянул мокрую рубаху. Ткань прилипла к телу, но Ежи не почувствовал холода. Он поднял нож. Веся положила голову себе на колени, откинула косу назад и вцепилась зубами в подол своей понёвы.

Ежи хотелось бы забыть, как он неумело действовал ножом, как Веся всхлипывала и дёргалась, порывалась вырваться, но сама подставляла щёку. Он прокусил себе губу, пока сдирал кожу с девичьего лица.

– Прости, – повторял он. – Пожалуйста, прости.

После они долго держались за руки, не глядя друг другу в глаза.

– Всё хорошо, – плакала Веся. – Всё хорошо.

И снова пришлось смывать кровь в ледяном ручье. Снова приводить себя в порядок. На этот раз никто не произнёс ни слова. Только когда пришло время продолжать путь, Ежи зачем-то спросил:

– Что теперь делать? Ларец мы потеряли.

– Стжежимир что-нибудь придумает, – тихо сказала Веся. – Ты же говорил, что он могущественный чародей, он обязательно придумает, как спасти Милоша. И как залечить мой шрам.

Ежи кивнул молча, стараясь не расплакаться. И всё-таки разрыдался, уткнулся носом Весе в плечо.

– А что, если Милош умрёт? И всё из-за меня… и ты тоже из-за меня.

Весняна отодвинулась, посмотрела ему в лицо, а он с трудом выдержал, чтобы не отвести взгляд.

– Не стоит гадать, нужно спешить к Стжежимиру.

Она первой поднялась, перекинула мешок с вещами через плечо.

– Далеко ещё до Совина?

Ежи пожал плечами, оглядываясь.

– Не знаю, – признался он. – Надеюсь, что не очень.

Всю оставшуюся дорогу Веся не плакала. Молчала. Ежи не решался с ней заговорить.

* * *

Они пришли в столицу незадолго до заката того же дня, когда тени уже гуляли по улицам города.

Стражники сначала не хотели их пропускать, видимо, посчитали за попрошаек, тогда Ежи отдал им последние монеты, вшитые в потайной карман портов.

Каменные дома окружили их серым лабиринтом. Из окон доносились запахи мяса и хлеба, а от канав долетала вонь гнили и сырости.

Веся морщила носик, крутила головой по сторонам и крепко держала Ежи за руку. Стоило ему хоть на шаг отойти в сторону, она тут же нагоняла его и ещё крепче хватала за ладонь. Ежи попытался скрыть довольную улыбку, но не смог. Он шёл быстро, уверенно и, кажется, даже сделался шире в плечах.

То, что пугало и, кажется, даже отвращало Весю, было для него родным и дорогим. Мрачные в часы заката улицы Совина, далёкий замок и пыль под ногами, каждый дом, каждый закоулок в городе были ему знакомы. Он мог свернуть и пойти узкими переулками, чтобы быстрее оказаться дома, но намеренно повёл Весю по главной улице. Не такой широкой, как в Старгороде или Златоборске, но настолько иной, настолько непохожей на те, что встречались в Ратиславии, что девушка поражённо охнула и ближе прильнула к Ежи.

– Всё из камня, – повторила она несколько раз с нескрываемым удивлением. – Все дома из камня. И дорога тоже.

Сердце забилось чуть чаще, когда они повернули на улицу Королевских мастеров.

– Ой, – чуть слышно взвизгнула Веся, повиснув на нём. – Смотри, голова…

Ежи не сдержал смешка. Дом золотых дел мастера Пшемыслава Толстяка был хорошо известен благодаря украшениям: тяжёлым массивным колоннам у высокого крыльца, вычурным наличникам окон и грозному лику, вырезанному из цельного камня. Камень этот стоял на углу дома и никакой пользы не приносил, лишь мешал порой разъехаться двум повозкам на узкой улице. Но Пшемыслав Толстяк гордился каменной мордой. Может, оттого, что она походила на него самого и была так же неприятна, уродлива и громоздка. Может, потому что верил, что камень привезли из-за моря, из бескрайней пустыни, где некогда возвышался великий дворец Змеиных царей, а ныне остались лишь пыль да камни. А этот – с мордой – якобы прежде стоял на входе во дворец, и если пытался проникнуть вор или разбойник, то морда распахивала веки и одним лишь взглядом обращала людей в камень.

Конечно, никто в эту сказку не верил, но Ежи не преминул пересказать её Весе, и девушка только сильнее вцепилась в его руку, задела случайно раненое плечо. Он стерпел. Боль была не такой сильной, как счастье, распиравшее грудь.

– Не думаю, что это правда, – под конец заключил Ежи. – За всё время, что эта морда тут стоит, ничего такого не произошло. Пойдём, – он потянул девушку за собой. – Вот наш дом.

– С зелёной дверью? – всё ещё тесно прижимаясь к нему, спросила Веся.

Она неуверенно плелась за Ежи, боязливо оглядываясь через плечо на каменную морду.

– Следующий, где табличка над входом. Там написано: «Стжежимир, королевский целитель».

Веся насупилась.

– Я умею немного читать, не держи меня совсем за дурочку.

Ежи виновато улыбнулся. Стоя на пороге родного дома, он вдруг почувствовал неожиданную робость и даже страх. Никогда прежде он не уходил так надолго и так далеко от Совина, никогда не разлучался с матерью и Милошем.

«Стжежимир придумает, как его спасти», – с надеждой подумал Ежи и постучал в дверь.

Он знал, что в это время мать обычно убирала со стола и наводила в доме порядок, готовясь ко сну. Ежи представил, как Горица повесила влажный рушник сушиться в небольшом садике позади дома и вдруг обернулась, заслышав стук. Стжежимир, наверное, рассердился, что кто-то пришёл так поздно, и спрятался в своей ложнице, а может, выбежал на лестницу и шёпотом велел Горице соврать, будто он уже спал и не мог принять посетителей.

Ежи почувствовал, как ещё крепче сжала его ладонь горячими пальцами Веся. Другой рукой она беспокойно теребила длинную косу, подвязанную ремешком от мешка. Послышались шаги.

– Кто там? – раздался голос матери из-за двери.

– Это я, Ежи, – отозвался он.

Мигом распахнулась дверь, и он увидел взволнованное лицо матери. Она кинулась к сыну, обвила шею полными руками, расцеловала в обе щёки. Веся выпустила его ладонь и спряталась за спиной, а Ежи крепко обнял мать, прижимая к себе. Горица всё целовала сына в нос, в щёки, в глаза и лоб, и он чувствовал себя неловко оттого, что Веся всё это видела.

– Ма-ть, хватит, – пробурчал он, неохотно отстраняясь.

Горица сделала шаг назад, не выпуская его лицо из ладоней.

– Ох, что с тобой стряслось? – ахнула она. – Кто тебя ранил?

– Ма-ам, прекрати, – протянул Ежи, весь пунцовый от смущения.

Только тогда Горица заметила жмущуюся позади Весю и помрачнела.

– Да озарит Создатель твой путь, – пролепетала Весняна, теребя косу.

Она поклонилась низко, до самой земли, как и положено было когда-то давно в Рдзении, но как осталось принято делать в Ратиславии. И это заставило Горицу ещё сильнее нахмуриться.

– Мам, это Весняна, она… даже не знаю, с чего начать, – растерялся Ежи.

Радость от встречи с матерью заставила его на короткое время позабыть, зачем он так торопился домой всё это время. Но вспомнив о цели своего пути, Ежи вновь заволновался и заговорил:

– Мне нужно поговорить со Стжежимиром. Милош, он…

– Знаю-знаю, – торопливо перебила его мать. – Идите скорее в дом, там поговорим.

Она положила руку ему на спину, подталкивая ко входу. Веся неуверенно топталась на пороге, и Горице пришлось сказать ей:

– Давай скорее, нечего ворон считать.

Веся нырнула внутрь, и Горица поспешила захлопнуть за ними дверь.

Глава 9

Ona biedna tam została,

Przepiо́reczka moja mała,

A ja tutaj, w obcej stronie,

Dniem i nocą tęsknię do niej[2].

«Гей, соколы!», Фома Падура

Рдзения, Совин

Ежи крепко обнял мать, прижался губами к её щеке, закрыл глаза, вдыхая запах. Её руки дрожали, когда она гладила сына по волосам. Время замерло на мгновение, и всё, кроме одного, потеряло значение. Он дома. Дома.

Постепенно мир вокруг ожил. Заскрипела вывеска над входной дверью, залаяла собака где-то во дворах, и Веся громко засопела прямо за спиной Ежи. Горица чуть отстранилась, оглядела девушку с недоверием.

– Это Веся, – пробормотал потерянно Ежи. – Мы ищем Милоша… он…

Горица кивнула, кусая губы.

– Тебе раны надо обработать, пойдём на кухню. Кто тебя так? – она будто хотела добавить что-то ещё, но промолчала, оглянулась. – И ты, как тебя?

– Веся, – девушка теребила в руках растрёпанную косу.

Горица никак не выпускала сына из объятий. Она обеспокоенно осмотрела ссадины на его лице, охнула, заметив багровые разводы на одежде.

– Ежи, это ты?! – раздался крик прямо над их головами. – Быстро ко мне.

Юноша ещё раз поцеловал мать и поспешил вверх по лестнице, на верхней ступени обернулся и увидел растерянную Весю. Она едва стояла на ногах и цеплялась за дверной косяк.

– Мам…

– Иди, разберусь, – Горица махнула рукой, поторапливая.

Ежи минул следующий пролёт по лестнице и остановился перед первой дверью, постучал негромко.

– Заходи! – крикнули нетерпеливо с той стороны.

Стжежимир, обложенный мягкими подушками, сидел в большом деревянном кресле. Он по своему обычаю облачился в длинную ночную рубашку и накинул выцветший, некогда жёлтый бидьярский халат, который упрямо отказывался сменить на новый. Королевский целитель не любил перемен.

– Наконец-то, – вместо приветствия произнёс Стжежимир, как только за Ежи закрылась дверь. – А теперь рассказывай, что случилось? Почему Милош не может обернуться человеком?

Ежи застыл на месте и не сразу смог заговорить.

– Что молчишь? – Стжежимир наклонился вперёд, сердито сверля его взглядом. – Не стой столбом!

От крика Ежи чуть не подпрыгнул на месте, оцепенение спало.

– Ты видел его, господин? Где он?

Стжежимир недовольно скривился.

– Его нашёл один из Воронов и забрал Милоша с собой в Гняздец. Ты мне, наконец, расскажешь, что случилось?

Вороны из Гняздеца. От одного упоминания Ежи почувствовал, как руки покрылись гусиной кожей. Он собрался с мыслями, прежде чем ответить:

– Милоша прокляла ведьма.

– Как это случилось?

– Она наложила какое-то заклятие, когда мы спали…

– Я не о том, – сердито перебил целитель. – С чего эта ведьма вообще прокляла Милоша и почему тогда не тронула тебя? Ты убежал?

– Что ты, господин?! – оскорбившись до глубины души, воскликнул Ежи. – Я пытался её остановить.

Его слова только больше смутили Стжежимира, и тогда Ежи пришлось рассказать всё с самого начала, подробно описать случившееся в фарадальском лагере, побег из Златоборска, события на мельнице и свой непростой путь обратно. Целитель слушал, нахмурившись, и с каждым словом становился всё больше похожим на сморчок…

– Значит, вот как…

Он сложил руки под подбородком и уставился прямо перед собой. Стжежимир долго молчал, а Ежи с трудом стоял на ногах. Рану на руке дёргало от боли, ноги подгибались от усталости. Несколько раз голова будто сама падала вниз, и Ежи вздрагивал, вырываясь из темноты. Ему хотелось скорее прилечь, может, прямо там, на полу, но он не смел выказать слабость в присутствии господина.

– Я видел его седмицу назад, – наконец произнёс целитель.

– У Воронов?

– У них.

Ежи сглотнул.

Когда он был ещё ребёнком, Совиную башню сожгли Охотники, но беглые чародеи ещё долго мстили за это простым людям по всей Рдзении. Вести об их преступлениях переходили из уст в уста. Среди всех немыслимых слухов был один об оборотнях-воронах, что разносили болезни и проклятия, насылали саранчу на посевы и отравляли реки. В тот год всех птиц в столице перебили. Прошло время, новые птицы свили гнёзда в рощах вокруг Совина, и Ежи почти позабыл страшную сказку об оборотнях, пока Милош однажды не признался ему, что чародеи-оборотни и правда жили недалеко от рдзенской границы. Одна из Воронов однажды приходила в дом Стжежимира. Ежи видел её украдкой, из-за угла, так боялся попасться ведьме на глаза.

И теперь Милош оказался у них.

– Господин, ты же знаешь, как обратить его обратно в человека?

Стжежимир передёрнул плечами.

– Придумаю, – пообещал он. – Для начала нужно вылечить его от этой фарадальской заразы, – он поднял глаза, пошевелил лохматыми бровями. – А ты почему его не остановил? Я для чего тебя с ним отправил? Чтобы ты мешки с вещами тащил?

– Эээ… я…

– Что ты? Бестолковый ты пень. Пошёл отсюда.

Он замахнулся, чтобы кинуться в него чем-нибудь, но на столике рядом лежали только книги, и целитель их пожалел. Взмахнул рукой в бессильной злобе.

– Прочь! – прикрикнул он громче.

– Там, – Ежи пригнулся, прикрыв голову руками, – там со мной девушка… она ранена.

– Пошёл, я сказал!

Больше ему повторять не пришлось. Ежи выскочил за дверь и даже осенил себя священным знамением. В ушах стоял шум, он упёрся руками в стену, закрыл глаза.

Всё могло быть значительно хуже. Ежи снова дома, а Милош среди чародеев, они не выдадут его Охотникам. Отныне делом займётся Стжежимир, значит, и беспокоиться ни о чём не стоило. Впервые за много дней Ежи почувствовал облегчение, и на лице сама собой расплылась улыбка. Он остановился на верхней ступени, прислушался к звукам внизу.

По вечерам на кухне обычно царили тишина, влажность и лёгкий запах мыльного корня. Мать становилась молчалива. Уставшая, она сидела за столом, вытирала вымытую посуду и медленно отходила от забот рабочего дня, остывая словно разгорячённая печь. Ежи любил это редкое время, когда они с матерью оставались одни. Он желал найти покой и утешение в ласковых объятиях, помолчать вместе, но от переживаний совсем забыл про Весю. Она сидела за отскобленным до блеска деревянным столом и с жадностью ела тушёные овощи с мясом прямо из котелка. Прядь волос выбилась из косы, прикрыла алый ожог на щеке. Заметив Ежи, девушка кривовато улыбнулась ему, сморщилась от боли, но продолжила жевать.

Напротив неё сидела Горица, облокотившись локтями на стол. Когда Ежи зашёл, она подскочила с места, хотела, видимо, то ли обнять, то ли усадить за стол и накормить, но в итоге растерялась и застыла на месте, беспокойно сжимая пальцами серый от стирок передник.

– Сынок, – только и вымолвила она. – Ты голоден?

Ежи кивнул, улыбнулся матери и сел за стол рядом с Весей. Девушка подвинула котелок к нему, на что Горица глянула недовольно, с презрением.

– Мы в Совине не нищие. Уж миску для единственного сына найду.

Веся удивлённо вскинула брови.

– Так зачем? Ни к чему это. Мы ж не враги, чтобы из разных мисок есть, нам делить нечего.

Ежи поспешил вмешаться:

– В Ратиславии принято из одного блюда есть.

– Мы не в Ратиславии, – возразила мать.

Несмотря на радость от встречи, она была в дурном настроении. Ежи заметил, как она поджимала губы, как бросала недовольные взгляды на Весняну. Он поспешил выхватить у неё из рук миску и сесть за стол, наложил из котелка овощей и побольше мяса.

Горица взяла его за подбородок, взволнованно осмотрела лицо в ссадинах. Она привыкла лечить Ежи и Милоша после драк, синяки её не пугали. Но на этот раз мать побледнела.

– А с плечом что? Это что же, тебя ножом? Кто?

– Потом расскажу, – Ежи старался держать ложку в левой руке, это оказалось куда сложнее, чем он ожидал.

Горица убежала в кладовку, где Стжежимир хранил свои мази и отвары, вернулась с двумя маленькими горшками и чистыми тряпицами для перевязки.

– Не вырывайся, – велела она, промывая рану.

Ежи попытался жевать, но от боли не смог проглотить ни кусочка.

– Ты же пил лекарство? Не забывал? – негромко спросила мать.

– Нет, – соврал Ежи. В конце концов, хуже ему не стало, значит, ничего дурного не случилось, а Горица и без того всегда сильно переживала.

– Подними-ка голову, сына, я синяк обработаю.

Ежи едва не пронёс ложку мимо рта.

– Давай потом? Я ужасно голодный, – проговорил он с набитым ртом. – Так соскучился по твоей стряпне. Лучше помоги Весе…

– А наречённая готовить не умеет? – сердито спросила Горица и развернула сына к себе, чтобы лучше видеть его лицо.

Ежи чуть не подавился. Откашлявшись, он скосил глаза на Весю.

– Готовить я, конечно, умею, – ответила она. – Да только в дороге разве особо развернёшься? Ежи сам сказал, что идти нужно быстро, вещей с собой особо не брать, – чуть возмущённо произнесла она, поглядывая на Ежи. – А я пыталась ему втолковать, что мне и платье с собой нужно запасное, и обручья, и кольца височные, да только он и слушать не желал. Говорит: «Мы тайно пойдём, ночью, чтобы матушка с батюшкой твои ничего не приметили и нас не остановили».

Горица бледнела сильнее с каждым словом.

– Это как так? – прошептала она с шипением, настолько усердно втирая мазь под глазом у Ежи, что он чуть не запищал от боли. – Ты мне сказала, что сюда за женихом пришла, а получается, что мать с отцом твои благословения вам не дали?

Веся облизнула ложку и беззаботно сказала:

– Матушка всё понимает, она сама сказала, что мне в городе лучше будет, чем на мельнице, а батюшка, конечно, не знает. Да только смирится всё равно со временем, когда я к нему с внуками приеду да городскою госпожой.

– Не бывать этому, – выдохнула Горица. Собралась с духом, стукнула горшочком с мазью об стол и сказала твёрдо: – Ежи, так и знай, я своего благословения на этот брак не дам. И если ты осмелишься пойти против материнской воли, то на глаза мне больше не показывайся. И выродков своих ратиславских в мой дом не смей приводить! Я ни их, ни невесту твою видеть не желаю.

И уже тише, путаясь в словах от переживаний, запричитала:

– Ох, Создатель, что же это делается? Ради всех богов, неужто для того я сыночка единственного воспитывала, кровиночку родимую лелеяла?

Ежи, который всё время сидел в недоумении, вытащил ложку изо рта и проговорил:

– Мать, ты что?

Но Горица лишь отмахнулась от него рукой и тут же утёрла широкой ладонью слёзы с бледного лица.

– И не говори теперь со мной, – всхлипнула она. – Чуяло моё сердце, что к беде приведёт это всё. Видел бы тебя твой отец. Разве для того он пал на Трёх Холмах? Чтобы ты теперь с ратиславкой якшался? Это они, они его убили.

– Мать, ты что? – повторил Ежи, не зная как её успокоить.

– Не мать я тебе больше, – в сердцах воскликнула Горица. – Доедай что есть и иди подобру-поздорову. Если только Стжежимир сам не велит остаться, а я так бы и вовсе никогда тебя не видела.

Дочка мельника неожиданно резко встала, с грохотом бросила ложку на стол. Та подпрыгнула, прокатилась до самого края и упала на каменный пол. А Веся гордо вскинула голову, откидывая за спину медовую косу.

– Не нужно мне твоих угощений! – воскликнула она. – Раз брезгуешь мной оттого, что я ратиславка. В нашем доме твоего сына приняли как дорогого гостя и ни словом его не обидели, а ты…

Её пухлые губы сердито задрожали, и Ежи понял, что она готова разрыдаться.

– И всё ты неправильно поняла: не нужен мне Ежи, я вовсе и не люблю его и замуж не хочу. Я невеста Милоша, а ты мои слова неверно истолковала. Только я этому даже рада, а то ты бы притворилась и свою подлую душу от меня скрыла, а теперь я тебя насквозь вижу.

И она всё-таки разразилась слезами. Плакать Веся умела навзрыд так, что слёзы крупные, как горох, полились у неё по щекам.

– Может, я и должна с почётом относиться к тебе, раз ты старше и в матери мне годишься, да только нет у меня ни капли к тебе уважения, Горица, коль ты… такая. И в этом доме мне места больше нет!

Она выбежала прочь из кухни. Ежи подскочил на ноги, с осуждением глянув на мать. Лицо Горицы покрылось пунцовыми пятнами.

– Вот же пигалица, – прошипела она. – И ты эту нахалку под родную крышу привёл?

– Хватит, – взмолился Ежи и кинулся следом за Весей.

Он догнал её у самого порога. Девушка уже открыла дверь, когда Ежи схватил её за локоть.

– Подожди! – взмолился он. – Не уходи.

Он посмотрел с таким отчаянием, будто умер бы на месте, если бы Весняна перешагнула через порог.

Девушка отвернулась. Ежи от волнения не мог связать и двух слов. Он едва касался её, боясь упустить и боясь ещё больше испугать. За порогом стояли сумерки, и по улице поднимался туман, почти такой же плотный, что наслали фарадалы. Туман снова пытался отнять Весю у Ежи, и он понял, что если бы она ушла, то уже никогда не обняла бы его, как там, в роще. Она бы никогда не поцеловала его по-настоящему.

– Прости, – прошептал он. – Не знаю, что ты рассказала моей матери, но она неверно всё истолковала. Не вини её, – сбивчиво проговорил Ежи. – Она просто перепугалась, что вот так неожиданно у меня появилась невеста.

– Не поэтому она перепугалась, а потому что я ратиславка, – холодно и отстранённо сказала Веся.

– Просто…

– Она ненавидит меня потому, что я ратиславка, – сердито повторила девушка.

Ежи понуро опустил голову, лихорадочно думая, как же уговорить Весю позабыть обиду. Он запамятовал, что не так давно сам ненавидел ратиславцев всей душой. Да и до сих пор он презирал, но Веся была совсем другой.

– Мой отец погиб в битве при Трёх Холмах.

Она обернулась. От слёз глаза девушки покраснели. На краткое мгновение в них отразилось сострадание, но вот она чуть нахмурила лоб и сказала:

– Три Холма ведь у Старгорода? Там, где начинается река Горькая, верно? Я это всё знаю, потому что брат Лаврентий рассказывал нам о монастыре, его воздвигли там, где была битва.

Ежи кивнул.

– Теперь ты понимаешь? – с надеждой спросил он. – Мать ненавидит ратиславцев, потому что они убили моего отца на этих Трёх Холмах.

– Эти Три Холма, – продолжила Веся холодно, – стоят недалеко от Старгорода, в Ратиславии. И ваши люди хотели пересечь реку, чтобы к нам попасть, правильно? Так скажи мне, Ежи, что рдзенцы забыли у нас? Зачем пришёл твой отец?

Ежи растерялся.

– Была война, они защищали Рдзению…

– Они пришли убивать нас на нашу землю, – отрезала Веся, морщась от каждого слова. Свежий, кровавый ожог мешал ей говорить. Во взгляде появилось что-то новое, чуждое. Она вдруг до ужаса напомнила свою сестру.

– Была война, – повторил, оправдываясь, Ежи.

– Твой отец пришёл убивать нас на нашу землю, за это и поплатился. Мне его не жалко.

Ежи отшатнулся от девушки.

Ему очень хотелось сказать что-нибудь обидное, ранить Весю сильнее, чем это сделала она. Но он весь одеревенел и не мог пошевелить губами.

Дочка мельника выдернула руку и вышла на улицу. В стремительно сужающейся щели между дверью и стеной темнел Совин. Куда пойдёт Весняна в столь позднее время? Как защитит себя от бесчестных людей? Ежи знал, как опасно бывало в Совине после заката. Он и сам порой гулял среди тех, кого стоило теперь опасаться Весе.

И он должен был пойти за ней, остановить и вернуть домой. Но как и тогда, на дороге из Старгорода, Ежи боролся с собственной гордостью.

«Сгинет, – подумал он. – Как пить дать пропадёт».

Некоторых жителей столицы Ежи опасался не меньше, чем полуночниц и водяных. От духов деревенская девушка умела себя защитить, но от насильников и грабителей…

– Что стоишь? Веди обратно дурную девку, – послышался позади ворчливый голос Горицы.

Ежи обернулся на мать. Она насупила брови, выглядывая с кухни.

– Нечего по улицам ночью шататься, давай за ней, – велела Горица.

Ежи кивнул и поторопился прочь из дома. С ратиславской невестой Милоша Горица, видимо, была готова смириться, а это значило, что Веся могла остаться.

Уйти она успела недалеко. Веся брела по узкой улице Королевских мастеров, обняв себя руками, жалась к стенам домов, будто желала вовсе стать невидимкой.

– Подожди, – негромко окликнул её Ежи.

Веся не остановилась, но пошла ещё медленнее, позволяя себя догнать.

Ежи надул губы и наконец догадался: девушка на то и рассчитывала – что он побежит за ней как последний дурак. Но кому-то из них нужно было повести себя разумно. И Ежи решил, что это будет он. Он мужчина, он мудрее.

– Если ты хочешь найти Милоша, тебе всё равно нужно остаться в доме Стжежимира, – произнёс он, остановившись в паре шагов от Веси.

Девушка неохотно повернула голову, высокомерно посмотрев на Ежи.

– И тебе нужно залечить ожоги, а лучший целитель в городе – Стжежимир, – улыбнулся Ежи, пытаясь говорить непринуждённо.

Она обиженно сопела носом.

– Мы обязательно должны держаться вместе, если хотим помочь Милошу. Я, кстати, узнал, где он. Стжежимир его нашёл.

Веся встрепенулась, словно пташка, взволнованно облизнула губы. И, так и не сказав ни слова, развернулась и пошла обратно.

* * *

Из-за тонкой стены Ежи долго слышал, как всхлипывала Веся. Он не решался пойти её утешить и не понимал, отчего она плакала. Может, болели свежие раны. Может, виной тому был враждебный приём Горицы. Может, она тосковала по дому. Но что бы ни мучило дочку мельника, Ежи чувствовал чужую боль как свою.

Тело его ныло после перенесённых побоев, раны тянули, чесались. Мать заботливо приложила примочки к его синякам и ссадинам, перевязала раны и дала сонного отвара, но Ежи не мог задремать и всё вслушивался в звуки, доносившиеся из соседней комнаты. Его тянуло к Весе всем его существом, но горькие, злые мысли заставляли остаться в постели.

«А вдруг прогонит?»

Долго он не мог решить, как лучше поступить, и всё думал, думал, пока веки тяжелели. Усталость взяла своё, и Ежи не заметил, когда плач за стеной стих, а он сам погрузился в крепкий сон.

Поутру Стжежимир был в дурном расположении духа, что с ним случалось нередко.

Горица в такие дни ходила тише воды. Веся, почуяв настроение хозяина дома, и вовсе повела себя скромно и даже боязливо. При встрече она поклонилась целителю, поблагодарила за крышу над головой и хлеб на столе.

– Надеюсь, у нас есть что получше хлеба, – вместо приветствия ответил целитель. – Горица, яйца были недоваренные. Кисель какой-то, а не желток.

Он глянул на гостью и со смешком добавил:

– Кисель ратиславцам предлагай, а мне что посущественнее.

Веся на этот раз стойко снесла насмешку.

Ежи молча ел за кухонным столом. Стжежимир, который по обыкновению завтракал у себя в ложнице, а спускался лишь для того, чтобы навести ужас на обитателей дома и напомнить им кто хозяин, цепким взглядом осмотрел Весняну с головы до ног и кивнул ей.

– Пойдём, голубушка, – с насмешкой сказал он. – Поболтаем у меня, подальше от лишних ушей.

Весняна покорно поклонилась ещё раз, скрывая волосами ожог, улыбнулась почти весело и пошла за целителем.

Ежи с замиранием сердца проводил их взглядом.

– Ну, – нетерпеливо произнесла Горица, присаживаясь поближе к сыну, когда Стжежимир и Весняна скрылись в коридоре. – Рассказывай, что да как. С чего эта девица за тобой увязалась от самого Великого леса? Она, случаем, не ведьма?

И Ежи вновь пришлось пересказать, как они с Милошем отправились из Совина в Ратиславию. Но на этот раз он опустил ещё больше подробностей, чтобы не расстраивать мать. Горица и без того охала и ахала, пока родной сын описывал, как Милоша обратила в сокола злая деревенская ведьма и как Охотники взяли их в плен, а после сами пали от рук фарадалов.

– Что ж, так все и погибли? – удивилась кухарка.

Ежи пожал плечами, прихлёбывая из кружки горячий травяной отвар, который Горица научилась заваривать у Милоша, а тот у торговца специями из Деникиюса.

Вскоре Веся спустилась обратно на кухню. Тихая, робкая, она еле слышно ступала по каменному полу.

– Целитель зовёт тебя к себе, Ежи, – негромко вымолвила она. – Но обожди лучину. К нему пришёл некий господин, у них важный разговор.

Горица упорно не замечала гостьи. Она забрала пустую миску у Ежи и нарочито громко загремела посудой, принявшись оттирать её в медном тазу.

Ежи нерешительно поднялся, опасаясь оставлять наедине Весю и Горицу. Но Весняна неожиданно мягко и тепло улыбнулась ему.

– Я нанесу воды, – сказала она. – Покажешь, где ведро и колодец?

Только тогда Ежи взглянул на неё и обмер: лицо у Веси вновь было мокрое от слёз.

– Что случилось? – испугался он.

– Ничего, – хлюпая носом, ответила девушка. – Стжер… Стреж… Господин лекарь полечил мои ожоги, – и она показала свои запястья, обмотанные белой тканью, и щёку, покрытую серой мазью. – Он сказал, что шрамы всё равно останутся… слишком поздно…

И она вновь всхлипнула. Горица обернулась, озабоченно посматривая на девушку, будто размышляя, жалеть ли чужачку или вовсе притвориться, что не слышала об её горе.

– Ну, так это всего лишь шрамы, – растерянно произнёс Ежи.

– Всего лишь?! – возмутилась Веся, вскинув голову, и Ежи наконец смог разглядеть, насколько широким был ожог на её лице. – Да кто ж меня замуж возьмёт такую?

И она разрыдалась в голос.

Горица не выдержала её завываний:

– Кто-кто? Милош твой пусть и женится, а нет, так другого дурака найдём. Хватит тут болото разводить, чай не в Ратиславии. Иди и вправду делом займись, ради Создателя. Ежи, дай девке ведро, пусть воды натаскает.

Веся обиженно хлюпала носом, но плакать перестала, вытерла рукавом глаза.

Хлопнула входная дверь: дом покинул неизвестный гость Стжежимира, о котором говорила Веся. Значит, целитель ждал к себе Ежи.

Он протянул девушке ведро и пояснил, как дойти до колодца в конце улицы.

– Не заблудишься? – с беспокойством спросил он.

Веся будто совсем позабыла вчерашние обиды.

– Не заблужусь, я мигом – туда и обратно, – заверила она.

– Только воды из колодца неси, а не слезами ведро заливай, – ворчливо предупредила Горица.

Веся кивнула, перекинула косу за спину и решительно вышла из кухни.

Ежи нагнал её у выхода и шепнул:

– Ты всё равно самая красивая.

Веся покосилась на него в недоумении, как на дурачка, но губы всё же дрогнули в улыбке. Она кивнула, прошептала что-то неразборчиво и поспешила на улицу.

Ежи неохотно отпустил её одну, но посчитал, что это лучше, чем оставлять Весняну наедине с матерью.

– Ежи, – уже смягчившись, но всё ещё немного сердито, сказала Горица, – иди к Стжежимиру, нечего заставлять его ждать.

Целитель к этому времени уже спустился в комнату, где всегда принимал посетителей. Он был личным лекарем самого короля и потому не торговал лечебными порошками и отварами, как другие целители в Совине. Но между тем к нему порой приходили знатные господа и богатые вельможи, которые нуждались в его услугах. В этой комнате, чьи окна, покрытые мутным бычьим пузырём, выходили на шумную улицу Королевских Мастеров, Стжежимир проводил большую часть дня, когда его не вызывали во дворец.

Вот и теперь он стоял у огня, помешивал что-то в котелке.

– Подай раствор крапивы, – произнёс он, не оборачиваясь.

Ежи открыл дверцу одной из полок и растерянно оглядел ряд разноцветных сосудов. Милош мог с лёгкостью определить по одному только запаху, что где налито, для Ежи задача казалась невыполнимой. Прежде ему редко приходилось бывать в этой комнате, что уж говорить о том, чтобы помогать целителю.

– На ней так и написано: раствор крапивы, – нетерпеливо сказал Стжежимир.

До этого момента Ежи даже не замечал, что к каждой бутылочке на полке привязан кусочек бересты. Юноша умел читать, его обучил тот же учитель, который занимался с Милошем. Стжежимир не доплачивал ему за уроки для Ежи. Писарь Кирилл в те годы только прибыл с небольшого острова Империи в Совин и был полон надежд и благородных убеждений. С радостью и воодушевлением он взялся за обучение сына кухарки.

– В Империи грамоту знает любой вольный человек, – говорил Кирилл. – Ты вольный человек, Ежи, значит, Создатель желает видеть тебя грамотным.

Ежи никогда не читал тех же учёных книг, что и Милош. Ему вообще мало приходилось читать после того, как Кирилл покинул их дом. Но встречая раба, Ежи часто вспоминал слова имперского писаря, и в душе его разгоралась гордость от того, что он – вольный и грамотный человек.

Но он всё равно едва мог разобрать почерк Стжежимира. Милош писал совсем не так: чётко и плавно, он выводил каждую букву, щедро украшая завитушками. Стжежимир писал небрежно и неразборчиво, точно перо держал не человеческой рукой, а куриной лапой.

Наконец Ежи нашёл нужный сосуд и, не смея заговорить первым, принялся наблюдать за работой целителя. Подобная удача ни разу ему прежде не выпадала, хотя он и видел пару раз, как смешивал травы и порошки Милош.

Королевский целитель работал быстро и так же неряшливо, как и писал. По сторонам летали брызги, пыль и веточки трав. Он что-то бормотал себе под нос, пронзительно громко стучал ножом по разделочной доске и чуть не поджёг бороду, когда разжёг огонь в печи. Погрузившись в работу, он совсем позабыл, что был не один.

Ежи уже отчаялся дождаться, чтобы Стжежимир с ним заговорил. Он решил, что про него вовсе позабыли – с целителем такое порой бывало, – когда тот наконец вылил из котла зелёную жидкость в большую бутыль и закупорил её пробкой.

Принюхавшись, Ежи попытался понять, что за отвар налил Стжежимир. Нос почуял нечто пряное, юноша не раз чувствовал этот запах, он навевал приятные мысли и чувство покоя.

– Что это такое?

Целитель оглянулся на него в недоумении, будто вовсе забыл о его присутствии.

– Что надо.

Ежи надулся, но промолчал.

Стжежимир снисходительно посмотрел на него, седые лохматые брови над глазами насмешливо выгнулись.

– Это отвар для мытья, женщины пользуются им, чтобы осветлить волосы.

И тогда Ежи припомнил, как год назад на именины матери Милош вручил ей похожую бутыль, и после волосы Горицы и вправду заметно посветлели и сделались ещё пышнее. Жаль только, что большую часть дня она прятала своё богатство под платком.

Ежи поставил бутыль на стол, хмурясь. Отчего Стжежимиру взбрело в голову делать отвар для волос, когда его ученик был обращён в сокола и не мог вернуть человеческий облик? Разве нет дел важнее?

– Господин целитель, – нерешительно вымолвил Ежи. – Вчера ты сказал, что знаешь, где искать Милоша…

– Именно так я и сказал. И поверь мне, он в надёжных руках. Там ему будет лучше, чем в Совине, пока я не придумаю, как обратить его обратно.

Ежи хотел задать с десяток вопросов, но побоялся разозлить господина.

– Ох уж эти деревенские ведьмы, – ворчливо произнёс Стжежимир, вновь принимаясь рыться на полках. – От них всегда одна суета и проблемы. Дюжину лет тратишь, чтобы обучить себе достойного помощника, а потом он обращается в сокола.

Ежи слушал, и внутри него разрасталось недовольство. Ему стало казаться, что Стжежимир вовсе не спешил снять с Милоша проклятие.

– Но ещё хуже, когда и сам ученик балбес и недоросль. Тягаться с фарадалами и их древней магией?! И это когда даже мне, ученику самого Виссариона Акинского, не известно, какими силами обладают эти курвьи вольные, мать их за ногу, дети!

Стжежимир с рывком выдернул откуда-то из угла лоскут ярко-червонной бархатной ткани, и с дребезгом по полке покатились пустые бутыльки.

– Приберись, – нетерпеливо велел господин.

Ежи кинулся исполнять приказ, краем глаза подглядывая за целителем.

Бутылку Стжежимир обернул в лоскут ткани и обвязал лентой.

– И как ты спасёшь Милоша, господин? – робко поинтересовался Ежи, расставляя по местам бутыльки.

– Как-как… Сядь да…

Стжежимир замолчал, присматриваясь к сыну кухарки.

– Оденься во что поприличнее. Мы идём в замок, – неожиданно заявил он.

– К королю?! – воскликнул Ежи.

Целитель взглянул на него с лёгким презрением.

– Не дай бог, чтобы я явился к королю с таким помощником. Мы идём к господице Венцеславе.

Ежи распахнул рот от удивления.

– Я быстро, – проговорил он и вылетел стрелой из комнаты, кинулся наверх по лестнице.

У сына кухарки было всего три наряда. Тот, что он носил с середины весны по середину осени, второй, который надевал в холодное время года, и третий, выходной. Его пришлось надеть всего несколько раз, когда Милош звал с собой не в корчму и не в весёлый дом, а на праздники, в шумные и лихие компании совинской знатной молодёжи. Но даже этот наряд не был достаточно хорош, чтобы показаться на глаза самой Венцеславе Белозерской.

Даже Милош одевался в лучшие свои одежды, когда шёл к ней на встречу. И никогда, никогда он не звал с собой Ежи.

* * *

– Господица Венцеслава примет вас у себя, – недовольно поджимая губы, сообщила седовласая служанка.

Стжежимир поднялся резко, роняя шапку, лежавшую у него на коленях.

– Мне кажется или ты не рада мне, Щенсна?

– Чтоб ты в вечной пустоши замёрз, – скривилась служанка.

Ежи поспешил поднять головной убор и вернуть целителю, но тот даже не обратил внимания и стремительно прошёл к двери. Ежи поторопился вслед за ним, сжимая в руках шапку.

Служанка не отставала. На её бледном лице застыла неизменная маска недовольства, и в любое другое время такая открытая неприязнь смутила бы Ежи, но не теперь. Он шёл к Белой Лебёдушке. К Венцеславе.

Дочь князя Рогволода Белозерского, советника Старшей Совы, жила в западном крыле королевского замка. Так было заведено издавна, что четыре самых знатных рода Рдзении оставались подле короля. Пусть остальные строили особняки на улице Тихой Стражи, соревновались друг с другом в богатстве внутренних убранств и сложности внешней отделки, те, кто по-настоящему правил страной, оставались отрезаны от остального города высокими стенами замка.

Роды советников были богаты, знатны и вечно соревновались друг с другом и в том, и в другом. Но ни одна из знатных девиц не могла равняться с Венцеславой ни в красоте, ни в уме, ни в обаянии.

Все при дворе короля Властимира только и говорили, что о Белой Лебёдушке. Среди её поклонников были и сыновья других советников, и знатные вельможи, и заморские послы, и, как шептались сплетники, сам принц Карл. Венцеслава была старшим ребёнком в семье князя Белозерского и единственной его дочерью, известной на всю Рдзению красавицей. Белой Лебёдушкой звали её в столице. Она была богата, знатна, образованна и красива. Стоило ей вступить в возраст, подходящий невесте, к князю Рогволоду потянулись сваты.

Конечно, ученик королевского целителя не мог не заметить Венцеславу. Милош знал её с детства, когда она была ещё серьёзной не по годам, заносчивой маленькой девчонкой с белобрысой косичкой. Тогда он потешался над ней вместе с Ежи. Спустя годы Венцеслава расцвела, и не узнать в ней было прежней девочки. Стала она статной, грациозной и на диво прелестной. Но она была дочерью королевского советника, князя, а Милош всего лишь учеником целителя.

Пожалуй, только о Венцеславе Милош ни разу не обмолвился, хотя любил обсудить всех придворных девиц. Ежи немного знал о том, что случилось между ними двоими. И хотя ни Милош, ни Венцеслава даже не упоминали друг друга при остальных, всем было известно, что когда-то что-то между ними произошло. Слухи ходили самые разные. Одни говорили, что молодой целитель пытался опоить дочку советника любовным зельем, но ту спас Стжежимир. Другие утверждали, что всё было в точности наоборот, и это Венцеслава хотела соблазнить известного своими любовными похождениями Милоша, а тот отверг её, посчитав слишком доступной. Некоторые клялись, будто своими глазами видели, как Милош дрался на мечах за сердце Венцеславы с самим принцем Карлом, и наследник, конечно, победил, но дочь советника попросила пощадить жизнь своего неудачливого поклонника.

Ежи считал, что всё это была ерунда. И если первые две истории он мог ещё допустить, то в третью наотрез отказывался верить. И не только потому, что любой, посмевший выступить против принца, был обречён на верную смерть, но и оттого, что Милош ни разу в жизни своей не держал в руках меч.

Если кто-то и знал правду, то только сами Милош и Венцеслава.

В тот день Ежи выяснил, что был и третий человек, посвящённый в их тайну.

* * *

Княжна сидела в кресле у большого камина. Стжежимир поклонился ей при встрече.

– Да не опалит тебя Создатель, господица Венцеслава.

Она ответила нежной улыбкой:

– Да озарит он твой путь, Стжежимир. Тебе и твоим друзьям всегда рады в нашем доме.

Старик оглянулся на Ежи.

– Да какие друзья? Так, прислуга, – пренебрежительно ответил он.

Ежи не обиделся, он знал своё место.

Огонь отбрасывал на золотые волосы Венцеславы яркие отблески, на её коралловых губах застыла улыбка, и когда княжна взглянула на Ежи, он забыл, как дышать.

Она оглядела его и вдруг произнесла:

– Я помню тебя, – речь у неё была плавной, неспешной, будто она складывала песню. – Ты друг Милоша, он рассказывал мне о тебе.

Ежи распахнул рот, поражённый услышанным.

– Я… спасибо, – выговорил он, краснея словно рак, запинаясь, стыдясь глупого своего ответа и оттого становясь ещё пунцовее.

Венцеслава сделала вид, что вовсе не заметила его нелепого поведения. Она хотела заговорить и, видимо, предложить гостям присесть, но Стжежимир не стал дожидаться приглашения и сам опустился на лавку у стены, поправляя свой рдзенский расшитый кафтан.

Стжежимир поставил рядом с собой на скамью бутыль, обёрнутую бархатом.

– Признаюсь честно, что не ждала сегодня гостей, но рада, что ты посетил меня, Стжежимир, – с вежливой улыбкой произнесла Венцеслава.

– Я слышал о готовящейся свадьбе, – начал старик. Ежи перевёл удивлённый взгляд на княжну. Он ничего не слышал о помолвке, видимо, о ней объявили совсем недавно.

– Я и мой жених будем рады видеть тебя на праздничном пиру, но до этого ещё немало времени. Мы поженимся осенью, в пору свадеб, когда Создатель смягчается и небеса плачут по всем влюблённым.

Стжежимир хмурился и кивал с важным видом.

– Ну да, как же, когда ещё жениться? – пробормотал он и добавил уже громче: – Только свадеб я не люблю. Нагулялся на них на Благословенных островах, с тех пор все гулянья в Рдзении кажутся мне скучными.

Венцеслава изобразила обиду. Лёгкую и незначительную, чтобы в свою очередь не оскорбить гостя.

– У тебя, господица Венцеслава, уверен, будет совсем иная свадьба, не чета всем остальным, но не злись на меня, я всё же не приду, – добавил целитель, сердито шевеля лохматыми бровями. – Я стал слишком стар для празднеств.

Прежде чем Венцеслава смогла возразить, Стжежимир продолжил:

– Поэтому заранее принёс тебе подарок. Пусть не принято отдавать их раньше срока, но ты затмишь всех невест прошлых и будущих, и я буду тебе в том помощник.

С этими словами он вытянул перед собой бутыль с отваром. Венцеславе пришлось бы встать, чтобы забрать подарок, поэтому Ежи поспешил взять бутыль и передать княжне. Руки его чуть задрожали, когда Венцеслава встретилась с ним глазами. Ежи робко улыбнулся и поспешил вернуться к дальней стене, где было положено стоять слуге.

– Это отвар для волос, меня научили его делать мастерицы из Деникиюса. Сами они темноволосы и смуглы, но они делают такой отвар для наложниц ханов, они, как известно, держат у себя немало золотоволосых дев, и нигде не умеют ухаживать за их волосами лучше, чем в Вольных городах.

Разговор о наложницах смутил Венцеславу. Она растерялась, не зная, что ответить целителю, и только молвила:

– Благодарю.

А Стжежимир уже следующими своими словами застал девушку врасплох:

– И, увы, я вынужден просить у тебя помощи, потому что только в твоих силах спасти моего ученика.

Венцеслава едва заметно вздрогнула и широко распахнула лазурные очи.

– Что с ним?

– Он умирает.

К Венцеславе быстро вернулось самообладание. Она слушала с каменным лицом, но Ежи, внимательно наблюдавший за ней всё время, отметил, что в глазах княжны читалось беспокойство. Значит, слухи не врали. Милош и вправду добился расположения Венцеславы. Самой Белой Лебёдушки, которая оказалась недоступной даже для принца Карла!

Дочь советника сидела прямо, вытянувшись как струна и сцепив побелевшие пальцы.

– Как я могу помочь с этой бедой? Мне ничего не известно о проклятиях.

– Знающие люди подсказали, что есть способ спасти Милоша. Нужно достать лекарство, которое есть только у фарадалов, – Стжежимир говорил вкрадчиво, но бледные глаза старика лукаво блестели под кустистыми седыми бровями.

Венцеслава молчала, ожидая, когда Стжежимир договорит.

– И ещё мудрые люди подсказали мне, что такое лекарство недавно привезли твоему жениху.

– Понимаю, – кивнула девушка. – Думаю, он не откажет своей невесте в подарке.

– Боюсь, княжна, твой жених пожелает оставить его себе. Фарадалы редко расстаются со своими секретами, и даже для Охотников Холодной Горы большая удача узнать их тайны. А времени у Милоша осталось совсем мало.

– Чего ты хочешь от меня, Стжежимир? – нетерпеливо перебила Венцеслава.

– Чтобы ты сохранила тайну моего ученика и помогла сохранить его жизнь. Он долгое время делал то же для тебя.

Светлые брови Венцеславы дрогнули.

– Хорошо, – неожиданно сухо сказала она. – Я понимаю тебя и обещаю сделать всё возможное.

Королевский целитель усмехнулся в усы.

Они скоро распрощались. Служанка Щенсна нарочито громко закрыла дверь за их спинами, и тогда Ежи не смог больше молчать:

– Господица Венцеслава выходит за Идульфа Снежного?!

– Ага, – целитель даже не посмотрел на него, быстро вышагивая по длинному коридору.

– За ландмейстера Охотников?

– Ты плохо слышишь? – рассердился Стжежимир. – Иначе чего переспрашиваешь?

– Неужели она – она – не смогла найти жениха лучше? Он же лойтурец. Чудовище! Его все боятся.

Вдруг Стжежимир остановился и схватил его за воротник. Ежи согнулся, замер от испуга, заглядывая в лицо господину.

– Держи язык за зубами, дурак, здесь каждое твоё слово слушают чьи-то уши. Для дочери советника Идульф мечта, а не жених. Он ландмейстер Охотников в Рдзении, он второй по власти после короля. Лучше него для Венцеславы может быть только сам король.

Или принц Карл.

Ежи оглянулся, точно за закрытыми дверями мог разглядеть ответ на немой вопрос.

Венцеслава могла выйти замуж за принца, но предпочла Идульфа Снежного, Охотника. Того, кто убивал духов и людей, если им не повезло родиться чародеями.

Глава 10

Великий лес

Месяц червень

В Великом лесу Дара осталась совсем одна. И избушка лесной ведьмы, и поляна вокруг, и берег реки, и все лесные тропинки были безлюдны. Только звери и духи бродили по владениям лешего.

Дара не нашла свою мать, не нашла другой лесной ведьмы. Никого. Это ранило больнее, чем она ожидала. Так пронзительно, так глубоко, что всю ночь она металась в холодном поту. Тело ломило, кожа зудела от ран и ожогов. Ей снилось, как лес затягивал её, оплетал корнями, а земля заполняла рот, как на груди расцветали белые лесные цветы, как мох покрывал ноги, как всё тело срослось с лесом, а над головой кричал с пронзительной болью заколдованный сокол.

Наступил рассвет, но в землянке было почти так же темно, только лучик света проник через дыру в крыше. На потемневшем от времени столе сидела сова. Она встрепенулась, повела крыльями и взлетела вверх. Дара вздрогнула, от испуга прикрылась руками. Сова вылетела наружу, и в землянке стало совсем тихо.

Девушка присела, сипя от боли. Тело сводило от любого движения. Её кожа покрылась пузырями, они лопались, кровоточили. Обгорела одежда, свисала с плеч, оголяя красную от ожогов грудь. Дрожащей рукой Дара подтянула рубаху, пытаясь прикрыть нагое тело.

В голове было пусто, ни одной мысли. Ни страха, ни гнева, ни печали. Она чувствовала только боль и усталость. Дара слушала своё тело, каждый нарыв на коже, каждую рану. Согнувшись пополам, она обнимала себя руками, баюкала, погружаясь в забытьё.

По крыше кто-то прошёлся, царапая когтями прогнившие перекрытия. Сова ухнула гулко, нетерпеливо. Дара вскинула голову, прислушиваясь к звукам. Может, птицы облюбовали землянку и теперь были недовольны её вторжением?

В жилище лесной ведьмы царило запустение. Пыль лежала толстым слоем на лавках и столе, пахло сыростью. Крыша прогнулась под тяжестью лет так низко, что Дара почти задевала её макушкой. Но ни перьев, ни следов помёта заметно не было.

Сова сверху заухала громче, и Дара неловко поднялась, проковыляла до двери.

Рассвет затопил поляну медовым цветом. Он шептал в кронах деревьях, пел птичьей трелью и далёким журчанием реки. Зелень и золото сверкали так ярко, как это бывает только в начале лета, когда ночь коротка и слаба, а день ярок и долог.

На самом краю зелёной, покрытой мхом крыши сидела сова. Она крутила круглыми жёлтыми глазами, недовольно разглядывая Дару.

– Так ты за мной?

Птица взлетела, сделала круг и исчезла за верхушками древних елей. Дара долго смотрела в небо, и мысли улетали вслед за совой, позабылись на время боль и слабость.

Ветер подул, шумя в кронах деревьев. На другом конце поляны, прямо напротив двери в землянку между высоких елей пролегла тропа. Дара могла поклясться, что её не было прежде. В сумраке мелькнул огонёк, замерцал и снова погас. Вдруг вспыхнул ещё дальше, зазывая за собой. Лучи солнца переплелись и вдруг рассыпались точно мучная пыль. Дара прищурилась, ослепнув от их яркого света, как вдруг голос донёсся издалека:

– Ау!

Она вытянулась, как тетива, приготовилась бежать со всех ног, невзирая на истерзанное тело.

А голос позвал снова:

– Ау!

И что-то в душе отозвалось:

– Ау-у! – прокричала Дара.

Ярче мелькнул огонёк на тропе.

Трава под ногами стелилась мягким ковром, но Дара прикусывала губу до крови от каждого шага. Заглянула недоверчиво за деревья. Лесные тропы не бывают столь ровными и чистыми. Вдали снова ухнула сова, и Дара пошла за ней. Босыми ступнями она чувствовала, как земля отзывалась, как билась она горячо, точно сердце в груди. Она слышала, как переговаривались травы и деревья, краем глаза, за самой кромкой сознания замечала тени, что бродили в стороне. На тропу они не ступали. Тропа была для людей.

Что-то звало Дару, тянуло. Она слышала звон воды, её журчащее пение из самых глубин. Она слышала его всегда, но только однажды так же ярко. Тогда свет слепил, тогда огонь одновременно обжигал и согревал. Тогда он тоже был сильнее её разума.

Ноги утонули в горячем песке, и тут же ледяная вода обожгла ступни. Дара зашла глубже, ощущая, как озеро ласкало икры, бёдра, живот. Она зажмурилась, нырнула, и свет заполнил её всю, проник в самую глубину, согрел сердце и заставил кровь бежать быстрее. Он был как счастье на вкус, как солнце, лето и нежность.

Дара распахнула глаза. Над головой повисло яркое небо. Чистое, без единого облачка. Ушли боль и печаль, ушли сомнения. Она стала безмятежна, спокойна, счастлива. Прежде это казалось невозможным.

Голос пел ей, баюкал, как родная мать баюкает дитя в колыбели. У песни не было слов, только чувство волнительное, восхитительное, как сама жизнь.

Небо прочертила белая точка. Дара проследила за ней, и морок спал. Она перевернулась со спины, огляделась и поняла, что находилась посреди большого озера, но не смогла вспомнить, как оказалась там.

Сова полетела к берегу, снова указывая путь, и Дара поплыла за ней. Лес со всех сторон окружал озеро. Оно было таким большим, что стало страшно. Дара плавала хорошо, и руки у неё были крепкими, но никогда она не удалялась так далеко от берега. Её тело вдруг налилось невиданной силой, она гребла без всякого усилия. Она задыхалась не от усталости, а от изумления и пугающего осознания: леший лишил её разума как по щелчку пальцев.

Она сосредоточилась на движениях рук и постаралась грести быстрее. Ей не терпелось ступить на твёрдую землю, снова ощутить себя самой собой. Дара смотрела прямо, на берег и на сову, что летала над лесом. И вдруг что-то медью и золотом блеснуло среди пальцев. Она отдёрнула руку, чуть не ухнула вниз, на глубину, с трудом удержалась на плаву.

А солнечный змей в воде проплыл уже дальше, распадаясь на тысячу ярких песчинок. Золотая богиня, та, о которой рассказывал Тавруй, жила в озере.

Лес играл с Дарой, дурманил разум. Он заставил её забыться, заплыть на середину озера и только тогда отпустил. От волнения сбилось дыхание. В отчаянии она принялась искать пальцами ног дно, но находила только пустоту и водоросли, что норовили обвиться вокруг лодыжек. Наконец ступни коснулись мягкого дна. До берега Дара уже шла пешком. Она села у самой воды на горячем песке, вытянула перед собой ноги так, что озеро кусало пятки.

Раны и ожоги зажили. Тело налилось силой, а в груди разгоралось незнакомое жгучее чувство. Золотая богиня исцелила Дару. Но как же легко она помутила её разум.

Одежда лежала недалеко от берега, но Дара не могла вспомнить, когда успела раздеться. Рассеянно она провела рукой по голове, ощупывая короткие волосы. Жыж спалил её девичью гордость, забрал длинные косы. Но, верно, теперь некому было её за это осудить.

Дара обернулась назад. Если лес желал, чтобы она пришла, значит, у него должны были быть на то причины. Если он столкнул её с жыжем, а после залечил раны, то сделал это не просто так.

У неё были сотни вопросов, но ни одного ответа. Если бы хоть одна лесная ведьма оставалась в живых, она смогла бы обучить Дару чародейскому мастерству, она смогла бы объяснить, зачем призвал её лес и чего он ждал. Но Великий лес молчал.

Мёртвые болота, месяц серпень

Вдалеке закричала выпь. Вячко почувствовал, как волосы встали дыбом на руках.

Олоко продолжил чинить стрелы и больше не смотрел на него, прятал глаза то ли из стыда, то ли из страха.

– Кто она? – спросил Вячко.

Охотник молчал, ещё больше согнулся над оперением стрелы, пальцы его стали неловкими и никак не могли справиться с работой.

– Олоко, ответь, кто она?

Пелена спала с глаз. От одного слова всё переменилось. Вячко оглянулся на дом на высоких сваях. Никого не было видно.

– Она не увидит и не услышит нас. Расскажи мне всё, – он придвинулся ближе к Олоко, попытался заглянуть ему в глаза. – Что она сделала со мной?

Вячко не хотел оставаться на болотах. Он должен был найти рдзенского чародея, он должен был привести его к отцу. Но Создатель, зачем он задержался на седмицы, на месяцы? Что его удержало? Что лишило памяти, разума, воли?

– Она всегда слушать. Болото говорит, она слушать, – Олоко бросил на дом быстрый взгляд из-под длинных чёрных ресниц. – И лес тоже к ней говорит. Это он…

Что-то напугало его, заставило снова замолчать.

– Что? Лес ей что-то рассказал? Но как? И почему ты называешь её Югрой, если Югра мертва?

Охотник молчал, перья выпали из его рук на землю, и он даже не подумал их собрать.

– Лес сказать, что ты приходить. Она ждать.

– Почему ты зовёшь её Югрой? Югра это твоя сестра?

Вопль выпи раздался совсем близко. Утка вылетела из зарослей и пронеслась так низко, что Вячко пригнул голову. Скрипнула дверь в доме. Никого по-прежнему не было видно, но по спине пробежал холодок, и затылок зачесался. Вячко опять оглянулся, никого не увидел. Он готов был поклясться, что за ними наблюдали.

– Кто она такая?

– У неё лицо Югра, – Олоко всхлипнул и утёр нос кулаком. Стрела в его руках переломилась, и он бросил её к своим ногам, туда, где уже лежали перья. – Югра умереть, а она её забрать. Она сказать, что помочь мне. Я убить тех, кто обидел Югру. Их семья меня искать, мстить. А она сказала: теперь я твоя сестра. Я спасать тебя, а ты спасать меня. И мы уйти сюда. А Югра, моя Югра я не спасать. Её тело в земле. А у неё, – он вскинул голову, тёмные глаза были полны слёз. – У неё только кожа, лицо. А внутри другая.

С самого начала Олоко оставался в стороне. Когда Вячко спасся из трясины, когда Югра провела его по болотам в свой дом, когда одурманила разум и опутала заклятиями, Олоко не перечил ей, только наблюдал со стороны.

– Почему ты помогаешь мне? – спросил Вячко. – Почему только сейчас?

– Огоньки.

– Югра сказала, что это души мёртвых. Ты увидел кого-то знакомого?

Олоко рассматривал свои руки и головы не поднимал.

– Ты увидел свою сестру? Югру? Настоящую Югру?

Ни кивка, ни согласия. Охотник промолчал.

Вячко огляделся по сторонам. Трясина тысячью глаз наблюдала за ними.

На болотах ночь наступала быстро. Туман жадно пожирал свет, затоплял всё вокруг серой хмарью. Когда Вячко поднялся в дом, было уже темно. Олоко взобрался следом за ним по приставной лестнице, вместе они подняли её наверх, как делали всегда перед сном.

Ики сидел у огня, поддерживал его горение.

– Час собаки, – произнёс Ики на своём языке, хотя никто не спрашивал его.

Луч закатного солнца и вправду осветил столб, на котором вырезана была псиная морда. Но слепой старик не мог этого видеть.

Как и не могла простая девушка спасти человека от болотных духов.

Югра сидела в углу. Она почти всегда была чем-то занята: штопала одежду, ремонтировала оружие, готовила, расставляла силки на зверей, рыбачила. И только вечером, когда солнечный свет угасал, она позволяла себе отдых.

Она встретилась глазами с Вячко, улыбнулась ему:

– Как ты, огонёк?

Для девушки, что выросла в глухой деревне и редко видела ратиславцев, она удивительно хорошо знала язык. Этого Вячко тоже раньше отчего-то не замечал. Он был слеп и глух, и в отличие от Ики действительно не видел, что происходило вокруг.

Что имело над ним власть? Духи болот или эта девушка? Как её звали на самом деле? Зачем он ей был нужен?

Всё это время она расспрашивала о Ратиславии, о княжествах и их правителях, о законах и устоях народов. Она изучала его земли, его обычаи. Точно готовилась к чему-то.

Вячко присел к огню. Югра и Олоко опустились на подстилки по бокам от него. Девушка разлила похлёбку на всех. Что, если она травила его всё это время? Может, в еде были дурманящие травы? Он не мог больше есть её стряпню. Он не мог ей доверять. Конечно, Югра заметила, что он не притронулся к ужину.

– Что-то не так, огонёк?

– Я не голоден, – он поморщился, отставил миску в сторону и коснулся пальцами своего лба. – Голова опять разболелась, я лучше лягу.

Югра, кажется, поверила. Она и сама уговаривала его больше спать после нападения болотных духов.

Вячко отвернулся к стене, но глаза не закрыл. Слушал, как остальные скребли ложками по дну деревянных мисок и громко хлебали горячую похлёбку.

Он должен был бежать как можно скорее. Ему стоило уйти налегке, чтобы ничто его не задерживало. Вячко научился охотиться на болотах и понимать, как выбрать тропу, как найти верное направление и как усмирить плутоватых духов. Всё, что было ему нужно, это оружие. Лук с колчаном стояли прямо у двери, но меч княжича забрала себе Югра.

Великий лес, лето

По вечерам совы летали над Великим лесом. Их глухие протяжные голоса доносились со всех сторон, будоражили зверей и духов, что наблюдали за ними с земли. Это напоминало разговор.

Дара в это время сидела во дворе на поваленном бревне и слушала птиц. Порой она замечала кого-то из лесных духов, выглядывавших из-за деревьев. Они в свою очередь приходили посмотреть на новую лесную ведьму.

У землянки остались следы костра. Верно, не ошибся охотник Жито: кто-то действительно приходил в начале лета к жилищу лесной ведьмы. Значит, Хозяин пропустил его, посчитал достойным. Дара осмотрела всю землянку, всю поляну, но так и не нашла ответов. Даже если её мать возвращалась сюда, то не оставила никаких зацепок.

Когда солнце клонилось к закату, тоска чувствовалась особенно сильно. Она подкрадывалась к землянке, прячась в вытянутых тенях деревьев, тянулась длинными лапами к Даре, и она ёжилась от их холодных прикосновений.

Вокруг было безлюдно, и не с кем было поговорить. Дара смотрела на запад вслед солнечному свету и представляла, чем занимались родные дома. Старый Барсук, как обычно, сидел на завалинке, Веся прибиралась в доме после ужина, отец отдыхал на полатях, а мачеха уже заготавливала тесто для следующего дня.

Верно, их жизнь без Дары совсем не изменилась. Быть может, они даже стали счастливее? Ждана больше не жила в страхе, не боялась собственной падчерицы. Некого стало винить за случайно разбитую крынку, за рассыпанную соль, за болезнь и дурной сон. Но если она снова понесёт ребёнка и опять родит мертвеца, то не сможет больше обвинить в этом Дару.

И Весе, скорее всего, стало легче. Подружки из Заречья только обрадовались, что мрачная недружелюбная сестра её пропала. Нахальных распутных парней тоже некому стало отгонять. Дара могла поспорить, что следующей осенью Весняна уже сыграет свадьбу.

Совы запели дружно в унисон, закружили над поляной. Дара наблюдала за их хороводом и тонула в собственных мыслях.

Жизнь её отца вряд ли сильно изменилась, но, верно, Молчан вздохнул с облегчением. Нежданная дочь наконец ушла из его жизни. Пропала так же неожиданно, как и появилась.

Дед рассказал один раз по секрету, что Чернава появилась в Заречье в лето после Хмельной ночи. Совиную башню тогда уже сожгли, и Охотники были повсюду, даже в Ратиславии. То тут, тот там загорались костры, и чародеев казнили одного за другим. Чернава пришла к Великому лесу, владениям Нави. Никто в деревне не пустил её на постой, а Старый Барсук сжалился над несчастной.

– Она остановилась всего-то на одну ночь, спала в хлеву на сеновале, – Барсук говорил, опустив виноватый взгляд. Точно он всё это совершил, точно он оставил нелюбимого ребёнка случайному отцу. – Уже наступила весна, погода стояла тёплая. Я не знал, где Молчан пропадал по ночам. Он тогда к Ждане сватался, все ждали, что он сватов пошлёт. Да и Чернава ушла ещё до рассвета, даже не попрощалась. Я не знал ничего. А потом зимой она вернулась с тобой. Ты крохотная была, у меня в двух руках помещалась.

Нет, отец не был рад непрошеному ребёнку от случайной любовницы. Он не стал бы скучать по старшей дочери. Быть может, и с женой у него теперь всё наладилось.

Но всем сердцем Дара чувствовала, как Старый Барсук смотрел на опушку леса по вечерам, как вопрошал безмолвно, жива ли его внучка, здорова ли. Не погубили ли её навьи духи? Не тронули ли? Дара сидела на бревне у землянки и так же смотрела на запад, в сторону родной мельницы, так же пыталась разглядеть деда через стволы высоких деревьев, через бурелом, через сотни вёрст, что разделяли их.

– Я в порядке, дед, – шептала она порой в пустоту. – Я в порядке. А ты?

Золотые вспышки мелькали в листве. Вокруг бродили только духи, но даже они сторонились Дары.

* * *

В первое время жизнь в Великом лесу была скучной и обыденной. Леший как будто совсем потерял к ней интерес, а то и вовсе забыл, зачем призвал Дару.

Она была предоставлена самой себе. Девушка привела в порядок землянку, насколько у неё хватало сил и мастерства. Она начисто вымела пол, отскоблила лавку и стол, высушила в солнечный день старую поеденную молью шубу, что висела на лосиных рогах, прибитых к стене.

В лесу она собирала ягоды и первые грибы, травы и кору. Силки на диких животных Дара ставить не умела, плести сети было не из чего, и потому она постоянно оставалась голодной, живот её часто вздувался и болел. Она стёрла босые ноги до крови, и тело её, прикрытое дырявыми одеждами, кусали мошки и комары, и она расчёсывала эти укусы до кровавых болячек.

Но это не стало большой бедой. Дара почти и не замечала телесных страданий, так глубоко погрузилась в свои мысли. Совы пели над её головой, и с каждым днём голоса их становились громче. Даже во сне они преследовали девушку, заводили всё глубже в лес.

Первое видение пришло на третью ночь, что Дара провела в лесу. Во сне тропа пролегла по непроходимому бурелому, но девушка ступала легко и не встречала преград на своём пути. Ярко, точно наяву, она ощущала холодную влажную землю босыми ногами, чувствовала, как кололи ступни опавшие хвойные иглы.

Было темно, но глаза видели ясно пылающий огонь впереди. Он манил Дару, как манит костёр беспечных мотыльков, и она шла на свет, отвечая на зов леса. Совы порой опускались низко к самой земле, торопили вперёд.

Лес расступался, пропуская всё глубже и глубже в свои владения. Ночь вспыхивала ярким светом впереди. Дара шла на этот свет не одну ночь, а когда наконец достигла его, то увидела, как тёмные стволы вековых сосен раскалялись докрасна. Они все были покрыты письменами и знаками, те горели золотом, и освещая лес, мигали, как угли в потухающем костре.

Весь лес был испещрён этими знаками. Они вспыхивали, отражаясь в глазах Дары, проникая вглубь под кожу, в кровь и кости.

Она проснулась на рассвете, сидя за столом. В руках её был острый костяной нож. С лезвия капала кровь, а на руках остались вырезанные знаки. Те же, что Дара увидела во сне.

Мёртвые болота, месяц серпень

В другое время Вячко дождался бы рассвета, глупо было уходить на болота ночью. Но днём Югра попыталась бы его остановить, и он решился бежать, пока все спали.

Ночь выдалась подходящей для побега: безоблачной и светлой. Болотные духи были не властны над небесами, им не дотянуться до звёзд, не поменять их местами, значит, Вячко мог определить направление по луне и созвездиям.

Лёжа на мехах в углу комнаты, он беззвучно молился Перуну – покровителю всех воинов, чтобы тот не оставил без своего благословения, Моране – пряхе человеческих судеб, чтобы не перерезала его нить, болотнику – духу этих мёртвых земель, чтобы тот остался в стороне и не мешал в пути, Создателю – голосу добра и милосердия, который завещал жить в любви и мире. Вячко коснулся указательным пальцем лба, давая обещание не помышлять зла, рта, клянясь возносить хвалу Создателю, и груди в знак того, что в душе его жила любовь.

Но молитвы не принесли покоя.

Кем была девушка, что скрывалась под кожей Югры? Кем приходился ей белоглазый Ики? Духи вряд ли могли так сильно походить на людей. Мертвецы не могли гулять среди белого дня. Умели ли чародеи принимать чужой облик? Для чего Югре понадобился Вячко? Она часто расспрашивала о делах княжества, о правителях и простых людях. Может, в этом и было дело? В том, что Вячеслав приходился сыном Великому князю? Он вспомнил об отце и вдруг с ужасом осознал, что забыл его имя. А как звали старших братьев? Яровид? Ярослав? И девушка. Дома его ждала девушка. Любимая.

– Добрава, – он прошептал имя еле слышно.

Вячко испугался, что забудет и её имя.

– Добрава, – повторил он как заклятие, как если бы простое имя могло разбить чужие чары.

Нужно было уходить. И всего-то стоило подняться и выйти за дверь так тихо, чтобы не разбудить никого, но рядом с тюфяком Югры лежал княжеский меч. Вячко не боялся остаться без еды и питья, но не мог оставить отцовский подарок.

* * *

Когда минула четырнадцатая зима Вячеслава, умерла его мать, и сразу после этого Горыня взял племянника с собой в дозор. Впервые Вячко пролил кровь врага. По возвращении сына в столицу Великий князь вручил ему дар.

– Этим мечом твой дед поборол Змеиного царя, Вячеслав, – сказал он. – Теперь я вижу, что ты достоин зваться мужчиной и княжичем, достоин носить меч под стать внуку Ярополка Змееборца.

Вячко был не горд, но растерян. Он не чувствовал, что стал мужчиной, не считал себя достойным зваться сыном князя. Если бы только отец видел его в бою, если бы знал, как Горыня за шкирку словно кутёнка вытащил Вячко из зарослей и вытолкал к берегу, где шёл бой.

Но когда отец вручал Вячко меч, Горыня молчал. И когда Мстислав восхвалял сына, Горыня тоже не сказал ни слова, только кивал, соглашаясь со всем сказанным. А Вячко хотелось расплакаться от обиды и собственного унижения. Он же недостоин! Недостоин! Он был трусом и не имел права зваться воином. Мачеха говорила о том же, она предупреждала, что байстрюк опозорит род Вышеславичей. Может, оттого он так жалок, что сын не княгини, а служанки? Может, его доля чистить конюшни, а он обманывал собственную судьбу и богов, вырядившись в княжеские одежды?

Но Горыня молчал. Вячеслав принял из рук отца меч.

Он был старый, лёгкий, куда легче, чем те, что ковали теперь кузнецы. На рукоятке его была голова медведя, на крестовине – два расправленных крыла совы в полёте. Меч передавался из поколения в поколение и, верно, помнил ещё многих Вышеславичей, что жили до Ярополка Змееборца. Может, даже сам Вышеслав держал его в руках. Медведь и сова являлись древними знаками его рода, и потому Вячко ещё больше дивился подарку. Как мог он носить этот меч, когда у Великого князя были старшие сыновья, куда более достойные?

– Злата тоже не родилась княгиней, – сказал после дядька. – А я не родился воеводой. Мой отец пахарь, моя сестра служанка. Но я стал лучшим воином твоего отца, а ты, Вячко, станешь со временем князем.

* * *

Меч был больше, чем просто оружием. Он являлся напоминанием о том, что Вячеслав обязан заслужить честь зваться Вышеславичем. Он был частью самого Вячеслава. Уйти без него было невозможно.

Сердце билось в груди отчаянно. Казалось, от ударов этих можно оглохнуть.

Охотница не пошевелилась, когда Вячко подкрался к ней. Осторожно он поднял меч с пола, вгляделся в девичье лицо. В полутьме трудно было разглядеть черты, но, кажется, девушка крепко спала. Бесшумно Вячко вышел из дома, спустил приставную лестницу вниз.

Ноги его коснулись земли, и княжич вздохнул с облегчением. Никто его не заметил.

Ночь полнилась звуками. Луна освещала землю. Вячко хорошо изучил топкие земли болот и быстро пошёл вперёд на северо-запад. Он не оборачивался, торопился уйти как можно дальше до наступления рассвета. Шаг его был лёгким, стремительным. Дорога под ногами убегала назад, и с каждым шагом голова становилась легче, разум прояснялся, и даже влажный дух болот ощущался свежее. Избушка на высоких сваях совсем исчезла из виду, когда позади раздался голос:

– Куда-то собрался, огонёк?

Вячко замер на месте. По позвоночнику пробежал холодок.

Охотница стояла неподвижно, спокойно. Она подкралась незаметно, догнала его без всякого труда и даже не выглядела запыхавшейся. Но оружия у неё с собой не было. На мгновение Вячко этому обрадовался. Только на мгновение. В первый раз ей не понадобился ни нож, ни лук, чтобы лишить его воли.

Он облизал пересохшие губы.

– Я хочу прогуляться.

– Тогда зачем тебе меч?

– Чтобы поупражняться. Боюсь растерять навыки…

Она не шевелилась, стояла всего в трёх шагах. Одно движение, и меч проткнёт её насквозь. Она ничего не успеет сделать.

Вячко не боялся убить, если нужно. Не важно, кто она – мертвец ли, дух ли, ведьма – всё одно – враг. Она удерживала Вячко на болотах, когда он должен был исполнить наказ отца. Нельзя позволить ей снова одержать верх.

– Что же ты ночью упражняться вздумал? Да и на болотах не с кем на мечах биться, – охотница наклонила голову к левому плечу.

Щёки обожгло жаром.

– Кто ты такая, Югра? Или как тебя звать на самом деле?

Девушка прищурила раскосые глаза.

– Вот оно что… Болтлив сделался мой дорогой братец.

– Он действительно твой брат?

– Он брат Югры. Я теперь она.

Вячко нахмурился, сжимая рукоять меча. Охотница проследила за его движением.

– Не спеши уходить, огонёк. Ложись спать. Утро вечера мудренее. Так говорят у тебя на родине?

– Не заговаривай мне зубы, – процедил Вячко, доставая меч из ножен. – Отвечай мне, кто ты такая и зачем удерживала меня на болотах?

Перед глазами мельтешили мошки, лезли в лицо, кусались.

– Я уберегла тебя от смерти, огонёк. Ты не пришёлся по нраву болотнику, он утопить тебя хотел. Я тебя спасла и взамен немного взяла, лишь то, что ты сам был рад отдать.

– О чём ты?

– Твоё время.

– Это ты была в Орехове? Ты преследовала меня на дороге?

– Я следила, чтобы ты добрался в целости и невредимости. Я никогда не желала тебе зла.

Она сделала шаг навстречу, и Вячко с трудом сдержался, чтобы не зарубить её на месте.

– Стоять!

За шею вдруг укусил комар, и Вячко вскинул рассеянно руку, чуть не выронил оружие.

– Не бойся, огонёк, – ласково прошептала охотница.

Золотые всполохи играли на её желтоватом лице.

– Пойдём со мной, – протянула руки, взгляд её был полон мольбы.

Мошки лезли в глаза и ноздри, кусали щёки и лоб. Вячко раздражённо отмахнулся и увидел, как расплылась, раздвоилась собственная ладонь.

– Что ты делаешь со мной?

– Тебе будет лучше здесь, на болотах, огонёк, – прошептала Югра. – Лес тебя обещал. Мне обещал…

В ушах стояло жужжание мошкары, кожу пробирал зуд от их укусов.

– Прекрати, – проговорил Вячко.

– Идём…

– Прекрати.

– Не нужно бороться, – охотница ласково дотронулась до его руки, вцепившейся в рукоять меча.

И её лёгкое прикосновение ужалило точно змея. Вячко зарычал, выхватил меч. Взмахнул, ударил. В удивлении распахнулись тёмные глаза. Побелели, будто дождём смыло всю краску.

Вячко отпрянул прочь, опустил окровавленный меч. Пропали назойливые мошки, и зрение прояснилось.

Девушка отступила назад. Руками она схватилась за живот, сквозь пальцы её потекла кровь. Охотница скривилась от боли, лицо её перекосило, и вдруг потекло точно воск со свечи. Она закричала, упала, схватилась за голову. Кожа сползала с её лба. Кусками, гнилью она опадала вниз. Волосы вросли в череп, она облысела, и вдруг снова голова покрылась волосами. Они росли быстро, стремительно и вот уже короткие белые как снег обрамили круглое лицо.

Вячко не мог пошевелиться.

Охотница подняла на него взгляд. Из раны на животе текла кровь. Губы скривились, задрожали. Югра исчезла навсегда, вместо неё была другая, незнакомая и белоглазая, как Ики. Она раскрыла рот, оскалилась диким зверем и завизжала пронзительно.

Вместе с яростным визгом завыл ветер. Взвился плащ за плечами Вячко, и он, не теряя больше времени, бросился наутёк. Вслед за ним долго ещё гнался вой, но только трепал огненные кудри княжича.

Раненая ведьма осталась истекать кровью среди высокой травы. А болотный дух больше не вредил Вячеславу. Он принял кровавую жертву.

Глава 11

Тогда меня найдёшь, когда трое башмаков железных износишь, трое посохов железных, изломаешь, трое колпаков железных порвёшь.

«Финист – Ясный сокол», русская народная сказка

Рдзения, Совин

Месяц липень

– Жуть какая, – прижимая руки к груди, выдохнула Веся. – Это ж какое чудище…

Огромный ящер в клетке будто нарочно высунул длинный язык из клыкастой пасти и угрожающе зашипел на них. Ежи улыбнулся, стараясь ни в коем случае не выдать собственного страха. Веся вцепилась в его руку. Он переплёл их пальцы, погладил её по ладони.

– Нэ бойся, господица, – сверкая белоснежной улыбкой, произнёс чернокожий эпьёс, стоявший у клетки. – Это зовётся уфартиль, – он рукой коснулся железных прутьев, и ящер яростно зашипел уже на него. – Он надожно запэрт и нэ выбэрется на свободу. Но ты всё равно осторожно, нэ зли его. Раньше Змэиные цари отправляли их в бой вперод своэй конницы, и уфартили разрывали всэх врагов царей на мэлкие куски. Но этот не опасэн, пока я не скажу.

Эпьёс зловеще улыбался во весь рот, белые зубы на чёрном лице сверкали пугающе ярко. Веся ещё сильнее сжала руку Ежи, но не сдвинулась с места.

– Если боишься, то давай пойдём дальше, – заботливо предложил Ежи.

Веся не отвела расширенных глаз от ящера, но кивнула. Ежи с облегчением вздохнул и хотел уже увести девушку прочь, но эпьёс остановил:

– Но эта красавица ничто в сравнэнии с чудовищэм, которого я покажу завтра вэчером. Приходите и приводите своих друзэй, если хотите увидеть зверя, на котором Змеиные цари прэжде летали в нэбесах подобно птицам. А сегодня я прийти с мой уфартиль на помолвку госпожа Венцеслава.

Веся застыла на месте, уставившись на эпьёса.

– Пойдём, – поторопил её Ежи, дёрнул за руку и повёл поспешно прочь с торговой площади. Девушка поплелась за ним, оборачиваясь на ящера.

– Мы же придём завтра посмотреть, правда? – с надеждой спросила она. – Мне дома никто не поверит, что эдакие чудовища есть на белом свете…

– Если у меня сегодня вечером ничего не выйдет, то мы завтра никуда не пойдём, – проворчал Ежи. – А если выйдет, то уедем в Гняздец.

– Ой, и вправду, прости.

– Тебе не обязательно езжать со мной. Ты могла бы остаться в Совине.

– Нет. Я должна быть с Милошем, понимаешь?

Она произнесла это с лёгкой грустью, точно не желала покидать Совин.

За седмицу Весняна привыкла к столице и уже не дичилась чужой речи и рдзенского платья. Её манила шумная торговая площадь, уличные певцы, заморские купцы и их диковинные товары, пусть она и жаловалась на запахи и бездомных.

– Не верится, что у этих людей совсем нет родни, – сказала она, когда им в очередной раз повстречался попрошайка. – Как можно остаться совсем без дому? Только рдзенцы могут своих бросить.

– А то в ратиславских городах нет бездомных.

– Я не видела, – насупилась Веся. – Если человек остаётся совсем один без дома и родных, то его родня к себе берёт.

– Ты просто никогда не была в городе.

– Была! С тобой в Старгороде.

– Мы там даже не ночевали и в сам город не заходили, а предместья это тебе не город.

Веся вырвала руку.

– Ты всё придумываешь, потому что тебе завидно, что у нас люди друг за друга горой, а вы все грызётесь меж собой.

Она любила говорить гадости о рдзенских обычаях, а когда Ежи её за это упрекал, то с хитрой улыбочкой напоминала, что он сам ругал всё ратиславское.

– А вообще здесь ничего так, – деловито заключила Веся, поправляя складки своего старого, но чистого платья. – Думаю, со временем я совсем привыкну. Жаль только, что всё такое…

Она оглядела печальным взглядом длинную серую улицу, по которой, мешая под ногами пыль и грязь, торопились посыльные и торговцы, скрипели колёсами повозки и стучали копытами лошади.

– Холодное, унылое, – закончила она.

– Что это у нас унылое? – надулся Ежи.

– Да хоть ты, – весело улыбнулась Веся, и личико её сделалось таким хорошеньким, что юноша невольно залюбовался.

Она повернулась чуть в сторону, и его глазам открылся заживающий ожог на щеке. Он зарубцевался и побледнел, но страшный шрам навсегда лишил красоту совершенства.

Веся поймала на себе его взгляд. Улыбка стёрлась с пухлых губ. Девушка отвернулась, одёрнула длинные рукава.

– Ну ты что? – всполошился Ежи. – Я же ничего не сказал…

– Зато подумал. Я и без тебя всё знаю.

Она поспешила вперёд, а Ежи обогнал девушку и пошёл спиной вперёд, заглядывая ей в лицо:

– Это непривычно, только и всего. Да Милош тебя только сильнее полюбит, когда узнает, какая ты смелая и как легко разделалась с полуночницей, – он зашептал, опасаясь быть услышанным случайными прохожими. – И как ты не испугалась Охотников.

– Я их очень испугалась, – хмуро призналась Веся. – Особенно когда их главный меч вытащил. Я думала, он мне голову с плеч…

– Уйди с дороги! – кто-то толкнул Ежи в спину, и он едва не сбил с ног Весю. Она схватила его за руки, помогая устоять.

– Юродивый ты, что ли? – прикрикнули сзади. – Мешаешься всем.

Мужик с большим мешком за плечом согнулся под весом своей ноши. Ежи отошёл в сторону, пропуская его.

– Ходят тут, – мужик покосился на них с неодобрением и прошёл мимо. Ежи опустил взгляд, разглядывая сбитые носы своих башмаков.

Веся сбавила шаг, и Ежи смог снова пойти рядом, чуть придерживая её за руку. Ради этого он терпел боль в плече, которая всё ещё мучила при каждом неловком движении. Но ему нравилось находиться так близко к девушке, чувствовать пальцами тёплую кожу. Ради этого можно было вытерпеть многое.

– Как думаешь, почему тебя всё-таки обожгло это лезвие? Стжежимир говорит…

– Я не ведьма, да, – с каким-то деланым любопытством глядя по сторонам, сказала Веся. – И я тоже не знаю.

Они прошли немного по дороге в сторону улицы Тихой Стражи. Из-за угла, за которым скрывался Огненный переулок, дохнуло жаром работающих печей. Веся сморщила носик и добавила:

– Но у нас в Заречье всегда странности творились.

– Не то слово, – невесело усмехнулся Ежи.

– Да я не о том, не о Даре, – чуть раздражённо перебила Веся. – Ворожей, конечно, среди нас мало. Ну, бабка Муха раньше жила, Дара, Злата опять же из наших мест. Но всё же у нас каждая девка так наворожит на суженого, что обязательно сбудется.

– И как, ты кого себе наворожила? – чуть высокомерно спросил Ежи. Как и любой рдзенец он не только боялся чародейства, но и презирал его. А девичьи гадания и вовсе не воспринимал всерьёз.

– Наворожила, – надула губки Веся, но больше ничего не сказала, и Ежи пришлось допытываться.

– И кого?

– Не знаю, ещё не встречала.

– Как? Это был не Милош? – он не сдержал смеха.

– Всё бы тебе только пошутить надо мной, – обиделась Веся. – И нет, не Милош. Курносый какой-то, и щель между зубами. Мне он не понравился. Лихой, на разбойника похож.

Ежи всё же расхохотался в голос, но на душе стало неприятно. У него щели между зубами не было, и он впервые в жизни об этом пожалел.

Веся притворилась обиженной, надула сердито губы, но в голубых глазах сверкали искры. И она не выдержала, рассмеялась звонко вместе с ним.

– Щель между зубов, представляешь? Хоть не хромой! Ой, это что ж у нас за дети получатся?

В груди стало легко, ноги сами понесли вперёд по улице. Ежи не мог перестать улыбаться, не мог наглядеться на Весняну. И дышалось легко, сладко, точно ранней весной, хотя камень раскалился от летнего жара и пахло на улице помоями, а в ушах гудело от человеческих голосов.

– Я покажу тебе самую красивую улицу в городе, – гордо пообещал Ежи.

На улице Тихой Стражи давно, ещё во времена, когда Совин был полностью построен из дерева, жил глава тайной княжеской службы, прозванной Тихой Стражей. С тех пор многое изменилось: столицу заново отстроили из камня, князя стали величать королём, а тайная служба стала размещаться в замке, но название прижилось и сохранилось. А улица стала самой красивой во всём городе, селились на ней не только важные рдзенские вельможи, но и заморские послы, каждый из которых старался перещеголять другого в изысканности и красоте своего особняка.

Ежи любил бывать там вечерами, когда из окон домов лился тусклый свет, а он в компании приятелей Милоша вызывающе громко хохотал и горланил песни. Знатные девицы украдкой выглядывали из окон, желая посмотреть, кто так заразительно смеялся, а Милош кричал им всякие бесстыдства, заставляя смущённо хихикать и краснеть.

Но теперь стоял ясный день. Ежи шёл по улице Тихой Стражи вместе с Весей и ловил на себе любопытные взгляды прохожих. Одни удивлялись девушке с уродливым шрамом, другие ратиславке под руку с рдзенцем. Их двоих, наверное, принимали за жениха и невесту, отчего Ежи гордо задирал нос.

Наконец они добрались до дома Идульфа Снежного, ландмейстера Охотников Холодной Горы в Рдзении. Это было большое здание с яркими пурпурными дверьми и ставнями в цвет лойтурского стяга.

Они замедлили шаг, Ежи даже шею вытянул, желая лучше рассмотреть дом. Веся беспокойно накрутила на палец кончик косы. Она смотрела во все глаза, будто видела самую диковинную вещицу во всей Рдзении, будто дом был страшнее ящера в клетке эпьёса.

– Значит, тут живёт этот мастер…

– Ландмейстер, – поправил Ежи.

– Что это значит?

– На лойтурском вроде как владыка.

– Наверное, Охотники хорошо сторожат дом своего владыки. И как ты тогда?..

– Понятия не имею, – признался Ежи. – Стжежимир предлагает что-нибудь поджечь. На пожар-то все сбегутся.

– А вдруг тебя поймают? – испугалась Веся.

Ежи лишь громко сглотнул.

Венцеслава Белозерская выходила замуж за ландмейстера Идульфа, но даже она, его невеста, вряд ли могла легко выкрасть фарадальское чудо из его дома, и потому Ежи должен был помочь. Но что он мог придумать? Он был всего лишь сыном кухарки.

– Сегодня ландмейстер празднует именины, и, как всегда, соберётся толпа всяких торговцев и музыкантов, желающих подзаработать.

– И ты переоденешься скоморохом?! – обрадовалась своей догадке Веся.

– Да нет, меня точно кто-нибудь узнает, – махнул рукой Ежи. – Я возьму зелье у Стжежимира, опою им какого-нибудь певца и подговорю его сочинить стишки про Охотников, ругательные лучше всего. Уж это точно выманит всех гостей Идульфа из дома.

– А хочешь я буду изображать скомороха? – мечтательно улыбнулась Веся. – Я хорошо петь умею и мне будет легче уговорить настоящих певцов сочинить что-нибудь эдакое…

– Нет, – перебил её Ежи. – Ты останешься дома.

– Но я же…

– Нет. Среди гостей будут и Охотники, а что, если кто-нибудь из тех, кто нас поймал, выжил после встречи с фарадалами? Они могут тебя узнать!

– Тебя тоже, – Веся сжала его руку. – Если с тобой что-нибудь случится…

Она запнулась на полуслове, разжала пальцы и одёрнула рукава рубахи, хотя шрамы на запястьях и без того нельзя было разглядеть.

– Останься лучше дома, – попросил ласковее Ежи.

– Я хочу тебе помочь.

– Вот и останься дома. Мне так будет спокойнее.

Веся вдруг обняла его, так же быстро отпрянула и прошептала, глядя в глаза:

– Будь осторожнее, хорошо?

Покраснев от смущения, она пошла дальше по улице. Ежи не сразу смог пошевелиться. Сердце билось в груди оглушительно громко, точно норовило выпрыгнуть. Он хотел пойти следом за Весей, но взгляд его будто сам собой вернулся к дому Идульфа Снежного. На празднование именин ландмейстера соберутся не только богачи, но и другие Охотники. Возможно, фарадальское чудо доставил Идульфу кто-то, кто мог помнить Ежи в лицо.

* * *

После того как сгорела Совиная башня на севере столицы жизнь в городе будто замерла. После наступления сумерек люди торопились разойтись по домам. Позабыты были шумные празднества и гулянья. Боязно было даже выглянуть в окно поздно ночью. Казалось, что ещё долго после Хмельной ночи смерть плутала по узким улочкам Совина и всё искала, кого забрать с собой.

Прошло немало зим, прежде чем столица вернулась к прежнему своему укладу. Но всё вернулось на круги своя. Даже в самое тёмное время улицы оставались многолюдны.

Рдзенцы любили веселиться, а той ночью повод выпал особенный. Пришёл день открытия большой Совинской ярмарки, в город приехали купцы со всей страны и из-за границы, и все спешили окунуться в праздник, что звенел монетами и пах заморскими угощениями. Но если обычно все стремились на торговую площадь, то в эту ночь немало певцов, танцоров и лоточников гуляли по улице Тихой Стражи, поближе к дому Идульфа Снежного, где собралась вся столичная знать.

На улице Королевских Мастеров в тот вечер тоже было шумно. Князь Рогволод Белозерский даровал портнихам из «Шёлкового шлейфа» кроме платы за работу ещё и два бочонка вина в благодарность за платье, которое мастерицы сшили на свадьбу его дочери. Портнихи устроили шумный праздник, и скоро вся улица загудела от песен и криков.

Ежи вышел из дома поздно вечером, когда толпа рядом с «Шёлковым шлейфом» была уже сильно пьяна. Он загляделся на кружащихся в танце людей, залюбовался горящими от вина и смеха лицами, блестящими глазами и переплетёнными руками и поспешил уйти прочь. Ему самому было не до веселья.

В руке он крепко держал глиняную бутыль, в которой плескалось вино, смешанное с дурманящими травами. Он нёс её бережно, боясь выронить из рук.

Все мысли сковал страх. Как может он – обычный сын кухарки – обхитрить самого Идульфа Снежного? Он в жизни своей не делал ничего без чужих указаний, а теперь должен был выкрасть фарадальское чудо из дома самого ландмейстера Охотников. Живот скрутило от страха. Несколько раз он порывался вернуться домой и сказать, что не справился. Стжежимир разозлился бы, может, даже выпорол, но что для Ежи несколько ударов плетью? В детстве ему попадало не раз, он привык. Но Веся верила в него, господица Венцеслава надеялась на его помощь. Судьба Милоша теперь зависела от Ежи.

Лучше бы им с Милошем поменяться местами. Лучше бы Ежи прокляли.

На улице Тихой Стражи тоже позабыли о тишине. Под окнами Идульфа Снежного собрались уличные лицедеи, торговцы и любопытствующие зеваки, что надеялись или получить монетку от знатных гостей ландмейстера, или посмотреть на его красавицу невесту.

Ежи задержал взгляд на светящихся окнах дома. Он попытался представить Идульфа среди гостей, представить, как тот пил и танцевал с остальными, как смеялся над чужими шутками, но вспоминая суровое лицо лойтурца, никак не мог вообразить на нём улыбку. Лишь холод в жестоких глазах, лишь ярость в грубых чертах. Как можно было отдать в жёны такому человеку Белую Лебёдушку?

Недалеко от крыльца Ежи остановился и внимательно огляделся по сторонам. Стжежимир дал ему вино с травами, что должны были одурманить любого и лишить рассудка, сделать яростным и диким. Нужно было только угостить вином нескольких людей, чтобы поднялся беспорядок и гости Идульфа вместе с хозяином вышли из дома. Ежи прижал бутыль к себе, гадая, кого стоило угостить первым и как можно было вообще начать разговор. Он никогда не нравился людям. Если его куда-то и звали с собой, то только из-за дружбы с Милошем. Сам по себе Ежи казался скучным и невзрачным. Он знал это наверняка и понимал, что девушки бывали милы и дружны с ним исключительно потому, что желали разузнать больше о Милоше.

Музыка доносилась из распахнутых окон и быстро терялась на улице, поглощённая гомоном толпы. Ежи заметил знакомого ему эпьёса. Он гордо вёл на цепи чудовищного ящера. На морде уфартиля красовался большой металлический намордник, но народ всё равно в страхе расступался перед ними, а эпьёс, высокомерно ухмыляясь, наслаждался произведённым впечатлением. Ящер мотал хвостом по земле, щурился на яркие огни факелов и шипел на прохожих. Но шёл он покорно, лишь изредка упрямясь и пытаясь потянуть в сторону. Ежи ящер показался таким неповоротливым, что он засомневался, правда ли такое чудовище могло убить воина. Казалось, что уфартиля легко пронзить копьём, – так медлителен был заморский зверь.

Но любопытство оказалось сильнее страха. Многие поспешили поглазеть на ящера, толпа вокруг Ежи поредела, и рядом остался только смуглый южанин с золотыми бусинами в волосах. Он нахмурился, сложив руки на груди.

– Тоже мне, – фыркнули прямо над их головами.

Ежи и южанин задрали головы. На выступе под самыми окнами вельможи Славомира Кабжи сидел худощавый рыжеватый юноша и прижимал к груди лютню. Жена Славомира распахнула ближайшее окно и любовалась юным музыкантом.

– Эка невидаль, – продолжил он.

Ежи зачем-то сказал:

– Этот эпьёс мне сегодня сказал, что у него есть ещё один ящер, он умеет летать.

– Летать? – вдруг спросил южанин с золотыми бусинами.

– Ага, – смутился Ежи. – Но я сам не видел.

Южанин стал ещё мрачнее.

– Как только Охотники всю эту нечисть в город пустили? – возмутился лютнист.

– Это не нечисть, а зверь, – возразил южанин.

– Всё равно какая-то дрянь. Эй, любезнейший! – крикнул музыкант эпьёсу. – Не знаю, каковы обычаи в родных тебе раскалённых песках, но у нас не принято выгуливать нечисть по городу. И уж тем более рядом с домом ландмейстера Охотников.

Эпьёс презрительно посмотрел на музыканта, прищурив глаза совсем как ящер.

– Сиды сэбе и доргай струны, – лениво протянул он. – А ко мне не лэзь.

– Вы посмотрите, каков нахал! – делано возмутился музыкант. – Я сочиню песню про тебя. Про то, как тебя сожрала твоя собственная ящерица!

– Че-эго?! – взревел эпьёс.

– Почему ты злишься, змеиное отродье? Твои мозги так сильно поджарило солнце, что ты не можешь понять смысла моих слов? – кривлялся музыкант, свесив ноги вниз.

Народ загоготал, а встревоженный шумом ящер зашипел, мотая хвостом.

– Спускайся, – грозно приказал эпьёс. – Спускайся и докажи свою смэлость.

Жена Славомира Кабжи испуганно ахнула и схватила музыканта за плечо, но тот и не думал слезать со своего укрытия.

– О, в таком случае я докажу лишь свою глупость, но данным качеством, слава Создателю, не обладаю. Лучше скажи, зачем ты притащил сюда свою каракатицу? Чтобы она покалечила невинных людей?

Эпьёс побагровел, под кожей заходили желваки, и он уже с трудом мог подобрать слова, чтобы ответить музыканту, и со всех сторон посыпались злые шутки, толпа разразилась смехом.

Окна в доме Идульфа распахнулись, и на улицу выглянули разгорячённые вином гости.

– Эй ты, с ящерицей, – позвал эпьёса молодой господин в золочёном кафтане. – Твоё чудовище действительно так опасно?

– Ты можэшь сам оцэнить, благородный господин, – эпьёс моментально преобразился и засиял радушной улыбкой, как если бы предлагал отведать вкусный пирог. – Испытай моего уфартиля.

– Как испытать?

– Вистави своих лучших собак против него. Если он выиграет, ты заплатишь мнэ сто златых, а если проиграет, то отдам тэбе сокровищэ из дворца самого Змэиного царя.

Женщины зашушукались за спинами надменно улыбающихся господ.

– Какое ещё сокровище? – спросил тот, что был в золотом кафтане.

– Маску Змэиного царя.

Южанин встрепенулся, и Ежи удивлённо покосился на него.

– Вызов принят! – воскликнул знатный господин.

– А что за маска? – тихо спросил Ежи у южанина, и тот неохотно перевёл на него взгляд. Кажется, он вовсе о нём забыл.

– Знак власти Змеиных царей.

Ежи всё равно мало понял и хотел задать ещё вопрос, но гости Идульфа Снежного подняли ужасный шум, мало чем отличаясь от простого народа. В окне Ежи разглядел и Венцеславу. Она с загадочной улыбкой наблюдала за эпьёсом. Подле княжны стоял хозяин дома. Ландмейстер был точно таким, каким помнил его Ежи: немолодым, некрасивым и мрачным. Он был одет в серо-голубые одежды, светлые волосы собраны в хвост, блёклые глаза смотрели невидящим взглядом. Казалось, он был совсем бесцветным. Венцеслава рядом с ним походила на горячее солнце. Её улыбка, её глаза, платье – всё в ней горело счастьем и жизнью. Странно и больно было видеть рдзенскую красавицу рядом с Охотником.

Толпа загомонила на разные голоса. Ежи увидел, как южанин с золотыми бусинами подошёл ближе к эпьёсу.

– Ты врать! – выкрикнул он. – Все маски утеряны.

– Я врать?! – возмутился эпьёс. – Да провалиться мне на этом месте.

– Покажи.

Они стали ругаться уже на каком-то другом языке, и Ежи потерял к ним интерес.

Тем временем гость Идульфа послал слугу за собаками. Ежи остался стоять под окнами, наблюдая за гостями. Ландмейстер был недоволен. Он будто хотел остановить намечающийся бой, но Венцеслава взяла жениха под руку и поднесла к его губам кубок. Идульф неохотно кивнул, точно смирившись с развлечениями знати, и махнул рукой. Отпил. Венцеслава положила руку ему на плечо, поправила тонкими пальцами воротник.

Смотреть на них вдвоём было невыносимо, и Ежи сам не понимал, почему он продолжал наблюдать. Неужели Венцеслава правда любила своего жениха? Неужели ей было любопытно посмотреть, как ящер разрывал собак на куски? Неожиданно Ежи поймал на себе её взгляд. Княжна кивнула едва заметно. Она ждала от него помощи? Но какой? Ежи растерялся, оглядываясь по сторонам. Что он мог сделать?

Часть гостей вышла на крыльцо дома. Остальные выглядывали из окон, и среди них была Венцеслава. Она стояла в самом углу рядом с Идульфом, улыбалась умиротворённо и будто не замечала разрастающейся суматохи на улице.

Все заскучали в ожидании, даже южанин отстал от эпьёса и пропал где-то в толпе. Лишь какой-то пьяный дурак осмелился подойти к ящеру и даже попытался просунуть руку за прутья намордника.

– Хорошая собачка, – проговорил он нетрезвым голосом.

Щёлкнула зубастая челюсть, пьяница заорал, отскакивая прочь и падая на спину. К груди он прижимал окровавленную руку. Эпьёс дико захохотал, а народ загудел с неодобрением.

Ежи осмотрелся по сторонам, задумавшись, а не стоило ли ему залезть повыше к музыканту, на случай, если ящер сбежит.

«Сбежит!» – его словно молния ударила. Оказавшись на свободе, уфартиль поднял бы такой переполох, что Венцеслава смогла бы незамеченной проскользнуть в покои Идульфа. Но как освободить ящера от поводка и намордника?

Лютнист спрыгнул с выступа на землю, видимо, расстроенный, что все о нём позабыли. Жена Славомира Кабжи потянулась ему вслед рукой, и юноша послал ей воздушный поцелуй. Лениво перебирая струны, он с надменной улыбкой обошёл эпьёса по кругу. Эпьёс подождал, пока он окажется близко, чуть ослабил натяжение цепи, и зверь рванул к музыканту. Тот отскочил прочь, чуть не выронил лютню, и зеваки вокруг захохотали.

– Идут! – выкрикнули в стороне.

Двое слуг вели четырёх крупных собак. Они оскалились, только завидев ящера, шерсть дыбом встала у них на загривках. Люди с опаской расступились.

– Цэлых чэтыре, – поцокал языком эпьёс. – Нечэстно, но для моей красавицы и этого мало.

– Ты напрасно надеешься на победу, – хмыкнул хозяин собак, выходя вперёд и опасливо поглядывая на ящера. То ли хмель успел развеяться, то ли вблизи лучше получилось разглядеть сильные лапы уфартиля, но самоуверенности в голосе вельможи поубавилось. – У меня лучшие охотничьи собаки во всей Рдзении.

– Моя кра-асавица тоже раньшэ охотилась, только на торговые караваны, прэжде чэм я её поймал, – рассказал эпьёс. – Ну что ж, начинаэм?

Знатный господин обернулся к толпе и с сияющей улыбкой попросил всех отойти подальше. Народ послушно попятился назад. Псы захрипели, предчувствуя драку. Слуги с трудом удерживали их на месте.

– Ты и сам подальшэ отойди, добрый господын, – попросил эпьёс. – Почуяв кровь, уфартиль рэдко довольствуэтся одной жэртвой.

Рдзенский вельможа улыбнулся, но улыбка у него вышла неуверенной и жалкой. Гордость не позволила ему спрятаться вместе с остальными за заборами и дверьми, поэтому он отошёл шагов на десять и остановился.

– Давай! – капризно воскликнул он, чуть не сорвавшись на писк.

Эпьёс наклонился, потянул ремень намордника и сбросил его на землю. Тут же уфартиль сорвался с места, кинулся на собак. Слуги покидали поводки, бросились наутёк. Всё случилось стремительное быстро. Визг, кровь брызнула на дорогу. Ящер разорвал двух собак напополам, третьей откусил хвост, и псина бросилась прочь, а за ней последовала и четвёртая.

Эпьёс не выпустил цепи из рук. Но ящер одурел от крови. Он потянул хозяина следом за убежавшей собакой, цепь натянулась. Лицо эпьёса скривилось от напряжения, люди с криками разлетелись в стороны. Но он всё-таки удержал уфартиля, подхватил намордник с земли.

Ежи заметался на месте. Он должен был сделать хоть что-то! Сейчас!

И вдруг из ниоткуда вылетел южанин. Он ударил эпьёса сзади, попытался сорвать мешок за его плечами. Эпьёс вырвался, закричал, а ящер потянул сильнее вперёд. Его хозяин упёрся ногами в землю, вцепился в цепь двумя руками. Ящер не смог вырваться.

Люди кричали. Ежи застыл в растерянности, прижал бутыль к груди, чтобы не уронить. Что делать? Что делать?

Бутыль эта теперь только мешала. Как она могла помочь? Кого теперь получилось бы опоить?

Ящер шипел, южанин сдирал мешок со спины эпьёса. Стражник бросился их разнимать. Если он их остановит, то ничего не получится…

В глазах потемнело. Ежи сам не понял, как сделал первый шаг. Он выскочил из толпы и ударил ящера бутылкой по голове. Стекло раскололось, вино пролилось, смешиваясь на земле с кровью. Уфартиль зарычал, вино залило ему глаза. Он рванул сильнее прежнего, а Ежи обогнул его и кинулся на эпьёса, сбивая с ног. Цепь упала на землю. Ящер с неожиданным проворством побежал вниз по улице, распугивая людей.

Эпьёс ударил Ежи в бок. Сцепившись, они прокатились по земле, беспощадно раздавая друг друг удары. Вслепую, яростно, неловко. Эпьёс подмял его под себя. Ежи упал на раненое плечо, и тело пронзило от боли так сильно, что он не смог пошевелиться.

– Ты что творишь, курвин сын?! – закричал кто-то рядом.

Его подняли за шиворот на ноги и влепили такую оплеуху, что в голове загудело. С трудом Ежи разглядел перед собой стражника.

– В темницу упеку, гнида! – зарычал он.

– Мои вещи! Мой уфартиль! – заголосил эпьёс.

Южанин растолкал зевак, убегая прочь с украденным мешком. Ящер преследовал собак. Один Ежи не успел скрыться.

– Зладэй! Ах ты песчаная змэя! Гад!

Ежи будто во сне увидел в стороне знакомого лютниста и, не в силах вырваться из цепкой хватки стражника, завопил что есть мочи:

– Он же хотел натравить ящера на музыканта! Вы же видели, он специально его науськивал!

Лютнист тут же подлетел к ним и поддержал Ежи, затараторил, обвиняя эпьёса во всех немыслимых грехах. Но не это было важно, а то, что из дома, оголив меч, выбежал Идульф Снежный.

– Все за ящером! Поймать его.

– Но мальчишка, – стражник растерялся, вцепился крепче в руку Ежи.

– Живо! – крикнул Идульф стражнику, и тот наконец разжал пальцы.

Эпьёс, увидев меч Идульфа, поспешил следом за ним:

– Толко нэ убивай, господин! Не трогай её, она мирная! Никого нэ кусать!

Люди побежали кто куда, они толкались и кричали. Ежи с трудом пробился к дому Идульфа, прикрывая рукой плечо.

Никто не заметил его. Гости ландмейстера выбежали все на улицу: мужчины бросились в погоню, а женщины кричали им вслед, наблюдая с крыльца. Женские визги были слышны даже у чёрного входа, где притаился Ежи.

Переведя дыхание, он поправил одежду, провёл рукой по волосам. Ежи трясло от волнения, как если бы это ему предстояло поймать сбежавшего ящера.

Он вслушался в звуки, доносившиеся из дома. И вот наконец заскрипело окно. Ежи прижался к стене и замер. Он не шевелился, пока не заслышал знакомый голос:

– Ежи, – позвали его.

Тогда он подпрыгнул, ухватился за выступ и ловко взобрался на подоконник.

– Молодец, Ежи, я знала, что ты не подведёшь, – прошептала Венцеслава.

Она ослепительно улыбалась, неописуемо прекрасная в платье, расшитом жемчугом. Ежи распахнул рот от восхищения и не смог ничего сказать.

Венцеслава озорно засмеялась, передавая ему ларец.

– Как здорово ты всё придумал. Никогда в жизни мне не было так страшно и так весело, – глаза её горели от возбуждения. – Жалко только бедных собак и людей. Надеюсь, Идульф быстро поймает это чудище.

Она оглядела юношу с озорным любопытством.

– А теперь беги, милый Ежи. Спаси Милоша, поцелуй его за меня. Вот так.

И она легко коснулась губами щеки Ежи, отчего тот чуть не упал с подоконника.

Венцеслава вновь улыбнулась, сверкая жемчужными зубками.

– Беги, – поторопила она.

Ежи замычал что-то, закивал головой и, свалившись мешком на землю и путаясь в собственных ногах, как если бы их было больше двух, поспешил прочь.

Ветер засвистел в ушах, когда он выскочил на улицу Тихой Стражи и нырнул между домов на Огненный переулок. Щёки горели как от оплеухи, но душа пела соловьём, и Ежи по-дурацки улыбался во весь рот, несясь к родному дому и прижимая к груди ларец. Он вылетел из переулка и чуть не сбил с ног стражника.

– Эй, хлопец, потише!

Сердце пропустило удар. Ежи замер на месте, пальцы свело от напряжения. В любой момент он был готов сорваться на бег. Но стражник оглядел его без особого внимания и неожиданно предупредил:

– Осторожнее на улицах. Какое-то чудище сбежало и нападает на людей.

Ежи промычал что-то невнятное в ответ и прошёл дальше, боясь оглянуться. У него получилось. Он сам не понимал, как это вышло. В его руках было спасение Милоша, невероятная колдовская мощь. Ежи почувствовал себя немыслимо сильным, уверенным. Ноги понесли его вперёд, к дому целителя. От предвкушения в груди разросся горячий ком. Ярко и живо он представил, как посмотрит на него с уважением Стжежимир, как Веся восхитится его смелостью!

Дверь распахнулась, когда Ежи только подходил к дому. Всё это время его ждали. Целитель схватил его за ворот и втащил в дом.

– Принёс? – нетерпеливо спросил он и вырвал ларец из рук, хотел уже приподнять крышку.

– Осторожно! – воскликнул Ежи. – Оно очень ярко светится и шумит.

Стжежимир недовольно передёрнул плечами.

– Горица, открой погреб, помоги мне спуститься.

Мать стояла рядом, но от волнения Ежи её не сразу заметил. Горица отодвинула половик у лестницы, схватилась за кольцо деревянной крышки.

– Дай помогу, – Ежи осторожно оттеснил мать в сторону, сам открыл погреб. Вместе с матерью они помогли Стжежимиру спуститься по приставной лестнице.

– Закройте, – велел Стжежимир.

Горица забормотала слова молитвы. Рядом возникла Веся. Она держала руки у самой груди, словно боялась, что сердце выпрыгнет наружу.

– Это оно? Получилось? – прошептала она.

Ежи опустил крышку погреба, обернулся, но ничего не успел сказать. Дом наполнился голосами, и из погреба через щели между досками пролился свет. Как вспышка молнии поразила их на короткое мгновение. Быстро всё прекратилось.

– Оно, да? – проговорила Веся. – Как тогда ночью в хлеву…

– Оно, – кивнул Ежи.

Он не мог отвести глаз от Весняны. Глаза её лучились счастьем, губы дрожали, растягиваясь в улыбку. Она не смотрела на него, она не думала о нём. Ежи выкрал фарадальское чудо, Ежи принёс его в дом, но Веся всё равно не думала о нём.

– Значит, всё получится, да? Значит, мы спасём Милоша?

– Открой! – раздался скрипучий голос Стжежимира из подпола.

Ежи и Горица помогли ему выбраться наверх. Целитель сел на самом краю, устало упёрся руками в колени. Ларец лежал рядом с ним на полу. Все вокруг молчали, никто не смел заговорить со Стжежимиром, и всё в его внешнем виде – от сведённых на переносице лохматых бровей до длинного острого носа – было мрачным, напряжённым, усталым. Лицо его посерело, седые волосы упали на плечи.

– Ежи, найди повозку.

– А? Когда?

– Сейчас. На рассвете мы отправляемся к Воронам.

Рдзения, Гняздец

Повозка скрипела и тряслась на разбитой сельской дороге. Тени от деревьев тянулись за ними вслед, простирая длинные ветви. Ежи смотрел назад, на поле, исчезающее за поворотом. Дальше путь лежал через лес, и свет закатного солнца скрывали высокие липы.

Правил лошадьми Стжежимир. Он накинул на седую голову шерстяной платок, сгорбился, сидя на козлах, и думал о чём-то своём. Всю дорогу он не разговаривал и даже не оборачивался назад. Ежи и Веся тоже молчали, а если переговаривались, то только шёпотом, чтобы не рассердить целителя. В трясущейся телеге клонило в сон, и глаза слипались от усталости, но никто не решался задремать. В каждой тени на дороге мерещилась беда.

Вороны жили на самой границе, прямо на берегу реки Модры, в деревушке под названием Гняздец. Местечко это было позабыто Создателем, отрезано от мира глухим лесом и широкой рекой. Серые убогие мазанки теснились в ряд на единственной улице. Когда повозка въехала в деревню, из-за шатких плетней тайком выглядывали дети, а старики поспешили захлопнуть ставни.

– А местные знают, что здесь живут Вороны? – шёпотом спросил Ежи.

– А как не знать?

– Тогда почему не доложат Охотникам?

– Потому что боятся их больше, чем Воронов.

Ежи поёжился. Из всех мест, где он успел побывать этим летом, Гняздец казался самым унылым и невзрачным.

Веся сжала его предплечье, прижалась со спины. Ежи заволновался, в груди вспыхнула надежда, но девушка на него даже не посмотрела. Взгляд её был прикован к домам, внимательно она разглядывала каждое окно, видимо, гадая, за которым скрывался её любимый.

Повозка остановилась у крайней мазанки, такой старой и разбитой, что крыша её покосилась в сторону. Ставни на единственном окне висели на одной петле.

Веся первой спрыгнула на землю, но отойти от телеги не решилась.

– Молчите только, – предупредил Стжежимир.

Они послушно кивнули.

Стжежимир открыл хлипкую калитку, подошёл к двери, но не успел постучать, как она чуть приоткрылась, пропуская их внутрь. Целитель поправил кафтан и вошёл. Ежи с Весей переглянулись и взялись за руки.

Пахнуло сыростью и гнилью. В доме было совсем темно.

Ежи ступал осторожно, слушая, как натужно скрипели половицы под ногами. Постепенно глаза его привыкли к сумраку. На столе тускло горела лучина, отбрасывая на лица хозяев зловещие тени. Их было трое. Две женщины и мужчина. Оборотни. Чародеи. Двое стояли у стен, наблюдали, за столом сидела одутловатая старуха в серой шали. Рука Ежи будто сама собой потянулась, чтобы сделать священное знамение, но под внимательными взглядами Воронов он остался недвижим.

– Почему тут темно, как в склепе? – недовольно спросил Стжежимир.

Колдун с длинным крючковатым носом вышел чуть вперёд.

– У тебя вышло задуманное? – спросил он хриплым голосом.

Целитель достал из мешка ларец и поставил его на старый рассохшийся стол. Старуха придвинулась ближе, протянула руку, но не решилась коснуться деревянной крышки. Старческие бледные глаза загорелись в предвкушении.

Из угла раздался шорох. Ежи резко обернулся и заметил в небольшой клетушке, стоявшей на лавке, знакомую птицу. Этого сокола он бы отличил от любого другого. Он кинулся к клетке, присел, заглянул в глаза. Сокол устало отвернулся. Оперение его почти полностью выпало, лысая кожа почернела, покрылась гнилью и рубцами.

Веся выглянула из-за плеча Ежи.

– Милош, – с болью выдохнула она.

Но оборотень не откликнулся на собственное имя. С леностью он ковырял клювом кусок мяса, брошенный на дно клетки. Ежи на миг усомнился, действительно ли это был его друг.

– Зараза подбирается к его сердцу.

Ежи оглянулся на третью из Воронов. Она была немолода, но тёмные волосы ещё не полностью покрылись сединой. Смуглая, мрачная, она была одета во всё чёрное и стояла у стены, скрестив руки на груди.

– Когда проклятие заденет сердце, Милош умрёт, но пока нам удаётся задержать распространение.

– Тогда не будем медлить, – решил Стжежимир.

Он только мельком взглянул на сокола и распахнул ларец. Дом залил яркий свет, и тут же океанской волной накрыл шум тысячи голосов, слившихся воедино и уже неразделимых в общем крике.

Свет запел, закричал истошно, исступлённо и зазвенел пронзительно, ослепляя ярким огнём. Точно тысячи костров запылали в тесной хате. Золотом и медью, солнечным светом и сладким мёдом сила переливалась на стенах, опаляла жаром, Ежи закрыл уши руками. В водовороте он не сразу различил голос старухи:

– Фто это? – прошамкала она и отдёрнула руки от ларца, прижала их к груди, будто боялась обжечься.

– Чародейская сила, – ответила смуглая женщина. Она единственная не испугалась, подошла ближе к столу, склонилась над фарадальским чудом.

Это был хрустальный шар, сияющий изнутри. Он походил на осколок солнца, что упал с небес и завораживал, манил своей совершенной красотой, но одновременно гнал прочь, внушая дикий страх.

Постепенно шум начал затихать и скоро стал походить на далёкий гул толпы.

Стжежимир достал шар из ларца.

– У меня и тебя, у любого чародея лишь искра этой силы, а фарадальское чудо могущественнее сотни и сотни чародеев вместе взятых. Когда-то очень давно фарадалы знали, как заключить силу в сосуде. Они называют это путэра.

– Умник, всё-то снает, – проворчала недовольно старуха.

Носатый с подозрением разглядывал шар:

– Если у вольных детей есть такое сокровище, то я готов поверить, что когда-то они и вправду были могущественным народом. Чародейская сила, надо же…

– Стжежимир, ты знаешь, что делаешь? – с сомнением спросила черноволосая.

– Мой слуга говорит, что близость путэры помогала Милошу задержать проклятие. Быть может, эта же сила исцелит его полностью. К тому же не ты ли говорила, что видела эти чары в действии?

Женщина неохотно кивнула, передёрнув плечами.

– Давно, – процедила она. – И это было в озере, а не в шаре.

Она подошла к целителю, положила руку ему на плечо.

– Думаешь, поможет? Сосуд зачарован, я бы даже не взялась за эту затею, – хмыкнула она.

– Поглядим, – проворчал Стжежимир.

– Глаза боятся, а руки делают, – тоненьким голоском произнесла Веся.

– Вот только ратиславских премудростей нам тут не хватало, – сердито оборвал целитель. – Помолчи, девчонка.

Чародеи рассмеялись насмешливо, надменно.

Ежи был уверен, что в другое время Веся обиделась бы и, гордо вздёрнув нос, ушла дуться и лить слёзы куда-нибудь на улицу, но на этот раз она проглотила оскорбление молча.

– Стжежимир, – черноволосая снова коснулась его плеча. – Прошу, только не трать всё на мальчишку. В путэре столько силы, мы должна её поделить.

– Ты знаешь, как разбить фарадальское проклятие?

Ведьма промолчала, в раздражении дёрнула плечами, отходя в сторону.

– Вот и я нет, в жизни таких сплетений не видел. И я даже не знаю, хватит ли силы всей путэры, чтобы разорвать их.

– Мы помогли твоему ученику, Стжежимир. Мы спасли его от Охотников и не дали умереть. Мы заслужили достойной платы.

– И ты её получишь, Чернава, – сердито произнёс целитель.

Он положил путэру на стол перед собой. Сокол в клетке запищал жалобно, встревоженный шумом. У Ежи язык зачесался от желания расспросить обо всём, но он догадался, что не стоило зря тревожить Стжежимира. Целитель долго стоял неподвижно, только кончики пальцев подрагивали, касаясь хрустального шара. Огонь под его ладонями горел тихо, мирно.

Все молчали, только сокол шуршал в клетке, когтями разгребая кучу из сгнившего мяса, перьев и птичьего дерьма. Он пытался улечься и заснуть, но то ли от боли, то ли от беспокойства никак не мог.

Шло время, и Ежи настолько наскучило ожидание, что он принялся разглядывать чародеев. Мужчина был смуглый и ещё молодой, младше Чернавы. Он встал рядом с ней, приобнял за плечи, прошептал что-то на ухо, успокаивая. Женщина коснулась его руки, но лицо её оставалось мрачным, а взгляд решительным. Чёрные глаза горели точно два уголька. Она следила за Стжежимиром, как кот за мышью. Почти не моргая, хищно, жадно. Готовая наброситься.

Старуха забилась в дальний угол, лицо её исказили страх и недоверие. Она щурилась на яркий свет своими подслеповатыми глазами, куталась в серую шаль, ища защиты от жгучей силы путэры.

Медленно, ласково, точно малое дитя Стжежимир взял шар в руки. Губы его едва заметно шевелились, он бормотал что-то тихо, невозможно было расслышать ни слова. Но чем дальше он читал заклятие, тем чаще грудь его вздымалась. Даже в сумраке заметно стало, как побледнело его лицо, как вздулись вены на сухих костлявых руках. Он выдохнул громко, хрипло, закашлялся и продолжил читать.

Чернава и Ворон сцепили руки, замерли в напряжении, не шевелясь. Кажется, даже их чёрные распущенные волосы заколыхались точно на ветру. Ежи не чувствовал чародейской силы, но даже он ощутил, как зазвенел воздух. В доме стало душно, жарко. Кожа покрылась испариной, и в то же время тело пробил озноб.

Стжежимир сжал путэру двумя руками, пальцами сдавил хрусталь и вдруг закричал на незнакомом языке, задыхаясь. Он согнулся пополам, щёки его побагровели, глаза округлились в ужасе, отчаянии.

– Когти, – пискнула Веся и пальцем показала на руки Стжежимира.

Путэра мигала ярко, сверкала вспышками, и Ежи прищурился, пытаясь хоть что-то разглядеть. Свет вспыхивал и гас, тени кружили по дому, и нельзя было сказать, происходило ли это на самом деле или только чудилось, но пальцы Стжежимира вытянулись, изогнулись, ороговели. Руки покрылись серой шерстью. Острыми изогнутыми когтями он раздавил путэру, и хрусталь треснул.

Ветер вырвался наружу. Он пронёсся по дому, расшвырял лавки, разбил крынки, сбил людей с ног. Распахнулась дверь, сорвалась с одной петли, повисла.

Яркий свет вспыхнул, как тысяча костров. Ежи отпустил Весю, закрылся руками. Жар обволок его, проник под одежду, опалил волосы и руки. Звуки смешались, слились в единый гул.

Ежи пролежал так долго, дрожа от страха. Он сгорал заживо, задыхался. И наконец свет стал потухать. С трудом Ежи открыл глаза, заморгал слепо. Стжежимир стоял посреди дома, озарённый ярким светом расколотой путэры. В одной руке он держал трепыхающегося сокола, в другой хрустальный шар и поил птицу. Расплавленное золото текло из хрусталя в птичий клюв. Сила наполняла Милоша, расправляла перья на его крыльях, заживляла раны на измученном теле.

Ежи врос в пол, не в силах даже убежать прочь. Он не заметил перекошенных от страха лиц Воронов, не почувствовал, как впилась в его руку Веся. Он не увидел ничего вокруг, кроме ослепительного солнца в руках Стжежимира, которое медленно, но верно угасало.

Сокол уже больше не бился в руках чародея, безвольно повисла его голова, опали сильные крылья.

«Оно убьёт Милоша, – в оцепенении подумал Ежи. – Оно точно его убьёт».

– Это слишком много для одного, – воскликнула Чернава, её голос потонул в буре, рождённой золотым шаром. – Стжежимир! Оставь нам, не отдавай всё мальчишке! Он не выдержит!

Но целитель не услышал её, не захотел услышать. Твёрдой рукой он удерживал фарадальское чудо и всю его чародейскую силу, всё расплавленное золото древних стихий без остатка вливал в клюв сокола.

– Перестань, Стжежимир! – заревела ведьма, пытаясь перекричать безумие воплей и плача. – Оставь нам, мы столько времени защищали мальчишку. Мы заслужили это!

Но целитель молчал.

Чернава сорвалась с места.

– Отдай! – она зарычала, руки её потянулись к путэре.

Ежи сам не понял, как успел подскочить на ноги. Он бросился ведьме наперерез, оттолкнул её в сторону. Чернава вырвалась, с яростью ударила его в грудь, змеёй прошипела:

– Прочь, сучёныш!

Старуха шустро проковыляла к ним, схватила Чернаву за руки.

– Милая, ну фто ты как, фдалась тебе эта фила?

– А тебе нет?! Не хочется стать сильнее?

– Это не та фила, фто угодна госпофе. Не та.

Ежи тяжело дышал. Его трясло, и в затихающем шуме, обратившемся уже в шёпот, он не различал ничего. Страх сковал его тело, и только одна мысль колотилась в висках: ведьма могла убить его. Легко, одним взмахом руки.

«Создатель, сохрани!»

– Драган, возьми! – выкрикнул Стжежимир. Он покачнулся, едва не упав.

Черноволосый чародей забрал сокола и запер в клетке. Стжежимир осторожно положил опустошённый шар обратно в ларец и присел прямо на пол, закрыл обессиленно глаза. Пальцы его дрожали, он дышал тяжело и хрипло. Наконец он открыл глаза и посмотрел на Милоша.

Сокол повалился на бок. Птичье тело задрожало, редкие перья зашуршали по грязному дну. Он запищал жалобно, испуганно и ударил клювом по решётке, пытаясь выбраться из клетки.

– Стжежимир! – воскликнула Веся. – Он умирает, помоги…

– Тише, дура, а то прогоню.

Веся прикрыла рот ладошкой, на глазах у неё выступили слёзы.

Ежи прошёл вперёд на негнущихся ногах, пытаясь разглядеть в свете лучины, что случилось с Милошем. Разум его помутился, вокруг стоял туман. Он разглядывал сокола, но ничего не видел. Пахло гарью, потом и дерьмом. Было зябко и душно. Было страшно и больно. В клетке среди грязи трепыхался сокол, но Ежи не мог ничего понять, он только видел беспорядочный комок из перьев и грязи.

Вся чародейская сила путэры ушла на Милоша, но он так и остался птицей. Неужели не помогло? Ежи прищурился, присел, чтобы лучше рассмотреть.

Стжежимир оттолкнул его нетерпеливо и вздохнул с облегчением:

– Действует.

Огнём горели глаза сокола, а чёрная гниль слезала, и на её месте тут же росла новая кожа, сквозь которую стремительно пробивался пух.

– Сколько силы, – в отчаянии выдохнула Чернава. – Всё сгинуло ради одного…

– Он этот сосуд достал – его и сила, – оборвал ведьму Стжежимир. – А ты и без путэры можешь дел натворить, грех жаловаться.

Ведьма стрельнула в целителя злыми глазами.

– Я припомню это тебе, Стжежимир.

– Буду ждать, – почти равнодушно ответил чародей. – Вытащите Милоша из этой клетки, в конце концов! Он не соловей, чтобы держать его взаперти.

– Улететь пыталфя голубфик, – пояснила старуха, поторопившись открыть клетку. Она небрежно достала сокола и бросила его на грязный стол, придержала за голову, чтобы не вырвался. – Понафалу узнавал наф, а потом одифал…

Веся пискнула от жалости.

– Осторожно, – попросила она, но никто её не услышал.

– Милош слишком долго оставался соколом, – хмуро пояснил носатый чародей, названный Драганом. – И его тянет куда-то другое проклятие. Не такое тёмное и сложное, но мощное. Оно точно рыбья кость проникло глубоко в тело. Так сразу его не вытащить.

Все замолчали, думая каждый о своём. Стжежимир сел за стол напротив старухи, протянул руку к соколу, осторожно приподнял его крыло, рассматривая. Оборотень не вырывался.

Ежи приблизился, опустился на колени так, что глаза его оказались напротив жёлтых хищных глаз сокола. Зрачки бегали из стороны в сторону. Злой напуганный взгляд дикого зверя, пойманного в ловушку. Он смотрел на Ежи как на врага, как на чужака.

Ежи прежде всегда мог распознать друга среди остальных птиц, но теперь в соколе ничего не осталось от Милоша. Всё, что было, затерялось за путами заклятий. И значит, всё было напрасно? Значит, не осталось человека? Только сокол?

Глаза защипало. Ежи утёрся рукавом и поднялся, подошёл к распахнутой двери, желая уйти подальше.

– Почему он не обращается человеком? – тихо спросила Веся.

Потому что проклятие её сестры оказалось сильнее фарадальского чуда.

Стжежимир подумал о том же:

– Хотелось бы спросить об этом у ведьмы, наложившей проклятие. Кто такая эта Дара с мельницы?

– Моя сестра, – пожала плечами Весняна. – Дочка мельника.

– Простого мельника?

Стжежимир смотрел испытующе, с недоверием, и девушка поёжилась под его взглядом.

– Её мать чародейка из Совиной башни. Она родила Дару в Великом лесу.

Глава 12

Великий лес

Лето

Порой нелегко получалось вспомнить саму себя. Вокруг был лес, и она стала его частью. Он бился в сердце, прорастал через грудь, тёк в жилах и кровью стекал на земляной пол, когда по ночам Дара костяным ножом вырезала знаки на своей коже.

Нож появился будто сам по себе из ниоткуда. Некто пришёл ночью, вложил его в руку и направил лезвие. Раны раскрывались на коже, как цветы под солнечными лучами, и зарастали уже к обеду, чтобы новые появились следующей ночью. Дара, может, и хотела бы остановиться, но собственные желания стали слишком незначительны для неё.

В лесу всё чувствовалось иначе. Тени играли с ней, водили хороводы на поляне, пели песни по ночам, когда совы летали над бескрайним хвойным морем. Звери приняли девушку за свою и больше не убегали, завидев на тропе. Дара редко стала чувствовать голод и усталость. Кажется, даже запах её изменился.

Время текло незаметно. Дара не замечала, как дни сменяли друг друга. Они отмечались только новыми знаками на коже. Нож выводил их каждую ночь, и каждую ночь кто-то ходил по землянке, бормотал неразборчиво и порой вздыхал так тоскливо, что даже сквозь дремотный морок Дара чувствовала цепенеющий ужас.

При свете дня она плохо помнила свои странные видения, а ещё хуже их понимала. Она попыталась начертить круг вокруг постели в надежде, что он не пропустит к ней никого, но это не помогло. Однажды Дара заночевала во дворе у костра, но всё равно проснулась в землянке, сидя за столом, и в руках её снова оказался костяной нож. Тот, кто вложил его в ладонь Дары, стоял прямо за её спиной, и она не посмела оглянуться.

Уйти из Великого леса было невозможно. После каменных домовин землёй управляли духи, они прокладывали тропы, они решали, где ляжет камень и где встанет дерево. Леший не пускал Дару дальше, чем желал. Порой он прокладывал тропу в отдалённые уголки своих угодий, но никогда не выпускал девушку за границу. Стоило же сойти с дороги, и лес водил кругами, возвращая назад.

Оставалось только подчиниться законам Нави, и Дара с этим смирилась. Противиться воле лешего было сложно, а разум её дремал, она наблюдала за всем со стороны.

Учить новую ведьму чародейству было некому, но леший всё равно давал ей задания и наблюдал молчаливо, как она справлялась. Дара опиралась на свои чувства, действовала по догадке точно так же, как при встрече с жыжем. Но больше лес не отправлял её на смерть, не стравливал с опасными духами. Чаще он приводил её на границу, туда, где стояли каменные домовины. Теперь Дара видела то, что не замечала раньше: от одной домовины к другой тянулись невидимые сети заклятий. Лёгкие, как паутина, они колыхались в воздухе, порой пропадали из виду, снова появлялись, ярко сверкая золотом. У заклятий не было чёткого плетения и рисунка, даже разглядеть их можно было не всегда, но словно крепостная стена они оберегали лес от непрошеных гостей. Время от времени сети рвались, и Дара училась чинить их.

Плести заклятия выходило непросто: чтобы поймать нить, стоило приложить немало усилий. Они были лёгкими, точно солнечный свет, и такими же бесплотными. Каждый узел тянул силу из Дары, и не сразу она догадалась, что не стоило отдавать свой огонь заклятиям, можно было тянуть его из света и воды, из растений и огня, пропускать через себя и вкладывать в новый узел. Сразу работа пошла легче и быстрее.

Леший стал отправлять её на границу чаще, и скоро плести заклятия для Дары сделалось привычным делом. Она научилась быстро находить изъян в защите и творить чары так ловко, точно штопала одежду иголкой с ниткой.

Она привыкла работать в тишине, сосредоточившись на деле. Лес не беспокоил её, оберегал от случайных встреч и звуков. Кажется, мир вокруг прекращал существовать, когда творились чары. На переломе лета леший часто посылал Дару в южные земли недалеко от Мёртвых болот. Там пахло сыростью, а мох был такой глубокий, что проваливались ноги. Вблизи от болот даже летом ощущалась осень. От долгого пребывания там становилось тошно, и Дара всегда торопилась поскорее закончить работу.

В тот день она справилась быстрее обычного и обрадовалась, что могла уйти обратно к землянке, когда со стороны раздался кашель:

– Кхех…

Дара схватила костяной нож с земли и вскинула голову, но увидела только еловые лапы, что деревья тянули друг к другу.

– Кхех, – закашляли с другой стороны.

Сплетя пальцы в кукиш, Дара ещё раз оглянулась. Старый Барсук научил её, что так можно разогнать наведённый морок. Она повернулась на пятках и вскрикнула от неожиданности.

С дерева вниз головой свисал мужичок. Усы его топорщились в стороны, длинные с проседью волосы касались земли. Мужичок улыбался с пугающей радостью, пожирая глазами Дару.

– Кто ты?

– О, ты меня видишь.

Нельзя было назвать его удивлённым. Напротив, он ещё больше обрадовался.

– Значит, не совсем бестолковая.

Дара сделала шаг назад, крепче перехватила нож. Мужичок усмехнулся, почесал грязными пальцами голую грудь.

– Эх, – вздохнул он. – Что мне сделает твой нож?

Он говорил пренебрежительно, без всякого страха, и это, наоборот, заставило Дару выставить перед собой нож, направить лезвие прямо ему в лицо. Мужичок прищурился, хмуря брови.

– Ах, вот оно что.

Резко он подтянулся, схватился руками за ветку, на которой висел, и ловко спрыгнул вниз. Дара отпрянула, но нож не опустила.

– Как хочешь, лесная ведьма, – мужичок повернулся, поднял руки, и льняные порты чуть сползли с его бёдер. – Ой! – он поспешно подтянул порты повыше. – Я не обижу. Хотел только посмотреть. Давно твоих сестёр здесь не было.

– Моих сестёр?

– Лесных ведьм.

– Ты встречал других? Тех, что были до меня?

– Их всех. И тех, что помнили меня, и тех, что помнили меня до меня.

Дух, не человек. Но кто именно? Неужто сам Хозяин решил встретиться с ней?

– Кто ты? – повторила в который раз Дара и наконец опустила нож. Она разглядела в глубине его глаз нечто, что пробудило доверие.

– Я Голос. Ты иногда слушала меня, но никогда не отвечала.

Его улыбка была такой широкой, что остальное лицо не запоминалось, только растянутый желтозубый рот.

– А что ты мне говорил?

– А о чём обычно говорит лес?

Сверху закричали совы, и Дара вскинула голову вверх, успела заметить серую птицу в небе. Лес вокруг заволновался и начал меняться, открывая новый путь.

Так же неожиданно, как и появился, мужичок пропал. Но, кажется, Дара ещё слышала его голос, когда шла по тропинке к избушке лесной ведьмы.

Рдзения, Гняздец

Месяц липень

Он снова осознал себя, когда лежал на полу, накрытый шерстяным одеялом. Голый, скрюченный, он впивался поломанными ногтями в чёрные доски и полз к выходу.

– Милош, милый, тебе нельзя уходить.

Голос не давал ему покоя. Он был тихий, ласковый, но не замолкал ни на мгновение.

– Останься, прошу, успокойся.

Как можно было успокоиться? Как можно было остаться здесь, в этом тёмном месте? Его звал дом, звала родная земля, и он полз к ней, вгрызаясь ногтями в пол. Тело слушалось плохо. Оно было странным, неповоротливым, слишком большим. Вместо крыльев у него появились длинные лысые отростки, вместо острых когтей бесполезные пластины на пальцах.

– Ты себе только вредишь. Пожалуйста, послушай меня. Милош. Милош, послушай, ты должен остаться.

Голос всё повторял имя. Шипящее, нежное, любимое. Любимое кем? Он не помнил.

– Я очень тебя прошу, Милош, ты так мне нужен. И Ежи тоже, и Горице, и Стжежимиру. Ты всем нам очень нужен, Милош, правда-правда.

Спины кто-то коснулся через одеяло. Он изогнулся всем телом, закричал.

– Милош, пожалуйста.

Он замер, испуганный. Его бил озноб. Долго он лежал, не шевелился, хотя бездействие это казалось мучительным, оно изматывало хуже всего. Нельзя было оставаться на месте. Он должен был двигаться дальше.

А голос всё говорил с ним, не давая покоя.

Зарывшись глубоко под одеяло, спрятавшись в темноте, он остался наедине с собой, и тогда снова появилась она. Бледная, уродливая. Её прикосновения опаляли, нити туго оплетали грудь, сжимали рёбра. Её глаза были тёмными тлеющими углями, они смотрели вглубь и сжигали дотла. Он зарычал от бессильной ненависти и бросился на неё, желая прогнать, сломить, уничтожить.

Кто-то взвизгнул испуганно, схватил его за плечи.

– Милош, это я…

Глаза светлые, голубые, как весеннее небо. Он испугался, упал обратно на пол, пристыженный, уставился на свои уродливые руки.

Пальцы были человеческими. И всё в нём тоже было человеческим. Костлявое обнажённое тело, лишённое оперения. Это казалось неправильным.

Он поднял голову. Девушка стояла в стороне, прижавшись испуганно к стене. Лицо её выглядело знакомым.

Вдруг он и самому себе показался знакомым, а тело не чужим.

– Милош? – робко спросила девушка. – Милош, ты узнаёшь меня?

Он кивнул неуверенно.

– Я Веся, ты помнишь?

Милош помнил. Теперь да.

* * *

Стжежимир приехал через два дня, когда стало ясно, что оборачиваться человеком у Милоша выходило только ночью. При свете солнца он по-прежнему оставался соколом и сидел в клетке, но сознание его постепенно крепло.

Он легче стал узнавать Ежи и Весю, хотя каждый раз после обращения смотрел на них как будто в первый раз. И всё-таки память возвращалась, а человеческое тело становилось сильнее соколиного духа.

– Будешь свежее мясо? – Стжежимир протянул ему кусок курицы, он сочился кровью.

Милош с трудом сдержался, чтобы не облизнуться.

– Нет.

Старуха Здислава негромко усмехнулась и вырвала из рук целителя мясо, продолжая нарезать его для ужина.

Стжежимир испытывал Милоша, проверял, чей разум был сильнее: человеческий или соколиный.

– Я предупреждал тебя, что такое может случиться, – покачал он головой. – С оборотнями вечно что-то не то. Но ты не слушал.

– Я не слушал, – согласился Милош.

Стжежимир скосил на него недовольный взгляд. Он привык к вечным спорам и почти никогда не видел ученика таким смирным.

– Расскажи побольше о ведьме с мельницы. Я хочу понять, что за чары она на тебя наложила.

Ежи беззвучно ругнулся из своего угла. От одного упоминания Дары у него кривилось лицо.

Веся, хлопотавшая у печи, чуть не выронила ухват из рук. Она оглянулась на них пугливо, пристыженно и притворившись, будто не слышала ничего, поставила ухват в угол и принялась ворошить угли. Огонь зафырчал, разгораясь ярче, но девушка продолжила орудовать кочергой, не зная, куда ещё деть себя от волнения.

– Она сказала мне, что не колдовала ни разу, – осторожно ответил Милош. – У неё был дар, но слабый, неразвитый. Не думаю, что она врала.

Врала. Каждым словом, каждым жестом. Она обманула его, как мальчишку. Провела, прокляла, заперла в собственном теле. В глупом птичьем теле. Милош так гордился своими крыльями, так любил парить над землёй, быть лёгким, свободным. А Дара всё это вывернула наизнанку, изуродовала и поломала.

– Успокойся, – Стжежимир положил ладонь на его руку.

Из-под кожи пробились соколиные перья. Милош стиснул зубы, останавливая превращение. Тело свела судорога, и он изогнулся, выдохнув тяжело.

– Кто мог научить её такому проклятию?

Привести мысли в порядок получилось непросто. Они путались между собой, как нитки клубка, с которым играл котёнок. Долгая дорога из Совина. Ративские земли. Фарадалы. Наконец, деревни Заречье и Мирная, что стояли на краю Великого леса. Дочка мельника на берегу реки. Нагая, яркая. Огонёк в её груди сверкал для Милоша издалека. Он смотрел, заворожённый светом. Он так давно не видел чародейского пламени ни в ком, кроме своего учителя. И это было прекрасно.

А после ярмарка, та же девушка с длинными косами. И человек с нездешними чертами.

– В Заречье жил колдун, но он пришёл издалека, поэтому леший бы его не пропустил, он был ему чужой, ещё хуже меня. Веся, как его звали?

– Тавруй, – она уже не притворялась, что занята готовкой. – Он из Вольных городов давно пришёл, ещё до моего рождения.

– Значит, этот Тавруй научил твою сестру заклятиям? – Стжежимир постучал пальцами по столу. – Вот спасибо ему, – он поднялся из-за стола. – Пожалуй, поищу что-нибудь о чародеях Вольных городов. Может, будет толк.

Он накинул свой кафтан и уже собрался уйти, но задержался на пороге.

– Будь осторожнее.

Ничего заботливее и добрее Стжежимир в жизни не говорил своему ученику.

Милош долго ещё сидел за столом. Он почти не слышал, что происходило вокруг, звуки долетали до него приглушённые слишком громкими мыслями. Он мечтал подняться и выйти из дома, пойти прочь от Гняздеца по дороге к Совину, пойти домой. Повозка Стжежимира, верно, была уже далеко от деревни. Если бы Милош мог, то побежал бы следом. Но сил едва хватало, чтобы сидеть прямо.

– Поешь, – Веся поставила рядом горшок. Сколько времени прошло, если она успела приготовить ужин?

От горшка шёл пар и тошнотворно пахло варёным мясом. Милош отвернулся, сдерживая позывы.

– Тебе нужно поесть, – настойчивее произнесла Весняна.

– Я ел.

– Вчера. Милош, тебе нужно набираться сил, – она села рядом, сама зачерпнула ложкой кусочки курицы и овощей. – Попробуй хоть чуток.

Она была так мила, когда умоляла его быть послушным. Милош засмотрелся на её веснушчатый нос, на распахнутые пухлые губы. Невольно взгляд зацепился за шрам на щеке, и Веся сразу переменилась в лице, погрустнела.

– Только немного, – виновато согласился Милош. Он не хотел её расстраивать.

Позже он подумал, что лучше бы совсем слёг в постель от недоедания. Потому что когда у него появились силы ходить, проклятие тоже стало могущественнее.

Великий лес

Лето

– Не боишься?

Голос появился неожиданно, Дара даже не поняла, откуда он пришёл. Она чуть не выпустила из рук плетение и бросила на него сердитый взгляд.

– Не подкрадывайся так.

В ответ ей прозвучал раскатистый смех.

Некоторое время они молчали, мужичок наблюдал за её работой.

– Я знаю, кто ты, – произнесла Дара.

– Да? – с сомнением спросил мужичок.

– В лесу не много болтливых духов.

– Меньше болтливых духов только лесных ведьм.

– Что ты знаешь о них?

– О вас? – поправил Голос.

– О нас, – согласилась неохотно Дара. Она завязала последний узел, затягивая прореху в сети, и заглянула по ту сторону границы. Сквозь золотые подрагивающие нити проглядывал лес людского мира. Первые капли меди уже упали на листву и траву, предвещая осень. Лето всегда пролетало слишком быстро.

Мир по ту сторону был нечётким, точно Дара смотрела сквозь толщу воды на речное дно. Деревья двоились, расплывались, менялись местами между собой. Ничто не оставалось постоянным.

По привычке Дара оглянулась, ожидая, что Хозяин проложит для неё тропу назад к дому. Вокруг было спокойно.

Голос поднялся на ноги. Он ничего не сказал, но Дара поняла его без слов. Они пошли вдоль границы, порой задевая сеть пальцами, заглядывая по другую сторону, откуда доносились девичьи голоса. Пару раз Дара видела, как вдалеке мелькали люди, слышала, как они переговаривались между собой. Будь она сейчас в Заречье, тоже пошла бы за грибами с сестрой.

В задумчивости Дара убрала прядь волос за ухо.

– Что ты хочешь знать? – спросил Голос.

Стоило хорошо подумать, прежде чем задавать духу свои вопросы. Он мог обмануть просто ради развлечения, мог потребовать что-то взамен. Не ясно было даже, почему он изначально заговорил с Дарой.

– Где другие лесные ведьмы?

– Где и должны быть.

Птицы в чаще защебетали, точно насмехаясь.

– Почему я здесь одна?

Голос улыбнулся и едва заметно кивнул. Этот вопрос ему понравился больше.

– Потому что больше никого не осталось.

– Кто был последней лесной ведьмой?

– Злата.

– Почему лес не учит меня, как быть лесной ведьмой?

Голос остановился, сел на землю прямо там, где стоял. Дара потопталась нерешительно на месте и опустилась рядом, вытянула перед собой босые ноги, пошевелила грязными пальцами. Дух повторил за ней, так они сидели, смотрели на человеческие земли по ту сторону границы, молчали и слушали чужие неразборчивые голоса.

Ладонями Дара касалась земли под собой, кончики пальцев подрагивали, когда она ощущала, как вздыхал душный летний лес. Анчутки ныряли в высокой траве, точно рыбки в речных водах.

– Белый! – раздался девичий голос вдалеке. – Малуша, я белый гриб нашла! И ещё один.

Лес довольно зашуршал листвой, протяжный вздох его разнёсся тёплым ветерком, чуть шевеля волосы на макушке.

– Меня некому учить, потому что Злата была последней лесной ведьмой, так?

Голос кивнул.

– Так было заведено. Старая учит молодую, готовит к службе.

– Но Злата сбежала, и некому стало наставлять новую лесную ведьму, – Дара прикусила щёку. – Поэтому Хозяин потребовал от моей матери ребёнка, но разрешил ей уйти? Потому что некому было учить меня?

Голос молчал, позволяя ей продолжать рассуждать.

– Но почему Хозяин не заставил её остаться? Моя мать чародейка, она могла меня обучить.

– Обучить? Обучить? – переспросил он, и эхо полетело вперёд, дразня грибников. – Разве можно обучить камень быть деревом? Лесной ведьмой нужно родиться.

А Дара родилась в Великом лесу. Она впитала его воды, звуки, суть. У старых богов были свои порядки, их трудно получалось понять и потому стоило просто принять.

– И что теперь? Я буду жить здесь, воспитывать следующую лесную ведьму?

Голос промолчал, и трудно было сказать почему. То ли ему не понравился вопрос, то ли он не знал ответа, то ли не желал отвечать.

Они снова замолчали. Дара уткнулась подбородком в свои колени, прикрыла глаза. Время текло неспешно, переливалось, как берёзовый сок в туесок по капельке, наполняло день солнечным светом и теплом.

Было безмятежно, спокойно. Дара попыталась подумать о родных, но не смогла. Печаль и тоску выдавили из неё, как гной из нарыва.

– Ай! Змея!

Дара распахнула глаза, напряглась, готовая бежать.

Крик донёсся с той стороны границы, за золотой сеткой чар. Девушки раскричались, зовя на помощь. Видно было, как мельтешили они где-то за деревьями, пытались помочь подружке.

– Сюда! Змея Малушу ужалила! Сюда!

Дара посмотрела в волнении на Голос.

– Умрёт? – она спросила его так, будто он мог знать наперёд.

Вдруг показалось, что Голос это и вправду знал. Он сидел спокойно, не шелохнувшись. На лице его застыла улыбка, глаза сощурились. Голову он положил себе на колени и сидел точно так же, как Дара.

– Ты за этим меня привёл? Это хотел показать? Аука, за этим? – она назвала его по имени наугад, надеясь, что это заставит его отвечать.

– Смотри, – прошептал он, черты его обострились, по коже пробежала рябь, точно он был змеёй и готовился сбросить шкуру. – Смотри.

И Дара увидела.

В этом месте сеть тоже оказалась порвана. У самой земли один-единственный узелок развязался, и под ним проползла гадюка. Она выбралась из Великого леса на сторону людей, и тут же крупный ворон подхватил её и унёс прочь. Он появился из ниоткуда и так же стремительно исчез в никуда.

– Малуша! Малуша! – девушки визжали наперебой, голоса их становились всё отчаяннее, всё пронзительнее.

Вдалеке, за сумраком подлеска, за переплетением серых усохших ветвей, тень задрожала и вдруг сделала шаг навстречу.

По спине пробежал холодок.

– Кто это?

Аука не ответил.

Тень двигалась к границе. Она кралась между деревьев, припадая то к одному стволу, то к другому, пряталась от случайных солнечных лучей.

Эхом, долгой беспрерывной трелью девичий вопль стоял в ушах. Малуша умирала.

Дара почувствовала, как ноги её онемели и она на руках подползла к границе. От земли шёл холод, трава покрылась изморосью. Пальцы свело, и с трудом получилось ухватить концы нитей, подтянуть их друг к другу. Скрылось солнце, всё вокруг остыло. Изо рта вылетел пар. Дара хотела потянуть силу из мира вокруг, но он оттолкнул её, цепляясь за собственную жизнь.

Она старалась не смотреть за границу, только на нити заклятий. Но глаза поднялись сами собой. Тень стояла в нескольких шагах от неё. Наблюдала, приглядывалась. Она выглядела чёрной, пустой, голодной. В ней не было огня, в ней не было жизни. Она не была ни духом, ни человеком. Ничем.

– Нет, – прошептала Дара.

Тень сделала шаг, и трава вокруг заледенела.

Рядом оказался Аука. Пальцы его превратились в когти, он начертил на земле знак, тот загорелся ярко. Дара узнала его сразу, он являлся в видениях среди тысячи других знаков, что были вырезаны на её коже.

Из воздуха возник человек. Он был вылитый Аука, но в то же время ничем на него не походил. Бледный, холодный, безжизненный. Он прошёл сквозь границу без всяких препятствий и бросился в лес. Тень отвлеклась, потянулась к нему.

– Быстрее, – шепнул Аука.

Дара вернулась к плетению. Из сердца, из крови она вырвала искру, вложила её в заклятие. Тень взмахнула рукой, рванула, но Дара уже завязала узел. Сеть загорелась ярче, разгоняя тьму.

День возродился, ослепляя солнечным светом.

Дару пробил озноб. Она обхватила себя обеими руками. Губы её дрожали, она ощущала себя так, точно в морозный день выбежала из избы совершенно нагой.

– Что это было?

Аука даже не повернулся, взгляд его был по-прежнему устремлён за границу.

– Поэтому ты нам нужна. Поэтому я твой друг.

– Духи не умеют дружить.

– Совсем как люди.

Дара моргнула, и Аука пропал. Лес молчал, и духи тоже.

Рдзения, Гняздец

Месяц серпень

После заката они вышли на дорогу. Ежи задержался на пороге, забирая котомку со съестным у Веси. Он догнал Милоша, когда тот уже был на перекрёстке.

– Подожди, – воскликнул он.

– Не могу.

Тело его окрепло, и больше Милош не мог оставаться по ночам в хате Воронов. Когда не было сил даже подняться на ноги и он едва мог усидеть на лавке, то проклятие не так мучило. Но стоило почувствовать себя немного лучше, и в груди натянулись путы, потянули обратно в Совин.

Вороны хотели отправить его домой на повозке, провезти через городские ворота в мешке или в клетке, вряд ли бы сокол привлёк много внимания, но Стжежимир был против. В его дом часто приходили влиятельные люди, порой даже из Ордена Холодной Горы. Целитель опасался, что они могли заметить оборотня. Милош больше не управлял своим обращением, порой он терялся в беспамятстве и вёл себя неразумно, как дикая птица.

Но что ещё хуже, чародейский дар стал слишком велик для него. Милош впитал всю силу фарадальского чуда, и она оказалась ему неподвластна. Она бурлила под рёбрами, рвалась наружу. Она оказалась такой яркой, неукротимой, что порой брала верх над своим хозяином. Если он сердился, то огонь в печи разгорался сам собой и несколько раз из-за этого сгорал ужин. Духи в округе тянулись к нему, как ночные мотыльки к костру. Милош перестал быть хозяином над собственным телом, и однажды напугал Весю, когда глаза его засветились в вечернем сумраке.

Он не мог вернуться в столицу, проще было сразу пойти к Охотникам и во всём признаться.

Противиться проклятию Дары Милош тоже не мог, поэтому каждый вечер, обратившись человеком, он выходил на дорогу и шёл в направлении Совина. Только тогда боль в его груди чуть затихала, и он начинал мыслить здраво. Стоило остановиться, задержаться хоть на лучину, и тело сводила судорога.

Ежи каждую ночь ходил с ним. Милош рассуждал, как можно было снять заклятие, перечислял разные способы. Друг не отвечал, так как ничего в этом деле не понимал, но Милошу этого и не требовалось. Ему было важно говорить вслух, слышать свой человеческий голос, вспоминать всё, чему его научил Стжежимир. Это помогало сохранить здравый рассудок.

Летом ночи были тёплые, ласковые. Пели птицы в рощах, дорога под ногами ложилась легко, и порой получалось даже насладиться прогулкой и забыть, что шёл Милош не по своей воле.

Иногда с ними отправлялась Веся. Милош полюбил держать её за руку, это тоже помогало помнить, что он человек. В такие ночи, когда к ним присоединялась девушка, разговор становился беззаботным, а время пролетало незаметно.

С Ежи лучше получалось молчать. Он, кажется, боялся расстроить Милоша и мало говорил, а если начинал, то порой трудно было придумать, что ему ответить.

– А что, если убить Дару? – предложил он в ту ночь.

Хорошо, что Веси с ними не было.

– Что? – Милош опешил. Пусть от одного звучания её имени в глазах чернело, но от слов Ежи стало не по себе.

– В сказках колдовство спадает, если убить ведьму, которая его наложила.

– Мы не в сказке, Ежи. В жизни может только хуже стать. Есть такие чародейские плетения, которые может распутать только тот, кто их сотворил.

Но на лице у Милоша сама собой расплылась злая усмешка.

– И всё-таки если она сейчас до сих пор в Великом лесу, то, надеюсь, её сожрал медведь.

– В Великом лесу она быстрее помрёт с голоду или объевшись ядовитых грибов.

Ежи захохотал, будто шутка вышла очень смешной, и Милош тоже засмеялся. Не над шуткой, не над словами, а от отчаяния. Он смеялся так громко и долго, что позабыл, что изначально показалось таким забавным, но ему вдруг и вправду стало смешно.

Они спустились с холма и пошли по берегу Модры. Дорога вела по самому краю границы. Слева лежали рдзенские земли, справа за рекой темнела Ратиславия.

Место было открытым, далеко простирался обзор. На их удачу, ни разу за всё время им никто не повстречался. Только духи бродили по полям и порой останавливались, приветствовали Милоша и долго смотрели ему вслед. Он не различал их между собой и притворялся, что не замечал. Он не желал напугать Ежи. Друг оставался в неведении и даже не подозревал, что вокруг него бродили десятки тварей Нави.

Это было непривычно. Милош вырос в Совине, куда духам проход был закрыт. В Ратиславии он впервые столкнулся с ними, но тогда они держались в стороне. Новый дар, подаренный фарадальским чудом, притягивал духов, манил, и они, кажется, принимали чародея за одного из своих.

Ежи был богобоязнен, он молился Создателю и верил словам Пресветлых Братьев о том, что все бесы и духи – порождения зла. И это была ещё одна причина, по которой Милош притворялся рядом с ним. Друг не любил чародеев, но ради него и Стжежимира делал исключение, считал их особенными. Что бы он подумал, узнав, как переменился Милош?

Не обращать внимания на духов было несложно. Милош смотрел перед собой и не оборачивался, когда с ним пытались поздороваться длинные вытянутые тени с золотыми глазами. Только однажды он не сдержал удивления.

На берегу реки стоял медведь. Здоровый, взъерошенный. Он оставался неподвижен, издалека легко было его не заметить, но Милош увидел огонь в его глазах и споткнулся от неожиданности.

– Что такое? – Ежи проследил за его взглядом. – Это что, медведь?

Он тоже его видел.

– Оборотень.

Милош прищурился, пригляделся особым чародейским взглядом, и последние сомнения отпали. Под ликом зверя скрывался человек, внутри него горел огонь, дикий и пугающий.

Медленно Милош поднял руку в знак приветствия. Он понимал, что не сможет подойти к оборотню и заговорить. Дорога тянула вперёд.

Всё же любопытство оказалось слишком велико. Он так редко встречал других чародеев, так желал узнать их, понять. Случайной ли вышла встреча? Куда шёл оборотень, почему оставался в теле зверя?

Милошу пришлось сделать шаг, ещё один. Он опустил руку, медведь остался стоять на месте.

Ежи ещё некоторое время оборачивался назад.

– Он смотрит. Смотрит? Не видно ничего.

Чародею для того зрение не требовалось. Милош чувствовал огонёк на берегу, чувствовал взгляд золотых глаз. Медведь долго ещё стоял на берегу, безмолвно провожая путников.

Великий лес

Лето

Избушка в Великом лесу стала для Дары домом, и она не ждала уже другой жизни, пока однажды в начале осени не почувствовала зов Хозяина. К тому времени она научилась различать в завывании ветра и скрипе деревьев его голос, настроение и даже отдельные слова. Так и на этот раз она поняла: кто-то прорвался через границу.

Дара отставила в сторону корыто, в котором мыла грибы, обтёрла руки о передник. Она привстала на ступенях крыльца и только тогда заметила, как расступились деревья на краю поляны, а за ними пролегла ровная тропка.

– Там-ам-ам…

Эхо прокатилось по поляне, выскакивая с разных сторон, прячась за каждым стволом.

– Плюх!

Дара покрутила головой.

– Вот ты где.

Аука выудил гриб из корыта, поднёс ко рту, лизнул и бросил обратно.

– Вот я тут.

– Мне некогда сейчас. Хозяин меня ждёт, – она махнула в сторону появившейся тропы.

– Да-да, – проговорил негромко Аука и вмиг оказался рядом.

Он встал позади Дары, его немытые всклоченные волосы коснулись её, и девушка брезгливо отстранилась.

– Смотри, – Аука схватил её за руки, прижал спиной к своей голой груди. – Смотри.

Дара хотела вырваться, обругать его за вольности, но дух держал её руки крепко, он вытянул их вперёд, положил ладони одну на другую.

– В тебе жизнь. Вот тут, в груди, чувствуешь?

Жар распалился. Лёгкий кивок.

– Не бойся. Это ты тоже, как я, как свет. Ты можешь его отпустить, направить. Через сердце, через душу… смотри!

Из ладоней плевком выпрыгнул огонь, попал на куст малины. Вспыхнуло пламя. Дара вскрикнула, схватила корыто и вылила его целиком, затоптала босыми ногами тлеющие ветви.

– Ох уж я тебя…

Аука пропал. Дара поставила тяжёлое корыто на землю, поглядела на разбросанные по земле грибы. Всю работу придётся проделать заново.

Она пообещала себе отомстить Ауке при следующей встрече и шагнула на тропу. Быстро та привела её к юго-восточной границе леса, туда, где начинались болота.

Беспокойно мерцала раскинутая меж деревьев колдовская сеть. Была она порвана в нескольких местах, и Дара подошла ближе, наклонилась, чтобы лучше разглядеть рваные края заклинаний. Она помнила, как уже однажды чинила эту ловушку. Тогда она только училась плести чары, и весь день у неё ушёл на одну-единственную нить.

Вокруг стояла тишина. Места эти обычно были безлюдные. Дальше начинались Мёртвые болота.

Дара присела, осторожно взялась за край сети. Тонкие бесплотные нити выскальзывали из пальцев, и раз за разом она безуспешно пыталась завязать узелок. Беспокойно заухала сова где-то в лесу. Дара начала сердиться, когда заметила, что нить истончилась и побледнела.

В конце лета солнце едва грело, и брать у него силу, как и у засыпающих растений, выходило непросто. Благо что у самой Дары чародейского огня было много, даже слишком. Она научилась использовать его без вреда для себя, брала понемногу и вплетала в заклятия.

Работа была долгой, кропотливой. Дара просидела почти лучину, штопая одну прореху за другой. Ей бы стоило задуматься, кто мог разорвать заклятия, но лес оставался спокоен, а девушка всё чаще чувствовала то же, что и её Хозяин. Если не волновался леший, то и ей не стоило.

Дара не замечала ничего вокруг, она сосредоточилась на своей работе. И когда разогнула уставшую спину, то успела только услышать тихий шорох позади и тут же упала без чувств.

Глава 13

Ратиславия, нижинское княжество

Середина месяца серпеня

Тёмная сырая земля плыла перед глазами. Тошнило. Дара застонала и попыталась опереться на руки, но те её не послушались. Она дёрнулась и поняла, что не может пошевелиться. Что-то крепко стягивало её руки за спиной.

– Даже не пробуй убежать, ведьма, – послышался голос в стороне.

Дара перевернулась. Между лопаток врезался камень, вывернулись руки. Серое небо, испещрённое паутиной белых ветвей берёз, покачивалось высоко над головой. Дара чуть повернулась, чтобы разглядеть своего похитителя. Размытое тёмное пятно полыхнуло огнём.

– Кто ты? – пробормотала она невнятно, но её поняли.

– Меня зовут Вячко, – ответили недружелюбно. – А тебя?

– Дарина.

– Хм… ты лесная ведьма?

– Да, – сказала и сама засомневалась. Если она действительно лесная ведьма, почему леший не защитил её?

Вячко помолчал. Дара тоже не спешила заговаривать. Ни страха, ни ужаса она не испытывала. Все чувства были припорошены снегом. Безвольно она откинула голову на холодную землю, прикрыла глаза. Ей овладели слабость и странное равнодушие. Не была она готова бороться даже за собственную жизнь. Хотелось лежать неподвижно и дремать, слушая шелест листвы.

– Ты встречала в лесу рдзенского колдуна? – прервал тишину Вячко.

– В лесу? Нет, – лениво ответила Дара. Губы её едва шевелились.

Послышался шорох, и Вячко навис над ней, с недоверием разглядывая. Она в свою очередь изучала его. Рыжие кудри огненной шапкой обрамляли бледное веснушчатое лицо. Юноша был очень молод, но выглядел измотанным и изнеможённым. Изношенная одежда висела мешком. Под глазами залегли глубокие тени, щёки впали. Вячко был таким же потерянным в лесу, как и она, и Дара неожиданно испытала к нему жалость.

– Я ищу рдзенского колдуна, который прошёл в Великий лес вместе со своим слугой и девушкой, дочкой мельника из Заречья. Она тоже ведьма.

Дара не смогла скрыть удивления, и Вячко это заметил.

– Ты их знаешь.

– Знаю, – она задумалась, что стоило рассказать, а о чём умолчать. – Рдзенец не прошёл в лес, я его не пропустила. Ищи его в Рдзении.

Вячко выглядел удивлённым, и Дара не сдержала смешка. Ей вдруг понравилось играть в лесную ведьму, позабавило, как юноша смотрел на неё со смесью восхищения и страха.

– Я же лесная ведьма. Я прокляла рдзенца, как только он попал в мои владения. Здесь его искать бесполезно.

– Вот, значит, как? Это хорошо.

Он отодвинулся, присел недалеко от Дары. Она растерялась.

– Почему?

– Мне было велено остановить рдзенцев, прежде чем они войдут в Великий лес, но ты сделала всё за меня.

– Теперь ты меня отпустишь? – это прозвучало жалобно, не достойно лесной ведьмы. Связанную девушку, что не может сама освободиться, сложно бояться.

Вячко помолчал недолго. Кажется, он думал о том же.

– Откуда мне знать, что ты не нападёшь, как только я развяжу тебе руки?

– Ниоткуда, – раздражённо процедила Дара. – Но вряд ли я смогу что-то с тобой сделать. У меня слишком кружится голова.

– Прости, – извинение прозвучало на удивление искренне. – Я не желал тебе зла, но попал в сети у домовины и не решился заговорить с ведьмой. Мне несладко пришлось от вашего племени.

– Как ты вырвался из ловушки? – хмурясь, полюбопытствовала Дара. – Ты не колдун, я же вижу.

– Разрубил мечом, – простодушно ответил Вячко.

Девушка с трудом повернулась к нему, заныла шея.

– Разрубил мечом? – переспросила она, дугой выгнув бровь. – Но как это возможно? Как вышло, что ты вообще её увидел? Ты же…

Она прищурилась, внимательно пригляделась.

– Нет-нет, – растерянно пробормотала она. – Ты не чародей.

Вячко пожал плечами:

– И между тем я увидел твою сеть и разрубил её. К чему мне врать?

– Не знаю.

Берёзы зашумели над их головами, запели птицы. В задумчивости Дара смотрела на небо, слушала лес и собственное тело. Что-то переменилось вокруг. В воздухе, в земле, в самой Даре.

– Развяжи меня, – попросила она. – Клянусь, что не наврежу тебе.

– С чего бы мне тебе верить? Если только поклянёшься… Какому богу ты молишься?

– Создателю, – хмуро ответила Дара, с трудом припоминая самую короткую молитву, которой научил Брат Лаврентий. – И Мокоши. Ещё духам леса и реки. Любому, кто может мне помочь.

– Хитро, – хмыкнул Вячко. – Но не внушает доверия. Если ты так легко отворачиваешься от одного бога ради другого, то так же неверна и своим обещаниям.

– То же можно сказать про всех в Ратиславии, – прорычала Дара.

– Твоя правда. Я и сам…

Он не договорил.

– Что?

– Мне кажется, Создатель не везде властен. Есть места, куда он даже не смотрит.

Вячко наклонился над Дарой, и она встретилась с ним глазами. Он смотрел внимательно, насторожённо. Выдержать этот взгляд оказалось нелегко. Юноша перевернул её на живот и развязал руки.

– Не держи на меня зла, – попросил он. – Когда бежишь от одной ведьмы и попадаешь в ловушку к другой, то становишься осмотрительным.

Дара неловко присела и облокотилась о ствол дерева. Руки бессильно упали по бокам.

– Ты слишком сильно меня ударил, – негромко произнесла она.

– Тебе нехорошо?

Его голос прозвучал на удивление заботливо. Кажется, Вячко успел позабыть, что разговаривал с лесной ведьмой, разжалобился от её несчастного вида. Для Дары это было непривычно. Никто никогда не говорил с ней как с беззащитной девушкой. Никто никогда не забывал, что она дочь чародейки.

Губы дрогнули от улыбки.

– В другое время я бы, пожалуй, тебя убила, но на этот раз пощажу…

Вячко посмотрел на неё ошарашенно, заметил кривую улыбку и не нашёлся что сказать. Дара ещё больше развеселилась.

– От тебя воняет тиной, – заметила она. – Что ты делал на Мёртвых болотах?

Он по-прежнему разглядывал её с недоверием, как дикого невиданного зверя.

– Меня обманом держала там одна ведьма. Она может принимать облик других людей, на самом деле у неё белые глаза и волосы. Не слышала о такой?

Дара слегка мотнула головой.

– Я почти ничего не знаю о других ведьмах, кроме Златы и тех, о которых сложены былины. И я никогда не была на болотах, – голос стал глухим и хриплым.

Снова они замолчали, слушая птиц и тихий ветер. Солнце светило холодно и часто пряталось за рваными тучами, выглядывало на короткое время и вновь скрывалось, отчего земля погружалась в серые сумерки. Лето ещё не оборвалось, но всё вокруг дышало осенью.

– Куда ты теперь пойдёшь? – спросила Дара. – Раз ты не нашёл рдзенца, то в лесу тебе делать нечего.

– Пожалуй, вернусь домой, – признался Вячко. Прозвучало это неуверенно. – А ты… ты сможешь дойти до своего дома? – Каждое слово он произносил неторопливо, осмотрительно, будто ступал по топкой болотной тропинке.

– Ещё немного полежу. Мне скоро станет лучше.

Никогда чужой человек не говорил с ней так заботливо. Это было так же непривычно, как человеческое прикосновение для бездомной кошки.

Дара прикрыла глаза, пытаясь справиться с тупой болью в затылке. С надеждой подумала, что леший, быть может, вновь пропустит её к золотому озеру, позволит излечиться.

– Я не такой тебя представлял.

Дара распахнула глаза, уставившись в недоумении на Вячко. Неужто он догадался, что она и есть дочка мельника?

– Я думал, что лесная ведьма будет старше, – пояснил он. – Хотя Злата была даже моложе тебя, когда встретила Ярополка, но всё же… странно бояться девчонки.

– Ты меня боишься?

Ему неприятно было признавать свою слабость.

– Все боятся лесной ведьмы.

Взгляд Дары сделался сердитым.

– Ты тоже не выглядишь слишком грозным.

Она лукавила. Пусть веснушчатое лицо Вячко и его непослушные кудри придавали ему нелепый вид, но был он высок и широкоплеч. Такому не понадобятся заклятия, он легко убьёт Дару голыми руками.

– Скажи, Вячко, – вдруг вспомнила Дара. – А какой сейчас месяц?

– Не знаю, – он выглядел растерянным. Осмотрелся по сторонам, точно впервые увидев желтеющую листву. – Похоже, что лето на исходе, но вряд ли уже наступила осень.

– Серпень, стало быть.

– Ты тоже не знаешь?

Дара помотала головой, и юноша впервые улыбнулся. Улыбка у него была простая, искренняя и немного сдержанная. Даре она понравилась.

– Зачем ты всё-таки искал этих рдзенцев? Кто тебе велел их остановить? – спросила она.

– Не могу сказать, – его лицо вмиг сделалось строгим.

Дара повела бровью.

Взволнованно зароптал ветер в кронах невысоких берёз. Девушка выпрямилась, прислушиваясь к голосам птиц.

– Чуешь?

Она перевела взгляд на Вячко. Он тоже насторожился.

– Здесь чужак, – пояснила Дара. – Ещё один, другой.

Не сговариваясь, они поднялись с земли. Дару зашатало, и Вячко поддержал её за локоть. Без слов они поняли друг друга и медленно пошли вперёд. Дара прикладывала ладони к стволам деревьев, слушала их возмущённый гул, но Вячко всё равно первым заметил следы. Мох, покрывавший землю, содрали в нескольких местах.

– Здесь волокли что-то тяжёлое, – приглядевшись, сказал Вячко и уточнил: – Человека.

Дара взволнованно посмотрела на него, промолчала.

Дурнота нахлынула на неё с новой силой, она покачнулась и точно бы упала, не удержи её Вячко.

Неторопливо они продвигались дальше по лесу. Чёткие следы остались на земле, и даже Дара смогла представить, как человек вырывался, цеплялся пальцами за мох и листья. Кто бы ни тащил несчастного, он был чудовищно силён.

– Почему никто не кричал? – удивилась Дара. – Мы должны были бы услышать…

– Он не мог, – Вячко показал в сторону. – Гляди.

Среди зелени мха багровел окровавленный ошмёток, и не сразу Дара поняла, что это вырванный язык. Оцепенев, она отвела взгляд.

– И всё же кричать он мог, мычать, как немой, – ком подступил к горлу. – Если только лес не хотел…

Вячко удивлённо на неё покосился.

– Лес хотел это скрыть?

Она раздражённо передёрнула плечами.

– Мне неизвестны желания и мысли лешего.

Навий мир по-прежнему оставался чужим, непонятным. Он опутывал крепко-накрепко, запутывал в свои сети, но к тайнам леса не подпускал.

След привёл их к краю оврага. Пришлось спускаться. Скользя по склону вниз, Дара и Вячко хватались за ветви кустов, чтобы удержаться от падения. Они громко дышали и оба ругались себе под нос. Никто не смотрел по сторонам, только на землю перед собой. Сырая почва, размытая утренним дождём, чавкала, норовила ускользнуть из-под ног.

Дара остановилась неожиданно, опёрлась о ствол дерева, рукой махнула Вячко, привлекая внимание.

– Смотри, – с трепетом проговорила она, пальцем указала вниз.

На дне оврага среди опавшей листвы и луж у подножия трёх сросшихся ольх лежал мужчина в просторных одеждах. Раскинув руки, глядел он на сокрытые за листвой небеса. Тёмные глаза его потухли. Меч так и остался в ножнах, не пригодившись своему хозяину.

Над мужчиной склонилась дева со смоляными волосами. Растрёпанная, одетая лишь в разодранную холщовую рубаху, она водила бледными, зеленоватыми руками по груди мертвеца.

Вячко схватился за рукоять меча, но Дара его остановила.

– Обожди, – прошептала она.

Дева вскинула голову, заслышав голос. Зелёные глаза сияли ярче листвы по весне, окровавленные губы растянулись в оскале, обнажили острые зубы. Она зашипела, яростно зарычала и попятилась, ухватила добычу, потащила назад.

Зашуршала листва, заворчала земля, и корни деревьев разверзлись. Под ними чернел глубокий провал. Дева жадно заурчала, утаскивая с собой тело в убежище. Корни извивались, словно гадюки в змеином гнезде. Сверкнули зелёные глаза из темноты, прежде чем ольхи снова плотно запечатали проход.

Всё стало так, будто ничего и не было. Только кровь на опавшей листве напоминала о случившемся.

Вячко вздрогнул то ли от отвращения, то ли от страха перед навьим духом.

– И ты госпожа над этой тварью?

– Духи никому не подчиняются, разве что другим богам и лешему, – недовольно пояснила Дара. – Не смотри с таким укором. Я сама впервые увидела лесавку.

С детства Ждана пугала Дару сказками о лесных девах, которые похищают малых ребят и вскармливают ядовитым молоком из своих грудей. Якобы тогда обращался ребёнок в нечистого духа и не помнил более человеческой жизни. Невестами лешего звали лесавок в народе.

Лесных ведьм тоже считали жёнами лесного Хозяина. Он был царём в Навьем царстве и в Яви среди людей, вот и невест выбирал из живых и мёртвых девок.

Дару пробрал озноб.

– Кто был этот человек? – Она постаралась увести разговор в сторону, лишь бы не думать о проходе, что скрылся за корнями ольхи, за тварью, спрятавшейся там. – Раньше я не видела никого подобного.

И только произнеся это вслух, она поняла, что ошиблась. Тавруй был так же смугл, черты его лица были так же резки.

– Думаю, он из вольных городов, из степей.

– И как называется народ, который там живёт?

– У них нет единого народа. В вольных городах много племён. Они говорят, что между ними нет родства, хотя все верят, что были рождены луной.

– Луной? – с ехидством переспросила Дара. – Вот уж глупость какая. Они, наверное, совсем дикари, раз не знают ничего о Создателе?

Вячко улыбнулся:

– Слуги Создателя с тобой бы согласились.

Не сразу он добавил:

– В вольных городах поклоняются Аберу-Окиа, сестре-тени.

– Разве можно поклоняться матери всех бесов? – Вопрос её остался без ответа.

Вячко пожал плечами:

– Пойдём.

Дара не стала спорить и пошла за ним.

По следам на земле они нашли место, где лесавка настигла свою жертву. Поляну для ночёвки погибший выбрал удачно: днём её грело солнце, а густые кусты оберегали от ветра. Одну ошибку допустил чужеземец: свою постель он расстелил не на голой земле, а на ровной и сухой крыше каменной домовины. Откуда ему было знать, что он осквернил святилище лесных духов? А быть может, он намеренно так поступил и желал унизить чужих богов, когда заснёт при свете луны, которой поклонялся?

– Он был один, – хмуро заметил Вячко, осмотрев нехитрые пожитки убитого.

Дара сбросила шерстяное покрывало с крыши домовины на землю. Подумала и свернула, решив взять с собой. В лесной землянке с каждым днём становилось прохладнее.

– И что с того? – равнодушно спросила она.

– Купцы и наёмники не путешествуют одни, – рассуждал Вячко. – И не ночуют в лесах, уходя с дороги.

– Он мог опасаться разбойников.

– Или предпочёл скрываться по другим причинам.

Что-то переменилось в Вячко. Худой и грязный оборванец заговорил с удивительной уверенностью. Он расправил плечи и будто даже стал выше. Потрёпанная одежда висела на нём мешком, но двигался Вячко так решительно, что это внушало непривычный трепет.

Дара нахмурилась. В ногах всё ещё сохранялась слабость, и она присела на землю, подложив под себя покрывало.

– И кто он тогда?

– Лазутчик.

Слово было Даре незнакомо, но она не подала виду. Вячко наклонился, поднимая сломанную деревянную клетку.

– Видишь?

– Клетка. И что с того?

– В таких держат птиц. В вольных городах передают сообщения при помощи голубей. Наверно, он посылал вести о том, что видел по пути. Недалеко отсюда должна быть граница Ратиславии.

Что-то во взгляде Дары выдало её, и Вячко объяснил:

– Скорее всего, он докладывал степным государям о защите границ, чтобы знать, в чём наша слабость.

Юноша отбросил клетку в сторону и пошёл вперёд. Дара поколебалась, но последовала за ним, прихватив одеяло.

Вскоре в просветах между деревьями стала видна лесная дорога. Её размыло, и пришлось идти по самому краю, чтобы не перепачкаться в грязи.

– Не знаешь, далеко ли мы от Нижи? – спросил Вячко.

Дара пожала плечами. Она плохо представляла, где стоял город Нижа, слышала только, что недалеко от Мёртвых болот и границы со степями.

Они остановились на перекрёстке.

– Дальше я пойду этой дорогой, – между тем решил её спутник. – Прощай, Дарина.

На мгновение он задержал на ней взгляд, легко кивнул, развернулся и пошёл по дороге прочь из леса. Дара осталась на месте, глядя ему вслед.

В душу прокралось сомнение. Оно пахло надеждой и было тёплым, как свежий хлеб из печи. Лес вокруг оставался спокойным, а дорога вела из него прочь к человеческим поселениям. Дара могла теперь сбежать от Хозяина. Она могла освободиться.

Как велико оказалось искушение! Всё это время Дара не осознавала, как радостно общаться с людьми, и вдруг одиночество снова обрушилось на неё. Опять остаться в лесу? Потеряться среди духов и зверей? Дара хотела вернуться домой, она мечтала обнять сестру и деда. Да просто поговорить с Вячко хоть ещё лучину, даже этому она была бы рада, как величайшему подарку.

Но Вячко не успел уйти далеко.

Ветер донёс запах дыма. Дара принюхалась, пытаясь угадать, не тот ли это дымок, что обычно вьётся из печных труб деревенских домов. Но нет. Пахло гарью и кровью.

Чёрные столбы взмыли над лесом, рассекая молочный туман. Взволнованно замолчали птицы и звери, скрылись среди желтеющей листвы. Тишина, что нависла над землёй, была гулкой, оглушающей.

Вячко обернулся на Дару, точно желая убедиться, что она тоже видела дым.

– Деревня горит, – произнесла она негромко.

– Уверена?

Он не мог видеть то же, что и Дара. Каждое дерево, каждая травинка застонали от боли. Земля вокруг была живой, единой, и вся она корчилась в муках от того, что происходило на опушке леса.

– Идём, – поторопил Вячко.

Точно морок развеялся. Неожиданно колдовство спало с Дары, воля её проснулась. Лес отвернулся, забыл про свою ведьму. Быть может, это была единственная возможность сбежать.

– Так ты со мной? – настойчиво спросил Вячко.

В растерянности Дара замешкалась, и вместо радости нахлынули сомнения.

– Зачем я тебе?

– Ты же лесная ведьма. Твоя помощь пригодится.

Дара не была обучена ничему из того, что умели настоящие чародеи. Могла ли она сравниться со Златой, которая предала огню целый город? Или хотя бы со Златоустом Северным, что повелевал ветром и однажды призвал бурю, которая уничтожила ладьи скренорцев? Лес не обучил её ничему, но Вячко об этом не знал.

Слабость прошла, но ноги будто вросли в землю, отказываясь ступить дальше. И горячее желание бежать из леса уступило страху.

– Там смерть, – проговорила Дара робко. – Не нужно туда ходить.

Вячко не послушал её.

– Если в деревне пожар, то мы должны помочь, – упрямо сказал он. – Ты можешь призвать ливень?

Дара замотала головой.

– Или укротить огонь? Ты же лесная ведьма!

Она не знала что ответить.

Вдруг хрустнула ветка в стороне, и среди кустов мелькнула синева. Смуглое лицо с острыми скулами показалось из-за деревьев. В тёмных глазах плескался страх, васильковый платок съехал на лицо. Девочке было не больше семи зим. Дара углядела на её пояске вышитые обереги: ратиславка, хоть и выглядела чуждо. Вячко нахмурился. Цепляясь за юбку девочки маленькими ручонками, за ней плёлся мальчик, такой же широкоскулый и темноглазый. Чумазое личико было мокрым от слёз, и он размазывал грязь сжатым кулачком.

Дара и Вячко замерли, не решаясь ни подойти, ни заговорить. Сторонясь их, дети нырнули в овраг и скрылись из глаз.

– Идём, – буркнул Вячко.

Больше он не медлил, кинулся вперёд по лесной дороге. Даре ничего не оставалось, как последовать за ним. От желания сбежать ничего не осталось. Напротив, лесная чаща показалась вдруг безопаснее и роднее. Девушка страстно пожелала услышать шорох крыльев, она сама захотела, чтобы сова позвала её назад. Но каменные домовины, что очерчивали границы Великого леса, остались позади. Никто не остановил Дару.

«Лес накажет мою семью, если я сбегу».

– Нет, погоди, – позвала Дара.

Ей вдруг стало страшно уходить, страшно следовать за незнакомцем, страшно оказаться снова среди людей. Да и кто знал, что ждало впереди? Быть может, то был не пожар, а костры Охотников? Дара не смогла сдвинуться с места.

Вячко остановился, обернулся и бросил нетерпеливо:

– Что ещё?

– Я…

Страх и стыд не давали вздохнуть.

Вячко нахмурился и рявкнул так, точно всю жизнь раздавал приказы:

– Идём! Быстро, – и добавил тише, видимо, припомнив, с кем разговаривал: – Или оставайся. Какое и вправду дело лесной ведьме до наших дел?

Он поспешил дальше, а Дара осталась на месте, когда услышала нарастающий гул позади. Медленно, насторожённо она обернулась.

Лес позади ожил. Дорога сворачивалась словно скатерть. Всё, что осталось за спиной – деревья, камни и кустарники, – всё складывалось, скручивалось в непроходимую стену и мчалось прямо на Дару.

Она только охнула, выронила одеяло и бросилась наутёк.

Лес кинулся в погоню, зарычал ей вслед. Он защёлкал огромной пастью, пытаясь проглотить целиком. Дара побежала со всех ног. Земля ускользала из-под пяток. Сердце билось, норовя разорваться. Лес ревел, догонял. Он схватил Дару за косы, она прыгнула, вырвалась, побежала ещё быстрее.

Сильнее стал запах гари. Человеческий вой перемешался с рокотом леса.

Вячко вдруг оглянулся, заслышав шум за спиной, лицо его вытянулось в ужасе. И вдруг он зачем-то остановился.

– Быстрее, быстрее!

Что за дурак? Чего он ждал?

Ветки кололи спину, толкали дальше. У Дары закололо в боку, но она не посмела остановиться. И когда она почти нагнала Вячко, он схватил её за руку, потащил за собой, бросился со всех сил к просвету меж деревьев.

Вместе они вырвались из леса, рухнули на землю. Дара зарыдала от страха, вцепилась пальцами в траву.

Рядом громко дышал Вячко.

– Что это было? – спросил он тяжело. – Создатель, сохрани нас…

В горле у Дары пересохло, и она не смогла сказать ни слова, замотала головой и оглянулась.

Деревья переплелись между собой так тесно, что невозможно стало проскочить даже кошке.

– Чем я так не угодил лешему?

– Не ты, – хмуро ответила Дара.

Лес призвал её, угрожая смертью, овладел разумом, пропитал своими запахами и мыслями и так же жестоко прогнал прочь. За что?

Внутри нечто оборвалось, сломалось. Вокруг стало слишком шумно, слишком чуждо. Воздух, земля, трава – всё было иным за границами Великого леса.

Слёзы сжали горло. На языке крутился вопрос, но Дара не успела его задать.

Вячко заметил что-то впереди и сразу поднялся на ноги.

* * *

Недалеко от опушки виднелось пепелище.

Среди дыма и огня непросто было разглядеть охваченные пожаром избы. Ещё сложнее – угадать, что за деревня стояла на краю Великого леса, прежде чем её сожгли и обратили в золу.

Ужас реял над взрытой конскими копытами землёй. Среди обгоревших, сверкавших алыми искрами домов беспомощно и неподвижно лежали изуродованные тела. А тени выживших стенали на полыхающих улицах.

С севера к сгоревшей деревне мчался конный отряд.

В свете алого заката Вячко разглядел знакомые стяги с кайлом в солнечных лучах.

– Идём! – крикнул он Даре. – Это наши.

В нижинском княжестве правил его старший брат Мечислав, всадники несли его знамёна.

Вячко оглянулся. Лесная ведьма шаталась будто пьяная. Понурив голову и прижимая к груди руки, она прятала взгляд и избегала смотреть вокруг. Княжич её понимал.

Ему не раз приходилось видеть уничтоженные поселения, но сердце не привыкло к смерти.

Насквозь прожигали взгляды выживших. Мутными глазами провожали они с мольбой о защите и с ненавистью одновременно. Немой укор застыл на их губах. Они потеряли всё, кроме собственной жизни, и отныне винили в своём горе любого, кого не постигла та же участь. Обычно люди устремлялись к дружинникам, прося о помощи. На этот раз никто не подошёл. Непросто было, верно, теперь разглядеть в Вячко воина и княжича.

Никто не пытался тушить дома, да и спасать было уже нечего. Не осталось даже скотины, нападавшие забрали всё.

С южной стороны в спалённую деревню въехал нижинский князь со своей дружиной.

Старухи с воплями и причитаниями бросились к всаднику в красном плаще. Его конь медленно прошёл по улице, позади проследовали ещё двое наездников. Остальные осматривали поселение.

Мечислава было легко узнать. Яркие голубые глаза сияли на смуглом лице. Широкий орлиный нос, высокие скулы – всё выдавало в нём истинного троутосца. Всматриваясь в выживших, он задержал взгляд на рыжеволосом оборванце, на поясе которого висел меч. Глаза ниженского князя расширились от удивления.

– Вячко, – пробормотал он с недоверием. – Вячко, ты жив…

Мигом он спешился и кинулся к брату. Старухи облепили князя со всех сторон, но он, сказав им что-то на незнакомом языке, прошёл дальше. Мечислав остановился в шаге от Вячеслава, разглядывая его с головы до ног.

– Ты ли это, брат?

– Я, – губы Вячко расплылись в широкой улыбке. Он не видел Мечислава больше двух лет.

Они крепко обнялись.

– Отец написал, что ты пропал в Великом лесу.

– Так и было. Я всё расскажу потом… Что здесь случилось? Кто это сделал?

Мечислав вздохнул, оглядываясь. Из-за дыма было тяжело дышать.

– Пойдём, – брат повёл его прочь из деревни, подальше от пожара.

Он говорил быстро. Время не терпело.

– Шибан из Дузукалана, сын хана Бахадура, объявил себя каганом после смерти своего отца. Он захватил власть в городе и казнил всех ханов, которые не примкнули к нему. С тех пор между нами нет мира, как нет и войны. Он дал волю своим людям, теперь они совершают набеги на наши поселения и караваны, убивают и грабят, но пока это всё.

– Пока всё?! – возмущённо воскликнул Вячко. – Почему отец не объявит войну?

– Он ждёт решения из Леуполя. Император желает мира с вольными городами, пока они везут ему шелка и рабов.

– Ратиславских рабов?

Он заметил это сразу: в деревне не осталось никого, кроме немощных стариков и малых детей, которым посчастливилось спрятаться.

Мечислав склонил голову.

– Это племя кветов, – объяснил он, отстранённо взирая на чёрных от копоти и запёкшейся крови людей. – Они не нашей крови, но приняли ратиславскую власть. Их мало осталось…

– Угоняют только кветов?

– Нет, вольным городам всё равно, как выглядят рабы. Любой сгодится для работы. Но в некоторых племенах вырезают всех до последнего то ли из-за их веры, то ли ради веселья.

Они вышли из деревни, оставляя позади причитающих детей и стариков. Дружинники князя расспрашивали их о нападавших. Вячко обернулся, только теперь вспомнив про лесную ведьму. Дарина сторонилась деревенских как прокажённых и стояла одна в стороне.

Мечислав взялся за поводья своего коня и успокаивающе погладил его по морде.

– Я бы хотел поговорить с тобой подольше, но времени у меня мало.

– Как ты намерен поступить?

– Я? – Брат поправил подпругу, затянув её потуже. – Буду преследовать тех, кто напал на эту деревню, и, если милостив Создатель, освобожу своих людей.

– Но что с Шибаном? Ты же понимаешь, что без его позволения кочевники не напали бы на нас, побоялись…

– Император не желает войны с вольными городами, – перебил его Мечислав. – Да и мы не в состоянии воевать. Знаешь, сколько у Шибана конников? Тридцать тысяч против наших семнадцати. И не все они придут сюда, в Нижу, потому что на севере скренорцы, и они давно желают поселиться на Большой земле. А на западе рдзенцы, и только дурак поверит, что они смирились с потерей Старграда. Всё, что нам остаётся, – это защищать Нижу своими силами.

– Император мог бы послать нам людей, он, в конце концов, твой дед.

– И у него немало забот, кроме Ратиславии. Он может потерять железные рудники на юге, если ослабит защиту. Худой мир лучше славной войны, Вячко. Нашего отца зовут Мстиславом Мирным, и именно за это и любит его народ. Если мы выступим против Шибана, то потеряем больше, чем если стерпим сейчас его бесчинства.

– Если стерпим, то он решит, что с нами вовсе не стоит считаться, и заберёт всё, – сердито ответил Вячко.

Но у князя не осталось времени на разговоры.

– Мне пора, – он снова крепко обнял Вячко, расцеловал в обе щеки. – Иди в Нижу, даст бог, встретимся там.

Мечислав подозвал своих людей, велел им выписать для брата пропуск в город.

– Без пропуска в Нижу теперь не войти.

Он сел на коня, поднял руку, прощаясь.

– До встречи. Надеюсь, скоро увидимся.

От дыма свербило в носу, от стонов закладывало уши, и небо стало серым от пепла.

– Мечислав, – окликнул брата Вячко. – Быть может, ты не прав и мы можем одолеть Шибана, – он показал рукой в сторону Дары. – Видишь ту девушку? Это новая лесная ведьма.

Глава 14

Ратиславия, Нижа

Месяц серпень

– Я Вячеслав, сын Великого князя Мстислава Мирного и брат вашего князя Мечислава.

Дозорные на воротах оглядели его с головы до ног.

– Ты-то?

Вдвоём с Дариной они и вправду походили на оборванцев: исхудавшие, грязные, в поношенных одеждах. Верно, даже пахли они болотной тиной и лесной гнилью. Сам Вячко не чувствовал, он давно привык.

– Я уже показал вам княжескую грамоту. Этого недостаточно, чтобы вас переубедить, остолопы? – спросил он намеренно грубо, направляя на дозорных меч. Если быть любезными с подобными людьми, они только ещё хуже наглеют.

Но драться он не желал и меч направил остриём к себе, не доставая из ножен так, чтобы дозорным были видны княжеские знаки на рукояти.

– Сова…

– И медведь, – добавил озадаченно второй дозорный.

– И ещё это, – Вячко достал из-под рубашки цепочку с золотым солом и княжеским перстнем.

– Кайло…

– Ага, кайло Константина-каменолома, знак княжеского рода. Я пришёл в Нижу по приглашению своего брата Мечислава. Ещё раз повторяю: пропустите.

Дозорные переглянулись между собой.

– Может, в морду ему? Какой из него княжич? Спёр у кого-нибудь…

– В морду, конечно, можно, – неуверенно согласился его товарищ. – Но лучше сначала воеводу позвать.

– Эт на кой?

– Он княжича должен знать в лицо.

Вячко осторожно сделал шаг назад, готовясь к драке, через плечо оглянулся на лесную ведьму и с удивлением понял, что помощи от неё ждать не стоило. Взъерошенная, оцепеневшая, она походила на огромную испуганную птицу. Неужто и вправду эта перепуганная девчонка была ведьмой?

– Тогда поторопитесь, остолопы! – прикрикнул Вячко. – Живо за Ратмиром.

– Эт ты смотри, он его по имени знает.

– Ничего это не значит, – проворчал второй дозорный. – Давай, сгоняй в детинец.

Верно, не стоило ждать другой встречи. Вячко и вправду мало походил на княжеского сына, а в Ниже народ и без нищих бродяг чувствовал себя неспокойно. Город стоял на границе недалеко от Мёртвых болот и Великого леса, дальше к югу шла дорога в степи. Не было крепости ближе к вольным городам, значит, и люди там больше остальных пострадали от набегов разбойников. Чужаков за ворота не пропускали, только в посад. Мечислав выдал брату особую княжескую грамоту, только и её не хватило, слишком подозрительно выглядели путники.

Ждать пришлось не очень долго. Скоро вернулся дозорный, а с ним и Ратмир. В последний раз они виделись с Вячко зимы четыре назад, с тех пор младший княжеский сын вырос, изменился в лице, стал шире в плечах. Но воевода всё равно сразу его узнал.

– Сколько лет, Вячеслав, – улыбнулся он. – Какими судьбами ты у нас?

– Встретил брата недалеко от города, он позвал меня погостить, – расплывчато ответил Вячко.

– Это хорошо, хорошо. В Ниже тебе всегда рады.

Вячко обнялся с Ратмиром. Дозорные посторонились, желая, видимо, чтобы о них забыли. Княжич даже не посмотрел в их сторону.

– Эта девушка со мной. Она важный гость князя, – он кивнул в сторону Дарины.

Чёрные глаза Ратмира засияли.

– Рад видеть гостью князя, – он похлопал Вячко по плечу. – Как зовут важную гостью?

Точно волчонок девушка посмотрела на воеводу исподлобья.

– Дарина, – ответил за неё Вячко и добавил ещё тише: – Это новая лесная ведьма.

Ратмир переменился в лице, оглянулся, снова посмотрел на Вячко.

– Да-да, – Вячко похлопал его по плечу в ответ. – Но об этом пока никому.

На первый взгляд всё в Ниже показалось серым и мрачным. Даже в центре города избы стояли простые, хоть и крепкие, а мостовые вовсе проложили не везде и под ногами хлюпала грязь. Никогда прежде Вячко представить себе не мог, что в Ратиславии может стоять столь неприглядный город.

Лесная ведьма тоже была разочарована.

– Это-то и есть город? – презрительно хмыкнула она, бредя чуть позади. – Да у нас деревня краше.

– Город как город, – проворчал Ратмир. – Нижа – это в первую очередь пограничная крепость, она предназначена, чтобы защищать ратиславские княжества, а не украшать.

– Ты из деревни? – удивился Вячко. Почему-то он считал, что Дарина всю жизнь провела во владениях навьих духов.

Она не ответила. С тех пор как они вдвоём вышли из Великого леса, девушка почти не разговаривала. Вячко не звал её с собой. Как мог он просить или приказывать лесной ведьме? Она сама последовала за ним. Но что-то переменилось, упрямый взгляд тёмных глаз потускнел. Часто она вздрагивала, оглядывалась назад, на дорогу, на оставшийся позади лес, на тёмное небо, но не находила того, что искала, и становилась ещё печальнее.

Вячко ни о чём её не расспрашивал, а она не говорила. Лесная ведьма была диковатой, немногословной. Точно как и Вячко, она даже не знала, какой шёл месяц.

«Кто знает, может, она впервые за долгие годы видит людей?»

И в город, кажется, Дара попала впервые. Не повезло, первой ей пришлось увидеть Нижу, которую Вячко мог сравнить с небольшими крепостями и острогами. Но стены были куда выше и крепче, и даже рано утром уже шла работа: снаружи расширяли ров и насыпали валы.

– Ждёте гостей, Ратмир? – хмуро спросил Вячко. – Думаешь, придут?

Воевода проследил за его взглядом.

– Уверен. Шибан не просто так посылает своих шавок, он проверяет княжеское терпение и наши слабые места. Я знаю, о чём говорю, сам родом оттуда.

Прав был Ратмир, не для красоты построили Нижу, не ради одних только торговых путей и земледелия. В прежние времена степняки часто совершали набеги, чувствовали себя вольно в этих землях, никого не боялись. Когда заложили город, на южных границах наступил мир на долгие годы. Чародеи и княжеская дружина заставили степняков быть осторожными. Но чародеев в Ратиславии больше не было, а княжеской дружины стало недостаточно.

* * *

Видения сменились обычными кошмарами, и Дара проснулась ещё до рассвета измученной и усталой, как если бы вовсе не смыкала глаз. Некоторое время она ещё отчётливо слышала пронзительный птичий крик и скрипучий голос древних елей. Лес прогнал её, но не уходил из головы.

Из-за стен доносились человеческие голоса и шум, было странно слышать любой звук, кроме ветра и шороха листвы.

Почему лес прогнал её? Чем Дара разозлила лешего?

Мысли опутывали крепко. Тело долго после пробуждения оставалось вялым и непослушным. Дара несколько раз решала, что пора вставать, но не могла оторвать голову от подушки. На душе было тяжело, беспокойно, а когда наконец ей удалось погрузиться в блаженную дрёму, дверь с тихим стуком отворилась и вошли две девушки. Дара хмуро взглянула на них, не желая вылезать из-под одеяла.

Служанки застенчиво опустили глаза к земле и поклонились Даре, словно та была знатного рода.

– Да озарит Создатель твой путь, госпожа лесная ведьма. Княгиня Ирина посылает тебе в подарок платье и украшения и просит не гневаться, что они столь просты. В Ниже нелегко сыскать одежд, достойных могущественной колдуньи.

Дара с перепугу прижала к груди одеяло и закивала. Девушки покорно стояли перед ней и ждали чего-то.

– Спасибо, – хрипло выговорила Дарина.

Она вся вжалась в лавку, надеясь, что служанки оставят её в покое.

– Мы поможем тебе собраться, госпожа, – пояснила одна из девушек. – Княгиня Ирина приглашает тебя пойти с ней на рассветную службу, а после потрапезничать вместе.

Уходить сами они не желали, а приказывать Дара не умела.

Было неловко оттого, что её одевали другие, Дара попыталась завязать пояс и расчесать волосы, но служанки мягко уговорили довериться им. Её облачили в дорогое боярское платье, надели золотые обручи и серьги. Даре стало страшно пошевелиться. Наряд был почти такой же тяжёлый, как отцовская шуба, да и прежде Дара никогда не носила дорогих тканей и украшений.

– Княгиня сказала, что лесную ведьму послала нам судьба, и мы должны обращаться с тобой как с дочерью князя, – объяснила одна из служанок.

Дара почувствовала, как щёки запылали от смущения.

Жена князя Мечислава Ирина была уже на службе. Солнечный свет лился сквозь оконца храма прямо на украшенный самоцветами золотой сол. Он был столь красив, что у Дары перехватило дыхание. В храме, что стоял в деревне Мирной, всё было просто и скромно. Брат Лаврентий не один год собирал пожертвования от заезжих купцов, искавших благословения Создателя, и только на восьмое лето смог заказать у столичных мастеров позолоченное солнце – сол, как называл его Лаврентий. Несколько месяцев дивились прихожане золотому солнцу в храме, целовали и тёрли его на удачу, скоро с него сошла вся позолота и оно стало тускло отливать медью.

В скромном доме нижинского князя драгоценный сол, знаменовавший Золотой Рассвет, смотрелся чуждо. Он был так богато украшен каменьями, так искусно вылит, что, казалось, и вправду спустился с небес. Дара засмотрелась на него и позабыла обо всём на свете.

– Да озарит Создатель твой путь.

В стороне стояла княгиня, улыбаясь, терпеливо ждала ответа.

– Да не опалит он тебя, – пробормотала Дара и добавила с опозданием поклон, – княгиня.

Началась рассветная служба. Дара смотрела во все глаза за Ириной и старалась повторять всё, что делала она. Кланялась, прикладывала руку ко лбу, ко рту и груди. Она прежде всего несколько раз посещала службу, никто на мельнице к этому не был приучен. Даже мачеха ходила в храм только по большим праздникам.

Верно, неопытность Дарины была заметна со стороны. Она дивилась, точно большому чуду, всему, что происходило: десяткам горящих свечей, пению, богатым украшениям на стенах и людям, отбивающим поклоны.

– Тебе понравился наш храм? – спросила с мягкой улыбкой княгиня, когда они вышли на улицу.

Даре стало нехорошо от духоты и дыма свечей, но восхищение увиденным оказалось сильнее.

– Да, – она не хотела много болтать, но нахлынувший восторг оказался слишком силён. – Всё так красиво блестит. А сол из настоящего золота?

Улыбка у княгини была светлой, доброй.

– Да, я привезла его с собой с Ауфовоса, – Ирина слегка махнула рукой служанкам, чтобы они держались позади. – Это единственное, что я решила взять с собой. Оставила наряды и драгоценности, ведь в землях моего мужа не носят таких, оставила книги, чтобы не было искушения читать на троутоском, и я быстрее выучила ратиславскую грамоту, но сол заказала у лучших мастеров. В Ратиславии пока не научились так искусно работать с драгоценными металлами, как в Империи. Но лучше расскажи мне о себе.

– Обо мне? Что обо мне можно рассказать?

– Мне всё о тебе интересно.

Она говорила с Дарой тепло, даже сердечно, уделяя ей куда больше внимания, чем заслуживала дочка мельника из Заречья. Да разве могла прежде Дара вообразить, что с ней вообще заговорит княгиня?

– Скажи, не было ли в твоём роду моих земляков с Благословенных островов?

Дара растерялась и лишь замотала головой. Откуда? Она же дочка ратиславского мельника.

Сама Ирина была статной и высокой, куда выше обычных ратиславок. Она говорила мягко и плавно, и в отличие от брата Лаврентия очень правильно. На чёрные косы был накинут полупрозрачный и лёгкий как ветер платок. Кажется, никогда прежде Дара не встречала женщины прекрасней. И что было удивительно, она говорила с Дарой как с равной.

– Когда я только приехала в Ратиславию, мне много рассказывали о княгине Злате и Великом лесе. Я не всему поверила. Скажи, правда ли, что леший – огромный великан, похожий на дерево?

– Иногда.

Дара рассказала, как легко леший менял обличья, как приходил то в образе медведя, то зайца, как скрывался от глаз, притворяясь простой корягой, и как сверкал жёлтыми глазами с вершины сосны.

Ирина кивала с лёгкой улыбкой на губах, задавала всё новые и новые вопросы, а дочка мельника не знала, как говорить с княгиней, и боялась сказать глупость.

– А правда, что на Мёртвых болотах водятся лягушки, которые на самом деле красные девицы, заколдованные лесной ведьмой? И что если лягушку возьмёт в жёны юноша, она снова обратится девицей?

Дара не сдержалась и прыснула от смеха.

– Таких прибауток даже у нас в Заречье не складывают, – призналась она. – Но это пусть Вячко расскажет, много ли лягушек он успел взять в жёны, пока был на болотах.

Дара прикусила язык, испугавшись, что сказала лишнего про княжича, но Ирина улыбнулась, а разговор продолжился.

Они гуляли по улицам города среди редких домов. Нижа была такой небольшой, что они дважды обошли вокруг стены ко времени обеда. А после Дара провела день с княгиней и её служанками, они вышивали вместе большую скатерть для княжеского стола.

Всё было так правильно, так мирно, точно всегда ей приходилось общаться со знатными людьми, вышивать скатерти для князя и ходить на службу в храм. Всё было так спокойно, пока резко, точно упав в колодец, Дара не очнулась.

Она уколола палец иголкой. Замерла, разглядывая, как проступила капля крови.

И одновременно в один миг вернулось сознание. Точно первый замок упал с двери, когда Дара вышла из леса. Второй наконец раскрылся в Ниже, и дверь распахнулась. Заклятия леса потеряли свою силу.

Всё это время Дара жила точно одурманенная, и вдруг чувства вернулись, все страхи и мысли проснулись. Она прокляла Милоша. Семья прогнала её, а после лес так же изгнал.

И Дара не знала, даже не представляла, что ей теперь делать.

* * *

Дворец нижинского князя был невелик и полон людей. Стоило Мечиславу вернуться, и его окружили слуги, бояре и супруга с детьми. Мечислав поприветствовал всех, поцеловал Ирину, обнял дочерей и единственного сына, помолился перед солом с семьёй и поспешил уединиться ото всех вместе с братом.

– Пошли, – сказал он Вячко. – Здесь нам покоя не дадут. Разговор есть.

Когда на город опускался сумрак, он забрал прямо с кухни хлеб, горшочек с курицей и кувшин с айоским вином и вышел через чёрный ход вместе с Вячко. Они уселись на поваленное дерево в роще у храма. До их ушей доносились молитвенные песнопения: началась закатная служба.

Мечислав ел жадно. Вячко хмурился и пил. Кружек они с собой не взяли и передавали кувшин друг другу.

– Во дворце всегда найдутся лишние уши, – сказал брат. – Болтать там нужно осторожно. Ты должен передать кое-что отцу, я не доверю это ни бересте, ни гонцу.

Вячко кивнул:

– Это касается вольных городов?

– Угадал.

– Как давно люди Шибана стали нападать на наши земли?

Мечислав не торопился с ответом. Он прожевал кусок курицы, запил вином прямо из кувшина и только тогда ответил:

– В начале весны, когда прошли холода. Поначалу мы приняли их за обычных татей, но нападений становилось всё больше, а после мы узнали о перевороте в Дузукалане. Шибан объявил, что он и его люди поклоняются единственной настоящей богине — Аберу-Окиа, а значит, все остальные – неверные и должны служить дузукаланцам или принять их веру. С тех пор начались нападения, но страдаем не только мы. Несколько племён, что живут близ Мёртвых болот, были вырезаны целиком. Их даже не забрали в рабство. Шибан считает их диким народом, почти животными.

– Почему ты сразу не сообщил отцу? Как давно он вообще об этом знает?

– Видимо, с тех пор, как ты отправился в Великий лес.

– Отчего так поздно?

– Мы думали, что имеем дело с разбойниками, о них я и сообщал отцу. Об остальном мы сами узнали недавно. Ещё месяц назад люди Шибана появлялись здесь редко, а за две последние седмицы сожгли три деревни.

– А сколько всего?

– Четыре в моих землях и одну в Лисецком княжестве. Отец отправил посла в Дузукалан к Шибану три седмицы назад, но пока ответа не было.

Он вновь отпил вина, но на этот раз не закусил.

– До меня дошли вести, что мы и не дождёмся посла обратно.

Мечислав мрачно посмотрел на брата:

– Говорят, Шибан подчинил себе совет и в Беязехире, втором из трёх вольных городов. Они собирают войско.

Вячко тяжело вздохнул.

– Что ты будешь делать?

– Я напишу завтра деду, попрошу о помощи. Если не даст людей, то пусть хоть прервёт торговлю с Дузукаланом.

– Думаешь, император откажется от рабов?

– Я должен попробовать. Но это не всё. Ты должен рассказать отцу вот что, послушай внимательно.

Мечислав снова отпил вина, поставил кувшин на землю.

– Через Нижу много разных людей проходит, порой среди них встречаются чародеи. Обычно они бегут с севера от Охотников, но бывает и наоборот.

– Не думал, что из Дузукалана можно сбежать.

– Тяжелее, чем от Охотников, это да. Они хорошо стерегут своих рабов. Так вот, появился у нас прошлой осенью один клеймёный чародей. Он был совсем плох, я отправил к нему лекаря. Это не помогло, он всё равно погиб, но перед смертью рассказал, зачем вольные города держат столько чародеев в рабстве. Не только для войны. Рабы защищают их города от навьих духов и чудищ.

– Зачем?

– Говорят, они совсем безжалостные. Такие, что нам и не снились. Да, у нас страдают люди от утопленников и кикимор, но в степях всё хуже в тысячу раз. Если остался за городской стеной после заката, то тебе не выжить. Поэтому ханы держат чародеев в рабах: они заставляют их оберегать города. Я думаю, что в этом всё дело.

– В духах?

– В том, насколько вольные города опасны. Тяжело всегда жить за стенами. Я думаю, что Шибан хочет не наше золото и не наших людей. Ему нужны земли.

– С чего ты взял?

– С того, что наши княжества безопасны. Ими легче управлять, в них проще строить города. Нам не нужны чародеи, чтобы жить спокойно.

Вячко пожал плечами:

– Степняки не привыкли к морозам и не протянут даже одной зимы. К тому же у Дузукалана выход к морю, а это торговля, богатство. Мы продаём им беличьи шкурки за два златых, а они перепродают их на Ауфовосе за шесть. Зачем им селиться здесь, в лесах и болотах?

– Тот чародей всё повторял перед смертью: Шибан идёт в Златины земли, Златины земли. Я тогда не понял, о чём он. Подумал, что, может, он считал Ратиславию безопасной, раз наша бабка была лесной ведьмой. А когда Шибан захватил власть в Беязехире, то понял. Земли нашей бабки – вот что он хочет. Вольные города никогда не были едины, их народы всегда воевали между собой. Они с трудом уживались друг с другом, и только необходимость жить в стенах города заставляла их держаться вместе. Шибан объединяет их, чтобы они пришли сюда.

– Не знаю, Мечислав, – вздохнул Вячко. – Звучит слишком мудрёно.

Некоторое время они молчали.

Стало совсем темно, и в храме потушили свечи. Вячко слушал, как жужжали комары, и убивал их, размазывая кровь по ладоням. Мечислав расспросил о родных и о Златоборске, попросил обнять и крепко расцеловать сестру.

– Она капризная стала, – пожаловался Вячко. – В голове одни женихи да наряды. Я, если честно, совсем теперь не знаю, о чём с ней говорить. Жужжит словно муха.

– Ты и раньше не находил с ней общий язык, – усмехнулся Мечислав. – Из всех девушек всегда общался только с Добравой. Как она теперь? Вышла замуж?

Вячко не сразу нашёлся что сказать, но почувствовал, как тело напряглось, как потяжелели руки.

– С чего бы ей за кого-то выходить, кроме меня?

Брат посмотрел на него с сочувствием, от которого стало тошно.

– Ты же понимаешь, что отец не позволит?

– Отцу ли меня учить? Меня родила такая же служанка…

– Он на ней так и не женился.

– Потому что уже был женат, – проговорил Вячко, набычившись.

– Вячко, – вздохнул Мечислав с жалостью. – Не будем больше об этом, – предложил он. – Расскажи лучше, что знаешь о лесной ведьме. Думаю, сами боги послали её к нам.

– Боги? – переспросил Вячко. – Не Создатель?

– Вряд ли Создателю пришлась бы по душе лесная ведьма. Но мы другое дело.

* * *

Они долго стояли на пороге, невнятно бормотали что-то себе под нос и не смотрели друг другу в глаза. Дара не знала, как заговорить с Вячко теперь, когда узнала, что он княжич, а он, кажется, засмущался такой перемены не меньше неё.

Дело было не только в княжеской одежде, в которую он переоделся. Вячко весь переменился. Был простой юноша в штопаной одежде, а стал статный княжич. После бани оказалось, что волосы у него рыжие, кудрявые. Они обрамляли голову, точно огненный венец. Даже держаться Вячко начал как-то иначе, ходить увереннее, говорить громче. Дара редко встречала знатных бояр, но они всегда говорили так же: зная, что все вокруг им подчиняются.

Не ясно было только, почему перед Дарой княжич вёл себя скромно, почтительно, точно со знатной женщиной.

– Рад, что тебе всё понравилось в Ниже, – проговорил он, отводя глаза.

– Княгиня Ирина очень добра ко мне.

– Ага… Ну, я завтра отправляюсь в Златоборск. Ты… я приглашаю тебя со мной.

Дара растерялась.

– Зачем?

– Ты же не была в столице? Великий князь примет тебя как дорогую гостью. Для нас большая честь, что сама лесная ведьма посетит Златоборск, ведь моя бабка Злата тоже родом из Великого леса. А если ты боишься, что о тебе узнают Охотники, то они не имеют власти в Златоборске. При княжеском дворе живёт чародей Горяй, он советник моего отца. Уверен, вам будет о чём поговорить. А когда ты посмотришь город, то я лично провожу тебя обратно к лесу.

Дара нахмурила брови.

Чары разрушились, и вернулись все мысли, что лес прятал от неё самой. Это было слишком непонятно, слишком запутанно, слишком странно. Всё, как любили твари навьего мира. Леший призвал к себе Дару, чтобы прогнать её. Он сделал её лесной ведьмой, но ничему не научил. Что ей теперь оставалось делать? Могла ли она вернуться на мельницу или должна была навсегда покинуть дом? Дара ничего не понимала.

Но вдруг княжеский чародей мог помочь ей найти ответы? И, может, по дороге удастся заглянуть домой и повидаться с семьёй?

– Скажи, княжич, – нерешительно спросила она. – На пути к Златоборску стоит деревня Мирная. Мне бы очень хотелось там побывать.

Она плохо представляла, как далеко от Нижи находились Заречье и родная мельница, но знала, что купцы, путешествующие в Златоборск из южных земель, часто заходили в Мирную. Значит, она была недалеко от тракта.

– Конечно, если ты того желаешь, – легко согласился Вячко и ликующе улыбнулся. – Я рад, что ты приняла моё приглашение. Тогда собирайся, Дарина, на рассвете уже выходим.

Боги были благосклонны к ним. Стояли последние тёплые летние дни, хорошее время, чтобы отправиться в путь.

Они пошли вместе с отрядом, направляющимся из степей на Скренор. Северяне спешили вернуться домой, пока от дождей не размыло дорогу. Более пяти лет скренорцы служили в вольном городе Деникиюсе и истосковались по своей суровой родине. Поначалу они пытались заговорить с Дарой, да и она была не против их внимания, но Вячко неизменно держался рядом и не давал северянам подойти близко. Все знали, что Вячко княжеский сын, и вскоре заговорили, будто Дара – невеста молодого княжича и родственница княгини Ирины.

– А что, похожа, – донеслись до неё слова бородатого северянина. – Троутосцы обычно смуглые и черноволосые. Эта, конечно, посветлее будет, но всё ж не ратиславка.

В дорогу Дара надела простое платье. Ткани были добротными и приятными к телу, но однотонной серой расцветки. Но даже если бы её обвешали с головы до ног жемчугом, разве стала бы она хоть немного похожа на княгиню Ирину? Она знала, что лицо и руки у неё как у простой кметки.

На второй день скренорцы пожелали зайти в Лисецк. Это означало, что им придётся сделать крюк и уйти с той дороги, которая вела к Мирной. На тракте стало неспокойно, все говорили о бесчинствующих разбойниках из степей. Путешественники старались идти большими караванами с хорошей охраной, и Вячеслав тоже не решался отделиться от скренорцев.

В сам Лисецк они не зашли, минули город, не сворачивая с тракта. Издалека Дара смогла разглядеть только городские стены и посад, что лежал вокруг. Ей было любопытно и ужасно хотелось посмотреть Лисецк, сравнить его с Нижей, но необъяснимый страх заставлял всех спешить дальше на север.

Пять дней они были в пути, когда услышали новость: Шибан прислал Великому князю голову его посла. Дара не сразу поняла, почему это всех взволновало. Она услышала, как нижинские стражники, выделенные для их охраны, обругали степняков грязными словами, заметила, как помрачнел Вячко, но расспрашивать никого не решилась. Верно, они бы подумали, что она совсем глупая.

Приближалась ночь, и решено было разбить стоянку на берегу реки. Быстро распрягли лошадей, разожгли костёр.

– Вовремя мы уходим, – один из скренорцев присел у огня рядом с Дарой. – Скоро у вас неспокойно станет.

– Почему?

– Ты разве не слышала? Вашего посла казнил дузукаланский каган.

– И что с того?

– Коль правители пошли рубить головы чужим послам, то жди войны. Такого оскорбления хороший государь не стерпит.

Значит, вот почему так расстроился Вячеслав.

– Ты боишься войны? – спросила она скренорца.

– Нет, – он усмехнулся высокомерно. – Но я не хочу участвовать в войне, за которую мне не заплатят. У вашего князя не хватит золота, чтобы мы согласились пойти против чародеев, а вольным городам для войны с вами мы не нужны. Поэтому я хочу вернуться домой, пока не началось.

Само слово «война» было пропитано смутным страхом. Он был непонятный, неизведанный. Дара родилась и выросла в мирное время. Она слышала песни о сражениях, встречала калек, что лишились в боях ног или рук, но смутно представляла, отчего война хуже всего, с чем они сталкивались каждый год. Разве люди не мёрзли от холода зимой? Разве они не умирали от голода, когда выпадало несколько неурожайных лет подряд? Разве тати не разоряли людей, не угоняли их в рабство? Так отчего княжич выглядел таким хмурым, точно уже ждал Морану на своём пороге?

Вокруг костра скоро собрались вместе скренорцы и ратиславцы. Поставили котёл, сварили ужин. Мужчины громко обсуждали вести о после, но Дара в разговор больше не влезала. Она взяла свою миску и отошла в сторону, села на берегу реки.

Заросли камышей уже были тронуты осенью, пожухли и начали желтеть. По воде текли опавшие листья. От реки ластился по земле холодный белоснежный туман. Дара сжалась, отпила похлёбки из миски.

Тревога сжимала горло, а в ушах стоял звон. Точно весенняя капель река пела ровно и протяжно серебристым голоском. Дара приняла её сначала за плеск воды, но скоро поняла, что в шуме том различался голос. Тонкий, чистый, как слеза.

Так могла петь только Звеня.

«Значит, мы недалеко от дома».

На Дару нахлынула радость и тут же сменилась тоской. Звеня протекала от Великого леса до самого Златоборска. Стоило пойти вверх по течению, и она оказалась бы в Заречье.

– Дарина…

Позади стоял Вячко. Вытянутое лицо было мрачным, взгляд отрешённым. Даре сразу стало понятно, что случилось нечто ужасное, непоправимое.

– Дарина, та деревня, о которой ты говорила… Мирная, верно? – спросил княжич, будто прочитал её мысли.

С трудом она смогла кивнуть.

– Мы не сможем туда пойти. Пришли вести, что на неё напали, деревня была сожжена дотла. И не только она, – голос прозвучал будто из колодца, и Дара едва поняла значение слов. – Говорят, что два дня назад пала Нижа.

Глава 15

Ратиславия, Златоборское княжество

Месяц серпень

«Мирная сожжена», – било в висках.

Ночью Дара увела лошадь. Та была не осёдлана, но для дочки мельника это даже к лучшему. Отец научил её и Весю держаться на коне, имея при себе лишь уздечку. И, может, Дара не была хорошей наездницей, но в ту ночь она позабыла про страх и погнала лошадь со всей скоростью, на которую животное было способно.

Ветер свистел в ушах, но он не мог прогнать тяжёлых мыслей.

Мирная обратилась в пепел, людей угнали в рабство, так сказал княжич. Их продадут, словно скот на базарах Империи или вольных городов. Брат Лаврентий, родители Жданы, смешливый Рычко, Богдан… она знала всех из Мирной. Всю жизнь знала. Их, наверное, уже не осталось в живых.

Богдан. Она ведь даже не вспоминала о нём всё это время.

Дара старалась не плакать и зло рычала сквозь стиснутые губы, скрипела зубами, сжимала в кулаках лошадиную гриву и била себя по ноге, чтобы отвлечься от более страшной невыносимой боли.

Ей всё представлялся нарочито медлительный Богдан с пронзительными голубыми глазами. Как мог он – столь упрямый и столь добрый – быть рабом? Нет, нет!

Другие имена она безостановочно повторяла в мыслях.

Веся, дед Барсук, отец, Ждана. Живы ли они, уберегли ли боги мельницу на краю Великого леса?

И ветер бил в лицо, и лошадь громко фыркала под всадницей, и ночь тёмным покрывалом окутывала землю. Становилось всё труднее разглядеть дорогу, и Даре пришлось замедлиться. Но ждать было нельзя. Она спрыгнула на землю, ухватила лошадь под уздцы и быстро пошла вперёд.

Всю ночь она держалась правого берега реки. Так вернее всего было не заплутать. Когда небо чуть посветлело на востоке, Дара начала узнавать знакомые места. Она была недалеко от Мирной. Чтобы оказаться в деревне, стоило перейти реку, но Дара торопилась домой, в Заречье и дальше, к мельнице.

Теперь она могла сократить путь и пойти напрямую через поля и рощу. Всё выглядело по-прежнему. Те же деревья, те же тропинки. Тысячу раз она пробегала по этим местам и с закрытыми глазами могла найти дорогу к полям ржи.

Только ржи больше не было. Поля почернели. Остались только зола и земля. Весь урожай сгорел. Дара замерла на краю рощи, не веря своим глазам. Даже пахло теперь иначе. Гарью.

Дара снова вскочила на лошадь, стукнула пятками по бокам. Взлетели комья чёрной земли под копытами. Вперёд, быстрее к Заречью. Лошадь минула поле, снова оказавшись на берегу реки. Дара спешилась.

Из-за дубового бора, душисто пахнувшего наступающей осенью, выглянули знакомые улицы. Сердце замерло, перехватило дыхание.

С высокого берега Звени открывался обзор на деревню, и с каждым мгновением всё яснее прорисовывались в ночи тёмные изуродованные тени домов. В них зияли дыры там, где пожрал дерево огонь.

Заречье сгорело.

Кажется, Дара заплакала. Она плохо запомнила, что случилось. Точно во сне она вновь вскочила на лошадь, но не посмела зайти в деревню. Неизвестно, кто мог таиться среди спалённых изб. Нет, она направилась вдоль берега к мельнице.

Там, где росли кусты калины, всё выглядело по-прежнему. Так же пела река и шептали травы. Так же ухали совы в полях и верещали летучие мыши. Так же стоял Великий лес на востоке, темнел бесконечной чёрной стеной. Казалось, что ничего не изменилось, но Дара один раз уже обманулась.

Лошадь задыхалась под ней, надрывно вздымались бока, но Дара била голыми пятками, подгоняя вперёд. Наконец она вырвалась с лесной дороги в поля и увидела знакомый берег у запруды.

Горло сжало холодной цепью. Дара боялась поверить собственным глазам. Вздохнула. Мельница была цела. И дом тоже. Они стояли на прежнем месте, их не тронул огонь.

Дара, не сдерживая больше слёз, дальше погнала лошадь. Двор становился всё ближе.

Пёс зло залаял, не узнав её в темноте.

Дара спешилась и прямиком кинулась к крыльцу. Но только она приблизилась к двери, как та распахнулась. Девушка еле успела отпрыгнуть в сторону и увернуться от удара. На неё кинулся кто-то, размахивая топором. Дара вскрикнула от испуга и сплела меж собой пальцы, будто толкая невидимую стену. Нападавший пошатнулся, попятился и рухнул оземь. Топор стукнул по деревянному крыльцу.

И только тогда Дара разглядела, что это была женщина. Простоволосая, полная…

– Ждана?

– Дарка? – отозвалась мачеха с недоумением.

Дара кинулась к ней, помогла подняться. Ждана вцепилась ей в плечи, вглядываясь в лицо. В полумраке они рассматривали друг друга с таким недоверием, будто никогда не видели прежде.

– Вы в порядке? – спросила Дара, натянутая, как тетива. – Веся, дед…

– Барсука ранили сильно…

Девушка сорвалась с места, кинулась в дом. Её нагнал голос мачехи:

– А отец мёртв.

Она споткнулась, ухватилась за дверной косяк, впилась в дерево поломанными ногтями. Дара застыла на месте, и шея стала деревянной, когда она попыталась обернуться.

«Отец мёртв».

На языке почувствовалась горечь. Сжав плотно губы, Дара произнесла:

– Где дед?

– На печи.

Она шагнула в сени.

И замерла на пороге, оглядела ставшую незнакомой избу. Там же стояли печь и стол, лавки и сундуки у стен, да только на полу лежали повсюду перины, тюфяки, шубы и тулупы, и все они были заняты людьми. У самого входа, справа от Дары, стоял кто-то, держа наготове нож.

– Дара вернулась, – негромко произнесла Ждана.

Она запалила лучину, и только тогда Дара разглядела, что это Рычко, неудачливый ухажёр Весняны притаился, готовясь к нападению.

Дара хмуро глянула на него и спросила:

– А чего дверь открывать не пошёл, богатырь?

Парень опустил руку с ножом и пробормотал что-то невразумительное, но она его уже не слушала. В тусклом свете лучины Дара разглядела искажённые тенями лица и узнала старых знакомых. Многие собрались в избушке мельника: старые родители Жданы и жена охотника Жито с двумя детьми, дочка старосты со своим грудным братом. Дара смотрела на каждого, и всё яснее представала перед ней та спалённая деревня под Нижей, где точно так же остались одни старики и дети.

Но среди них не было Веси…

– Она ушла, – сказала Ждана, сидя за столом рядом с мерцающей лучиной. – Меньше чем через седмицу после тебя.

Всё было напрасно.

– Этот Ежи сказал, что пойдёт искать Милоша, ну а Веся всё слушала, слушала и вместе с ним ушла.

Все жертвы оказались бессмысленны. Дара сотворила заклятие, чтобы защитить сестру, ушла в Великий лес, чтобы увести беду от семьи, и всё это оказалось совершенно напрасно.

– И ты её отпустила?! Одну с рдзенцем да ещё в Совин!

– Кто ж её отпускал? Сама ушла, никому слова не сказала. Просыпаемся, а её нет, да и Ежи след простыл. Мы сами поняли, что она отправилась Милоша выручать.

– Отправилась выручать? – Дара задохнулась от ярости. – Как ты могла её отпустить? Чем ты думала? Чтоб тебя Навь поглотила, Ждана, как ты могла?

– Ты как выражаешься, бесстыжая?

Дара не услышала её, в ушах стоял гул, кровь бурлила.

– Вот ты бестолковая корова, лишь бы избавиться от дочери, да? Ты отпустила одну незамужнюю девку, курица безмозглая!

– Кто это там вопит? Неужто моя коза-дереза?

Дара оглянулась.

На печи лежал Барсук. В полутьме нелегко было рассмотреть его лицо. Дара прильнула к изголовью.

– Я здесь, дедушка, – ласково прошептала она, поцеловала старика в лоб и щёки, прижалась к его горячей коже. – Я вернулась.

Барсук заплакал, и Дара тоже.

– Что с тобой сделали? Что случилось?

– Меня ж даже не мечом, Дарочка. Я слишком стар, чтоб они на меня силу тратили. Нет, это всё огонь, будь он неладен. Я, старый дурак, полез в хлев к Жито, хотел корову вывести. Да вот…

Дара обернулась к Ждане.

– Посвети, – велела она мачехе.

Женщина поднесла лучину, и тогда Дара смогла разглядеть обожжённые руки Барсука.

– А отец?

Барсук хотел ответить, но не нашёл в себе сил. Он устало закрыл глаза, тяжело дыша.

– Его конь затоптал, – сказала Ждана. – Но это к лучшему… всё ж не в рабстве.

– Мужиков всех, кого поймали, угнали, – пожаловалась плаксивым голосом бабка Малуша.

– И батю тоже, – добавила дочка старосты.

В избе поднялся плач, запричитали на разные голоса, а Дара, злясь всё больше, посмотрела на изувеченные руки Барсука. Она подняла грязную, всю в багровых разводах простыню, и с ужасом увидела, что не только руки, но живот и ноги старика оказались изуродованы огнём.

Не выдержала, прикрыла простынёй обожжённое тело и вдруг заметила, как зашевелились губы Барсука. Сквозь гвалт, поднявшийся в избе, невозможно было расслышать ни слова, и Дара нагнулась ниже.

– Как же ребёнку без матери… один как же я…

– Он бредит, – произнесла Ждана. – Весь день так бормотал, – она положила руку на лоб Барсука. – У него жар.

Мачеха сняла тряпицу со лба Барсука, намочила и положила обратно.

Дара облизнула губы, стало солоно во рту.

Дед затрясся от холода, лёжа на тёплой печи, и Ждана поспешила накрыть его своей шубой.

В доме стоял невыносимый шум, и каждый, причитая, делился своим горем, и для всех оно было общее, кроме Дары.

– Замолчите! – яростно рявкнула она. – Разгалделись, сороки. От вашего воя никакого проку.

Вмиг замолкли все вокруг и со страхом и осуждением уставились на Дару. Ждана тоже молчала, присев обратно за стол.

– Мне нужно, чтобы все вышли. Я… я могу вылечить деда, – сверкая тёмными глазами, Дара оглядела всех в комнате. – Переночуйте сегодня в бане.

– Так там гороху негде упасть, – возразили из темноты.

– Я не пойду туда, пока там Тавруй, – пропищала дочка старосты.

Дара не желала их слушать.

– Идите, я сказала. Мне нужна тишина, да и вообще, нечего вам смотреть, как колдует лесная ведьма.

Гробовая тишина повисла в избе, но её нарушил звук скрипучих шагов в сенях. Дверь приоткрылась, и вошла сухонькая, склонившаяся к земле старушка, укутанная в шерстяной платок.

– Тавруй сказал, чтобы к нему пришла Дарина, – произнесла она, смотря себе под ноги. – Я ему говорила, что нет никакой Дарины, да только он и слушать не желал…

Колдун мог помочь.

– Я здесь, – так громко, что все остальные вздрогнули, отозвалась Дара. – Я схожу к нему. Но потом, – она перевела взгляд на остальных. – Все пойдут в баню или хоть в хлев, мне всё равно. Но чтобы здесь никого не осталось.

Ей всё ещё слышалось невнятное бормотание деда, когда она выходила из дома.

Тавруй лежал на лавке в мыльне. Никто не желал оставаться с ним рядом, и потому остальные ютились в холодном предбаннике. Старуха дала огарок свечи Даре, и она зажгла его, просто коснувшись пальцем, отчего все в бане ахнули. Дара и сама удивилась, как легко у неё вышло сотворить заклятие.

Отстранённо она отметила, что люди смотрели на неё с опаской и расступались. Даже Тавруя боялись меньше.

Дара недолго постояла на пороге, разглядывая лица людей, надеясь найти тех, за кого переживала. Она знала всех, кто прятался в бане, но ни с кем не была близка. Молча она открыла дверь в мыльню.

Воздух дохнул на неё поздней осенью и опавшей листвой.

Тавруй умирал. Не было у него тех же увечий, что у Барсука, тело не тронул ни меч, ни стрела, ни огонь, но жизнь всё равно покидала колдуна.

Было темно, Дара едва смогла различить его лицо, но увидела, как сверкнули белки глаз.

– Я предвидел, что тебе выпадет возможность спасти меня, но не знал, когда это случится.

Дара осталась у самого входа, не желая приближаться к Таврую.

– Что с тобой случилось?

– Среди них был халтэурх, колдун и раб, каким когда-то был я. Он заметил меня и напал. Я пытался защититься…

Тавруй громко и тяжело дышал, собираясь с силами, чтобы закончить свой рассказ.

– Но его ещё не иссушили, а я… я отдал последние капли своего дара и теперь расплачиваюсь за это.

– Что случилось с тем рабом? – зачем-то спросила Дара.

– Я подарил ему свободу.

– Он здесь?!

– Он мёртв.

– Какая же это свобода?

– Свобода от рабства.

Дарина вытянула руку со свечой, пытаясь разглядеть смуглое, казавшееся теперь совсем жёлтым лицо Тавруя.

– Я всё же не понимаю, отчего ты умираешь.

– Потому что я пуст. Неужели ты ничему не научилась в лесу? Творя чары, ты забираешь жизнь. Из света, из огня, из других людей и зверей или даже самого себя. Каждое заклятие – это чьё-то увядание. Так умерла ваша Злата. Она отдала свою жизнь, чтобы обрушить огонь на рдзенский город.

– Тогда почему ты не умер сразу? – спросила Дара нетерпеливо. Её тянуло обратно к печи, где лежал Барсук, чтобы сплести его нить, укрепить его жизнь. Она не желала тратить время на пустые разговоры.

– Не знаю. Быть может, моих сил недостаточно даже на то, чтобы умереть быстрее. Так один яд отравляет кровь медленнее, чем другой. Злата была как ты, дитя поющей богини. Да, я вижу сияние, которое исходит от тебя. Прежде оно было что огонь в печи, теперь словно пожар в сухих степях. Вот увидишь, однажды твоя сила погубит тебя, как погубила Злату.

Дара хмуро выслушала его, ей не терпелось уйти.

– Зачем ты позвал меня?

Она предчувствовала, каков будет ответ.

– Пришло время исполнить клятву. Спаси мою жизнь.

– Нет, – тут же ответила Дара. – Не сейчас. Сначала я помогу деду.

– Ты не выдержишь, – просипел Тавруй, речь давалась ему всё тяжелее.

– Попробую. Я вернусь к тебе, когда вылечу деда.

– Ты поклялась, Дара, – злой голос Тавруя сорвался на хрип. – Поклялась выбрать мою жизнь вместо любой другой, ты должна спасти меня.

– Потом.

Если колдун прав и у неё хватит сил только на одного, то ни в коем случае она не предпочтёт своего деда Таврую.

– Если нарушишь клятву, то умрёшь. Барсук старик, ему всё равно недолго осталось.

– Ты тоже не молод, – прошипела Дара. – Но дед – моя родная кровь, и я сделаю всё, чтобы его спасти. И тебя тоже, если получится. Так что жди и не смей мне угрожать.

– Угрожать? Глупая девчонка. Мы связаны заклятием. Мне и угрожать тебе не нужно, ты умрёшь, если нарушишь своё слово.

– Я не нарушаю его. Я исполню обещание, когда буду готова.

– Стой! – Его лицо перекосилось от ярости. Жёлтое, как у мертвеца.

Дара отвернулась.

– Стой или ты умрёшь! Ты поклялась. Поклялась мне!

Она открыла дверь, не слушая больше злых слов колдуна. Огонёк свечи дрогнул от дуновения ветерка. Из мыльни раздался крик. Дара выбежала прочь из бани, ей казалось, что проклятия Тавруя настигнут её и отпечатаются как клеймо на коже.

Когда Дара вернулась в избу, там уже не было никого, кроме Барсука и Жданы. Девушка подошла к деду, тот по-прежнему бредил, и кожа его была горячей, словно раскалённая печь.

– Мне нужна полынь, – сказала мачехе Дара. – Ещё ромашка и облепиха.

На чердаке сушились травы, собранные Жданой минувшим летом, нашлись среди них и те, что искала Дара.

Закрыли дверь и ставни, зажгли свечи.

– Топи печь пожарче, Ждана.

Поплыл дым по избе. Лесная ведьма начала ворожбу.

Это была долгая ночь. Едко пахло полынью, слышалась тихая молитва. Ждана просила о защите Создателя, поглядывая порой с опаской на падчерицу. Дара её не слушала, она не отрывала глаз от лица деда и щедро делилась с ним той силой, что у неё была.

Она не шептала заклятий, им некому было её обучить. Иначе действовали чары леса: жизнь даровала жизнь. И лесная ведьма делилась своими силами, благо что теперь их у неё было больше, чем у любого другого человека.

Её ломало от боли, Дара мёрзла, прижимаясь к горячей печи и не чувствуя тепла. И когда ведьма почти провалилась в темноту, тело словно само потянулось к огню, забрало его силу. Пламя в печи зашипело, и Ждана подбросила дров, поворошила поленья кочергой, давая пламени снова разгореться.

– Держись, девочка, – пробормотала она рядом, не решаясь дотронуться до падчерицы.

Мачеха следила за огнём до самого утра.

Когда солнце поднялось над мельницей, ожоги на теле Барсука зажили и он погрузился в тихий, мирный сон.

А Дара рухнула без сил на лавку и заснула крепко.

* * *

Бывать на деревенском кладбище Дара никогда не любила, на этот раз и вовсе ей было в тягость ходить среди свежих могил, а их прибавилось почти два десятка. Ждана, наоборот, часто туда приходила и подолгу сидела возле трёх холмов, под которыми лежали её сыновья. Третий холм вырос в начале лета, и вот рядом уже появился четвёртый.

На кладбище было не найти могилы Милы, жены Барсука. Её тело предали огню по старому обычаю, и Даре некого было навещать прежде. Братья… она почти и не помнила их. Только пришли они на этот свет и тут же покинули его, не успев полюбиться сводной сестре. Одному из них даже не успели дать имя.

Ждана оставила хлеба на свежей могиле, чтобы и после смерти мельник мог вкусить плоды своего труда. Дара расплела косу и повязала любимую зелёную ленту на дикую яблоню, росшую невдалеке. Пусть отец вспоминает дочь иногда и не держит на неё зла.

Она не заплакала в отличие от мачехи. Дара почти не знала Молчана, тот всегда её сторонился, пусть и не обижал. Но холодность отца не могла пробудить любви в сердце, и всю свою ласку Дара подарила Барсуку и Весняне. Молчан был ей родным по крови, но чужим по сути. Дара попыталась найти скорбь в своём сердце, но не смогла.

Мачеха стряхнула жёлтую листву с крыш деревянных домовин, которые стояли на могилах её сыновей. Для Молчана домовину возвести ещё не успели.

– Сирота ты теперь, Дарка, – вздохнула Ждана. – Ни отца, ни матери. Мой тебе совет: иди замуж за Богдана. Может, жив он. На мельнице нужен работник.

– Я лесная ведьма, – ответила Дара.

– Какая ещё…

Ждана запнулась на полуслове, не смея больше перечить.

Но и в Великий лес Дара не могла вернуться.

– Я найду Весю и приведу её домой.

Мачеха покосилась с неодобрением, промолчала.

– Иди, если думаешь, что найдёшь. Она тебе сама и скажет чего хочет.

– Так я и думала, – вспылила Дара. – Подловила тебя, теперь не отвертишься. Ты её сама отпустила.

Ждана поджала недовольно губы.

– Ну и что, если отпустила? Милош грамотный, красивый, при деньгах. Коли она его найдёт и получится его расколдовать, то лучше жениха Веське не найти. А если нет, то и Ежи этот сойдёт. Всё же городской, на службе у королевского целителя.

Дара сердито вздохнула. Спорить с мачехой было бесполезно.

– Я найду её, – повторила она. – Как только наберусь сил.

Солнце почти скрылось за перелеском. Дара и Ждана пошли обратно к мельнице.

– Расскажи, что случилось.

Даже издалека было видно чёрные от сажи поля.

– Что тут рассказывать? Дней пять назад это было, я уж и не помню точно. Как дух нечистый нас всех одурманил. Увидели дым, решили, что пожар. Молчан скорее в Заречье засобирался, а я-то дура его подгоняла, просила родителям моим помочь. Да ещё Барсук с ним пошёл, я не остановила.

Дара молчала. Она думала о том, что могла спасти отца, если бы осталась в Заречье. Или нет? Раньше она ничего не умела, да и теперь у неё не оставалось сил даже на то, чтобы вылечить Тавруя.

«Я отдохну и вернусь к нему завтра утром», – решила она.

– Ох, как я теперь без Молчана? – вдруг всхлипнула Ждана.

В недоумении Дара посмотрела на мачеху, на осунувшееся её лицо.

– Не думала, что ты любила отца, – призналась она.

Сколько Дара помнила, Ждана всегда была холодна, даже с Молчаном не говорила толком, будто даже смотреть на него не желала. Пусть деревенские и считали мельников колдунами, Молчан считался завидным женихом, в его доме всегда был достаток, и потому Дара не понимала, зачем Молчан выбрал себе жену, которой был противен и которой он сам сторонился.

– Любила, – вздохнула Ждана. – На Купалу с ним пошла. И после сердце замирало от счастья, когда ждала от него сватов. А пришёл сам Молчан и сказал, что госпожа чародейка родила ему дочь.

Мачеха побрела медленно по дороге, а Дара на мгновение оцепенела, так стало горько от правды. Она никогда не задумывалась о том, что происходило до её рождения.

– Я после год сидела дома, на улицу глянуть боялась, – Ждана смотрела перед собой, на Дару не оглядывалась. – Опозоренная, отвергнутая. Надо мной вся деревня потешалась. Приданое собирала, ждала жениха, а ему полюбовница в подоле младенца притащила… год я просидела, а следующей весной родители уговорили меня всё же пойти за Молчана, ведь всё равно местным парням я уже не нужна была, а так хоть… достаток, свой дом.

– Я не убивала твоих сыновей, – вырвалось вдруг у Дары, по щекам полились слёзы. – Клянусь, не убивала.

Мачеха не ответила, хлюпая носом.

– Я никогда не желала им зла. И тебе тоже, хоть любви особой не испытываю.

Спина Жданы сгорбилась. Она овдовела. Она была немолода. Детей больше у неё никогда не родится, а единственная дочь ушла из дома.

– Даже если Веся не пожелает вернуться, то я постараюсь. Мельница мой дом, – пообещала Дара.

Ждана закрыла лицо руками и кивнула едва заметно. Дара не стала её дожидаться и пошла вперёд по дороге. Она вдруг поняла, что тоже плакала, но даже не могла понять почему.

* * *

С появлением новых жильцов на мельнице прибавилось хлопот и голодных ртов. Всю скотину и запасы в Заречье или отняли, или пожгли. Единственную уцелевшую корову, которая в тот день отбилась от стада, закололи и засолили, заготовить для неё корм на зиму уже не успели бы.

Ждана сердито предупредила всех погорельцев:

– Ромашку мою тронуть не дам.

Остальные молчали, не смея возразить, пока рядом стояла лесная ведьма.

– Теперь ещё этих нахлебников кормить, – проворчала мачеха, когда они снова остались наедине с падчерицей. – А Молчан, как назло, весь излишек зерна продал. Как бы он теперь пригодился, а серебром теперь хоть давись. А эти, – она махнула рукой в сторону, откуда доносились голоса людей. – Все есть хотят. Чем мне их кормить?

Дара в другое время бы с ней согласилась, но слабость на время смягчила её сердце.

– Они всё потеряли, им нужно помочь.

– А то я не знаю, – так же сердито хмыкнула мачеха. – Завтра из ближайших деревень мужики придут, обещали сруб общий на зиму для всех сделать. Говорят, князь приехал, клялся зерна прислать. Главное, чтоб к зиме успел, а то когда мы его молоть будем?

Она присела рядом с Дарой на лавке.

– Слава Создателю, что вас с Веськой здесь не было. Уберёг от беды.

– Как же уберёг, если она ушла неизвестно куда?! – с отчаянием воскликнула Дара.

– Знамо куда – в Рдзению, к чародею своему, – сухо сказала Ждана и неожиданно весело улыбнулась. – Может, сложится у неё всё там. Этот мальчишка Ежи рассказал, что учитель Милоша могучий колдун и сможет снять проклятие. Смешно, прям как в сказках, которые вам всё Барсук рассказывает.

Так же неожиданно как улыбнулась, женщина всхлипнула.

– Не дал мне бог счастья, так, может, хоть дочке моей…

Дара обняла её за плечи.

– Расскажи, что ещё говорил Ежи?

– Так разве ж сразу припомнишь? – растерялась Ждана. – Он целыми днями рыдал ну точно баба, а потом я не выдержала и напоила настойкой своей клюквенной. Его так развезло, что он начал болтать без умолку. Я порой и половины слов не понимала, когда по-рдзенски тараторил. Говорил, что ему нужно какое-то чудо особенное поскорее отнести Милошу, а то он без этого чуда погибнет и что в Совине живёт колдун, учитель Милоша. Веська тоже это всё слышала, а спустя два дня они пропали. Так что точно тебе говорю, в Совин они пошли.

В избу возвращались люди из бани, и Дара, желая одиночества, ушла в хлев, где нашла Ромашку. Застоявшаяся в стойле корова печально посмотрела на девушку. Дара разозлилась. Столько людей собралось на мельнице, а за коровой ухаживать некому, все дела свалились на Ждану. С раздражением Дара принялась за уборку в стойле, а дочку старосты отправила пасти Ромашку на берегу реки. Закончив, Дара взобралась на сеновал, раскинулась на колючем сене.

Легко сказать – пойти в Рдзению искать сестру, но как туда добраться? Дара и представить не могла, что ей придётся странствовать в одиночку. Слышала она, что Старгород стоял недалеко от рдзенской границы. Но как девушке в одиночку добраться туда? Пусть она и лесная ведьма, но в таких делах мало понимала.

Задумавшись, Дара перебирала пальцами сено, как вдруг почувствовала что-то маленькое и холодное, подняла к глазам и с удивлением узнала изумрудную серьгу Милоша. Дара повертела в пальцах драгоценный камень, полюбовалась глубиной цвета, вспоминая глаза чародея.

Жив ли он ещё? Смог ли снять проклятие? Спустя время ярость и обида ослабли, потеряли свой вкус и яркость. И зла чародею Дара уже не желала.

Она долго разглядывала, как свет переливался в гранях камня, как сменялись зелёные оттенки. То яркий, как лес по весне после дождя, то бледный, словно весенний луг.

Дара не знала, куда деть серьгу, и продела в ухо. Ощупала, попыталась представить, как изумруд смотрелся на ней, но невольно вспомнила прикосновение чужих пальцев к своей шее, плечам, груди.

Это было неправильно. Ей стоило ненавидеть Милоша. Если он был жив, то точно ненавидел Дару.

* * *

Ближе к ночи дед очнулся и тут же позвал к себе внучку. Дара взобралась на печь, села рядом с ним, приглядываясь к осунувшемуся бледному лицу, коснулась ладонью лба. Жар спал.

– Что, дедушка? – она взяла Барсука за руку.

Болезнь выпила из него остатки сил. Барсук выглядел дряхлым стариком. Бледное морщинистое лицо исказила лёгкая дрожь. Он плакал.

– Как я рад, что ты вернулась, – вымолвил он слабым голосом.

Дара прижалась губами к холодной щеке.

– Прости, прости, родненький, – пробормотала она.

– За что же, милая?

– Меня не было с вами.

Она прилегла рядом, вжимаясь в худую грудь старика.

– Что ты? – погладил её по волосам Барсук. – Слава Создателю, что ты была далеко отсюда и не видела всего.

Дара только сильнее вцепилась в рукава дедовой рубахи и вдохнула запахи трав, которыми натёрла его раны. Ей стоило теперь пойти к Таврую, но сил не было даже на слёзы. Она сильнее прижалась к деду, он ласково погладил её по волосам. Так они и заснули.

* * *

Наутро умер Тавруй.

В избу влетела бабка Малуша.

– Страх-то какой! Колдун скончался.

Дара подняла голову с подушки, щуря глаза.

– Что?

– Тавруй, говорю, умер!

Дара подскочила на ноги, слезла с печи и в одной рубахе выбежала из избы, будто надеясь ещё успеть, ухватить Тавруя за руку и вытащить обратно из Нави.

Она только ступила босыми ногами на землю, как пёс сердито залаял. Грохот разнёсся по двору, на мельницу в сопровождении четырёх всадников въехал Вячеслав. Народ на улице упал на колени, только завидев княжеские стяги. Дара одна осталась стоять, растерялась, попятилась назад, желая скрыться в доме.

Вячеслав будто с облегчением вздохнул, заметив её.

– Слава Создателю! Мы тебя обыскались, – он спешился и подошёл ближе. – Нам сказали, что лесная ведьма раньше жила на мельнице, и вот ты здесь.

Дара потрепала рукав своей рубахи. С трудом она вспомнила, как стоило приветствовать знатных господ:

– Да озарит твой путь Создатель, княжич, – она не поклонилась, хотя должна была. – Ты прости, я не одета. Мне в дом нужно зайти, а ты… ты можешь не переживать за меня больше, я теперь дома, мне ничто не грозит.

Вячеслав окинул быстрым взором двор, саму Дарину и возразил:

– Степняки могут вернуться. Тебе не стоит здесь оставаться.

Дара недобро прищурилась:

– Я останусь со своей семьёй, им нужна помощь.

– Не беспокойся, я прикажу, чтобы о них позаботились, а ты поезжай со мной.

Его глаза показались удивительно холодными, полными решимости. Дара открыла рот, но не смогла сказать ни слова. Она могла легко возразить парню с болот, назвавшемуся Вячко, но возразить княжичу?

И только тогда она поняла, что с самого начала Вячеслав не хотел отпускать её на мельницу. Он вёз её в Златоборск.

Дара приготовилась к спору, приготовилась лгать, притворяться и даже угрожать. Но не успела ничего сказать.

Кто-то подкрался к ней из-за спины.

– Нарушенное слово, – голос лизнул ухо могильным холодом.

Дара дёрнула головой в сторону, но никого не заметила. В недоумении она глянула на княжича.

– Что ты сказал? – растерянно спросила она.

И к её ужасу, Вячеслав повторил:

– На мельницу или соседнюю деревню могут снова напасть, ты здесь в опасности…

– Нет-нет, я про нарушенное слово, – нетерпеливо перебила Дара, позабыв про уважительный тон, с каким стоило обращаться к княжичу.

– Я не говорил ничего такого, – улыбнулся Вячеслав.

Тень за спиной стала больше.

– Нарушенное слово, Дарина…

Мучительно медленно, страшась посмотреть назад, Дара обернулась. Прямо за её спиной стоял Тавруй, на его странное, будто из воска слеплённое лицо нависали спутанные чёрные пряди. Глаза точно бездонные колодцы прожигали насквозь. Дара хотела вскрикнуть и не смогла издать ни звука.

– Нарушенное слово, – прошептал Тавруй, – карается смертью.

И он сцепил ледяные пальцы на её шее. Дара взмахнула руками, попыталась вырваться, надрывно вздохнула в последний раз, когда ноги её подкосились, а в глазах потемнело.

Глава 16

Ратиславия, Златоборск

Месяц серпень

Мир вокруг проступал рывками. Кто-то крепко прижимал Дару к себе. Изредка ржали лошади, пахло потом. Зрение размылось, и только одно чувствовалось ярко, явно: чьи-то руки сдавливали шею. Холодные как лёд руки. В беспамятстве Дара видела чёрные глаза перед собой – глаза колдуна. Взгляд прожигал насквозь, он был так близко, что она могла разглядеть клеймо на лбу бывшего раба.

Воспоминания путались, смешивались, и нельзя было сказать, что случилось сначала, а что потом. Дара помнила тряску дороги и холодные простыни, чьи-то жёсткие неприятные прикосновения и злые глаза.

Её бил озноб.

Брат Лаврентий говорил, что грешников после смерти ожидали вечный мрак и холод, а души, не заслужившие права войти в чертоги Создателя, вечно скитались среди снегов и морозов под лунным светом. И в бреду Даре мерещились бескрайние снежные степи, где она брела совсем одна.

В помрачённом сознании возникали страшные картины загробного царства. Когда же Дара выныривала из забытья, то снова видела горящие ненавистью глаза, слышала неразборчивый шёпот и чувствовала тепло, разливающееся по телу.

А когда она уже поверила, что больше не вздохнёт свободно, руки на шее ослабили хватку, перед глазами всё побелело, и голова закружилась от неожиданной свободы.

Зрение прояснялось, и Дара увидела над собой высокий светлый потолок, изрезанный знакомыми знаками. Вниз свисали пучки трав, их запахи ударили все разом, смешались. Девушка поморщилась, ощутив вдруг боль в висках.

– Не вставай, – велел тот же голос, что ранее бормотал над ней заклятия.

Глаза у Дары слезились и болели, она прищурилась, косясь в сторону, и увидела мужчину в дорогом кафтане. Тонкие ухоженные руки, каких у самой Дары никогда не было. Драгоценные камни в перстнях и вышивка на поясе, какую носили в Дубравке, деревне к северу от Заречья. Земляк.

– Кто ты?

Пересохшие губы были непослушны, и слова больше походили на вздох, но незнакомец расслышал её.

– Меня зовут Горяй, княжич Вячеслав попросил помочь тебе, – он отошёл в сторону.

Шея не поворачивалась, и Дара не могла больше разглядеть Горяя.

Послышался плеск воды.

Дара зажмурилась, прислушиваясь к собственному телу. Силы покинули её, тяжело стало даже говорить. В груди поселилось что-то новое, странное, пустое…

Она в отчаянии обратилась к каждой частичке самой себя, силясь понять, что же случилось. И с неожиданной болью и горечью осознала: она не чувствовала былого огня в крови, той силы, что появилась в ней летом и загорелась ярче в водах золотого озера. Дара распахнула глаза. Тело охватила дрожь и холод от одной только мысли, что она потеряла чародейскую силу.

– На тебе лежало смертельное проклятие… и до сих пор лежит, – послышался голос Горяя совсем рядом. – Увы, не в моих силах его снять. Но не думаю, что оно будет угрожать тебе, покуда ты в силах самостоятельно ему сопротивляться. Другое дело, что стоит тебе ослабеть, и проклятие возьмёт своё.

Он говорил и говорил, но Дара с трудом понимала хотя бы половину услышанного.

– Сейчас ты опустошена, не стоит пытаться творить заклятия, пусть даже самые слабые. Понадобится время, чтобы восстановиться.

Она повернула голову, утопая в такой мягкой подушке, какой у них в Заречье не было, наверное, даже у старосты.

– Ты чародей? – она взволнованно облизнула пересохшие губы.

Мужчина кивнул, и уголки губ приподнялись в улыбке.

– Ты тоже, – ответил он. – Меня звать Горяй.

Кажется, он уже называл своё имя?

Чародей не спешил продолжать разговор, а Дару мучило лишь одно:

– Я больше не чувствую огня.

– Обожди, – успокоил Горяй. – Он вернётся.

* * *

Дара осталась в покоях княжеского чародея на первое время. Она спала на принесённой лавке у окна, а в соседней ложнице, отгороженной стеной, ночевал сам Горяй. По утрам после завтрака он осматривал Дару, давал выпить тот или иной отвар, каких у него хранилось немало, и несколько раз зачем-то забирал её кровь, которую хранил в маленьких стеклянных сосудах. Ему требовалось немного, лишь несколько капель, но Дару пугал столь странный интерес к её крови. Не было ли это страшным колдовством? Она слышала, что фарадальские ведьмы могли проклясть человека, заполучив его кровь или прядь волос.

Но, кажется, у Горяя был свой интерес.

– Столь любопытный случай, – пробормотал он, разглядывая сосуд с кровью. – Никогда не видел, чтобы сила так стремительно росла у простой ведьмы. Впрочем, не такой уж и простой. Ммм?

Дара хмурилась, наблюдая за ним.

– Я необычная?

– Ты – лесная ведьма. Это тебя отличает. Расскажешь что?

Если бы она понимала, каковы другие чародеи. Если бы знала, как много можно рассказать о Великом лесе, не прогневав при этом Хозяина.

И чтобы уйти от ответа, спросила сама:

– Поэтому я выжила после проклятия Тавруя? Потому что я лесная ведьма?

– Очень может быть. У тебя значительно больше сил, чем когда-либо было у меня. Любого другого такое проклятие должно было убить. Или нет? – Он почесал задумчиво светлую бороду. – Никогда не сталкивался… Впрочем, в наши дни это неудивительно. Ммм?

Порой Горяй становился чудным и задумчивым, говорил сам с собой, бормотал что-то себе под нос и будто даже слышал, как кто-то отвечал ему из разных углов комнаты. Дара сначала подумала, что с ним общались духи, но как ни приглядывалась, она не заметила ни одного.

– Ты родилась столь странной или стала после? – спросил Горяй, отвлекаясь от своих записей.

Дара нахмурилась, вжала голову в плечи, будто нахохлившаяся ворона. Отвечать ей не пришлось, Горяй продолжил сам:

– Какая яркая у тебя сила. У чародеев она обычно похожа на свечу. Ты видела такое у других? У меня? – Дара кивнула, но Горяй будто и не заметил, хотя смотрел прямо на неё. – Приглядись и поймёшь, насколько ты иная. Может, поэтому леший и выбрал тебя. Или ты стала такой благодаря лешему? Злата никогда не говорила.

Дара не знала точный ответ. Или не желала знать.

Всё время, что она оставалась слабой, Дара не выходила из покоев, не разговаривала ни с кем, кроме чародея, и ничуть от этого не страдала. Когда ей стало лучше и Горяй решил, что больше не было необходимости следить за её самочувствием целыми днями, то Дару поселили в просторную светлую ложницу по соседству. Никогда в жизни она не видела столь богатого убранства. Потолки и стены княжеского терема были украшены дивными узорами, на полу лежали мягкие ковры, а широкую постель застилали шкурами диких зверей.

Дару угощали вкуснейшими яствами и напитками, каждый день на столе стояло мясо, что для дочки мельника казалось невиданной роскошью.

Гостью облачили в дорогие боярские одежды краше тех, что она носила в Ниже. Ей надели перстни на пальцы, а единственную изумрудную серьгу вынули из уха.

– Разве носят девицы одну серьгу? – удивились служанки и достали из ларца золотые украшения на замену.

Короткие неровные волосы служанки заплели так умело и искусно, что, глядя на себя в мутное серебряное зеркало, Дара с удивлением заметила сходство с княгиней Ириной. Но княгиней она себя не чувствовала. Ей было неловко ходить в длинных одеждах, она путалась в рукавах своего убранства, а перезвон височных колец скорее раздражал, чем завораживал.

Её походка стала неловкой и тяжёлой. Дара самой себе казалась нелепой. Как-то раз на ярмарку в Мирную зашли скоморохи и ради забавы одели поросёнка в платье. Дети тогда смеялись над нелепым животным, и Дара тоже смеялась, а теперь почувствовала, что мало чем от него отличалась. Не каждому шло боярское платье.

Дару никогда не учили ходить так плавно, как это делали знатные женщины, она не привыкла к украшениям и шелкам. Она была всего лишь дочкой мельника.

Так её и представляли всем слугам и знатным господам, с которыми редко приходилось встречаться:

– Это Дарина, дочь Молчана-мельника из Заречья.

Никто не называл её лесной ведьмой. Пусть сам Горяй являлся чародеем и о том знали все приближённые князя, вслух об этом никто не говорил. Охотники не имели в Ратиславии такой же власти, как и в Рдзении, но не стоило гневить Пресветлых Братьев.

– Если на Благословенных островах узнают, что у князя гостит сама лесная ведьма, придётся пригласить в гости и Охотников, – Горяю это показалось смешным. – Все боятся разозлить Императора.

Великий князь не желал, чтобы кто-то узнал о лесной ведьме, и поэтому Дару прятали в покоях от чужих глаз. Никто не разговаривал с ней, никто не навещал. Сложно было понять, для чего она вообще понадобилась князю, если даже он сам ни разу с ней не встретился.

* * *

– Горяй сказал, что у неё нет сил.

Отец выглядел недовольным. Глубокие морщины на лбу не разглаживались, под глазами темнели круги от недосыпа. Вячко показалось, что руки его чуть тряслись, когда он поднял кубок.

– Дарина ослабла.

– А были ли у неё вообще силы?

– Она лесная ведьма.

Князь скривил тонкие губы.

– Ты сам видел, как она колдовала?

– Нет.

Вячко видел, как лес за Дарой сложился, точно скатерть, видел, как лесавка утащила дузукаланского лазутчика под корни ожившего дерева, он видел, как кожа с Югры слезла и явила её настоящее обличье. Но он не видел, чтобы Дара творила чары.

– Вот об этом я и говорю, – хмыкнул отец. – Она может оказаться бесполезна для нас. Далеко не каждая ведьма сравнится с моей матерью.

Когда Вячко вернулся в Златоборск, то считал, что хоть одну хорошую весть принёс отцу. Это Мечислав настоял, чтобы он позвал с собой лесную ведьму. Злата выиграла войну с Рдзенией, когда сожгла целый город своим колдовством. И Мечислав поверил, что то же для них сделает Дара. Против целого войска чародеев Дузукалана одна-единственная лесная ведьма, равной которой нет по могуществу.

Но привёз Вячко не великую ведьму, а больную девчонку при смерти. Даже придя в себя, она казалась беспомощной.

– Мечислав считал, что…

– Мало ли что он считал, – оборвал его князь. – Иди. Поговори с Горяем, придумайте, как заставить ведьму показать себя.

Вячко поднялся, поклонился, но так и не смог сделать ни шагу.

– Есть новости из Нижи?

– Нет новостей. Некому их посылать.

Говорили, что город сровняли с землёй. Ни погорельцев, ни выживших в бою – никого не нашли. Люди из соседних деревень клялись, что от дыма днём стало темно словно ночью.

Ещё раз поклонившись, Вячко вышел из покоев отца. Он не стал тратить время попусту и сразу пошёл к Горяю. Чародей его будто бы ждал.

– Наконец-то, княжич.

Он склонился над столом, держа стеклянный бутылёк над горящей свечой. Пламя было ярким и сверкало отчего-то синим цветом. На дне бутылька багровело что-то жидкое. Вячко не смог скрыть своего любопытства, придвинулся, чтобы лучше рассмотреть.

– Не горит, – заметил его взгляд Горяй. – И не кипит. Это и есть сам огонь, княжич. Понимаешь?

– Что это?

– Кровь нашей гостьи.

У чародея всегда был странный интерес к чужой крови. Когда-то он даже просил разрешение князя на то, чтобы взять несколько капель у его сыновей. Вячко так и не узнал, для чего она ему понадобилась.

– Так Дара чародейка?

– Конечно.

– И она точно лесная ведьма?

– Ммм? Что за вопрос? – выгнул бровь Горяй.

Вячко сел на лавку с другой стороны стола.

– Князь хочет знать, сможет ли она колдовать и насколько хорошо.

– Ах, это, – Горяй отвёл бутылёк от свечи, и пламя из синего стало рыжим. – Это я сказать не могу. Её никто не обучал, никто не объяснял, как пользоваться силой. Она словно малый ребёнок, что хочет поиграть с котёнком, а вместо этого лупит его кулаком: она не осознаёт своей силы и не умеет её рассчитать.

– А кроме этого?

– Кроме этого, она ослабла, весьма ослабла. Но огонь горит, разгорится как-нибудь поярче.

Понимать Горяя порой было нелегко, ещё сложнее выходило терпеть его запутанные речи.

– А точнее?

– Точнее я не скажу.

– Ты можешь её научить?

– Чему?

Вячко сжал кулаки.

– Колдовать? Использовать свою силу?

– А захочет ли она? Ммм?

– О чём ты?

Горяй постучал пальцами по столу и наклонился, придвигаясь к княжичу.

– Я не думаю, что она хочет помогать, княжич. Она хочет уйти.

Вячко растерялся:

– И что мне делать?

– Спроси её сам.

С того самого дня, как они выехали из Нижи, Вячко старался избегать лесной ведьмы. Поначалу он делал это неумышленно, даже самому себе отказывался признаваться в том. Но он понимал, куда вёз Дарину, понимал, чем это могло для неё грозить, и всё равно взял с собой.

Если выяснится, что она полезна, то выбора у девушки не останется. Ей придётся остаться в Златоборске, придётся служить государю. И тем хуже для неё, что она оказалась не одинокой ведьмой из Великого леса, а дочкой мельника. Вячко знал, где жили её родные, а Великий князь умел и подкупить, и припугнуть, когда это было необходимо.

* * *

Вячко нашёл Дарину в её покоях. Никуда больше девушку не пускали.

– Не скучно тебе здесь?

На столе перед девушкой лежало писание в пересказе для детей.

– Я пытаюсь читать. Дома мне мало читать приходилось, хотя отец нас научил, – Дарина не поднялась и не поклонилась княжичу при встрече. Вячко подумал, что она, верно, и не знала, что так было положено. – Мне никуда не разрешают ходить.

– Это для твоей безопасности, – он соврал как на духу. – Никому не стоит знать, что у нас живёт лесная ведьма.

– Все знают о Горяе.

– Он осторожен, и храм его принял и простил.

– За что простил?

Вячко не смог сдержать смеха.

– За то, что он чародей.

– Это смешно? – она выгнула чёрную бровь.

Сложно было сказать, язвила она или правда не понимала, как простодушно звучали её вопросы.

– А меня храм может принять? Чтобы я тоже могла ходить по улицам, а не сидеть взаперти?

– И куда бы ты хотела пойти? – Вячко не рассчитывал, что Дарина сразу расскажет ему то, чем она делилась с Горяем. Он видел в её тёмных глазах, в резких чертах, в поджатых губах, как сильно она переменилась, и отношение её тоже стало другим. Но как много Дарина успела понять? Что именно рассказал ей Горяй?

Она сделала правильный выбор. Даже сам Великий князь не смог бы возразить.

– В храм, – ответила Дарина. – Я хотела бы ходить на службу.

* * *

На тризне по Мечиславу отец неожиданно напился и расчувствовался. Обнял младшего сына, расцеловал в щёки.

– Вячко, ты привёл мне саму лесную ведьму, и она отомстит Шибану за Мечислава. Ты заслужил мою огромную благодарность. Проси чего хочешь. Чего желаешь?

Он мечтал попросить только об одном: чтобы отец разрешил ему жениться на Добраве, но промолчал. Он знал, что, протрезвев, князь рассердится на него.

Княжич тоже выпил слишком много, позабыв на короткое время обо всех печалях. Он пил вино и, как оказалось, отвык от заморского напитка, потому что голова его быстро пошла кругом. Вячко смутно помнил, как громко он орал песни с Небабой, как пытался на спор перелезть через забор с разбега и с позором свалился в грязь.

До покоев его дотащил на себе недовольный Горыня. Дядька ворчливо поучал, говорил, что так не положено себя вести княжичу и воину. Вячко пьяно и невнятно отвечал что-то несуразное и всё пытался расцеловать дядьку в щёки.

Горыня практически внёс его на себе в комнату и бросил на кровать. Будто из-под воды, Вячко услышал дядькину злую неразборчивую речь и ровный женский голос.

Потом, когда хлопнула дверь, нежные руки стянули с него плащ и рубаху, сняли сапоги и укрыли одеялом. Он почувствовал тепло знакомого тела. Добрава положила голову ему на грудь.

Она часто приходила к нему. Могло показаться, что у них всё осталось по-прежнему, но с каждым днём Вячко становилось очевиднее, что это было не так. Добрава изменилась. Или её чувства изменились.

Больше она не позволяла себя целовать. Нежно, но твёрдо она отстранялась рукой, если Вячко пытался её приласкать. Добрава приходила, когда все остальные в княжеском доме спали. Она ложилась рядом, устроив голову у него на груди, но ничего между ними не происходило. Они только лежали вместе, и Вячко вдыхал знакомые запахи трав, которыми благоухали её густые волосы. Это совсем не походило на их прежние ночи.

Последний раз они были вместе летом, прежде чем он отправился в Великий лес.

Вячко скучал по Добраве, скучал по её губам и рукам, по мягким изгибам тела, но девушка оставалась непреклонна, а он всё больше злился. На неё – за молчание и упрямство, на себя – за покорность перед женщиной.

Что могло повлиять на её чувства?

Вячко лежал пьяный на своей постели, и в голове роем вились дурные мысли. Словно удар княжича оглушила догадка:

«Что, если она понесла ребёнка или даже избавилась от него!»

Сон как рукой сняло. Он сел на постели.

– Что с тобой случилось?

Добрава приподнялась на локте, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Ничего. С чего ты так решил?

– Ты другая. Ты разлюбила меня?

Он не думал, что произнести это вслух окажется так страшно. Добрава всегда была рядом, он даже представить не мог, как жить без неё.

– Нет, Вячко, – она усмехнулась, но как-то невесело. – Я не могу разлюбить тебя.

– Тогда в чём дело? – допытывался он, пытаясь разглядеть ответ в глазах.

– Неужели сам не понимаешь? – Он помотал головой. – Твой отец князь, и твоя невеста будет княжеской дочкой. Или дочкой какого-нибудь ярла или даже конунга. – Добрава произнесла это пугающе равнодушно, но Вячко не поверил, что ей было всё равно.

– Дядька говорил с тобой? – поджал он губы. – Угрожал?

– Чем он может мне угрожать? Нет, просто растолковал то, что я давно должна была сама понять.

– Это не так, – упрямо возразил Вячко. – Не слушай его. Да что он понимает? Не он князем будет, а я. Я попрошу у отца благословения…

Он соврал так легко, точно сам в это верил.

– Князь не позволит.

– Тогда ослушаюсь его. Когда я стану князем, то мне никто не посмеет указывать.

Он снова соврал.

– Прежде чем ты станешь князем, тебя женят на какой-нибудь знатной девице.

– Но потом-то я смогу делать что хочу.

Добрава вздрогнула, будто он ударил её.

– И сделаешь меня своей полюбовницей? – голос задрожал от обиды. – Значит, такую долю ты мне уготовил? Жить в позоре, стыдиться честных людей? Бояться твоей жены, как твоя мать всегда боялась княгини?

Вячко замотал головой, схватил Добраву за руки и попытался притянуть к себе.

– Ты что, разве матушка боялась? Да отец никогда бы не позволил обидеть её. И я не дам тебя в обиду. Что нам люди? Мой прадед женился на ведьме, а она была без роду без племени.

– Она была лесной ведьмой, а не дворовой девкой. И мать твою княгиня всё же сгубила. Или ты думаешь, она и вправду сама слегла? – с издёвкой спросила Добрава.

– Брехня, – возразил Вячко.

– Фиофано убила твою мать, а ты дурак, если думаешь, что…

– Брехня, – упрямо прорычал Вячко.

– Я выйду замуж и стану женой честного человека, – процедила Добрава.

– Не смей.

– Очень даже посмею, – она сердито сверкнула глазами. – Ты мне не князь, а я не твоя рабыня. Вот увидишь – выйду. Ты даже не знаешь, а Вадим давно за мной ходит, глаз не сводит. Вот за него и пойду.

Вячко и вспомнить не мог, кто такой Вадим, но захотел свернуть тому шею.

– Не смей.

Добрава присела, выпрямившись и гордо вскинув голову, откинула за спину косу.

– Отчего нет? У него своя лавка на площади, буду мужниной женой, а не княжеской подстилкой.

Вячко охватила злость. Он притянул Добраву, подмял под себя. Она брыкалась, зло глядя ему в глаза и повторяя без остановки:

– Думаешь, что я позволю такое? Что стану делить тебя с женой? Никогда… Лучше уж за Вадима.

Она была его, всегда только его. Не могло быть никого другого.

– Молчи, – пригрозил Вячко, не узнавая самого себя. – Молчи.

– Вот увидишь, пойду за Вадима, – с ликующей злостью прошептала Добрава.

Тёплая, мягкая, податливая под его руками.

– Молчи, – жёстким поцелуем он оборвал её на полуслове.

Она вырвалась, спрыгнула с постели и встала у двери. Могла теперь убежать, но осталась.

Вячко сел, сжимая кулаками простыню.

Добрава была его, только его.

– Хватит. Я, может, и не княжна, но гордость у меня имеется. Больше я с тобой не хочу…

– Не хочешь? Да со мной любая…

– Ах, любая, значит?

Она собралась уйти. Совсем.

Вячко испугался собственных слов, сорвался с места, упал перед Добравой на колени, уткнулся лицом в тёплый живот.

– Прости. Прости.

Он вцепился в её подол. Ни за что не отпустит. Она одна у него есть, никого больше, ничего больше. И у неё есть только он.

– Прости.

Пальцами Добрава запуталась в его кудрях, опустилась рядом, поцеловала. Её губы были солеными на вкус.

* * *

Во дворе было шумно, а Горяй продолжал работать, точно не замечая ничего вокруг. Дара не выдержала и выглянула в окно из любопытства. У крыльца собрались люди, там были и слуги, и бояре, и, кажется, даже княжич Вячеслав.

– Что происходит?

– Ждут княжеского сына, – не отрываясь от своих записей, ответил Горяй.

– Мечислава? Он жив?

– Нет, другого. Старшего.

Дара снова посмотрела в окно.

– Можно мне тоже пойти посмотреть?

Горяй недовольно скривился.

– Я скоро с ума сойду от скуки. Пожалуйста.

Неохотно чародей отложил в сторону перо.

– Хорошо. Только не заговаривай ни с кем. И не смотри ни на кого.

Дара повела бровью. Она как раз ради этого и желала выйти на улицу: чтобы увидеть хоть кого-то, кроме Горяя и Вячеслава.

– Не смотри ни на кого так сердито хотя бы, – улыбнулся чародей. – Люди шепчутся, боятся.

На улице было людно, и Горяй, схватив Дару за рукав, отвёл в сторону, почти на самый угол дворца, где они ближе остальных оказались к воротам. Впервые за всё время Дара вышла на улицу не для того, чтобы сразу пойти в храм, а просто так. Она вздохнула полной грудью свежий воздух, и улыбка расплылась на лице сама собой.

– Вовремя мы, – произнёс Горяй.

Через ворота проехали всадники, впереди на гнедом коне держался мужчина в красных одеяниях. Он ничем не походил на Вячеслава. Черноволосый, смуглый. Князь держался так величественно, так гордо, что Дара не смогла оторвать от него глаз.

– Ярополк правит в городе Снежном, – прошептал чародей, но это и так было известно Даре. – Вернулся из-за войны. Говорят, что Мстислав сам поведёт войско к Ниже, но в Златоборске должен остаться его сын. Старший сын. Слабый сын.

Дара не поняла, отчего Горяй называл Ярополка слабым, он был шире и мощнее Вячко и Мечислава. Мельком, не примечая никого, он скользнул взглядом по толпе, и у Дары не возникло сомнений, что за ним легко шли люди, без сомнений верили в его силу.

Но Горяй часто говорил странные вещи, и Дара решила не придавать тому значение.

– Запомни его на всякий случай, – вдруг добавил чародей. – И будь осторожна.

– Почему?

– Ммм? – Горяй улыбнулся. – Что почему?

– Мне нужно быть осторожнее с князем.

– Я такого не говорил, – он засмеялся, точно Дара сказала глупость.

Несколько дней она снова мучилась от скуки, и тогда Горяй решил дать ей задание: плести обереги для ближней дружины Великого князя. Прежде Дара создавала лишь простые обереги на здоровье или хороший урожай, которые делали все в Заречье, но Горяй научил, как нашёптывать в узлы заклятия, защищающие от стрелы или от болезни, как подарить удачу в бою и поделиться с ним силой.

– Не отдавай свою, – предупредил Горяй. – Бери силу у огонька свечи, у солнечного света, у бегущей реки, но не используй свою, иначе заклятие может тебя убить. Ты ещё слабая, да и потом тоже… не надо.

Дара вспомнила, как ослабла, спасая жизнь Барсуку, и поняла наконец, в чём была её ошибка. Она растратила всю себя, когда стоило брать у других.

– А у людей силу можно взять?

Горяй посмотрел на неё серьёзно, почти грустно.

– Можно, если он твой враг и нет другого выбора.

Он наклонился, разглядывая плетение.

– Отчего князь Мстислав не оставит править княжича Вячеслава? – спросила Дара.

– Тот слишком молод. В такое время, как сейчас, нужен опытный и мудрый человек.

– А Ярополк такой?

– Он давно живёт на севере и хранит мир со скренорцами. Говорят, конунг Гудрёд его уважает.

– Тогда почему ты считаешь его слабым?

– Я? – искренне удивился чародей, позабыв, что сам так говорил. – Нет-нет… не важно. Не слушай меня. Ярополк достойный князь. Из всех сыновей единственный умеет воодушевлять людей.

Дара нахмурилась, путаясь пальцами в нитях, и Горяй отметил это, но промолчал.

– Воодушевлять на бой?

– На то, что посчитает необходимым, – равнодушно ответил Горяй, но светлые глаза сверкнули хитро. – А что необходимо? Ммм?

* * *

Жизнь в княжеском дворце текла неспешно и скучно. День начинался с рассветной службы, где Дара стояла на почётном месте позади княжны Мирославы. Та с любопытством поглядывала на лесную ведьму, но заговорить не решалась. Её мать при первой встрече окинула Дару мимолётным взглядом, прищурила глаза и прошла мимо, не сказав ни слова. С тех пор она ни разу на неё даже не посмотрела.

Зато поговорить с ней пожелал сам Пресветлый Отец Седекий. В первые дни, когда Дара приходила на службу, она видела только его затылок. Пресветлый Отец никогда не снимал капюшон, на котором золотыми нитями были вышиты солнечные лучи.

И однажды после службы Горяй, который, подчиняясь законам стольного града, так же присутствовал в храме каждое утро, придержал Дару за длинный рукав её одеяния.

– Не спеши, – попросил он. Светлые глаза глядели насторожённо. – Пресветлый Отец желает познакомиться с тобой. И добавил шёпотом: – Не говори лишнего.

Под ослепительно прекрасным золотым солом княгиня Фиофано прощалась с настоятелем. Дара не слышала их разговора, но отметила, как изменился равнодушный взгляд служителя, когда он поцеловал княгиню в щёки и пожелал что-то в напутствие. Горяй склонился в поклоне, но Фиофано даже не повернула головы.

– Иди, – чуть подтолкнул Дару в спину чародей.

Сам он ступал рядом.

Дара пожалела, что Вячеслава не было в то утро в храме. Но она прикусила щёку изнутри, заставляя себя отбросить страх, и подошла к Седекию.

– Да озарит Создатель твой путь, – приветствовал их Пресветлый Отец.

– Да не опалит он тебя, – ответил Горяй.

Дара растерялась. В Заречье никто не выражал свои мысли столь витиевато и торжественно, даже брат Лаврентий обычно говорил простым, понятным языком, да то было и неудивительно, он говорил по-ратиславски с большим трудом.

Пресветлый Отец перевёл взгляд на Дару. Круглое лицо Седекия не было лицом человека одухотворённого, но больше подходило простому крестьянину. Широкий лоб, мясистый нос. А руки и вправду были руками человека, привыкшего стоять за плугом. Такие толстые короткие пальцы не годились держать перо и заносить на бересту сказания о событиях минувших дней.

– Я благодарен тебе за эту встречу, – произнёс он. – Видит Создатель, нам есть о чём поговорить. Меня зовут Отец Седекий. А тебя, я слышал, Дарина?

Горяй распрощался с ними, а Пресветлый Отец повёл Дару через детинец к южным воротам.

Дара не отрывала взгляда от земли, хотя её разрывало от любопытства. Впервые ей удалось выйти с княжеского двора. Ей приходилось думать над каждым словом, что она говорила Пресветлому Отцу, но мысли смешались. Было чудно не чувствовать голой земли и ступать по деревянной мостовой. Стены домов давили со всех сторон. Дара дивилась тому, как много было вокруг людей и дворов, сколько высоких зданий стояли на улице, как громко кричали торговцы. Невысокая фигура Седекия пугала сильнее, чем жёлтые глаза Хозяина леса.

Но Пресветлый Отец был спокоен и безмятежен.

Он расспросил о Заречье и местном храме, о работе на мельнице и о семье Дары, но не задал ни одного вопроса о Великом лесе, и это смутило сильнее всего. Какое дело столь важному человеку до забот дочки мельника? Ведь не это должно его интересовать, а то, что Дара – лесная ведьма.

Но Седекий снова и снова задавал вопросы о деревенской жизни, и Дара перестала задумываться над каждым своим словом. Наконец она перестала волноваться и смогла полюбоваться красивыми разноцветными домами и разодетыми горожанками.

Седекий остановился у стен маленькой деревянной часовни, на которой были искусно сделаны рисунки, каждый – сцена из жизни святых. Дара принялась разглядывать их один за другим, поражаясь мастерству художника. У них в храме был только один рисунок: явление Создателя Константину-каменолому. Явление нарисовали и на этой часовне, только сделано это было куда искуснее. Дара обошла вокруг и остановилась напротив изображения рыжеволосой женщины, окружённой бушующим пламенем. Смерть плясала вокруг, подбиралась всё ближе. Женщина и сама точно была соткана из огня.

Седекий тоже внимательно рассматривал её.

– Скажи, известно ли тебе, отчего княгиня Злата, будучи чародейкой, обратилась к Создателю и принесла его веру на ратиславскую землю?

Дара никогда не задумывалась об этом.

– Наверное, она поверила в Создателя?

– Но почему не побоялась его гнева? Ведь сказано в Писании, что чародеи – воры, что они крадут у самого Создателя.

Дара припомнила, что однажды, наверное, брат Лаврентий говорил о чём-то подобном, но тогда, как и сейчас, не поняла его слов.

– Я не знаю.

Она почувствовала, что Седекий клонил к чему-то большему, но не смогла разгадать к чему. Не знали люди в Заречье, как прятать свои мысли за красивыми словами столь надёжно, что сразу и не отыскать.

– Понимаешь ли, почему наш Император приветствовал Злату в Белом городе?

Дара вновь растерянно замотала головой, и меж бровей всё глубже залегла морщина.

Седекий отвернулся от часовни и пошёл дальше. Он ступал неторопливо, сложив руки на животе и поглаживая пальцами острые лучи золотого сола, что свисал на длинной цепочке с шеи.

Дара едва поспевала за Пресветлым Отцом. Она путалась в собственной одежде и всё поправляла неудобные рукава кафтана.

– Пусть княгиня и выросла в глуши, где до сих пор сильно язычество, но она понимала, что колдовство несёт за собой одно лишь зло. Ты слышала, что случается с чародеями?

– Их казнят Охотники.

– Если успевают добраться первыми, – невесело хмыкнул Седекий. – Твой наставник Горяй не поведал тебе, что колдовство убивает? Что это оно убило княгиню Злату и губит теперь Горяя? Что дети чародеев часто рождаются больными и умирают в младенчестве?

Седекий остановился и обернулся к Даре. Нельзя было больше избегать его взгляда, она заставила себя посмотреть прямо в глаза настоятелю.

– Рассказал, – ответила она. – Что-то такое…

– И ты до сих пор не отреклась от чародейства? Значит, он объяснил тебе не всё или ты ещё не осознала опасности. – Седекий поджал губы и вздохнул: – Когда придёт время, я знаю, ты обратишься за защитой к Создателю, а я помогу, если не будет слишком поздно для твоей души.

Дара долго потом вспоминала его слова: «если не будет поздно».

* * *

Ярополк удобно расселся в отцовском кресле.

– Это которая ведьма? Чернявая с косами?

Вячко кивнул:

– Когда ты только успел углядеть? Вокруг была куча людей.

– Уметь нужно, – в глазах сверкнули насмешливые искры. – Горяй всё время крутился рядом с ней. Лучше расскажи, что она может.

– Пока ничего. Горяй сказал, что она не была обучена колдовать, он ничего не знает о её способностях.

– Плохо.

Опустив глаза к полу, вошёл холоп, принёс обед на троих. Осталось только дождаться отца. Без него не начинали. Он вернулся ещё мрачнее обычного, отпустил слуг, обнял Ярополка так поспешно и небрежно, точно они виделись вчера, а не прошлым летом.

– Не смог тебя встретить. Гонец прибыл из Старграда.

– Что же такого важного там случилось, раз ты задержался?

– В Рдзении к началу весны всем землевладельцам большим и малым велели подготовить взрослых мужчин к ополчению, – отец сел как ни в чём не бывало за стол, положил большой кусок солёной рыбы на ломоть хлеба и откусил.

Ярополк переглянулся с Вячко:

– Значит, они тоже собрались на нас войной?

– Значит, да.

– Это не может быть совпадением, – проговорил Вячко. – Они в заговоре с дузукаланцами?

Отец помотал головой:

– Рдзенцы ненавидят вольные города не меньше нас. Они не примут помощи от тех, кто верит в Аберу-Окиа.

– Но что, если…

– Вряд ли. Да и Шибан готовится к войне сейчас, а не весной. За зиму может столько всего произойти, что и загадывать бессмысленно. Ты рассказал Ярополку о лесной ведьме?

– Да.

– Не очень много, – поправил брат. – О её силе мы ничего не знаем и можем только догадываться, на что она способна. Но… как её зовут?

– Дарина.

Полные губы Ярополка чуть дрогнули в улыбке. Он отломил кусок хлеба и положил в рот.

– И что любит Дарина? Чего желает? Чего боится? Расскажи мне всё о ней.

Вячко растерялся.

– Она мне не подруга.

За столом вдруг повисло напряжение, даже отец отодвинул в сторону тарелку.

– Она тебе не подруга, хорошо, – вкрадчиво произнёс Ярополк. – Но расскажи мне о ней всё, что знаешь.

* * *

Слышно было, как закрывали ставни княжеского дворца. Они хлопали громко, и от каждого хлопка Дара невольно вздрагивала. Она обычно дожидалась ночи, прежде чем закрыть окно в своей спальне. Пусть налетала мошкара, пусть холод не могла прогнать даже протопленная печь, Дара смотрела на улицу, пока тьма не опускалась на город.

Это было всё, что у неё осталось от внешнего мира. Князь позволил ей ходить в храм, но не выпускал по другим поводам из дворца. У неё не было ни друзей, ни просто собеседников. Несколько раз Дара просила Горяя и Вячеслава отвезти её домой, но оба они отказывали под разными предлогами. Даже духи в княжеском дворце избегали Дару. Она была одна и не могла сбежать. У дверей её покоев день и ночь стояли стражники.

Злые, горькие слёзы брызнули из глаз.

Как ей найти Весю, если она не знает пути и некому её сопровождать? Одна Дара не справится, пусть она и лесная ведьма. Но даже лесная ведьма – всего лишь девушка, а им не положено странствовать в одиночестве.

Она как будто никогда не выбиралась из своих страшных видений, словно до сих пор блуждала в промёрзлой пустоши совсем одна.

Если бы можно было получить весточку из дома. Поправился ли дед? Жива ли мельница? Крутилось ли её колесо?

Дара не желала просить Вячеслава послать гонца, она предпочла бы вовсе никогда более не говорить с княжичем. Но нужно было как-то узнать о делах в Заречье. Вот только как?

В углу комнаты что-то зашуршало, но стоило Даре посмотреть в сторону, как сразу всё затихло. Домовой тоже скрывался от неё по непонятной причине.

Дара умылась водой из таза, стоявшего у входа в комнату. Это немного привело её в чувства. Из-за туч выглянул молодой месяц и тут же скрылся. Далеко внизу сверкнула Звеня. Сумерки сгущались.

И Дара приняла решение. Она дождётся ночи.

Внимание привлёк топот и гулкий мужской голос. Дара приподнялась на мыски, пытаясь разглядеть через небольшое оконце, что происходило во дворе. Мимо дворца прошли дружинники. Горяй рассказывал, что Великий князь собирал в столице ополчение, но Даре, сидевший в четырёх стенах и лишь занимающейся рукоделием, даже сожжённое Заречье казалось отныне лишь страшным сном, и она почти не верила, что всё происходило по-настоящему.

Позади скрипнула дверь. Дара отшатнулась от окна и замерла, широко распахнув глаза.

– Да озарит Создатель твой путь, – приветствовал Снежный князь.

Ей стоило поклониться в ответ, произнести нужные слова, но Дара позабыла обо всём на свете.

Ярополк был спокоен, яркие глаза светились изнутри, на губах играла довольная улыбка.

– Я не имел возможности встретиться с тобой раньше, но немало слышал о лесной ведьме.

Дара промолчала, а он продолжил как ни в чём не бывало:

– Надеюсь, тебе нравится в Златоборске?

Она неуверенно кивнула, лихорадочно вспоминая, как следует обращаться к князю.

– Да.

Ярополк будто не заметил её скованности. Дара стояла, почти прижавшись спиной к стене. Князь подошёл ближе, остановился в полушаге. И только тогда Дара заметила, что в руках он держал большой ларец.

– Мне рассказали о твоём желании увидеть Златоборск.

Прямо и смело он посмотрел ей в глаза, отчего Дара, пожалуй, впервые в жизни смутилась, опустила взор к полу. Щёки её вдруг запылали.

– Мой брат позабыл о правилах гостеприимства, прошу за него прощения. Если ты не против, я был бы рад сопроводить тебя.

Она почувствовала, как по шее стекали капли воды. Лицо, всё ещё мокрое после умывания, горело, будто в груди пылала жаровня.

– Знаешь, я несказанно рад нашей встрече, – голос князя был низким, рокочущим, точно огонь в кузнечной печи. – Быть может, для тебя она ничего не значит, но для меня… Пусть моя мать родом с Благословенных островов, но отец – сын княгини Златы. И я помню её…

– Саму княгиню Злату? – не поверила Дара.

– Да, представь себе, – он улыбнулся так, что сердце сжалось.

Голос у Ярополка был, пожалуй, не так выразителен, как шепчущая и чарующая манера говорить у Милоша. Но он стоял слишком близко и весь пылал жаром. Дара разглядывала золотые застёжки на его одеждах, сделанные по подобию Ока Создателя, и боялась снова посмотреть в глаза Ярополку.

– Пусть я был совсем несмышлёным мальчишкой, но помню, как она… сияла. Ярче солнца. Злата была необыкновенной женщиной.

Даже слушать его было волнительно.

– Я принёс тебе подарок, – Ярополк протянул ларец, и пришлось принять его одеревеневшими пальцами.

– Я не заслужила твоих подарков, князь, – проговорила Дара, охваченная не знакомой прежде робостью.

Раньше она не раз замечала, какими застенчивыми и зажатыми становились девушки, когда юноши одаривали их вниманием и ласковыми словами. Дара всегда смеялась над ними. И вот она стояла, боясь пошевелиться, и отвечала тонким, будто чужим голосом.

Но одно дело простой деревенский парень, а другое – старший сын Великого князя.

Ярополк нависал над ней будто гора. Он пугал Дару, привыкшую, что люди либо были послушны её воле, либо вовсе сторонились.

– Ты дорогая гостья в доме моего отца, – произнёс Ярополк. – И всех нас поразила твоя сила…

Она промолчала, встретившись со взглядом пронзительных очей.

– Я говорю не о чародействе, но о другой силе. По мощи своей она не уступает колдовству. Слышала ли ты об Анне Лекоской?

Дара легко мотнула головой, зазвенев височными кольцами.

Князь стоял так близко, что порядочные люди посчитали бы это неприличным. Дара не знала, что и думать. Сердце трепыхалось в груди. Она заглянула князю в глаза и уже не смогла отвернуться.

– Анна была дочерью царя на острове Лекос, что в Империи. Говорят, что ничто не могло сравниться с её красотой, красотой истинной троутоски. Косы её были чернее ночи, а глаза зеленее изумрудов. Кожа нежная как шёлк, а голос точно у чарующей Аберу-Окиа, что красотой заманивает людей в свои сети.

Ярополк говорил вкрадчиво, мягко, но голос – сильный и грубый – будто противился ласковой речи.

– Пришла пора для Анны Лекоской выйти замуж. Её жених был достойным мужчиной. Он мог стать хорошим правителем и пришёлся по сердцу невесте. Но в день её свадьбы в Анну влюбился лучший друг жениха, богатый и влиятельный человек. Он похитил невесту прямо со свадебного пира и, не размышляя, убил собственного друга.

В глазах князя бушевала буря, и Дара услышала рокот волн.

– Семья жениха мстила без всякого милосердия и семье предателя, и самой Анне. Не остановила их даже царская кровь, даже страх перед Создателем. Анну и её родных убили, и Лекос остался без правителя, без защиты и без божьего благословения. Создатель прогневался на людей и наказал их. До сей поры земля острова мертва и не даёт ростков, а дети всех лекосцев рождаются больными и слабыми.

– Я не понимаю тебя, князь, – проговорила Дара, хмурясь.

Тёплые грубые пальцы коснулись её лба, разглаживая морщины. Дара вздрогнула и чуть не выронила ларец, который крепко сжимала в руках.

– Я хотел объяснить тебе, сколь великой силой обладает женская красота, – совсем тихо сказал Ярополк, и Дара почувствовала его дыхание на своей коже.

Она отшатнулась назад, упираясь спиной в стену.

– Прошу, не бойся, – попросил Ярополк, провёл кончиками пальцев по виску и ниже к губам, остановился у самых уголков. – Тебе нечего со мной опасаться. Напротив, я хочу, чтобы ты была в безопасности.

Князь ушёл.

Дара осталась стоять, крепко держа в руках ларец, почти позабыв про него. И вздрогнула, когда взгляд упал на резную крышку. Что мог подарить ей князь Снежного? Серьги или браслеты? Может, бусы?

Дара облизала пересохшие губы. Она неожиданно для себя почувствовала дрожь в ногах и присела на корточки, осторожно поставила ларец на пол, непослушными пальцами открыла его.

В нём лежал нож. Длинный, боевой, в простых кожаных ножнах. И на деревянной рукояти его было выгравировано кайло, обрамлённое солнцем.

Глава 17

Ратиславия, Златоборск

Месяц вересень

Горяй погасил свечу и поставил разогретый бутылёк на стол. Как и всегда, он ничего не сказал, но вид у него был невесёлый. Дара слизнула каплю крови с пальца, подошла ближе к столу, нагнулась.

– Так что со мной не так?

– Ммм? – Горяй запустил пальцы в пшеничную бороду, почесал подбородок. – Всё так. Всё так.

– Но ты недоволен.

Медленно он опустился на лавку, придвинул к себе бутылёк с кровью Дары, уставился в него, пытаясь найти ответы на свои вопросы.

– Я не недоволен. Я не понимаю.

Дара присела напротив Горяя, положила голову на стол, подперев щёку руками. Кровь в бутыльке отливала багрянцем.

– Она не изменилась, – чародей легонько постучал ногтем по стеклу. – У человека загустела бы, у чародея осталась бы жидкой, а твоя должна была обратиться в огонь.

– Почему?

– Потому что ты лесная ведьма. Ты часть источника.

Кровь осталась жидкой, как у обычного чародея.

– Может, ты ошибся?

Между бровей Горяя пролегла морщина.

– Нет. Я видел, когда тебя только привезли, как твоя кровь обращалась в пламя и искрила.

Что, если проклятие вытянуло всю силу из Дары и она стала свободна? Раз лешему она была не нужна, а князю ничем помочь не могла, наверное, Дара могла вернуться домой?

Она тут же почувствовала под ногами мягкую траву, услышала скрип мельничного колеса, вдохнула запах трав на сеновале.

– Ты не потеряла силу, но она спит. И вопрос в том, как её разбудить?

Горяй поставил свечу перед Дарой.

– Зажги.

Для лесной ведьмы это было простой задачей. Дара ухмыльнулась, протянула руку вперёд, прищурилась так, чтобы разглядеть, как солнечный свет, лившийся через окно, ломался и обращался в тонкие пламенные нити. Пальцы прошли сквозь них. Опять и опять.

Ничего не выходило. Чары ускользали, утекали, точно вода сквозь решето. И ей бы стоило обрадоваться, понадеяться, что собственная слабость освободит её от княжеского плена, но Дару неожиданно накрыло разочарование.

С ней было что-то не так. Во всём, что случилось со дня, когда Милош пришёл в Заречье, было нечто неправильное. Дара нарушила все обещания, данные Барсуку, она прокляла человека, а Великий лес угрожал её семье, дурманил её разум, а после прогнал прочь.

А силы покинули её. Дара почти не осознавала могущество своих чар, пока обладала ими. Сначала её морочило колдовство леса, а после она была слишком испугана, чтобы размышлять здраво. И вдруг стало пусто внутри. То удивительное чистое счастье, то яркое ощущение жизни, что открылось ей, когда спала защита Тавруя, всё это снова ушло в небытие.

Дверь позади открылась, и Горяй подскочил на ноги.

– Да озарит Создатель твой путь, князь, – он поклонился.

В покои чародея вошёл Ярополк.

– Да не опалит он вас, – он не сводил с Дары внимательного взгляда. На полных губах играла улыбка. – Не помешаю?

– Мы уже закончили, – Горяй убрал бутылёк с кровью в короб и поставил его на полку у самого потолка, где на деревянных подпорках был вырезан знак совы. В ложнице чародея диковинных знаков на стенах, потолке и даже полу было так много, что порой казалось, будто их вырезали без всякого значения и порядка.

– Чем-то могу быть полезен тебе, князь?

Ярополк наконец посмотрел на Горяя, и Дара выдохнула с облегчением. От одного присутствия Снежного князя ей становилось не по себе. Он действовал на неё, точно кот на мышь: даже не пошевелиться от цепенеющего взгляда, только смотреть в ответ, не отрываясь, ожидая своей участи.

– Я могу идти? – она поднялась.

– Не задерживаю, – князь пожал плечами. – Был рад видеть тебя, Дарина.

Она поклонилась ему, поймала на себе обеспокоенный взгляд Горяя и поспешила скрыться за дверью. Остановилась, прижимаясь спиной к стене. Сердце билось бешено в груди. Верно, такой же дурочкой ощущала себя Веся рядом с Милошем. Только несчастная сестра и сама была рада прыгнуть в когтистые лапы кота. Даре хотелось сбежать и никогда больше не чувствовать смятения в душе.

Она мечтала остаться одна.

Почти два месяца Дара провела в столице, но во всём Златоборске не нашла друзей. Даже поговорить ей оставалось не с кем, кроме Горяя и Вячеслава. Но чародей был всегда занят и потерян в собственных мыслях, а княжич, кажется, сторонился её. Он был мягок, внимателен, добр, но отстранён, как незнакомец, что случайно прошёл мимо.

Но пусть друзей у Дары не появилось, гридни князя почти всегда следовали по пятам. И вдруг она оказалась одна. По удивительному совпадению впервые за долгое время никто не следил за Дарой. Она оглянулась, не веря в собственную удачу, и тихо проскользнула к лестнице. Вниз по тёмным переходам и через клеть, где ходили только слуги. Они встретили её изумлёнными взглядами, пробормотали приветствия, не ведая, чего ожидать от лесной ведьмы. По их поведению Дара поняла, что о ней уже известно всем в детинце. Пусть князь не желал объявлять об этом во всеуслышание, люди знали, кто она такая. Земля быстро полнилась слухами.

Через дверь в прирубе Дара вышла на улицу, прошла по двору к воротам и остановилась там, где дорога с высокого холма резко убегала вниз к внешнему кольцу города.

И остановилась. Точно собака, что жила всю жизнь на привязи и вдруг сорвалась, Дара не знала, куда пойти дальше.

Дозорные на воротах покосились на неё, но промолчали. Видимо, прямого приказа держать её взаперти они не получили. Дара сошла с дороги, чтобы не мешать людям, встала на краю холма под высокой стеной детинца.

Внизу на берегах двух сливающихся рек Звени и Вышни стольный Златоборск переливался медью и мёдом. Рыжий, огненный, пёстрый, как осенняя листва. Он походил на ларец с драгоценными каменьями. Дара замерла, любуясь открывшимся видом.

Прохладный воздух разгонял её мрачные мысли.

– Морозит уже, – послышался справа голос.

Княжич Вячеслав встал рядом, взгляд его так же был устремлён на город у подножия холма.

– Скоро и вересеню конец, – тихо ответила Дара. – Лето быстро пролетело, да и осень скоро перевалит за середину.

Он кивнул, помолчал немного.

– Тебе не стоит гулять одной по городу. Ты его совсем не знаешь.

– Но меня же не пускают ни одну, ни с Горяем, – она подняла голову, пытаясь разглядеть княжича получше. Он и сам был точно неотделимой частью Златоборска: рыжий, статный, красивый. В него, наверное, часто влюблялись девушки. – А мне порой хочется хоть с кем-нибудь ещё поговорить.

– Мне жаль, – слова вырвались из него точно против его воли, и на лице тут же отразилось сожаление о сказанном.

Некоторое время они стояли плечом к плечу и молчали, словно незнакомцы.

– Хочешь, я покажу тебе город?

Дара покосилась с недоверием на княжича. Неужели он и вправду желал прогуляться с ней? Неужели готов был ослушаться приказа Великого князя? Дара сначала только догадывалась, что государь запретил выпускать её из дворца, пока однажды Горяй не проболтался об этом случайно.

– Хочу.

Она согласилась, ожидая, что Вячеслав пойдёт на попятную. Но он улыбнулся слегка смущённо и вышел на дорогу.

– Что ты хочешь увидеть в первую очередь?

Неуверенно Дара последовала за ним.

– Я не знаю, что есть в столице. Что здесь самое красивое?

– Княжеский дворец, – улыбка его стала шире, веселее.

– Ох, нет, я на него насмотрелась предостаточно.

Смех у Вячеслава был мягким, приятным, и Даре вдруг показалось, что она говорила со старым другом, с которым они долго были в разлуке.

– Тогда я покажу тебе монастырь, который строится на берегу. Он будет целиком из белого камня.

Некоторое время они шли молча, и Дара изо всех сил старалась не крутить головой по сторонам, не смотреть слишком открыто на прохожих, чтобы не стало всем вокруг очевидно, что она никогда не видела ни таких высоких зданий, ни таких нарядных людей.

«Не соврал Рычко, – она вспомнила, как парень из Заречья хвастал, что видел каменные здания, а Дара тогда не поверила ему. И вот она сама пришла в столицу, и город ей показывал княжеский сын. – В такое точно никто дома не поверит».

– Здесь много приезжих, все уже привыкли, – неожиданно произнёс Вячеслав.

– Что?

– Не бойся, что о тебе плохо подумают. Все в Златоборске привыкли к приезжим, никто не посмотрит на тебя косо, если ты будешь глядеть по сторонам и любопытничать.

Дара поджала губы.

– Здесь очень красиво, – она остановилась у высокого терема в нижней части города и задрала голову, рассматривая расписные башенки и узорчатые наличники.

И, кажется, её слова заставили княжича улыбаться ещё шире.

* * *

Вячко проводил Дарину до самой её ложницы.

– Если будет что-то нужно, ты скажи, – сказал он на прощание.

Девушка выглядела смущённой.

– Я не знаю. У меня всё есть: и одежда, и еда. Если только. – Она запнулась, и Вячко пришлось выпытывать, что она хотела сказать. – Если только ты мог бы послать ко мне домой и разузнать, как моя семья. Мой дед был сильно болен.

– Обещаю. Что-то ещё?

На губах Дары появилась печальная улыбка. Бледное лицо показалось почти серым в полумраке.

– Я бы хотела найти свою сестру. Я рассказывала про неё. Она сбежала из дома с рдзенцем и собиралась пойти в Совин. Я всё время о ней думаю и ничего не хочу больше, чем вернуть её домой. Это ты сделать можешь?

Не первый раз она повторяла, что беспокоилась о сестре. Быть может, стоило послать людей в Рдзению? Помогло бы это заслужить доверие лесной ведьмы?

– Я поговорю с Великим князем, – пообещал Вячко.

Он избегал встречи с отцом не один день. Откладывал раз за разом, придумывал новый повод занять себя делами в городе, лишь бы не показываться ему на глаза. Но, видимо, пришло время поговорить с ним. Вячко пообещал сделать это не только лесной ведьме.

Ждать следующего дня он не стал, сразу пошёл в покои Великого князя.

Холоп отца, что вечно был при нём, пригласил Вячко подождать в трапезной.

– Скоро закончится боярский совет, и Великий князь сразу придёт отужинать.

Оставалось только надеяться, что к ним не присоединится княгиня. При ней Вячко не посмел бы произнести ни слова.

– Желаешь вина или пива, княжич? – предложил холоп.

– Ничего.

Ожидание всегда казалось ему худшей мукой. Что в засаде, когда предвкушаешь схватку и не знаешь, выйдешь ли из неё живым, что перед встречей с отцом, когда готовишься снова быть обруганным, как малый ребёнок за все проступки.

Вячко долго сидел за столом. Время тянулось невыносимо медленно. Наконец приоткрылась дверь.

– Млад сказал, что ты меня ждёшь. Что стряслось?

Вячко подскочил на ноги, поклонился.

– Ничего не случилось, князь. Я пришёл просто поговорить.

– О чём будешь просить?

– Я редко тебя о чём-то прошу, – он остался стоять, пока Великий князь не уселся в кресло во главе стола.

– Это правда, редко.

Холоп не отходил от них, пока прислуживал. Налил айоского вина в бокалы, нарезал хлеба и кабана. Вячко молча ел, но кусок не лез ему в горло.

– Так что хотел просить? – нетерпеливо спросил князь. После совета он выглядел слишком раздражённым, и Вячко подумал, что стоило ему прийти в другой день.

– Я сегодня разговаривал с Дариной.

– Да, слышал, что лесная ведьма днём по городу разгуливала с моим сыном, – князь хмыкнул то ли недовольно, то ли насмешливо. – Что она тебе рассказала?

– Да ничего почти, больше я говорил, показывал ей город.

– Понравился?

– Да. Ей особо не с чем сравнивать. Вряд ли она когда-то видела другие города, кроме Нижи.

Князь фыркнул возмущённо.

– Даже если не с чем сравнивать, как будто есть города краше Златоборска? Разве мы зовём не лучших зодчих и каменщиков? Да ты видел, какие бояре терема возводят в городе? Скоро княжеский дворец придётся перестраивать, чтобы не позволить им за нами угнаться.

Жареный кабан показался Вячко слишком жирным, а хлеб слишком сухим. Он подавился, когда сделал глоток воды, закашлялся. Холоп подлетел стремительно, желая помочь.

– Уйди, – княжич отстранился от него рукой. – Уйди, – прокашлял он в раздражении.

Отец отставил кубок в сторону.

– Млад, оставь нас на время, – попросил он.

Поклонившись, холоп вышел. Князь внимательно разглядывал сына.

– Так что? Вижу, не о ерунде просить пришёл.

Вячко похлопал себя по груди, прокашливаясь. Вздохнул свободно.

– Дарина попросила отправить людей на поиски её сестры.

– Что ещё?

– Как ты?..

Взгляд отца потемнел. Голубые глаза, что унаследовали все трое его сыновей, теперь показались мрачнее грозового неба. Седые кудри он зачесал ладонью со лба, открывая лицо.

– Говори, Вячко. Я слушаю.

– Я люблю Добраву.

Ни удивления, ни осуждения, ни злости. Он точно наперёд знал, зачем пришёл Вячко, но промолчал, не сказал ни слова, и юноша растерялся.

– Я люблю Добраву, – повторил он. – Всю жизнь. Понимаешь?

– Понимаю.

По коже пробежали мурашки.

– Правда?

– Думаешь, я не любил твою мать? Она была единственной женщиной, которую…

Они никогда не говорили о ней. Ни разу. Даже когда тело её в тайне увезли из столицы, а Вячко прорыдал несколько дней подряд, отец не пришёл, не сказал ни слова. Вместо этого он приказал Горыне забрать Вячко в его первый поход с дружиной. На год раньше, чем было положено.

– Тогда… ты поймёшь меня?

– Пойму, – отец смотрел прямо перед собой, и это насторожило.

Горькое гадкое чувство прокралось в душу раньше, чем Вячко успел задать свой вопрос.

– Ты разрешишь мне взять её в жёны?

– Разрешу.

У Вячко перехватило дыхание, и он успел ощутить на мгновение, как счастье накрыло с головой, но вдруг заметил, как поджал губы сердитый отец.

* * *

Было уже поздно. Дара расплела короткие волосы, сняла все украшения, кроме деревянного родового оберега, что висел на груди, когда в дверь постучал Горяй.

– Не спишь? В общем… пошли.

– Куда?

Чародей поёжился, помотал головой, пошевелил беззвучно губами, точно продолжал разговор с кем-то в своей голове. Встрепенулся и произнёс всё так же загадочно:

– Есть у меня одна мысль, как тебе помочь. Пошли.

Выходить на люди с распущенными волосами Дара не хотела, но Горяй поторопил её.

– Прикрой чем-нибудь голову. Там всё равно придётся раздеться.

– Зачем?

– Будешь одетой мыться?

– Где мыться?

– В бане, где же ещё? – Он нетерпеливо потоптался на месте. – Пошли.

Дара нахмурилась:

– Кто же ходит в баню на ночь глядя? Там анчутки.

– Глупости какие. Разве страшны ведьме анчутки? – Горяй передёрнул плечами и всучил ей в руку мешочек. – На, сама неси.

– Что там?

– Лекарства.

Быстро он прошёл по тёмным ходам княжеского терема вниз, к кухням и клетям, через поруб на улицу и дальше к княжеской бане. Чародей вжимал голову в плечи, оглядывался по сторонам и пару раз останавливался, прислушиваясь к чужим голосам. Дара не почувствовала тревогу, Горяй всегда был странным.

Никто не остановил их на улице, никто не заговорил. Чародея сторонились даже стражники.

От трубы в сумеречное небо тянулся дымок. Внутри бани было жарко натоплено. Рубаха сразу прилипла к спине, и на лбу выступила испарина. Дара прикрыла за собой дверь, а Горяй зажёг свечи на столе.

– Мешок, – он протянул руку.

Чародей разложил на столе пучки трав и склянки с мазями.

– Что-то с тобой случилось из-за проклятия этого твоего Тавруя, – проговорил он. – Как будто он пытался забрать всю твою силу, а ты спрятала её слишком глубоко, чтобы никто не достал. Как в детстве, после того заклятия, что тебя сдерживало. Только на этот раз ты всё сделала сама.

– Ты придумал, как это исправить?

– Пробудить, – поправил Горяй.

Он схватил с лавки ковшик, налил туда воды и принялся крошить травы.

– Почему здесь? В бане?

– Потому что главные силы природы, которые подпитывают каждого чародея, здесь едины. Огонь, вода, тьма, свет, жар, холод. Все духи тянутся сюда. В баню приходят женщины, чтобы родить ребёнка. Здесь омывают покойника, чтобы отправить его в последний путь. В бане все дороги сходятся: и Яви, и Нави.

Он вдруг запнулся в конце своей пламенной речи и бросил коротко:

– Раздевайся.

Дара обхватила себя руками, хотела воскликнуть возмущённо, что не будет, но промолчала, разглядывая взволнованного чародея. Он даже не посмотрел в её сторону и сосредоточился на травах и мазях.

– Сначала вымойся, а потом натрись хорошенько вот этим. Волосы тоже. Не жалей, мажь погуще.

Горяй согнулся над столом, уткнувшись носом в ковш. Кажется, его не волновало обнажённое девичье тело. Вряд ли он вообще замечал что-либо вокруг. Дара скинула кафтан, развязала пояс, положила тяжёлый скренорский нож на стол. Она осталась в одной рубахе.

– Нет-нет, совсем, – Горяй оглядел её беглым взглядом. В нём не было ни страсти, ни вожделения. Ничего, кроме мрачного волнения от предстоящего обряда.

И Дара сняла нательную рубаху, прикрыла грудь руками.

– Подожди чуток, – попросил Горяй.

Он достал тонкий нож, каким обычно нарезал травы и грибы, провёл лезвием себе по пальцу.

– Вот так, – бесцеремонно он схватил Дару за подбородок, заставил приподнять голову и собственной кровью начертил что-то на её лбу. – Теперь иди. А, погоди.

Горяй первым заглянул в парилку, вылил ковш с травами на печь. Душно запахло полевыми цветами, жарким летом и раскалённой землёй.

– Сначала вымойся, потом натрись вся целиком, – повторил он и сунул мазь Даре в руки. – А после иди в парилку и сиди. Я проверю.

– И долго париться?

– Пока не поможет.

В мыльне было темно, горела только пара свечей. Дара поставила мазь на лавку, набрала ковш воды и облилась с головой. Неохотно, лениво она принялась намыливать мочалку. Может, ей было лучше без колдовских сил? Может, леший забрал их в наказание за побег? Но он сам прогнал её, сам преследовал, точно врага, и попытался убить. И на это у лесного Хозяина тоже не было никаких причин. Дара сама не решилась бы уйти, побоялась бы за свою семью.

Запахи полевых трав навеяли мысли о Весе. Руки стали тяжёлыми, непослушными. Даре не хотелось шевелиться. Зачем она слушается Горяя? Если в ней проснутся силы, то князь пошлёт её на войну, а Веся навсегда потеряется где-то в проклятой Рдзении.

По щекам покатились слёзы, и Дара потянулась к лицу, зашипела, когда мыло попало в глаза. Она не могла отказать Великому князю, не могла ослушаться его приказов. Если он желал, чтобы она была лесной ведьмой, значит, она должна была ею стать. Ведь нельзя никак по-другому?

Горячая вода смыла мыльную пену с тела. Дара потянулась к мази, окунула палец и поднесла его к носу, наморщилась. Пахло резко, дурно, точно старый могильник. Она выдохнула в отвращении и попыталась задержать дыхание, но это оказалось бесполезно. Ей предстояло просидеть, обмазанной вонючей мазью, в парилке по меньшей мере лучину.

Хорошо, что желудок у Дары был крепкий. Стерпев омерзение, она намазала всё тело и волосы, натёрла жирным слоем даже лицо и открыла дверь в парилку. От жара пересохло в горле. Дара бросила полотенце на лавку, села сверху, чтобы не запачкать дерево. Прикрыла глаза, стараясь не думать.

Время тянулось медленно. Трещало дерево в печи, тепло пробиралось под кожу, согревало даже кости. Бормотали тихо анчутки в углу, и банник сверкал глазами из-за печи. Мазь затвердела от жара, и кожа под ней зачесалась. От зуда Дара не могла найти себе места, а Горяй всё не шёл и не шёл.

Наконец приоткрылась дверь, и потянуло свежим воздухом.

– Ну? – чародей просунул голову внутрь. Он даже не разделся, так и зашёл в парилку в тёплом кафтане. На лбу у него выступил пот.

– Не знаю, – Дара пожала плечами. – А что я должна почувствовать?

– Как что? Как что?! Силу, – он нагнулся, протянул свечу в руке так, что она оказалась у самых глаз девушки. – Зажги.

Дара пошевелила пальцами в воздухе, пытаясь нащупать нити заклятий. Пригляделась к печи, но огонь, что горел в ней, не ответил на призыв.

– Ничего.

– Ещё попробуй.

От стыда стало тяжело дышать. Дара попробовала ещё раз и ещё, но всё оказалось бесполезно. Могущественная лесная ведьма, какой её считали во дворце, была слаба.

Даре стоило испытать облегчение, обрадоваться своей беспомощности. Но сила, которую всю жизнь скрывало заклятие Тавруя, которую родная семья боялась и прятала, сила, которая пробудилась и пролила на мир новые краски, снова исчезла. И Дара ощутила без неё пустоту.

Горяй опустил свечу.

– Можешь смыть мазь, – произнёс он. – Я пошёл спать.

Дверь за ним захлопнулась. Дара осталась одна. Медленно, точно во сне она поднялась и вернулась в мыльню, облилась снова водой и взялась за мыло и мочалку. Она двигалась точно во сне и почти не понимала, что делала. Избавиться от вонючей мази оказалось так же сложно, как и стерпеть мысли о собственной слабости.

* * *

Голос князя прозвучал слишком холодно, слишком равнодушно:

– Женись на своей Добраве, я возражать не буду. Даже благословлю вас, но только если ты откажешься от княжеского имени, от своего рода и уедешь навсегда из моих земель.

Вячко окаменел, а отец продолжил:

– Спроси, может, Ярополк примет тебя к себе в дружину. В Снежном всегда нужны хорошие воины.

Зубы заскрипели, задёргались брови. Под кожей заходили желваки.

– Да ты издеваешься, старик?!

Кубок отлетел в сторону, вода разлилась по столу. Вячко подскочил, сжав кулаки. Кровь ударила в голову, оглушила ярость.

– Тебе нравится потешаться надо мной? Обращаться со мной как с мальчишкой?!

Он был готов ударить.

Князь Мстислав даже бровью не повёл.

– А ты спрашиваешь, почему я тебя на княжение до сих пор не посадил? Как ты будешь править, мальчик, если до сих пор не понял, что должно князю, а что нет?

– А ты понял? Ты же спал с моей матерью, ты сделал её полюбовницей. Раз ты такой мудрый, так отчего не жил со своей женой? Может, потому, что Фиофано тебе до тошноты противна?

Отец рявкнул, точно бойцовский пёс:

– Закрой рот.

Замерев, Вячко уставился ему прямо в глаза. С вызовом, с непокорностью. Но Мстислава это не впечатлило.

– Я женился на том, на ком требовалось для блага государства. Я воспитал своих детей так, как требовалось для государства. И да, допустил ошибку, когда оставил твою мать в столице. И ты должен на той ошибке научиться, если не хочешь, чтобы Добраву не отравили однажды или не зарезали прямо в твоей постели. Или думаешь, бояре стерпят оскорбление, если безродная девка станет над ними госпожой? Если боярам придётся кланяться в ножки простолюдинке?

В голове загудело, точно от выпитого вина. Вячко нахмурился, попытался вылезти из-за стола и споткнулся о лавку.

– Ей никогда не стать княгиней, Вячко. Наша бабка была лесной ведьмой, её боялись и почитали. Ей слова никто поперёк сказать не смел, но второй, такой как Злата, нет и не будет. Эта Дарина ей и в подмётки не годится…

Что-то было в его словах, что заставило насторожиться, прислушаться.

– Почему это?

– Потому что нет у неё чародейского дара, а если и есть, как говорит Горяй, то его невозможно пробудить. И если она окажется бесполезной, дела наши ещё хуже, чем я думал.

– Может, ей нужно время?

– Или толчок.

Великий князь отломал кусочек хлеба, закусывая мясо.

– Кабан слишком жирный, да? – спросил он как ни в чём не бывало.

– Какой толчок?

Устало отец вздохнул, поднял руку и медленно опустил, повелевая присесть. Вячко не пошевелился.

– Сядь, не побежишь же ты к ней на выручку?

– Какой толчок, отец?

Во взгляде Мстислава не было ни удовлетворения, ни спокойствия. Только теперь Вячко разглядел за усталостью волнение и даже тревогу.

– Какой толчок? О чём ты говоришь?

– Ты только пойми, девчонка нужна нам живой, только если от неё есть толк. Никто не хочет её убивать. Но если не получится по-хорошему, придётся действовать жёстче.

* * *

Мысли растворились под потоками воды и мыльной пены. Дара не хотела возвращаться, не хотела ложиться в свою постель в княжеском дворце. Не хотела встречаться на следующий день с Горяем и князьями. Разрешат ли ей теперь уйти?

Дару вдруг пробрал озноб, и она поспешила вернуться в парилку, подбросила поленьев в огонь и села обратно на лавку, наслаждаясь теплом. Стоило привести мысли в порядок, прежде чем ложиться спать. Нужно было придумать, как добраться до Рдзении и найти там Весю.

Что стоило знать одинокой девушке в пути? Как она защитит себя, раз ведьмовская сила её покинула? У Дары был скренорский нож, подаренный Ярополком, но она не умела им пользоваться.

Впереди предстояло ещё немало трудностей, но они уже не пугали. Дара представила, как она встретится с сестрой, как они вернутся домой и снова всё станет по-прежнему.

Дверь в мыльню скрипнула. Кто-то вошёл. Дара встрепенулась, подхватила полотенце с лавки, обернулась, пряча наготу.

– Кто там?

Что-то тяжёлое протащили по полу. Дверь в парную вздрогнула, и Дара вскочила с места, схватилась за ручку, потянула на себя.

– Кто там?

Но никто не попытался войти. Наоборот, шаги удалились. Снова стало тихо. Дара прижалась ухом к двери, прислушалась. Ни звука. Анчутки перебрались на верхние полати, с любопытством крутя головами. Их огромные круглые глаза не мигали, смотрели прямо на Дару.

– Брысь!

Духи разлетелись в стороны, спрятались в щелях между досками.

Осторожно Дара толкнула дверь. Она не поддалась. Толкнула сильнее, бесполезно. Ударила кулаками, упёрлась, снова ничего.

Её заперли.

Бесполезно было толкать дверь, ту подпёрли с другой стороны чем-то тяжёлым, и силы Дары оказалось недостаточно, чтобы её открыть. Она попробовала раз, другой, заколотила кулаками, отбила руки, ноги, но так и не справилась.

В парилке было душно. Печка топила горячо, весь воздух выел жар. Ярко горел огонь, он не скоро затух бы сам по себе, а ни воды, ни песка не осталось. Как скоро Даре станет плохо? Она была молодой, здоровой и могла долго продержаться. Но сколько? Придёт ли кто-нибудь за ней или до самого утра она останется здесь?

– Откройте! – Дара ударила кулаком по двери. – Откройте!

Это было сделано нарочно. По злому умыслу. Кто бы ни запер Дару, он не желал ей добра и опасался столкнуться лицом к лицу. Он наблюдал тайком, дождался, чтобы ушёл Горяй и она осталась одна.

Жарко было, как внутри печи, но по позвоночнику пробежал холодок. Сколько Дара продержится? Сколько вытерпит?

Ещё несколько раз она ударила в отчаянии по двери, села на лавку, пытаясь собраться с мыслями. Она справится, она крепкая телом, молодая. Что ей растопленная баня? Что духота? Нужно было только дождаться утра, когда придут слуги вымыть баню для господ.

Потекли мысли медленные, тягучие, как смола. Дара прикрыла глаза, вздохнула глубоко. Как долго она продержится?

Банник у печи зашуршал угольками.

– Ты назло, что ли, огонь сильнее разжигаешь? – процедила сквозь зубы Дара.

Дух хихикнул проказливо и нырнул в темноту. Из щелей выглянули анчутки. Заскрипели острыми зубами.

– Брысь.

Они подождали, пока она снова прикроет глаза. Подкрались ближе, ещё ближе и вдруг вцепились зубами в кожу.

– Ай! Твари!

Дара подскочила, сбросила анчуток. Голова закружилась, в глазах потемнело.

– Ох…

Подогнулись ноги. Сквозь черноту Дара увидела распахнутую печь. Огонь заплясал весело, оскалился жадно.

– Пусть ты ле-ссная ведьма, а вс-сё р-равно девчонка. С-смер-ртная…

Пламя вспыхивало ярко, но в глазах у Дары всё равно чернело. Грудь прожгло насквозь, рот песком засыпало. Она захрипела, не смогла ни слова сказать. Заскребла пальцами по чёрным доскам. Ногтями содрала сажу.

– С-смертная-мёр-ртвая…

Её найдут только утром. Холодной. Слабой. Неживой.

Духи ликовали, улюлюкали восторженно. Лесная ведьма умирала. Лесная ведьма оказалась их слабее.

– Наше мясо.

– Наши кости.

– Наша сила.

– Наша. Наша.

Они подкрадывались со всех сторон. Дара зарычала в отчаянии, когда кожу её прокусили. И в груди вместе с болью, со страхом, с ожиданием смерти восстало что-то, чему она не знала названия. Ногтями Дара проскребла по полу. Взмахнула рукой, но анчутки впились крепко, так сразу не сбросить.

Огонь выглянул из приоткрытой печи, потянулся к ней языком. Совсем как в лесу, как в яме, где обитал жыж. Но коснуться её дух пока не решился.

Кто-то опустился рядом на пол. Дара различила босые мужские стопы.

– Нарушенное слово карается смертью, – его голос звенел, точно мороз в зимнюю ночь.

Тавруй всегда был рядом, всегда ждал, когда Дара окажется слишком слаба, чтобы сопротивляться.

Медленно он протянул руку, коснулся её щеки. Пальцы мертвеца обожгли холодом.

– Пора…

Если он убьёт её, Дара никогда не найдёт Весю.

– Заплатить.

Он схватил её рукой за горло и поднял, заглянул в глаза. Чёрные, пустые, мёртвые. Анчутки завизжали в истошной радости. Тавруй потянулся к Даре, коснулся губами её губ.

И Дара отпрянула назад, взвизгнула, вскрикнула, вскинула руки. Упала обратно на доски.

Земля откликнулась. Яростью и болью ответила. Пол заходил ходуном, затрещал. Скрипнула печная труба.

– С-стой!

Из печи к ней кинулся огненный дух, Дара толкнула его в сторону. Голой ладонью толкнула, точно живого, и не почувствовала боли. Пожар внутри неё был сильнее, жарче, ярче. Бурной волной он хлынул из груди, из сердца, из крови. Вместе с отчаянием, вместе с яростью.

Её огонь не жёг, но разрушал. От него зашатались стены, завыл ветер над крышей, застонала земля под полом. Всё вокруг содрогнулось. И печной огонь нырнул в укрытие, закопался в угли, затих. Заверещали анчутки, бросились в разные стороны. Банник спрятался в подпол.

Дара опёрлась рукой о стену, поднялась на ноги. Кулаком стукнула по дереву, и дверь парилки сорвалась с петель, влетела в противоположную стену.

На полу валялась переломанная лавка, которой подпёрли дверь.

Напоследок Дара оглянулась. Тавруй исчез, духи скрылись, и только печное пламя дрожало, страшась мести. Создания Нави признавали только силу, только её боялись.

Дара перешагнула через накренившийся порог, вышла в предбанник. Провалились потолочные доски в нескольких местах, упали прямо на стол и лавки. Вся баня была разрушена.

Свежий воздух ударил в голову, Дара вдохнула полной грудью и тут же закашлялась, согнулась пополам. Её чуть не убили. И люди князя, и духи Нави, и ненавистный Тавруй. Они все желали ей смерти. Нельзя было оставаться в Златоборске. Бежать. Немедленно бежать.

Постепенно размеренным стало дыхание, и в голове прояснилось. Дара попыталась достать одежду из-под завалов, но дотянулась только до кафтана, накинула его на мокрое тело и вышла, шатаясь, на улицу.

Ярко горели пламенники, слепили. Вокруг бани собрались стражники, с ужасом они смотрели на Дару. Неужто пришли сжечь ведьму? Она остановилась, оглядела всех по очереди, сложила руки, готовая ударить, как научил Аука. Пусть только сунутся.

Мужчины стояли вплотную друг к другу. Все при оружии. Дара не помнила ни одного из них. И она никого бы не пожалела. Если сделают хоть шаг…

– Я так и подумал, что это ты, Дарина.

Стражники расступились, пропуская Снежного князя. Он улыбался так весело, точно услышал хорошую шутку.

– Ты весь двор на уши подняла. Чем тебе так не понравилась баня, что ты решила её разрушить?

Недоверчиво Дара оглянулась. Крыша накренилась набок, кирпичная труба разрушилась, обвалилась на землю, и тонкий дымок поднимался через дыру.

– Кто-нибудь, потушите огонь внутри. Не дай бог, ещё пожар начнётся, – распорядился Снежный князь. – Дарина, – он подошёл ближе, – ты в порядке?

Она проговорила едва слышно:

– Кто-то запер меня внутри.

Синие глаза князя блеснули точно лёд.

– Ты уверена?

В его голосе было столько власти, столько воли, что Дара вдруг усомнилась во всём, что случилось с ней.

– Я слышала шаги и не смогла после открыть дверь, – пробормотала она. – Её подпёрли лавкой. Кто-то хотел, чтобы я задохнулась в парилке.

Взгляд князя потеплел, губы тронула мягкая улыбка. Ярополк положил руку ей на плечо, поправил мех на воротнике, слегка касаясь щеки.

– Ты в порядке?

– Я да, зато твоя баня нет, князь.

Он засмеялся и будто вмиг помолодел на несколько лет.

– А я дал тебе какой-то нож, – произнёс Ярополк с улыбкой на губах. – Зачем тебе нож, когда ты можешь разрушить целый город?

Невольно Дара снова посмотрела на баню. Верно, всю клеть придётся разбирать и заново строить.

– Значит, всё-таки твой дар не спит? – спросил задумчиво Снежный князь.

Дара не осмелилась посмотреть ему в глаза, чтобы не увидеть скрытых мыслей и не выдать своих. Она стояла прямо и наблюдала за людьми, что торопились к бане со всех концов детинца. Все они смотрели на лесную ведьму с любопытством и страхом.

– Больше нет.

* * *

Весь дворец не спал. Княжеские придворные, слуги, дружинники – все вышли на улицу, несмотря на позднее время. Вести разлетелись быстро: лесная ведьма разрушила баню.

Вячко увидел, как Ярополк повёл Дарину обратно ко дворцу, и вздохнул с облегчением. Девчонка выжила, что бы ни сделали с ней люди отца.

У крыльца Вячко заметил Горяя. Чародей пучил глаза от страха и хватался за голову. Кажется, он и сам не знал, что собирались сделать с его подопечной.

По толпе пробежал тихий ропот. Лесная ведьма в столице. Больше её не укрыть, больше не притвориться, что гостья князя обычная травница. Дарина прошла вместе со Снежным князем во дворец, слева от неё семенил встревоженный Горяй. Слухи быстро достигнут соседних княжеств, а после и государств.

Сестру Вячко нашёл недалеко от княгини Фиофано. Мирослава изнывала от любопытства. Стоило ему подойти достаточно близко, и она схватила его за руку, заставила нагнуться пониже.

– Что случилось с лесной ведьмой? – прошептала она на самое ухо.

Краем глаза Вячко заметил невдалеке Добраву. Она стояла вместе с остальными служанками Мирославы.

– Отец хотел проверить, может ли Дарина колдовать. Кажется, его люди напали на неё, чтобы испытать.

– И что? Она убила кого-нибудь? – спросила сестра.

– Не знаю.

– Но почему баня-то разрушена? – воскликнула она громче, чем стоило, и осеклась, посмотрела испуганно на хмурую Фиофано. – Вячко, – проговорила она тише, – расскажи мне хоть что-нибудь. Мне ничего не рассказывают, – она сделала такой жалобный взгляд, что юноша рассмеялся, уступил.

– Завтра приду и всё тебе расскажу, – пообещал он, и Мирослава просияла от радости. – Только есть одна просьба…

– Что ещё? – Она надула губы, готовая торговаться, если понадобится.

– Отпусти Добраву в услужение к Дарине. Мне нужно, чтобы кто-то был рядом с ней.

– Ты же сам хотел, чтобы Добрава мне прислуживала и училась, как себя вести при дворе.

– А теперь мне очень нужно, чтобы она была рядом с Дариной. У неё больше нет друзей в Златоборске.

Мирослава задумчиво оглянулась на свою служанку, вздохнула с наигранной печалью.

– Не знаю…

– А меня ты не хочешь спросить, княжич? – Добрава вдруг оказалась слишком близко, и Вячко растерялся.

Мирослава прыснула от смеха.

– Да, Добрава, – высокомерно произнесла она. – Сама решай, хочешь ли ты пойти в услужение к лесной ведьме?

Вячко отвёл взгляд, не в силах посмотреть на Добраву. Она ещё не знала, что он всё-таки решился и поговорил с отцом о них двоих. Она не знала, что Великий князь дал разрешение на брак при одном-единственном условии, которое Вячко выполнить не мог.

– Если княжичу это нужно, то, конечно, я помогу.

Растрёпанная, разбуженная посреди ночи, она вдруг показалась ему ещё красивее, чем обычно.

Он хотел сказать всё глазами. Хотел объяснить, утешить, заверить в своих чувствах, поблагодарить за всё, что Добрава делала для него, за то, что она просто была. Но вокруг стояли люди, и потому княжич проговорил сухо:

– Хорошо.

Глава 18

Ратиславия, Златоборск

Месяц жовтень

– Ты боишься её? – Вячко был не на шутку удивлён.

– Конечно боюсь. После всего, что она устроила, – Добрава вздрогнула от упоминания лесной ведьмы. – Да одного её взгляда достаточно. Смотрит будто волк. А сама чёрная, как ворона нахохлится, нахмурится и так порой глянет, что сердце в пятки уходит.

– Вот уж не думал, что ты трусиха, – усмехнулся Вячко. – Если хочешь, я найду ей другую служанку.

– Не надо, – отказалась Добрава. – Ты же не просто так попросил именно меня пойти к ней?

– Не просто так, – согласился Вячко. – Она одинока здесь, ей нужен друг.

– Вот уж вряд ли мы станем друзьями, – фыркнула Добрава.

– А ещё мне нужно, чтобы кто-то, кому я доверяю, приглядывал за ней. Просто на всякий случай. А тебе я доверяю больше, чем кому-либо.

– Доверяешь? – эхом переспросила она. Голос прозвучал отстранённо.

Вячко всмотрелся в лицо Добравы, пытаясь понять, что её тревожило. Она, кажется, заметила его испытующий взгляд, выгнула брови в возмущении и легко ударила в плечо.

– Не смотри так. Я не раз доказывала, что не трусиха, – горячо сказала она. – Но от этой Дарины мне не по себе.

Вячко мягко улыбнулся, поймал её руку и коснулся губами тыльной стороны ладони. Глаза девушки застыли будто озёра, покрытые утренним туманом.

* * *

Она всегда была смелой, его Добрава. За это он её и полюбил. За искренность, за отвагу и за пылкий характер. В детстве она была ему верным товарищем. С ней не страшно было пробираться за яблоками в сад боярина Хотена Бочки и лазить на крыши, чтобы ловить голубей. Добрава легко могла уговорить Вячко подобраться поближе к русалкам, чтобы подслушать их песни, когда они выходили на берег в лунную ночь. Она же первой из всех детей с княжеского двора пробралась ночью через ограду храма и нарисовала углём на белоснежной стене толстого старого настоятеля Иулиания, ругавшегося на ратиславцев за их язычество и дикость. И изобразила Добрава его не только толстым и носящим жиденькую козлячью бородку – каким Иулианий и был, – но так же подарила ему козлиный хвост и копыта. А потом, когда рисунок закрасили, она не сдалась и повторила его. И снова, и снова, пока к храму не приставили стражу.

Добрава всегда была отчаяннее Вячко. Она не побоялась бы пойти против родителей, чтобы сочетаться с ним браком.

А он не посмел. Даже рассказать ей ни о чём не посмел.

* * *

Их разбудил глухой грохот в дверь. Вячко с трудом разлепил глаза и заметил, какой встревоженной выглядела Добрава в белой тонкой рубашке. Она натянула одеяло до самого подбородка.

– Вячко! – раздался голос из-за двери. – Вставай! Вставай скорее!

«Началась война? Город осадили?!»

Он вскочил с кровати, не ощутив поначалу ни гудящую голову, ни боль во всём теле, босиком кинулся к двери, даже не успел накинуть рубаху. Вячко приоткрыл дверь так, чтобы стоящему за порогом нельзя было разглядеть Добраву.

– С чем пришёл? – не своим голосом спросил он.

За дверью оказался Стрела.

– Недоброе утречко, – проговорил он. – Впрочем, и утро ещё не настало. Тут такое дело… лесная ведьма сбежала.

* * *

Дара и не думала, как сильно избаловала её жизнь в княжеском дворце. Все привычные вещи стали чужими. Она ступала на цыпочках, и каждый шаг по промёрзшей земле отзывался болью.

Но это не могло её остановить.

Прокравшись на улицу поздней ночью, она не решилась идти в сапогах на тяжёлых каблуках и разулась. Всю свою жизнь с конца весны и до начала осени, а порой и позже дочка мельника ходила босиком. К чему стаптывать лапти, когда под ногами мать-земля и мягкая трава? Даре и прежде случалось ходить босиком осенью, когда по ночам землю сковывала стужа. Но никогда прежде это не приносило боли. Сколько времени она не ходила разутой? Месяц? Дара припомнила, что с тех пор, как покинула Великий лес, всегда обувалась в дорогие, по её ноге сделанные сапоги, и почти целую седмицу провела в постели. Тело её изнежилось в тепле.

И не только холод под ногами стал чужим.

Шёпот жухлой листвы на деревьях, блеск тусклых звёзд за серыми рваными облаками – всё, что являло собой богов и духов, всё, что окружало Дару всю жизнь, она будто узнавала заново.

Она слишком привыкла к деревянным резным стенам княжеских хором вместо бескрайних полей и тёмных лесов, привыкла к мягким коврам под ногами вместо сена на старых полах родной избы и редкой травы во дворе, где как ни подметай, всё равно останется куриный помёт.

Дара почти забыла свою жизнь, саму себя. И пришла пора возвращаться.

Жизнь в княжеском дворце испортила её, а люди князя чуть не убили. Она не могла так легко сдаться. Ей удалось выбраться со двора на улицы Златоборска. Длинные рукава мешали идти. Полы одежды прикрывали голые ноги, защищали от ветра и мороза, но Даре вдруг стало тесно и душно в кафтане, чуждо, как медведю, которого нарядили в красную рубаху на ярмарку.

И она сбросила кафтан с плеч, нетерпеливо откинула его в сторону.

Вдохнула полной грудью. Кожу опалило дыхание ночи, и по телу пробежали мурашки.

Дару взбодрил мороз, будто пробудил ото сна. Она ожила, задышала глубже, и воздух показался слаще прежнего. Заслышав звук шагов в стороне, она кинулась за стену дома, прислушиваясь.

Тяжёлой поступью мимо прошли двое дозорных, и Дара поспешила дальше, вниз по узкой улочке между дворов к воротам, ведущим из города к реке, туда, где сливались воедино Вышня и Звеня.

И с каждым шагом сильнее бурлила кровь, а вместе с ней сила, что текла по жилам.

Пальцы кололи сотни иголок, и Дара беспокойно сжимала и разжимала кулаки, силясь справиться с вернувшейся силой.

Казалось, что стены княжеского дома сдерживали её, душили, не давали вырваться из тяжёлого сна. И вот она проснулась – в лёгкой рубахе, босая. Пояс развязался и змеёй прополз по земле вслед за Дарой, но она не оглянулась, не удержала его, и он остался лежать позади.

И сила новым приливом окатила с головой.

Больше не было холодно. И страшно тоже не было. Дара бежала вперёд, и ворота становились всё ближе. Златоборск погрузился во тьму, только на воротах детинца горел одинокий огонёк.

Дара прильнула к стене крайнего дома, выглянула из-за угла. На воротах стояли двое дозорных. Она знала, как пройти мимо одного, но двух…

На поясе висел нож. Не такой, каким мачеха резала капусту, готовя соленья, но боевой, каким северяне владели столь хорошо, что могли убить даже лойтурцев в их тяжёлых доспехах.

Но Даре нож мог пригодиться для другого. Она поднялась обратно вверх по улице, спряталась за забором.

Зажмурив глаза, она попыталась вспомнить знак, что подглядела однажды у Ауки. Ясно перед ней предстала землянка в лесной глуши и тёмные стены, испещрённые рисунками. Они были вырезаны на её коже, выцарапаны на костях.

Дара достала нож из ножен, вывела остриём знак на заборе.

Он не засиял, как в видениях, но зарябил, задрожал и медленно расплылся, исчезая, как если бы был вырезан не в дереве, но в тающем на солнце масле.

Дара нахмурилась, разглядывая то место, где мгновение назад был рисунок. И резко отпрянула назад, когда прямо из стены на неё шагнула фигура в белом. Тёмные короткие волосы обвивали затылок, в ушах качались серьги. На поясе – кожаные ножны. Белая, будто снег, девушка улыбнулась Даре. Зловеще, пугающе. Дарина вздрогнула от охватившего её ужаса. По узкому лицу гуляли тени, искажая странные черты. Глаза горели ведьмовским огнём.

Дара смотрела на саму себя и не узнавала. Неужели так она выглядела на самом деле? Столь чуждо, столь… зловеще? Будто дышала холодом глубоких лесных оврагов, где рос мягкий мох и гнила старая листва, где корни деревьев переплетались меж собой словно змеи, куда не заглядывало солнце и куда страшились ступать добрые люди?

Её тень ступила в сторону и прошла вдоль стены. Без пояса, в просторном платье она походила на духа, что забрёл из полей в город. Ей не было места среди людей.

Навьи твари выглядывали из-под заборов, из окон и с крыш, следили с любопытством за тенью. Давно в Златоборске не творилось подобных чар.

Тень повернула на главную улицу, что вела к воротам. Её быстро заметили.

– Стой! Кто идёт? – донёсся голос одного из дозорных.

Дара на цыпочках добежала до угла, остановилась, осторожно выглянула.

– Стой, говорю! – грозно предупредил один из стражников.

Из-за угла не видно было второй, ненастоящей Дары. Вышло разглядеть только самих дозорных, которые стояли с боевыми топорами у ворот.

Один из них кивнул второму:

– Хватай её!

– Так это не девка, русалка. Ну её…

– Хватай, кому говорю. Велено никому не ходить по городу по ночам.

– Так русалка же…

– Сам ты русалка. Иди!

Тень и вправду мало походила на человека. Неудивительно было, что взрослый мужчина её испугался. Неохотно он отошёл от ворот, осенил себя священным знамением. Дара прислушалась к шагам. Когда те стали затихать, она вздохнула, собираясь с духом, и вышла из-за угла.

Дозорный на мгновение не сдержал испуга.

– Вот ты где, – вернув самообладание, произнёс он. – Куда направляешься? Почему не ответила, когда позвали?

Говорил он строго, почти сердито, но Дара заметила страх в его глазах. Она молчала, медленно приближаясь к нему, и с каждым её шагом голос стражника звучал всё неувереннее.

– Что молчишь, девка? Язык проглотила?

Дара поймала его взгляд и больше не отпускала.

Ему было около тридцати. Невысокий, с пышными усами, но без бороды.

«Рдзенец», – подумала Дара, хотя стражник говорил по-ратиславски чисто.

У него было круглое доброе лицо и ясные глаза. Даре не хотелось причинять ему зла.

Она подошла совсем близко, не отрывая взгляда. Стражнику стоило остановить её, но он не смог.

Даже голос стал ему неподвластен:

– Ночью нельзя… к стене…

Дара прильнула к нему, впиваясь поцелуем, прокусывая губу и слизывая кровь.

– Открой ворота, дай мне выйти и никому не говори о том, что встретил меня, – приказала она.

Стражник глядел круглыми остекленевшими глазами.

– Мма, – проговорил он невнятно.

Он поднял засов, приоткрыл ворота. Дара протиснулась сквозь узкую щель и быстро побежала вдоль тёмных дворов по городу к скотьим воротам, что вели в посад. Горяй объяснил, что их не закрывали на ночь, чтобы коровы могли пастись в любое время. Стражники скотьих ворот спали прямо на траве. Дара тихо проскочила мимо них и дальше пошла уже по тропе вдоль крепостной стены. Днём она видела лучников на башнях и не рискнула бы попасться им на глаза. В белом платье она была лёгкой мишенью.

Внизу шумела Звеня. В ушах гудело от напряжения. Языком Дара слизнула чужую кровь с губ, обезумевши от вкуса власти и воли. Ей неописуемо хотелось сотворить что-нибудь ещё. Призвать огонь из-под земли, чтобы он в буйном танце проплясал вдоль стен города, обрушить бурю и вызволить реку из сковавших её берегов.

Простой камень, попавшийся под ноги, отрезвил Дару. Она споткнулась, пискнула от боли и пришла в себя.

Сверху, на смотровой башне, послышался шорох и лёгкий скрип досок. Кто-то стоял наверху, вглядывался в темноту. Дара прижалась спиной к стене.

Она не знала, что делать дальше. Деревья стояли далеко от стен города, дома не строили на этой стороне Златоборска, слишком крутой был берег. Казалось невозможным пройти незаметно. Лучники начали бы стрелять, заметив чужака в столь поздний час.

Дара нахмурила брови, размышляя, как поступить дальше.

И вновь ей вспомнился испуг в глазах стражника. Он подумал, что перед ним предстал нечистый дух, и страх закрался в его душу до того, как Дара успела сотворить чары.

Если бы Дара не ощутила вкуса крови и власти на губах, если бы не вернулась к ней сила, она бы, верно, не посмела идти дальше, испугалась. Но её уже охватила пьянящая отвага.

Дара поспешила вытащить заколки из волос, бросила усеянные драгоценными каменьями гребни прямо на землю, растрепала короткие, едва отросшие до плеч волосы. Не сравниться им с её длинными косами.

Ведьма вскинула голову высоко и, раскинув широко руки, медленно пошла вниз к реке. Сердце билось в груди словно пташка, попавшая в силки, и ноги желали сорваться на бег, унести её прочь от стрел лучников, но Дара заставила себя идти медленно, почти плывя, как ходили боярыни. Некоторые духи ступали почти так же, паря, не касаясь земли смертных. Не принимала их мать сыра земля.

Никто не тронул Дару. Было тихо. Она прошла почти половину пути и, не веря в собственную удачу, не выдержала, сорвалась на бег. Прыгнула с невысокого обрыва, приземлилась на берег реки, утопая по щиколотку в холодном влажном песке.

Она не задержалась ни на миг в том месте, где вода целовала землю, и смело вошла в реку. Будь Дара прежней дочкой мельника или оставайся она такой же слабой, как после проклятия Тавруя, то вскрикнула бы от холода осенних вод, но теперь внутри неё горел огонь.

И Дара погрузилась по пояс в реку. Платье раздулось словно парус. Она оглянулась по сторонам, но услышала голос раньше, чем увидела тень среди прибрежных кустов.

– Что ты забыла здесь ночью, ведьма? – пробулькал дух.

Дара резко обернулась на звук и прищурилась, всматриваясь в водяного. Но как она ни старалась, не смогла разглядеть ничего, кроме крупной пузатой фигуры да белёсых длинных волос.

– Я пришла просить о помощи.

Водяной хмыкнул. Духи любили торговаться.

– Что ты принесла мне в дар?

Дара вынула серьги из ушей и не глядя бросила перед собой в воду. Следом полетели кольца, что прислал в подарок своей гостье Великий князь.

Водяной наблюдал молча, и Дара не могла догадаться, пришлось ли ему по нраву подношение.

– Я хочу, чтобы ты сплавал на мельницу у Великого леса, она стоит недалеко от деревни Заречье на берегу Звени. Там живёт другой водяной, он знает меня и расскажет все, что я захочу знать.

Дух молчал.

– Ещё я хочу, чтобы ты нашёл мою сестру, звать её Весняна и она должна быть в Рдзении. Мне нужно знать, где она и в добром ли здравии.

Белый подол колыхался на воде, а к голым ногам приставали водоросли. Дара стояла прямо, не желая показать водяному, что опасалась его. Пусть прежде ей доводилось иметь дело с духами, этот водяной был незнаком. Люди верили, что создания Нави лживы и жестоки.

– Хорошо, – вымолвил водяной, и послышался плеск, как если бы кто-то пролил воду из кувшина в реку. – Я выполню твоё желание, когда плата будет достойной.

– Тебе мало? – вырвалось у Дары. – Что же ещё?

Она поджала губы от досады. Не стоило показывать духу, что она готова пойти на уступки. Ей стоило настаивать на своём и требовать повиновения, но теперь было уже поздно.

– Немного, – он хихикнул противным тонким голоском, отчего вода в нём забурлила громче прежнего. – Мне хватит нескольких капель твоей крови.

Дара с трудом сдержалась, чтобы не сделать шаг назад, прочь от существа.

– Зачем? – скорее от удивления, чем из любопытства спросила она.

– Скоро воды реки наполнятся кровью, это будет вкусно, – прожурчал дух. – Но то кровь людей, изредка колдунов. Я хочу узнать, какова на вкус кровь ведьмы, которая пила из источника и несёт в себе огненный свет.

Дара сжала кулаки. Глупой затеей было отдать свою кровь духу. Он мог узнать о ней больше, чем она желала. Все её тайны и слабости, все желания и страхи – даже те, о которых она сама не подозревала.

– К тому же, как иначе мне найти твою сестру? Мало ли на белом свете девушек, рождённых по весне?

Дара замотала головой.

– Нет, этого слишком много. Я могу принести тебе другую жертву. Курицу если хочешь, но не сейчас.

– Сейчас. И только твою кровь, – возразил водяной.

Даре не нравилось происходящее, но как уговорить водяного, она не знала.

– Ладно, – с тяжёлым сердцем согласилась она. – Но только несколько капель.

Она не видела его лица, но догадалась, что дух улыбался, обнажая острые рыбьи зубы.

– Мне много и не нужно.

Дара вновь вынула нож и, прикусив губу, порезала палец.

Тяжёлое тело водяного соскользнуло в воду с громким плеском. В следующее мгновение он вынырнул рядом, и Дара еле сдержалась, чтобы не отшатнуться назад. Дух растянул зелёные губы в хищной ухмылке, ухватив её мокрой склизкой рукой за запястье, притянул ладонь к себе, облизал капли крови на пальце и жадно обхватил его холодными губами.

Дара медленно убрала нож в ножны, стараясь не смотреть, как водяной старательно посасывал палец. Её замутило.

Размытый взгляд скользнул по берегу, отражению луны на воде, рваным тучам на небе. Дара зажмурила глаза на мгновение и распахнула их широко.

– Теперь исполняй, что обещал.

– Исполню, – довольно произнёс дух. – Всё исполню.

Дара с отвращением посмотрела на его покрытое чешуёй лицо. Водяной, живший на родной мельнице, никогда не казался столь омерзительным, хотя мало чем отличался от этого, разве что чешуя его была темнее, а сомовьи усы длиннее. И между тем она привыкла к водяному из Заречья, а к этому не могла сдержать неприязнь.

– Чем тебе так приглянулась моя кровь? – спросила она.

Водяной промурлыкал что-то несуразное в ответ, Дара не смогла разобрать ни слова. От крови он ошалел, отпустив наконец её руку, и стал кружиться вокруг, будто рыбка в пруду.

Дара опустила руку в воду, желая смыть следы чужих губ с кожи.

– Что особенного в моей крови? – повторила она свой вопрос.

Дух плескался в реке, отплывая всё дальше.

– Ответь мне! – прикрикнула Дара, ощущая, как руки свело от сдерживаемой силы и ярости.

– Солнце, чистое солнце, – промурлыкал совсем по-кошачьи водяной и скрылся в тёмных водах Звени.

В следующий миг Дара уже пожалела, что так громко закричала.

Позади послышались шаги. Она кинулась в сторону, надеясь спрятаться в прибрежных зарослях, но её остановил знакомый голос:

– Что ты здесь делаешь?

У Дары закружилась голова. У самой воды стоял мужчина в длинном плаще, с пояса у него свисал меч. Ярополк казался расслабленным, наблюдая за ней.

– Выходи, а то замёрзнешь.

Он произнёс это так беззаботно, словно не происходило ровным счётом ничего необычного. Выбора не оставалось. Медленно Дара пошла к нему навстречу. Не спеша, разглядывая его со странным хищным предвкушением. Тело жгло и сводило.

Холод не тревожил её, покуда она не вышла на берег, но силы покинули резко, будто из полного ведра пролили всю воду. И тут же знакомый голос прошептал на ухо:

– Нарушенное слово карается смертью…

Ноги вдруг сделались непослушными, и она упала бы, если бы не Ярополк.

Он подхватил её, крепко прижал к груди. Снежный князь пылал, как открытый огонь, и Дара неосознанно прижалась к нему. Одежда его мгновенно промокла от соприкосновения с мокрым платьем.

Сила, которая только что опьяняла, пропала без следа, оставив после себя лишь слабость. Дара растерялась от такой перемены и задрожала то ли от страха, то ли от холода, то ли от малознакомой прежде робости.

Знал ли Ярополк, что люди его отца пытались убить Дару? Или всё-таки не Великий князь стоял за этим?

Дара хотела отстраниться, хотела напомнить себе, что нельзя было доверять Ярополку, но не смогла.

Он будто был слеплен самой матерью-землёй, таким сильным и стойким он казался. Ласково и в то же время властно он погладил её оголённую шею, плечи и спину, и Дара не посмела возразить. Разве раньше была она такой? Разве старшая дочка мельника когда-нибудь отличалась робостью?

Но когда князь обнял её ещё сильнее и поцеловал крепко, почти больно, она только послушно приняла его. Тело охватила слабость, и мучительно сладко свело низ живота. Дара разозлилась на Ярополка за то, что он посмел вести себя с ней столь развратно, на колдовскую силу, за то, что вновь покинула её, но больше всего на саму себя. Она не должна, не имела права вести себя так послушно, быть податливой и мягкой. И всё же руки против её собственной воли обвили шею Ярополка. Она прижалась к нему грудью, повисая в объятиях.

Дара почти обрадовалась, когда заслышала чужие голоса, потому что её непослушные пальцы уже пытались расстегнуть застёжку на плаще князя, а сам Ярополк высоко задрал её платье и обхватил горячими ладонями голые ягодицы.

Князь поспешно отпустил Дару и накинул ей на плечи собственный плащ. Она отпрыгнула в сторону как ошпаренная и только успела одёрнуть мокрый подол и закутаться в княжеский плащ, как из-за редких кустов на берег реки вышли пятеро, освещённые дрожащим светом пламенника.

Впереди шёл один из стражников, Дара раньше не встречала его. С удивлением и некоторым страхом она узнала среди людей Пресветлого Отца. По широкому лицу Седекия сложно было прочесть его мысли и чувства. Одетый в привычный свой серый балахон с золотыми лучами солнца, блиставшими в свете пламенника, он встал неподвижно напротив Дары, сложив руки на животе. Человек подле него не скрывал своего негодования. Дара прежде не разговаривала с ним, но точно видела это худое лицо с длинным тонким носом во время службы.

Двое других стояли за спинами священнослужителей, и в темноте было непросто разглядеть их лица.

Между тем носатый вышел чуть вперёд.

– Ведьма, как посмела ты нарушить… – визгливым голосом начал он, но не успел договорить.

– Ты говоришь с гостьей Великого князя, Мефодий, – сердито оборвал Ярополк. – Не смей наносить ей оскорблений.

Дара нерешительно обернулась, но увидела не того мужчину, что обнимал её только что, а истинного князя – собранного, строгого, решительного. В голосе и взгляде Ярополка не осталось страсти.

– Но князь, это же… что же это такое? Ведьма собирает шабаш под стенами столицы, под самым носом у слуг Создателя, – негодовал тот, кого назвали Мефодием.

Пресветлый Отец Седекий молчал, лицо его скрывали тени капюшона, но Дара кожей чувствовала тяжёлый взгляд.

– Не припомню, чтобы ведьмы собирались на шабаш в начале осени, – хмыкнул Ярополк. – Да и кому захочется танцевать голышом в такую погоду?

Дара обхватила себя руками и сильнее закуталась в плащ, пытаясь согреться. Медленно но верно к ней возвращалась злость, а вместе с ней и сила. Она поджала правую ногу, вновь ощутив студёную землю.

– Да вы только посмотрите! – возмущённо воскликнул Мефодий, заметив её босые ступни. – Она же голая! Никак собиралась плясать с нечистыми духами.

Дара бросила полный злобы взгляд на служку, но внутри сжалась от ужаса. А что, если кто-то увидел её с водяным? Да, в родном Заречье никто бы не осудил за общение с духами, деревенские и сами приносили им дары. Пусть Охотники в Ратиславии и не имели той же власти, что в Лойтурии или Рдзении, но если Дару напрямую уличат в колдовстве…

Только тогда она разглядела за спинами служителей храма Вячеслава и Добраву. Княжич выглядел скорее встревоженным, чем возмущённым.

– Дарина выросла в деревне, там все привыкли ходить босиком. Нельзя судить её за старые привычки, – произнёс Ярополк чуть насмешливо. – Как и нельзя судить юную девушку за тоску по дому. Ты, Мефодий, тоже долго привыкал к Златоборску. Да и сейчас нередко напеваешь что-то себе под нос, когда гуляешь по городу. Старухи говорят, что это страшное троутоское колдовство.

– Я?! Слуга Создателя?!

– И за самым невинным ликом может скрываться посланник Аберу-Окиа. Разве не об этом ты говорил на днях, Пресветлый Отец?

Седекий промолчал, но Мефодий не смог усмирить свой гнев.

– Ты, князь, перевираешь слова верного слуги Создателя, чтобы защитить проклятую душу. А между тем можешь ли ты сказать, что сам делал поздней ночью наедине с незамужней девицей?

Дара увидела, как гневно дёрнулись губы Ярополка, но он сдержал свою ярость и вдруг… расхохотался.

– А если бы девица была замужней, ты бы не посмел обвинять меня в распутстве? – сквозь смех проговорил он.

Мефодий растерянно оглянулся на Седекия, но тот оставался недвижим и молчалив.

– И обвиняешь ты, Мефодий, меня, – с едва слышимой угрозой продолжил Ярополк. – Меня, сына Великого князя и потомка Царя-каменолома. Уж не обвинишь ли ты и меня в колдовстве?

Мефодий пробурчал что-то невнятное, Дара, сжимающая побелевшими пальцами края плаща, расслышала только:

– …Какое объяснение?

– Дарина гуляла со своей служанкой, – раздался голос Вячеслава.

Он вышел из-за спин Седекия и Мефодия, ведя за собой Добраву.

– Ночью? – недоверчиво спросил Мефодий.

– Мы ходили молиться в час заката, и госпожа Дарина пожелала прогуляться по священной роще и увидеть камень, который принёс из реки богатырь Велимир Пахарь, – быстро проговорила Добрава. – Забывшись в молитве, я потеряла свою госпожу, и когда отчаялась найти её сама, то побежала за помощью к княжичу Вячеславу, потому что это он приставил меня служить ей.

– Какая наглая ложь! – не унимался Мефодий, но его неожиданно перебил Седекий.

– Довольно, – вымолвил он спокойно. – Мне ясно, что никто не желал совершить зла, и это всё ошибка. Юные девицы часто так замечтаются, что теряют счёт времени.

Ярополк изобразил благодарность, улыбнувшись Пресветлому Отцу.

– Благодарю тебя, – сказал он. – Ты мудро рассудил нас всех.

Мефодий хотел что-то возразить, но Седекий остановил его едва заметным движением руки.

– Мне жаль, что вам всем пришлось услышать обвинения в неправедных делах.

Ярополк выглядел раздражённым.

– То действительно прискорбно, что между нами столько недоверия. Позволь только об одном спросить, – он помолчал несколько мгновений. – Что привело тебя и Мефодия на берег реки в столь позднее время?

Настоятель развёл руками в стороны, лицо его по-прежнему оставалось в тени.

– Как и девушки, мы любовались этим прекрасным городом в час заката и задержались у ворот храма, когда увидели, как княжич Вячеслав спешит за ворота. Я подумал, вдруг понадобится моя помощь, но рад, что всё разрешилось.

– Как и я, – поддержал Ярополк. – И раз наша гостья теперь в безопасности, думаю, мой брат проводит её до покоев. Пресветлый Отец, согласишься ли прогуляться со мной до города? Я был бы счастлив поговорить с тобой…

Дара наблюдала, как Ярополк, Седекий и Мефодий удалились по тропе к городским стенам. Стражник, державший пламенник, пошёл следом.

Вячеслав хмурился, пока смотрел вслед брату и его спутникам.

– Пойдём, – негромко произнёс он. – Не спеша.

Дара, дрожа от холода и едва передвигая ногами в холодной мокрой юбке, пошла за княжичем рядом с Добравой. Некоторое время служанка молча косилась на Дару, а потом сказала:

– Вячко, отдай Даре свой кафтан. Её всю трясёт.

Это прозвучало удивительно просто и нагло. Дара ждала, что Вячеслав отругает Добраву за её слова, но он послушно выполнил просьбу, и на плечи Дары лёг длинный тёплый кафтан с подбитым мехом воротником. Стало чуть теплее.

– Я оставила свою одежду где-то там, – Дара показала в сторону княжеского двора. – Лучше её забрать.

Добрава молча кивнула и скрылась в темноте.

Дальше они пошли вдвоём с княжичем.

В молчании он довёл Дару до покоев и только тогда произнёс на прощание:

– Что бы ты ни делала сегодня ночью, никому не рассказывай об этом. Завтра тебя позовут. Всё отрицай, говори, что гуляла с Добравой по священной роще.

– Кто позовёт? – встревожилась Дара.

– Мой отец или княгиня, – неуверенно предположил Вячеслав. – Быть может, Седекий. А то и все вместе. Ничего не говори им. Помнишь слова Создателя о дочерях Тени?

Дара плохо знала учение, поэтому спросила:

– Какие именно?

– О том, что дети Аберу-Окиа уничтожат три человеческих города и тем самым принесут погибель в наш мир.

Он замолчал, задумчиво всматриваясь в её лицо.

– Некоторые Пресветлые Братья верят, что речь идёт о Злате и о тебе. Они будут рады внушить свою ненависть к чародеям всем остальным людям. Будь осторожна.

Глава 19

Ратиславия, Златоборск

Месяц жовтень

Вячко молился, не размыкая губ. Даже пред оком господним он не смел произнести вслух то, чего желал.

«Прошу, Создатель, помоги мне с Добравой, смягчи сердце отца, сделай его сговорчивее».

Стоя на коленях перед сияющим солом, княжич понял, что плакал. Он вытер глаза, в недоумении уставился на мокрую от слёз руку и, опомнившись, осенил себя священным знамением, коснулся лба, губ и груди.

Храм был немноголюдным в этот час. Послушники бесшумно передвигались по залу, прибираясь в преддверии рассветной службы. Никто не смотрел на княжича, никто не мог заметить его слабости.

В молитве Вячко надеялся найти просветление, но, выйдя из храма, чувствовал всё ту же тяжесть на сердце.

– Так грешил ночью, что с утра поклоны бьёшь? – услышал он голос.

Слева, облокотившись спиной о стену храма, стоял Стрела и устало улыбался, щурил покрасневшие от недосыпа глаза.

– Поймали лесную ведьму? – не дождавшись ответа, спросил Стрела.

– Поймали.

– Я чуть не пристрелил её ночью, когда увидел со стены, как она побежала к реке. Если бы не твой брат, лишились бы мы лесной ведьмы.

– А он как там оказался?

Стрела пожал плечами с беззаботным видом.

– Осматривал стену? Проверял, как мы стоим на посту?

Вдвоём они пошли к гриднице, где жили дружинники. Не все они имели собственный двор в столице, многие пришли издалека в поисках славы и богатства, но не всем одинаково улыбалась удача. Стреле денег никогда не хватало: почти всё полученное золото он отправлял своей семье.

Он на зависть сладко зевнул, изо рта пошли облака пара. Даже утренний мороз не смог прогнать сонливость.

– Я тут подумал, – протянул Стрела, – неужто эти лунные, етить их, дети такие безмозглые?

Вячко покосился на него, ожидая, что он скажет дальше.

– Скоро начнутся сильные морозы. Какой дурак на войну зимой пойдёт?

– Лойтурцы, – подсказал княжич.

– Это когда было, они теперь учёные, не захотят больше морозить свои холёные задницы, – отмахнулся Стрела. – Я про то-о-о, – он вновь широко зевнул, – что в степях знают наши земли, здесь часто бывают их послы и торговцы. Как они на своих конях по сугробам попрутся? У них-то в степях, пожалуй, и вовсе снега не бывает.

Наконец они дошли до гридницы и распрощались. Обратно Вячко шёл, погрузившись в раздумья.

Он знал, что в вольных городах росло мало деревьев, люди не строили изб и жили либо в каменных домах, либо вовсе в юртах из кож и мехов. Но знали ли дети Луны, каков истинный мороз? Знали ли они, как беспощадна была ратиславская зима, как глубоки сугробы и насколько толст лёд, сковывающий реки? Знакомы ли им были холодные ветра и колючие морозы? Умели ли они шить тёплую одежду и спасаться от обморожения? Или они надеялись растопить льды с помощью своих чародеев-рабов?

* * *

Вячко встретил брата недалеко от покоев отца. Великий князь предпочитал проводить совет подальше от большого чертога, где обычно собирались бояре.

– Ты сегодня рано, – заметил Ярополк.

Он выглядел, как всегда, собранным. Золотыми нитями блестел кафтан, небесной голубизной – глаза. Даже слепой понял бы, отчего на его брата заглядывались все девицы без исключения.

– Что Пресветлый Отец? – первым делом спросил Вячко. – Удалось заговорить ему зубы?

– Он не дурак, чтобы поверить в наши россказни. Но и себе не враг. Степняки перевешают всех Пресветлых Братьев, если придут в Златоборск, – он ухмыльнулся весело, точно прямо сейчас увидел раскачивающегося в петле Седекия. – Но раз ты заговорил о ведьме, то и я скажу, что думаю. Если развить её способности, то выйдет ведьма не хуже Златы. Она нужна нам.

– Особенно тебе? – хмыкнул с пониманием Вячко. – А что скажет Гутрун?

Ярополк волком взглянул на брата при упоминании жены. Северная красавица, дочь скреноского конунга была холодна словно лёд, и боги так и не даровали им с мужем ни согласия, ни любви. Но Ярополк никому не позволял неуважительно говорить о Гутрун.

Вячко рассматривал брата и гадал, что его могло связать с лесной ведьмой? Только ли похоть или к тому же хитрость? Снежный князь слыл мудрым правителем не без причины.

– Наш дед расширил свои владения, женившись на лесной ведьме, – задумчиво сказал Вячко, пытаясь понять ход мыслей брата.

– Он расширил их, одержав победу над Змеиным царём, – поправил Ярополк. – Но в одном ты прав: брак с могущественной ведьмой придал его имени особую власть над людьми и даже над Императором.

В ярких глазах Ярополка плескалось нечто, внушающее порой страх и уважение.

– И для тебя невеста ещё не выбрана, – добавил он.

Вячко не сразу поверил услышанному.

– Ты не можешь… Нет, даже не проси. Я женюсь на Добраве, я обещал ей, – он говорил так, будто оставалась ещё какая-то надежда, будто возможно было переубедить отца.

– Не на всех девушках женятся, – произнёс Ярополк с нескрываемой угрозой.

– Не начинай даже, – голос у Вячко дрогнул и стал жалобным, как в детстве, когда его наказывали за непослушание, а он пытался вымолить себе прощение.

Снежный князь неожиданно громко рассмеялся. Смех у него был раскатистый, рычащий, и могло показаться, что во дворец забрёл медведь.

– Не бойся, братец, я не отец и не буду указывать тебе на ком жениться, – в голубых глазах плескалось веселье. – Но тебе всё равно не позволят взять в жёны дворовую девку, – чуть серьёзнее произнёс он и добавил: – К тому же я подумал и решил, что не отдам никому лесную ведьму.

Вячко с опасением посмотрел на брата.

– Зачем она тебе?

– Как ты и сказал, Ярополк Змееборец женился на лесной ведьме и вместе они сделали Ратиславию могущественной. Кто знает, на что буду тогда способен я?

– Ты женат.

– Есть такое, – с некоторой досадой признал Ярополк. – Но не всё в мире решается браком. Дарина свою силу доказала. Теперь пусть докажет свою верность.

– Думаю, она верна только самой себе.

– Влюблённые женщины быстро теряют разум, – он улыбнулся уголками губ. – А уж юные девушки, побывав с опытным мужчиной…

– Уж такого храм точно не допустит.

– А что мне храм? Идём, – оборвал его Ярополк. – Лучше нам первыми сообщить отцу о случившемся ночью.

– Сомневаюсь, что он ещё не знает.

* * *

Великий князь Мстислав, прозванный в народе Мирным, давно бодрствовал. Когда сыновья зашли в его покои, там находился Горяй, он стоял, опустив взгляд к полу. Очевидно, их разговор уже подошёл к концу.

– Да озарит Создатель твой путь, Великий князь, – поприветствовал Ярополк.

Отец, хмурясь, посмотрел на сыновей, но не произнёс ни слова, покуда дверь за чародеем не затворилась.

– Что она творила на реке?

Братья переглянулись и одновременно пожали плечами.

– Купалась, – хмыкнул Ярополк. – А может, на жениха гадала. Кто этих девок разберёт?

– А жених, случаем, не ты? – сердито произнёс отец.

Ярополк помрачнел.

– Не знаю, что тебе наплёл этот недоумок Мефодий, но…

– Этот крысёныш, скорее всего, уже отправил весть в Белый город! Кто из нас – ты или я – будет отвечать перед твоим дедом, когда он пришлёт сестёр Рассвета? И дай бог, чтобы их, а не лойтурских Охотников.

Ярополк прошёл к лавке и сел, вытянув ноги. Он вёл себя намеренно спокойно. Отец, напротив, становился всё мрачнее. Вячко остался стоять в дверях, не решаясь привлекать к себе внимание.

– Не вижу причины, почему Император должен так поступить, – пожал плечами Ярополк. – У нас и прежде жили колдуны, и ему это хорошо известно. Чем Дарина хуже Горяя? Или даже Златы?

– Горяй повинился перед Создателем, – отрезал князь. – Но проку нам будет от лесной ведьмы, если её тоже клеймят Рассветные сёстры?

Ярополк оставался спокоен. Слова о Горяе не оказались для него новостью.

«Значит, знал», – догадался Вячко.

Сам он прежде всегда гадал, отчего Горяй порой бормотал что-то себе под нос, словно юродивый. Не мог чародей быть сумасшедшим, никто не возьмёт в ученики блаженного. Но чтобы он самовольно позволил поставить на себя клеймо Рассвета? Оно лишало духовных и умственных сил, сковывало чародея и делало слабым. На Благословенных островах это считалось наказанием, почти что равноценным смертной казни. Неудивительно, что Горяю позволили жить в Златоборске и даже Седекий его не беспокоил.

Мстислав прошёлся из угла в угол, не глядя на сыновей. Вячко стоял как вкопанный, наблюдая за отцом и не зная что сказать.

– В любом случае она пойдёт со мной в Лисецк, – решил князь.

– Послушай, отец, – хотел возразить Ярополк, но Мстислав поднял руку, приказывая замолчать.

– Хватит с тебя других игрушек. Лесная ведьма слишком важна, чтобы потерять её из-за твоих шашней. А если девке замуж за князя захочется? Куда подвинешь дочку конунга?

Мстислав недолюбливал Гутрун за строптивый нрав и высокомерие, за иноземные черты лица и нежелание говорить по-ратиславски – за всё, за что не любил он собственную жену. Но Гутрун была дочерью государя соседней страны, и с ней приходилось считаться.

– Хорошо, конечно, было бы выдать ведьму за одного из вас, – задумчиво произнёс Мстислав.

Вячко вздрогнул от испуга.

– Отец! – воскликнул он.

Ярополк не сдержал смеха.

– Я только сегодня ему об этом говорил.

– Жаль, что ты уже успел вскружить ей голову.

Брат криво улыбнулся, сверкая в полумраке голубизной глаз.

– Кто знает, когда овдовеешь в наши неспокойные дни? – хрипло произнёс он и, заметив беспокойные взгляды родственников, добавил: – Не переживайте, с Гутрун ничего не стрясётся, пусть это и было бы весьма кстати. Но чтобы вы знали, Дару тянет отсюда прочь.

– С чего так решил?

– По глазам вижу. Это тебе, братец, бабы непонятнее грамоты кажутся, а я их как орешки щёлкаю.

Вячко недовольно отвернулся, но возражать не стал. К чему ссориться, когда есть дела поважнее?

– Раз вспомнили про Гутрун, то рассказывай, о чём она тебе написала? – спросил отец.

Ярополк на этот раз не смог скрыть удивления. Отец довольно усмехнулся:

– Да, я знаю, что тебе пришло письмо из Снежного. Так о чём в нём говорится?

– Конунг Гудрёд готов прислать своих людей, к исходу месяца они прибудут.

Вячко до этого ни разу не слышал, что они заключили договор со скренорским конунгом.

– Ты нанял их защищать Снежный в твоё отсутствие? – спросил он.

Брат посмотрел на него искоса. Отец не дал ему ответить:

– Что Гутрун пишет о моих внуках? Как растут?

– Старший быстро постигает грамоту и языки. Уже лучше меня говорит на троутоском.

– Хорошее дело для будущего князя, – улыбнулся Мстислав.

В дверь постучали, и стало уже не до разговоров о семье.

Пришёл Седекий, почти сразу за ним Горыня. Последний принёс свежие вести из степей: войска Шибана вернулись в степи так стремительно, будто их преследовали утопцы с Мёртвых болот.

– С чего бы им отступать после нескольких лёгких побед? – удивился Пресветлый Отец.

– Сегодня мне подсказали хорошую мысль, – вставил Вячко, воспользовавшись моментом. – Вольным городам невыгодно идти на нас, когда зима на носу, слишком много сил это отнимет. Каган Шибан не дурак, раз сумел объединить два вольных города, он не захочет напрасно терять своё войско из-за морозов.

Великий князь кивнул, но промолчал, вместо него заговорил Ярополк:

– Я давно думаю над этим, но что нам остаётся? Ждать весны? Мы не можем закрывать глаза на бесчинства степняков.

– Раз сейчас Шибан отступает, значит, и впрямь будет дожидаться весны, – задумчиво произнёс Горыня. – Когда было видано, чтобы о войне предупреждали да ещё давали противнику время подготовиться?

– Почему тогда он не напал летом, когда мог застать нас врасплох? После Нижи если бы Шибан пошёл прямо на Лисецк, остановить его было бы некому, – возразил Вячко.

– А затем на Златоборск, – продолжил Великий князь. – А он как будто ждал, чтобы мы собрали все силы и пошли к нему навстречу.

– И оставили запад без защиты, – продолжил Ярополк. – Очень удобно для рдзенских псов.

Седекий постучал мясистыми пальцами по подоконнику.

– Значит, всё, что нам остаётся, это ждать весны?

Великий князь стоял у стола, крутил в руках перо, и на пальцах его оставались едва заметные следы чернил.

– Нет, – сказал он. – Мы должны подготовиться к войне, восстановить порядок на границах, но куда важнее разрешить дело миром.

Все повернули к нему головы в недоумении. А в следующий миг тишина взорвалась оглушающими голосами.

– Он убил Мечислава!

– Отец, как можно спустить такое оскорбление? Такое душегубство? Вся Нижа сгорела.

– Да бояре нас живьём сожрут за слабость.

Молчали только Великий князь и Пресветлый Отец. Седекий улыбался, пока другие кричали возмущённо. Когда же все наконец затихли, ожидая, что скажет Мстислав, заговорил первым именно Седекий:

– Не зря тебя прозвали Мирным, Великий князь. Но придумал ли ты, как достичь мира? Сомневаюсь, что Шибану окажется достаточно золота или рабов, да и ни того, ни другого в Ратиславии немного.

Великий князь улыбался лукаво, крутя пёрышко в руках, и нечто в нём и в Седекии заставило Вячко подумать, что разговор этот был продуман от первого до последнего слова.

– Хватило бы и рабов, и золота, будь на него спрос. Но Шибан начал войну ради власти. Ему недостаточно будет простого откупа.

– Думаешь, его устроит только наша земля? – помрачнел Ярополк. – Тогда зачем он сжёг Нижу?

Великий князь показал на стену за своей спиной, туда, где на старых резных рисунках, сделанных ещё при Ярополке Змееборце, были изображены медведь и сова.

– Мечислав успел через Вячеслава передать мне вот что: вольные города страдают от духов Нави. В степях они убивают любого, кто им повстречался. Дузукалан и Беязехир держат чародеев не только чтобы воевать, но чтобы защитить своих людей. Это слишком сложно и опасно.

– Я слышал, за стенами города вообще никто не живёт, туда сгоняют преступников, – добавил Седекий.

Мстислав кивнул. Некоторое время никто не решался заговорить.

– Тогда что ты предлагаешь? – хрипло спросил Ярополк.

– Шибан убил многих ханов, чтобы провозгласить себя каганом. Даже те, кто принял его правление, вряд ли сделали это искренне. Как думаете, сколько людей желают его смерти?

Пресветлый Отец закивал с одобрением.

– Дети Луны и Звёзд не захотят иметь дело со слугами Создателя, но если поискать в Дузукалане торговцев из Империи, то они посоветуют нам, как поступить.

– Мне написать Императору? – тут же спросил Ярополк.

– Твой дед откажет в помощи. Опять, – помотал головой Мстислав. – Напиши лучше бабке. Императрица как никто другой в Белом городе разбирается в торговых связях. Подождём их ответа. Узнаем о делах в Дузукалане изнутри и решим, к кому можно обратиться за помощью.

Когда совет завершился, Мстислав подозвал к себе младшего сына.

– Приведи лесную ведьму.

– Она ничего такого…

– Приведи, – строже повторил отец.

Вячко оставил брата и родителя, избежал дядьки, желавшего поговорить с ним, и вышел из покоев князя. Впереди неторопливо брёл по коридорам Седекий. И вместо того, чтобы сразу пойти к Дарине, княжич догнал священнослужителя.

– Пресветлый Отец, – позвал Вячко, когда они оказались на улице, – я хотел бы поговорить с тобой.

Седекий, сохраняя сладкую улыбку, неторопливо обернулся к нему.

– Как пожелаешь, княжич, – проговорил он добродушно. – Что тебя беспокоит?

– Я выгляжу обеспокоенным?

– Это заметно по глазам. Что-то гнетёт тебя. Но прошу, выложи мне свою беду, а я постараюсь помочь.

Они пошли не спеша, минуя хохочущих дружинников, наблюдавших за борющимися на кулаках товарищами, дворовых девок и крикливого петуха, кругами бегающего от них по двору.

– Я знаю, что вы с Мефодием подозреваете Дарину в чародействе.

– Мы не подозреваем, княжич, – возразил с мягкой улыбкой Седекий. – Мы знаем, что она ведьма.

Петух пронзительно заорал, пойманный служанками за облезлый хвост.

Вячеслав остановился, наблюдая, как петуха, ухватив за голову и лапы, понесли на верную смерть. Петух не сдавался даже теперь и всё пытался клюнуть своих палачей.

– И что ты намерен делать? – Вячко посмотрел настоятелю прямо в глаза.

– Мы служим Создателю и всегда поступаем согласно его воле.

– Не вы, Пресветлые Братья, а ты, Седекий. Ты ратиславец. Что ты намерен делать?

Настоятель перестал улыбаться, поджав губы. Он сделался непривычно серьёзным и даже сердитым.

– Я не враг своей родине, – сказал он, глядя на княжича снизу вверх. – Лесной ведьме не стоит опасаться меня, пока я не вижу в ней угрозы для людей и храма.

Вячко улыбнулся с благодарностью. Этого было достаточно.

* * *

Если бы Дару воспитывали как княжеских дочерей, если бы ей с детства внушили страх перед Создателем за ослушание и безнравственность, если бы она не выросла в деревне, где страсти, знакомые духам и богам, близки и простым смертным, она бы горько пожалела о своей слабости и помолилась о прощении.

Но только малая часть её сожалела о случившемся ночью и не потому, что она стыдилась своего поведения и распущенности, но из злости и уязвлённой гордости. Какой жалкой, слабой и послушной она была в объятиях князя! Сколько других таких же дурочек он соблазнил? Сколько женщин с радостью отдавали себя, стоило ему положить на них глаз?

Мельком Дара припомнила, что Ярополк был женат, но даже княгиня не беспокоила её. Что ей до глупой бабы, не высовывавшей своего носа из светлицы в Снежном городе? Если муж ей изменял, то так ей и надо!

Нет, Дару волновало лишь уязвлённое самолюбие. И глубоко в душе грызло сомнение: зачем она князю? Заинтересовался он ею из-за красы девичьей? Или потому, что она – лесная ведьма?

И от мысли этой становилось гадко.

Она вылезла из постели, босая прошла к тазу, умылась холодной водой. Она переживала не о том, тратила время попусту. Стоило придумать, как сбежать из Златоборска.

Скоро пришла Добрава, помогла одеться и отлучилась за завтраком. Но стоило Даре остаться одной, в дверь к ней постучались.

– Кто там? – Дара отметила удивлённо, как неожиданно тонко прозвучал собственный голос.

– Вячеслав.

Княжич вошёл, чуть пригибая лохматую голову. Рыжие кудри были всклочены.

– Тебя хочет видеть князь.

Дара молча кивнула. Она ждала этого, только надеялась, что выйдет сначала встретиться с Горяем.

– Он зол?

– Не рад так точно. Мефодий успел донести ему, что ты колдовала у реки.

– Что мне сказать князю?

– Скажи, что скучала по родной мельнице и гуляла по берегу, – пожал плечами Вячеслав.

– Он поверит?

– Князь? Или Мефодий?

Дара растерялась, не зная что ответить.

– Никто из них не поверит твоим словам, – произнёс княжич. – Другое дело, что мой отец ценит чародеев, а слуги храма мирятся с вашим существованием, пока вы служите государству.

Дара молчала, глядя не на Вячеслава, а будто сквозь него. В груди всё сжималось от одной мысли о предстоящей встрече с самим Великим князем, государем всей Ратиславии.

– Не бойся, я буду рядом, – Вячеслав вдруг взял её за руки и подвёл к лавке, и Дара подумала, что он был похож на Ярополка, только казался совсем простым и понятным. Рядом с ним становилось спокойно.

– Я же ведьма, ты знаешь. Охотники ищут нас, а Создатель запрещает чародейство…

– Может, и запрещает, но я внук ведьмы, а мой отец – её сын. Он не даёт Горяя в обиду, защитит и тебя. Пусть власть храма сильна, но не Пресветлый Отец, а Великий князь правит Ратиславией.

Дара кивнула:

– Ты даже не спросишь меня, правда ли я колдовала?

Вячеслав покачал головой:

– Разве ты скажешь правду? Да и мне это неважно.

Она улыбнулась невесело и решилась спросить:

– Меня хотят отправить на войну?

Княжич почти неуловимо переменился. Он не выразил ни тревоги, ни угрозы, но исчезло тепло во взгляде.

– Твою родную деревню сожгли дети Аберу-Окиа. Разве ты не хочешь мести? Разве не боишься, что они вернутся?

Дара задумалась, рассматривая свои руки. Они казались ей теперь чужими – такими ухоженными они стали. Прежде она изредка надевала простое медное колечко на праздники, а теперь пальцы её были усыпаны рубинами и изумрудами. Вся эта жизнь была не её – чужая, непонятная.

– Я желаю мести. Я хотела бы… Но мне нужно найти сестру, – упрямо поджав губы, напомнила Дара. – И пока она не будет со мной, пока я не удостоверюсь в её безопасности, я не смогу думать о войне. И вообще, война для мужчин, не для женщин.

– Но для чародеев.

– А где они? Где все чародеи, что жили в Совине и в Златоборске? Ведь были они раньше и в Снежном, и Старгороде, и в Лисецке, и в Ниже. Каждый это знает, даже тот, кто вырос после войны. Куда же они пропали после Хмельной ночи? Неужто остался один Горяй?

Вячеслав задумчиво посмотрел на Дару.

– Есть и другие, – неохотно ответил он. – Многие бежали за море, но остались и те, кто явится на помощь, но придётся заплатить высокую цену.

– А я, значит, ничего не потребую? И мной можно воспользоваться? – вспыхнула Дара.

Её можно запереть в парилке, подослать тайком людей. Ей можно угрожать властью храма. Можно запугать, как беспомощную девчонку.

От злости захотелось плюнуть княжичу в лицо, но Дара сдержалась. Не Вячеслав стоял за этим. Она была уверена, что не он.

В его грустных глазах не было ни коварства, ни жестокости.

– Можно просить чародеев о помощи, но когда их станет много, об этом обязательно прознают Охотники, и тогда начнётся другая война, уже с Лойтурией и Рдзенией, или даже с самой Империей.

– Ярополк – внук Императора.

– Но не Император, – возразил Вячеслав. – У него немало других внуков, не менее знатных и властных. Сын лойтурского короля – тоже потомок царя-каменолома, а супруга наследника имперского престола – сестра Шибана из Дузукалана, который и объявил нам войну. И вот вопрос – кого поддержит Империя?

Дара нахмурилась, пытаясь понять все хитросплетения.

– Но при чём тут я? Или Горяй? Его князь не боится держать при дворе.

– Горяй умён и не попадается лишний раз на глаза Седекию. Он не силён в чародействе и всегда больше ценился за свои знания. Другое дело, если бы мой отец призвал к себе волхвов или ведьм, тех, кто не растерял былое мастерство.

Дара замотала головой:

– И всё же я не понимаю. На мой взгляд, так всё одно и то же.

– Горяй не опасен Создателю, он плетёт обереги для гридней Великого князя и лечит от болезней тогда, когда обычные целители бессильны. Он охраняет город от чужих чар и не подпускает других чародеев к столице. Горяй полезен Седекию, как бывает полезен цепной пёс. Но что, если бы Горяй обладал такой силой, как у тебя? Тогда бы Златоборску были бы не страшны ни Охотники, ни степное войско, ни Империя.

– Но при Злате…

– При Злате в столице жили волхвы и стоял храм Мокоши. При Злате мой дед Ярополк Змееборец приносил быков и рабов в жертву Перуну и Велесу. Это не сразу изменилось.

Дара видела лишь издалека покинутое капище Мораны возле Великого леса, но никогда не слышала, что стало с волхвами, когда пали старые боги.

– Куда ушли волхвы? Тоже за море?

– Подальше от городов и храмов, – уголок его рта недовольно дрогнул. – Нам пора идти.

Дара посмотрела на княжича исподлобья.

– Сначала объясни мне кое-что, сама я не могу понять. Из Ратиславии прогнали всех чародеев, но мне Пресветлый Отец готов разрешить остаться. В чём же разница?

– Одну тебя легче скрыть, чем отряд чародеев, а по силе ты равна. С этим Седекий готов смириться, как он смирился с Горяем.

– Почему?

Дара задала вопрос и тут же сама догадалась, каков будет ответ.

Вячеслав не произнёс ни слова, когда она проговорила негромко:

– Меня одну легче убить, чем целый отряд.

Княжич выглядел угрюмым.

– Мой отец не даст тебя в обиду, и я тоже буду рядом, – повторил он. – Я отправлю людей на поиски твоей сестры, а когда мы одержим победу над вольными городами, тебя проводят лучшие мои люди туда, куда пожелаешь. Ты и твоя семья получите щедрую плату. Но сейчас я прошу тебя остаться и помочь защитить нашу землю.

Княжич просил дочку мельника об услуге. Не посмеялась ли над Дарой Морана-пряха, спутав нить её судьбы с чьей-то чужой?

– Идём, тебя ждёт мой отец. И помни: всё отрицай. Он знает правду, но нельзя даже говорить об этом вслух.

– Тогда зачем мне лгать, раз он всё знает?

– Потому что даже у стен есть уши во дворце. Один-единственный раз в жизни тебе будет позволено солгать Великому князю безнаказанно.

* * *

– Да, Великий князь, – Дара повторяла это раз за разом.

– Ты родилась в Ратиславском княжестве, значит, ты подчиняешься его правителю, понимаешь?

– Да, Великий князь.

Он говорил с ней не как с кметкой, что не посмела бы слово молвить в ответ, но и не как с лесной ведьмой, могущество которой стоило уважать даже государю. И Дара не смела возразить. Она была всего лишь дочкой мельника и в жизни представить не могла, что сам златоборский князь обратится к ней когда-нибудь по имени.

– Я знаю, что ты ищешь сестру, но за ней мы пошлём своих людей. А ты нужна здесь.

– Да, Великий князь.

Когда он закончил перечислять, почему Дарина обязана подчиняться ему во всём, то будто даже смягчился.

– Не стой там, присядь.

Дара не посмела поднять глаз, поэтому только заметила тень, что взметнулась от его руки. Она опустилась на лавку напротив Великого князя, сложила руки на коленях.

– Я не желаю тебе зла, Дарина, но опасаюсь, что твоя беспечность навлечёт на тебя беду. Я князь, а это то же что и отец для всего народа. И как твой отец, я должен быть строгим, чтобы оградить тебя от несчастья. Ты понимаешь?

– Да, Великий князь? – ответила она неуверенно, точно спрашивая.

– Мне сказали, что ты колдовала прошлой ночью?

– Нет, Великий князь.

– Нет?

Кусая губы, Дара смотрела только на свои пальцы, крутила в беспокойстве рубиновый перстень.

Князь не желал ей зла, но запер в парилке, чтобы она задохнулась. Или… мог ли это быть кто-то другой? Кто-то, кто желал ей смерти? Или всё сделано было, чтобы испытать её силы? Князь не желал видеть Дару, пока она оставалась слабой. Не одну седмицу он избегал своей гостьи, но стоило ведьмовской силе пробудиться, он тут же позвал Дару к себе.

– Я не посмела бы колдовать, Великий князь. Я знаю, что это запрещено.

– Но ты сможешь, если я попрошу?

Она передёрнула плечами. Разве она сама знала, на что способна?

– Посмотри на меня, Дарина.

Она забыла, как дышать, на мгновение.

– Посмотри.

Превозмогая страх и трепет, Дара подняла взгляд. Великий князь был немолод, седые кудрявые волосы спадали на лоб, голубые глаза смотрели спокойно, без угрозы или осуждения. Из всех сыновей Мстислава Мирного младший Вячеслав больше других походил на него, и это сходство почему-то пробудило в Даре искру доверия.

– Ты сможешь, когда придёт срок, использовать свой дар? Горяй сказал, что тебя никто не обучал, но если найти тебе учителя…

– Да, Великий князь.

Он хотел, чтобы она пошла на войну вместе с ним. На верную смерть. Может, Дара была обещана лешему ещё до своего рождения, но Великому князю она не клялась. А скрыться от его влияния казалось не менее сложной задачей.

Только вчера она была полна решимости сбежать, и снова побоялась даже думать об этом. Разве могла дочка мельника противиться воле государя?

* * *

Дара находила в себе силы сдерживаться в присутствии князя, но стоило за её спиной затвориться тяжёлой двери, и спало всякое притворство. Как маленькая девчонка она разрыдалась от ярости.

Добрава лишь повела светлой бровью, но вслух не осудила.

– Пойдём, госпожа, – позвала она. – Время для молитвы.

– Молитвы, – сквозь зубы процедила Дара. – Мы только и молимся целыми днями, да толку? В Ниже небось все лбы отшибли, отбивая поклоны Создателю. И где они?

– Госпожа! – возмутилась Добрава.

– Что? Разве я говорю неправду? – злобно оскалилась Дара и быстро пошла по коридорам терема. Длинные рукава, расшитые золочёными нитями, развевались на ходу. – Разве сама не понимаешь, что молитвой на войне не поможешь? Ты-то, наверное, рада, что Вячеслав остаётся в столице?

Она остановилась, резко обернулась к служанке. Та стойко выдержала её взгляд. Посмотрела с вызовом, так, как не смеют слуги смотреть на господ. Но лесную ведьму Добрава, кажется, считала себе ровней.

– Зачем спрашиваешь? – хмуро спросила она, выпрямляя плечи.

– Из любопытства, – призналась Дара. Ей не было никакого интереса до любовных дел княжича, но теперь стало ясно, почему он приставил к ней именно Добраву. Кому как не полюбовнице вверять слежку за лесной ведьмой? Уж она-то должна всё доложить, желая заслужить доброе отношение. Как это должно было быть лестно – когда тебя одаривал лаской княжеский сын.

Дара усмехнулась своим мыслям. Она теперь понимала, как внимание князя тешило тщеславие.

– Мои печали да радости тебе без интереса, госпожа лесная ведьма, – недружелюбно сказала Добрава. – Ты лучше о своей участи беспокойся.

– Уж я побеспокоюсь, не сомневайся, – отрезала Дара. – А ты прочь с глаз моих, и чтоб больше духу твоего не было подле меня.

Дара оскорбила служанку, приметив со злорадством обиду в её глазах, и только когда Добрава развернулась и ушла прочь, пожалела о сказанном. Но было уже поздно.

В городе звенели колокола. Закончилась рассветная служба.

Дара не зашла в свою ложницу и не посетила по обыкновению храма для молитвы, а направилась сразу к Горяю. Чародей ещё не вернулся со службы, и она вошла сама, начертав на двери один из знаков, которыми он охранял свои покои.

Эти знаки украшали все стены и потолок в спальне княжеского чародея. Одни были старее, другие вырезаны совсем недавно. Многие Дара не знала, некоторые видела в Великом лесу, а третьим Горяй научил её сам.

Почти впервые Дара осталась в его покоях одна и огляделась внимательно.

Ряды склянок и банок, свитки берестяных грамот, разбросанные где попало без всякого, казалось бы, порядка, и сотни знаков, вырезанных на стенах, полу и потолке, на столбиках кровати и на ножках стола и лавок. Поначалу Дара даже не замечала их, будто они не существовали. Но с каждым днём, пока возвращалась её сила, знаки проявлялись всё отчётливее, и некоторые из них оказались знакомы.

Она провела пальцами по скрещённым лошадиным головам над низкой притолокой. Похожими часто украшали крыши для охраны от злых духов. Этот знак хорошо был знаком обычным людям, другое дело – неровный круг, похожий чем-то на медвежью морду. Такой не встретишь в работах даже самых лучших зодчих, зато Дара видела его в избушке в Великом лесу. Медведь – царь среди зверей, не зря леший часто принимал его облик.

Дара была бы рада изучить остальные рисунки в комнате Горяя и прочитать его записи, хранимые так небрежно, но чародей быстро вернулся.

Он не выразил никакого удивления, когда увидел её в своих покоях, повёл себя так, точно знал обо всём заранее.

– Наконец-то, – проговорил он. – Наконец-то. Ты должна рассказать мне зачем.

Дара напряглась в ожидании расспросов о минувшей ночи, но Горяй снова её удивил:

– Зачем леший забирает к себе девушек? Зачем обучает? Зачем даёт им силу и знания?

Дара растерялась. Она пожала плечами и неуверенно сказала:

– Чтобы было кому защищать лес и лечить зверей. Чтобы… я не знаю, сторожить границу?

– Но разве он не справится сам? Он – дух с тысячью глаз и ушей, он может быть везде и повсюду, а где не успеет, туда пошлёт своих сов. Ты говорила про сов, – слегка раздражённо перебил её Горяй. – Ммм, знаешь, что получают бесплатно?

Дара приподняла бровь.

– Сыр в мышеловке?

– Именно! Сыр! В мышеловке. А тут и знания, и сила – и всё так легко. Знаешь, сколько я ходил в учениках у одной весьма вредной старухи из Совиной башни?

– Долго? – с усмешкой предположила Дара.

– Возмутительно долго! – согласился Горяй. – И знаешь, многому ли я научился?

– Пожалуй, да.

– Пожалуй, – неуверенно подтвердил чародей. – Но сколько мне недоступно и сколько неподвластно. А тебе?! А Злате?! И за что?

Колдун кинулся к одной из полок на стене и схватил маленький зелёный сосуд.

– Вот за это! За кровь. Я не помню, ты говорила, всегда ли она у тебя была такая особенная?

– Не знаю, – пожала плечами Дара. – Это важно?

– Конечно! У княжичей тоже необычная кровь, а у князя – ещё удивительнее, но не говори им, что я проверял, – заговорщицки прошептал Горяй. – Или они сами знают? Я не помню…

Дара медленно кивнула, обещая хранить тайну.

– Я точно не в родстве со Златой.

– Охотно верю! – горячо произнёс чародей. – Нет-нет, ваше сходство имеет иное происхождение. Но какое? Ты ведь не расскажешь мне, как леший обращает вас?

– Обращает?

– Он опаивает детей своей кровью, чтобы обратить в лесавок, это известно. Русалки – это утопшие девушки, упыри – это неупокоенные мертвецы. Но как становятся лесной ведьмой? Раньше я считал, что выбор случаен, что это просто ведьма, как и все остальные, но теперь уверен, что нет.

Горяй говорил быстро, спешил и будто наскакивал каждым новым словом на предыдущее.

Дара не отвечала, вспоминая золотые воды лесного озера. Прежде ей казалось, что они служили только целительным целям, но с каждым днём она убеждалась в обратном. Золотая богиня, огонь из-под земли – чары чистые и горячие. Чем бы ни было озеро в Великом лесу, оно изменило её.

Горяй присел за стол, заваленный свитками и остатками завтрака. Он предпочитал есть отдельно от остальных, объяснял, что так было спокойнее людям Великого князя.

– Меня волнует твоя сила, Дарина, – неожиданно спокойно сказал Горяй. – Она слишком велика для человека. Ты ничего не говоришь мне, но я уверен, что леший поделился с тобой и особыми знаниями. Ведь так? – Он взглянул на неё пристально и ясно, как у него редко выходило. – Ты не расскажешь мне, чему он тебя научил?

Дара присела напротив, точно так же сложив руки под подбородком, будто отражение Горяя.

– Я и сама немногое пока поняла из его уроков.

– Вот как, – невесело вздохнул чародей. – Тем хуже для тебя.

– Почему?

– Как я и сказал – сыр! – напомнил чародей, воздев палец к небу. – И пора бы отобедать, – он подскочил с места, закружился вокруг стола, разгребая раскиданные в беспорядке грамоты, пустые кружки и тарелки. – Эти службы… не будь я чародеем, никто бы и не заметил моего отсутствия в храме, но стоит единожды не прийти, и меня обвинят в язычестве и ещё Создатель знает в чём. Вот и приходится, – он развёл руками, держа в одной два пустых кубка, а в другой тарелку с засохшим хлебом. – Трачу драгоценное время на ерунду. Что тебе пришлось сделать, чтобы не идти сегодня в храм?

– Меня вызвал к себе Великий князь.

Горяй с грохотом поставил посуду на поднос и обеспокоенно посмотрел на Дару.

– Да-да, я слышал, – пробормотал он. – О твоей ночной прогулке все слышали.

– Седекий зол?

– По нему разве скажешь? Ммм? Но не рад точно. Не доверяй ему.

Горяй поднял поднос, прошёл к двери и, повернув голову, добавил:

– Никому здесь не доверяй. И мне тоже. И им, – он посмотрел куда-то в сторону.

Кажется, нечто похожее говорил уже Вячеслав.

– Как же ты живёшь здесь столько лет? Ужасно быть одному и всех сторониться.

Горяй не ответил сразу, а вышел за дверь и подозвал к себе холопа, который сидел у порога.

– Неси обед. На двоих: у меня гостья, – велел он.

Только минуло время завтрака, но Дара пропустила его и посчитала, что неплохо в таком случае будет и сразу отобедать.

Вернувшись, чародей присел обратно за стол, осмотрел с огромным любопытством тёмную столешницу и, кажется, совсем позабыл про заданный вопрос. Дара уже хотела ему напомнить, как Горяй вдруг сам спохватился и сказал:

– А куда мне идти? Я живу здесь с рождения, уходил только когда учился в Совиной башне. Когда остальные решили бежать, я остался. Это мой дом, – он говорил торопливо, не отрывая глаз от стола. – Мой дом. Да и эти, – он покрутил пальцем у виска. – Знаешь, они очень мешают порой. А князь знает, как мне помочь, когда становится очень громко.

Дара слушала его в недоумении и никак не могла сообразить, о чём он толковал. Порой Горяй казался ей немыслимо, непостижимо странным.

К счастью, помутнения эти редко длились долго. Мгновение назад Горяй бормотал чудные, непонятные вещи и вот уже вновь смотрел здраво и рассуждал значительно спокойнее.

– Я хочу показать тебя одному человеку, он мог бы помочь с твоими… знаниями.

– О ком ты?

Горяй посмотрел на неё серьёзно и немного с опаской.

– Об одном из тех, кому лучше не приходить в город, пока здесь стоят храмы Создателя.

– Волхв?

Чародей кивнул.

– Я написал ему о тебе, и он сразу захотел встретиться. Думаю, это было бы полезно вам обоим. Вы прибегаете к близким по происхождению своему силам.

– А ты разве нет? Ты тоже чародей.

– Чародей чародею рознь, – возразил Горяй. – Разве сокол да воробей так уж похожи, раз оба летают? Есть ли что-то общее у осла и лошади? Вот и с колдунами та же беда: мы так по-разному слеплены, что порой не можем понять друг друга. Посмотри, – он обвёл руками вокруг себя, показывая на изрезанные знаками стены. – Лишь часть этих оберегов сделаны моей рукой, остальные волхвом, что жил здесь во времена Мечислава Властного. Ещё часть ведьмой, которую приютил Ярополк Змееборец, и, может, что-то сделано княгиней Златой. И мне они почти все чужие не потому, что я их не выучил, как знаки азбуки, а потому, что они мне неподвластны по своей природе.

Даре показались запутанными его объяснения, чародейство для неё всегда было что камень на дне реки – диковинный и чуждый, лишь пока ты не протянешь руку да не достанешь его из воды.

– Разве когда ты колдуешь, то не забираешь жизнь у одного и отдаёшь другому?

– Именно так, – согласился Горяй. – Да только одному чародею легче уговорить ветер вознести его к небесам, а другому обратить каплю дождя в озеро. Но один не сможет никогда повторить другое.

– А что я?

– А это нам только предстоит выяснить. Не так много вас, лесных ведьм, да и не спешите вы делиться своими секретами.

Дара по старой привычке подняла руку, желая потеребить пальцами косу, как она всегда делала, задумавшись, но нащупала только пустоту. С досадой она скрестила руки на груди.

– Чем тогда отличаются чары волхва от твоих?

– Для простого человека ничем. Да только разные силы нам всем благоволят. Меня учили видеть и менять силу вокруг, ставить защиту и взламывать её. А волхвы служат богам и несут их слово, и порой один волхв другому – заклятый враг. А я – кому я могу помешать?

– Я слышала, что волхвы, что молятся Ярило или Мокоши, враждуют со жрецами Мораны-смерти.

Горяй кивнул.

– Но я всегда думала: раз Мокошь жизнь дарует, а Морана владеет нитями наших жизней, так отчего они меж собой не ладят?

– Откуда нам смертным знать? – пожал плечами Горяй и раздражённо покосился на дверь. – Но в самом деле, где же носит этого мальчишку с нашим обедом?

Скоро холоп вернулся с подносом, заставленным яствами.

Дара и Горяй ели молча, каждый думал о своём. Девушка вдруг поймала себя на том, как аккуратно и старательно она стала держать в руках ложку, как старалась не измазаться, осторожно откусывая мясо от куриной ножки. И всё это она делала будто чужими белыми руками, украшенными драгоценными каменьями.

В свою ложницу Дара вернулась сразу после обеда. Она присела на пол и заглянула под кровать, мельком заметила блеснувшие во тьме жёлтые глаза. Домовой зашуршал и скрылся в дальнем углу. Он отчего-то невзлюбил её и редко показывался на глаза. Поселившись в княжеском доме, Дара пыталась задобрить духа и поначалу преподносила ему угощения и подарки, но он упрямо их отвергал. Это было странно. Духи всегда любили Дару и обычно тянулись к ней.

Из-под кровати она достала вещевой мешок, что захватил с мельницы Вячеслав. Верно, то мачеха собрала в дорогу и передала княжичу, когда он увозил Дару с собой из Заречья.

Дара за всё время, что провела в Златоборске, лишь раз заглянула в этот мешок, да не найдя ничего важного, позабыла про него вовсе.

Но теперь она достала свою любимую зелёную понёву и старые лапти и только усмехнулась. Могла ли подумать Ждана, что её падчерица будет носить расшитые золотом одежды, а не льняную грубую рубаху, что вместо лаптей наденет она кожаные сапожки?

Она пошире открыла мешок, достала из него деревянный гребешок, вырезанный Барсуком. На самом дне сверкнуло вдруг что-то. Дара запустила руку в мешок и вытащила на свет изумрудную серьгу.

Губы дрогнули в улыбке. Она сняла эту серьгу, когда её переодели в боярское платье, спрятала в мешок с остальными вещами с мельницы. Был ли жив теперь Милош? Нашла ли его Веся? Сестра должна была направиться на его поиски. В Совин.

Дара положила серьгу обратно, прикрыла понёвой и лаптями.

«Я не должна забывать, кто я, – подумала она. – Дочка мельника не рядится в княжеское платье, а князь не привечает её у себя, не одаривает каменьями и не делится тайнами».

С этой мыслью она заснула. Леший снова не явился во сне, но одна из его верных сов кружила над княжеским теремом всю ночь, громко ухая и напоминая городу, что даже самый крепкий камень может пробить зелёный росток.

Глава 20

Ратиславия, Златоборск

Месяц жовтень

Оставаясь в тени высокого свода, Вячко наблюдал за братом издалека.

Просторный чертог, где обычно гремели пиры, был почти безлюден, и тяжёлые шаги Ярополка прозвучали оглушительно громко. Глаза князя загорелись яростью, когда он закончил говорить с матерью. Княгиня Фиофано, окружённая боярскими жёнами, холодно посмотрела вслед своему сыну, пока не столкнулась взглядом с Вячко. Она не смогла скрыть презрения, поджала недовольно пухлые губы.

Ярополк тоже заметил Вячко и замешкался. Он хотел, кажется, уйти прочь, но всё же подошёл к брату.

– Что это было? – Вячко всем нутром своим почувствовал недоброе. Фиофано следила за ними издалека, лицо её оставалось мрачным.

– Идём.

Вячко оглянулся на мачеху, она гордо вздёрнула голову, отчего стала видна её полная смуглая шея. Чёрные глаза словно дыры зияли на одутловатом лице. С детства Вячко избегал её. Он помнил, как мать сторонилась Фиофано и учила тому же сына. Великий князь любил Милаву всем сердцем и никогда этого не скрывал. Он привёл её во дворец, одел в дорогие одежды, признал их сына своим, назвал Вячко княжичем. Мать никого не боялась, не стыдилась косых взглядов бояр, но стоило появиться рядом Фиофано, и она бледнела, словно видела саму Морану.

Когда Милава умерла, её тело вывезли из столицы втайне. После отец сказал Вячко, что её сожгли на костре по древнему обычаю, а пепел развеяли над водой. Так не осталось от Милавы, матери Вячеслава и сестры Горыни, на земле никакой памяти, кроме её сына. И каждый раз когда Вячко видел Фиофано, то вспоминал, о чём в тот год шептались в княжеском дворце:

«Фиофано отравила любовницу князя».

Учёные мужи на Благословенных островах хорошо разбирались в ядах. Кому, как не уроженке Белого города, дочери Императора, отравить полюбовницу князя? Больше Милава никому не мешала, в государственные дела не вмешивалась. Она была молода и здорова и вдруг сгорела за один день.

Каждый раз, когда Вячко смотрел на Фиофаоно, на языке его крутился один-единственный вопрос:

– Это ты убила мою мать?

Но вместо этого он кланялся и говорил:

– Да озарит Создатель твой путь, Великая княгиня.

Ярополк схватил Вячко за локоть и повёл прочь из чертога в безлюдный двор. Дождь и холод размыли землю. Ненастье загнало людей под крышу, в тепло, и не осталось никого, кроме братьев.

Вячко поёжился от порыва холодного ветра. Он бы предпочёл укрыться от непогоды.

Снежный князь без лишних слов достал длинный нож и скинул лазурный кафтан. Он вышел из-под навеса и остановился на середине двора, не страшась осеннего ливня. Белая рубаха быстро намокла, чёрные волосы прилипли ко лбу, но Ярополк слишком долго жил на севере, чтобы это его беспокоило.

– Что стоишь? Боишься намочить волосы? – насмешливо и хрипло прокричал он.

Вячко стиснул зубы и расстегнул застёжки кафтана, неохотно снял его, чувствуя, как мороз склизкой змеёй нырнул за ворот и обвился вокруг груди. Наземь он сбросил ножны с кинжалом, задумчиво обвёл оружие, которым учились сражаться отроки. В углу было оставлено деревянное копьё.

– Надеешься достать издалека? – посмеялся над его выбором Ярополк. – Трусишь, братец?

Вячко не ответил, погладил древко, приноравливаясь к оружию.

– Я бы предпочёл вовсе на кулаках, но тебе будет сложновато без преимущества, – ухмыльнулся он.

– Не зазнавайся, Вячко. Давно я тебе бока не мял, вот ты и осмелел.

– Когда ты последний раз меня одолел, мне было двенадцать.

– И ты мало с тех пор изменился, – оскалился Ярополк.

Вячко вышел под струи дождя, щуря глаза. Под ногами булькала вода, мягкая рыхлая почва напомнила Мёртвые болота, где в любое мгновение земля могла провалиться и затянуть в трясину.

Он обходил Ярополка кругами, примериваясь и прокручивая копьё, привыкая к его весу. Древко намокло, и рука чуть заскользила по гладкой поверхности. Краем глаза Вячко следил за братом, а тот стоял неподвижно, сжимая в руках скренорский нож скрамасакс – такой же он подарил лесной ведьме.

– К Моране всё это, – прохрипел Ярополк.

В мгновение ока он оказался рядом, налетел стремительно, но с пугающей силой. Как медведь. Нож просвистел рядом с ухом Вячко, тот увернулся, и лезвие вошло с глухим ударом в деревянный столб позади. Ярополк не умел драться не по-настоящему, без крови.

– Хочешь на кулаках, – прорычал он, выбил копьё из рук брата. – Будем на кулаках.

Вячко ушёл от удара и нырнул ему за спину. Ярополк – высокий и широкоплечий – развернулся и вновь бросился на него, попытался обхватить могучими руками. Но пусть Вячко был меньше брата, зато проворнее. И он вновь отпрыгнул в сторону, на этот раз схватил Ярополка за руку, попытался вывернуть за спину.

Ярополк вырвался, с размаху ударил кулаком, Вячко согнулся пополам, рвано выдохнул, ругнулся.

Ярость брызнула в кровь. Он кинулся на брата. Ярополк был тяжелее, но Вячко пнул его под ноги, уронил на землю, набросился сверху, теряя себя от злости. Брат успел схватить его за грудки. Мгновение, и он уже сверху.

– Как легко тебя вывести из себя, – прорычал Ярополк. Его рука замерла у самого подбородка Вячко, вены надулись от напряжения.

– Это ты как бешеный волк. Что, мать побранила словно мальчишку?

Ярополк всё же ударил. Ударил сильно, и Вячко зарычал, скинул брата с себя. Ярополк не сдался, набросился снова, и они покатились по земле, как два сцепившихся пса. С головы до ног они покрылись грязью. Как дети били друг друга зло, слепо. Никто не хотел сдаваться, никто не желал прекращать, пока не брызнула первая кровь. Вячко разбил Ярополку губу.

На этом и закончилась их нелепая потасовка. Они сели под дождём посреди двора. Грязь и вода стекали по коже и волосам.

– Вставай, – велел Ярополк. – Скучно с тобой на кулаках.

– Только не говори, что жалеешь меня, – с обидой проворчал Вячко. Ему не меньше досталось, чем брату.

Дождь попадал в глаза, и он часто моргал, пытаясь разглядеть Ярополка. Вячко встал, чуть не поскользнувшись на грязи. Брат удержал его и неожиданно обхватил в крепком объятии.

– Мать что-то замышляет против Дары, – прошептал он, и в шуме дождя Вячко подумалось, что он неверно его расслышал.

Ярополк отстранился, продолжая держать руки на плечах брата.

– Она сказала это?

– Мои люди перехватили её письмо Императору. Она просит прислать Рассветных сестёр. Но сомневаюсь, что мать станет их дожидаться.

– Ты уничтожил письмо?

– Чтобы она догадалась? Нет, – помотал головой Ярополк. – Ты отправишься с отцом и увезёшь с собой Дарину, в Златоборске останусь я один.

– Горяй сказал, что ей нужен учитель. Она не готова…

– Значит, научится по ходу дела. В Златоборске ей оставаться нельзя.

Вячко вдруг осознал, как сильно замёрз под осенним дождём. Он устало опустил голову. Брат был прав.

– Мы не можем потерять Дарину.

Ярополк кивнул, холодно сверкая голубыми очами.

– Если будет надо, я заставлю тебя жениться на ней.

– Не…

– У меня есть Гутрун, – глухо сказал Ярополк. – Она – наш ключ к северу. Конунг будет терпелив, пока у меня его внуки и дочь. Дарина куда важнее. Кто знает, быть может, если в княжеском роду вновь появятся чародеи…

Вячко думал о том, что стань Дара женой Ярополка, ей бы не был страшен и сам Император. Скорее всего, Ярополк думал о том же. Любил ли он Гутрун? Хоть когда-нибудь?

– На днях ты говорил иначе.

– Тогда я не видел глаз матери, когда она упоминает девчонку.

– Дарине это не понравится, – нахмурился Вячко.

– Посмотрим. Пообещаю то, что устроит вас обоих: Дарина станет княгиней, её семья получит богатство и безопасность, а тебя с Добравой никто не потревожит.

– Ты не знаешь Добраву. Она никогда не согласится…

– Насчёт Дарины, значит, у тебя сомнений нет? – хмыкнул Ярополк. – Впрочем, я уверен, что она оценит моё предложение. А Добраве стоит уже давно понять, что другого выбора у неё нет.

Вячко опустил голову, не желая глядеть брату в глаза.

– Она сказала, что оставит меня, когда я женюсь на другой…

– Глупости, быстро смирится. Поартачиться больно любит эта твоя Добрава…

И в это мгновение их прервал сердитый голос:

– Вы там совсем ополоумели?!

Вячко вскинул голову и увидел на крыльце Добраву. Уперев руки в бока, она гневно разглядывала мокнувших под дождём княжеских сыновей.

– Как вам вообще в голову такое взбрело? Что встали как два столба? Идите скорее под крышу.

– О чём я и говорил, – улыбнулся Ярополк. – Идём, красавица, не ругайся! – крикнул он девушке. – Подумай над моими словами, – прошептал он брату. – У нас осталось немного времени. Нужно повенчать вас до начала похода.

Они побежали быстрее к навесу, ныряя в сухость и тепло.

Ярополк тут же скинул промокшую до последней нитки рубаху и накинул на голое тело кафтан. Вячко проделал то же самое, встретился глазами с Добравой и улыбнулся виновато, точно нашаливший мальчишка.

– Вот дураки, – пожурила их девушка, украдкой рассматривая ссадины на лице Вячко. – Заболеете да помрёте, не дай бог, так на кого князь государство оставит?

Ярополк сверкнул кривой улыбкой.

– Какую ты девушку выбрал, Вячко, – оценил он. – Никому спуску не даст. Огонь, а не девушка.

Добрава смутилась и хотела, видно, по привычке своей легко ударить князя, но вспомнила, с кем разговаривала, и потупила взгляд.

– Будто я не права, – пробормотала она. – Идите внутрь скорее, вам переодеться нужно.

– С тобой куда угодно, – нагло скалясь, произнёс Ярополк, за что получил толчок локтем от брата, и захохотал ещё громче прежнего. – У меня, кстати, для тебя дело, Добрава. Передашь госпоже лесной ведьме весточку от меня?

Он достал маленький берестяной свёрток из калиты, висевшей на поясе.

– Думаю, это заставит нашу хмурую гостью улыбнуться.

* * *

Весь вечер Дара стояла у окна. Дул ветер от реки, и Добрава несколько раз порывалась закрыть ставни, но Дара не позволяла этого сделать.

Она всё ждала, гадала и не могла найти покоя.

Сестра была такой доверчивой и простодушной. Любой мог её обидеть, а бестолковый Ежи казался ненадёжным защитником. Как они справились в пути? Цела ли была Веся?

Дара развернула записку, полученную от Снежного князя, перечитала в который раз и улыбнулась. Ярополк разрешил ей гулять по городу. Значит, встретиться с водяным в следующий раз будет легче. Осталось только дождаться от него знака.

Река оставалась спокойной. Чем ниже заходило солнце, тем быстрее темнели воды Звени. Дара замёрзла и попросила Добраву принести тёплое молоко. И когда служанка уже собралась выйти, в дверь постучали.

– Ну и холод тут. Ты, Дарина, видимо, сильно любишь зиму?

На пороге стоял Снежный князь. Он улыбался, разглядывая её. Дара растерялась, опустила скрещённые руки. Она так крепко сжимала пальцы, что ногтями впивалась в кожу ладоней.

– В моём княжестве морозы зимой такие лютые, что море промерзает до самого дна. Может, я покажу тебе однажды.

Дара не нашлась что ответить. Щёки её густо покраснели.

Мимо князя, поклонившись, прошмыгнула Добрава. Ярополк прикрыл за ней дверь.

– Я не хотел беспокоить тебя в столь поздний час, но подумал, тебе стоит как можно раньше это узнать и лучше от меня. Великий князь возьмёт тебя с собой в Лисецк.

Её точно столкнули с крутого обрыва прямо в пропасть. Если Дара на что-то ещё надеялась, верила, что обойдёт беда, то теперь ничего было не изменить.

– В Лисецк? – переспросила она.

– Там соберётся ополчение, – пояснил Ярополк.

Он обогнул стол и лавки, подошёл к открытому окну, встал совсем рядом с Дарой.

– Я просил, чтобы тебя оставили со мной здесь, в Златоборске, – он говорил тихо, вкрадчиво. В его голосе пел огонь костров и ветер северных морей. – Но лесная ведьма нужна больше на границе. Послушай, – он вдруг взял её лицо в свои ладони, заставил посмотреть на себя. Его руки обжигали кожу, его глаза пронзали насквозь. – Ты будешь там в безопасности. Никто не тронет тебя. Я вижу, что ты боишься, Дарина, но не нужно. Ты лесная ведьма, нет чародея сильнее тебя, но и ценнее тоже. Ты обладаешь невероятной силой. Ты можешь одна защитить целый город. Ты можешь призвать духов и повелевать ими.

– Как в Ночь костров?

– Ты мне скажи, лесная ведьма.

– Я не знаю ничего, – она попятилась, вырвалась из его рук. – Духи не подчиняются мне, напротив, играют со мной, путают. Меня никто ничему не учил. Всё, что я когда-либо сотворила, я сделала случайно, по наитию.

Нечто неуловимо переменилось в лице Ярополка.

– А другие лесные ведьмы? Чему они учили тебя?

– В лесу никого нет и, кажется, давно уже не было.

– Значит, мы найдём тебе других учителей, – он поджал губы.

– Я не успею научиться. Война совсем скоро…

– Если постараешься, то всему научишься.

– Я не хочу на войну.

Ярополк медленно громко вздохнул и закрыл ставни.

– Как бы мне ни хотелось тебе помочь, но возражать Великому князю даже я не посмею. А он желает видеть тебя рядом с собой в Лисецке.

Там, где соберётся ополчение. Дара не была воином, а всего лишь дочерью мельника. Она бы умерла на поле боя.

Дыхание перехватило. Дара открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Ярополк что-то говорил, но она не могла уловить суть.

Ей нужно найти сестру. Ей нужно вернуться домой. И… что ей нужно? Что ей по-настоящему нужно?

– Спокойной ночи, Дарина.

Ярополк быстро оказался у двери. Дара чуть не бросилась за ним, чтобы схватить за руку, объяснить, как важно ей было отыскать сестру и вернуть её домой. Как страшно было идти с княжеским воинством на границу. Но она промолчала.

Снежный князь ушёл, и девушка осталась одна. От ветра заскрипели ставни и снова приоткрылись. Дара потянулась, чтобы закрыть их, и вдруг заметила, как ярко заблестела вода в реке, точно ловя лучи уходящего солнца. Но на улице потемнело, уже наступила ночь, и небо закрыли тучи. А Звеня и Вышня сверкали, манили на берег.

И потонувшая во мраке надежда снова показалась на свет.

Дара почувствовала, как губы растянулись в улыбке. Водяной звал её. Нельзя было дальше медлить.

Вернулась Добрава с тёплым молоком, и пока Дара пила, служанка готовила постель ко сну. Стоило ей погасить свечу и выйти из покоев, Дара выбралась из-под одеяла, бесшумно опустилась на пол и достала свой мешок, проверила в очередной раз, всё ли собрано. Сердце колотилось в груди так громко, что, казалось, слышно было даже на улице.

Завтра.

Она найдёт Весю и вернёт её домой. Дальше пусть судьба решит за Дару, как ей поступить. Но сначала она вернёт сестру домой.

Долго она не могла заснуть и лежала с открытыми глазами, размышляла, как незаметно пронести мешок мимо стражи и служанок, что следили за ней днём и ночью. И, наконец, надумала.

Как только стало светать, Дара накинула шерстяной платок, пробежала босая по деревянному полу к окну и распахнула ставни. Щурясь в полумраке, она долго выводила буквы на бересте. Ей редко приходилось писать, каждое слово далось с трудом.

«Приходи сегодня в час заката».

Снежный князь ещё мог помочь ей, пусть сам того не желал.

Улыбка не сходила с лица, когда Дара велела Добраве передать бересту Снежному князю.

Всё утро дышало счастьем. Дара села у распахнутого окна расчёсывать волосы и отметила с радостью, что они почти отросли до плеч. Она попыталась заплести две косы, но у неё ничего не вышло. В раздражении шипя, Дара распутала пряди и позволила вернувшейся служанке собрать их в причёску.

– Незамужние девушки не прячут волос, – хмуро самой себе сказала Дара, но Добрава посчитала, что обращались к ней.

– Они и две косы не плетут, не знаю, зачем ты пыталась, госпожа…

– Я всегда раньше так делала! – возразила Дара.

Её слова заставили служанку смутиться.

– Это только для замужних…

Дарина вскинула бровь, пылающим взглядом рассматривая себя в мутном зеркале. Вздохнула, прогнала гнев.

Сегодня. Уже сегодня. Эти слова успокоили и заставили взять себя в руки.

– Я пойду на рассветную службу, после ты не будешь мне нужна до самого вечера, – решительно заявила она, когда Добрава закрепила волосы на затылке и положила на голову серебряный венок из тех, что носили на Благословенных островах. Он крепко обвивал виски, сверкая зеленью изумрудов, и Дара улыбнулась своему отражению.

– Как пожелаешь, госпожа.

Добрава держала в руках лёгкий платок на голову.

– Нет, – Дара раздражённо взмахнула рукой. – Убери. Подай кафтан. Тот, на котором вышит вьюн.

Зелёная дорожка обвивала золотые кайло, украшавшие длинные рукава. Дара знала, что наряд был шит на кого-то другого, но он так шёл ей, как если бы был создан нарочно для лесной ведьмы.

Она невольно залюбовалась своим отражением в зеркале. Когда-то Дара могла смотреть на себя только в мутной воде запруды и носила одну и ту же понёву круглый год. Оказавшись в княжеском дворце, она полюбила одеваться в дорогие ткани и меха и чувствовать себя госпожой, но цена нарядам оказалась слишком высока.

Впервые на службе Дара молилась по-настоящему, впервые просила Создателя о защите и помощи. Она сомневалась, она меняла своё решение каждую лучину и то порывалась бежать из Златоборска, то убеждала себя, что это было невозможно.

– Помоги, дай мне знак, – прошептала она, поклонившись золотому солу. – Я не знаю, что мне делать.

Дара осенила себя священным знамением и, кажется, почти поверила в Создателя. Золотой сол молчал, как молчали и старые боги предков. Только духи наблюдали из темноты, сверкая золотыми глазами.

* * *

Дара удивилась не на шутку, когда обнаружила у себя в покоях подарки.

– От Великого князя? – уточнила она, разглядывая шапку из лисьего меха.

– Не указано, – ответила Добрава.

Видимо, так Ярополк желал задобрить гостью и загладить вину. Дара хмыкнула, вынула из сундука тёмно-красное платье. Вышивка на нём была такой тонкой, искусной, что трудно было представить, сколько времени ушло у мастерицы на работу.

– Здесь есть и угощения, – Добрава приподняла крышку серебряного ларца.

Внутри лежали разноцветные кусочки неизвестного ей кушанья. Дара с подозрением присмотрелась и взяла один.

Голос Добравы прозвучал надменно:

– Это восточное лакомство из вольных городов, оно очень сладкое и дорогое.

– Что же, купцы из степей до сих пор у нас бывают?

– Торговля и война мало друг друга касаются, – равнодушно пожала плечами служанка.

Дара плотно сжала губы. Она вспомнила спалённое Заречье, тёмную родную избу, забитую испуганными односельчанами, раненого Барсука, своего погибшего отца. Разве можно было об этом забыть? Разве можно было закрыть глаза на бесчинства степняков?

– Ну так пусть другие торгуют, раз у них гордости нет, – фыркнула она. – А я их сладости есть не буду.

Она с презрением швырнула лакомство обратно в ларец. Может, стоило вовсе вернуть подарки Снежному князю? Только даже для лесной ведьмы это непозволительная грубость.

Росло раздражение в груди. Дара вдохнула глубоко. Осталось совсем недолго потерпеть. Нужно было дождаться заката.

– Я устала, иди к себе, – велела она.

– Ты не желаешь отужинать, госпожа?

– Нет, – сердито отрезала Дара.

Она отвернулась к окну, за которым медью отливал город. Добрава недобро покосилась на госпожу, но поклонилась и вышла из покоев.

Стоило двери затвориться, Дара кинулась к ней, прислушалась, ушла ли служанка. Снаружи было тихо.

Тогда она на мысочках подошла к кровати и вытащила из-под неё свой старый мешок. В него она сложила все украшения, что остались после платы водяному. Из сундука Дара взяла большой шёлковый платок, которым обычно покрывала волосы в храме, им обернула мешок и положила на лавку у стены. Осталось только дождаться князя.

Дара машинально потянулась к ножу на поясе, отдёрнула руку. Не это её главное оружие. Сосредоточившись, она сложила руки вместе и, не расцепляя пальцев, вывернула ладонями наружу. Повторила ещё раз. Колдовство Ауки было опасным, смертельным даже. Но вопрос теперь стоял о жизни, и Дара разучивала заклятие раз за разом, пока в дверь не постучали.

Она ждала князя, но всё равно вздрогнула от испуга. Сердце кольнул холод. Было ещё слишком светло, слишком рано.

Ноги стали деревянными. Руки едва заметно затряслись, когда она открыла гостю. За порогом стоял Горяй.

– Добрый вечер, – беспокойно сказал он. Глаза его забегали по сторонам. – Что-то стряслось? Ммм?

Вжав голову в плечи, он вошёл в покои, прежде чем Дара успела придумать ответ.

– О, князь вновь щедро одарил тебя, – пробормотал чародей, заметив сундуки.

Девушка поспешно прикрыла дверь, чтобы гридни не увидели и не услышали лишнего.

– Да, очень щедро, – растерянно проговорила она. – Зачем ты пришёл?

– Мне кое-что нашептали, – негромко сказал Горяй.

Дара с сомнением посмотрела на него.

– Домовой видел, как ты собираешь вещи. Ты уходишь?

– Тише, – Дара приставила палец к его губам, хотя Горяй и без того говорил еле слышно. – Вот же предатель…

– Не вини его, мы с ним старые друзья. Двум чародеям не стоит жить под одной крышей, домовой никогда не подружится с обоими.

От досады Дара прикусила щёку изнутри. Что делать, если чародей попробует её задержать?

Горяй присел на край постели, разглядывая подаренные наряды и угощения.

– Не бойся, я не буду тебя останавливать, хотя и должен.

– Почему?

Он переменился в лице.

– Я помню, как мои друзья бежали из Златоборска, а я решил остаться. Тогда мне казалось это храбрым, теперь глупым. Мне стоило уйти с ними.

– Почему ты остался?

Горяй улыбнулся печально и уставился в сторону, отводя глаза.

– Из-за жены. У нас был ребёнок, сын. Они не были чародеями. Им нужен был дом, а Великий князь пообещал мне защиту в обмен на службу, – чародей говорил рублено, выдавливал каждое слово, как гной из раны. – Но не помогло ни слово князя, ни защитные знаки…

– Что случилось? – чуть дыша спросила Дара.

– Недостаточно оказалось моего покаяния Создателю, – засмеялся Горяй неожиданно громко. – Мало, слишком мало для Рассветных сестёр и Охотников. А знаешь, чего у них всегда в достатке? Железа, выкованного в Холодной горе. Оно жжётся, жжётся!

Чародей закачался, сидя на месте, уставился куда-то перед собой расширенными, полными ужаса глазами. Дара боялась пошевелиться.

– У этих женщин нет сердца, они отдали себя солнцу, но забрала их луна. Холод в душе, ночь в глазах. Люди этого не видят, Пресветлые Братья этого не видят, но я-то да.

Он принялся странно, жутко смеяться, и Дара испугалась, что кто-нибудь услышит их. Ей не нужно было лишний раз привлекать к себе внимание.

– Горяй, прошу, успокойся, – кинулась она к чародею. – Всё в прошлом, тебя никто не обидит.

– А мою семью? – Его взгляд неожиданно прояснился.

Дара молчала, не зная что сказать.

– Кто такие Рассветные сёстры?

– Монахини. Они… они… из-за них я такой. Собака без нюха, рыба без хвоста.

Где-то среди всех сказок, былин и песен потерялась история о Рассветных сёстрах. Дара слышала о них однажды, но не помнила, что именно. Как могли монахини так сильно навредить Горяю, что он до сих пор с ужасом их вспоминал? Разве были для чародея опаснее люди, чем Охотники?

– Великий князь велел найти тебе учителя, – произнёс Горяй. – Сам я не сгожусь, но знаю одного человека. И он потребует ещё большую плату, чем князь. Я не сразу это понял, не сразу. А потом подумал о Злате. Она была совсем одинока в Великом лесу. Никто не мог её остановить. Уже тогда все умерли, понимаешь?

Он наклонился так близко, что они чуть не столкнулись носами. Дара отстранилась. Чародей был безумен. Ей хотелось сорваться с места и убежать прямо сейчас, покинуть этот город навсегда. Златоборск был прекраснее всего, что Дара видела в своей жизни, но нутро его страшило больше, чем чащоба Великого леса.

– Тебе нужно бежать, Дара, в этом деле я тебе не помешаю, – пообещал Горяй. – Если надо, то даже помогу. Нужно тебе что-нибудь?

Стоило привыкнуть к тому, как легко и быстро чародей менялся, но каждый раз его поведение заставало врасплох. Дара глубоко вздохнула и расправила складки платья, приводя мысли в порядок.

– Я собрала вещи в дорогу и взяла некоторые драгоценности, но не знаю, когда получится их продать, а так у меня совсем нет денег.

Горяй кивнул. Рассеянно он запустил руку в подаренный князем сундук и взял горсть восточных сладостей.

– Могу помочь с золотом, – сказал он.

Дара тепло улыбнулась.

– Спасибо, – прошептала она. – Тебя не накажут?

– Как будто мне известно что-то, за что можно меня наказать. Что, девчонка с мельницы сбежала? – изобразил он удивление. – Так и знал, что нельзя ей доверять.

Горяй улыбнулся хитро и положил в рот сразу несколько кусочков лакомства.

– Почему ты остаёшься здесь? Если они убили твою семью, то зачем тебе служить им?

– Я служу князю, а он не стал бы лишать меня семьи, он знает, что значит терять любимых.

– Тогда кто это сделал? – нахмурилась Дара.

– Те же, кто следит, чтобы в белоснежных храмах было больше золота, чем в княжеских палатах.

– Я всё равно не понимаю, зачем оставаться.

– Мне больше некуда и незачем, – грустно произнёс он и вдруг скривился.

Дара насторожилась. Дыхание Горяя сбилось. Он попытался что-то сказать, но только сильнее захрипел и рухнул на пол, столкнул ларец. Сласти разноцветным ковром раскатились по полу.

– Горяй!

Она приобняла его за плечи, потянула наверх, на постель, но чародей упёрся руками в пол, закашлял рвано, громко, выплёвывая на деревянные доски кровь с кусочками лакомства.

– Горяй, что мне делать? Подскажи, – запричитала Дара. Она же была ведьмой, она должна была придумать, как излечить его.

– Я-а-ад…

– Подожди, я постараюсь.

Мысли смешались. От ужаса одеревенели руки и ноги. Дара опустилась на колени рядом с чародеем.

– Сейчас, потерпи.

Что она должна сделать?

Горяя начало рвать кровью, он посинел, захрипел натужно.

Она лесная ведьма. Её силы больше, чем в любом чародее. Она рождена в Великом лесу. Она уже справилась однажды, когда спасла Барсука.

Руки дрожали, как у пьяницы. Дара прикусила губу до крови, потянулась к окну. Нужна была сила, жизнь. Непослушными пальцами она переломила луч. Горяй скрутился от боли на полу в луже собственной крови. С трудом Дара удержала его, обмотала шею и грудь золотым светом.

Внутри щёлкнуло что-то, вспыхнуло с рёвом.

Нить истончилась, выскользнула из пальцев. Дара потянулась за ней, упустила. Снова попыталась поймать и снова не удержала.

Горяй кашлял, бился в судорогах. В глазах у Дары потемнело. Огонь ревел внутри, заглушал всё вокруг, и раз за разом она безуспешно пыталась ухватить плетение. Вслепую она шарила руками вокруг себя. Где же это тепло? Где же жизнь?

И вдруг поймала новую нить, та была крепкой, яркой. Такая спасёт Горяя, такой можно вытянуть из лап смерти. Дара улыбнулась, потянула сильнее.

Женский голос вскрикнул и резко оборвался.

Дара подскочила от испуга, дёрнула нить и вдруг выронила, развернулась. Позади стояла Добрава. На груди её расплывалось красное пятно. Нить, что тянулась от её сердца, медленно тухла.

Другой конец Дара держала в своих руках.

– Нет…

Исчез золотой свет, и Добрава упала, ударилась головой прямо об железный угол сундука, обмякла, затихла. И больше не пошевелилась.

Дара прижала ладонь ко рту, сдерживая крик. Она… Она…

В одно короткое неуловимое мгновение Добрава стала совсем пустая, серая. Ни огонька, ни искры.

Кровь растекалась по полу. Судорожный всхлип сорвался с губ.

«Нельзя, нельзя теперь рыдать».

Дара обернулась к Горяю. Лицо его посинело. Весь он был измазан в крови и рвоте, лежал на полу, уткнувшись носом в доски, и тело его било мелкой дрожью. Он был ещё жив. Его ещё можно было спасти.

Даре пришлось собрать всю волю, чтобы вновь ухватить луч. Этот был слабее предыдущего, тонкий и всё норовящий рассыпаться всполохами. Но Дара потянула на себя, обмотала им чародея.

На мгновение показалось, что это помогло. Горяй и вправду перестал плеваться кровью, он вздохнул спокойнее и замер.

– Горяй, – позвала Дара. – Горяй…

Но чародей больше не дышал. Расширенные глаза застыли.

Золотой луч на его шее угасал. Оцепеневшими пальцами Дара продолжала удерживать тающую нить.

Но может… хоть кто-то? Не могли они оба…

Дара обернулась к Добраве. На четвереньках, перепачкав руки в крови, подползла к служанке и коснулась её щеки. Девушка не шевелилась, глаза стали что стеклянные бусины.

– Нет, – выдохнула в ужасе Дара. – Нет, пожалуйста.

Она отказалась поверить, припала к груди Добравы, попыталась расслышать стук сердца и оглохла от пугающей тишины.

– Пожалуйста, – прошептала дрожащими губами Дара. – Пожалуйста…

Прищурившись, она стала искать нить, но нашла только пустоту. Ей не показалось, не привиделось. Добрава была мертва. Дара её убила.

Она отпрянула от тела и отползла назад, упираясь спиной в стену. В странном оцепенении обвела взглядом комнату, где на полу лежали два мертвеца.

Её повесят. Или сожгут. Или утопят. Опираясь о стену, размазывая кровь по дереву, Дара поднялась на шатающихся ногах.

Скоро должен был прийти Ярополк.

Она перешагнула через лужу крови и рвоты, расплывшуюся вокруг Горяя, подошла к тазу с водой. Вымыла руки. Оглядела собственное платье: оно тоже было в крови.

Дара двигалась точно во сне, не задумываясь. Поспешно стянула одежду, скомкала и бросила в угол. Из ближайшего сундука с подарками достала платье и натянула на себя, торопливо одёргивая ткань и поправляя выбившиеся из причёски пряди. Дара смочила ленту для волос и обтёрла перепачканные сапоги. Накинула тёплый кафтан. Прижала к груди обмотанный шёлковым платком мешок.

Она не стала зажигать свечей.

Замерла у самой двери в ожидании.

Дара стояла с лучину на месте, боялась даже дышать. Тишина стучала в висках. В углах шуршали тени. Из всех щелей выглядывали духи. Они почуяли кровь.

– Прочь, – прошептала Дара.

И они отступили, притаились на время.

Дара вслушалась в шум за стеной. Казалось, что прошла вечность. Она начала думать, что князь никогда не придёт.

Если это он прислал отравленные лакомства, то верил, что Дары уже не было в живых. Поэтому он опоздал. Незачем спешить к мертвецу.

Но раздался стук.

– Кто там? – собственный голос плохо подчинялся.

– Это я.

Дара приоткрыла дверь так, чтобы проскользнуть самой, но не дать князю разглядеть, что происходило в её покоях.

– Идём, – Дара смогла выдавить улыбку. Измученную, пугающую, но князь ничего не заметил. Его глаза горели так же дико, как у зверя на охоте.

– Что это? – с ухмылкой кивнул он на узел в её руках.

– Подарок.

– Мой тебе, я вижу, понравился, – заключил он, оглядывая её с головы до ног.

– Очень, – пролепетала она. Руки её похолодели.

Но Ярополк ничего не заметил.

– Я рад, – низким голосом произнёс он. – Могу узнать, зачем ты просила меня прийти?

– Хочу прогуляться с тобой, князь, – ответила Дара. – К тому месту, где мы в прошлый раз случайно встретились.

Ярополк с предвкушением улыбнулся, не размыкая губ.

– Идём, – согласился он.

Дара шла рядом, смотря под ноги. Она путалась в подоле, спотыкалась, и Ярополку пару раз пришлось поддержать её за локоть.

– Что с тобой? – с насмешкой спросил он.

Ярополк сам признался, что прислал ей подарки. Не осталось никаких сомнений. Зачем же он хотел её погубить? Неужто солгал Вячеслав, когда сказал, что им нужна лесная ведьма? Или Снежный князь вёл свою игру, которую не понять дочке простого мельника?

Она могла теперь просто спросить, но шла рядом и молчала, только считала шаги до ворот, ведущих из города.

Наконец они вышли из душного дворца.

Дара ещё крепче прижала к груди узелок, и это вызвало смех у Ярополка.

– Давай помогу, – предложил он. – Всё же это мой подарок.

– Рано ещё.

– Не терпится его получить, – хрипло произнёс мужчина, наклонившись к её уху.

Редкие прохожие косились на них со смесью возмущения и жгучего любопытства. Снежный князь гулял по городу с девицей поздним вечером! Вот же повод для городских кумушек потрепать языком.

От близости Ярополка у Дары по коже пробегали мурашки, да только не страстью они были вызваны. Она не смотрела на князя, хотя мечтала заглянуть ему в глаза и прочесть ответ на свой вопрос. Почему он желал ей смерти?

Дара вцепилась в мешок пальцами, но не посмела посмотреть на собственные руки. Ей всё казалось, что они до сих пор измазаны в чужой крови.

Чёрным платком стелилась ночь позади. Духи выглядывали из тёмных углов, чтобы попрощаться с ведьмой. Дара ощущала на себе тяжёлые взгляды их горящих жёлтых глаз.

– Испробовала крови? – шептали они. – Наша, наша…

«Мне не страшно, – в мыслях твердила себе Дара. – Мне не страшно».

В сопровождении князя миновать пост на воротах было, как она и думала, слишком просто. Дозорный проследил за ними взглядом и поклонился.

Они спустились к берегу реки. Осенью темнело быстро. На округу уже опустилась ночь. Вдалеке горели огни Златоборска, но воды Звени и Вышни были черны.

Дара и Ярополк прошлись вдоль воды. Голые ветви прибрежных кустов длинными искорёженными лапами тянулись к ним со всех сторон.

– Признаюсь, я заинтригован, – произнёс князь. – Всё так загадочно.

Дара подошла ещё ближе к реке. Ярополк наблюдал за ней с лёгкой улыбкой на губах. Она могла теперь спросить его обо всём, о чём хотела, но опасалась разрушить свою задумку.

– Так что же, я получу свой подарок?

– Подожди ещё немного, – попросила Дара.

Она отбросила мешок в сторону на землю, огляделась.

Справа от них у самой воды лежало поваленное дерево.

– Присядь, – девушка взмахнула длинным рукавом, указывая на ствол.

Ярополк насмешливо посмотрел на Дару и послушно сел, похлопал себя по колену.

– Ты тоже присаживайся, – пригласил он, бесстыдно разглядывая её.

Дара только этого и ждала.

Медленно, боясь не совладать с собственной силой, она подошла к князю и присела к нему на колени. Ярополк больше не ждал. Он сгрёб её руками, прижал к груди.

– Ты сегодня сама не своя, – дыхание обожгло. – Такая… холодная.

Дара коснулась пальцами его колючей щеки и притянула к себе, заглянула в глаза, поцеловала и, ощутив, как безволен стал князь, больно укусила, пробуя на вкус кровь.

– Ты будешь сидеть здесь до самого рассвета, – Дара отстранилась и облизала губы. – Ты не запомнишь, что с тобой случилось. Ты понял?

Губы князя дёрнулись. Он противился заклятию недолго.

– Я буду сидеть здесь до самого рассвета и не запомню, что случилось, – взгляд сделался пустым и бездумным.

– Хорошо. Теперь отпусти меня.

Ярополк послушно разжал руки. Даре сделалось холодно, как будто всё тепло её покинуло.

Она поднялась с колен князя, подхватила мешок с земли и подошла к самой воде.

Ей некогда было думать о своих покоях в Златоборске, о двух несчастных, что остались лежать в темноте, нельзя было тревожиться о Снежном князе, оставшемся на берегу реки поздней ночью. Нельзя было ждать.

Позади надрывно запел колокол. Дара обернулась.

Её искали. Дыхание сбилось от страха.

– Водяной! – негромко позвала Дара.

Дух мгновенно показался из зарослей. Значит, всё это время наблюдал.

– Ловко ты его, – одобрил он.

Дара с отвращением посмотрела на зелёную морду, на толстые, растянутые в оскале губы, которые обнажили острые мелкие зубы.

– Говори, что узнал, – велела она.

Водяной не стал упрямиться:

– На мельнице всё спокойно. Твой дед и мачеха в добром здравии. У них живут чужие люди, но зла я в них не почуял.

– Что ещё?

– О них – всё. Ты хотела знать, живы ли они и здоровы, так я всё выполнил. За подробности ты не платила.

Дара скривилась от злости.

– Ладно, что ты узнал о моей сестре?

Водяной склонил голову к плечу.

– Твоя сестра у чёрных людей в чёрных телах.

– О чём ты?

– Она теперь в доме, что стоит на самом берегу реки. Воды близки к ней, но мои братья держатся в стороне. Я не смог даже приблизиться к ней. Есть силы, что страшны даже для духов Нави.

– Где она?!

– На левом берегу реки Модры, в Рдзении. Это место зовётся Гняздец.

Ударил колокол. Дара вздрогнула. Ударили снова, но уже в другом храме. Златоборск проснулся. Он искал её.

Глава 21

Златоборское княжество

Месяц жовтень

Колокола били тревогу. Княжеская дружина, верно, уже шла за ней следом. Дара ни за что не успела бы добраться до моста.

– Цена прежняя, ведьма, – довольно скалясь, произнёс водяной.

Ей ничего не оставалось, как вновь подарить свою кровь духу. Он заурчал довольно, слизывая капли с ладони.

– Иди прямо, но не сворачивай и не оглядывайся назад, – предупредил он напоследок.

И по воле духа узкая тропка пролегла от одного берега к другому прямо посреди реки. Дара замешкалась, не решаясь ступить. Сердце билось где-то у самого горла, норовило выскочить наружу. А позади пели колокола. Город кричал в исступлённой ярости ей вслед.

Он гнался за ней, он жаждал её погибели.

Сделать первые шаги по чёрной воде оказалось страшнее всего. Дара услышала, как захлюпало под ногами, ей показалось, что она в любой миг провалится. Медленно, расставив руки в стороны, она пошла вперёд.

Если она помедлит, всё будет зря. Шаг, ещё шаг.

Вдруг Дара оступилась, мыс сапог коснулся воды, и девушка чуть не упала, удержалась на самом краю тропы, остановилась, чтобы перевести дыхание. Спину прожигал чужой взгляд. Колокола разрывали ночь. Птицы на берегу проснулись и взлетели в небо. Даре захотелось обернуться, но она вовремя опомнилась. Нельзя было медлить. Нельзя. Пути назад у неё не осталось. И она побежала.

Сердце замирало от каждого шага, страшно было взглянуть под ноги. Поверхность воды дрожала, но оставалась тверда, словно лёд.

– Иди прямо, ведьма, – разнёсся голос над рекой. – Прямо…

В темноте на другом берегу белела берёза, и Дара старалась не сводить с неё глаз, чтобы не сбиться с пути, и путь этот казался мучительно долгим. А позади колокола грохотали.

Они искали её. Они искали.

В воде мелькнул золотой змей. Дара вздрогнула и побежала быстрее. Белая берёза звала её, не позволяла свернуть.

Из глубины вынырнул кто-то, проплыл прямо под ногами. Дара вскрикнула и упала на зеркальную поверхность реки, упёрлась руками, замерла, боясь пошевелиться. Прямо под ней зависла в воде русалка. Волосы её колыхались, обрамляя бледное, бескровное лицо. Синие губы растянулись в проказливой улыбке. Она подняла руку, поманила пальцем к себе.

Даже сквозь воду был слышен её серебристый смех. В темноте белели рыбьи глаза.

– Чтоб Навь тебя поглотила, – процедила Дара.

Шатаясь, она поднялась и снова нашла глазами берёзу. Больше она не останавливалась, не сомневалась и не смотрела себе под ноги. Когда до берега оставалось всего несколько шагов, речная дорожка растаяла и Дара провалилась в воду. Закричала, вскинула руки и чуть не упустила мешок. Ноги достали до дна. Там было уже неглубоко. Дара крепче перехватила мешок и принялась выбираться на берег. Одежда потяжелела от воды. В сапогах захлюпало.

Наконец она вышла из реки, остановилась, тяжело дыша.

Колокол гремел невыносимо громко, напевал о погубленных душах, грозил расплатой. Дара обернулась. На другом берегу, прямо там, откуда она пришла, мелькали огни. Ей стоило укрыться от чужих глаз за деревьями. Она пошла осторожно, с трудом разбирая дорогу в темноте. У неё никак не получалось завязать узелок за плечами. Платок, которым она покрыла голову, распутался, обкрутился вокруг шеи и поволочился следом, цепляясь за ветви.

В ушах грохотал раскатисто колокол. Давно он уже не был слышен, скрылся за бором и рекой, но Даре казалось, что бил он совсем близко, и дружинники князя, громыхая сапогами, шли за ней по пятам.

Сверкнули жёлтые глаза среди деревьев. Яростью обожгло так больно, что Дара вскрикнула, прижала руки к груди, замерла. Вокруг не было никого, только спящий бор, что дышал покоем.

Впервые за долгое время она остановилась, вздохнула глубоко и только теперь смогла подумать. Без коня Дара не могла уйти от погони, но была способна пустить её по ложному следу. Вновь пригодился подарок Ярополка. Не тот, которым он пытался её погубить, а первый – нож.

Щурясь в темноте, Дара вырезала знак на ближайшем дереве. Тень отделилась от ствола, обогнула девушку медленно, точно призрак, не замечая никого и ничего вокруг, и направилась обратно к берегу. Дара улыбнулась так криво и страшно, что сама бы, пожалуй, испугалась себя в тот миг.

Перехватив мешок окрепшими руками, она пошла вперёд. То и дело она спотыкалась в темноте. Другой человек, может, и вовсе бы упал, но то ли Дара так наловчилась ходить по лесам за всю свою жизнь, то ли сама мать-земля оберегала её в эту ночь. Дара вспомнила о ней случайно и прошептала в пустоту:

– Мокошь-матушка, помоги.

Попросила без особой веры, без понимания к кому обращалась, из страха и собственной слабости. Она молила богиню о защите всё время, пока брела в темноте, но стоило поредеть мраку, и молитвы она забыла.

В утреннем тумане Дара пересекла незнакомое поле, ступая по скошенной траве. Хрустела ледяная корка под ногами, и мороз прокрадывался под одежду за воротник. Глаза слипались, но Дара не останавливалась.

Даже отдалённо она не понимала ни где находилась, ни в какую сторону шла.

«Эх, мне бы волшебный клубочек», – с тоской подумала она, припоминая сказки Барсука.

Ей незнакомы были чары, что могли помочь в пути, она плохо помнила, где стояли ратиславские города, и потому просто двигалась на запад.

Кончилось поле, и Дара оказалась в берёзовой роще. Золотым ковром зашелестели листья под ногами. Зашептали, убаюкивая.

Дара прошла рощу насквозь, дальше пролегало широкое голое поле.

Туман разогнало солнце. Нежно, невесомо, как любимую невесту, оно поцеловало девушку в щёку. Так ласково грело оно только осенью. Дара устала. Тело её ослабло, разум ослаб, а все страхи вдруг показались глупыми.

И она сдалась. Расстелила платок на земле, положила рядом с собой нож, а под голову мешок. Сонно, лениво посмотрела на золотые верхушки берёз над своей головой и закрыла глаза.

«Лишь лучину подремлю», – пообещала себе Дара.

Издалека донёсся соколиный крик и тут же потерялся в бескрайнем небе и шёпоте берёз.

* * *

Когда Вячко появился перед своими дружинниками, он не смог произнести ни слова. Горло его сдавило точно железной цепью, но никто не задал ни единого вопроса. Товарищи уже были в сборе и готовы выступать.

Дозорные на стене донесли: Дарину заметили у моста через Вышню. Она нырнула в бор. Им пришлось разделиться, чтобы быстрее загнать ведьму, как дикого зверя, окружить и добить. Но ей долго удавалось водить их за нос. Всю ночь плутала она по лесу, выныривала точно из ниоткуда и исчезала в никуда.

– Чары, – сказал кто-то из людей княжича, но остальные промолчали.

Они гнали коней, меняли направление раз за разом, высматривали следы на траве, рыскали вдоль бора. Рано или поздно тварь должна была выйти из укрытия.

Но нечистая сила играла с ними до самого рассвета. Кони уже хрипели, а бледный лик ведьмы всё сверкал чёрными глазами из-за колючих лап елей. Даже у сурового Горазда на лбу выступил холодный пот. Некоторые из дружинников спешились и преследовали Дарину в бору, другие рассредоточились по опушке, чтобы не упустить. Первым нагнал ведьму Стрела. Даже в темноте он наловчился натянуть тетиву и выстрелить точно в цель. И стрела прошла девушку насквозь, со стоном впилась в дерево позади. А проклятая дрянь нырнула в сторону и убежала так быстро, что никто не смог её поймать.

– Духи над нами шутят, – пробормотал Стрела. – Клянусь, это всё леший. Молиться нужно.

Небаба поднял его на смех и заявил, что попадись ему ведьма, так он вмиг разделается с ней.

Вячко не слушал их болтовню. Он сжимал поводья коня так сильно, что побелели костяшки пальцев.

– Приведите мне её живой, – процедил он, скалясь. – Она ответит за всё, но ответит лично мне, а не кому-то другому! И в следующий раз, Стрела, если схватишься за лук, я посажу тебя в острог!

Дружинники промолчали снова.

Никто не перечил княжичу. Никто не пытался его успокоить. Если бы не погоня, Вячко выл бы волком в небо, кусал бы землю от злобы. Но он не мог теперь тратить время на слёзы. Нужно было поймать ведьму.

А она ускользала из рук. Исчезала, убегала.

При всём этом погоне он был рад. Она не давала ему думать, вспоминать, представлять. Он видел перед собой только ведьму, только её. Не Добраву.

И Вячко крепче сжимал поводья, бил коня пятками по бокам. И не смотрел, не смотрел вниз на свои ладони. На них всё ещё оставалась кровь. И он жаждал ещё крови, больше, чтобы по самые локти искупаться. Чтобы она была алой, горячей, чтобы текла из горла дочки мельника. Чтобы она заплатила, заплатила…

Чтобы кровь на его руках не принадлежала Добраве.

Потому что он держал её в своих объятиях. Бледную, недвижимую, с перекошенным от страха лицом, с замершими от ужаса глазами. Сердце её не билось, кровь её застыла, осталась на его одежде, на руках. И единственный, кто способен был её спасти, тоже лежал рядом мёртвым.

Лесная ведьма забрала у Вячко даже надежду на спасение. Она должна была заплатить. Она должна была умереть. Но она убегала снова и снова.

* * *

К рассвету все выбились из сил. И когда надежда почти пропала, в предрассветном тумане Вячко разглядел далеко на опушке знакомый силуэт в богатых одеждах. Дарина замерла.

– Твар-р-рь, – отчаянно зарычал он, стегнул коня. Тот жалобно заржал и полетел вперёд, спотыкаясь.

Ведьма больше не убегала. Она ждала, обратив лицо к востоку.

– Загубит, – вздохнул Зуй, но своего коня придержал.

Дружинники уже поняли то, что отказывался признавать княжич. Им было не поймать ведьму. Не здесь – во владениях духов, которым она служила.

Конь Вячко рухнул совсем недалеко от того места, где стояла девушка. Захрипел. Княжич выбрался из-под тяжёлого тела и, хромая на правую ногу, побежал к опушке. Он оголил меч и вдруг замер на месте. С первыми лучами солнца ведьма растаяла. Воздух вокруг рябил, как вода, в которую бросили камень.

* * *

Дым коснулся ноздрей. Дара распахнула глаза и схватила нож быстрее, чем успела подумать. Вскочила на ноги. Чуть в стороне у небольшого костерка сидел белобородый старик, на плечах его лежала тяжёлая медвежья шкура, а на голове – оскалившаяся звериная морда вместо шапки.

– Кто ты?!

– Не кричи, девица, – поморщился незнакомец. – Разве так недоросли говорят с почтенными старцами?

– Я знать не знаю, почтенный ты или тать какой, – оскалилась Дара.

В глазах старика заискрилось веселье.

– Хорошо тебе спалось? Солнышко сегодня так припекает… эх, последние тёплые деньки стоят.

– Не заговаривай мне зубы. Отвечай, кто ты?!

– Не-е-ет, – протянул незнакомец, мотая головой. – Так дело не пойдёт.

Он отвернулся к костру, потеряв к ней всякий интерес. Будто её и не было. Будто не он подкрался словно вор, пока Дара спала.

«Но вор бы давно скрылся, а то и вовсе меня зарезал», – подумала Дара.

Она продрогла, пока лежала на земле, и теперь обняла себя руками, пытаясь согреться. Совсем рядом горел жаркий костёр, он манил и обещал тепло, но приблизиться к старику Дара не решалась. Она наблюдала за ним, рассматривала с подозрением, когда неожиданно почуяла знакомую силу. Неужели чародей? Девушка обошла незнакомца и присмотрелась внимательнее.

Наверное, было время, когда он был хорош собой. И теперь красота сохранилась в его прямом носе, в светлых лукавых глазах и высоком лбу. На плечи спадали длинные волосы, подвязанные кожаным шнурком. Дара пригляделась к одежде старика и, к своему немалому удивлению, не заметила ни оберегов на рукавах, ни шитья на выглядывающем из-под медвежьей шубы кончике пояса. Будто и не было у старика ни прошлого, ни дома, ни рода.

Старик совсем не смотрел на неё. Он повесил котелок над костром. Дара принюхалась и облизнулась невольно. Пахло грибами. Старик пошарил рукой сбоку от себя и бросил в огонь немного хвороста. Огонь радостно вспыхнул, принимая подношение. Дара отметила, что веток на растопку осталось совсем немного.

Она прикусила губу и поглядела на оставленный на земле мешок. Раз старик до сих пор её не ограбил, значит, и не собирался.

Под деревьями лежало немало хвороста. Дара прошла по роще, подбирая опавшие ветки, и когда вернулась с целой охапкой и положила её рядом с огнём, то старик снова не обратил на это никакого внимания.

Дара вспыхнула от гнева, но промолчала, растеряв всякое желание кричать.

Она подобрала свой платок с земли, отряхнула от прилипших листьев, подняла мешок и обернулась на старика, ожидая, скажет ли он что-нибудь. Тот молчал. И Дара прошла мимо, направляясь к полям. Раз здесь бродил чудаковатый старик, то должны были жить и другие люди. У них она и узнает верную дорогу.

– Пора отобедать, девица, – догнал её голос.

Дара не поверила собственным ушам, обернулась медленно, настороженно. Незнакомец протянул ей деревянную ложку.

– Не зря вторую с собой взял. Всегда сердце радуется, когда есть с кем разделить обед.

Он ждал, улыбаясь приветливо. Дара растерянно кивнула, подошла ближе, осторожно положила мешок на землю и присела сверху. Заглянула незнакомцу в глаза и приняла ложку из его рук.

– Спасибо, дедушка, – проговорила Дара неуверенно.

– На здоровье, внученька, – усмехнулся в бороду старик и снял котелок с огня, поставил между ними прямо на землю.

Он не стал ждать, сразу набрал ложку горячей похлёбки и с жадностью принялся есть.

– Ох, хорошо, – пробормотал он, снова набрал ложку, отпил и повторил: – Хорошо.

Дара смотрела во все глаза, она побоялась обжечься и хотела подождать. А дед торопливо ел, довольно охая и насмешливо поглядывая на Дару. Когда похлёбки в котелке осталась половина, а от неё всё ещё валил пар, Дара поняла, что продолжи она ждать, так вовсе останется без обеда. И она поспешила присоединиться к трапезе. Грибной запах обволок, язык обожгла горячая еда, но Дара всё равно проглотила и придвинулась ближе к огню, чтобы удобнее было есть. Скоро согрелись закоченевшие руки и ноги.

Когда ложки застучали по дну, старик довольно облизнул губы.

– Эх, вот беда, хлеба к обеду не захватил да и настойку свою клюквенную дома позабыл. Торопился, – поделился он с досадой.

– А куда торопился?

– Так за тобой, Дарина, – он засмеялся чуть слышно. – Вот же дел ты наворотила этой ночью. Жалко Горяя…

Дара похолодела от страха.

– Откуда ты знаешь?

– Ночные духи быстро донесли до меня эту весть. Ты нравишься им. Особенно тем, что жаждут крови.

Вкус похлёбки вдруг стал противен настолько, что Дара почувствовала тошноту.

Старик наблюдал за ней с хищным любопытством.

Дара процедила сквозь зубы:

– Кто ты такой?

– Ты сама уже назвала меня по имени, – он положил ложку в котелок и потянулся вправо, чтобы подбросить хвороста в огонь.

Дара попыталась припомнить, как же она назвала незнакомца. Посмотрела исподлобья недоверчиво. Глаза старика блестели лукаво.

– Дедушкой меня кличут, – пояснил он.

– Прямо с детства и кличут?

– Не совсем с детства, но так давно, что я уже забыл все другие имена, – пожал плечами старик. – Вот хоть теперь дожил до лет, когда моё имя чудным людям не кажется, а ты всё равно удивляешься. А тебя за что Дариной нарекли?

– Я тот ещё подарок, – кисло улыбнулась она.

Дедушка засмеялся искренне и весело. Даре понравился его смех, он напомнил о Барсуке. Если бы только она могла оказаться теперь рядом с ним…

Она ждала, что старик наконец расскажет, кто он такой и зачем преследовал её, но он молчал. Дара разглядывала страшную медвежью морду, распахнувшую пасть прямо надо лбом. Мех накидки был старый и местами облезлый, но чистый: дорожил Дедушка своей шубой.

Дара не выдержала молчания и заговорила о том, что её беспокоило:

– Не знаю, зла от тебя ждать или добра, но если ты так легко меня отыскал, то и люди князя должны следовать за мной по пятам. Спасибо за обед, но мне нужно спешить.

– Не стоит, – мягко произнёс старик. – Их ловко обманула твоя тень, увела к дороге, что у моста. Хорошие чары, древние, – одобрил он. – Только духи леса таким и научат.

Он говорил со знанием дела, в том не было сомнений.

– Ты тоже колдун.

– Можно и так сказать, – туманно ответил Дедушка.

Дара призадумалась и вдруг вспомнила недавний разговор с Горяем:

– Скажи тогда, откуда ты обо мне узнал? Неужто духи из Златоборска тебе все вести доносят?

– Нет, внученька, только о том, о чём сам прошу. Я велел им за тобой присматривать, когда получил весточку от Горяя.

– Ты волхв, – то ли с восхищением, то ли со страхом произнесла Дара. – Он упоминал о тебе.

– А не упоминал ли он о том, что я желал с тобой увидеться?

– Было такое.

Дедушка кивнул и весело крякнул, хлопнув себя по коленям:

– Что ж, не будем больше зад отсиживать. Давай, внученька, сходи да прополощи котелок. Вон там, – он показал в сторону поля. – У поваленного дуба бежит ручеёк.

Дара не желала оставлять волхва одного, представила, что он пропадёт без следа, стоит ей отвернуться. Но перечить не решилась и послушно подняла котелок. Тот уже остыл и был слегка тёплый. Дара принюхалась к запаху грибов и поняла, что всё равно осталась голодна.

Ручеёк и вправду тёк на краю рощи у самого поля. Дара опустила котелок на дно. Набрать воды оказалось непросто, так мелок был ручей. Она торопилась вернуться в рощу, но не посмела, пока несколько раз не прополоскала котелок и ложки. Дедушка внушал необъяснимый страх, которому она не могла найти причину.

Роща издалека казалась безлюдной, но вот между белых стволов мелькнула бурая шкура, и Дара вдруг остановилась. Она вспомнила, как звали медведя в её родных краях седые старухи. Дедушкой.

Старик ждал на прежнем месте. Он забрал котелок из её рук, пригляделся внимательно.

– Что-то хочешь спросить?

Дара кивнула:

– Ты умеешь обращаться в медведя?

– А как же, милая, – улыбнулся старик. – Умею.

В растерянности Дара застыла и, опомнившись, поспешила поклониться до земли.

– Прости, Дедушка, за мои злые слова, – сказала она как можно почтительнее. – Не узнала тебя сразу.

– Эх, милая, разве ж только с сильными нужно с уважением говорить? – с укором произнёс волхв. – Слабые нашего уважения не меньше заслужили.

Дара не смогла согласиться с его словами, и он прочитал это в её тёмных глазах, помрачнел, но промолчал.

– Идём, внученька, – позвал он. – День к закату клонится, немного у нас времени.

Он обернулся на восток, приглядываясь к чему-то за белыми стволами берёз.

– Видишь? – спросил он.

Дара встала рядом с ним, пригляделась.

– Что именно?

– Как за деревьями уже темнеет небо.

День был по-прежнему ясен. Дара удивлённо вскинула брови.

– Вот, посмотри, – Дедушка показал рукой перед собой. – По западному тракту идут дружинники княжича Вячеслава, и он едет впереди них, лицо его мрачнее тучи.

Дара прищурилась. Рядом стояли пятнистые берёзы, дальше лежало поле, и не было ничего, о чём говорил Дедушка.

– Откуда ты всё это знаешь?

Волхв беззаботно улыбнулся.

– Я прочёл это в листьях, кружащихся в воздухе, в клочке неба, выглядывающего из-за макушек берёз.

Он тихо посвистел, и ветер в деревьях будто откликнулся ему. Дедушка едва склонил голову в благодарность.

– Ветер заметёт за тобой след, нечего пока бояться. А нам пора, внученька, – позвал он и быстро пошёл прочь из рощи.

Дара схватила с земли мешок и нагнала его.

– Куда… Скажи, пожалуйста, куда мы идём?

– Ко мне домой. Нам обоим нужно отдохнуть перед дорогой.

Старик оказался на редкость проворным. Шёл он быстро, не оглядываясь по сторонам и начисто растеряв всю умиротворённость и весёлость.

Дара старалась не отставать. Она мучилась от желания задать десятки и сотни вопросов о волхвах и об их чарах, о древних богах и о том единственном, которому служил Дедушка. Он мог бы её обучить! Сколько силы, сколько власти она могла приобрести благодаря ему! Если недавно Даре казалось, будто Морана-смерть подбросила её нить в воздух и ту мотало на ветру из стороны в сторону, но теперь поверила, что сама Мокошь подхватила ту нить в свои ласковые руки и повела Дару вперёд. Ведь Горяй именно этого и желал: попросить волхва обучить её чародейству.

Поле сменилось перелеском, а тот просёлочной дорогой. Они обошли стороной незнакомую деревню и спустились к оврагу, чтобы миновать людный тракт.

– Местные боятся тут ходить, – посмеялся Дедушка, заговорив впервые за всё время пути. – Говорят, здесь нечистая сила водится.

Дара пригляделась к зарослям, к крутому склону и скользкой тропинке, но никого не заметила. Журчала вода в стороне, и деревья шумели высоко над головой.

– Почему? Здесь…

Она осеклась. Среди корней что-то белое выглядывало из-под листвы. Дара подошла чуть ближе и отшатнулась. Это был обрубок человеческой руки.

– Кто это сделал?

– Лесавка, – пояснил Дедушка спокойно. – Любит она баловаться с одинокими путниками.

Холодок пробежал по позвоночнику.

– Не вини её. Она не всегда была духом, родилась человеком и утратила душу не по своей воле. Русалки кидаются в воду, познав любовь, а лесавки не успевают узнать ничего о жизни.

Дедушка совсем не боялся оврага и хорошо его знал. Он раздвинул кусты малины и прошёл к покрытому мхом камню, из-под которого текла вода. Набрал полный котелок и отдал его Даре.

– Далеко твой дом? – спросила она, поёжившись. Ей не терпелось побыстрее уйти из оврага.

– Совсем рядом.

Наверх из оврага вели проложенные кем-то на склоне деревянные ступени. От времени и сырости они прогнили. Дара последовала за волхвом, хватаясь за стволы деревьев и ветви кустов и стараясь не разлить воду из котелка. Тропинка была скользкая, Дара боялась упасть, а волхв в огромной своей шубе, наоборот, скакал резво словно заяц.

– У самого края оврага стоит моя изба, – хмыкнул он. – Там тихо и мирно, никто меня не беспокоит.

Дара задрала голову к небу, провожая последний дневной свет. Когда они достигли наконец вершины лестницы, она обернулась с опаской, ожидая увидеть следившую за ней лесавку. В овраге никого не было.

Недалеко от того места, куда они вышли, стояла старая избушка с двумя резными конями на крыше. Скрестив шеи, они смотрели в разные стороны. Один – на север, другой – на юг.

С крыльца к ним кинулась рыжая лохматая собака, завизжала радостно, завиляла хвостом, запрыгнула на Дедушку, лизнула в лицо. Волхв добродушно погладил пса по голове.

– И я рад тебя видеть. Всё ли было в порядке в моё отсутствие?

Дара пригляделась к собаке, заподозрила, что это, должно быть, ещё один оборотень, но силы не почувствовала. Обычная собака. Псина тем временем подбежала к Даре, обнюхала её с подозрением, чуть презрительно фыркнула и кинулась за хозяином.

– Знакомься, Дарина, это Дружок, – сказала Дедушка, не оборачиваясь. – Единственный мой товарищ.

Расспрашивать о друзьях волхва, верно, не стоило. Пусть в Ратиславии не было Охотников, но когда пришли Пресветлые Братья и стали возводить храмы, волхвов погнали прочь из всех княжеств, и тех, кто сопротивлялся, топили в реках.

Выжившие держались подальше от людей.

Садилось солнце. День увядал.

Дедушка не стал сразу заходить в избу, а пошёл на задний двор к грядкам. Те были уже пусты в это время года, но у самого конца огорода росла яблоня. Старик заглянул под её лысые ветви и удовлетворённо потёр ладони. Дружок крутился рядом и лез вперёд.

Дедушка возвратился к дому, радостно размахивая обмякшей заячьей тушкой.

– Попался негодник, – сказал он. – Столько он мне за лето овощей попортил, а теперь и на яблоню покусился. Уж тут-то я не выдержал. Будет у нас, значит, суп из зайчатины.

Вместе они вошли в дом.

Внутри было скромно, даже беднее, чем у Тавруя. Тот сохранил в доме скатерти да половички, все одеяла да подушки, что накопила за свои годы приютившая его бабка Любица. У Дедушки в избе не наблюдалось никаких богатств и уюта тоже не было. Зато сильно пахло звериной шерстью, травами и сушёными грибами.

Дружок обошёл Дару кругом, размышляя, можно ли было пустить её в дом. Отвлёкся, когда хозяин загремел заслонкой печи.

В избе было холодно, темно.

– Всё тепло вышло, пока за тобой бегал, – пожаловался Дедушка. – Нужно растопить и воды нагреть для готовки и мытья. Не хватит нам воды на вечер. Сходи-ка, внученька, набери. Колодца у меня нет, нужно в овраг снова спуститься.

Дару словно дубинкой по голове ударили. Солнце почти село, а в овраге притаилась лесавка.

– Поторопись, – велел Дедушка, не замечая её смятения. – А то совсем стемнеет, ничего не увидишь.

Он протянул ей пустое ведро. Дара взяла его окостеневшими пальцами, оставила на полу в углу мешок со своими пожитками и вышла из дома. Осторожно она подкралась к краю оврага и заглянула вниз. В сумерках спуск показался особенно жутким. Если первые ступени ещё можно было разглядеть, то ниже кипела чернота. Дара постояла на краю, вглядываясь во тьму и пытаясь разглядеть хоть что-нибудь.

«Чтоб Навь поглотила этого Дедушку, – зло подумала Дара, и злость обратилась на неё саму. – И что я веду себя словно деревенская девка? В конце концов, я лесная ведьма».

Осторожно она стала спускаться по гнилым ступеням, чувствуя, как каблуки сапог увязали в грязи. Все мысли заняли лишь эти ступени, и страх перед лесавкой отступил. Дара думала только о том, как не скатиться вниз и не сломать шею.

Нога поскользнулась, Дара замахала руками, пытаясь устоять. Ведро с грохотом ударилось о ствол ближайшего дерева. С трудом, но Дара удержала равновесие и стала спускаться дальше. Наконец она сошла с последней ступени и замерла на месте. Стояла непроглядная тьма. В засасывающей тишине оврага Дара различила тихое журчание. Медленно возвращался страх. Липкий, скользкий, он цеплялся за подол и пролезал под рубаху к груди, к сердцу. Во мраке за каждым деревом, за каждым кустом и камнем виделся мертвец.

Дара прислушалась. Овраг окружил словно заколдованный круг, и каждый шорох, каждый вздох разносился по нему, дробясь на тысячу звуков.

Нужно было быстрее найти ключ. Дара пошла прямо, припоминая, где пролегала тропинка. Поредели деревья, и стало светлее. За кустами скрывался знакомый камень. Девушка присела, подставила ведро под струю. От земли веяло могильным холодом. Пальцы окоченели. Если бы только вода могла течь быстрее…

Дара злилась на саму себя. Прежде она считала себя смелой, уж точно смелее сестры, а теперь дрожала что кленовый лист, и во мраке ей всё виделись то бледная кожа лесавки, то Горяй в луже из собственной рвоты и крови. И Добрава…

«Хватит. Хватит. Это в прошлом».

Она не виновата. Она не хотела. Она только пыталась спасти Горяя. Никто не научил её, как быть осторожной.

Голова вжалась в плечи. Дара старалась не оглядываться по сторонам, плотнее закуталась в кафтан, поправила меховой воротник, щекотавший щёки, и вздохнула спокойнее. Никто не тронет её. Никто не обидит.

И в овраге никого не было, только она одна.

На плечо легла чужая рука. Тело одеревенело, когда чужое дыхание коснулось щеки.

– Вернис-сь к князю. Вер-рнис-сь, – голос сорвался на звериный рык. – Это пр-риказ-с-с…

Когтистая рука впилась в плечо, разорвала плотную ткань.

Отрезвлённая болью, Дара сбросила руку, вскочила на ноги и обернулась к лесной твари лицом. Земля под ними задрожала, заплясала. Ярость в крови лесной ведьмы вспыхнула огнём, и вдруг лесавку отбросило назад.

Та припала к земле, точно зверь. Трупная бледнота сияла во тьме словно снег. Чёрные глаза горели от голода. Лесавка вскинула голову, посмотрела хищно снизу вверх.

– Кто тебя послал?! – прокричала Дара. Она не ждала, что лесавка ответит, она не ждала ничего от навьего духа, но он неожиданно признал её силу.

Лесавка отползла чуть назад, виляя голым задом, касаясь грудью земли и склоняя голову в поклоне.

– Лес-сная ведьма, – с неожиданным почтением прошипела она. – Вернис-сь к князю…

– Кто велел тебе это сказать? Отвечай!

Лесавка подняла на неё взгляд, уродливые перепачканные губы задрожали, светлые волосы колтунами свисли на лицо.

– Х-хозяин, – выговорила лесавка. – Ему нуж-жна плоть, кр-ровь…

– Чья кровь?

Лицо лесавки сделалось несчастным. Каждое слово давалось ей с трудом.

– Вер-р-рнись к…

– Князю? – закончила за неё Дара. – Хозяину нужна кровь князя?

Она заметила почтение, страх перед собой и больше не могла бояться. Теперь она наступала.

Лесавка затрясла головой, уткнулась лбом в землю и зарылась пальцами с поломанными ногтями в грязь. Дара разозлилась на глупое существо, наклонилась над ней и закричала почти в самое ухо:

– Говори, чья кровь нужна лешему?!

От лесавки смердело гнилью и смертью.

– Говори!

– Да-а-а, – протянула лесавка, не поднимая головы. – Княз-с-я-я…

Дара выпрямилась, схватила ведро за ручку и прошла мимо нечистого духа, стараясь на него не смотреть. Теперь она знала, что лесавка ей не страшна. Если и кинется, если и вцепится жёлтыми зубами в шею, то Дара одолеет её.

Тело пробрал мороз, ударил жар. На лбу выступил пот. Дара поднималась по ступеням из оврага быстро, не размышляя, не медля.

Зачем лешему понадобился князь? Почему сам не забрал его, когда мог? Вопросов стало только больше.

Но после многих седмиц наконец Дара поняла, отчего прогнал её лес. Леший желал, чтобы она пошла с Вячко, чтобы заслужила его доверие. Только ли для того, чтобы проверить её верность? Дара и представить не могла, как можно принести человека в жертву. Она и думать об этом не желала. Достаточно крови пролилось по её вине. Она отдала себя Хозяину, как он того требовал, убивать она не обещала.

Но что сделает с Дариной леший, если она ослушается? Что сделает он с её семьёй?

Уверенно, ловко она выбралась из оврага и поставила ведро на землю, остановилась, чтобы перевести дыхание после тяжёлого подъёма.

Сквозь тонкие щели в ставнях избы пробивался свет. Пахло дымом, что плыл тонкой струйкой из трубы в тёмное небо. Ярко горели звёзды над головой, но с севера шла тьма. Задул холодный ветер.

Дара подняла ведро и пошла к дому. Она думала о том, что её ждала похлёбка из зайчатины и тепло натопленной избы и что она сильнее, чем сама считала. Ей будет по плечу добраться до Рдзении и найти Весю. А после она решит, что делать дальше.

* * *

Коня Вячеслава похоронили в стороне от дороги. Княжич сидел в стороне и не попрощался с верным другом. Он вцепился в рукоятку меча и не выпускал её, глядел перед собой и ничего не видел.

Остальные решили, что нужно возвращаться, но Вячеслав им запретил.

– Мы уже в старгородских землях. Пошли к постоялому двору. Купим всё, что нужно, и двинемся дальше.

Никто не одобрил его слов. В другое время дружинники попытались бы остановить княжича, но каждый из них понимал, что не стоило. Не теперь.

Они добрались до постоялого двора и поменяли лошадей, а после весь день разъезжали по окрестностям в поисках лесной ведьмы, но всё оказалось напрасно.

– Нужно разделиться, – предложил Деян. – Стрела прав: ведьма нас вокруг пальца обведёт, но отпускать её нельзя.

– Эх, впервые в жизни согласен с лойтурцами и клятыми рдзенцами, – вздохнул Стрела, утирая вздёрнутый нос. – Всех ведьм перевешать нужно.

– Помолчи, трепло, – обрубил Зуй, хмуря чёрные густые брови. – Чего хорошего будет, если мы разделимся? Ведьме так только легче нас погубить.

Деян нахмурился:

– Мы не знаем, куда она пошла, но…

– В Совин, – послышался хриплый голос Вячко позади.

Дружинники обернулись. Княжич так и не поднялся и даже не посмотрел в их сторону.

– В Совин она идёт, – пробормотал он. – С-сука. Она ищет свою сестру.

– Значит, часть из нас отправляется в Рдзению, остальные с княжичем возвращаются в Златоборск, – заключил Деян.

Все согласно закивали.

– Я тогда в Совин, – пробасил Небаба. – Хочется рдзенским шавкам шеи намылить.

– Дубина, куда тебе в Рдзению, – во весь рот заулыбался Стрела, обнажая щербатую улыбку. – С таким делом справится кто-нибудь сообразительный вроде меня, чтобы умел всё вызнавать да выпытывать хитростью, а не идти напролом, как…

– Чего?! – набычился Небаба. – Да я тебя, мелочь болтливая…

– Оба заткнулись! – рявкнул Горазд. – Пусть Деян решает. Он из нас всех после княжича главнее.

– С чего бы это? – обиделся Зуй, который был старшим из них.

– Да хоть с того, что он всегда лучше остальных продумывает, как и где засаду устраивать, – пояснил Горазд. – Деян, что скажешь?

Деян почесал бородатый подбородок, присел у костра, видимо, припомнив, что в ногах нет правды. Широкой грубой ладонью разгладил морщинистый лоб.

– Вот, значит, что, – громко выдохнул он. – Думаю, что возьму с собой Стрелу. Пусть и болтлив, но и вправду проворен. И как-то раз он говорил, что нянька его была рдзенкой, говорок их знает.

Стрела присел, выставив одну ногу в сторону, подбоченился и выпалил с характерным мягким выговором:

– А то, батько, разумею я по-рдзенски. То язык ладный, не то шо ваш собачий ратиславский.

– И разница-то в чём? – нахмурился Зуй. – Ты по-ратиславски говоришь.

– Много ты понимаешь, – обиделся Стрела. – Главное, слова произносить так шипяще, будто с гадюкой споришь, а сами слова-то все одинаковые, разве что парочка отличается. Рдзенцы всё только притворяются порой, что по-ратиславски не понимают, а по-настоящему разницы никакой нет. Один у нас язык, просто говорят они на нём чудоковато.

Лицо Зуя вытянулось от удивления, а Деян продолжил:

– Возьму с собой ещё Небабу, такая силища может пригодиться, да и лишний раз нас посторонятся от одного вида на его морду, – хмыкнул он, а остальные громко захохотали. – Больше никого и не надо, толпой мы лишнее внимание привлечём, ни к чему это.

Вячко слышал их, но не понимал ничего. Пальцы его одеревенели, сжимая рукоять меча. И видел он перед собой только бледное лицо лесной ведьмы. И представлял раз за разом, как ломает ей шею собственными руками.

И вместо всех молитв он прошептал перед сном:

– Убью. Клянусь Создателем, убью.

* * *

Небо затянулось тучами, скрылись звёзды, и ветер забил в закрытые ставни. Мурлыкал огонь в печи, пахло мокрой шерстью от медвежьей шубы и псиной от собаки. Рыжий Дружок чутко спал у двери и порой приподнимал ухо, прислушиваясь к звукам снаружи.

Похлёбка из зайчатины удалась на славу, и даже чёрствый хлеб показался слаще сахарного петушка на ярмарке. Дедушка на этот раз не торопился и ел медленно. Он поставил на стол клюквенную настойку, которой хвастался ранее, а к ней достал копчёностей на закуску. Дара прежде никогда не пила ничего хмельного, кроме вина в княжеском дворце, но после всех переживаний решилась на несколько глотков и быстро опьянела.

Она ждала, что волхв наконец расскажет, зачем желал увидеть её и почему помог скрыться от погони, но Дедушка тоже разомлел от тепла и сытости. Он долго молчал, прикрыв глаза, и, кажется, заснул. Дара разглядывала дом волхва, примечая защитные знаки на потолке и над окном.

Перед глазами всё плыло, а в груди приятно потеплело от настойки. Зато в голову полезли дурные мысли. Всё то, о чём у Дары выходило не вспоминать днём, нагнало её теперь и заставило зажмурить глаза, чтобы не расплакаться.

Добрава, Горяй. Она не хотела ничего дурного, она желала только свободы. Но на ней остался грех. За ней теперь погоня. А она даже не могла себя защитить. Что было у неё, кроме скренорского ножа да пары чародейских уловок?

Вернуться на мельницу не получится. Вернуться к прежней жизни уже никогда не получится. Князь знал, где её дом. Он знал её родных, и только боги могли остановить Вячеслава, не позволить отомстить Даре через близких.

Барсуку и Ждане не спастись от людей князя. Им не сбежать, не обмануть. Если дружинники пришли бы за ними, то вырезали бы всех на мельнице.

В груди жгло, крутило. Дара зажмурилась, сдерживая слёзы, когда Дедушка вдруг вздрогнул, выпрямился и посмотрел на гостью.

– Думаю, внученька, тебя любопытство мучает, – будто продолжая разговор, произнёс он.

Дара захлопала ресницами и тревожно задышала, приходя в себя.

– Не то слово, – согласилась она. – Зачем ты хотел со мной встретиться?

– Затем, что уж тридцать лет минуло, как я не видел ни одной лесной ведьмы. Наверное, скучал по своим, – пожал плечами старик.

Дара не могла поверить услышанному, и душа будто стала шире, больше, ярче.

– Ты говоришь о Злате?

– Не было после неё других лесных ведьм, – подтвердил Дедушка. – Я, признаться, обиду на неё долго держал за то, что погнала нас прочь, да потом простил. Были у неё на то причины.

– Какие же причины? Злата сама чародейка, а привела Пресветлых Братьев, – Дара тут же вспомнила рассказ Седекия. – Она отвергла богов предков, прогнала волхвов. Зачем?

Дедушка усмехнулся и махнул рукой:

– Кто старое помянет…

В его подслеповатых глазах отражался огонёк лучины. Дара вглядывалась, точно желала поймать тот огонёк и вместе с ним получить все ответы.

– Она сама была ведьмой, но приняла веру Создателя, – пробормотала Дара потерянно. – Почему?

С яростью закричал ветер, застучал в ставни.

– Погода меняется, – произнёс Дедушка отстранённо. – А тебя, однако, ждёт дальняя дорога.

Что он для неё уготовил? Каждый, кого Дара встречала в последнее время, желал ею помыкать ради своей выгоды.

– Куда же? – с нарочитым спокойствием спросила она.

– Разве ты не торопишься в Рдзению?

Рдзения. Дара расплылась в улыбке, не веря в свою удачу. Кажется, она не ошиблась, когда подумала, будто боги вели её. Дедушка оказался первым после Горяя, кто готов был помочь найти сестру.

– Откуда тебе всё известно?

– Что-то Горяй успел рассказать, что-то домовой из княжеских палат. Он давно за тобой присматривал.

– Горяй сказал, что домовой с другим колдуном дружить не будет.

– Так я считай и не колдун, – Дедушка посмотрел куда-то ей за спину. Дара обернулась и увидела медвежью шубу, сушившуюся у печи. – Оборотень – это почти что дух, пусть человеком и рождён. Одной ногой он стоит в Яви, другой в Нави.

Уголки губ у Дары дёрнулись вниз, а Дедушка продолжил:

– Ты совершила страшное зло, внученька. Как искупать его будешь?

Дара хотела сказать, что вовсе не собиралась этого делать, но вовремя прикусила язык и уставилась исподлобья на волхва.

– Не знаю.

Дедушка понимающе закивал.

– Для начала неплохо было бы заклятие снять с несчастного юноши.

Значит, не о Добраве шла речь. Дара снова помолчала, опустила взгляд и сцепила пальцы. Наконец сказала:

– А зачем мне снимать заклятие? Милош обидел меня и сестру, он накликал беду на мою семью. Зачем мне теперь прощать его?

Улыбка старика была тёплой, понимающей. Она напоминала о доме, о Барсуке, она заставляла с нетерпением ждать каждое следующее слово Дедушки.

– Ты ушла из Великого леса, Дарина, единственного места на всём белом свете, где тебе никто не грозил. В Ратиславии небезопасно. И пусть я думал взять тебя в обучение, теперь это невозможно. В Рдзении у тебя тоже нет союзников, но ты можешь их найти.

– Где?

– Среди врагов. Среди единственных людей, что тебя поймут, похожих на тебя по происхождению и сути.

Он не назвал имени, но Дара сама догадалась:

– Мы с Милошем совсем непохожи.

– Вы оба потерянные дети, которым не осталось места в этом мире, внученька, – он протянул руку, погладил её по голове. Тёплая шершавая рука коснулась волос, щеки. – Никого ближе него ты уже не найдёшь.

На языке чувствовалась горечь. Дара склонила голову набок.

– И что мне делать?

– Сделай его своим другом. Он может стать тебе и учителем, и союзником. А уж вдвоём вы что-нибудь придумаете.

– Ты мог бы стать моим учителем.

– В Ратиславии рано или поздно люди князя тебя найдут, мои чары не смогут вечно обманывать их. К тому же я слишком стар и я живу не настоящим, а прошлым, воспоминаниями о былом. Мой мир давно умер. И мне скоро будет пора последовать за ним. Вы с соколом молоды. Вы ещё можете создать что-то новое. Что-то своё.

Его речи казались безумными на первый взгляд. Разве мог Милош простить Дару? Разве мог он стать её другом?

Когда-то она поверила в это сама. Там в полях на рассвете, когда целовала его, слушала, чувствовала. С тех пор многое изменилось, и сама Дара тоже.

Но Дедушка уже принял для себя решение. Упрямиться было бесполезно.

К тому же путь её всё равно лежал в Гняздец, к сестре. Веся была упряма. Раз она нашла Милоша даже в чужой стране, раз осталась с ним, то уговорить её вернуться домой будет непросто. Она не захочет покидать сокола, не оставит его в беде. Но как только Милош снова станет человеком, он не сможет скрывать свою настоящую натуру. Он не пожелает видеть рядом с собой Весю. Она больше не будет ему нужна, и сестре придётся уйти вместе с Дарой.

– Меня научили только тому, как проклятие наложить, – слова дались тяжело. – Я не знаю, как его снять.

Дара подняла голову и посмотрела на Дедушку. Был он задумчив и печален.

– Тогда я научу тебя прямо сейчас, а с утра отправляйся в путь. Нельзя больше время терять. Да и погода меняется. Сюда летит северный ветер, он меня не очень любит, назло поведёт княжича по твоим следам, так что задерживаться нельзя. А теперь покажи мне, что за вещицу сокола ты носишь в своём мешке?

Она и сама забыла об этом. Но почти сразу достала со дна изумрудную серьгу, провела кончиками пальцев по камню, вспоминая. Глаза Милоша были такого же удивительно яркого оттенка, так же затягивали вглубь. Они были ласковые, лукавые, страстные. Дара не хотела видеть в них ненависть.

Но пути назад уже не было.

* * *

Когда солнце уже поднялось высоко над деревьями, Дара собралась уходить. Старик собрал ей еды в дорогу, рыжий Дружок ласково полизал руку на прощание, и девушка вышла на улицу.

Ночной ветер принёс чёрные тучи, и всё вокруг стало белым-бело от снега. Дара запахнула кафтан потуже, перевязала пояс, пытаясь спастись от задувающего ветра. В одну ночь наступила зима.

– Иди на запад, внученька, – махнул в сторону рукой Дедушка. – До самой реки Модры. На левом берегу её стоит деревенька Гняздец. Ищи там сокола.

Дара поклонилась ему на прощание, перекинула мешок через плечо и пошла вперёд.

Она подумала о том, что так и не узнала, какому богу служил Дедушка и зачем всё-таки ей помог. И поняла, что боялась того момента, когда Милош обернётся обратно человеком. Но ещё больше она страшилась повстречать Вячеслава и посмотреть ему в глаза, объяснить, что не по злому умыслу погубила Добраву.

Дара потрясла головой, отбрасывая мрачные мысли, и поспешила вперёд, подгоняемая порывами ветра.

Когда избушка Дедушки почти скрылась из виду, Дара всё же обернулась, но не смогла разглядеть ни старика, ни его собаки, только крупного бурого зверя, бредущего по опушке леса.

Снег быстро таял, оголяя тёмную землю. Пусть стоял ещё осенний месяц, но первый поцелуй зимы напомнил, что скоро грядут холода, а с ними и долгие ночи, когда слабеет воля Создателя и правит миром жестокая сестра его Аберу-Окиа.

Глава 22

Граница Ратиславии и Рдзении, правый берег р. Модры

Месяц жовтень

Вперёд!

Земля улетала из-под ног, дрожала под копытами коней.

Вперёд!

Обернуться Дара не посмела. Стоило один раз посмотреть через плечо, как ветка хлёстко ударила по щеке, брызнула кровь. Лицо запылало. Кафтан замедлял движения, и Дара сбросила его. Она не почувствовала холода, не теперь, когда неслась со всех ног, и меж деревьев, там, где лежала дорога, мелькали стяги златоборского князя.

Её обнаружили утром. Дара сама была виновата, она вышла из леса к постоялому двору. Там её поджидали.

Она бросилась назад в лес, но людям княжича уже сообщили. Её догнали куда быстрее, чем она ожидала. Не минуло и двух лучин, как зарябили на дороге стяги: кайло в сиянии солнца. И Даре оставалось только бежать, скрываясь за деревьями.

Чары оказались бесполезны, у неё не было времени ни на одно заклятие. Если бы она больше знала и умела. Если бы.

Даре казалось, что достигнув леса, она окажется в безопасности. Но лес был – сплошной бурелом, и пришлось продвигаться в сторону тракта, туда направили коней и люди княжича. Их было четверо. Дара могла поклясться, что мельком увидела огненные волосы Вячеслава. Всполохами они мелькали у неё перед глазами, даже когда она уже бежала по лесу, перепрыгивая через поваленные ветром деревья.

– Мокошь-матушка, – попыталась призвать богиню она. – Помоги…

Голос задрожал. Дара задыхалась. Богиня не ответила.

Ветер свистел в ушах, и в свисте всё чудился полёт стрелы.

Вперёд!

Дара в последний миг разглядела овраг впереди, прыгнула, путаясь в подоле, упала и вскарабкалась наверх. Но дальше бежать было некуда.

Впереди лишь сухие ветви, что сплелись в неприступную стену. А позади…

– Вижу её! – раздался звонкий голос.

Дара обернулась. Один из дружинников остановил коня и достал лук. Прицелился.

– Не стреляй!

Дара пригнулась к земле, и прямо над ней, разорвав воздух напряжённым жужжанием, пролетела стрела.

– Я только раню её, чтобы замедлить, – ответил лучник.

– Я за ней, – крикнули с другой стороны. – Окружайте!

Дара не могла больше ждать. Уж лучше поймать сердцем стрелу.

Она вскочила и побежала напролом, прикрыла лицо руками, проламывая сухие колючие ветви. Шею и руки пронзили иголки, платье зацепилось за корявый сук, и Дара остановилась, пытаясь освободиться. И тогда она увидела Вячеслава. Княжич бежал к ней, лицо окаменело, лишь глаза пылали ненавистью. Он казался бледнее смерти.

Дара закричала и дёрнула подол, ткань затрещала. Она высвободилась.

Но ей не спастись.

Она споткнулась о корягу. Услышала рычание у себя за спиной.

Не спастись.

Иголки посыпались сверху, как снег. Опутанная сухими ветвями, Дара обернулась, посмотрела в лицо своему палачу.

– Я не хотела! – вырвался крик. – Это случайно вышло!

Он ни о чём не спрашивал.

Княжич понял, что она больше не станет убегать. Даре почудилось, что пламя окружило и подкралось к ней, побежало по траве, укусило за ноги.

Рука его легла на рукоять меча.

– Ты умрёшь, – спокойно и твёрдо он вынес приговор.

– Я не нарочно, – пробормотала Дара.

Не могла она так погибнуть. Её ждали сестра и дед. Она была кому-то нужна. Нет. Нет. Упрямство вскипело в жилах.

Дара скривилась, звериная улыбка оголила зубы, тёмные глаза проследили за княжичем. Ему осталось всего несколько шагов сквозь бурелом.

В кровь Дары словно пролили кипяток, забурлил огонь.

Ведьма достала нож. Что он в девичьей руке против меча витязя? Иголка.

– Это подарок твоего брата, – улыбаясь, произнесла Дара и поднесла нож к шее. – Передай ему спасибо за него, как и за все другие подарки.

В глазах Вячеслава мелькнул страх. Он рванул вперёд.

– Не смей, дрянь!

В лицо ему брызнуло кровью, ослепило.

Из руки Дары полилась кровь, она захохотала. Земля под ногами зарычала, заплясала. Исчезла дочка мельника. Ведьма залила кровью мох, слилась с землёй и лесом, завыла вместе с ним:

– Леший, забери его! Он твой! Забери его! Твой, как ты и желал!

Вячко застыл удивлённый. Он опешил только на мгновение, покачал головой и поднял меч для удара.

Лес отозвался. Он вздрогнул всей своей махиной и обрушился на чужаков. С рёвом деревья подхватили княжича, сбили с ног, протащили по земле, обвили корнями. Вячеслав выронил меч, ухватился руками за один из корней, обвившихся вокруг шеи, захрипел.

Дара с хищным ликованием наблюдала, как его унесло прочь, как чёрные руки потянулись к нему со всех сторон, как загорелись жадностью жёлтые глаза духов. Они окружали их со всех сторон. Лесавка выскочила из-за деревьев, кинулась к добыче.

С пальцев лесной ведьмы на землю стекала кровь. Дара стянула пояс, попыталась перевязать руку. Перед глазами потемнело.

Позади затрещали ветви. Дара обернулась и увидела рыжебородого воина из дружины.

– Прочь, – вскрикнула Дара, одной рукой поспешно обматывая ладонь. – Или я прикажу нечисти забрать и тебя.

Мужчина посмотрел прямо на неё, не сходя с места.

– Стрела! – крикнул он, не отводя глаз. – Помоги Вячко, на него напали. Небаба! Сюда!

Дара заметила, как с дороги к ним кинулись двое. За её спиной рвано кричал Вячеслав. Впереди стоял воин. Бежать было некуда.

– Последний раз предупреждаю, – прорычала Дара.

Она почувствовала, как задрожали ноги, как потянуло отяжелевшее тело на землю. Ей не справиться…

– Нарушенное слово карается смертью, – прошипели за спиной.

Тавруй снова настиг её в момент слабости.

И от того лишь сильнее разрослась ярость в груди.

– Уходи, – пригрозила она и человеку, и духу.

Губы мужчины были плотно сжаты, светлые глаза сверкали.

Позади раздавались звуки борьбы. Летели щепки, когда железо кусало дерево.

Кровь капала на землю. Дара завязала пояс вокруг раны.

Рыжебородый приблизился, и она отступила, всё больше путаясь в паутине колючих ветвей.

– Уходи.

Злости её хватит на убийство, на заклятие, на побег. Но надолго ли? Как быстро настигнет её Тавруй, когда Дара ослабеет?

Дружинник сделал ещё шаг. Тавруй со спины прижался к Даре, она почувствовала его дыхание на затылке. Как бы она ни поступила теперь, кто-то умрёт. И вернее всего, это будет она.

Прокатился рык по лесу. Зверь выпрыгнул из зарослей, прежде чем рыжий дружинник занёс меч для удара. Дара пригнулась и бросилась в сторону. Медведь сбил мужчину с ног, одним ударом лапы отбросил в сторону, сомкнул пасть вокруг ноги, оторвал её и отбросил в сторону, брызжа слюной и кровью.

Дара проползла по земле, вырвалась из густых зарослей. Вскочила на ноги и кинулась вперёд, не разбирая дороги. Позади кричали, умирали, убивали, а впереди меж деревьев брезжил просвет. Она бежала, по спине бил узелок с пожитками, в ушах стоял невыносимый крик.

Она вырвалась из леса и резко остановилась, чуть не скатившись с крутого обрыва. Дара оказалась на берегу реки, и в стороне виднелся мост. Там, где по краю леса пролегала дорога, находился её единственный путь на другой берег. И там же могли её встретить люди княжича, коли боги позволили им выжить.

Выбора не оставалось, и Дара побежала в противоположную сторону. Когда мост скрылся за поворотом, она наконец спустилась к воде. Дыхание сбилось. Ноги подкашивались. Она рухнула на землю без сил, уткнулась лбом в холодный песок, загребая его пальцами.

«Я погубила княжича, – подумала она с ужасом. – Как леший и желал».

Дара боялась Вячеслава, но смерти… нет, смерти не желала. Он не заслужил подобной участи, как и она не заслужила его ненависти и мести.

«Иль заслужила?»

Она перевернулась на спину, чувствуя, как неудобно подпирал мешок, присела. Быстро тело пробрал колючий холод. Лихорадка погони отступила. Остался только страх. Даре всё слышался топот копыт и скрежет стали. Руку саднило там, где поцеловало кожу лезвие.

С трудом развязав мешок, она достала кусок зачерствевшего хлеба, с жадностью принялась его грызть. У неё не осталось ничего, кроме этого куска хлеба, и не осталось больше сил идти.

В стороне с другого берега из-за деревьев поднимался дымок. Дара заставила себя встать. Шатаясь, побрела вдоль реки, вглядываясь в покрытый редкими деревьями берег. Неужели она добралась? Дара ощутила отчаяние и невыносимую слабость. Оставаться на этом берегу было нельзя, но и перебраться через реку казалось невозможным.

«Если я поплыву, то окоченею до смерти, а даже если нет, то всё равно не смогу догрести до другого берега».

Ей едва удавалось пошевелить левой рукой, перевязанной поясом.

Прямо над её головой там, где возвышался на крутом берегу реки лес, затрещали ветви. Дара прижалась спиной к крутому склону, прислушалась. Тяжёлое дыхание достигло её ушей, а вместе с ним ноздрей коснулся острый тяжёлый запах.

Медведь негромко заворчал, заметив её. Дара облегчённо вздохнула.

– Это ты, – проговорила она. – Спасибо, Дедушка.

Она не ждала, что волхв последует за ней, не ждала, что убережёт от опасности, но была безмерно за это благодарна.

Медведь осторожно спустился по крутому берегу вниз, и под его лапами клубами взмыл в воздух песок. Неторопливо зверь приблизился к воде, наклонил голову и принялся жадно пить. Кровь стекала с его морды, окрашивая реку. Дара наблюдала с восхищением и всё желала дотронуться рукой, чтобы потрогать мех.

– Ты спас мне жизнь, я перед тобой в долгу, – улыбнулась она и прикусила себе язык. Какая же она глупая! Хуже Веси! Сама признала за собой долг перед волхвом.

Зверь лукаво сверкнул бусинками глаз и подошёл ближе.

Дара ждала, что он обернётся человеком, но Дедушка оставался в зверином своём обличье, хотя явно желал что-то сказать. Уже придумал, какую плату потребовать?

– Чего ты хочешь? – угрюмо спросила Дара.

Морда зверя оказалась совсем близко, но нельзя было ничего по ней прочесть.

– Я не понимаю…

Медведь пробурчал что-то невнятное и перевёл взгляд на соседний берег.

– Там Рдзения, верно? – догадалась Дара. – Да, я помню: найти деревню Гняздец, расколдовать Милоша…

Оборотень не издал ни звука, развернулся и молча стал подниматься по склону.

С тревогой Дара смотрела ему вслед.

Сердцем она почувствовала, что однажды волхв потребует плату, и тем больше её напугало, что теперь он уходил, ничего не попросив. Значит, цена окажется немалой. Такой, какую она пока не в силах заплатить.

Медведь забрался наверх, и, когда Дара уже собралась идти дальше, вниз скатилось что-то крошечное и серое. Старое яйцо, из которого так и не вылупился по весне птенец.

Дара выронила яйцо из рук, вскинула голову наверх, надеясь увидеть Дедушку, но он вновь скрылся в лесу.

Только одному богу мог служить медведь-оборотень. Лесному.

Яйцо серело в песке. Дара попыталась разгадать загадку, понять, что желал сказать этим Дедушка, и все догадки, что рождались в голове, пугали одна больше другой. Но нельзя было думать об этом. Стоило поспешить.

Дара пошла вверх по течению. Ей снова повезло. За поворотом у самого берега стояла причаленная лодка, а в ней сидел мужичок с подбитым глазом. Дара предложила ему одно из своих колец и показала окровавленное лезвие скренорского ножа.

– Я заплачу тебе, но убью, если попробуешь обмануть, – предупредила она.

Мужичок опасливо прикрыл плащом какие-то свои пожитки, лежавшие на дне, и, сверкая беззубой улыбкой, пригласил в лодку.

– Прошу, господица, – произнёс он, шипя на рдзенский манер. – Прошу.

Рдзения, Гняздец

Каждая ночь походила на предыдущую. После заката они вдвоём выходили на улицу и шли по дороге к Совину, чтобы поутру Ежи запирал трепыхающегося сокола в клетке и нёс обратно в дом Воронов, а после спал до заката без памяти. С последними лучами солнца он ужинал и готовился к очередной ночи.

Напрасно было запирать Милоша в доме, ибо он увечил себя, пытаясь выбраться наружу. Что в соколином обличье, что в человеческом, всегда и всем своим существом он стремился туда, где был рождён. И как бы ни желал он остановиться, сделать этого не мог.

И потому каждый вечер Милош выходил из дома Воронов на краю Гняздеца и пускался в путь по дороге к Совину. Ежи всегда шёл с ним, они ели на ходу и говорили. Правду сказать, говорил больше Ежи, а Милош внимательно слушал и шаг за шагом становился всё больше похож на себя прежнего. Поначалу и вовсе нельзя было узнать в исхудавшем бледном человеке жизнерадостного Милоша. Не только тело, но и душу измучило проклятье.

Порой к ним присоединялась Веся. Ей было страшно ходить ночью по дороге, но ради Милоша она храбрилась и выдерживала весь путь до самого рассвета. Веся брала Милоша за руку и шла рядом, смотрела с нескрываемым восхищением и преданностью.

Ежи снова стал невидимкой. Даже теперь, когда друг его был лишь тенью самого себя, он затмевал Ежи в глазах Весняны. Словно червяк в яблоко, ревность вгрызалась в сердце Ежи, и он изо всех сил гнал подлое чувство прочь. Он многое готов был вынести ради Милоша, ради своего лучшего друга, почти брата. Их дружба была важнее всего… И всё же Веся на Ежи больше не смотрела.

Вороны не привыкли к чужакам, но вскоре смирились с их присутствием, да и соседство оказалось им на пользу. Стжежимир неплохо платил за постой своего ученика и его товарищей, Ежи носил воду и рубил дрова, а Веся вычистила грязную неухоженную хату. Никто из Воронов не выполнял домашней работы. Беззубая ведьма Здислава сиднем сидела у оконца и всё жаловалась на старческую свою немощь, а двое других постоянно отлучались из Гняздеца и по возвращении тоже не спешили навести порядок или приготовить обед. Вместо них хлопотала Веся. Она старалась изо всех сил, чтобы устроить всё удобным для Милоша способом: каждый день чистила его клетку, убиралась в доме, готовила обед и собирала ужин в дорогу.

Всегда ласково она приговаривала что-то соколу, когда остальные не слышали, и с каждым днём в Ежи всё больше росло отчаяние, потому что он видел, как менялся взгляд Милоша при появлении Веси, как беззлобно он улыбался, как внимательно слушал её весёлый щебет. А Веся перестала смущаться своего шрама и больше не прятала лицо за волосами. С Милошем она никогда не позволяла себе хмуриться, сияла словно крохотное солнце. И только Ежи замечал, как бессильно опускались её плечи, как склонялась голова, когда она уходила на холм у реки, чтобы помолиться Создателю.

* * *

Минуло лето, почти перевалила за середину осень, но жизнь в Гняздеце оставалась неизменной. Тёмные стены старой хаты окружили их словно острог, и никто не ведал, когда придёт тому конец. Ни Стжежимир, ни Вороны не придумали, как снять с Милоша проклятие, и потому они оставались вдали от Совина, где не бывало Охотников.

С наступлением холодов Веся сделалась печальной, всё реже она отправлялась с ними в путь по ночам.

– И что мы будем делать, когда наступит зима? – спросила она как-то шёпотом Ежи. – Замёрзнем ночью насмерть.

Он не знал, что ответить.

Стжежимир предлагал отвести Милоша к вольным детям, он надеялся, что те знали, как бороться с колдовством дочки мельника, но Ежи и Милош опасались встречаться с фарадалами. Даже в другом таборе могли прослышать о рдзенском чародее и ждать его появления, чтобы отомстить за сородичей.

Один раз Вороны отнесли сокола к древнему капищу, где проводили свои шабаши, но все обряды оборотней оказались напрасны, и Милош по-прежнему оставался птицей при свете дня, а ночью становился человеком и снова покидал Гняздец, чтобы всё равно не дойти до Совина.

– Мне кажется, я схожу с ума, – признался он одной осенней ночью, когда они остались вдвоём с Ежи. – Не могу больше, – он встал посреди дороги.

– Ты, наоборот, ведёшь себя куда более здраво, чем в первое время, – поспешил успокоить Ежи. – Говоришь хорошо и ходишь тоже совсем… по-человечьи.

Милош нахмурился, выпучив глаза, отчего всегда становился похож на сову. Отросшие волосы свисали на лоб и шею. Он редко теперь улыбался, ходил угрюмым и злым. Иногда, когда он позволял Весе держать себя за руку, Милош становился чуть мягче. Но с Ежи он не скрывал своих чувств.

– Каждый день одно и то же. Как заколдованный круг, – проговорил он, глядя себе под ноги и силясь разглядеть хоть что-то в темноте. – Я весь день сижу в этой дрянной клетке, меня крутит от боли, я слушаю брехню сукиных детей Воронов, а потом только и делаю, что иду по этой треклятой дороге. И если я хоть на мгновение останавливаюсь, меня выворачивает изнутри.

Он поднял руку, коснулся лица. Из носа его пошла кровь.

– Видишь?

Ежи с беспокойством слушал, не зная, чем помочь.

– Ещё немного, и я…

Милош не договорил, но Ежи догадался, что осталось невысказанным.

– Не смей. Только попробуй.

– А то что? – усмехнулся Милош, становясь чуть похожим на себя прежнего. – Убьёшь меня?

Он втянул воздух носом и вытер рукавом окровавленный подбородок.

Они почти не говорили о той, кто разрушила их жизни. Даже Веся не упоминала её имени, догадывалась, как пагубно то могло отразиться на Милоше.

Когда первый месяц осени приближался к концу, Ежи стал всё с большим отчаянием дожидаться заката, не желая выходить на улицу. Но Милош обращался человеком, и не оставалось другого выбора, кроме как пойти по дороге к Совину.

В один из вечеров Милош выглядел особенно изнурённым. Он не сразу нашёл в себе силы, чтобы подняться с лавки, пусть проклятие и гнало его вперёд, в столицу.

Ежи присел рядом, заглянул в лицо друга.

– Не спал весь день, – пробормотал Милош. – Бабка болтает без умолку, сама с собой о чём-то треплется. Я точно лишусь здесь рассудка, – он запустил пальцы в волосы, обхватил голову обеими руками. – Поставь мою клетку подальше. Я так больше не могу.

Его длинные худые руки казались такими изломленными, напряжёнными, словно готовыми нанести удар то ли невидимому противнику, то ли самому Милошу.

Веся подошла к ним, протянула каждому по узелку.

– Я положила вам лука. Милош, я знаю, ты не любишь его, но нужно обязательно съесть. Ночи холодные, ты можешь заболеть. А лук полезный. И выпей отвар перед дорогой. Он тёплый, согреешься, – нежная улыбка озарила её личико, в темноте был почти не заметен шрам на щеке.

– Спасибо. Ничего не обещаю, но постараюсь.

– Ну уж нет, ты постарайся, пожалуйста! – возмутилась Веся. – Лук надо есть, особенно осенью. Кстати, Ежи тебе ещё не сказал? Горица прислала весточку через Стжежимира: представляешь, та госпожа, которая помогла тебя излечить, наконец-то вышла замуж за Охотника. Праздник был на весь город, танцевали везде, пели. Эх, жалко, что нам не удалось посмотреть…

Она разочарованно вздохнула, а Милош застыл истуканом, вцепившись пальцами в узелок с едой.

– Господица?

– В Совине её зовут Лебёдушкой.

Ежи покосился недовольно на Весю. Он хотел намекнуть, чтобы она не болтала о Венцеславе при Милоше, но не знал, как это объяснить.

– Пойдём, Ежи, – устало сказал друг. – Мне тяжело оставаться на месте.

Он вскочил и размашистыми шагами направился прочь из хаты.

Ежи подхватил клетку и узелок и поспешил за ним, помахав на прощание удивлённой Весняне.

Впереди снова ждала дорога. Жители Гняздеца, уже попрятавшиеся по домам, больше не подглядывали за ними из окон. Они знали, что каждую ночью чародеи отправлялись вершить свои злые дела, и честным людям оставалось только молиться Создателю о защите.

Милош быстро пошёл вперёд, сгорбившись и глядя себе под ноги. Ежи не видел его лица, но ясно мог представить плотно сжатые губы и злые глаза.

Он торопился за другом, глядя ему в спину, и поэтому не сразу понял, отчего Милош, несмотря на силу заклятия, встал на месте.

Ежи выглянул из-за его плеча и заметил посреди дороги девушку в разодранном червонном платье. С головы до ног её покрывала кровь. Нелегко было в ней узнать старшую дочку мельника из Заречья.

Ратиславия, старгородское княжество

Вячко заскрипел зубами, когда лекарка принялась перевязывать левую руку.

– Перелома нет, – заключила она. – Но нужен покой.

Покой. Нет, Вячко не сможет познать его, пока не придушит проклятую ведьму собственными руками.

Стрела заплатил лекарке и выпроводил её из ложницы. Встал у двери, не сразу решаясь заговорить.

– Нужно Деяна похоронить, – напомнил он.

Вячко закивал, но даже головы не повернул. Так и продолжил сидеть на низкой кровати, уставившись перед собой.

– Позови хозяина, – велел он. – Или не надо… Скажи ему принести что-нибудь поесть и лучшего вина.

Стрела обеспокоенно покачал головой.

– Эй, Вячко, брат, хватит с тебя…

– Вина я сказал! – рявкнул княжич. – Не забывай, с кем говоришь.

Дружинник встряхнул волосами и со сталью в глазах посмотрел на Вячеслава.

– Ты, княжич, придёшь ли на тризну по Деяну?

– Нет, без меня разберётесь, – огрызнулся Вячко.

Не этих слов ожидал от него Стрела. Но проглотил обиду за товарища, за самого себя, поклонился и вышел.

* * *

Они чудом спаслись, не иначе. Вячко и сам не мог понять, почему духи оставили их. Да только лесавка неожиданно отступила, хотя и не побоялась топора Небабы. Будто кто-то велел духам уйти. Корни деревьев отползли в стороны, освобождая из крепкой хватки, а жёлтые глаза теней потухли, растворились среди бурелома.

Долго они втроём оглядывались по сторонам, всё ожидая нападения, но нечисть затихла и больше не посмела показаться. Тогда они подхватили Деяна и бросились прочь из леса обратно на тракт, а дальше пустили коней в бег, пока не оказались на ближайшем постоялом дворе. Уже после стало ясно, что Деяна не спасти. Он умер ещё в пути, поддерживаемый в седле Стрелой.

Пресветлый Брат мог прибыть только к следующему вечеру. Княжич велел выдвигаться поутру, он не желал терять время и потому распорядился запалить погребальный костёр, как бывало раньше, до того, как сожгли деревянные идолы и возвели белоснежные храмы.

Товарищи принялись готовить тризну для Деяна, а Вячко захотел остаться один, чтобы напиться и забыть обо всём, что терзало душу. Так было легче.

Трус.

В коридоре постоялого двора раздался крик, затопали сапоги по деревянному полу. Вячко ждал, что шум прекратится, но он только нарастал. Испуганно верещали бабы, ругались мужики. Княжич не выдержал и вскочил с кровати, желая выместить злобу хоть на ком-то.

Он распахнул дверь и выглянул в коридор. Жена хозяина отшатнулась от него, как упырь от солнечного света. У соседней комнаты собралась толпа. Люди заглядывали внутрь и галдели, как стая сорок.

– Чего разорались? – прорычал Вячко не своим голосом.

– Прости, княжич, – ответила робко хозяйка двора. – Какие-то лиходеи ночью нашего гостя загубили. Он с утра из комнаты не выходил, мы всё ждали, ждали, решили посмотреть, что да как, а он лежит весь синий уже…

– Кто загубил?

– Ох, княжич, боюсь, что заморский человек, который вчера останавливался. Недобрый у него глаз, он мне сразу не понравился. А ещё чудища все пропали. Украли, значит…

Вячко упёрся правой рукой в стену, пытаясь устоять на ногах. Хмельная голова туго соображала.

– Какие ещё чудища?

– Постоялец наш, которого загубили, вёз из Совина двух диковинных зверей в клетках. Он нам показывал – вот жуть, ей-богу, не от Создателя такие звери. Один – ящер с огромными клыками, а второй ещё страшнее. Как петух общипанный, только больше во много раз и летать умеет. Страх! – хозяйка осенила себя священным знамением. – Так вот, у повозки, на которой чудищ везли, колесо сломалось, их хозяин ждал, когда кузнец придёт починить, два дня у нас уже гостил, а чудищ его в сарае заперли, чтобы народ не пугать. Муж мой сейчас сходил проверить, а чудищ-то и нет!

Из соседней комнаты вышли двое пожилых мужиков. Один из них, задумавшись, погладил седую бороду и не сразу заметил Вячеслава. Вторым был хозяин постоялого двора. Он поспешил поприветствовать гостя.

– Прости, княжич, за шум. Беда у нас случилась…

– Знаю, – перебил Вячко. – Что делать будешь?

– Из деревни старосту позвали, да княжьи люди с пограничного детинца скоро должны прийти, разобраться, что да как, и убийцу найти.

Вячеслав хмуро кивнул. Ему не хотелось отвлекаться от главной цели. Но люди от него ждали, что он проявит заботу.

– Когда придут, пусть меня позовут, – велел он.

Хозяин поклонился, обещая всё исполнить.

– Княжич, ты уж прости, из-за этой беды у нас суматоха во дворе. Но к завтрашнему утру всё будет готово и за Пресветлым Братом уже послали.

– За Пресветлым Братом? – в груди заворочалась ярость.

– Как ты и велел, княжич. Всё будет исполнено завтра к закатной службе.

Вячко вырвался на двор, готовый к драке.

– Стрела!

Он решил сорвать погоню? Готов был бросить собственного княжича ради похорон да молитв? Вячко не мог позволить им упустить ведьму. Он не мог простить непослушание.

У самых ворот Стрела и Небаба разговаривали с высоким мужчиной в дорогой броне. Он оглянулся.

– Вот где тебя носит, – гулким голосом произнёс он. – Чтоб тебя, Вячко.

Горыня и не подумал проявить к нему уважение, не поклонился и не поприветствовал, как подобало, он разговаривал с ним как с несмышлёным юнцом.

– Не помню, чтобы звал тебя с собой, – Вячко подошёл ближе. – Что ты тут забыл?

– Знамо что: за тобой приехал, чтобы обратно в Златоборск притащить. Силком, если потребуется.

Вячко недовольно оглядел Стрелу и Небабу, они в ответ посмотрели на него недружелюбно.

– Ты, Горыня, не думай, что можешь мне указывать. Раз меня воспитал, считаешь, отцом мне родным стал?

– Родной отец тебе и велит возвращаться, – хмуро ответил Горыня. – Ярополк своих людей уже отправил за лесной ведьмой. Она нужна нам живой и здоровой, а ты надобен отцу и брату. И без того мы время потеряли из-за тебя. Великий князь уже на Лисецк выдвинулся, людей со всей Ратиславии созвал, а ты скачешь по лесам. Ты в столице должен быть…

– Что Ярополк велел сделать с ведьмой? – перебил его Вячко.

– Привести к нему.

Вячко почувствовал, как заклокотало в груди.

– Живой?

– А на кой ему мёртвая ведьма?

– Она заслужила смерти.

– Это не тебе, Вячко, решать, а князьям. Молод ты ещё и зелен, а если не образумишься сейчас и не вернёшься в Златоборск, так лишишься всего. Не дури, послушай отца! – Дядька положил ему руки на плечи, заглянул в глаза: – Не о себе ты должен думать.

Горыня принюхался и разочарованно покачал головой.

– Иди спать. Утром отправляемся домой. Стрела, Небаба, отправьте весточку Пресветлому Брату, что он не нужен. Деяна возьмём с собой, похороним на Калиновых Холмах, как и положено.

– Точно, – прорычал от злости Вячко, вспомнив про Стрелу. – Вы двое же уже послали за Пресветлым Отцом, хотя я велел не ждать.

Небаба промолчал, сверля его глазами. Надул губы, как ребёнок, сжал кулаки, всегда готовый к драке. Стрела смотрел снизу вверх, но всё равно свысока.

– Ты княжич, Вячко, но считаться с дружиной обязан, если хочешь, чтобы она с тобой считалась. А будешь плевать на своих побратимов, так мы другого князя найдём.

– Иди спать, мальчик, – Горыня похлопал его по плечу. – А то наворотишь дел.

Вячко вырвался из его рук и развернулся, пошёл обратно в дом, не оглядываясь. У двери в его ложницу стояли два дружинника из людей Горыни. Сторожили его словно пленника. Какой он после этого княжич?

Вячко долго не мог заснуть, мучился от боли в руке и ноге, но ещё больше от бессильной своей злобы. Он не уберёг Добраву, сам послал на смерть, сам приставил к лесной ведьме. Зубами он впился в подушку. Зачем он держал её при себе? Он же знал, всегда знал, что врал. И хотел, чтобы его слова были правдой, но всё равно понимал, что отец никогда не позволит жениться на простолюдинке.

И Деяна погубил по своей глупости. Товарищи уговаривали его быть осторожнее, разослать весть о награде за ведьму по княжествам. Это Вячко заупрямился и сам отправился в погоню, позабыв про долг. Ненависть ослепила его.

А теперь и последнего лишится – мести.

Боль в руке сводила с ума, но куда хуже мучили мысли. Вячко метался в постели, то падая в забытье, то открывая глаза и тяжело дыша. В горле пересохло, губы были сладкими от вина, а разум дурным.

Как найти ведьму? Как обхитрить брата с отцом?

Незаметно подкралась тьма. В самой чёрной гуще он разглядел огонёк свечи. Ветер трепал его нещадно, пытался задуть, но пламя прикрывала рукой Добрава.

– Ты здесь, – облегчённо вздохнул Вячко. – Я так испугался, что больше никогда тебя не увижу.

Он потянулся к ней, желая обнять и не отпускать больше никогда.

Ласково Добрава улыбнулась, поднесла свечу к губам и задула огонь. Ночь обвалилась сверху, ослепила. Из груди вырвался крик. Вячко бросился вперёд, пытаясь поймать, схватить, удержать. Но вокруг осталась только ночь, только пустота.

И он бежал совершенно один, кричал и молил, но никто его не слышал.

– Спи, огонёк, спи, – прошептал ласковый голос совсем рядом. – Пусть уйдут твои печали, пусть вернётся сила. Пусть водой потечёт жизнь по жилам, пусть огонь запылает в сердце.

Тяжело стало дышать, поднялись облака дыма, запахло гнилью болотных трав. А голос пропел в сумраке:

– Спи, огонёк, спи. Развею тьму пещер, прогоню мрак и холод, и в ночи ярче солнца засияет сердце земли.

Глава 23

Ты нарвёшь этой крапивы, хотя твои руки покроются волдырями от ожогов.

«Дикие лебеди», Ханс Христиан Андерсен

Рдзения, Гняздец

Месяц жовтень

О многом Милош мог поведать Даре. О том, как не помня себя летел от мельницы на краю Великого леса, и кровь его горела, и как боль эта преследовала потом долгие месяцы, как заставляла стремиться обратно в Совин и никогда не достигнуть его.

Он мог поведать, как нашёл его ворон-оборотень Драган и принёс в тёмную мазанку, где смрадно пахло и всегда было холодно. Он мог рассказать, как затем провалился во мрак и не помнил ничего, кроме холода и зловония.

Он мог поведать, как впервые осознал себя, лёжа на холодном полу и вгрызаясь в него сломанными ногтями, а кровь бурлила в жилах, словно по ней текло расплавленное золото, и в голове кричали чужие голоса, и он глох от их воплей. Он мог рассказать, как чародейская сила рвалась наружу и молила высвободить её и как отчаянно он сопротивлялся.

Он мог поведать, как каждую ночь шёл по дороге из Гняздеца в Совин и вспоминал ликующую злую улыбку на бледном лице Дары и представлял, как сомкнёт руки на её шее и переломит словно тростинку.

Многое он мог поведать старшей дочке мельника, когда повстречались они посреди дороги, но не стал. К горлу подступил ком, руки свело судорогой. Нужно было идти дальше.

Вдоль дороги темнела роща, ночь обволокла округу. Совин звал.

Дара словно вросла в землю. Милош приблизился, пригляделся. Исчезли её косы. Короткие чёрные волосы растрепались в стороны, будто на голове у ведьмы было вороново гнездо. На щеке багровела запёкшаяся кровь. Тёмные глаза расширились от ужаса. Испугалась.

Милош пошёл навстречу. Дара вздрогнула и сделала шаг назад, когда он оказался слишком близко. Правой рукой ещё крепче Милош сжал узелок, сдержался и прошёл мимо.

– Ты как здесь оказалась? – услышал он изумлённый голос Ежи позади.

Он не желал ничего слышать. Шаги его стали широкими, быстрыми.

– Милош! Милош, подожди! Она сейчас снимет своё проклятие, и никуда не нужно будет идти. Расколдовывай его да пошибче! – закричал Ежи, но Милош не смог даже обернуться. И не захотел. Перед глазами и без того стояло её лицо. Долгие месяцы среди мрака и забытья он видел только это лицо, представлял, как раздирает его соколиными когтями.

Он услышал возмущённый голос Ежи, услышал, как тот заставлял Дару побежать за ним следом, но пошёл вперёд, подчиняясь заклятью. В груди всё сжималось от страшного ожидания. Спасение оказалось вдруг так близко, а он убегал от него прочь и не мог остановиться.

Голос Дары ударил в спину точно клинок:

– Постой!

Милош, кажется, усмехнулся. Он не помнил. Перед глазами потемнело, он продолжил идти.

И снова донёсся взволнованный голос Ежи:

– Догони его! Он не может стоять на месте.

Топот раздался за спиной. Милош не увидел, но услышал, почувствовал, как дочка мельника спотыкалась, как заплетались её непослушные ноги.

И чем ближе она приближалась, тем сильнее бурлила кровь. Огонь, что поддерживал жизнь, что спасал от неминуемой смерти, что поначалу сводил с ума своей силой, но теперь стал затихать, обжёг с новой мощью. И только тогда Милош оглянулся, поражённый знакомым теплом, льющимся из другого человека.

Он прищурился. Яркий свет ослепил. В тёмных глазах ведьмы плескалось золото.

– Стой, – тяжело выдохнула она. – Не вздумай шевелиться.

Милош мог ей рассказать, как сводило всё тело, если он долго противился проклятию. Как его начинало тошнить, как лопались сосуды в глазах.

Но он остался на месте.

На поясе у ведьмы висел нож. Она вытащила его и нагнулась, начертила полосу на земле. Ежи догнал их и остановился рядом. Дара отрезала прядь своих волос и положила поперёк черты.

– Принеси свечу, – сказала она через плечо, не глядя.

– Так ты расколдуешь Милоша? – недоверчиво спросил Ежи.

Дара повела чёрной бровью.

– А что, есть куда дальше проклинать?

Ежи открыл рот и помотал головой.

– Быстрее! – прикрикнула ведьма.

Птичья клетка и узелок упали на землю, Ежи сорвался с места и кинулся обратно к дому. Милош посмотрел ему вслед. Гняздец уже скрылся за деревьями, но виден был дымок, поднимающийся от печных труб.

Дара присела на земле, стянула с плеча мешок и раскрыла его, достала толстую нить, сплетённую несколько раз. Блеснул зеленью камень, только Милош не разобрал, что это было. Живот вдруг скрутило, и он согнулся, выдыхая сквозь плотно сжатые зубы.

– Больно, да? – жалобно спросила ведьма, и голос её вдруг удивительно напомнил Весин.

Милош сверкнул в ответ глазами, но увидел лишь чёрные пятна. Ноги задрожали. Нужно было идти.

– Нет-нет, стой! – прикрикнула Дара.

Милош почувствовал, как она схватила его за руки, пытаясь удержать на месте.

– Милош, Милош, послушай меня! – Грубые ладони обхватили его лицо. Запахло кровью. – Посмотри на меня.

Судорогой свело тело. Он задрожал, но наконец разглядел овал девичьего лица и тёмные глаза.

– Молодец, – прошептали бледные губы. – Держись. Ежи несёт свечу. Скоро всё закончится. Меня научили, как тебя расколдовать, слышишь? Милош, ты слышишь?

Будто и не Дара говорила с ним, а её сестра. Не могла ведьма звучать столь нежно, заботливо.

Но Милош смотрел ей в глаза, и боль, что пронзала тело, затихала. Нельзя было сказать, сколько времени прошло, морок окутал всё вокруг, и Милош едва различил в густом, словно кисель, облаке знакомый голос Ежи:

– Несу!

Дара посмотрела через плечо Милошу и увидела, как в сумраке мерцал одинокий огонёк. Ежи бежал к ним, прикрывая ладонью пламя свечи, а за ним следом торопились две женщины.

– Давай быстрее, – сердито прикрикнула Дара и вновь заглянула в лицо Милошу. – Оборачивайся сейчас, слышишь? Не знаю какого лешего ты ходишь человеком, но мне нужно, чтобы ты был соколом. Милош?

Он навалился на неё, не в силах устоять на ногах. На шее выступил холодный пот. Вовремя подскочил Ежи, отдал свечу одной из женщин и подхватил Милоша под руки. Заиграли тени вокруг, запрыгали отблески света, и только тогда Дара рассмотрела лицо Милоша. Щёки впали, обостряя высокие скулы, под глазами залегли тени.

И будь на месте её другая девушка, то ужаснулась бы своему деянию, устыдилась, но Дара только скривилась и скользнула пальцами по подбородку.

– Обращайся, слышишь, – прошипела она.

Милош лишь замотал головой да забормотал что-то невнятное.

А справа запищал знакомый голос:

– Дара, он же совсем ослаб, он не может сам обращаться.

– Веся?

Как ни стремилась она к сестре всё это время, только теперь не нашла и короткого мгновения, чтобы обнять её. Веся держала свечу двумя руками, а по веснушчатому личику бродили серые тени. Дара и не сразу заметила, что правую щёку прочертил страшный шрам.

– Что это? – она схватила сестру за подбородок, разворачивая к себе.

– Перестань, не время теперь, – Веся оттолкнула её руку. – Помоги Милошу, он очень страдает.

Дара сердито фыркнула.

– Хорошо! Держи свечу, смотри, чтоб не погасла, – решительно велела она. – Ежи! Раздевай Милоша, он должен обратиться в сокола. И не дай ему… Стой!

Милош вырвался из хватки и попытался пойти вперёд, случайно задел ногой черту, что провела на земле Дара. Ежи повис на друге, удерживая на месте, и ему поспешила помочь черноволосая женщина, стоявшая всё время в стороне.

– Быстрее! – поторопила их Дара, поспешно стягивая тулуп с Милоша.

Он стоял, безучастно опустив голову, и будто вовсе не слышал, что происходило вокруг. А Дара всё повторяла ему:

– Обращайся, слышишь?! Обращайся в сокола.

Милош медленно разлепил веки.

– Не могу… сам. Без пера.

– Чтоб Навь тебя поглотила, – сквозь зубы процедила Дара и вцепилась ему в шею руками, притянула к себе, впилась губами и больно, со всей силы укусила. Милош попытался оттолкнуть её, Ежи с Весей удивлённо ахнули, а у Дары, как назло, всё не выходило прокусить кожу до крови, и она терзала с яростью его губы.

Милош толкнул её в грудь.

– Бешеная! – воскликнул он, вытирая в отвращении рот.

Дара ощерилась словно волчонок.

– Недоумок!

Он вновь попытался уйти, но черноволосая женщина, пришедшая с Ежи, схватила с земли нож и подскочила к оборотню.

– Дай руку, – потребовала она и прежде чем ослабший Милош смог ослушаться, ловко порезала ему палец.

– Свечу! – прикрикнула женщина и отбросила нож в сторону.

Веся дрожащими руками поднесла её.

– Зачем это, Чернава? – пролепетала она.

– Не спорь, дай, кому говорю, – гаркнула женщина.

И в зашипевшее пламя капнула кровь чародея. Голос Чернавы был хриплым, глухим:

– Заклинаю чистым пламенем да горячею кровью, обернись зверем, высвободи его на волю.

Огонь вспыхнул ярче. Слова обрели силу.

Тело Милоша пробрала судорога. Спина выгнулась, шея вытянулась, и бездонными зелёными очами он уставился на Чернаву. Все вокруг замерли, не смея вздохнуть, а Милош засипел и упал на землю.

– Снимите с него одежду, – ровным голосом велела Чернава, и Ежи с Дарой кинулись к Милошу, помогая стянуть с него оставшиеся рубаху, брюки да сапоги.

– Ой, – пискнула Веся, отворачиваясь.

Милош вдруг вцепился Даре в руку, прижал её ладонь к земле. Девушка сжала зубы. Она увидела ясно, как под кожей оборотня ломались кости, как укорачивались худые руки, как сквозь кожу на груди пробивался пух и заострялся вздёрнутый нос, обращаясь в острый соколиный клюв.

Ежи отшатнулся, когда захрустели рёбра чародея, а спина выгнулась, принимая птичью форму. Но Дара упрямо сидела рядом, готовая ухватить сокола в любой момент, чтобы не позволить ему улететь прочь.

Иным было обращение той летней ночью, когда их свёл предрассветный туман. На этот раз все силы, всю жизнь выпивало оно из Милоша, ибо совершенно было против его воли и против чародейских законов.

Дара желала отвернуться, но смотрела во все глаза. Смотрела и запоминала, что она натворила.

И стоило соколу принять птичий облик, она ухватила его, прижала крылья к туловищу и обвязала лапу нитью, сплетённой по указанию Дедушки.

– Держи, – велела она Ежи.

Паренёк поспешил ухватить сокола, а тот вырывался, будто петух, которого несли к кипящему котлу.

Дара забрала свечу у Чернавы и вырвала из крыла сокола два пера. Одно сохранила, а другое положила на черту на земле так, что в одном конце лежала прядь её волос, а в противоположном перо сокола. Свечу она поставила ровно посередине и поочерёдно поднесла к пламени сначала прядь, за ним перо и сожгла их. Заворчал огонёк, принимая жертву. Дара нагнулась и плюнула прямо в пламя, но то не потухло, а только ярче загорелось, и она протянула ладонь к огню, прикусила губу, когда опалило кожу.

Дара забрала дрожащего сокола, пронесла над чертой и кинула на землю. Птица замахала крыльями, но не взлетела. Упала. Перья облаком взмыли в воздух. И снова ломающиеся кости, снова кожа, тело, стон.

Милош лежал на земле, упираясь руками. Он тяжело дышал, выгнув позвоночник. Он стал человеком.

* * *

Он прислушивался к своему телу и всё не мог поверить, что не жгла больше кровь, не тянуло сердце прочь. Вольно ему сделалось, спокойно. И даже холод, казалось, не беспокоил, несмотря на наготу.

– Милош? – позвали его тихо.

Он оглянулся через плечо на взволнованного Ежи.

– Дай одежду, – собственный голос показался чужим.

– Ага…

Милош натянул рубаху и штаны, не вставая с земли, и только тогда заметил нить, мотавшуюся на щиколотке. Он притянул ногу ближе, нахмурился и вдруг с удивлением признал собственную серьгу, висевшую на нити.

– Это что такое?

Дара бросила на него короткий взгляд и сложила руки на груди.

– Нужно было что-то от меня, от тебя и от сокола. Серьга была от тебя.

– Мне теперь всегда с этой побрякушкой на ноге ходить? Хорошо, что не колокольчик на шею.

– Смотрю, тебе лучше, – хмыкнула ведьма. – Не переживай, до рассвета поносишь, а потом снимешь. Можешь снова нацепить на ухо, а если хочешь, я тебе ещё и венок на голову сплету. Чтоб ты уж совсем как баба…

– Дара! – возмущённо крикнула Веся, и Милош чуть вздрогнул. Он и не замечал её всё это время. – Как ты можешь так с ним разговаривать?! Да ты представляешь, сколько Милош из-за тебя натерпелся? Мы все через такое прошли из-за твоего глупого проклятия, а ты… ты… Эх!

Даже в свете свечи было видно, как раскраснелась от гнева Весняна. Дара смотрела на сестру, плотно сжав губы, и Милошу показалось, что она была готова расплакаться.

– Не время спорить, – прервала их Чернава.

Она вздёрнула голову, как если бы привыкла ходить в шелках и золоте, а не в кметской одежде. Милош смотрел на неё снизу вверх и будто впервые видел. Прежде он жил словно в горячке и смотрел на всё как сквозь бычий пузырь, силился разглядеть, да всё напрасно. Вот и Чернаву он рассмотрел только теперь, прикоснулся разумом к её силе, пробуя на вкус и с удивлением узнавая.

Она поглядела на него недовольно, ощутив бесцеремонное вторжение.

– Ну что, сокол, сможешь идти?

Милош кивнул, обулся и попытался подняться. Ежи и Веся тут же подскочили с двух сторон и помогли ему встать.

Дара подняла с земли свой мешок и пошла первой по дороге к Гняздецу, как если бы была там не впервые. Чернава огляделась по сторонам насторожённо.

– Ступайте без меня. Я скоро вернусь, – предупредила она и сошла с дороги.

Милош обернулся, да только она уже скрылась за деревьями. В ночной тишине слышно было, как взлетела в небо птица.

Милош вырвался из объятий друзей.

– Дальше сам, – чуть раздражённо сказал он.

В душе поднялось смятение. Всё перевернулось, смешалось и вдруг пропало. Он оглянулся на дорогу, что вела в Совин. Вдалеке в непроглядной тьме все эти месяцы мигала точка, точно бьющееся сердце, звала его, манила, тянула с невероятной силой. А теперь всё ушло. Больше не было ничего.

Ежи и Веся ждали, не уходили. Милош старался не смотреть им в глаза. Он почти не верил, что у него получится сделать шаг обратно к Гняздецу. Внутри натянулась тетива. Шаг. Один-единственный шаг. Милош сделал его, а за ним второй.

Совиная башня больше не звала. Цепь оборвалась. Он пошёл быстрее, ещё быстрее. Он был свободен.

Впервые Милош возвращался в деревню в человеческом обличье и посреди ночи, впервые за долгое время его не тянуло обратно в Совин.

* * *

В старой мазанке, построенной на рдзенский лад, их встретила лишь одинокая беззубая старуха. Она принялась обнимать Милоша, как если бы он был ей родным сыном, целовать во впалые щёки, а на Дару лишь покосилась и пробурчала:

– Ифь, какая. На фвоих фубы скалит, а нам берефь друг друга надо.

Даре захотелось рассказать: как да почему она прокляла Милоша, но промолчала. Если она не хотела оказаться на улице посреди ночи, то ругаться с хозяйкой не стоило.

– Бабушка Здислава, не серчайте на неё, – попросила нежным голосом Веся. – Дара у нас вспыльчивая, она не со зла так поступила.

Милош вовсе не обращал на неё внимания. Он тяжело опустился на лавку и устало откинул назад голову, прикрыл глаза. Дара рассматривала его отросшие пшеничные волосы, тёмные круги под глазами и не двигалась с места.

Она почувствовала на себе тяжёлый взгляд Ежи.

– Чего пялишься? – пробурчал он, хмурясь.

Дара вскинула бровь и прорычала чуть слышно:

– Прокляну.

Ежи расправил плечи, храбрясь, но недолго выдержал, отвернулся и присел рядом с Милошем. Дара хотела бы подслушать их разговор, но не смогла разобрать ни слова.

– Ты, наверное, устала? – рядом стояла сестра. – Проголодалась?

Всё время, что они были в разлуке, Дара представляла их встречу. Думала, как обнимет Весю, расцелует, как попросит за всё прощения и расплачется от счастья. На деле всё вышло совсем иначе.

Дару усадили за стол, поставили перед ней горшок с едва тёплой кашей. Она не стала привередничать, пусть и отвыкла от простой еды после княжеских палат, но в пути изголодалась. Она ела торопливо и думала, что Веся и не поверит, когда услышит, сколько ей пришлось пережить во дворце.

Но Веся вовсе не расспрашивала её ни о чём, она кружила вокруг Милоша, и потому каша казалась Даре всё отвратительнее с каждой ложкой.

Заскрипела хлипкая дверь. Вернулась Чернава, сбросила с тёмной головы серый платок.

– Хоть бы баню истопили для нашей гостьи, – сказала она. – Устала по пути из Ратиславии, Дарина?

Она была почти первой, кто заговорил с ней без злобы и осуждения, и Дара с радостью закивала. Слова застряли в горле, не в силах вырваться наружу.

– Ночью в бане анчутки, нельзя париться, – возразила Веся.

– Дурь какая. Уж Даре-то анчутки не страшны. Веся, Ежи, растопите баню поскорее. Не беспокойся, ратиславка, она у нас на ваш лад построена. Граница рядом, сюда много ваших захаживало раньше.

Веся и Ежи поспешили выйти на улицу, а Чернава присела за стол напротив Дары, подвинув насупившуюся старуху Здиславу в сторону.

– Рассказывай, как тебе в Рдзении?

– Я на этом берегу только вас и видела, – пожала плечами Дара. – Так что пока не очень.

Чернава улыбнулась, вокруг тёмных глаз собрались морщины.

– Тебе понравится Совин, пусть его и изуродовал камень, – произнесла женщина.

– Не уверена…

– Отчего нет? Поверь, ты полюбишь его…

Даре не по себе сделалось от чужого внимания, но её мучило любопытство, и потому она спросила:

– Ты тоже ведьма? Ты заставила Милоша обернуться…

– Не просто ведьма, а оборотень, – Чернава наклонилась над столом, придвигаясь ближе к Даре, на губах её заиграла улыбка. – Здислава с Драганом научили меня обращаться, когда я бежала из Совиной башни.

– Ты была в Совиной башне?

– Я жила там, – Чернава просияла, довольная удивлением Дары. – Прекраснее места не было на свете.

Это прозвучало слишком печально, пусть и улыбка не сходила с губ женщины. Дара отодвинула миску от себя. Дедушка посоветовал ей сделать Милоша своим союзником, но как стать его другом после всего, что случилось? Она была чужой в Рдзении. Даже родная сестра приняла её холодно.

– Посмотрим, – проговорила она мрачно.

– Посмотрим. Ты не спеши, – посоветовала Чернава и поднялась. – Ну что, сокол, пойдём лечить тебя? Здислава припасла разные отвары, они быстро вернут силы.

Милош равнодушно помотал головой. В изумрудных глазах потух былой огонёк.

– Я спать, – сказал он. – Когда баня будет готова, тогда и зовите.

Чернава заглянула на пыльную полку под самым потолком.

– Сейчас, выпьешь одно средство и спи. И ты тоже, Дара. А когда время придёт, я вас разбужу.

* * *

Но куда раньше Дару подняла сестра. Веся держала в руках миску с вонючей мазью.

– У тебя рана на щеке, – прошептала она.

Дара присела, осторожно придерживая левую руку.

– И на ладони, – сказала она слишком громко.

– Т-с-с, – зашипела Веся.

Было темно, из угла доносился громкий храп. В тесной хате у каждой стены стояло по лавке, и на каждой кто-то лежал, Даре отвели место на сундуке, и она спала, поджав ноги, отчего теперь с трудом их разогнула.

– Баня растоплена, пойдём туда, – позвала сестра.

Тихо они прокрались на улицу. Веся накинула Даре на плечи старый полушубок, пропахший пылью и сыростью.

Солнце ещё не поднялось, небо закрыли тучи, и с северо-запада дул промозглый ветер. Веся нырнула на тропку, ведущую в огород, и Дара поспешила за ней. Вдали от хаты стояла покосившаяся старая банька. Из чёрной трубы шёл тонкий дым, а сквозь щели рассохшейся двери светил огонёк.

Они с сестрой зашли в тёплый предбанник. Вдоль стен стояли лавки, а посреди шаткий стол, и на нём горела светлица с двумя лучинами. Потолок в бане был низкий, с него свисали сохнущие полотенца. Всё было такое старое и ветхое, что Даре сделалось противно. На родной мельнице мачеха никогда бы не позволила так запустить хозяйство, никогда не допустила бы, чтобы всё вокруг пропахло тленом.

Дара прошла вперёд, макушку задел веник сухих трав. Ломкие листья запутались во взъерошенных волосах, и Дара принялась выпутывать их, бросая прямо на пол.

– Я сначала испугалась ночью в бане одна оставаться, – сказала Веся. – Из-за анчуток. А потом подумала, чего бояться? У меня жених чародей.

Сестра улыбнулась, но Дара не смогла ответить тем же.

– Он тебя замуж позвать успел?

– Пока нет.

Веся пожала плечами и поставила миску на стол, расплела свою длинную косу. Медовые волосы рассыпались по плечам. Дара кинула мешок в угол, прислушалась. Вокруг не было ни души. Сестра торопливо разделась.

– Я скорей в парилку, – сказала она. – Тебя потом полечим, да? Сначала грязь смоем.

Она сложила рубаху на лавку и наконец посмотрела на Дару.

– Раздевайся, помыться же надо. Мне Чернава такой настой для волос хороший дала…

Вдруг Веся запнулась, потянулась к взлохмаченным волосам Дары.

– Жалко твои косы. Что с ними случилось?

– Что с твоим лицом?

Веся поёжилась под её взглядом.

– Это случайно вышло…

– Что именно?

– Охотники поймали нас с Ежи, они решили, что я ведьма.

Душа заныла от одной только мысли, что пришлось испытать Весе. А сестра подняла изувеченные ожогами руки.

– Смотри, у меня тоже на запястье теперь след как у тебя. И на щеке. Правда, у тебя заживёт…

Дара молча прижала сестру к себе, уткнулась в шею носом.

– Прости, прости, что ты из-за меня так пострадала. Ах, Веся, зачем только тебе вздумалось идти в Рдзению? Да на кой тебе сдалось всё это?!

– Ради Милоша, – простодушно ответила Весняна.

Дара отпрянула.

– Ради Милоша?! Сколько раз тебе повторять, что он не любит тебя и никогда не полюбит. Он игрался с тобой, а отсюда не прогнал потому, что не хотел один оставаться в этом ужасном месте…

– Хватит! – взвизгнула Веся. – Хватит, Дара. Ты вечно говоришь гадости. Я рада тебя видеть, но ты Милоша не знаешь совсем…

– А ты, значит, знаешь?!

– Да! Он очень добрый и нежный, вот! А ты всех по себе меришь.

– Я не хочу, чтобы тобой, дурочкой, воспользовались. Подумай, что о тебе в Заречье говорят. Сбежала одна с парнем. С рдзенцем! Какой честный мужчина тебя теперь замуж возьмёт?

– А мне не нужен никакой мужчина, кроме Милоша. И мной никто пользоваться не будет. Своя голова на плечах есть. И… и чтобы ты знала, Милош во мне нуждается. Он ценит, что я о нём забочусь.

– Это не значит, что он тебя любит, – в отчаянии воскликнула Дара.

Она всё надеялась, что сестра по обыкновению своему расплачется и сдастся, признает наконец её правоту.

Но Веся тяжело выдохнула, отбросила копну волос назад и взяла миску с настоем со стола.

– Хватит зря собачиться. Всё равно я не хочу твои гадости выслушивать, – сердито сверкая глазами, сказала она. – Пошли мыться.

Веся хлопнула дверцей парилки и скрылась.

Дара стянула полотенце, висевшее на натянутой верёвке, и пошла за ней. Они мылись молча, и Дара прикусывала губу, чтобы не шипеть, когда горячая вода попадала на раны. Пар стоял густой, как молоко, но она не чувствовала тепла. Было холодно.

* * *

Ближе к утру пошёл дождь. Он барабанил по крыше, забирался в щели и силился проникнуть в каждый угол, задушить влагой, но в натопленной бане было жарко. Дара сидела на серой от старости лавке, дышала пахучей мазью, смолой и дымом, тянувшими из старой печки. Нужно было подняться и нагнать свежего воздуха в парилку, только не осталось сил. Мокрые волосы прилипали к потному лбу, дышать стало горячо, и сердце сушил жаркий воздух.

Но внутри, под рёбрами по-прежнему стоял холод.

Из предбанника доносился звонкий смех Весняны. Дара старалась не прислушиваться, но душу резало чужое счастье.

Было мерзко. От себя и от остальных, от всего на белом свете было мерзко, и хотелось убежать прочь, скрыться среди тёмных елей леса и никогда не выходить более, не ощущать осуждающих взглядов, не читать в чужих глазах ненависть.

Она всхлипнула от обиды, но не заплакала, зашипела от бессилия. Дара прижала к груди ноги, упираясь пятками в грубые доски лавки.

Там в предбаннике радовалась Веся, отдыхала Чернава, приходил в себя измученный Милош, а вокруг него суетился преданный Ежи. Рядом с ними не было места лесной ведьме.

Из печи повалил чёрный дым, заклубился, поднимаясь к потолку. Из ведра с водой, где отмокали берёзовые веники, выглянули златоглазые духи. Дара покосилась на анчуток.

– Послужите мне в одном деле, – попросила она едва слышно. – Покажите, что желаю.

Анчутки шустро разбежались по парилке, пролетели под потолком, проползли по стенам, нырнули под лавку и выглянули уже у самого лица Дары.

– Покажите мне дом. Покажите Старого Барсука.

Духи смотрели на неё насторожённо, с непониманием. Почему? Оттого ли, что не знали ничего о Барсуке? Или оттого, что мысли Дары на самом деле были далеко от мельницы? Иное её беспокоило.

Не прошлое, а будущее грызло душу точно червь. Будущее и настоящее, что грозили смертью. Дедушка оказался прав. Даре некуда было идти. Она не могла привести беду в дом, не могла оставить сестру одну на чужбине.

Она выпрямилась, облизала сухие губы.

– Покажите мне, жив ли княжич Вячеслав Мстиславович.

Крохотные лапы духов потянулись к её лицу, крысиные хвостики опутали пальцы, острые клыки укусили за нос и щёки. Дохнуло берёзовым духом, и листья, в которые кутались анчутки, прилипли к шее и лбу.

Видение окутало облаком пара.

Запахло дурманящими травами. Лба коснулась прохладная рука.

На низкой кровати метался во сне огневолосый княжич, а подле него сидела девушка, что белее смерти, и шептала:

– Спи, огонёк, не печалься, а я отомщу за тебя, за твоё горе. Только не гони. Придёт срок, будет и расплата. А ты спи…

* * *

Закончился дождь.

Милош старался не дрожать от холода. Даже после парилки, даже в протопленной бане ему было по-прежнему холодно, но он не желал показывать это остальным. Поэтому он сидел в самом углу и пил горячий травяной чай, заваренный Весей.

– Веселитесь без меня. – Чернава поднялась и накинула тулуп. – Пойду спать.

Когда за ней закрылась дверь, Ежи почти сразу сказал:

– Давайте решим, что делать с ведьмой.

– Ежи, она моя сестра! – возмутилась Веся.

– Она прокляла Милоша, – надулся Ежи. – А если она опять что-нибудь натворит?

Они начали спорить, но Милош их даже не слушал, пока не различил в шуме собственное имя.

– Милош! Ну скажи ему, что Даре можно ненадолго остаться. Пожалуйста, – взмолилась Веся. – Она только пару дней побудет с нами, а потом мы вернёмся в Совин, а она в Ратиславию.

Милош пригляделся к ней, подумал, что она, верно, пошутила, но нет, девчонка говорила серьёзно. Смешная она, простая совсем, без хитринки. Смотрела преданно огромными голубыми глазами, и невозможно было найти силы ей отказать.

Зачем ему в Совине Веся? Что там могло её ждать? Милошу стоило отправить её домой вместе с сестрой.

– Как скажешь, – губы тронула улыбка, когда Весняна просияла ярче солнца и торжествующе показала Ежи язык.

Милош понимал, что Дара никуда не отпустит сестру, не затем она прошла весь путь из своей глухомани.

«Уж точно не для того, чтобы меня спасти, – невесело подумал он. – Считай, повезло, что под руку подвернулся».

Ему нужно было решить, что делать дальше, только не было ни желания, ни сил. Да и разве существовал выбор? В Совине Милоша ждал Стжежимир, а вместе с ним немало дел. Но от одной мысли о возвращении в столицу становилось тошно.

«Вернусь я ни с чем, – Милош сделался ещё угрюмее. – Такой путь проделал и всё впустую. Хоть обратно возвращайся в проклятую Ратиславию».

И ещё Венцеслава. Замужем. За Охотником. Более злой шутки она не могла над ним сыграть. Неужели она и правда выбрала из всех своих ухажёров Идульфа Снежного, чтобы досадить Милошу?

– Что-то Дара долго, – задумчиво произнесла Веся. – Пойду спрошу, может, её веничком нужно побить.

– Плёткой её нужно побить, – пробурчал Ежи.

Девушка поднялась с лавки, придерживая длинную простыню, а та прилипла к разгорячённой коже и задралась, оголяя стройную ногу. Ежи чуть шею не свернул, глядя ей вслед, и Милош впервые за долгое время искренне улыбнулся.

– Что, позвать её с собой в Совин? – негромко спросил он, когда дверь в парилку закрылась.

– А? – растерялся Ежи и покраснел как рак. – Ага…

– Так и жениться придётся, – предупредил Милош.

Ежи сделался ещё румянее.

Милош хотел немного подразнить друга, да дверь вновь распахнулась, и послышался возмущённый голосок Весняны:

– Да так же задохнуться можно! Чем ты вообще думала? А ну давай отсюда на свежий воздух.

Потянуло дымом. Из клубов пара вышла Дара, стянула с головы полотенце. Почерневшие мокрые волосы упали на влажные плечи. Кожа блестела от пота и воды. Милош отвёл взгляд. Веся подбежала к входной двери и распахнула её, принялась махать рушником, напуская свежего воздуха. Дара, чуть шатаясь, вышла босиком прямо на улицу.

– Действительно, бешеная, – усмехнулся Ежи. – Как она сегодня в тебя впилась-то, а? Видать, крепко в тебя… того…

– Не того и не этого, – хмыкнул Милош. – Она заколдовать меня пыталась. Я слышал, что ведьмы в деревнях через слюну и кровь подчиняют себе людей, но никогда не видел.

– А раньше она пыталась так колдовать? – насторожился Ежи. – Поцелуями?

– Раньше…

Милош посмотрел на тёмный дверной проём, будто надеясь разглядеть Дарину.

– Раньше она была другой. Слабее.

Теперь он наконец-то мог узнать этот свет, это тепло, что лилось из ведьмы с мельницы. Милош испробовал его на вкус, ощутил в своей крови и ни с чем не спутал бы. Та же сила, что хранилась в фарадальском чуде, жила и в Даре.

– Ежи, – позвал он шёпотом. – Скажи, а куда ушла Дара, когда я улетел с мельницы?

Плохо он запомнил рассказ о странствиях друга, как в тумане жил Милош до этого дня.

– Её дед в Великий лес отправил, в избушку лесной ведьмы. А что?

В Великий лес.

Милош помотал головой, на сердце повис тяжёлый камень. Если и существовали где-то жестокие навьи боги, то славно они пошутили над ним. А то и вовсе Аберу-Окиа послала к нему свою коварную дочь.

Приближался рассвет. Милош научился чувствовать восход солнца и теперь не мог найти себе места. Что, если проклятие не спало? Что, если он опять станет соколом?

– Я пойду спать, – решил он и поднялся на ноги.

Ежи подскочил, намереваясь проводить, но Милош остановил его хмурым взглядом.

– Сиди. А то как тут Веся одна справится?

– Ой, ты уже уходишь? – расстроилась девушка, выглянув из мыльни. – Милош, может, ты поешь? Я вон принесла кашу, платочком её накрыла.

– Я не голоден, спасибо, – он натянул рубаху и, когда Веся отвернулась, надел порты. Были они совсем простые, из грубой и дешёвой ткани, какой Милош прежде никогда не носил, и это было едва ли не худшим из всего, что произошло с ним за последнее время.

Он вышел из бани и поспешил к дому, желая укрыться под шерстяным покрывалом и заснуть крепким сном, чтобы вовсе не думать о своих заботах. Да только недоля шла за ним по пятам.

– Милош, – позвали из темноты.

Он обернулся и разглядел белый силуэт у стены. Милош остановился, но не сказал ни слова, выжидая.

– Возьми меня с собой в Совин.

Дара вышла из тени, ступая босыми ногами по влажной земле. Она стояла почти нагая, обёрнутая лишь в длинную простыню. От разгорячённого тела поднимался пар. Милош крепко сжал зубы, посмотрел в сторону реки. Бледнело небо на востоке.

Он напрягся всем телом, ожидая, что вот-вот начнут ломаться кости и руки вновь обернутся крыльями.

– Возьми меня с собой в Совин, – повторила Дара.

Он засмеялся рвано, не веря собственным ушам.

– Тебе хватает наглости просить меня о чём-то?

– Ты хотел, чтобы я проводила тебя к избушке лесной ведьмы, когда соблазнял мою сестру, – она не сердилась, говорила ровно и уверенно. – Я отказала и о том теперь жалею. И я жалею о том, что сделала. Теперь я знаю, что значит быть проклятой.

– Ты?

– Да, Милош, знаю. Можешь не верить в это, как можешь не верить и в то, что я сожалею о содеянном, но прошлого не вернуть. Не это важно, а другое…

Она замолчала, собираясь с мыслями. Милош знал заранее, что она скажет. Он чувствовал это сердцем, душой, кровью, всей своей сутью. Но вслух произнести не смел.

– Ты хотел побывать в избушке лесной ведьмы. Так вот… теперь я лесная ведьма и готова пойти с тобой в Совин.

Милош молчал некоторое время.

– А что ты хочешь взамен?

Он ждал, что Дара потребует золота, клятв, чего угодно. Только ошибся.

– Защиты.

Из-за туч за рекой выглянуло бледное солнце. Милош остался человеком.

Часть вторая

Пёрышко Ворона

Глава 24

Рдзения, Гняздец

Месяц жовтень

Дара громко вдохнула через рот, ей не хватало воздуха.

– А нефего фкакать голой по улице перед хлопфами, – пробурчала старушка Здислава.

Веся поставила перед сестрой кружку с горячим отваром, Дара принюхалась, но ничего не почувствовала, нос был заложен.

– Пей, пей, – подбодрила Веся. – Это бабушка Здислава сделала.

Слова сестры только больше заставили Дару сомневаться. Старуха невзлюбила её с первого взгляда и упрекала по любому поводу. Здислава жила вместе с Воронами, но в отличие от них целыми днями сидела без всякого дела за столом и бормотала что-то себе под нос.

Старший из оборотней Драган, напротив, редко приходил. При первой встрече он не скрывал своего любопытства и долго рассматривал Дару как диковинную зверюшку.

– Ты не такая, – произнёс он, щурясь. – Слишком яркая.

Дара промолчала, но присмотрелась к оборотню внимательнее. В нём тоже горел колдовской огонь, но пламя было слабым и холодным, от него разлетался чёрный пепел. Ей хотелось спросить Милоша, что это значило, но тот почти не разговаривал с Дарой. Никто в Гняздеце не был рад видеть её, даже родная сестра, та была слишком занята Милошем, слишком обеспокоена его здоровьем.

Дружелюбнее всех оказалась Чернава. Она держалась чуть в стороне, но всегда улыбалась и единственная находила для Дары доброе слово.

Все ждали вестей от учителя Милоша. Могли ли они вернуться в Совин? Позволил ли целитель взять с собой Дару? Она даже не знала, попросил ли об этом Милош, а он ничего не ответил на её просьбу, ничего не пообещал. Кажется, ему нравилось издеваться над ней.

Под конец первого дня в Гняздеце Дара почувствовала, что заболела. Почти целые сутки она пролежала на узкой лавке, завернувшись в шерстяное одеяло и дрожа от холода. На сундуке положили спать Ежи. Конечно, он не сам уступил, его заставила Веся.

Дара слушала чужие разговоры, но не понимала и половины. Её трясло от озноба, и только отвары сестры помогали согреться на время.

А погода стремительно портилась.

– Зима наступила слишком рано, – озабоченно произнёс Драган поутру.

– Так хорофо, – прошепелявила довольно Здислава. – Пора нафей госпофи.

Два дня подряд шёл снег, два дня дул пронизывающий ветер, и отправляться в дорогу было глупо. Одинокие путники могли теперь легко потеряться, а то и вовсе замёрзнуть в дороге, и потому все ждали, пока наладится погода. А вместе с Милошем и Ежи ждала и Веся. Она твёрдо решила пойти в Совин. Ждала и Дара, да только сама не знала чего. Милош посмеялся над просьбой взять её с собой, а умолять она не умела. В мешке Дара хранила соколиное перо. Чародей и сам не ведал, что до сих пор находился в её власти.

Желал ли Милош ещё когда-нибудь обернуться соколом? Дара поглядывала на него украдкой, любуясь ямочками на щеках, когда он редко улыбался, и размышляла о том, изменило ли проклятие его и если да, то насколько.

А Милош вовсе не смотрел на Дару, и почему-то это задевало. Она не желала его внимания, не хотела ласки. Она знала цену его словам, знала, как лживы нежные поцелуи, но жар и кашель не давали мыслить здраво. Она была одинока, никто не говорил с ней, и оставалось только с завистью наблюдать, как весело и беззаботно Милош общался с Весняной.

Пока шёл снег и Дара болела, одиночество сводило её с ума. Изредка подходила Веся, тонкий голосок сестры пробивался сквозь страшные видения, что являлись вместе с горячкой.

– Выпей, Дара, – Веся подносила отвар, и Дара с трудом делала маленькие глотки. – Расскажи, как там дома?

Дома… сердце Весняны разбилось бы от правды. Жар и слабость неожиданно стали друзьями. Дара едва могла говорить и потому отвечала коротко:

– Всё хорошо. Ждут тебя. Беспокоятся. Зачем ты сбежала?

Веся опускала глаза.

– Ради Милоша.

Говорить о доме не хотелось. Не хотелось рассказывать пугливой сестре о духах Великого леса и его Хозяине, о смерти Молчана, о проклятии Тавруя, о мрачном пугающем дворце златоборского князя и обо всём, что было с ним связано.

– Лучше ты расскажи о себе. Как ты выдержала? – Она протянула руку, коснулась шрама на щеке.

– Это… мы с Ежи шли от Старгорода через Три Холма, – неохотно начала она.

И поведала о пути до Совина, о лойтурских наёмниках, о полуночнице и Охотниках.

В ту ночь Даре привиделись Добрава и Горяй. Они сидели на полу рядом с лавкой.

– За окном, – произнёс Горяй.

– Они ходят, – добавила Добрава.

Дара дотянулась до узкого оконца и выглянула наружу. По деревне шли воины в серых одеждах. Они скользили сквозь снежную вьюгу точно тени. Лёгкие, незаметные, тихие. Молчаливо они встали вокруг дома Воронов.

– Проснись.

Дара подскочила на постели.

– Ай, осторожно!

В глазах зарябило от света. Рядом стояла Веся, её рубаха и понёва были мокрыми, в руках сестра держала берестяную кружку.

– Прости, – пробормотала виновато Дара. – Это я толкнула тебя? Мне просто приснилось…

Веся улыбнулась невесело.

– Всё хорошо. Слава Создателю, есть ещё отвар. Я налью сейчас.

Она вернулась, присела рядом с Дарой на корточки, дотронулась до её лба.

– Кажется, жар спал, – озабоченно проговорила она. – Но ты такая бледная.

– Уже лучше, – Дара осторожно сделала глоток и тут же жадно вдохнула ртом воздух. Дышать было нечем. – Я теперь быстрее выздоравливаю.

– Почему?

Ей захотелось удивить сестру, она подняла правую руку, прислушалась к чарам в крови, и золотые искры заплясали на кончиках её пальцев.

– Что это?

– Я теперь лесная ведьма.

С недоверием Весняна потянулась к ней, но дотронуться так и не решилась.

– Значит, всё-таки это правда? Ты видела лешего?

– Угу, – забавно было видеть осторожное любопытство в глазах сестры. – Хоть бы каплю этой силы для тебя, – с сожалением сказала Дара. Веся смутилась, прикрывая правую щёку прядью волос.

– А ты… могла бы что-нибудь сделать?

Дара пожала плечами.

– Я мало что пока умею. Но думаю, что со временем смогу помочь, – неуверенно пообещала она.

Веся переборола страх, сжала её пальцы в своей ладони, и Дара поспешила потушить чародейский огонь.

– Я скучала, – светло улыбнулась сестра, и Дара с трудом сдержалась, чтобы не отвернуться, когда шрам исказил её лицо.

– Я тоже, – тихо ответила она чуть хриплым то ли от болезни, то ли от чувств голосом.

* * *

На третий день Дара вздохнула свободней, болезнь отступила.

Тем же утром Чернава почему-то осталась дома, хотя всегда уходила ещё засветло. А к обеду прекратился снегопад.

– Дарина, пошли со мной, прогуляемся, – позвала Чернава.

Дара пошла бы куда угодно, лишь бы оказаться подальше от Здиславы и Милоша хоть на пару лучин. На улице и дышалось слаще, не было ни духоты, ни влаги, ни мерзкого запаха, что исходил от Здиславы.

К тому же ведьму звали Чернавой, и Дара позволила себе надеяться хотя бы немного, что это было не простым совпадением.

От дневного света разболелись глаза. В доме Воронов всегда было мрачно, темно, а выпавший снег покрыл всю округу и ослепил белизной.

Дара неуверенно шагнула с крыльца, глядя себе под ноги. Дорогие сапожки, подаренные князем, казались такими ладными, такими искусными и изящными, что даже наступать ими в снег было страшно. Но они оказались крепкими, не промокли и не дали ногам замёрзнуть даже в сильный холод.

Дара разглядывала свои сапоги и думала с грустью, что они только и остались на память о Златоборске. Потерялся кафтан, разодралось платье, а драгоценности со временем придётся продать, и тогда пропадёт всё, что связывало с княжеским двором. Быть может, это было и неплохо. В Златоборске она нашла только смерть.

Чернава ждала у покосившейся калитки, наблюдала внимательно за Дарой.

– Что-то не так?

– Просто мне стало любопытно, о чём ты думаешь всё время с таким хмурым видом.

– Ни о чём особенном, – пожала плечами Дара. Делиться своими печалями и заботами с чужим человеком она не желала. – Куда мы идём?

– Хочу показать тебе кое-что, – Чернава оглянулась через плечо, поправляя шерстяной платок на голове. – Это особое место для чародеев. Тебе понравится.

– Почему ты не позвала Милоша?

– Он там уже был.

– Что там?

Чернава покачала головой.

– Сама увидишь, – морщинки собрались вокруг тёмных глаз, когда она улыбнулась.

Дара загляделась, запоминая черты её лица. Уже немолодая, смуглая, высокая, сухопарая. В движениях Чернавы было изящество, в чертах лица утончённость, которой так не хватало Даре.

Они пошли по занесённой тропинке к лесу подальше от деревни. Даре не терпелось вернуться в лес, пусть он был незнакомым, но среди деревьев ощущалось вольнее и спокойнее, чем среди людей. Она куталась в овечий тулуп, посматривая по сторонам и запоминая дорогу. Сапоги оставляли чёткий след на свежем снегу.

На другом конце деревни старик вывел на дорогу старую лошадь, запряжённую в сани, усадил в них детей и обернулся пугливо на ведьм. Дара отвернулась, она знала, как напугал старика один её взгляд. Все в деревне знали, кем были Вороны.

Навстречу чёрной стеной надвигался лес. Острые сосны впивались в серое небо, кусали его со злостью. Радость от прогулки рассеялась, и Дара уже с опаской смотрела по сторонам. Нечто тёмное таилось среди деревьев, неизведанное, чужое.

В груди заволновался огонь, почуяв холод. С каждым шагом всё сильнее пробирал мороз. Казалось, что они прошли не одну версту. В деревне стояла поздняя осень, а в лесу уже воцарилась зима.

Из-за корявых ветвей выглянула белая поляна. Земля там была неровной, вся буграми, а посреди и вовсе уходила вглубь, как если бы нарочно кто выкопал круглую яму.

Дара хотела пройти дальше, но Чернава вдруг опустилась на колени у одного из холмов и коснулась рукой снежного покрова.

– Поклонись, – негромко велела она.

Это был приказ, никак иначе, и Дара невольно послушалась, пусть и не поняла, зачем это сделала.

Пару мгновений Чернава оставалась неподвижна. Наконец она поднялась. Платок упал с головы, по плечам разметались чёрные волосы, покрытые серебряной паутиной седины. Она прошла вперёд, прямо к яме посреди поляны. Дара не спешила следовать за ней, но чародейка обернулась, подзывая за собой движением руки.

Снег в лесу был глубокий, топкий. Дара, поначалу гордившаяся своими дорогими сапожками, почувствовала, как они начали промокать.

Чернава спустилась в яму, руками разгребла снег посередине, запустила руку за пазуху и выложила в ряд два яйца и два куска хлеба, как если бы почитала мёртвых. Дара осталась стоять на краю ямы, наблюдая за чародейкой.

Дышать стало почти невозможно. Грудь сдавило.

Вся поляна, куда ни посмотри, была перерыта, и холмы, припорошённые снегом, вздымались кверху.

– Это кладбище?

Чернава сидела к Даре спиной, и лица её было не разглядеть.

– Жаль, сейчас не лето. Ты бы увидела, как красиво цветут маки. Здесь всё засажено маками.

Почему она не ответила на вопрос?

– Зачем сажать цветы в лесу?

– Люди верят, что маки не дадут колдунам подняться из могил.

Мороз пробрал до костей. Дара крепче запахнула тулуп, почувствовав, как кожа покрылась мурашками. И от страха показалось, что лес наблюдал за ней. Что из-за каждого холма, из-за каждой могилы на неё кто-то смотрел.

Она услышала шаги у себя за спиной, но не посмела обернуться. Всё ближе, ближе. А Дара окостенела от ледяного ужаса.

– Кто это?

Что-то бродило вокруг, кружило по поляне.

– Раньше здесь всегда горели костры, – не оборачиваясь, сказала Чернава. – Оборотни-Вороны, что жили в Гняздеце, служили Морене на протяжении многих веков и следили за капищем, пока не пришли люди храма.

Дара не осмелилась оглянуться, но всем своим существом почувствовала чужое присутствие.

– Не стоит бояться Морены, – произнесла Чернава ровным голосом. – Люди страшатся её, потому что не понимают смерти. Они верят, что моя богиня безжалостна. Но она несёт не только смерть, но и возрождение. Каждый год Морена уходит по весне, питает поля своими слезами, чтобы взошли рожь и пшеница. Иногда конец это только начало.

В Заречье мало говорили о старых богах, а если и вспоминали, то всё больше о тех, что заботились о людях. Роженицы звали Мокошь, пахари благодарили Велеса, а воины молились Перуну. Морану-смерть, Морану-пряху редко называли, и только при свете солнца, когда власть её ослабевала. И раз в год богиня обретала плоть, когда под весёлый гогот толпы сжигали её чучело на Масленицу.

– Если она – жизнь, то почему несёт смерть?

Чернава выпрямилась, обернулась к Даре, и тень позади испарилась от её прямого взгляда.

– Порой чтобы мы жили, другие должны умереть, – чёрные глаза чародейки горели словно угли в печи. – Морена умирает каждую весну, чтобы дать ход весне, так и наши враги должны умереть, чтобы жили наши дети.

– И кто твои враги, Чернава?

– Они у нас с тобой общие.

– Это какие же? – Дара скрестила руки на груди.

– Те, что изуродовали твою сестру и преследуют нас с тобой.

Охотники Холодной Горы.

Дара не видела их никогда, и Охотники казались страшной сказкой, которой пугали в детстве, как бабайкой. В доме жил домовой, во дворе дворовой, в запруде у мельницы часто плескался водяной. Все они были настоящими, а бабайка нет. Дара никогда не видела ни его, ни Охотников.

Но на лице Веси остался шрам от меча, выкованного в Холодной Горе.

– Как думаешь, куда мы с Драганом уходим каждый день? – спросила Чернава.

– Вершить свои ведьмовские дела и разносить чуму по деревням? – дёрнула плечами Дара. – Откуда я знаю?

Чернава хрипло засмеялась. Она выбралась из ямы и встала рядом с Дарой.

– Девятнадцать лет назад, Дарина, я потеряла мужа во время Хмельной ночи. Этот сучёныш король Часлав отравил всех чародеев Совиной башни, которые пришли на его пир, а я и несколько человек чудом спаслись, потому что не смогли посетить праздник. И с тех пор на месте Совиной башни одни камни и трава, а тела чародеев гниют где-то под стенами замка или разлетелись пеплом над городом. Я даже не смогла проститься со своим мужем, – чёрные очи колдуньи полыхнули лютой ненавистью, губы скривились, и говорила она с таким жаром, с такой яростью, как если только этой осенью коснулся яд губ чародеев, как если только этим утром обрушилась горящая Совиная башня.

– Нас преследуют, истребляют словно тараканов. Со времён, как воздвигли Совин, чародеи защищали Рдзению, и вот что мы получили в уплату. Ты, Дарина, познала счастливую жизнь. Беззаботную жизнь, какой никогда не было у меня. И мне хотелось бы сказать, чтобы ты возвращалась домой в Ратиславию, обратно на тихую мельницу у Великого леса, но раз ты уже познала человеческую ненависть, раз ты поняла, что значит быть ведьмой, то стоит ли бежать назад? Быть может, ты пришла сюда не просто спасти своего сокола, а послужить высшей цели?

Дара слушала Чернаву и только сильнее хмурилась. Стоило ей сбежать от князей с их тайнами, как она попала в Воронам, и они тоже желали использовать её ради своей выгоды.

– С чего бы мне кому-либо служить? – глядя исподлобья, спросила Дара. – Я ратиславка, у нас не охотятся на ведьм, а мне нет дела до бед рдзенцев.

Чернава покосилась в сторону капища, схватила Дару за руку и повела прочь с поляны. Дара оглянулась в волнении назад, будто ожидая, что Морана и вправду подслушает их разговор.

Дохнуло жаром. Снег начал таять под ногами, от земли пошёл пар, и Даре стало душно в тулупе. Но когда капище скрылось за деревьями, Чернава продолжила идти вперёд, забредая глубже в лесную чащу.

– Я никогда не поклонялась богам ни старым, ни новым, – не оборачиваясь, произнесла она. – Но когда встретила Драгана, многое изменилось. Он научил меня новым, неизвестным мне прежде сторонам чародейства.

– И теперь ты поклоняешься Моране, – заключила с неодобрением Дара.

– А ты лесному Хозяину, – в ответ упрекнула Чернава. – Не знаю, кто из богов страшнее.

– Леший – не бог.

– Но и не человек. Да и требует он в уплату куда больше, чем моя богиня.

Чернава наконец остановилась.

– Я не поклоняюсь Морене так же, как остальные. Драган был воспитан волхвами, Здислава тоже была здесь задолго до меня. Я чародейка Совиной башни, Дара. Меня учили одинаково презирать всех богов, они противны мне за их желание управлять людьми, порабощать нас. Чародеям боги не нужны, в наших силах распоряжаться своей жизнью.

– Тогда почему ты теперь служишь Моране?

Чернава криво улыбнулась, и эта кривая улыбка показалась Даре ужасно знакомой.

– Потому что мне это выгодно. Морена помогает бороться с Охотниками и дарует мне силу. Ты слышала, что ни оборотень, ни нечистый дух не может пройти в Совин?

Дара кивнула.

– Морена помогает прорвать защиту. Поэтому я и Драган уже давно и часто бываем в столице, обернувшись воронами.

– Воронами?

– Мы трое оборотни, мы обращаемся птицами. Но если другой чародей в обличье животного не может пройти в Совин, то нам защита Охотников не страшна. Против смерти они бессильны.

– Я думала, что это невозможно…

– Нет ничего невозможного, – Чернава хищно усмехнулась и взяла Дару за руки, пальцы женщины были холодные, из их хватки хотелось вырваться, но Дара стерпела, чтобы не выказать собственной слабости. – Я могла бы научить тебя тому же. Если бы ты присоединилась к нам, то смогла бы обернуться птицей и полететь куда пожелаешь, подслушать любой разговор, выведать любую тайну…

Даре не стоило даже слушать Чернаву, но отчего-то её слова заставили сердце в груди забиться быстрее.

– И что бы от меня потребовалось? – осторожно спросила она.

– Только твоё согласие и желание помочь, – лицо Чернавы прояснилось. – Когда ты станешь одной из нас, я расскажу тебе всё, что пожелаешь узнать. И устрою так, чтобы тебя приняли в Совине как свою. Ни мне, ни Драгану туда ходу нет в человеческом обличье, люди в городе нас помнят, но ты – иное дело.

Дара задумалась, глядя в сторону. Милош гордился своим соколиным обличьем, пока она не заперла его в птичьем теле. И каждое обращение доставляло ему сильную боль. Придётся ли ей пройти через такую же муку?

– Мне нужно подумать. Пока я остаюсь здесь, у меня есть время.

– Не так уж много, – покачала головой Чернава. – На днях Милош отправится в Совин, а с ним и остальные. Тебя с собой не позовут, ты же знаешь. Но мы можем провести обряд этой ночью…

– Не торопи меня, – сердито прервала её Дара. – Я сама решаю, когда и что мне делать. И скажи, когда я стану Вороном, что вы от меня потребуете? За кем мне придётся следить?

– За тем же, за кем следим мы, – усмехнулась Чернава. – За королём Властимиром и его сыновьями, за ландмейстером Охотников Идульфом Снежным и его окружением. За всеми, кто стоит у власти.

Дыхание перехватило, Дара не сразу нашлась что сказать. Она отошла в сторону, не в силах больше терпеть чужие прикосновения.

– Но зачем вам это? Чего вы пытаетесь добиться?

– Свободы для всей Рдзении от влияния лойтурцев. Возвращения Совиной башни и нашей власти. Мира, где тебе не будут страшны ни Охотники, ни сам Создатель в его белых храмах.

Снова люди играли с ней в игры, правил которых Дара не понимала.

Чернава неохотно отступила в сторону.

– Я хотела бы рассказать тебе больше, но не могу, пока ты не доверишься мне. Я думала, ты и сбежала из Ратиславии, потому что хотела освободиться от власти Хозяина леса. Я думала, что ты, как и Злата…

– Что «как и Злата»?

– Пытаешься защититься от него.

– Он сам отпустил меня.

Лесную тишину разорвал хохот. Чернава схватилась за бока, точно её разрывало изнутри от смеха, и в жизни она не слышала веселее шутки.

– Отпустил? Хозяин леса? Какая ты простодушная, Дара. Он не отпустит тебя никогда, даже после смерти. Моя богиня просит тебя посвятить ей жизнь и верно служить. Морене всё равно, кого ты любишь и ненавидишь. Она не накажет твоих родных, пока ты верна, не осудит за убийство, что сделано в её славу. Но Леший… Леший, – повторила Чернава, скалясь. – Ему нужна твоя жизнь и твоя смерть, твоя плоть и плоть твоих детей.

Лицо Дары окаменело. Она сложила руки под грудью.

– О чём ты?

– Ты не знаешь? Разве лесные ведьмы не рассказали тебе?

– Лесных ведьм давно нет. Я единственная.

– Вот как…

Человек, побывавший в Великом лесу, не мог об этом не знать. Значит, Дара зря искала в Чернаве то, что желала увидеть. Зря обрадовалась. Зря искала знакомые черты. Чернава просто носила то же имя, что и её мать. Она была всего лишь одной из многих чародеев, что скрывались по всему свету от карающих рук Ордена Холодной Горы.

Дара испытала досаду. Она, кажется, успела поверить, что их встреча была чем-то большим. Долгожданной находкой, которую она так долго искала.

– Так ты расскажешь мне, что знаешь о лешем? – Больше всего ей хотелось поскорее уйти из леса и вернуться в деревню, но Дара не могла теперь оборвать разговор.

Поджав тонкие губы, Чернава облокотилась спиной о дерево, скрестила руки, и теперь они с Дарой походили на отражение друг друга.

– А что ты хочешь знать?

– Почему ты считаешь его хуже Мораны?

Чернава закатила глаза и вздохнула, точно устала от разговора.

– Поверить не могу, что ты до сих пор ничего не поняла.

– Ты не очень хорошо объясняешь.

От Чернавы несло недовольством.

– Задайся вопросом, Дарина, почему из всех богов только у лешего есть плоть? Почему он единственный не может покинуть границ Великого леса и почему его жизнь связана с ним?

– У водяных и русалок есть плоть.

– Водяные лишь принимают оболочку, что показывают нам, а русалки это мертвецы, Дарина. Они были людьми, пока духи не утащили их в Навь и не изменили их тела. Леший же по могуществу равен богам наших предков, только в отличие от них, зависит от своей плоти.

– Я не понимаю.

– Конечно не понимаешь. Твоему Хозяину невыгодно, чтобы ты что-то понимала. Он будет рад, если ты до конца своих дней останешься слепым глупым котёнком в его лапах. А Злата была умнее. Видимо, потому, что успела научиться у других лесных ведьм. И как только все её учителя передохли, она бежала из леса без оглядки.

– Ты можешь хоть что-нибудь сказать прямо, а не играть со мной в загадки? – разозлилась Дара.

– Если я скажу тебя прямо, то ты не поверишь. А когда дойдёшь своим умом, то прибежишь к моей госпоже за помощью. Потому что только она может избавить тебя от власти лешего. Только смерть имеет власть даже над богами.

Боги не имели плоти, а некоторые из тварей Нави когда-то были людьми. Каждая русалка и лесавка однажды имели человеческое имя, они жили, они ходили по земле, влюблялись, ненавидели и умирали.

Лесавок называли мёртвыми невестами лешего, а лесных ведьм – невестами живыми.

– В прежние времена, когда люди ещё поклонялись богам предков, леший тоже считался богом?

– Или кем-то вроде бога, – процедила Чернава недовольно.

– И лесные ведьмы были его волхвами?

Женщина пожала плечами.

Хозяину нужна была кровь златоборского княжича, поэтому он свёл его с Дарой. Так же много лет назад князь Ярополк Змееборец, раненный в бою, пришёл в Великий лес к ведьме Злате.

– Волхвы приносят жертвы своим богам. Это нужно от меня Хозяину? Жертва? Он желает, чтобы я убила златоборского князя?

Чернава, кажется, впервые удивилась.

– А что с князем?

– Леший отпустил меня, когда княжич Вячеслав, сын Великого князя Ратиславии, пришёл в лес. Он прогнал нас двоих.

– Внук Златы, – она закивала каким-то своим мыслям и засмеялась тихо, язвительно. – Как жестоко с его стороны, – чёрные глаза ведьмы прожигали Дару насквозь. – Ты должна сама догадаться, сама всё понять. Если это скажу я или Драган, то ты не поверишь. Скажешь, что ради нашей богини мы возводим напраслину на Хозяина леса.

Недалеко от мельницы стояло древнее капище Мораны-смерти. Оно было сожжено, и говорили, что не только люди, но даже духи пытались уничтожить это место. Лес был живым, тёплым, он дышал светом, его реки отливали золотом. Ему была противна сама суть смерти.

Но он требовал жертвы.

– Только хочу напомнить, – продолжила Чернава. – Что если будешь думать слишком долго, то сокол оставит тебя здесь и отправится в Совин с Весей, – голос Чернавы был пропитан ядом.

– Я сказала не давить на меня. Я приду, если сама решу.

– Дарина, – Чернава вновь потянулась к ней руками, но Дара сделала шаг назад.

– Мне нужно время! – воскликнула она, развернулась и пошла обратно, всматриваясь в следы на снегу, чтобы не потеряться.

Чернава осталась позади, и Дара не услышала ни звука её шагов, ни хлопанья крыльев, но когда всё-таки обернулась, то не смогла разглядеть чародейку.

Путь в Гняздец не занял много времени. Дара шла быстро и даже вспотела в движении, но когда она вернулась в дом Воронов, её тело по-прежнему трясло как от озноба. Веся принялась ухаживать за ней, отчитывая за легкомысленность, но Дара почти и не слышала её слов. Она наблюдала за Милошем и гадала, а что бы он сказал, узнай о предложении оборотней. И не говорили ли они с ним о том же? Не предлагали ли присоединиться?

Укутавшись в старый шерстяной платок, проеденный в нескольких местах молью, Дара съела горячий суп и легла опять на лавку, укрылась одеялом. Она попыталась заснуть, но не смогла избавиться от чувства, что за ней пристально наблюдали. Она повернула голову и встретилась глазами со Здиславой. Старуха пошлёпала беззубым ртом, бормоча что-то себе под нос.

Каждый занимался своим делом. В сенях Веся мыла посуду, тихонько напевая себе под нос, Ежи пытался починить сапоги, а рядом с ним сидел Милош и лениво листал тонкую книгу.

Дара вылезла из-под одеяла, поднялась и подошла к парням. Ежи бросил на неё недобрый взгляд, но Милош промолчал.

– Чего надо? – грубо спросил Ежи.

– Прокляну, – равнодушно пригрозила Дара, и парень невольно вжал голову в плечи. – Мне нужно поговорить с тобой, Милош.

Чародей перелистнул страницу с деланым равнодушием.

– Он с тобой говорить не хочет, – насупился Ежи.

– Это ты за него решил?

– С тобой никто говорить не хочет.

– Хватит, – оборвал его Милош, даже не взглянув на Дару. – Раз так желает поговорить, то легче согласиться. А то кто её знает…

Ежи невесело засмеялся, а Милош поднялся, отбросив небрежно книгу в сторону, и направился к выходу. У самой двери он подхватил с лавки тулуп и накинул на плечи. Дара быстро обулась в валенки и вышла за ним в сени, но там всё ещё находилась Веся. Она проследила за ними удивлённо.

– На крыльцо, – сказала Дара и вышла первой. Милош плотно прикрыл дверь, чтобы никто не подслушал.

Дара заговорила шёпотом, догадываясь, что Веся прижалась ухом к двери с другой стороны.

– Ты подумал о моей просьбе?

В окне что-то забелело. Сквозь бычий пузырь непросто было узнать бледное лицо Ежи. Дара скривилась от одного его вида.

Милош пожал худыми плечами. Он стал совсем костлявым с лета, ни следа былой силы не осталось в теле, пусть и раньше он был строен, но всё же проворен и ловок словно кот, а теперь казался больным и дёрганым.

– Я тебе сразу сказал, что мне не нужна под носом злобная ратиславская ведьма, которая может в любое время проклясть меня или ещё кого-нибудь.

– Я поклялась, что больше не сделаю ничего подобного, – прошипела Дара. – Послушай, мне нужно в Совин. Сначала я хотела забрать Весю с собой домой, но теперь понимаю, что нам обеим будет безопаснее в вашей столице.

– О Весе я обещаю позаботиться.

Дара презрительно фыркнула:

– Знаю я твою заботу.

Впервые за долгое время Милош посмотрел на неё. Огромные зелёные глаза были серьёзны и даже строги.

– Раньше, скорее всего, я бы воспользовался ею и даже не пожалел, но теперь знаю, насколько она хорошая девушка, и поверь, не позволю никому её обидеть. Особенно тебе. Думаю, с нами Весе и вправду будет лучше.

Дара опешила от его слов, растерялась на мгновение, не зная, что сказать, и от обиды защипало в глазах. Едва сдерживая слёзы, она зло проговорила:

– Только не ври мне. Ты не можешь позаботиться о моей сестре, ты её только погубишь.

– Тогда и ты не ври мне, что ты о ней хоть каплю беспокоишься, – отрезал Милош и вернулся в дом.

Дара смотрела на затворённую дверь. По щекам всё-таки потекли предательские слёзы. Она хотела бы уйти прочь, но идти ей было некуда.

На востоке темнело небо. На востоке осталась Ратиславия, и там её ждала только погибель.

И леший.

Что нужно было ему от Дары?

– Кр-ра!

На дорогу приземлился ворон. Вдруг лапа его подвернулась, он упал и в один миг вытянулся вперёд, удлинился. Перья втянулись под кожу. Оборотень обращался.

Дара утёрла слёзы, не желая показывать их другим.

– Неужели не боишься, что тебя увидят люди?

Чернава приподнялась с земли. Без всякого стыда, не пытаясь прикрыться, она прошла по тропинке к крыльцу. Нагая, босая, прямо по холодному снегу.

– В Гняздеце нет чужаков, а те, кто живёт здесь давно, даже в сторону нашего дома не смотрят, – усмехнулась она.

– Это беспечно.

– Ты такая же зануда, как твой дружок Ежи?

– Мы не друзья с ним.

– Слава Создателю, у меня от него зубы сводит.

Впервые она заставила Дару засмеяться.

– Ты идёшь? – Чернава задержалась у приоткрытой двери.

– Нет, хочу немного подышать.

Возвращаться к остальным, к сестре и её новым друзьям не было никакого желания. Дара смотрела вперёд на убегающую дорогу и ждала, когда солнце скроется за лесом. Скрипнула дверь, Чернава зашла в сени, и послышался удивлённый возглас Веси.

Тени гуляли по полям вокруг деревни. Они заставляли деревья походить на людей, а дома на курганы. Мир менялся, пока солнце опускалось всё ниже к земле. Дара замёрзла и почти сдалась. Она уже хотела войти в дом, когда увидела, как одна из теней отделилась от дороги. Тишину разорвал стук копыт.

Всадник на сером коне уезжал из Гняздеца. Всё-таки в деревне бывали чужаки.

Глава 25

Враже мой, враже,

Грозна твоя стража,

Что ж от меня-то не уберегла?

«Княже», Мельница

Ратиславия, Старгородское княжество

Месяц жовтень

– Спи, огонёк, спи, – прошелестел в тумане голос.

Вячко попытался подняться, но не смог даже пошевелиться. Всё глубже засасывало Мёртвое болото, но не душащий страх поглотил, а тихая ласка, и не было сил ей сопротивляться…

В дверь загрохотали.

– Вячко, вставай! – крикнул Горыня.

Послышались тихие торопливые шаги. Кто-то подошёл к постели. Вячко действовал не задумываясь: вскочил на ноги, ухватил неизвестного и вывернул ему руки за спину. И только тогда разглядел перед собой рыжеватый затылок и длинную косу.

– Девка, – удивился Вячко, а руками уже проверил, что у незнакомки не было при себе ни ножа, ни другого оружия. Если перед ним была служанка, то зачем прокралась мимо стражи? Или решила соблазнить княжеского сына?

– Кто ты?

Девка повернула голову в сторону, пытаясь разглядеть его. На остром веснушчатом носу виднелись царапины.

– Тихо, огонёк, это я.

Вячко нахмурился:

– И кто же ты такая?

– Не узнаёшь? – Он мог сломать ей шею одним движением, но девка совсем не боялась, улыбнулась проказливо.

– С чего мне тебя узнавать?

– С того, огонёк, что ты должен мне четыре жизни. Одну я украла у болота…

Вячко едва не разжал хватку.

– Югра!

Она повела плечами:

– Отпусти, я не причиню тебе зла.

Чего стоили её обещания?

Вячко осторожно отпустил девушку и тут же схватил свой меч. Так было вернее говорить с ведьмой Мёртвых болот.

Она медленно обернулась и прислонилась спиной к стене. Вячко оглядел ратиславское лицо, которое никогда не видел прежде. От охотницы с болот не осталось и следа. И от белоглазой чуди, что истекала кровью от его клинка, тоже. Княжич крепче сжал рукоять меча, гадая, с какого вопроса начать, но ведьма заговорила сама:

– Я не могла прийти к тебе, будучи Югрой. В этих землях редко встретишь её народ.

– И чьё это лицо?

– Я не знаю, как её звали… Угадай, почему я её выбрала? – Острый нос смешливо сморщился, когда она улыбнулась. – Теперь я совсем как ты, огонёк. А какая у меня необычная кожа! Вся бледная и в рыжую крапинку, словно в солнечных зайчиках.

– Это веснушки, – объяснил Вячко. Он был мрачнее тучи, а ведьма улыбалась как ни в чём не бывало.

– Веснушки, – повторила она чуть мечтательно и стрельнула серыми глазами в княжича. – Но мы с тобой зря время теряем. Я знаю твою беду, слышала, о чём в народе шепчутся. Ты должен возвращаться в столицу.

– А тебе до этого какое дело?

– Я тоже хочу попасть в Златоборск.

– Так иди, туда всем проход открыт, кто не творит зла и не нарушает закон. Но ты вряд ли задумала доброе дело.

Ведьма нахмурилась:

– Я никогда не желала тебе зла, огонёк.

Она задумчиво провела руками по юбке, словно привыкая к новому своему обличью.

– Эта девушка с веснушками… как ты её?..

– Ох, огонёк, никак. Она хотела утопиться, когда мы повстречались. Думаю, то дух реки привёл меня к ней.

Ведьма вздрогнула, когда в дверь снова загрохотали. Ответа княжича не дождались, дверь распахнулась.

– Вячко! Сколько можно?!

Нагнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, вошёл Горыня. Дядька заметил девушку, замер, грозное лицо прояснилось.

– Вон оно что, – хмыкнул он, будто бы довольно. – Я-то смотрю ты разоспался. Выдвигаться пора, княжич.

– Выйди, – приказал Вячко.

Горыня тихо засмеялся, развернулся и ушёл. Хлопнула дверь.

Вячко отложил меч на постель, подтянул сапоги здоровой рукой. Обуваться самому было неудобно.

– Я могу быстро вылечить твою руку, – предложила ведьма.

– Не надо.

Разум был чист, пусть он и выпил вчера немало. Одежда пахла травами, и это не могло не побеспокоить. Ведьма колдовала над ним этой ночью. Вячко не выдал страха, произнёс спокойно:

– Ты наложила на меня какие-то чары.

– Просто успокоила твой сон. Тебе было плохо.

Он замер, вглядываясь в лицо девушки, в серые широкие глаза, в резкие черты лица, сплошь покрытого веснушками.

– Ты сказала, что я должен тебе четыре жизни. Я помню, что ты дважды спасла меня.

– Трижды, – поправила девушка.

Впервые когда болотный дух хотел погубить его, во второй раз при встрече с огоньками.

– Не помню третьего раза.

– А кто, как ты думаешь, остановил вчера лесных духов и предложил им обменять твою жизнь на жизнь какого-то бедолаги, бредущего по дороге? Кстати, он пытался украсть ваших лошадей.

Вячко едва сдержался, чтобы не пригрозить ведьме казнью. Пусть она и спасла его в который раз, но отвращение к ней росло с каждым мгновением всё сильнее.

– А четвёртый раз?

Ведьма склонила голову к левому плечу, но взор её не выдал мыслей.

– Ты предложил мою жизнь болотам в обмен на свою свободу и сбежал. Ики пришлось обменять мою жизнь на чужую.

– Чью? – спросил Вячко и тут же пожалел о своём любопытстве. Ему был известен ответ, и от того тошно стало на душе.

– Я не терплю предателей, – черты её лица обострились.

В груди зарокотала ярость, но Вячко сдержался, пусть и теперь он легко мог представить перед собой серьёзного Олоко. Он был добр и честен. Только благодаря ему Вячко смог вернуться домой.

– Ты чудовище.

– Не больше, чем ты. Но без моей помощи, огонёк, тебя вчера забрали бы духи леса.

– Зачем ты остановила их?

– Затем, что ты нужен мне, а я нужна тебе.

Княжич едва сдержал смех.

– Зачем мне ведьма с Мёртвых болот? Чтобы убивать людей и красть их облик?

– Если пожелаешь, то да. Я могла бы прокрасться в стан твоих врагов и разузнать всё, что нужно. Я бы даже могла стать той, кого ты желаешь. Её тело ещё не разложилось. Хочешь?

Она сделала шаг навстречу, и Вячко отшатнулся в ужасе, как если бы она и вправду приняла облик Добравы.

– Не смей! – воскликнул он.

Ноги подкосились, и Вячко рухнул на постель.

– Как скажешь, – она склонила голову в знак покорности.

Ничто из сказанного не показалось ей неестественным, жутким, возмутительным. Будто надевать лицо другого человека было совершенно обычным делом.

Вячко с трудом собрался с мыслями.

– Как давно ты следишь за мной?

– Недолго. Я оказалась у Златоборска, когда ты уже покинул столицу, но поняла, что не могу идти туда без тебя.

– Почему же?

– Кто бы пустил меня на княжеский двор?

– Так ты считаешь, что я проведу тебя с собой? Тебя – ведьму? Убийцу?

– Конечно, огонёк, разве вам не нужна ведьма? Я слышала, что говорят в народе о вашем чародее и сбежавшей колдунье.

Вячко помотал головой:

– Ты готова помочь с Шибаном?

Вид у ведьмы был недоумевающий, и ему пришлось пояснить:

– С правителем вольных городов. Он собирается на нас войной.

– Нет, – она вновь отошла к стене, облокотилась о неё. – Не путай меня с лесной ведьмой, которую ты преследуешь. В другом моя сила. Я слышу, о чём поёт земля и тёмные воды, что текут под ней. Мне отвечают болотные травы и вторит камень. И я скажу тебе вот что: ты боишься восточного ветра, но зло приплыло по водам и ступило на южные скалы. Оно было здесь, огонёк. В этой комнате. – Она передёрнула плечами, как будто её вдруг пробрал озноб. – Я и теперь ощущаю его дыхание. Оно смердит смертью…

– О чём ты?

– О настоящих чудовищах, огонёк. О тех, что тянут жизнь из самой земли. Они приходили раньше и вернулись.

– О ком ты говоришь? Тебе что-то известно о вражеском войске? Ты поймала лазутчика?

– Мне не нужно никого ловить и допрашивать, я не один из палачей в твоих острогах. Но у нас с тобой один враг, и у него нет войска, не на этот раз. Поверь, если он здесь, то грядёт беда.

– О чём ты говоришь? Объясни уже наконец.

Ведьма громко вздохнула, на лбу собрались морщины, и руки беспокойно сжали подол платья.

– Помнишь, там на болотах ты говорил мне о Змеином царе? О том, что твой дед поборол его?

От её слов Вячко оцепенел. Не было славнее победы, чем та, которую одержал князь Ярополк над Змеиным царём, как и не было страшнее былин, что ходили о диковинном народе, жившем за морем.

Но всё же опасения ведьмы с болот должны были быть напрасны.

– Ты говоришь, что Змеиный царь сейчас в Ратиславии?

Ведьма посмотрела ему в глаза.

– Да, я чувствую холод, что от него исходит.

– Тогда ты ошибаешься. Их род пресёкся, когда мой дед убил последнего из них. Государство распалось, и большая часть земель теперь во владении Святой Империи.

– Я ничего не знаю о ваших делах, огонёк, не знаю, как и почему вы захватываете чужие земли, не знаю, как вы их делите и как управляете, но мне известно так же хорошо, как и то, что ты сейчас передо мной, что ещё вчера на рассвете здесь пролилась кровь, и убийца был не кто иной, как ящер из южных песков.

– Откуда тебе это известно?

– Мой народ знаком с ящерами-крадущими-солнце. Мы боролись с ними задолго до того, как сюда пришли твои люди, огонёк.

Вячко припомнил слова хозяина двора об убитом госте и пропавших тварях, которых он вёз из Рдзении. Не подслушала ли ведьма их разговор? Всю ночь она колдовала, пока он спал, и нельзя было сказать, не играла ли ведьма с его разумом, как уже делала прежде.

– Даже если ты говоришь правду, ты не способна совершить то, что и лесная ведьма, а значит, мне нет от тебя толку, – рассудил Вячко. – И я был бы распоследним дураком, если подпустил бы тебя к князю. Я не знаю, что ты замышляешь, Югра, но чувствую, что это недоброе дело и мне стоило бы убить тебя здесь и сейчас.

Ведьма насторожилась, опасливо посматривая на меч, лежавший возле Вячко.

– Это в твоих силах.

Её взгляд был честным, открытым, исполненным жертвенности, но в каждом слове сквозило лукавство, и Вячко всё возвращался мысленно в те дни, что провёл в дышащем гнилью тумане забытья на Мёртвых болотах.

– Но всё же зачем тебе в Златоборск?

– К кому иначе мне идти? Твой враг направился на запад, вряд ли мне стоит искать союзников там. А в тебе течёт особая кровь, огонёк. Ящер будет бояться её так же сильно, как и желать. Он найдёт тебя рано или поздно, в том нет сомнения. Поэтому я хочу быть подле тебя, когда придёт время встретиться с ним.

– Желать моей крови? Он упырь?

Ведьма нахмурилась:

– Я не знаю этого слова.

– Мертвец, что пьёт человеческую кровь, – пояснил Вячко.

– Нет, ящер живее всех живых, пусть и смердит смертью. Но окажись ты рядом, то вряд ли бы ощутил то же, что и я. Это сложно объяснить.

Вячко разозлился на ведьму. Как паучиха, она оплетала разум таинственными речами и загадками.

Он поднялся и надел кольчугу, повязал пояс с мечом.

Не стоило показываться с деревенской девкой на глаза своим людям, это вызвало бы лишние пересуды.

– Ты можешь принять мужское обличье? – спросил он.

– Для этого мне нужно новое тело.

– Тогда оставайся здесь. Я разузнаю побольше про это убийство и тогда приму решение.

Он уже было толкнул дверь из комнаты, как его нагнал голос девушки:

– Ты всё-таки веришь моим словам, пусть и пытаешься отрицать.

Вячко не обернулся, плотно сжал губы и вышел прочь. Он старался отогнать сомнения, но не мог. Она спасла его жизнь трижды, а он едва не убил её. И в одном ещё она была права: его отцу нужна ведьма при дворе, а куда больше – на ратном поле.

* * *

Недалеко от стойла Вячко нашёл своих людей и тех, кто пришёл с Горыней. Все были в сборе, готовые отправиться в путь. Дядька не терял времени зря. Но прежде чем он сказал хоть слово, Вячко поднял руку, призывая сначала выслушать его.

– Ты уже слышал, что вчера здесь произошло убийство?

Горыня нахмурился, кивнул.

– Прежде чем возвращаться домой, я хочу узнать, что известно про убийцу.

– Что ещё за дела? – возмутился дядька. – Вячко, ну какое тебе дело до этого? Я видел, что приходили люди боярина Изяслава, расспрашивали обо всём.

Вячко не отступил.

– Я обещал хозяину, что сам разберусь, – покривил он душой. – Если хочешь, Горыня, то жди здесь. Стрела, давай со мной.

Дружинник с готовностью сорвался с места, как если бы только и ждал, что удастся поучаствовать в таком любопытном деле.

Вячко довольно ухмыльнулся, и в голове стало ясно, светло, как если бы не случилось прошлых дней в его жизни. Он прошёл обратно в избу и позвал хозяина. Мужик предстал перед княжичем, раскланиваясь и сверкая лысеющим затылком.

Он рассказал, как люди боярина Изяслава, который правил в этих землях, обыскали комнаты и опросили гостей, только ничего не выяснили, кроме того, что убийца и убитый оба прибыли из-за моря и походили на эпьёсов. Тварей, которых вёз убитый, похитили, но один из них оказался на редкость дик и, видимо, попытался сбежать, за что его зарубили мечом и бросили у леса.

– И где сейчас это чудище? – спросил Вячко.

Хозяин осенил себя священным знамением.

– Так на опушке оставили, может, какой зверь съест. Хотя думаю, что даже волки на такую дрянь не покусятся. Я ходил посмотреть, от ужаса чуть на месте не помер. Такая тварь богомерзкая, тьфу! Ты, княжич, лучше забудь про это тёмное дело. Мы уже человека из храма пригласили, чтоб он очистил наш дом от всякой нечистой силы. Потому что эти двое явно слуги Мораны, а то и самой Аберу-Окиа, – шёпотом закончил он. – Южане известные язычники и молятся они страшным богам.

Дальше хозяин принялся вспоминать все страшные байки, что пересказывали друг другу в округе малые дети да старые бабки. Вячко поблагодарил его и направился к опушке леса. Стрела болтал без умолку, возбуждённый рассказом о чудищах:

– Слышал я как-то о здоровой такой лошади из песков. У неё два горба на спине, и в них она хранит яд наподобие змеиного. Только в отличие от гадюк не кусает, а плюётся ядом, да так сильно, что человек, на которого она плюнет, помирает прямо на месте от страшных ожогов. О, вспомнил! Верплют называется!

– Ты, верно, о верблюде. Я как-то видел одного на ярмарке в Новисаде.

– Ого! И как, он никого там не убил?

– Нет, Стрела, никого, – усмехнулся Вячко и прищурился, заметив примятую траву. – Смотри, кажется это и есть наше чудище.

Они остановились у самой опушки, где среди опавшей листвы и поломанного кустарника лежала туша большого зверя, настолько диковинного и необычного, что Вячко едва сдержал отвращение и зародившийся страх. У твари не было ни шерсти, ни перьев. Всё тело покрывала чешуя, а лап оказалось всего две. Чудище было исколото острым клинком, и земля вокруг него багровела от пролитой крови.

– Ну и ну! – присвистнул Стрела, пнув тушу сапогом.

У Вячко волосы дыбом встали на затылке. Никогда прежде ему не приходилось видеть ничего столь удивительного и одновременно отвратительного. Но он заставил себя подойти ближе и рассмотреть повнимательнее. В стороны от твари распростёрлись большие чешуйчатые полотна.

– Это что же, крылья? – Стрела взял с земли палку и потыкал ей в зверя.

– Сказители поют, будто Змеиный царь, что сражался с Ярополком Змееборцем, сидел верхом на огромном летающем змее. Как думаешь, эта тварь могла бы взлететь?

Тварь размером была не больше собаки и вряд ли могла поднять в воздух даже ребёнка. Но если зверь ещё не успел достаточно вырасти…

Вячко переборол отвращение и нагнулся ниже. Чудище обладало продолговатой пастью с острыми клыками, но теперь её насквозь пронзил длинный тонкий кинжал, каких не видывал прежде Вячко, хотя Мечислав в юности собирал оружие из разных уголков мира и всё его оставил младшему брату, когда уехал в Нижу.

Княжич отвёл взгляд от пасти и присмотрелся к распахнутым жёлтым глазам и нависавшим над ними надбровным дугам, к острым когтям передних лап, которые срослись с крыльями, к лысому, чешуйчатому, как и всё тело, хвосту. И для себя Вячко заключил, что диковинный зверь всем своим видом напоминал ящера, и мысль эта заставила его гадать, а не лежал ли перед ним сам Змеиный царь в другом своём обличье. Что, если он был оборотнем?

– Надо забрать его с собой, – решил Вячко и обернулся к Стреле.

Дружинник стал зеленее мха на деревьях и, кажется, едва смог устоять на ногах.

– Угу, – промычал он с измученным видом и пошатнулся, пытаясь сделать шаг вперёд.

Вячко вздохнул.

– Возвращайся к остальным, Стрела, – велел он. – Я тут ещё осмотрюсь. Пришли Небабу, пусть принесёт какое-нибудь полотно, чтобы обернуть тушу.

Стрела сорвался с места так быстро, точно за ним снова погнались лесавки. А Вячко, вспомнив о невестах лешего, обернулся в сторону деревьев и вдруг ощутил неприятный холодок. Он отошёл в сторону поближе к дороге. Лесную ведьму он ещё найдёт. Ей не укрыться. Княжич не будет больше перечить родителю, он вернётся в столицу, но пошлёт за Дариной своих товарищей. А если им не улыбнётся удача, так оставались ещё люди Ярополка. Рано или поздно кто-то приведёт ведьму прямо в Златоборск, а там её будет ждать Вячко.

В задумчивости он потёр рукой лоб. Что-то случилось с ним минувшей ночью. Чары и вправду заглушили горе, помогли рассуждать здраво. В другое время Вячко бы испугался такого влияния ведьмы с Мёртвых болот, но теперь даже обрадовался. Ему нужно было думать о другом и действовать осторожнее.

* * *

Чудище притащили на конюшню, и Небаба отправился искать телегу, чтобы довезти его до Златоборска. Никто не желал перекидывать на свою лошадь мёртвую тварь, которая уже начала дурно смердеть.

Пока все были заняты сборами, Вячко рассказал Горыне о ведьме с болот и обо всём, что она ему поведала. Дядька выслушал и задумчиво почесал бороду.

– Не знаю, что тебе сказать, Вячко, – признался он. – Твоя бабка пусть и ведьмой была, но особого склада. Так же и Горяй – он верен был князю, служил государству, а не своим целям. Чародеи народ мудрёный, всегда себе на уме. Что до ведьмы с болот, то после всего, что она совершила, доверять ей уж точно нельзя.

– И что делать? Надеть на неё колодки и призвать Рассветных сестёр? Но мы не лойтурцы.

– Мы не лойтурцы, – подтвердил дядька. – Но и не дураки, чтобы отпустить ведьму подобру-поздорову.

Вячко громко вздохнул:

– Я могу привести её в Златоборск, но что, если она замышляет недоброе?

– А дай ей задание, проверь её. Отправь за лесной ведьмой, раз сам пойти не можешь. Если приведёт Дарину живой и здоровой…

– Живой она мне нужна, только чтобы самому убить, – рявкнул Вячко, и затихшая ярость пробудилась в груди.

– Ты же не знаешь, что случилось там. Может, у лесной ведьмы была причина?

– Разве может быть причина убить беззащитную девушку? – Эхом горе прокатилось от сердца к горлу и затихло в бессильной злобе. – Она ничем не могла угрожать. Ничем. Она была беспомощна.

Он отвернулся, не в силах посмотреть дядьке в глаза.

– Добрава не хотела к ней идти в услужение. Она боялась. Это я попросил.

Вячко не понял, что заплакал, пока дядька не приобнял его.

– Потише, княжич, потише, – пророкотал Горыня. – Не о себе думай, а о государстве, – он отстранился, опустился на ступени крыльца, похлопал рядом с собой, чтобы племянник сел подле. И говорить стал тише, почти зашептал: – Ты, Вячко, всю жизнь старался ради отца и братьев, а как девчонка тебе разум одурманила своей любовью, так всё на свете позабыл. Ты главного не понимаешь. Любовь – она ни твоему отцу, ни братьям добра не принесла, а бабку вовсе погубила. Дворовая девка не пара тебе…

– Моя мать тоже была дворовой.

– Вот я и говорю, что любовь счастья никому не дала. Любила Милава князя, и что ей с того? Позор один, осуждение. И жизни она не видела, сгубили совсем молодой.

– Ты тоже считаешь, что мать убили?

– Вячко, что ж ты дурак такой? – Горыня уставился на свои огромные мозолистые ладони, будто видел в их линиях прошлое. – Не могла княгиня стерпеть любовницы мужа.

– И ты всё равно служишь князю…

– Я никогда не прощу, что он мою сестру не уберёг, но князь меня человеком сделал, тебя законным сыном признал. Его есть за что уважать. Пойми, Вячко, вас, князей, Создатель над людьми поставил, чтобы вы о них как о детях своих заботились. А тебе, Вячко, и подавно надо благодарить бога и своего отца за такую честь, ведь если бы не их воля, жил бы простым воякой, а то и вовсе сослали бы куда в деревню землю пахать, подальше от глаз княгини. Фиофано же не раз умоляла князя выгнать тебя из столицы, я это точно знаю. А князь заупрямился, сказал, что ты получишь воспитание, как и его старшие сыновья, дал тебе всё, положенное по происхождению, хотя многие его осуждали. Так что, Вячко, ты втройне стараться должен, чтобы заслужить уважение отца и всем при дворе показать, чего ты стоишь. Чтобы они языки себе злые пооткусывали.

Вячко упёрся локтями в колени, сгорбился, и рыжие кудри упали на лицо, скрыли тревожный взгляд.

– Ты порой рассуждаешь как она, – произнёс он непослушным голосом. – Она тоже всегда говорила, что я не обычный человек и не познать мне простого счастья. Только зачем тогда мне благодарить кого-либо – отца или самого Создателя, – если я не получу того, чего хочу? А я только одного…

– Разве жизнь для того дарована Создателем? Чтобы получить желаемое? Нет, Вячко, она для другого…

Дядька задумался, видимо, и сам не зная, для чего дана людям жизнь, и Вячко горько усмехнулся.

– Что хочешь говори, но лесную ведьму я никогда не прощу. И не успокоюсь, покуда не увижу её голову на плахе.

– Отец с братом тебя за то не поблагодарят.

– Какое мне дело до их благодарности?! Меня и за княжича-то поди не считают, в поход отец с собой не взял, на княжение не сажает, хотя в моём возрасте братья уже правили. Даже к делам государственным не подпускают…

Горыня помолчал, почесал длинную седеющую бороду и продолжил:

– Помнишь, как ты маленьким на коня впервые сел, а он тебя сбросил? Как над тобой весь двор потешался, пока ты лежал на земле и рыдал в три ручья?

Пусть и было Вячко тогда всего четыре года, только и теперь было стыдно о том вспоминать.

– И что с того? – буркнул он.

– А того, что Мечислав кулаки в кровь разбил каждому, кто над тобой из-за этого издевался. Считай он тебя байстрюком, так посмеялся бы с остальными.

– Я знаю, – сквозь зубы просипел Вячко. – Я всё это знаю и знал всегда, только… Сейчас всё мне кажется пустым. Предложи мне кто стать простым холопом в обмен на то, чтоб Добраву вернуть, я бы не задумывался. А Ярополк с отцом… они всё это время… А, да что там! Ты тоже был против неё.

– И поэтому ты винишь нас в её смерти. А мы не только твою любимую потеряли, Вячко, но и последнего княжеского чародея, последнего, кто мог город худо-бедно защитить от колдунов Шибана. А ты всё нюни распускаешь, когда твой отец на войну направился. Да какая это война, если чародеи обратят всю нашу дружину в пепел?! От Нижи одни угольки остались. До сих пор ни одного выжившего не нашли. Тараканы и те все передохли.

Вячко поднял взор на дядьку. Открыл рот, но слова застряли в горле. И стыд, и горе, и отчаяние легли со всей невыносимой тяжестью на плечи.

– Как телегу найдут – сразу выдвигаемся, – решил он.

– То-то же, – и Горыня хлопнул себя по коленям. – Покажешь свою ведьму с болот?

* * *

Вячко нашёл колдунью мирно спящей на его постели. Длинная коса свисала с края кровати, натруженные пальцы, какие могли быть только у работящей девки, чуть подрагивали. Он разглядывал её некоторое время. Кто была эта рыжеволосая кметка, пока не встретила ведьму? Почему она решила утопиться? Кто искал её, кто оплакивал?

Княжич не пытался ступать тихо. Тяжело он прошёл к окну, где лежала сума. Ведьма подскочила на месте, лицо её тут же обострилось, глаза остекленели, как у зверя, что сидел в засаде.

Вячко посмотрел строго.

– Поклянись, что найдёшь мне лесную ведьму, когда я попрошу об этом, – попросил княжич.

– В этом я тебе клянусь. Если поможешь мне изгнать ящера, то я найду для тебя ведьму и отомщу за твою беду.

– С местью я и сам справлюсь. Ты поклянись мне ещё, что не причинишь никакого зла людям в Златоборске, а в особенности Великому князю Мстиславу и князю Ярополку.

– Клянусь и в этом. От меня им не будет никакого зла.

Вячко всматривался в её глаза, всё пытался заметить неискренность в словах, но пусть однажды ведьма уже обманула, опутала чарами, только отчего-то княжич поверил ей на этот раз.

– Я позволю тебе отправиться со мной в Златоборск, но не жди, что тебя пустят на княжеский двор. Жить будешь за стенами города и слушаться всех моих указаний.

– Как пожелаешь, – послушно согласилась девушка.

– И раз ты украла чужое обличье, то сохраняй его. Не стоит чужим людям знать о твоей истинной сущности. Облик, который я видел на болотах, многим покажется странным.

Она кивнула, улыбаясь лукаво.

Вячко сам не верил, что собрался пойти на уговор с ведьмой. Дважды он уже обжёгся, так и решил и в третий раз попытать удачу. Дурак он, не иначе.

– И ещё кое-что. На княжеский двор ты сможешь войти лишь тогда, когда принесёшь мне доказательство существования Змеиного царя, а до этого у меня нет причины тебе верить.

Девушка улыбнулась лукаво:

– Ты, огонёк, сам достал такое доказательство.

Её слова привели Вячко в недоумение, он огляделся по сторонам, как будто понадеялся найти Змея прямо в своей ложнице.

– О чём ты?

– Земля нашептала мне, что ты нашёл невиданное прежде чудище в лесу, разве не так?

Вячко задумался, а не следила ли за ним ведьма всё то время, что он скитался по лесу со Стрелой.

– И что с того? – спросил он.

– Загляни к нему в пасть, огонёк, и найдёшь то, о чём просишь.

– Почему ты не сказала мне об этом раньше?

Она улыбнулась простодушно, пожимая плечами.

– Я не знала ничего о странной птице без перьев, видение настигло меня во сне.

Вячко быстро прошёл к двери, но остановился у самого порога. Он не хотел показывать ведьму товарищам, но теперь у него не осталось выбора.

– Пойдёшь со мной, – приказал он. – И скажи, как теперь тебя звать? Не может ратиславская девушка носить имя Югра.

Ведьма выглядела растерянной.

– Я не знаю, – проговорила она негромко. – Мне мало знакомо ваших имён. Я знала, что княгиню в Ниже звали Ириной, и однажды я говорила с женщиной по имени Млада. Но я не знаю, могу ли зваться так же.

Вячко окинул взором девушку, привыкая к её новому лицу.

– Что ж, – задумчиво сказал он. – Тогда я сам нареку тебя. Я назвал бы тебя Сновидой, раз тебе во сне являются видения, но это зря привлечёт внимание Охотников. Теперь ты будешь Нежданой, – он усмехнулся горько и добавил: – Вот уж никогда не ожидал увидеть тебя вновь.

Ведьма посмотрела куда-то в сторону, будто прислушиваясь к себе, и повторила тихо:

– Неждана, – она облизнула верхнюю губу, как если бы имя пришлось по вкусу. – Хорошо, огонёк, будь по-твоему. Буду зваться Нежданой.

Вячко повёл её за собой на улицу к конюшне, где в самом углу лежало тело крылатого зверя. Люди княжича с любопытством проследили за ними, но никто не посмел спросить, кем была незнакомая девица, даже тогда, когда она без страха вытащила острый клинок из звериной пасти, распахнула её и засунула руку прямо между острых клыков.

– Посмотри, огонёк, вот моё доказательство, – проказливо улыбаясь, сказала ведьма.

И разжала кулак. На ладони её лежал обрубок человеческого пальца. Он был весь измазан в слюне и крови, и ничего в нём не было необычного, кроме длинного звериного когтя.

Глава 26

Рдзения, Гняздец

Месяц жовтень

Утром от квашеной капусты у Ежи заболел живот. Рези были такими сильными и неожиданными, что он едва успел выбежать на улицу, а когда вернулся побледневший спустя почти лучину, Веся плакала, сидя за столом.

– Это всё капуста, да?

Из синеватого оттенок его лица в один миг сделался багровым. Ежи от всей души надеялся, что о его позоре никто не догадается.

– Эээ…

Веся подняла на него взгляд и разрыдалась ещё громче.

– Я так отвратительно готовлю, что тебе даже поплохело.

Меньше всего ему хотелось расстраивать девушку, и он соврал как на духу:

– Да это не от еды…

– А от чего тогда?

– Я… эээ… воды из реки напился.

Она не сразу ему поверила и насупилась, полная сомнений.

– Из реки?

– Ага, когда сети проверял, очень пить захотелось. И вот, – он развёл руками, мысленно молясь Создателю, чтобы этот разговор поскорее закончился.

Остальные молчали, наблюдая за их разговором. Здислава и Дара выглядели одинаково раздражёнными, а Милош, кажется, едва сдерживал смех.

Задумчиво поправив прядь волос, Веся произнесла серьёзно:

– У нас в Заречье пару раз тоже травились речной водой. Осторожнее нужно быть.

– Так я это…

Ежи развёл руками, но Веся его уже не слушала. Вид у неё сделался деловитый, важный.

– Капусту я всё-таки скотине соседской отдам, – она поднялась, накинула овечью шубку. – Пойду спрошу, возьмёт ли, – она остановилась на пороге. – А нам новой заквашу.

– Да это не капуста, – зачем-то воскликнул Ежи. – А вода.

Веся пожала плечами и вышла. Только дверь за ней закрылась, и Милош простонал в голос:

– А вот если бы ты сказал правду, она бы перестала свою дурацкую капусту квасить.

На лавке сердито заворочалась Дара, укрываясь с головой одеялом. Ежи устало присел рядом с Милошем, обхватил живот руками.

– Не подумал я. Просто расстраивать её не хотел, она старается так для нас.

– Она не из-за капусты плакала, – покачал головой Милош.

– А из-за чего?

Друг хмыкнул:

– Веся знает, что Дара с нами просится пойти…

– И что?

– Кажется, Веся сама не знает, хочет ли видеть рядом сестру. Могу её понять, – он посмотрел на лавку, где под одеялом спряталась лесная ведьма, и добавил намеренно громче: – Мало кто по своей воле пригреет на груди гадюку, даже если она родная сестра, – на полных губах расплылась злорадная улыбка.

Он выжидал терпеливо, долго, но Дара молчала, и постепенно усмешка на лице Милоша потухла. Он заскучал.

– Посмотрим, что Стжежимир напишет, – добавил он едва слышно, чтобы его мог услышать только Ежи.

Вот почему глаза у Веси вечно были на мокром месте. Ей предстояло выбрать, с кем она желала остаться: с родной сестрой или новыми друзьями. Больше всего на свете Ежи желал, чтобы Весняна отправилась с ними в Совин, но что её там ждало? Как бы ни был добр к ней Милош, жениться он не собирался, а ни на кого другого Веся не смотрела. Что ещё оставалось юной девушке в большом городе?

– Наверное, скоро уже письмо придёт, – задумчиво произнёс Ежи. – Пора бы.

– Драган улетел утром в Совин, – сказал Милош. – Думаю, вечером мы узнаем, что решил Стжежимир.

Ежи кивнул, но не успел больше ни слова сказать. Живот снова скрутило от резкой боли.

– Пойду я, – просипел он и поспешно поднялся.

Тропинка от ближайшей рощи до дома Воронов пролегала через овраг и голую прогалину, откуда открывался вид на речной берег. Туда часто ходила молиться Веся. Ежи не спрашивал, к каким богам она обращалась, а сама девушка их не называла, просто просила оставить её одну, чтобы не мешать молитве.

Вот и теперь она стояла на самом краю высокого берега Модры. Ежи остановился, разглядывая её издалека. О ком она молилась? Скорее всего, о Милоше. Веся говорила о нём каждый день, каждое его желание пыталась предугадать. Но о ком ещё? О родителях, оставленных дома? О бедовой своей сестре? Ежи больше всего хотелось узнать, прозвучало ли хоть раз его имя в девичьей молитве. Он знал, что не занимал её мысли так же, как она занимала его. Но если хоть иногда Весняна о нём беспокоилась, если хотя бы считала своим другом… нет, этого всё равно не было бы достаточно.

Ежи потоптался на месте, но так и не решился подойти. Весняна приходила на берег, чтобы побыть одна, и если желала кого-то видеть, то точно не его.

Пиная заиндевевшую грязь, Ежи сходил в рощу, сделал свои дела и побрёл обратно. Минул прогалину, овраг, свернул к дому.

Верно, скоро это всё закончится. Стжежимир заберёт их обратно в Совин, и жизнь пойдёт своим чередом. Может, будет даже лучше, если Дарина с Весей вернутся домой? Тогда Ежи, наверное, забудет её.

– А!

Крик был звонкий, короткий и резко оборвался, но Ежи уже метнулся назад, спустился в овраг и успел сообразить, что стоило спрятаться.

Он припал к земле, выглянул осторожно. Веся стояла на коленях, за шею её держал мужчина, он приставил нож к её шее.

Ежи застыл на месте. В голове стало пусто, сердце упало в пятки.

Что-то нужно делать. Что-то. Делать.

Веся всхлипнула громко, когда незнакомец ударил её по лицу, а Ежи закрыл глаза руками. Что он мог сделать?!

Назад ползком, по оврагу, в кусты. Ежи подскочил, чуть не упал и помчался к дому. Ноги заплетались. Что за глупые ноги? Скорее!

– Напали! – он ворвался в хату, громыхнув дверью о стену. – На Весю!

Дара и Милош подскочили на ноги, Чернава схватила нож со стола. Ежи не смог даже вспомнить, была ли она дома, когда он ушёл.

– Кто?!

– На Весю, – задыхаясь, повторил Ежи. – На берегу.

Его едва не снесли с ног. Первой из дома выбежала Дара, за ней Милош. Ежи кинулся следом.

– Здислава, скажи всё Драгану, если придёт! – крикнула позади Чернава.

– Там, за оврагом! – замахал руками Ежи.

Милош и Дара даже не обернулись. Почти одновременно они скрылись за кустами.

– Стойте! Недоумки…

Ежи обернулся. Чернава бежала следом, лицо её перекосило от злости.

– Нужно напасть неожиданно, чтобы девчонку не тронули.

Сердце пропустило удар. Тот мужчина приставил нож к горлу Веси. Что, если…

– Отпусти её!

Крик донёсся от берега. Поздно.

Ежи пересёк овраг. Милош и Дара стояли в нескольких шагах друг от друга. Впереди, на самом краю Веся, за её спиной мужчина, и нож в его руке переместился ниже, под сердце девушки. Её губа была разбита, на щеке алела ссадина.

– Убирайтесь прочь, кто бы вы ни были! – Незнакомец был бородатый, весь в сером.

– Отпусти мою сестру!

Милош сделал осторожный шаг вперёд, выставил перед собой пустые руки. Чародею не нужно оружие, чтобы убить.

– Что ты хочешь? Деньги? У нас в деревне ты не найдёшь богачей.

– Уйдите. Прочь!

Мужчина крепче перехватил Весю, она взвизгнула в его руках, дёрнулась от страха, и незнакомец сжал руку на её горле, прошипел что-то прямо на ухо. Ежи заметил, как Дара переглянулась с Милошем, и они медленно, по шажку разошлись в стороны, обходя мужчину с двух сторон. Он тоже это заметил.

– Я последний раз предупреждаю: убирайтесь! Иначе девчонка умрёт.

Он не шутил. Это было видно по его лицу, изуродованному шрамами, по рукам, что ловко держали нож, по мечу, висевшему на поясе. Ежи замер. Даже издалека он узнал этот меч. Охотник.

Вот для чего он пришёл в Гняздец. В поисках ведьм. Но почему один? Почему сразу не привёл отряд?

Медленно Милош уходил левее. Он был осторожен, внимателен. А вот Дара могла натворить бед. Ежи догнал её и прошептал еле слышно:

– Это Охотник. Он не будет медлить, убьёт её, если понадобится.

Лицо Дары вытянулось, она опустила руки и оглянулась в растерянности на Охотника.

– Что нам делать?

Если бы только Ежи знал. Если бы от него была хоть какая-то польза. Они оказались беспомощны против Охотника даже теперь, когда выступали вчетвером против одного.

Ежи хотел бы вовсе не смотреть на Весю, но не мог оторвать глаз от её заплаканного лица. Он не мог развидеть клинок, что ловил солнечные блики, упираясь остриём в девичью грудь.

Как их нашли? Кто из деревни после стольких лет решился выдать Воронов? Или кто из них привлёк внимание? Кто привёл за собой погоню?

Дара пришла в Гняздец вся в крови, в разодранной одежде. Она была измождена и напугана, она не один день находилась в пути. Снова она, снова ведьма. И снова подвергала опасности того, кто был дорог Ежи. От злости он задохнулся, забыл обо всём и пропустил момент, когда словно из ниоткуда появился ворон и налетел на Охотника, когтями вцепился в его лицо.

Почти одновременно Милош набросился в прыжке, выхватил Весю, повалил её на землю. Плащ Охотника вспыхнул.

Веся заплакала. Огонь задел подол её понёвы.

– Тихо, – взмолился Милош и голыми руками потушил пламя.

Дара закричала, в её руке блеснул клинок. Она рванула вперёд стремительно, яростно, напрыгнула на Охотника, замахнулась для удара, но не успела даже дотянуться. Он оттолкнул её легко, как кошку, рукой отогнал ворона, а горящий плащ сбросил на землю, прибил пламя.

Милош уже стоял на ногах.

Он взмахнул рукой, поймал что-то невидимое простому глазу, потянул на себя и точно погонщик на лошадь, забросил невидимый аркан. Охотник схватился за шею, покраснел, а Милош потянул на себя.

Ворон закричал с торжествующей злостью.

Туже затянулась удавка. Милош сделал шаг, потянул, сделал ещё шаг, Охотник упал ему в ноги.

– Зачем ты напал на неё? – голос Милоша зазвенел от жестокости.

Он не получил ответа. Охотник задыхался, хрипел, вены на лице раздулись.

– Ты задушишь его! – воскликнула Дара. – Он ничего не сможет сказать, если будешь так тянуть.

Одно лёгкое движение пальцев чародея, и служитель храма наконец смог вздохнуть.

– Зачем ты напал на неё? – повторил Милош. – Говори.

Сипло дыша, Охотник поднял взгляд на чародея.

– Можешь убить меня, выродок Аберу-Окиа, но теперь мои братья точно поверят, что здесь есть ведьмы. Теперь им не нужны будут доказательства.

В смятении Милош оглянулся на Ворона. Спокойно, будто просто гуляя, птица подошла к Охотнику, заглянула ему в глаза, и мужчина отпрянул вдруг в ужасе.

– Хватит! – воскликнул он.

Веся всхлипнула испуганно, прижимаясь к земле. Дара присела рядом с ней, прижала к груди, погладила по волосам. Как маленькому ребёнку она закрыла сестре глаза. И вовремя.

Ворон закричал, и вместе с ним завопил истошно Охотник. Ничего не происходило. Никто не трогал его больше, даже Милош опустил руки, разрывая заклятие. Но храмовник кричал и кричал. Ежи захотелось убежать. Невольно он оглянулся на Гняздец и едва заставил себя стоять на месте.

– Что, если в деревне услышат? – пробормотал Ежи.

Никто не ответил. Веся плакала, цепляясь за сестру. Милош стоял на страже, не давая Охотнику сбежать, а он, ещё недавно угрожавший девушке ножом, он, спокойно справившийся с ожогами, кричал и кричал. Так сильно, так отчаянно, что озноб пробирал.

Из глаз его пошла кровь. Тело затряслось, руками он заколотил по земле, забился. Судорогой выгнуло тело. Изо рта брызнула слюна, красная от крови. Ворон запел раскатисто, и Охотник, испустив последний вздох, умер.

Долго ещё все молчали, не отводя глаз от тела. Первым заговорил Милош.

– Зачем было его убивать? – спросил он недовольно. – Мы ничего не узнали. А чего теперь…

Спокойно, точно случившееся ничуть его не тревожило, Милош одёрнул рукава своей рубахи и помог Весе подняться, взял её лицо в обе ладони, заглянул в глаза.

– Смотри, ни одного нового ожога, даже ссадин не останется. Подожди, сейчас всё залечу, – он провёл пальцами по её лбу. – Не плачь. Прости, если сделал тебе больно. Нельзя было ждать, пока он нанесёт тебе рану, которую даже я исцелить не смогу.

Ежи увидел, как свежие покраснения исчезли с лица Веси, как разгладилась кожа, и даже здоровый румянец проступил на щеках. Губы заалели так ярко, соблазнительно, точно готовые к поцелую.

– Ты не боишься? – ласково прошептал Милош.

Весняна помотала головой. Она так посмотрела на Милоша, так посмотрела, что Ежи не смог это выдержать. Незаметно он поспешил утереть предательские слёзы.

– Вот и молодец, – Милош положил правую руку на плечи Веси и протянул левую, точно приглашая Дару в свои объятия. – Пошли?

Лесная ведьма оскалилась в бешенстве, развернулась и быстро направилась к Гняздецу.

– Как хочешь, – равнодушно бросил ей вслед Милош, прижал Весю ближе к себе и повёл в деревню. – Ежи, надо нам закопать этого хлопца. Пошли за лопатами.

Ворон пролетел над их головами, сделал крюк и направился дальше, на северо-запад, к тракту, что вёл в Совин.

– Куда это Чернава? – Ежи прищурился, пытаясь разглядеть чёрную точку в небе.

– Думаю, хочет проверить округу, – ответил Милош, и следа былого веселья не осталось в его голосе.

Ратиславия, старгородский тракт

Телега, на которой везли мёртвого Деяна и тушу диковинного зверя, двигалась медленно. Чудище начало смердеть, и все дружинники дружно признались, что в жизни не чувствовали ничего омерзительнее, но каждому по очереди приходилось управлять телегой. На другом краю сидела Неждана, ведьме с болот было непривычно ехать в седле. Зато она стойко выносила зловоние и даже не жаловалась, только лицо у неё позеленело от дурноты.

Когда пришла снова очередь Вячко править телегой, он был отчасти даже рад этому. За время пути он успел немало обдумать, и ему не терпелось задать хотя бы некоторые вопросы Неждане.

А девушка будто обрадовалась его обществу. Только когда Вячко брался за вожжи, она подсаживалась вперёд.

– Не страшно?

Неждана подняла на него взгляд.

– Почему мне должно быть страшно?

Дорога свернула в берёзовую рощу, и оранжевая пёстрая листва зашелестела над их головами. Солнце пробилось сквозь кроны, поцеловало веснушчатое лицо Нежданы, и она довольно прищурилась, задрав голову вверх.

– Я думал, что ты опасаешься этого, – он задумался, вспоминая, как ведьма назвала чудище и его хозяина. – Ящера.

– Зачем бояться мёртвого зверя? К тому же это и вправду всего лишь зверь. Страшнее тот, кто убил его.

– Ты ушла с родных болот, чтобы найти его? Или меня?

Неждана не сразу ответила, между ними повисла тишина, и до ушей Вячко донеслись негромкие голоса дружинников. Скрипела телега, и Небаба, ближе всех ехавший к ним, оглянулся насторожённо. Вячко встретился с ним глазами, едва заметно кивнул, мол, всё хорошо.

Наконец Неждана что-то для себя решила.

– Мёртвые болота мне не родные. Я пришла туда издалека, оттуда, где встаёт солнце. Мы называем нашу землю «место, где кончаются болота» – канманд. Но и там не наша родина. Мы потеряли свой настоящий дом много столетий назад, когда твоего княжеского рода не было и в помине.

Вячко сдержался, чтобы не поставить наглую ведьму на место. Не пристало девчонке с болот, или откуда-то бы ни было, говорить так о роде Вышеславичей.

– И потеряли вы родину из-за Змеиных царей? – догадался он.

Неждана кивнула, вновь отводя взгляд. Колесо наехало на кочку, и телегу качнуло. Девушка вцепилась в сиденье, и Вячко едва сдержал довольную улыбку, забавляясь её перепуганным видом.

– Как это случилось? – спросил он.

– Когда небо было ещё молодо, мой народ заселял богатые лесами земли и жил в мире с богами и духами, но потом пришли ящеры-крадущие-солнце. Они были сильнее, они были жестоки, и они прогнали нас прочь. Шаманы…

– Кто такие шаманы?

– Люди, что говорят с духами.

– Чародеи, значит.

– Нет, – помотала головой Неждана. – Не каждый чародей может быть шаманом. Я умею колдовать, я слышу и знаю больше остальных, но я не шаман.

Это было не так уж важно теперь. Вячко пожал плечами:

– Так что шаманы говорят о ящерах?

– Что они пришли из глубоких пещер, где однажды вкусили душу земли. За это боги прогневались на них и изгнали наружу, с тех пор ящеры вечно голодны и вечно ищут, где можно насытиться. Потому они и пришли в наши земли.

– Они нашли, что искали?

– И да, и нет. Шаманы рассказывают, что когда ящеры отчаялись найти проход к душе земли, то разозлились и обратили мой народ в рабство. Многие бежали, мало кто спасся…

Вячко с удивлением услышал, как задрожал голос Нежданы.

– Так почему Змеи ушли? – нетерпеливо спросил княжич.

Она заговорила тише:

– Когда люди оставили родные деревни и бежали, то ящеры преследовали их и обязательно бы нагнали, но в лесной чащобе духи настигли ящеров и убили всех до одного. Сияющий Хозяин Лесов смёл войско, а земля поглотила его. Покарав ящеров, Сияющий Хозяин обратил свой взор на мой народ и хотел обречь их на ту же участь, но люди взмолились о пощаде и отдали ему красивейшую из девушек, дочь шамана. Сияющий Хозяин принял дар и согласился пощадить людей, но велел им уходить прочь и никогда не возвращаться. И людям ничего не осталось, как идти дальше против хода солнца, потому что путь назад на родину был навеки закрыт.

– Подожди, – перебил Вячко. – Вы ушли за Мёртвые болота, но откуда?

Обоз их покинул берёзовую рощу, и солнце засияло ярче. Неждана прищурилась:

– Из этих самых земель. Это и есть наша родина, огонёк.

Рдзения, Гняздец

В доме повисла тишина. Она была тяжёлая, мрачная, как грозовая туча. Драган молча сверлил Чернаву глазами, но видно было по сердитому взгляду, как он мечтал обругать её за беспечность, что привела к беде.

Скрипнула дверь. Осторожно внутрь заглянул Ежи. Дара покосилась на него без всякого интереса. Юноша, кажется, хотел о чём-то спросить, но продолжил топтаться на пороге. Драган вскинул руки для заклятия, пальцы выгнул, точно коршун когти.

– Спокойно, Драган, – старуха Здислава погладила его по руке. – Не страфно. Придумаем фто…

– Фто… тьфу, – колдун сплюнул в раздражении. – Что ты придумаешь, Здислава, если сюда придут Охотники? Мы много лет отводили их прочь от Гняздеца, пока Чернава не потеряла всякую осторожность.

– Так это Чернава? – встрял Ежи и перевёл взгляд на Дару. – Я думал…

– Что ты там опять придумал про меня? – огрызнулась девушка.

Он опустил голову.

– Мы… Я пришёл спросить, где тело лучше закопать?

Драган громко вздохнул:

– Тащите на кладбище. Там есть свежая могила, бабка одна померла седмицу назад. Вместе с ней закопаем.

– А где?

– Я сам покажу, – он поднялся из-за стола, оглянулся. – Чернава, разговор не окончен. Тебе придётся мне всё объяснить.

– Что объяснить, Драган? – елейным голоском, слишком покорным, слишком сладким спросила Чернава. – Что я потеряла бдительность и случайно привлекла внимание Охотников? Это должно было случиться рано или поздно. Невозможно всегда от них скрываться.

– Мы ещё поговорим, – жёстче произнёс Драган.

Он вышел стремительно, взмахнув полами чёрной одежды. Дверь за ним захлопнулась с грохотом. В доме остались одни женщины. Все сидели без дела, кроме Веси, она резала капусту, стучала ножом так громко, точно пыталась заглушить собственные мысли.

По очереди Дара оглядела всех. Сестра была взволнованна и по-прежнему испуганна, хотя нож в руке держала крепко. Здислава чмокала губами, посасывая кусочек сухаря. Одна Чернава была спокойна.

– Как ты убила этого Охотника? – спросила Дара. – Ты даже не прикоснулась к нему.

– Я чародейка Совиной башни, – сверкнула высокомерная улыбка. – Нас и не такому учили.

– А меня сможешь научить?

Чернава повела бровью.

– А ты пойдёшь ко мне в ученицы?

Стук ножа оборвался. Веся оглянулась насторожённо через плечо. Она походила на запуганного котёнка, что боится каждого шороха. Дара должна была её защитить. Это она, а не Веся должна была встретиться с Охотником. Это она должна была ему противостоять. Дара не смогла даже клинком его задеть.

Вопрос Чернавы остался без ответа.

Скоро вернулись мужчины, и Веся позвала всех к ужину. Впервые они ели вместе, и места за столом не хватило. Дара была не против сесть одна в стороне. Она забрала свою миску с ужином и вернулась на лавку. Неожиданно для неё Чернава сделала так же.

– Не возражаешь? – Она опустилась рядом, подобрала под себя ноги.

– Я могу указывать тебе в твоём же доме?

– Нет, конечно, ты здесь гостья, – усмехнулась Чернава.

За столом никто не разговаривал, только ложки скребли по дну горшка: все ели из общей посуды. После, когда ужин закончился и Веся разлила всем травяного отвара, завязалась тихая беседа. Дара не прислушивалась, но всё равно поняла, что о случившемся днём никто намеренно не заговаривал.

– Ну хочешь, Ежи, не буду я больше капусту квасить? – раздался голос сестры.

Смех Милоша был лёгким, тёплым, как весеннее солнце.

– Ишь сего! – возмутилась старуха Здислава. – А фто мы тогда фрать будем?

Даже всегда хмурый Драган, кажется, улыбнулся в бороду. Он остался со всеми за столом, но напряжённый взгляд не сводил с Чернавы, а та не обращала внимания на остальных. Шёпотом она спросила Дару:

– Ты подумала о том, что я сказала?

– Подумала.

Слишком много загадок было для одной Дарины, а она их никогда не любила, всегда просила деда или рассказывать сказки, или петь песни. Загадки это для умных и хитрых.

Но слишком долго Дара наблюдала со стороны, как вокруг плели паутину. Постепенно нитка за ниткой, узелок за узелком проявлялся узор. Однажды она увидит рисунок целиком.

– Ты поняла, зачем Хозяину нужна лесная ведьма?

– Он ищет всегда женщину, – задумчиво проговорила Дара. – Лесная ведьма это всегда женщина.

– Да.

– Злата сбежала из Великого леса, когда влюбилась в князя.

– Да.

– А теперь Хозяин требует от меня крови её внука.

Чернава кивнула молча. Глаза её горели в предвкушении.

Слова застыли на губах Дары, не смея сорваться. Все сказки, которыми пугали её в детстве, все поверья и былины, всё предупреждало: остерегайся Великого леса и его Хозяина. Но Дара ещё до рождения была ему обещана.

Духи Нави похищали младенцев у людей, а Дарину родная мать отдала по своей воле. Лесавка – мёртвая невеста, а лесная ведьма – живая. Но у каждой невесты одно предназначение – стать женой.

С рождения Дара была обречена подчиняться другим. Она не могла распоряжаться собственной жизнью, находясь во власти лесного Хозяина.

– Я не хочу, чтобы мою судьбу решали другие.

Глава 27

Царевать тебе – под заборами!

Целовать тебе, внучка, – ворона.

Марина Цветаева

Рдзения, Гняздец

Месяц жовтень

– Не свалишься?

Милош посмотрел себе под ноги. У приставной лестницы, по которой он взобрался на крышу бани, стояла Дара. Ответа она так и не дождалась.

Заскрипело дерево, лестница зашаталась, когда девушка начала подниматься наверх.

– Сама не свались, – он неохотно подвинулся.

Она села рядом на самом краю, свесила ноги. Закат окрасил лицо багровыми красками. Даже находиться рядом с ней было тошно. Внутри скрёбся сокол, рвался наружу, а чародейский огонь пылал ещё ярче, отвечая на зов лесной ведьмы.

Дара и сама дышала пламенем. Её кожа…

Милош сжал пальцами края крыши, чтобы не потянуться, не коснуться. Это были только чары. Жаркий колдовской огонь в её груди притягивал любого духа и чародея, только и всего.

– На что смотришь?

Рядом с баней росла калина, её листья опали, но ягоды блестели как капли крови. Милош сорвал гроздь и стал отрывать по одной ягоде, кидая их с крыши. Снег вокруг хаты почти растаял, и всё стало серым, коричневым, грязным и унылым. Только у ягод и заката был цвет. И у золота в груди Дары.

– Тебе правда хочется знать?

– Нет.

Пожав плечами, он посмотрел обратно на дорогу. Вряд ли стоило ждать, что Охотники придут в Гняздец основным путём. Они подкрадутся осторожно, так, что никто и не заметит. Но Милош всё равно всматривался в развилку на другом конце деревни и ждал.

В груди разрасталось старое забытое чувство, что давно ушло в спячку, подчинившись силе трав и снадобий королевского целителя. Оно затихло и опустило голову к самой земле, но не исчезло бесследно. Когда-то Милош точно так же сидел на крыше дома, всматривался в городские улицы и ждал. Целыми днями и вечерами он отказывался спускаться. Он боялся, что внизу, запертый в своей комнате, он не сможет сбежать, когда придут они.

– Я сама видела, как Чернава из ворона обратилась человеком прямо на дороге, – произнесла Дара. – И тогда же я заметила кого-то ещё. Он наблюдал издалека. Может, это был сегодняшний Охотник.

– Может быть.

Прежде Милош не обращал внимания на Воронов. Они жили своей жизнью: приходили и уходили в разное время, ничего почти не говорили. Стоило быть внимательнее, но Милош потерял бдительность, положившись на Стжежимира.

Долгие годы учитель вёл какие-то дела с Воронами. Он сторонился других чародеев даже во времена Совиной башни, только поэтому его и не тронули: никто не подозревал целителя в связях с колдунами. Но с Воронами всё было иначе…

– Ты так и не сказал, возьмёшь ли меня с собой в Совин, – снова нарушила тишину Дара.

Невольно Милош коснулся груди, того места, где за пазухой было спрятано послание от учителя. Драган передал письмо ещё на кладбище, когда они хоронили убитого Охотника.

– Зачем тебе в Совин?

– Мне больше некуда идти.

Сдержать злорадную усмешку получилось нелегко. Девчонка нуждалась в нём, в его помощи. Ей стоило научиться умолять.

– Возвращайся домой.

– Я не могу.

– Почему?

– Я не могу, – сердито повторила она, свела брови на переносице.

Кажется, однажды у них был похожий разговор.

– Думаю, тебе стоит всё объяснить, если хочешь заслужить моё доверие. А точно доверять я тебе никогда не смогу, – произнёс он с притворной жалостью. – Не догадываешься почему?

– Что написал Стжежимир?

Столько упрямства, столько неистовства в одной кметке.

Милош всё-таки не смог сдержать улыбку.

– Написал, что такая бедовая девка, как ты, ему не нужна, – он щёлкнул Дару по носу, глаза сверкнули яростью, и Милош готов был поклясться, что она хотела откусить ему палец. – Мой учитель не глупец. Мы так долго смогли оставаться незамеченными в городе только потому, что были осторожны, – он придвинулся ближе, губами потянулся к её губам. Слова вырвались из него с обидой и болью. – Ты навлечёшь беду на нас всех. Если хочешь лучшего для своей сестры, так оставь её с нами, дай Весе прожить свою жизнь спокойно, а сама убирайся прочь.

Она стиснула зубы, просипела обиженно, горько и спрыгнула с крыши. Баня была низкой, Дара приземлилась ловко, как кошка. Ушла, шурша палой листвой под ногами. Хлопнула дверь в дом.

Только тогда Милош достал бересту из-за пазухи, проглядел в который раз строки, написанные знакомым мелким почерком:

«Лесная ведьма нужна мне. Проследи, чтобы она тебе доверяла».

Как будто учитель сам не знал, что доверие между ними невозможно.

Что ж, пусть придётся и вправду позвать Дару с собой, так хоть насладиться её бессильной злостью Милош успел. Он решил, что расскажет ей правду утром.

Чувствуя досаду, он скрутил бересту и хотел уже убрать, как вдруг застыл. Стжежимир передал письмо с Драганом – с Вороном, которому никогда не доверял. Учитель много лет общался с ними, но Милошу всегда говорил быть осторожным.

Снова открылась дверь, и Дара выбежала на улицу, умчалась прочь к полям. Чародей проследил за ней взглядом. Чернава единственная старалась подружиться с лесной ведьмой. Ни Здислава, ни Драган с ней не общались.

Милош снова развернул бересту и лихорадочно перечитал строчки раз за разом.

«Лесная ведьма нужна мне. Проследи, чтобы она тебе доверяла».

Ему, никому другому. Не Воронам. Не оборотням. Не людям, которые поклонялись Моране-смерти.

Покачнулась ветка калины: на неё приземлился дрозд, клюнул одну ягоду, распробовал. Милош наклонился чуть вперёд, и птица тут же взлетела, унеслась прочь.

Сами собой разжались пальцы, из ладони выпала гроздь алых ягод. Милош вскинул голову, взгляд его устремился на прямую дорогу, что убегала прочь из Гняздеца.

Вороны всегда были осторожны, почти два десятилетия они жили на одном месте и не привлекали к себе лишнего внимания. Чернава обратилась из ворона в человека прямо на глазах у Охотника. Неосторожно, опрометчиво, глупо. А глупой она уж точно не была. Хитрой, жестокой, коварной, но не глупой.

Значит, она хотела, чтобы её заметили Охотники.

* * *

Дара потянула Весю за рукав.

– Нам нужно поговорить.

Она переплела их пальцы. Удивлённая сестра будто неохотно прошла в сени.

– Что ещё такое?

– Попроси Милоша взять меня с вами в Совин. Он только издевается надо мной.

На мгновение Веся замешкалась, и на лице её отразилось нечто новое, незнакомое. То, чего не было в прежней Весе – в простодушной девушке из Заречья. Дара не знала этому названия, но вдруг почувствовала, как легко выскользнула рука сестры из её пальцев.

– А зачем тебе с нами в Совин?

– Ты что, без меня собралась идти?!

– Почему нет?

Вопрос прошелестел почти неслышно. Стыдливый, пугливый, но ранящий, как острый шип.

– Я должна позаботиться о тебе, – проговорила Дара, едва шевеля губами.

– Не переживай, я справлюсь. Можешь возвращаться домой, ты же хочешь, я знаю, – прощебетала Веся с привычной беззаботностью, но стыд и лукавство окрасили её щёки багрянцем.

– Я не могу вернуться.

– Почему?

– Потому что князья меня ищут, а леший хочет, чтобы я служила ему. Веся, я могу укрыться только в Совине, где нет чар.

– Там тебе опасно, в городе повсюду Охотники.

Дара снова схватила сестру за руки, заглянула в глаза. Она готова была упасть на колени, обхватить Весю за ноги и не отпускать от себя. Это была её сестра, её родная кровь. Веся любила Дару, одна-единственная любила, когда все остальные отвергали.

– Стжежимир меня научит чародейству. Я смогу защитить тебя.

И себя тоже. Дара устала бояться и бежать. Устала подчиняться.

– От чего защитишь? В Совине мне ничего не грозит, там люди живут мирно, а колдовать вовсе запрещено, – сестра вырвалась, попятилась к двери. – Ты не знаешь ничего, ты не была там.

Она отстранилась, отвергла, как и все до неё. Ради чего?

– Прекрати! – крик вырвался из груди. – Хватит. Просто хватит! Ты разве не хочешь, чтобы мы были вместе?

Веся медленно подняла голову. Отстранённая, холодная, точно неживая. Её равнодушие только больше разозлило Дару:

– Без меня ты сразу пропадёшь! Ты же совсем бестолковая.

– Пока что я отлично справлялась сама. Без тебя мне будет лучше.

Рукой Дара схватилась за дверной косяк, прижалась, не чувствуя ног.

– Не говори так.

– От тебя одни беды.

– Ради тебя я начала колдовать, – прошептала Дара.

Голос Веси прозвучал незнакомо, равнодушно.

– А я не просила об этом, наоборот, умоляла оставить нас в покое и позволить мне решать самой…

– Из-за тебя леший призвал меня.

– Ты сама нарушила запрет, сама начала колдовать.

– Потому что хотела защитить тебя, – по щекам полились слёзы.

Под рёбрами всё сжалось, скрутилось в тугой узел. Как собака, что прячется от хозяйской плётки, она вжалась в дверь.

– Милош хотел отнять тебя у меня, а я… я же тогда останусь совсем одна. Веся, – слабой, безвольной рукой она потянулась к сестре за спасением. – Он играет с тобой. Неужели ты думаешь, он тебя любит?

Ответ последовал не сразу. Веся коснулась правой щеки, кончиками пальцев боязливо ощупала шрам.

– Не знаю, – еле слышно ответила она. – Но Милош единственный не спросил меня о шраме. Он единственный смотрит на меня как прежде, будто я не урод.

– Он лжец и притворщик. Он играет с людьми, как кошка с мышкой.

– Милош ни в чём не виноват, – перебила её Веся. – Я взрослая, Дара, и сама могу решать, как жить. А жить я хочу в Совине и на мельницу ни за что не вернусь. Думала, что побегу за тобой, как собачонка? Всю жизнь я всегда во всём тебя слушалась. Люди в Заречье тебя сторонились. Никто меня замуж не звал из-за тебя, а тех, кому я нравилась, ты сама отгоняла. Видимо, хотела, чтобы я померла старой девой? Ты просто завидуешь, потому что сама никого полюбить не способна.

– Неправда. Я тебя люблю.

Рука её замерла в воздухе. Веся отворила дверь в дом, и свет пролился в сени.

– Ты никого не любишь, Дарка. Ты злая и несчастная. И хочешь, чтобы все были так же несчастны, как ты.

Снова стало темно и тихо. Так темно, точно она ослепла. Медленно Дара повернулась, ногтями проскребла по дереву. Она толкнула дверь на улицу, и та оказалась немыслимо тяжёлой.

Ноги ступали сами собой. Она пошла, не разбирая дороги.

Веся не могла так думать. Не могла так говорить. Она не могла оставить Дару одну. Это всё Милош. Стоило оставить двуличную тварь помирать в соколином теле. Но было ещё не поздно… второе перо до сих пор хранилось у Дары, она могла в любое время сотворить проклятие во второй раз.

Могла ли?

Ещё светило солнце, но Дара брела словно сквозь туман. Тени и звуки, запахи и ощущения – всё растворилось, исчезло.

Что ей делать? Куда теперь бежать и для кого? У Дары была цель. Ей казалось, что когда она достигнет её, то будет счастлива. Что всё наладится. Но стало только хуже.

Потерянная, она застыла посреди деревни.

Разве могла любовь сделать сердце таким жестоким? Дара не знала. Она никогда не любила. И никто не любил её.

Старый сухой дуб накренился над дорогой, его ветви отбрасывали длинные изогнутые тени, заслоняя закатное солнце. На миг почудилось, что тени потянулись к Даре. Она попятилась. Сердце стучало бешено в груди.

Точно осенний лист на ветру, она дрожала от каждого звука. Дара не могла защитить сестру, она саму себя защитить была неспособна. Куда ей до Златы? Княгиня была так могущественна, что спалила целый город. Князья не пытались её убить, не приказывали, а принимали как равную.

И всё равно Злата бежала от Хозяина. Она построила храмы Создателя в городах, она разнесла его слово по всем княжествам. Злата отреклась от лешего. И он не посмел ей угрожать, как угрожал Даре. Или?..

Как много на самом деле люди знали о княгине?

Ноги понесли Дару вдоль опушки леса, дальше в поля. Холодный ветер кусал щёки, под ногами снег мешался с промёрзшей землёй.

Злата родилась в Великом лесу совсем как Дара, но и выросла она там же, вдали от обычных людей. Её воспитала лесная ведьма, обучила всем премудростям колдовства.

Так зачем она бежала? Или от кого? Ответ был так близко, его уже можно было почувствовать на ощупь, но точно рыба, пойманная голыми руками, он выскальзывал в последний миг.

Дара остановилась посреди поля. Она неожиданно захотела помолиться, но забыла все слова.

– Что ты бродишь словно тень?

Голос Драгана прозвучал как раскат грома.

– Ты следил за мной?

Колдун показал рукой в сторону.

– Нет, иду на кладбище. Мальчишки забыли лопату на могиле. Да и стоит ещё раз взглянуть, не осталось ли каких следов.

– Можно с тобой? – Она сама не знала, зачем попросилась, но возвращаться домой не хотела так же сильно, как и оставаться наедине со своими мыслями.

Драган пожал плечами. Дальше они двинулись вместе вдоль опушки. Узкая тропа сворачивала из колеи в сторону, под кроны деревьев. На кладбище росли липы. Низкие деревянные домовины терялись среди голых стволов.

– Так я и думал, – Драган поднял с земли шапку, оглядел её. – Это Охотника, точно. Сжечь надо.

Он накидал снега на свежую могилу, сломал ветку с ближайшего дерева и замёл следы, оставленные сапогами и лопатой.

– Вроде ничего не видно. Погляди, – попросил он Дару.

Стараясь не наступать на холм, она осмотрела могилу.

– Ничего.

Драган кивнул удовлетворённо, но остался на месте. Постоял, подумал о чём-то своём.

– Ты давно в Гняздеце? – спросила от скуки Дара.

– С рождения. Ещё молодой бабку Малику помню, – он кивнул в сторону холма. – Красивая была когда-то, но тело человеческое быстро дряхлеет.

Он поклонился могиле.

– Спи спокойно, Малика. Будет у тебя теперь защитник даже на том свете.

Он усмехнулся:

– Старуха уж больно любила Пресветлых Братьев, а мне всегда вслед плевала. Вот пусть теперь вечно спит в обнимку с Охотником.

– Раз она тебе вслед плевала, зачем ты ей кланяешься?

– Нечего держать обиду на тех, кто теперь в пустоши. Пошли. Поздно уже.

Из всех Воронов Драган реже остальных бывал дома, ни с кем почти не разговаривал, а на Дару и вовсе не обращал внимания. Мрачный, здоровый, нахохлившийся, он и вправду напоминал огромную чёрную птицу. Находиться рядом с ним было странно.

– Чернава сказала, что это ты предложил ей пойти на службу к Моране.

Драган остановился, оглянулся через плечо, хмуря брови.

– Не зови госпожу к ночи. Она может откликнуться.

Дара успела уловить, как он сложил пальцы в обережный знак.

– Ты боишься её?

– А ты не боишься своего мужа? – усмехнулся Драган.

– У меня нет мужа, – возмутилась Дара.

– А кто же тогда тебе леший?

Он шёл впереди, широко шагая, не оборачиваясь.

– Почему ты так назвал его?

– Так это всем известно: леший только девок к себе зовёт.

– Неправда. Я встречала волхва, старика, который служил Хозяину.

– Обманул тебя этот волхв, не иначе. Или и вправду служит, но временно или до уплаты долга.

– Но ведь Моране служат и мужчины, и женщины, – возразила Дара. – Почему бы и лешему не призвать к себе мужчину? Он даже не бог. Какая ему разница?

– Да такая разница, что без бабы…

Он не договорил, запнулся на полуслове, но смысл того, что не было сказано, сам дошёл до Дары.

Осознание ледяное, липкое, как змея, взобралось по позвоночнику, обвилось вокруг шеи.

Лесавки были невестами мёртвыми. Они служили верно. Лесные ведьмы были невестами живыми. Их обещали, сватали с самого рождения, подготавливали.

– Почему лешему нужны только девушки? – проговорила Дара, и голос её прозвучал глухо, как из могилы.

Драган промолчал, голова вжалась в широкие плечи. В сумраке он стал ещё больше походить на ворона.

– Ответь мне, Драган, почему леший призывает к себе на службу только девушек?

– Я обещал Чернаве, что буду молчать, – процедил он сквозь зубы. – Она хотела, чтобы ты сама всё поняла.

– Она сказала, что лешему нужна плоть. Это плоть человека, так?

Колдун кивнул.

– Леший не бог, но и не человек. Он душа и тело леса, а тело порой… дряхлеет. Нужна свежая кровь.

– И поэтому ему нужно другое тело.

А только женщина способна дать новую плоть и новую жизнь.

Ещё до рождения Дара была обещана Великому лесу. Она не была хозяйкой собственной жизни. Её душой и телом владел леший.

Но он не являлся богом. Морана-пряха держала в своих руках нити всех человеческих судеб.

* * *

Кожу терзал нестерпимый зуд. Пальцы потянулись к груди, пытаясь унять проклятую чесотку, и нащупали тонкие перья, прорывающиеся наружу. Милош подскочил. На лбу выступил холодный пот.

Милош запустил обе руки под рубаху, но кожа была гладкой. Долго он ощупывал самого себя, и всё казалось, что вот-вот он найдёт соколиное перо.

Приснилось. Всё только приснилось. Страхи оживали в темноте, когда разум слабел. Каждую ночь видения повторялись, и лишь чудом Милош сдерживал собственный крик и благодарил Создателя, что Ежи и Веся не прознали про его слабость. Невыносимы стали бы их сочувствие и жалость. И без того слишком долго его жизнь находилась в чужих руках.

Но ночью в темноте никто не мог заметить, как он напуган.

В щели под дверью мелькнула тень. В сенях горел слабый свет. Скрипнула дверь. За прикрытыми ставнями заворчал снег. Милош огляделся. Место Дары пустовало, а вместе с ней всех трёх Воронов.

Милош торопливо поднялся и поспешил одеться. Заворочался Ежи.

– Ты куда? – сонно спросил он.

Милош нагнулся над ним, тихо прошептал на ухо:

– Вороны собрались куда-то и забрали с собой Дару. Я хочу проследить. Не буди Весю. Постараюсь вернуться так, чтобы никто меня не заметил.

Ежи закрутил головой по сторонам. Милош не стал больше терять времени и тихо выбрался из дома.

С крыльца он смог разглядеть, как четверо удалялись в сторону леса. Старуха Здислава шла на удивление шустро и ничуть не отставала от остальных.

Милош крался, держась в стороне, но, кажется, и стараться не стоило. Никто ни разу не обернулся, чтобы посмотреть, не следили ли за ними. Скоро далеко позади остался Гняздец, скрылись из вида сгорбленные деревенские хаты. Оборотни уходили всё глубже в лес, и Милош следовал за ними, предчувствуя беду. С каждым шагом мороз крепчал, а тьма сгущалась. Но вдалеке среди тёмных деревьев зарницей засиял огонь.

Прокравшись ближе, Милош осторожно выглянул из-за ствола. Костры горели повсюду. Яркие, горячие. Пламя поднималось высоко над землёй, освещало поляну. Он узнал это место, пусть и бывал здесь летом, когда цвели алым цветом маки, а он, запертый в клетке, едва понимал человеческие голоса. Капище. Старое, разрушенное, но не заброшенное.

Закричала птица.

Милош спрятался в тени и лёг на землю. Он прополз по снегу в сторону, не решаясь подняться на ноги, снова выглянул на поляну.

На середину вывели Дару. Она двигалась безвольно, спокойно, точно во сне. Даже не вздрогнула, когда с неё сорвали одежду, оставили совсем голой. Чёрная ночь кружила вокруг. Мороз кусал юное тело. Тёмные короткие волосы едва прикрывали плечи, девушка поёжилась, стыдливо прикрылась руками, вдруг показавшись такой беззащитной и слабой, что сердце Милоша чуть не поддалось жалости.

Чернава и Драган встали по сторонам от Дары, не было видно только Здиславы. Когда старуха успела исчезнуть с поляны?

Милош обернулся, вглядываясь в черноту леса, но не увидел ничего, кроме мрачных теней, что отбрасывали облысевшие ветви деревьев.

И когда он вновь посмотрел на капище, то взору его предстала старуха, белая, словно пурга. Нагая, уродливая в своей дряхлости, в своей пугающей близости к смерти. Она появилась из ниоткуда, будто вылезла из-под земли, в руках она держала большой нож и клетку с вороном. Птица яростно закричала и забила крыльями, когда Драган вытащил её наружу. Она сопротивлялась, чувствовала приближающийся конец.

Её смерть сверкала на острие ножа. Старуха запела на древнем наречии, взмахнула клинком. Кровь пролилась.

Дара вздрогнула, попятилась, но Чернава ухватила её за руки, удержала на месте, и горячая кровь, дымящаяся на морозе, брызнула на девичью кожу. Дара застыла, сжала кулаки, и кровь потекла по лицу, по голой груди и впалому животу, нарисовала узоры алым по молочной коже.

Здислава вырвала перо из крыла ворона и воткнула в волосы Дары. Губы старухи зашевелились, но Милош на этот раз не смог расслышать ни слова. Кровь капала с пальцев Дары. Она вдруг вскрикнула, пошатнулась, едва устояв на ногах. А правая рука словно чужая вывернулась, изогнулась и переломилась. Девушка завизжала, потянулась левой рукой к правой, но только и та подвела её, сломалась, словно осиновая веточка на буйном ветру. Ноги Дары подкосились, и она рухнула на окровавленный снег, забилась в судороге. Она умирала. Стремительно и неумолимо умирала для того, чтобы переродиться.

Сквозь исчерченную алым кожу прорезались чёрные перья.

Милош не мог отвести глаз. Виски его сжало, горло сдавило невидимой рукой. Тьма рождалась посреди поляны и стремительно разлеталась по округе. Она не давала дышать. Холодом и смертью несло от пылающих костров, и во тьме, что клубилась за спиной Здиславы, Милошу чудились белые ликующие глаза.

Если золотые нити заклятий являли собой жизнь, то Вороны творили смерть.

И смерть прорывалась чёрными перьями через кожу Дары. Она вырывалась из её клюва, дрожала на кончиках крыльев.

Первое обращение Милоша было иным. На развалинах Совиной башни у старого озера Стжежимир читал заклятия, и ветер ласково шептал в макушках деревьев. Той ночью, когда Милош впервые стал соколом, он попробовал солнце на вкус и жизнь во всей её сладости.

На поляне в лесу царила смерть. И Дара кричала так пронзительно, что кровь стыла в жилах.

Милош зарылся пальцами в снег и хрипло задышал. Он попытался ухватиться за саму землю, лишь бы не сорваться с места, не кинуться прочь из укрытия на помощь Даре.

Она бы этого для него не сделала.

По спине пробежал холодок.

Звуки померкли, потонули в густой тени, расползавшейся по лесу.

Белая рука коснулась шеи Милоша, провела по щеке. Он перестал дышать, почувствовав тяжёлый взгляд сияющих глаз. Огонь в крови запылал ярче, и свет сорвался искрами с пальцев, очертил вокруг него яркий круг.

Тьма отступила. Сквозь оглушающую тишину прорезался плач Дары и вдруг сломался, обратившись в злое карканье.

Четыре ворона взмахнули крылами и взлетели в ночное небо к холодным звёздам. С земли их жаром манили костры, но птицы сделали круг над поляной и скрылись в темноте над лесом.

Милош подскочил с земли. Он кинулся прочь от капища. Утопая в снегу, задыхаясь, он побежал со всех ног. Он не остановился ни разу, пока не добрался до самого порога дома, ворвался внутрь и рухнул без сил на лавку.

Ежи подскочил к нему, дрожа от волнения. Веся присела на печи, сонно оглядываясь по сторонам.

– Что случилось? – воскликнула она. – Милош, ты куда-то ходил?

– По нужде я ходил, спи, – сердито пробурчал Милош, и Веся, засмущавшись, легла и отвернулась к стене. Спросонья она не заметила отсутствия сестры и Воронов.

Ежи подёргал Милоша за рукав, но тот, приложил палец к губам, прошептал беззвучно:

– Потом.

Друг кивнул, оглядываясь на притихшую Весю. Оба они понимающе переглянулись. Девчонка наверняка не думала засыпать и надеялась подслушать разговор. Ежи вздохнул и вернулся на свой сундук, он ещё долго ворочался, пытаясь лечь поудобнее, да только непросто это было сделать с его ростом.

Милош тоже не мог заснуть. Он перевернулся на спину, уставился в тёмный потолок и думал, думал.

Глупая девчонка. Понимала ли она, во что ввязалась? Неужели не испугалась тьмы, просочившейся ей под кожу? Неужели не почувствовала опасности? Глупая, глупая безрассудная девчонка.

Зачем Милош переживал о ней?

Нужно было уходить рано утром. Одеться потеплее, взять еды так, чтобы хватило на ближайшие два дня, и отправиться в путь, как только рассветёт. Осталось только дождаться Дару.

Глупая девчонка. Милош только хотел пошутить, потешиться над ней, хоть немного отомстить за свои страдания, а она уже бросилась за помощью к служителям Морены.

От злости и бессилия он не мог найти покоя. А когда наконец заснул, сон оказался тревожным и тяжёлым.

Ещё было темно, когда его растолкала Веся. Она что-то шептала взволнованно, тревожно, но сквозь липкую дрёму Милош разобрал не сразу:

– Охотники! Охотники в деревне.

Глава 28

Рдзения

Месяц жовтень

Дара не сразу смогла подняться. Её крутило, разрывало на части. В груди пылал пожар. Она вновь обращается? А если нет, то откуда боль, откуда жжение в крови? Голову охватил мороз, а сердце – пламя, им не было вместе покоя.

– Что с ней? – послышался рядом голос.

– Морене не прифтало делить фмертную ф другими богами. Дефочонка должна отресься.

– Не глупи, Здислава, – прохрипел мужчина. – Как можно отречься от лесного Хозяина?

– А так же, как твоя жонка отреклась от Морены.

– Помолчи!

Чернава помогла Даре подняться, но ту шатало, и слабые ноги едва держали.

– Драган, не стой столбом! – разозлилась Чернава. – Подай одежду. Не видишь, она замерзает?

На Дару надели овечий тулуп, голову покрыли платком. Щёк коснулись тёплые ласковые руки.

– Дарина, ты слышишь меня? Не дай силе тебя поглотить. Ты её хозяйка, а не она твоя.

Голос доносился словно издалека. Взмахами чёрных крыльев мелькали перед глазами воспоминания о долгой ночи, об алой крови на белом снегу, о бесконечном небе и тёмном лесе далеко внизу. Сколько воли, сколько силы изведала в эту ночь Дара! Как никогда в жизни она была свободна и… связана. Словно чёрные путы обмотали тонкие руки и потянули, потянули обратно к капищу.

В этом лесу не было яркого солнца, горящего под самой землёй. Не было внимательного взгляда огненных глаз, не было ни лесавок, ни Ауки. Другая хозяйка царила на поляне и по всей округе. Этой госпоже было чуждо тепло, разлившееся в крови Дары.

Снегом и тенями закружила ночь. Дара вскинула голову. Глаза её по-прежнему не видели, но даже в кромешной слепой тьме она почуяла высокую женщину на краю капища. Белая, точно сотканная из пурги и теней. Прекрасная и ужасающая. Серебряным серпом она разрывала снег и срезала алые маки с могил колдунов.

– Золото поглотит тьма, – обеспокоенно проговорил Драган.

Дара заморгала, затёрла глаза кулаками. Землю покрывал снег, и только жухлая трава проглядывала из-под него там, где от жара костров показалась земля. Никого, кроме Воронов, на поляне не было. Маки давно отцвели.

– Не сможет. Сила Дарины иная, чем у нас. Её искупали в источнике при рождении.

– Откуда ты знаешь?

Скрутило от резкой боли. Дара упала на колени, ладони обжёг снег. Она набрала его, приложила к лицу, и наконец её взгляд прояснился.

Чернава сидела напротив.

– Дарина? – позвала она встревоженно.

Дара прокашлялась, поправила под платком спутанные волосы, нащупав пальцами вплетённое в них вороново перо.

– Я в порядке, – хрипло проговорила она.

Драган и Здислава сидели у одного из разведённых костров. Дара закуталась в тулуп, вместе с Чернавой подошла к ним, присела у огня на корточки, вытянула руки, пытаясь согреться. На губах ощущался вкус крови. Ею были перемазаны лицо, шея и грудь. Не сразу получилось вспомнить, чья это кровь.

Невольно девушка коснулась пальцами собственной щеки. Оборотни зарезали ворона, чтобы забрать его обличье и отдать Дарине. Они стали одним. Она отняла чужую жизнь и взамен разделила с вороном свою. От отвращения девушка передёрнула плечами и постаралась не думать об этом.

Из-за высоких елей уже пробивался рассвет. Драган сидел прямо на снегу, словно холод не был ему страшен. Он вытянул ноги, уставился на Дару. Из-под съезжающей на лоб шапки торчали в разные стороны чёрные волосы. Колдун улыбался чему-то.

– Ранняя зима наступила в этом году, – выдохнул он тяжело, и пар вышел из его рта.

– Госпофа фильна как никогда, – добавила довольно Здислава, подбираясь ближе к огню. – Хорофо…

Дара наблюдала за Воронами и всё гадала, что они за люди, почему сплела вместе их нити Морана и для чего привела к ним. Прежде боги предков казались далёкими тенями прошлого. Много лет как ушли прочь от капищ волхвы, и капища те поросли травой, но вот горели костры вокруг, и богиня явилась Даре, говорила с ней. И то худшая из богинь – Морана-пряха.

– Вы говорили, что от меня потребуется помощь, – Дара посмотрела на каждого по очереди. – Теперь расскажите, что я должна буду сделать.

Чернава с облегчением вздохнула, присела рядом и прижала её к себе.

– Хорошо, расскажу, – прошептала она.

В другое время Дара оттолкнула бы ведьму, но на этот раз осталась сидеть, уставившись куда-то в сторону. Она ждала объяснений, но получила их почему-то от Драгана:

– Ты пойдёшь в Совин с учеником Стжежимира.

Дара вскинула голову. Колдун глядел хмуро, глаза сверкали злобой, крючковатый нос словно вороний клюв навис над худым вытянутым лицом, и казалось, что его приделали отдельно, когда остального Драгана уже слепили боги, отпустили на свет да в последний миг решили прилепить нос.

– Милош будет против.

– Его никто и не спросит, – фыркнула Чернава, наконец отпуская Дару из объятий. – Я передам Стжежимиру с тобой письмо, он перед нами в долгу и не сможет отказать.

Дара задумчиво кивнула.

В Совине не было духов, не было и богов. Значит, не существовало места лучше, чтобы укрыться от лесного Хозяина.

Костры затухали, Здислава, ковыляя, принесла пару поленьев и подбросила в огонь.

– И что мне придётся делать в Совине? – спросила Дара.

Чернава переглянулась с Драганом, старуха Здислава сердито хлюпнула носом, но в разговор не влезла.

– Ты слышала о старшем сыне короля Властимира – принце Карле? – спросил Драган. – Карл – следующий правитель Рдзении, и через него мы можем повлиять на будущее государства. Через него мы сможем повлиять на судьбу всей страны.

– Для чего?

– Чтобы возродить Совиную башню и изгнать Охотников.

Дара вскинула бровь.

– Не легче ли просто убить принца и всех остальных наследников?

Драган разразился хриплым смехом.

– Мне нравится твоя девчонка, Чернава, – произнёс он. – Решительная, такая нам и пригодится.

С недоверием Дара перевела взгляд на Чернаву. Её седеющие волосы сверкали, словно покрытые ледяным узором. Между бровей пролегла глубокая морщина.

– Карл проклят. Он умрёт, и его не спасти, – сказала она. – В ближайшие пару лет он зачахнет. И тогда следующим на престол взойдёт его младший брат или его сын.

– Так зачем нам тогда Карл, если он скоро умрёт?

– Ты станешь его женой и матерью его наследника.

– Что?! – ошарашенно воскликнула Дара.

– Мы заставим всех поверить, что ты благородных кровей. Я знаю одного человека с Айоса, его семья некогда владела землями в Империи, но теперь у него в кармане ни гроша. Он будет рад признать тебя своей дочерью за толстый кошель златых.

– Я не троутоска, – возразила Дара. – И говорю по-ратиславски. Никто мне не поверит.

– Фсему науфиться мофно, – вставила Здислава. – А на троутоску ты похофа, ну или хотя бы на полукровку.

Под взглядами Воронов Дара сжалась от страха, представив, что ей и вправду придётся стать женой рдзенского принца и родить ему ребёнка. Она дочь мельника, не дворянка. Она не может стать ровней принцу. Всё это звучало безумно.

– Но с чего бы Карлу жениться на мне?

– Он одинок и болен, но, кроме того, он легко поддаётся заклятьям, – Чернава расплылась в злорадной усмешке. – Не забывай, что в первую очередь ты ведьма.

Дара нахмурилась, задумалась. От всего услышанного стало жарко, запах крови стал невыносим. Она набрала в ладони мягкий подтаявший от близости огня снег и принялась растирать лицо. Кожу заколол мороз.

– Карл – не единственный наследник, – рассудила она. По пальцам её потекла красная от крови вода. – Я не много понимаю в таких делах, но разве его младший брат не имеет больше прав на престол, чем ребёнок Карла?

– По рдзенским законам престол перейдёт сыну Карла. Главное – успеть выдать тебя за него замуж и устроить всё так, чтобы никто этому браку не воспрепятствовал.

Дочку мельника замуж за принца. Даре казалось, что она во сне. Она не хотела замуж, не хотела ребёнка, не хотела незнакомого принца. Да и разве это было мыслимо, чтобы она стала его женой?!

Но возражать теперь Воронам было глупо. Они пообещали помочь ей, значит, Даре стоило хотя бы попытаться помочь им. Она не обещала, что справится с задачей.

– Значит, этого хочет ваша госпожа? Чтобы вы возродили старые порядки и Совиную башню?

– Этого хотим мы, – хмыкнула Чернава. – А чего хочет госпожа, тебе знать пока не следует. Сначала испытаем твою верность.

* * *

Охотники ворвались в дом раньше, чем Милош успел что-либо предпринять. Он только накинул полушубок, а Ежи и Веся, уже одетые, кинулись к двери, когда та распахнулась и с грохотом ударилась о стену. Веся завизжала пронзительно, страшно, подскочила к Милошу и вцепилась ему в плечо. Она тем только помешала, не дала ему вскинуть руку, спалить первого Охотника заклятием. А в следующий миг Весю уже ударили в висок, и она мешком повалилась на пол. Ежи вскрикнул, кинулся то ли к ней на помощь, то ли на Охотника, но и с ним быстро справились.

Милош понял, что сопротивляться бесполезно. Охотников было больше. В хате уже трое, а с улицы доносились голоса, кричали с рваным лойтурским произношением.

Его самого не стали бить. Смуглый троутосец вышел вперёд, посмотрел прямо в глаза Милошу и схватил его за руку, коснувшись мечом ладони. Милош вскрикнул, когда обожгло кожу, и Охотник удовлетворённо улыбнулся. Он не стал мучить его дольше нужного, отпустил и отошёл в сторону. Неожиданное для Охотника милосердие.

– Связать, – велел он.

Милош и на этот раз не сопротивлялся. Ему скрутили руки за спиной. Он сердито и громко дышал, сверкая глазами в сторону неподвижных Ежи и Веси, и лихорадочно пытался сообразить, как поступить дальше. Скоро должны были вернуться Вороны. Охотникам не справиться с четырьмя чародеями.

Троутосец наклонился над Ежи, коснулся клинком его шеи. Кожа осталась целой. Охотник перешагнул через Ежи, потеряв к нему всякий интерес.

Его внимание привлекла девушка на полу. Троутосец нагнулся над Весей, кончиками пальцев в кожаной перчатке коснулся её подбородка, повернул, разглядывая правую щёку, цокнул языком.

– Любопытно, – произнёс он и вдруг поднял испытующий взгляд на Милоша.

Чародей стиснул зубы, зная, что сейчас произойдёт. Зачем Веся только за ним увязалась?

Охотник поднял безвольную девичью руку и приложил ладонью к мечу. Веся пискнула, распахнула глаза и заголосила от боли. Она попыталась вырваться, но троутосец ловко ударил её так, что она снова упала без чувств.

Милош не шевелился. Внутри всё сжалось, замерло. На мгновение ему показалось, что Веся не дышала, и у самого потемнело в глазах от страха. Только не она…

– Что вы сделали с нашим братом? – Охотник перевёл взгляд на Милоша.

Врать было бессмысленно.

– Закопали на деревенском кладбище.

– Связать всех троих, – приказал троутосец.

Их выволокли во двор. Милош единственный ступал самостоятельно, подталкиваемый в спину огромным словно скала лойтурцем. Ежи и Весю протащили бездыханными по земле.

Всё вокруг пестрело от тёмно-серых, как грозовое небо знамён. Золотые нити, что тянулись от вышитого солнца, сверкали, отражая всполохи огня. Лойтурцы никогда не скрывали, что власть Охотников – их власть, и не только с чародеями они вели войну, но и со всеми, кто отрицал их волю. Любой, кто надевал знак Охотника Холодной Горы, служил Лойтурии, будь то рдзенец, ратиславец или троутосец.

Их было немало, Милош насчитал девятерых. Отчаяние отвлекло от боли. Девять – это много даже для Воронов.

И Дара. С Воронами ушла Дара. Лесная ведьма могущественнее их всех, пусть и неопытна.

А Милош… он почувствовал жжение в ладони. Золотые искры исцеляли ожог, но одновременно утекали из тела. Фарадальское чудо сделало его сильнее, а знаний Стжежимир дал своему ученику достаточно. Если он сможет освободить руки…

Их бросили на землю, двое Охотников встали рядом на страже.

– Рассвет, – почти мечтательно произнёс троутосец, разглядывая горизонт. – Чудесное время.

– Чтобы сжечь ведьму, – загоготал огромный лойтурец.

Милош не смог сдержать дрожи. Нет суда для чародеев, только костёр.

– Мы потеряем время, пока будем готовить костёр, – послышался позади неуверенный голос. – Может, просто запрём их в доме и подожжём?

– Вольф, мы же не варвары, как эти рдзенцы, – с отвращением произнёс троутосец, но задумался, щурясь на поднимающееся над рекой солнце, поцокал языком. – Поторопимся, у нас мало времени.

Охотники работали быстро, слаженно. Прямо посреди дороги возвели костёр, принесли дрова, нарубленные седмицу назад Ежи, проложили промасленное тряпьё, чтобы скорее занялся огонь.

Милош наблюдал, ждал.

Позади захныкала очнувшаяся Веся, забормотал молитву Ежи.

– Командир, а этого тоже? – спросили по-лойтурски. – Он же не колдун.

Милош прислушался к разговору. Ежи решили отправить в темницу, Охотники не казнили простых людей, только чародеев, но по закону Ордена за дружбу с ведьмой грозили рудники в Холодной Горе.

«Тогда отправляйте весь Совин, – с отчаянием подумал Милош, поглядывая на троутосца. – И курвина сына Властимира туда же».

Его внимательный взгляд не укрылся от одного из Охотников. Милоша пнули сапогом в бок, ткнули лицом в землю.

– Лежи смирно.

Милош заскрежетал зубами. Не о том он думал, не о том.

Нужно было сосредоточиться. Пальцы нервно перебирали концы верёвки. Ему повезло, что у Охотников не оказалось с собой кандалов. Что бы он делал, если бы его кожу прожигал металл из недр Холодной Горы?

Но прежде чем Милош успел развязать путы, он ощутил, как задрожала под ним земля. Под снегом, утоптанным сапогами Охотников, будто заворочался огромный змей и с каждым движением всё сильнее вздымался вверх, вырываясь из-под земли.

– Что за бесовщина?! – закричал троутосец.

Дорога взвилась вверх в том самом месте, где сидел Милош. Он отлетел в сторону и упал на бок. Разлетелись комья снега и земли. Охотники повалились с ног, кто-то попытался выхватить меч, но тут же выронил.

Хрипло распевая погребальную песню, ворон слетел прямо на троутосца, вцепился когтями ему в лицо. В одно мгновение он выклевал ему глаза, мужчина завопил, схватился руками за лицо. Ворон увернулся, отлетел в сторону, и окровавленные яблоки глаз скрылись у него в клюве.

– Я развяжу, – раздался запыхавшийся голос позади.

Милош обернулся, в горячке не сразу узнал Дару. Она стянула верёвки с его рук и кинулась к сестре.

– Сделай что-нибудь, – крикнула она через плечо.

Нападение застало Охотников врасплох, но ненадолго. Огромный лойтурец первым бросился с мечом на Дару.

– Стой, сука! – взревел он.

Луч солнца выглянул из-за крыши, ослепил Милоша, и он ухватил его, взмахнул рукой. Он не думал, тело само подсказало, что делать. В ладони вспыхнула искра. Огонь метнулся к Охотнику, но тот успел увернуться. Занялась крыша хаты. Искры посыпались в разные стороны.

Дара с силой топнула ногой. Земля заворчала, взвилась вверх с новой силой. Лойтурец не устоял на ногах и упал на спину.

– Дара, убегай, – донёсся голос со стороны.

К ним подбежали Чернава и Драган.

Милош свёл руки, загребая огонь с горящей крыши. И прежде чем двое Охотников кинулись к нему, направил на них волну из чистого пламени. Золото в крови забурлило. Огонь стал неукротимым, диким, он вырывался из рук.

Ежи зачем-то схватил палку, кажется, жердь от ветхого забора. Если бы это помогло ему против Охотников.

– Ежи, уводи Весю! – крикнул Милош.

– Я помогу.

Охотник чуть не заколол Ежи. Милош вклинился между ними в последний момент, поджёг одежду на лойтурце.

– Уведи Весю!

Ежи медлил, не в силах решиться. Он хотел помочь, но помочь ничем не мог. А пока он думал, Веся металась в толпе. Она кинулась к Милошу, но Ежи ухватил её за руку, остановил и побежал прочь по дороге, оборачиваясь назад.

Земля лихорадочно плясала под ногами. Хата Воронов жалобно заныла, огонь и тряска рвали её на клочки.

Милош остался у калитки, сжимая и разжимая кулаки, разминая пальцы. Ожог мешал плести заклятия, ладонь плохо слушалась. Он почувствовал дрожь в ногах, чего не бывало с ним никогда прежде. Ему было по-настоящему страшно, но рядом с сердцем бился огонь, что ярче солнца, и это придавало сил.

По правую руку от него встала Дара. Милош ощутил, как ярко запылало в её груди золотое пламя. Сильнее, чем в нём самом, жарче, чем в доме позади. Он загляделся, заворожённый.

Чёрные брови Дары изогнулись. Тёмные глаза расширились от страха.

– Если не уверена, то беги, – от его рук оторвался столб огня. Искры достигли заготовленного костра, и тот запылал, погнал дым к рассветному небу.

– Нет, – выдавила Дара дрожащим голосом и снова топнула ногой. Вокруг них не осталось целого клочка земли, как если бы огромный плуг вспахал всю дорогу. Охотники кинулись врассыпную.

Солнце озарило единственную улицу Гняздеца, и тени низких хат упали на костёр.

Чёрные с серебром волосы Чернавы растрепались, руки её парили словно крылья, стремительно, ловко. От каждого её взмаха Охотники падали на землю, корчились от невыносимой боли, умирали без единой раны.

Драган в чёрных одеждах походил на ворона, пикирующего с небес. Костлявые пальцы скрючились будто когти, он резко взмахивал руками, и невидимые лапы разрывали Охотников, прежде чем они успевали настигнуть колдуна клинками. Заклятия прогрызали доспехи насквозь, раздирали кожу и вырывали мясо. Драган был ловок, жесток, быстр. Но недостаточно. Тяжёлая булава опустилась на его голову, и колдун рухнул на землю, а Охотник с белёсой короткой бородой занёс булаву для нового удара.

Дара завопила пронзительно тонко, когда череп Драгана раскололся словно орех. Землю вокруг залила кровь.

Милош остановился, собрался с мыслями, посчитал: двое сгорели, один ослеп, четвёртый и пятый как обезумевшие держались за головы и не могли пошевелиться. Но шестой убил Драгана, а седьмой и восьмой окружили Чернаву.

– Милош, останови их! – по-девчоночьи беспомощно взвизгнула Дара.

И сама первой кинулась к Чернаве на помощь, выхватила длинный нож. Лезвие блеснуло, отражая солнечный свет, и Милош ухватил этот свет, отбросил в лицо одного из Охотников. Так ловко, что и сам не ожидал от себя. Охотник ослеп лишь на мгновение, оступился, и Дара всадила нож ему в шею. Воин был много выше, и Дара ударила наугад, со спины, почти не глядя. Но клинок вошёл ровно в зазор между доспехами. Дара замахнулась снова.

Милош зачерпнул огонь из пылающего костра.

– Дара, в сторону!

Она отскочила прытко, и Милош пламенной петлёй ухватил Охотника, дёрнул, затягивая узел и подталкивая его к костру.

Когда Охотник рухнул в огонь и заверещал от боли, Милош и сам испугался злорадной улыбки, что появилась на его лице. Но он не отступил, удерживал Охотника на месте, пока тот ещё пытался подняться, и отпустил петлю только после того, как руки противника безвольно опали в стороны. Милош посмотрел на собственные ладони, как если бы они были чужими. Он никогда ещё так легко не убивал.

Шестой.

Чары забурлили жадно. В груди, в животе что-то яркое и горячее разгоралось, наполняло его.

Седьмого и восьмого Охотников одолела Чернава. Лойтурцы упали на землю, хватаясь за голову, бормоча что-то на родном языке и будто не видя ничего перед собой. Чернава держалась правой рукой за левое плечо.

Девять. Их должно быть девять.

Милош закрутил головой, пытаясь отыскать последнего.

Дара переводила лихорадочный взгляд с Милоша на Чернаву и вдруг в ужасе посмотрела на горящий дом, как если бы вовсе не замечала его до этого мгновения. И прежде чем Милош успел остановить её, кинулась прямо в горящую хату.

* * *

Ежи и Веся побежали по единственной улице. Во всей деревне не видно было ни души, точно Гняздец вымер.

– Сюда, – Ежи потянул Весю в сторону.

Девушка всё оглядывалась, рвалась вернуться, но Ежи не отпускал её руку.

Быстро они достигли берега реки. Оборвалась земля под ногами, но Ежи прыгнул вниз, утягивая за собой Весю, они заскользили по мокрому снегу. Веся пискнула, подвернув ногу, Ежи зашипел, когда сам чуть не вывернул руку, пытаясь удержать девушку.

Оказавшись внизу, он обернулся, но не заметил погони. И всё же стоило поспешить.

Он повёл Весю к роще на берегу Модры, туда, где деревья низко склонялись над водой. Место было топким, под ногами хлюпало, там рыбак из деревни прятал свою лодку. Она нашлась где и обычно – спрятанной под плакучей ивой.

Пожелтевший камыш иглами торчал из-под тонкого льда. Ежи не задумался ни на мгновение, ступил в воду, притянул к себе лодку. Под ногами захрустел лёд.

– Садись, – позвал он Весю и оглянулся.

Девушка замерла в сомнении. Она смотрела назад.

– Мы должны вернуться, – проговорила она слабым голоском, взмахнула руками от беспомощности и развернулась.

– Стой! – Ежи чуть не упал в воду, выпрыгивая из лодки.

Он схватил Весю за руку, удержал рядом и силой затащил в лодку. Та закачалась под ними.

Девушка попыталась вырваться, но Ежи крепко держал её, не давая уйти.

Там, в Гняздеце, верно, погибал его друг, но всё, о чём мог думать Ежи, так это о том, как спасти Весю. Она вцепилась пальцами в его руку. Огромные глаза наполнились слезами, и она что-то пыталась сказать дрожащими губами, но лишь всхлипывала.

– Всё будет хорошо. Милош справится, – пробормотал Ежи.

Слова не прогнали сомнения.

– А если их убьют?

Ежи притянул Весю к себе, обнял, вдыхая травяной аромат её волос. Девушка как в лихорадке вцепилась в него, будто боясь выскользнуть из объятий и упасть в бездонную пропасть. Тулуп на Ежи распахнулся, сквозь рубаху он почувствовал жар, исходящий от Веси.

Вдали горел Гняздец. Но Ежи в это мгновение мог думать только о том, как чудесно прижимать к себе Весю, какой восторг чувствовать тепло её тела, какое счастье вдыхать запах её волос.

Лодка словно колыбель закачалась под ними. Затрещала, трескаясь, тонкая корка льда, что белой каймой тянулась вдоль берега.

Ежи скользнул губами по солёным щекам, поцеловал мокрые губы.

– Я люблю тебя, – неразборчиво прошептал он и почувствовал, как его со всей силы толкнули в грудь.

Он рухнул на спину, ударился о борт. Растерянный, уставился на перекошенное от ярости лицо Веси. Коса её растрепалась, светлые глаза вспыхнули.

– Я думала, что ты Милошу друг, а ты… ты! Не смей мне такое говорить! – воскликнула она и неловко прыгнула на берег. – Никогда!

Лодка закачалась сильнее, едва не загребая воду краями. А Ежи, словно утопающий, что схватился за соломинку, потянулся следом за Весей и чуть не рухнул в ледяную реку.

Пока он пришёл в себя, пока вылез из лодки, Веся уже ловко взобралась на высокий берег Модры. Ежи побежал следом, надеясь её догнать, но увидел только, как мелькнул подол её понёвы.

* * *

Огонь почему-то не коснулся Дары. Стоило переступить порог пылающей хаты, и воздух задрожал вокруг, отталкивая пламя.

Крыша провалилась над печкой, занялся деревянный пол. Всё в доме было перевёрнуто вверх дном. Дара бросилась к поваленной лавке, на который обычно спала, и ухватила мешок с вещами. Чудом лишь до него не успело добраться пламя.

Из угла на неё уставились два жёлтых глаза. Взъерошенный домовой зашипел испуганно, словно кот, обнажил острые зубы.

– Идём со мной, – Дара протянула руку, в спешке позабыв правильные слова. Дух не мог уйти без особого обряда.

Одеревеневшими пальцами она с трудом развязала мешок. Дышать становилось всё сложнее.

Каждая баба в Заречье знала, как позвать с собой домового в новый дом, и Дара тоже помнила слова, но посреди пожара, всё ещё чувствуя лихорадку битвы, она едва припомнила простое приглашение:

– Дедушка… Дедушка, идём со мной.

Пожалуй, в другой раз дух бы отказался. Правильные слова звучали чуть иначе, да и Дара для него была чужой, но дом пожирало пламя, а хозяева пропали.

Домовой в сомнении огляделся по сторонам, прощаясь с родным домом. Дым застилал глаза, пепел лез в нос. Дара прикрыла рот локтём, стараясь не дышать. Когда огонь уже лизнул пол у самых ног духа, тот юркнул в мешок и зарылся в вещах.

Дара стянула верёвки, когда ей на плечо легла чужая рука. Она закричала, подскочила, вырываясь, но её с силой потянули наверх, поставили на ноги.

Милош не обругал Дару, хотя лицо его перекосило от гнева. Он схватил её за подмышки и потащил на улицу, проволок до калитки. Лицо и одежда его почернели от копоти. Дара лишь мельком подумала, что она, верно, сама словно уголёк, но запах дыма наконец перебил смрад крови.

Они закашлялись.

Вокруг лежали изуродованные тела, земля во многих местах обвалилась.

Милош отпустил Дару, сделал несколько шагов шатаясь и побежал вперёд. Она растерялась, оставшись одна, но последовала за ним. Силы вдруг покинули её, она с трудом передвигала ногами.

– Назад, назад! – закричал Милош, замахал руками.

Им навстречу торопилась Веся. Полушубок её распахнулся, лицо было бледным от страха.

– Милош! Милош, я так испугалась, – она будто не сразу узнала сестру, почерневшую от гари. – Дарка!

Веся кинулась ей на шею, прижалась, ткнулась носом в щёку.

– Где Ежи? – нетерпеливо спросил Милош.

– На берегу, у реки. Я так испугалась за тебя. Не оставляй меня больше, слышишь?

Не понять было, кому она это сказала: Милошу или сестре.

Дара перекинула мешок за плечи, кусая потрескавшиеся губы.

– Бежим, – сердито буркнула она, хотя едва стояла на ногах.

На самом краю деревни она оглянулась. Чернава и Здислава пропали. Только Драган лежал мёртвым на земле. Милош взял Весю за руку, дальше они побежали вместе. Дара постаралась не смотреть на них.

Недалеко от того места, где начинался спуск к реке, лежал мёртвый Охотник. Глаза его были выколоты, лицо исцарапано острыми когтями, а голова пробита. Кто-то из Воронов нагнал его. Дара не смогла оторвать взгляда от мертвеца, хотя в горле встал ком.

– Девятый, – посчитал Милош.

Они столкнулись с Ежи на краю берега, где начинался крутой спуск.

– Там есть лодка, – сообщил он. – Скорее.

Они не знали, остались ли ещё Охотники в деревне, не знали, выжила ли Чернава. Никто из них не оглядывался.

– Быстрее, – поторапливал девушек Милош, когда они запрыгивали в лодку. Он оттолкнул её от берега, стоя по колено в воде, и последним залез сам. Ежи схватился за вёсла, но грести у него получилось плохо.

На их удачу течение Модры понесло лодку в верном направлении.

– Мы остаёмся на виду, – с досадой сказал Милош.

Они оглядывались по сторонам, всматриваясь в безлюдные берега реки. Возвращаться на дорогу никто не желал. Пешком у них было ещё меньше преимущества перед Охотниками.

Некоторое время все молчали. Никто почти не шевелился, только Ежи грёб вёслами, а Веся потирала обожжённое запястье.

– Давай помогу, – предложила Дара, дотрагиваясь до руки сестры.

– Лучше я, – Милош тоже протянул ладонь. – Всё-таки я целитель.

Веся со смущённой улыбкой приняла его помощь.

Отвернувшись, Дара опустила лезвие скренорского ножа в реку. Кровь потянулась алой лентой вслед за ним. Хороший подарок сделал ей Ярополк, его она не забудет, пусть и не простит за остальное.

С опозданием пришло осознание: она убила человека. Снова. И ничего не почувствовала. Только жар в крови от погони, от минувшей опасности. Это было странно. Неужели убивать на самом деле так легко?

– Ой, даже шрама нет, – послышался голос Весняны. – Жаль, что с моим лицом так же нельзя.

– Слишком поздно, к сожалению, – ответил Милош, касаясь пальцами воды, набираясь силы. Дара отметила, как быстро затянулся ожог на его ладони.

Она обернулась снова на Гняздец, что почти пропал из виду. Только чёрный дым взмывал к голубому небу.

– Что с Чернавой и старухой? – спросила она.

Милош промолчал, Ежи пожал плечами, а Веся пролепетала:

– Они же оборотни. Наверное, обернулись птичками и улетели.

Дара нахмурила брови, кивнула.

Отерев нож о рукав тулупа, она убрала его в ножны, потом сняла мешок с плеч и прижала к груди. Её бросало то в жар, то в холод, как будто от горячки.

Милош поджал полные губы.

– Зачем тебе сдался этот мешок? Тряпьё дороже жизни? – процедил он.

Молча Дара развязала верёвки и принялась в нём рыться. Домовой так хорошо спрятался среди вещей, что она его даже не заметила.

– Возьми, – сердито проговорила Дара и вытянула ладонь.

Глаза Милоша чуть расширились от удивления.

– Откуда?..

– Я вырвала у тебя два пера, когда снимала проклятие. Одно – сожгла, второе сохранила. На случай, если ты вновь захочешь стать соколом.

Пальцы Милоша чуть подрагивали, когда он принял перо из рук Дары.

– И ты не вернула мне его сразу, а ждала всё это время, – хмыкнул он.

Дара промолчала, собрала волю в кулак, чтобы не отвести взгляд.

– Я не знала, захочешь ли ты ещё когда-нибудь летать.

– А теперь? – испытующе горели зелёные глаза.

– Уверена, что да.

Веся с Ежи переглянулись в недоумении. Ни одному из них не было понятно, почему так решила Дара, но Милош вдруг улыбнулся. Кривовато, по-разбойничьи. И Дара ответила ему тем же.

Глава 29

Ратиславия, Златоборск

Месяц жовтень

Радостнее всего в любом путешествии было возвращаться домой. Что бы ни случилось, что бы Вячко ни пережил, но завидев золотые купола Златоборска, он ощущал, как сладко щемило сердце, и пришпоривал коня. В ушах свистел ветер, когда он врывался в город через ворота столицы, слушал стук копыт по деревянной мостовой.

На этот раз всё было иначе. Со времени его побега Златоборск изменился. И он тоже.

Никто не ждал его. Не к кому было возвращаться.

У перекрёстка, там, где дорога поворачивала к высокому холму, на котором стоял детинец, Вячко остановил коня. Златоборск сверкал золотом, но свет его больше не казался тёплым и живым.

Вячко знал, что как обычно он въедет в детинец. Как обычно подбегут конюхи и холопы, но больше он не будет вглядываться в окна, не будет искать ту, из-за которой радостно щемило сердце.

Не будет больше. Никогда.

– Нехорошо это всё, – повторил не в первый раз Горыня и осенил себя священным знамением.

Во всём происходящем дядька видел дурные знамения: и в убитом чудище, и в незнакомой ведьме, и в том, как медленно они продвигались в сторону столицы.

Из-за Нежданы пришлось сделать крюк и направиться не прямиком в детинец, а в посад.

– Стрела, давай сначала к этому старику, о котором ты говорил, – решил Вячко.

Неждана внимательно наблюдала за ним, но княжич старался не замечать её взглядов. Он твёрдо решил, что ведьму в город пускать не стоило. Поселить её решили у некого старика, которого хорошо знал вездесущий Стрела.

Старика звали Зуем и жил он почти у самого бора, где дома становились беднее, а огороды – больше. Там селились люди, что не могли похвастаться тугим кошельком, и потому кормила их мать-земля и тяжёлый труд. Изба у Зуя была старая, но добротная и чистая. Неждана вошла в неё с опаской, ратиславские дома казались ей чужими, странными и слишком близкими к земле.

– А дикие животные к вам не пробираются? – шепнула она украдкой Вячеславу.

– Нет, не пробираются, – звери редко подходили близко к городам. Другое дело жизнь в деревне, где людей меньше, и голодными зимами волки, лисы или кабаны бродили в поисках пищи.

– Да и чего тебе бояться? Ты же охотница, – усмехнулся Вячко, прежде чем распрощаться.

Когда они отъехали от дома Зуя, Вячко вновь подозвал к себе Стрелу.

– Мы поступим, как решил в самом начале Деян. Возьми надёжного человека из дружины. Лучше Небабу, он молчать умеет когда надо. Отправляйтесь сегодня же обратно. Найдите лесную ведьму, где бы она ни была.

– Привести живой? – тут же спросил понятливый Стрела.

Вячко не один день над этим думал.

– Как получится. Главное – доставьте её ко мне.

Не стоило ожидать, что лесная ведьма легко дастся в руки дружинникам. Она будет сопротивляться, она не побоится убить. Вячко не мог найти её сам, но и требовать от других невозможного тоже. Пусть Дарина умрёт, даже если не от его руки. Лишь бы поскорее.

У гридницы они расстались. Вячко украдкой, пока не смотрел Горыня, передал Стреле толстый кошель, обещая втрое больше по возвращении.

– Уходите осторожно, так, чтобы Ярополк и Горыня не сразу об этом прознали.

– Всё сделаю, обещаю привести тебе ведьму.

– Не дай ей себя убить.

– Такой радости ей не подарю, – улыбнулся криво Стрела.

Они обнялись. Вячко направил коня дальше по улице, стараясь не оборачиваться. Может, стоило отправить кого другого? Зуя или Синира? Они были старше, опытнее. Но никому княжич не доверял так же сильно. Они со Стрелой почти одновременно были приняты в дружину, сразу нашли общий язык. Пусть они не всегда ладили, но были почти что как братья.

– Эй, Небаба, пошли пожрём? – раздался позади задорный голос Стрелы.

Вячко улыбнулся, поборов желание оглянуться. Если будет милостив Создатель, то они ещё увидятся.

Вместе с Горыней они направили лошадей дальше вверх по дороге к княжескому двору. Город переменился. Кроме беженцев и нищих, улицы заполонили скренорцы. К зиме северяне обычно предпочитали возвращаться на родину, к семьям, но в тот год что-то переменилось. Меньше седмицы Вячко отсутствовал в столице, а Ярополк уже наводнил Златоборск северянами.

Брата Вячко нашёл недалеко от княжеского дворца. Скренорцы носили сундуки и мешки, заводили лошадей в конюшни. Ярополк говорил о чём-то с одним из северян.

– Вячко, осторожно только, – предупредил Горыня, но тот уже не слушал.

Княжич спешился, бросил поводья конюху.

– Ярополк! – он даже не попытался скрыть свою ярость.

Брат приветствовал его сухо, голубые глаза сверкнули двумя льдинками. Он был одет в одну простую рубаху, словно холод его совсем не беспокоил. Ярополк кивнул в знак приветствия и движением руки велел ждать. Вячко остановился в нескольких шагах от него, прожигая глазами.

Разговоры о помощи скренорцев поднимались не раз, только никто не говорил, что их пустят в столицу. Получается, что Ярополк за спиной у отца пригласил в Златоборск чужое войско?

Наконец Снежный князь расстался с гостем и подошёл к брату.

– С возвращением, – приветствовал он с напускным равнодушием, но Вячко сразу уловил сталь в его голосе.

– Какого лешего здесь столько скренорцев?

– Тише. Они все понимают по-ратиславски, – процедил Ярополк с раздражением. – Большая часть дружины ушла с отцом в Лисецк. Предлагаешь оставить город без охраны? Рдзенцы бы оценили твою щедрость.

Слова прозвучали как насмешка, но он не улыбался.

– То есть лучше пустить северян в наш город и ждать, когда они перережут нас во сне? Что скажет отец, когда узнает?

– Скажет то же, что перед отъездом: он одобряет мою задумку.

Вячко растерялся. Значит, бесполезно было грозить брату отцовским гневом. А ведь и вправду, не могли скренорцы добраться из-за Северного пролива до Златоборска за то время, что минуло с отъезда отца.

– Как давно ты задумал позвать северян?

– Как только понял, что у нас не хватает людей. Сразу, – покачал головой Ярополк, и Вячко вдруг показалось, что брат сильно устал, но Снежный князь тут же расправил плечи и гордо вскинул голову. – Порой мне кажется, Вячко, что ты совсем не знаешь, что творится вокруг. Ты хоть помнишь, сколько людей у Шибана? А сколько у нас?

– Старгород и Снежный…

– Старгород и Снежный сами стоят на границах. Мы не можем созвать оттуда ополчение, потому что тогда они останутся без защиты. Рдзенцам стоит только перейти Модру, и мы будем у них как на ладони. Нам неоткуда привести людей для охраны столицы.

Вячко посмотрел исподлобья.

– И чем ты заплатишь наёмникам?

Ярополк выпятил широкий упрямый подбородок, доставшийся ему от матери-троутоски.

– Это не наёмники. Конунг Гудрёд прислал своих людей. Это его лучшие воины, среди них есть берсерки, – он вдруг усмехнулся и добавил отчего-то: – Лесному Хозяину они бы понравились.

– И с чего бы конунгу давать тебе своих лучших людей? – с подозрением спросил Вячко.

– Я всё-таки его зять, – Снежный князь сделался ещё мрачнее. – Да и земли вокруг Мёртвого города ему давно приглянулись.

Подав знак своим гридням, Ярополк направился к крыльцу, и Вячко последовал за ним. Мельком он заметил Горыню в стороне. Дядька в разговор явно лезть не желал.

– Ты отдашь наши земли скренорцам?!

Гридни распахнули перед ними двери, и стоило братьям оказаться внутри дворца, где скренорцы не могли их подслушать, Ярополк сбросил притворное спокойствие:

– Ты, дубина, это проклятые земли, на которых никто больше не хочет жить, – прорычал он. – С тех пор, как Злата спалила там целый город, люди бегут из окрестностей. Какой от них толк, если там водятся одни дикие звери, на которых никто даже не охотится? Не больше, чем от Великого леса, где ни один человек не посмеет срубить дерево.

– Правильно, лучше подпусти скренорцев поближе, чтобы они обжились рядом с нашими городами, а со временем и в наших городах.

– Мои сыновья от северянки. Думаю, мы найдём с ними общий язык и научимся жить в мире.

– Ты сам-то хоть веришь в это? – воскликнул Вячко. К его стыду, голос сорвался и прозвучал скорее жалко, чем яростно.

Слуги, что случайно повстречались им по пути, поспешили скрыться в боковых проходах. Ярополк поднялся в терем, прошёл прямо в отцовские покои, точно всегда они ему принадлежали.

– Северяне не знают, как жить в мире, – добавил Вячко устало, не надеясь уже переубедить брата.

– Мне это известно лучше, чем тебе, но с этим я разберусь позже, когда у нас на пороге не будут толпиться полчища степняков. И раз уж ты вернулся, чтобы высказать мне своё недовольство… – Ярополк упёрся руками в отцовский стол, ледяные очи впились в младшего брата. – Ты убежал из города без позволения Великого князя, когда нужен был здесь. Ты опозорил себя перед своими людьми, перед боярами и собственным отцом. Мне пришлось посылать за тобой Горыню, как будто ты несмышлёный мальчишка. И всё из-за чего? Из-за какой-то безродной девчонки!

– Не смей так говорить о ней, – прорычал Вячко.

– Смею, и ты мне не указывай. Мы долго терпели твои выходки, твою беспечность, но ты заигрался, братец. Хочешь, чтобы я или отец прислушивались к твоим советам? Ты должен благодарить Создателя, что так легко отделался от своей дворовой девки.

– Я же сказал…

– А я ещё не закончил, Вячко! Добрава тянула тебя на дно. Хочешь быть князем, так забудь про всякие нежные сопли. Князю богом дано править. Князь – отец всего народа, а не только своих детей. И женится князь на том, кто нужен государству, а не для постельных утех.

– Ты-то об этом лучше меня знаешь, – процедил Вячко.

Он ждал, он жаждал разозлить брата, чтобы тот сорвался на крик или вовсе пустил в ход кулаки. Вячко хотел крови, драки.

Но Ярополк вдруг вздохнул устало и скрестил руки на груди. Снежная буря в его глазах утихла, и теперь в них читалось одно разочарование.

– Пора повзрослеть, Вячко. Ещё одной ошибки отец тебе не простит. В твоём возрасте я и Мечислав были уже посажены на княжение, но не потому, что мы дети от законной жены, как ты сейчас скажешь, а потому, что мы вели себя ответственно и слушались отца.

– Раньше я ни разу его не подводил.

– Раньше речь не заходила о судьбе государства. Пора оставить в прошлом всё, что делает тебя слабым. И твою глупую привязанность к служанке тоже.

Вячко вдруг подумал, что не погибни Добрава от рук лесной ведьмы, так брат или отец сами нашли бы способ от неё избавиться.

Снежный князь громко выдохнул.

– Давай забудем об этом. Я не хочу ссоры, – он сделал пару шагов навстречу. Вячко почувствовал себя малым ребёнком рядом с высоким широкоплечим братом. Тот возвышался над ним, хотя Вячко был не из худого десятка, но всё же ниже ростом и уже в плечах. – Что бы ни случилось за последние дни, не стоит думать об этом. Есть дела поважнее.

Вячко не умел так скоро забывать обиду, а Ярополк легко переходил от одного к другому. И на пару мгновений княжич задумался, а стоило ли делиться с Ярополком новостями о Змеином царе.

– Мне нужно рассказать тебе кое-что, – всё же сказал он и поведал брату о найденной туше крылатого змея и об убитом эпьёсе на постоялом дворе. Рассказал он и о ведьме, которая знала больше об убийце, и о Мёртвых болотах, и обо всех странных тварях, что там обитали.

Ярополк выслушал внимательно, хотя Вячко и опасался, что его слова не примут всерьёз.

– Только этого нам и не хватало. Ладно, попытайся разузнать больше про этого крылатого змея и поищи, что известно о Змеиных царях. И эта твоя ведьма… насколько она искусна в чарах? Сможет заменить Горяя?

– Не думаю, что мы можем ей так же доверять, – признался Вячко. – Она однажды уже заворожила меня.

Ярополк понимающе кивнул, почёсывая смоляную бороду.

– Тогда лучше ей и вправду оставаться за стенами города. Ты правильно поступил, – оценил брат. – Но она нам пригодится. Послушай, скоро Ночь костров. В другое время я бы этого не допустил, но теперь придётся прибегнуть к старым способам. На севере в деревнях до сих пор зажигают костры, чтобы усилить защиту и получить благословение богов. Я запретил языческие обычаи, но теперь не вижу иного выхода.

Редко кто в Златоборске вспоминал о Ночи костров. В те времена, когда в городах ещё стояли капища древних богов, в самую длинную ночь в году вокруг поселений зажигались костры и люди выходили на улицы в масках духов, а духи танцевали с ними вместе, и нельзя было отличить их друг от друга. Старики верили, что таким образом боги сближались с людьми и благословляли поселения, оберегая от зла. Да только существовало ли зло хуже, чем дикие жестокие боги предков?

– Ты всё чаще думаешь, как использовать ведьмовство и прочие… нечистые силы, – с неодобрением заметил Вячко. – Разве Создатель не запрещает это?

– Создатель не так охотно помогает своим детям, как боги предков, – пожал плечами Ярополк. – И насчёт ведьмовства… Я знаю, что ты послал за Дариной своих людей. Я тоже.

Вячеслав стоял неподвижно и старался не выказать своих чувств. Он уже догадался, о чём попросит Ярополк. Но тот не попросил, приказал:

– Не тронь её, она под моей защитой.

– Ты не… она убила Горяя.

Смерть служанки никого не беспокоила, кроме самого Вячко, но княжеский чародей это другое дело. На его убийство закрыть глаза нельзя.

– Дарина не убивала Горяя, – возразил Ярополк.

Вячко уставился на него в недоумении.

– Кто-то прислал ей отравленный рахат-лукум, подложил в мои подарки, из-за этого и умер Горяй. Быть может, и Добраву убила не Дара. Возможно, кто-то напал на неё, поэтому она бежала…

– Ты хочешь, чтобы я в это поверил, – процедил Вячко. – Но сам-то веришь?

– Горяй и вправду умер от яда.

– Кто его прислал?

– А кто у нас искусен в ядах? – в глазах Ярополка сверкал лёд.

Кровь пролилась в княжеском тереме. Умерла Добрава, умер Горяй. А они обсуждали это с пугающим равнодушием. Даже Вячко, клокоча от злости, больше не чувствовал ни тоски, ни боли потери. Всё это заглушила ненависть.

– Добраву убила лесная ведьма, тут ты со мной не поспоришь. И меня она попыталась убить, когда я её нагнал.

Снежный князь замер, лицо его словно камень не отразило никаких чувств.

– Что с ней?

– Сбежала, – с раздражением выплюнул Вячко. – Она теперь в Рдзении.

Ярополк кивнул будто равнодушно и перевёл разговор:

– Раз ты заговорил о Горяе, то тебе будет любопытно узнать кое-что. Среди его записей много заметок о лесной ведьме и о нас с тобой. Он считал, что наша кровь близка по своей природе к крови Дары и несёт особую силу.

– Мы что же, тоже чародеи?

– Потомки. Горяй считал, что однажды в нашем роду могут снова родиться чародеи.

– Если об этом узнает Империя…

– Если всё пойдёт как задумано, то мне будет всё равно, что подумает Империя. Лесная ведьма – наш ключ к независимости.

Вячко не знал что ответить и короткое время колебался, прежде чем честно сказать:

– Я никогда не смогу простить её, Ярополк. И если мне выпадет такая возможность, я убью её.

– Ты поймёшь однажды.

Он сел в отцовское кресло, придвинул к себе стопку нераспечатанных грамот.

– Узнай всё, что можешь, об этом крылатом змее. Если потомок Змеиных царей доберётся до нас, то обязательно попробует отомстить. Его род потерял престол из-за нашего предка. Мы должны быть готовы.

Никогда прежде Вячко не замечал, как сильно Ярополк походил на отца.

* * *

Тело бидьярского зверя оставили в оружейной, никто не знал, куда ещё положить гниющую тушу чудища. Дружинники, стоявшие на входе, насторожённо посматривали на Вячеслава и Седекия, когда они подошли к дверям.

– Княжич, – обратился один из дружинников, звавшийся Зайцем. – Говорят, что ты нечисть в столицу привёз. И ещё одну ведьму.

Вячко постарался скрыть досаду из-за болтливости своих людей. Вот и гадай, кто успел растрепать то, что стоило хранить в тайне.

– Пресветлый Отец решит, нечисть ли это, – он притворился, что не расслышал ни слова про ведьму, и приказал строже: – Открой дверь.

Настоятель бросил преисполненный любопытства взгляд на княжича, но тоже сделал вид, что о ведьме речь не заходила.

– Что же, княжич, показывай своё чудище, – мягко произнёс он.

Даже всегда невозмутимого Седекия испугал и отвратил один только вид змея, но он быстро совладал со страхом и осмотрел тушу. Та испускала мерзкое зловоние, в ранах её пировали опарыши. Настоятель несколько раз оглядел чудище со всех сторон, даже расправил руками кожистое крыло.

– Идём, княжич, – позвал он наконец. – Кажется, я знаю, что это за существо.

– Нечисть? – предположил Вячко. До последнего он надеялся, что змей выполз из недр земли по велению лешего или других духов. Это бы значило, что Неждана ошиблась и не было в ратиславских землях потомка Змеиных царей.

Они вышли из оружейной на свежий воздух, остановились, приходя в себя. Вячко было легче вытерпеть вонь, чем Пресветлому Отцу: за время пути он почти привык к ней.

– Это зверь из далёких южных песков, – в задумчивости проговорил Седекий. – Я читал о нём в книгах, которые привезла княгиня Злата с Благословенных островов. Идём, покажу тебе строки, в которых говорится об этом существе.

Книги, подаренные Пресветлым Братьям, держали в храмовых постройках, куда обычно не пускали никого, кроме слуг Создателя. Храм трепетно оберегал свои знания. Даже Вячко никогда не бывал в хранилищах и не держал в руках книг или рукописей, что там стерегли.

Вдвоём с Пресветлым Отцом они пошли из детинца в средний город. Седекий был невысок и ходил медленно, Вячко пришлось сдерживать шаг, чтобы идти с ним вровень.

С приближением зимы Златоборск медленно затихал, как медведь погружался он в спячку. Первый снег выпал и растаял, но холод и сырость пробирали до костей, и всё меньше людей встречалось на улицах даже в солнечный полдень. Заезжие купцы и караваны из дальних земель покинули город, и в столице из чужаков остались одни беженцы с юго-востока и северяне, вызывающе бряцающие оружием.

Вячко встретился взглядом с бородатым скренорцем, чьё лицо уродовала наколка волчьей оскалившейся челюсти. В Ратиславии только разбойники раскрашивали свою кожу, впрочем, северяне издревле славились дурными делами. Княжич не отрывал глаз от скренорца, а тот нагло ухмылялся, отчего волчья пасть сильнее щерилась. Северянин даже не подумал поклониться Вячеславу, как полагалось при встрече с человеком княжеского рода. Стоило бы его проучить.

Вячко погладил с нежностью рукоять меча.

Седекий заметил его настрой и вдруг позвал скренорца ласковым голосом:

– Здравствуй, сын северного моря. Да озарит Создатель твой путь! Скажи, тепло ли приняли тебя в славном Златоборске?

Скренорец опешил и будто даже не сразу понял, кто с ним говорил. Он посмотрел на низенького настоятеля и криво усмехнулся, показывая дырку на месте переднего зуба.

– Шутишь? – явно с трудом вспоминая ратиславские слова, спросил он.

– Нет, конечно, – улыбнулся Седекий. – Ты гость на нашей земле, а для нас всегда важно, чтобы гость был счастлив и всем доволен. Ты стоишь перед княжичем Вячеславом, сыном Мстислава Мирного, – он показал рукой на Вячко. – Если желаешь, можешь просить его о помощи.

– Мне ничего не надо, – рассердился скренорец, и Вячко догадался, как северянина оскорбило одно только предположение, что он мог о чём-то просить. Островитяне не просили, но силой брали то, что желали.

– Значит, ты всем доволен, – заключил Седекий с неувядающей улыбкой. – Прошу, обращайся ко мне или к княжичу, если понадобится помощь. Да не опалит тебя свет Создателя, – пожелал он на прощание.

Скренорец скривился от его слов и не ответил, как положено, но наконец опустил глаза к земле, и Вячко довольно ухмыльнулся.

Они с Седекием пошли дальше.

– В Златоборске не рады скренорцам, – признался настоятель Вячеславу. – Мне хочется верить, что князь Ярополк знает, что делает, но он подорвал доверие народа. От северян все ждут только беды.

– Мы давно живём в мире, – не важно, что Вячко считал на самом деле. Он мог высказать своё недовольство брату в лицо, но перед другими был обязан его защищать.

– Их грабежи и душегубства живы в памяти людей. Пусть сейчас они клянутся защищать город, но подойди к столице рдзенцы или лойтурцы, не сдали бы они Златоборск? Не бросились бы первыми бить и резать?

– Они здесь по приказу своего правителя, а тот уважает Ярополка.

– К тому же они язычники, – напомнил с недовольством настоятель.

– Как и люди, что пришли из Нижи и соседних деревень к твоему храму просить о защите и пище. Ты им отказал?

Седекий по своей извечной привычке сложил руки на животе.

– Я никому не отказываю в помощи, если ко мне за ней обращаются. Эти люди пусть и по крови не ратиславцы, но признали власть Великого князя Мстислава, а не конунга со Скренора.

– То есть скренорцам ты бы отказал?

– Если бы я отказал им, то отступил бы от учения Создателя помогать всем, кто нуждается в помощи, ибо безвозмездная помощь несёт свет божественный, который есть любовь и добро.

Вячко смутно помнил эти строки из учения Константина-каменолома.

– И ты ничего не просишь взамен?

Седекий мог бы оскорбиться его словам, но он лишь улыбнулся уголками губ.

– Я надеюсь, что моё дело породит ростки истинной веры в душах людей и что они в свою очередь помогут другим. Этого достаточно.

Они наконец достигли длинных деревянных палат рядом со стенами Храма. В западном крыле учились священным словам будущие служители Создателя, а в восточном хранились книги. В монастырях, что стояли на Трёх Холмах, или в Приморском жили писари, которые посвящали свои жизни сохранению древних рукописей, в Златоборске мужской монастырь до сих пор не достроили, и потому служители Храма своими силами старались позаботиться обо всех свитках с учёными записями, что им удалось собрать.

Отец высоко ценил знания, собирал рукописи со всего мира на разных языках, но даже в княжеском дворце Вячко не видел столько книг. Все стены, куда ни взгляни, были заняты полками, а те до самого потолка заставлены.

Пахло воском, скрипели перья, и больше ничего не нарушало покой. Писари почти не обратили внимания на княжича и Пресветлого Отца, продолжили свою работу. Они все были как один в серых рясах с золотыми лучами, сгорбившиеся над берестяными грамотами.

Настоятель вымыл руки в серебряном тазу и обтёр льняным полотенцем. Лишь после этого он направился к одной из полок. Вячко всматривался в корешки, отмечая, что некоторые из них совсем ветхие от старости, другие, наоборот, новые, не потерявшие ещё блеска и яркости.

– Они все на ратиславском? – спросил он.

– Увы, нет. Большинство книг привезли с Благословенных островов, и у нас не было пока возможности заняться переводами с должным на то усердием. Но надеюсь, что когда монастырь на берегу закончат, а монахов обучат троутоскому, то дело пойдёт быстрее. Пока что у нас слишком мало людей.

Толстые пальцы настоятеля с осторожностью пробежались по корешкам.

– Вот она, – выдохнул Седекий с благоговением и осторожно взял с полки книгу в богатом переплёте. – Княгине Злате вручил её сам Император.

Вячко задумался, кого почитал Седекий больше: его ведьму-бабку, ставшую святой, или потомка Константина-каменолома. И с некоторой досадой припомнил, что в Ярополке текла кровь их обоих.

Седекий положил книгу на стол, зажёг большую свечу и склонился над страницами, перелистывая их одну за другой.

– Давно открывал её в последний раз, – сказал он. – Здесь описаны многие диковинные существа. Мне всегда нравилось читать о них и представлять всех необыкновенных зверей, что подарил земле Создатель.

– Как мог Создатель сотворить это чудище?

– На земле, увы, немало тварей, порождённых не им, а кровожадным разумом Аберу-Окиа. И это одно из них.

Пресветлый Отец провёл пальцем по заглавным буквам. Вячко попытался прочитать слова на троутоском, но почему-то понял только некоторые из них.

– Это записи одного троутоского учёного, жившего шесть столетий назад, во времена, когда Благословенные острова ещё не были объединены властью Империи. Поэтому язык немного отличается от того, на каком говорят теперь троутосцы, – объяснил Седекий. – Но я, к счастью, обучен ему и расскажу всё, что хочешь знать, княжич. Так вот, этот учёный был удивительным человеком, он много путешествовал по свету и видел летающих змеев в городе Хильзене, где люди из личной стражи Змеиного царя облетали город верхом на чудищах. Там их называли, – настоятель заглянул в текст. – Др… драконами. Однажды учёному даже удалось рассмотреть дракона на торгах. За зверя отдали немыслимую, по словам троутосца, сумму, а на сами торги собрались знатные вельможи из разных концов Бидьяра: драконы даже тогда были редкостью, и мало кто мог укротить их буйный нрав и приручить к седлу. Кроме того, троутосец написал, что народ пустынь верил, будто драконы в родстве с самими Змеиными царями и в них течёт одна кровь. Оттого чудища и слушаются Царей особенно охотно. Вот, княжич, посмотри.

Он пальцем указал на строки под рисунком. Вячко нахмурился, вспоминая, чему его учили.

«И нет дракона громаднее и страшнее, чем тот, на котором летает Змеиный царь, – писал троутоский учёный. – Мне не довелось увидеть его, но говорят, что он закрывает собой всё»…

– Всё небо, – подсказал Седекий.

Вячко долго рассматривал рисунок, на котором с трудом угадывалось существо, что лежало теперь в оружейной. Больше нарисованный зверь походил на лысую собаку.

– Не похоже на рисунок.

– Поверь мне, княжич, этот учёный был скверным художником. Я видел, как он нарисовал лошадь: получилось больше похоже на свинью, – Седекий позволил себе лёгкий смешок.

– Наш змей слишком мал, чтобы быть драконом, – разочарованно произнёс Вячко.

– Может, он не успел вырасти? – Седекий закрыл книгу. – Ты нашёл всё, что искал, княжич?

– Не совсем. Я хочу попросить найти все, что известно о Змеиных царях.

Настоятель пообещал, что этим немедленно займутся, и проводил его до дверей.

– Княжич, могу ли я просить тебя об одном… обещании?

Вячко едва заметно кивнул, показывая, что слушает.

– Создатель шлёт мне мрачные сны, в них я вижу, что Ратиславию ждёт тихая зима, но с первой водой потечёт кровь. Престол в государстве будет шаток, и теперь, когда в городе северяне, я вижу, что так действительно и будет.

Вячеслав стоял прямо, сложив руки за спиной и пытаясь скрыть своё беспокойство.

– И чего же ты хочешь от меня?

– Я лишь смиренно прошу помнить о том, что Создателем на тебя, княжич, возложена тяжёлая ноша: заботиться о народе Ратиславии и думать в первую очередь о его благе. Это – превыше всего. Я служитель Создателя, Вячеслав. Я превыше всего ценю его волю и его слово, но также должен думать о простых людях. А для них важнее всего мир. Ради мира я был готов закрыть глаза даже на то, что творит лесная ведьма.

– На что ты намекаешь? Говори прямо, я не люблю этих витиеватых выражений. За ними обычно скрывается обман.

Седекий расплылся в улыбке, смотря на него снизу вверх. Лучи солнца на его капюшоне, накинутом на голову, поблескивали в свете свечей.

– Мне нравится твоя прямота, она свойственна всем честным воинам, – сказал Пресветлый Отец, вновь прячась за сложными речами. – Я лишь хочу сказать, что когда нашу землю поглотит смута, нам потребуется твоя честность, верность и единство с народом и семьёй. Если я совершаю грех, принимая ведьму в храме, значит, можешь и ты ради своей семьи и ради своего государства.

– Ты просишь меня простить ведьму? – не поверил Вячко.

Он едва сдерживался, чтобы не сорваться. Из всех людей Пресветлый Отец должен был первым поддержать его в желании наказать Дарину за преступление.

– Я прошу помнить, что Храм закрывает глаза на многое, пока это в его интересах. Но Храм всё видит и действует, когда необходимо.

* * *

Неждана остановилась у часовни, что стояла на перекрёстке. Стены были украшены разноцветными фресками, на которых неизвестный художник изобразил события из жизни разных святых.

– Кто это? – спросила ведьма, касаясь пальцем витых языков огня, окруживших женщину в княжеском платье.

– Моя бабка, княгиня Злата, – пояснил Вячко.

Он подошёл ближе, тоже приглядевшись к рисунку. Злата была изображена прекрасной и гордой, словно птица, взмывающая к небу. Лицо её казалось безмятежным, на губах замерла навеки лёгкая улыбка. Почему-то художник посчитал, что княгиня приняла свою смерть радостно и легко.

Когда в отрочестве Вячко разглядывал эту фреску, то часто гадал, что испытала его бабка в последние свои мгновения. Он давно понял, что иными, чем в жизни, рисовали сражения, красиво привирали в своих песнях сказители, и этот рисунок тоже казался ему лживым. Изучая белое лицо Златы на рисунке, Вячко пытался заглянуть дальше, под слой краски, и увидеть, какой ужас, какую боль испытала его бабка, когда пламя разорвало её изнутри и поглотило вместе с целым городом. Из всех его предков Злата единственная не была похоронена на Калиновых Холмах. Тела её просто не нашли, она обратилась в пепел.

Неждана почти уткнулась носом в стену, рассматривая фреску.

– Что с ней произошло?

– Она была лесной ведьмой, служила лешему в Великом лесу, пока однажды не встретила моего деда, князя Ярополка, который был ранен в бою со Змеиным царём и умирал от яда. Никто не смог его спасти, кроме Златы.

Тихий перелив серебряных струн оборвал его. Звук полился чистый, светлый, как слеза, и Вячко замолчал. Он мотнул головой Неждане, зовя за собой, и пошёл вдоль стены часовни.

На ступенях сидел белобородый гусляр. Он ходил босым, его одежда была дырявой, и одной только ценностью он обладал – гуслями. Прикрыв мечтательно глаза, старик перебирал тонкими длинными пальцами струны.

– Что он делает? – Неждана наклонила голову к правому плечу, нахмурилась.

– Играет.

– В горелки? Разве так играют в горелки?

Вячко не смог сдержать смеха.

– Тихо, послушай.

Мелодия вдруг заволновалась, выплеснулась переливом, точно река по весне, и затихла, потекла медленно, ласково, точно Звеня летней ночью.

Прохожие останавливались, чтобы послушать, быстро вокруг собрались люди. Гусляр будто не замечал их, наслаждаясь игрой. Неждана открыла было рот, чтобы снова задать вопрос, но вдруг глубокий, мягкий, точно бархат, голос запел.

У песни не было слов поначалу, только звучание, но Вячко легко узнал её. Он слышал эту песню не раз и видел, как отец плакал, когда её играли на княжеских пирах.

Затихли люди вокруг, все прислушались, ожидая рассказа сказителя, кажется, замер весь Златоборск. Эта песня была и о нём тоже, а ещё о девушке с золотыми волосами и о князе, убившем Змея. О Великом лесе, о городе, окружённом бором, таким же рыжим, как косы его правительницы.

– Рыжим, как у тебя, огонёк, – прошептала Неждана.

Вячко шикнул, призывая её прислушаться к словам.

Гусляр запел о том, как лесная ведьма излечила князя и в уплату потребовала взять её в жёны. О том, как она стала княгиней, как полюбили её люди. О том, как князь основал город в её честь.

– Взгляни, какие золотые здесь кроны деревьев. Как твои косы, душа моя.

Точно воды реки, переливалась песня, текла всё дальше, уносила в прошлое.

У князя и княгини родились два сына, вот старший сын вырос, возмужал и пошёл на войну. И погиб от руки врага. Тогда старый отец его взял меч, снова отправился в битву, и битва та случилась на Трёх Холмах, где чародеи обрушили страшные заклятия, и тысячи людей погибли под градом проклятий.

– Взгляни, как смертельные чары сверкают золотом. Как твои косы, душа моя.

К горлу подступил ком. Вячко оцепенел, не смея дать волю чувствам.

Струны дрожали под руками гусляра, рождали песню, сливались воедино с его голосом.

Не могла княгиня простить гибель своей семьи. Она оставила младшего сына в столице, собрала дружину и повела за собой к границам врага, но потерпела поражение и отступила на север, где её окружили во вражеской крепости. И когда поняла княгиня, что ей не сбежать и не победить, то призвала огонь такой страшный, что в нём погиб весь город.

– Взгляни, как вспыхнул ярко пожар. Как и душа моя.

Затихла песня, но народ не спешил расходиться. Неждана молчала долго, пока Вячко сам не потянул её за рукав.

– Пошли.

Девушка ступала за ним молча, погрузившись в мысли. Он не спешил тревожить её.

– Значит, твоя бабка так умерла? Но почему не спаслась, если была могущественной ведьмой?

– Говорят, она чарами призвала такой сильный огонь, что сгорело всё в округе.

– А она?

– Тоже. Может, она не захотела жить без мужа и сына или заклятие оказалось слишком сильным и Злата не совладала с ним, – пожал плечами Вячко будто равнодушно.

Он никогда не знал Золотой княгини, но с детства замечал, какая печаль таилась во взгляде отца, когда он вспоминал о своей матери. И эта печаль заразила душу, как болезнь, и просыпалась в Вячко каждый раз, когда речь заходила о Злате.

– Лесная ведьма, значит, – хмыкнула Неждана. – Огонёк, так вот откуда в тебе это пламя.

Вячко в недоумении посмотрел на неё.

– О чём ты?

– Я же сказала, что чувствую в тебе особую силу, ту, что приманит Змеиного царя сюда, в Златоборск. Но только теперь мне ясно, откуда она в тебе. Скажи, были ли в твоей семье другие чародеи?

– Никогда, – тут же сказал Вячко, но, подумав, добавил: – Говорят, старший сын Златы и Ярополка Вышеслав был колдуном. В народе его прозвали Вещим.

– А что говорит твой отец? – прищурилась Неждана.

– Он не любит вспоминать ни о ком из них. Он потерял всю семью, когда был чуть старше меня.

Вячко отвёл взгляд, задумавшись о Мечиславе. Брат был всегда близок ему, ближе, чем Ярополк. Когда умерла мать Вячко, именно Мечислав утешал его. Ярополк же с детства славился гордым нравом. Пусть он и любил младшего брата, только всё равно постоянно задирал. Мечислав, наоборот, отличался добродушием и миролюбием. Пожалуй, из троих братьев он был лучшим. Он бы смог бы повлиять на Ярополка.

Стоило Вячко вспомнить о старшем брате, как в нём закипел гнев. И в глаза сразу бросились два рослых молодых скренорца, хохотавших громче, чем колокола в златоборских храмах.

Неждана проследила за его взглядом, но ничего не сказала.

– Идём, я провожу тебя обратно, – буркнул Вячко.

Девушка неохотно поплелась следом. Неждане всё было любопытно в столице, но Вячко запретил ей покидать дом без него. Княжич изучал Неждану, слушал и размышлял, какую пользу она могла принести. А ведьма с болот вела себя скромно и тихо, пытаясь заслужить доверие. И оттого Вячко только больше подозревал её в недобрых намерениях.

* * *

Кувшин с вином чуть не выпал из рук, когда в дверь постучали. Вячко вначале хотел притвориться, что не услышал, но постучали ещё раз.

– Княжич, – послышался робкий голос холопа Богши.

– Вон.

В другой раз этого оказалось бы достаточно, холоп знал, что не стоило зря тревожить хозяина, но дверь распахнулась, и в проходе показалась Мирослава. Сестра сердито осмотрела полутёмную комнату, прошла величественно, плавно, присела на резное кресло, подложив под спину подушечку. Она не произнесла ни слова, но поджала губы с таким красноречивым презрением, что и слов не понадобилось.

Богша тихо прикрыл дверь, оставляя их наедине. Вячко, не глядя на сестру, налил себе ещё вина, отпил из кубка.

– Здесь гнусно пахнет, – заметила сестра.

Вячко молча прилёг на постель, утонув в подушках, и уставился в потолок.

– Вообще-то я не хотела приходить, но меня послал Ярополк.

– И что ему надо?

– Чтобы я вразумила тебя.

– В чём именно?

Мирослава вздохнула громко и вдруг поднялась, зашуршала подолом платья, подходя ближе. Она забрала из его рук кубок, тот легко выскользнул из ослабевших пальцев.

– Ты уже несколько дней беспробудно пьёшь.

– Только когда других дел нет, – язык лениво ворочался во рту.

– А всё из-за какой-то девки.

Боль отозвалась в груди едва слышно, но на глазах выступили слёзы, и Вячко уткнулся лицом в подушки.

– Я когда-то дружила с твоей Добравой, мы все дружили, – сказала Мирослава задумчиво. – Но после я выросла и поняла, что дворовые девки мне не ровня.

Впервые ему захотелось ударить сестру. Больно, наотмашь, чтобы сбить с надменного лица всю гордыню. Она была до отвращения похожа на свою мать. Вячко сгрёб меховую шкуру в кулак, лишь бы удержать руки на месте.

– Не только потому, что Добрава низшего происхождения и сословия, а потому, что такая дружба ничего не принесёт ни ей, ни мне, кроме боли. Она хорошая была. И собой недурна, – продолжала рассуждать Мирослава. – Но ты же понимаешь…

– Ты и меня не считаешь, – пробубнил Вячко в подушки.

– Что?

Он сел резко, уставился на сестру красными глазами. Огненные волосы растрепались, обрамляя опухшее лицо.

Мирослава отшатнулась прочь, чуть не расплескав вино на дорогое платье, расшитое жемчугом.

– Ты и меня ровней не считаешь, а то я не знаю, – прорычал Вячко. – Что там твоя матушка шипит про меня? Что я байстрюк? Холоп?

– Ты и вправду байстрюк, но не холоп же, – вырвалось у сестры, и она распахнула широко глаза в испуге, прикрыла рот тонкими пальцами в перстнях, будто надеясь поймать обронённые слова. – Прости, Вячко, мы же знаем все, что тебя признали… ты нам брат…

– Но не ровня, – процедил со злобой он. – Так что мне слушать твои утешения? Тебе что служанка умерла, что муха – всё одно, раз она не дворянской крови.

Мирослава замерла с кубком в руках. Вячко вырвал его и сделал большой глоток, подавился в спешке, закашлялся. Осторожно, точно приближаясь к разъярённому зверю, сестра подсела ближе, забрала кубок снова и отпила сама. Ухоженные белые руки её чуть дрожали.

– Теперь, когда нет Мечислава, – начала говорить она, но запнулась, будто испугавшись собственных мыслей.

Они замолчали. Мирослава выпила вино и долила из кувшина сама.

– Меня прислал не Ярополк, – вдруг призналась она.

Вячко повернул к ней голову, вглядываясь в круглое лицо с пухлыми алыми губами, в упрямые чёрные брови.

– Княгиня, – догадался он.

Мирослава закивала, и височные кольца зазвенели игриво.

– Она посчитала, что я умная и хитрая, а я… видишь, всё говорю слишком прямо.

– И что же она велела мне сказать?

– Матушка опасается, что ты посчитаешь, будто это она отравила лесную ведьму. Ярополк же рассказал тебе про яд в рахат-лукуме? Он подозревает матушку в покушении. Я знаю, что она хотела избавиться от ведьмы, но не успела ничего предпринять.

– И к чему мне это знать?

Свечи в комнате почти догорели, и длинные тени заплясали на стенах и на лице Мирославы. Сестра снова отпила в волнении.

– Матушка хотела, чтобы ты знал, что она никоим образом не виновна в смерти ни Горяя, ни Добравы.

Голова трещала, как переспелая репа. Вячко схватился руками за виски, словно опасаясь, что голова и вправду вот-вот лопнет.

– Зачем мне это знать?

– Лесную ведьму попытались отравить, поэтому она и убежала, поэтому и убила Добраву. Матушка считает, та хотела её остановить. Выходит, кто отравил рахат-лукум, тот и виноват отчасти в гибели Добравы. Матушка хочет, чтобы ты знал, что мстить ей нет нужды.

– Разве нет? – Из груди вырвались жалкие всхлипы, и в память ножами врезались слова Горыни. – А моя мать? Её разве убила не княгиня? И тоже ядом.

Мирослава отставила в сторону кубок, поднялась резко.

– Я сказала тебе всё, что знаю, – проговорила она. – Мне жаль Добраву, жаль видеть тебя таким, но она не была тебе женой и никогда бы не стала. Так что… ох, да ты и не слушаешь меня.

Сестра вдруг всплеснула руками и растеряла всякое терпение, вышла прочь из покоев, не добавив больше ни слова, а Вячко зачем-то попытался припомнить, когда в последний раз говорил с Мирославой и не было между ними неприязни, но ничего не пришло на ум.

Вино ударило в голову.

Во дворце было душно, тошно, и Вячко не мог больше в нём оставаться. Он вырвался из терема на улицу и по дороге вышел прочь из города. Он побрёл без всякой цели, ноги сами привели его ко двору, в котором жила семья Добравы. Он хорошо знал её старых родителей, знал младшего брата и двух сестёр, входивших теперь в тот возраст, когда в волосы заплетали ленту, показывая, что к девушке можно свататься.

Княжич остановился на дороге, посмотрел издалека на знакомое крыльцо. Случилось то, чего он опасался и чего желал: воспоминания нахлынули сильнее, и ясно предстало перед глазами, как по ночам он пробирался под окна к Добраве, зазывал её гулять.

Так происходило с самого детства. Они бегали подглядывать за русалками в полнолуние. Дрожа от страха, Вячко и Добрава пробирались огородами к берегу реки и наблюдали издалека, как белые девушки с очами чернее самых глубоких омутов выбирались из воды и водили хороводы. Русалки были прекрасны, они сияли в лунном свете, словно их кожу покрывали драгоценные каменья. С длинных волос свисали водоросли и кувшинки, платья были мокрыми, ветхими и порой не прикрывали стройные тела, а пели русалки слаще, чем соловьи весной. И танцевали, танцевали на берегу Звени.

Добрава и Вячко не решались показаться им на глаза, и только однажды на спор Вячко и вправду отважился выйти из укрытия – так сильно ему захотелось показаться смелым в глазах Добравы. Тогда Вячко было от силы лет десять. Он выскочил из зарослей на берег и прокричал что-то дерзкое, наглое и грубое, показывая русалкам «нос». Невесты водяного прервали свой танец.

– Он сияет ярче солнца, – молвила одна русалка. Голос её прозвенел как ручеёк.

– Иди к нам, мальчик, – позвала вторая, простирая белые руки. Она была так прекрасна, что у Вячко перехватило дыхание.

Девы засмеялись, а княжич обмер на месте. Русалки медленно пошли к нему, улыбаясь.

И тогда из кустов выпрыгнула Добрава, держа длинную корягу наперевес.

– Пошли прочь, щучьи вы дочери! – грозным детским голоском воскликнула она.

Русалки захохотали звонко, словно весенняя капель. И пожалуй, они утащили бы с собой обоих детей, но сердитый голос от реки остановил их:

– Не смейте тронуть мальчишку, – пробулькал кто-то, оставаясь в темноте. – Не для вас его огонь.

Девы обернулись, ощерились, но покорились приказу. Их чарующие глаза засверкали хищно. Они отступили медленно, неохотно и на прощание посмотрели на мальчика так внимательно, будто пытались навсегда запомнить его лицо.

Только теперь Вячко понял, что в чём-то ведьма с Мёртвых болот была права. В нём таилась сила, о которой он и не подозревал, но водяные духи разглядели её много лет назад.

* * *

Долго ещё Вячко стоял напротив дома Добравы, вспоминал уже не детские их забавы, а то время, что подарили им богиня-пряха и красная весна совсем недавно. Времени того было несправедливо мало для двух влюблённых, но слишком много, чтобы оставить воспоминания, которые будут терзать до конца его дней.

Вячко развернулся, пошёл прочь от знакомого дома и сам не понял, как очутился в чужом саду среди голых покорёженных яблонь. И он упал на голую холодную землю, уткнулся лицом в колени и заплакал, как мальчишка. Добрава всегда была смелее его, сильнее. Она верила в него, любила, прощала. Она была с ним. Всегда.

Лучше бы Вячко умер. Добрава справилась бы без него. Но как ему жить без неё?

В Златоборске он остался один. На всём белом свете один. И некого ему было винить, кроме самого себя. Если бы Вячко послушал остальных, если бы отпустил Добраву, то она вышла бы замуж, родила бы детей. Она была бы живой.

Закружил ветер вокруг, унося всхлипы в ночь.

– Огонёк, – раздался тихий голос рядом.

Чужая рука легко коснулась плеча.

Вячко поднял голову и с удивлением обнаружил, что земля вокруг побелела. Шёл снег. Огромные хлопья медленно кружили, покрывая всё вокруг. Вячко и сам стал словно сугроб, огненные волосы спрятал белый саван.

Он сидел в саду Зуя, и впереди пробивался тусклый свет сквозь покосившиеся ставни.

– Как ты замёрз, совсем синий, – обеспокоенно произнесла Неждана. – Идём, тебе нужно согреться.

Старик Зуй поначалу почтительно молчал, сидя за столом и посматривая на унылого княжича, но чем больше снега выпадало за окном, тем болтливее становился Зуй и рассказывал о том, что первый снег в эту ночь года знаменовал долгую зиму; о том, что в его далёком детстве снега однажды выпало так много, что нельзя было разгрести тропинку от крыльца к дороге; о том, что русалки по ночам поют особенно грустно, потому что река пахнет кровью невинных людей, и о том, что в Златоборске, говорят, видели княгиню Злату в прошлом месяце. Будто явилась она в образе совы посреди ночи, опустилась на площадь у храма Создателя и обратилась человеком. И каждый, кто видел Злату в этот миг, клялся, что она сияла так, словно сам Создатель поцеловал её в лоб.

– А говорят, что ведьмы Ему неугодны, – с возмущением фыркнул Зуй.

Снег шёл, старик рассказывал и рассказывал, а зима подступала всё ближе.

Вячко молчал, слушал и пытался забыть.

Глава 30

р. Модра

Месяц жовтень

Вечер выдался неспокойным. Веся часто вздрагивала, река пугала её чёрной глубиной вод и тем, что в них таилось.

– Духи нас не тронут, не бойся, – с улыбкой сказала Дара, но её глаза остались тёмными, и спокойнее Весе не стало.

Ежи старался не смотреть на ведьму и не думать о духах, что обитали в воде. Он с рывком потянул на себя вёсла. Руки у него дрожали от напряжения.

– Давай я, – предложил Милош.

Они уже поменялись меньше лучины назад. Ежи знал, что друг ослаб за последние месяцы и не мог грести с ним наравне. Он и сам давно выбился из сил, чего уж ждать от Милоша?

– Не надо, я в порядке, – прохрипел Ежи.

Он был не так уж против тяжёлой работы. Пока Ежи грёб, то мог не думать о Весе и о том, как она отвергла его чувства. Пока мышцы сводило от боли, муки душевные терзали чуть меньше.

– Хватит, Ежи. Уже ночь, – устало произнёс Милош. – Нам нужно пристать к берегу и отдохнуть.

Никто не сказал ни слова. Все знали, что Милош прав, но не решались оказаться на твёрдой земле, где их могли поджидать Охотники. Что, если их всех убьют во сне? Краем глаза Ежи увидел, как сбоку от правого борта в воде сверкнуло нечто белое.

Дара вытянула шею, приглядываясь.

– Можно оставаться в лодке, – предложила она. – Вода сама донесёт нас до Совина.

– Замёрзнем, – возразил Милош.

– Всё равно нельзя разжечь костёр, – пожала плечами ведьма.

– Смотрите, храм, – Веся показала в сторону ратиславского берега, и все вскинули головы.

Чуть дальше в полутьме угадывались очертания небольшого здания с покосившейся колокольней.

Продрогшие, уставшие, они решили, что там можно было найти покой и защиту. Ежи направил лодку к берегу, чувствуя, что выбился из сил. Живот сводило от голода. От усталости хотелось плакать.

Дышать ему стало тяжело, и он только теперь вспомнил со страхом и отчаянием, что лекарство Стжежимира забыл в доме Воронов, и, значит, ему стоило спешить обратно в Совин, пока не стало слишком поздно. Сколько дней осталось у него в запасе? Ежи попытался посчитать, но не смог даже вспомнить, когда принимал лекарство в последний раз.

Выбравшись на берег, они медленно, с опаской начали подниматься к храму. Нигде не было видно тропинки. Они шли по неглубокому снегу, и чем ближе становилась колокольня, тем сильнее мрачнели их лица: вокруг не горело ни огонька. Да и кроме храма на берегу не наблюдалось ни единого строения. Даже деревья там не росли, вокруг храма было совсем пусто.

– Это лысая гора, – обнимая себя руками, прошептала Веся. – Смотрите, как далеко стоит лес, окружает со всех сторон, а тут ни кустика.

Все остальные притворились, что не расслышали её слов.

– Думаю, мы недалеко от Трёх Холмов, – догадался Милош. Он широко шагал впереди всех, Веся ступала по его следам, Дара за ней. Ежи привязал лодку и догнал остальных.

– Ты сказал: Три Холма? – переспросил он. – Уверен?

– Должны быть где-то недалеко, – предположил Милош. – Земли там опустели после войны. Это может объяснить, почему вокруг нет людей.

На Трёх Холмах после войны возвели немало храмов и монастырей, где молились о погибших в битве, но со времён битвы многие храмы оказались заброшены. Этот выглядел давно покинутым. Деревянный сруб посерел от времени и сырости. Недалеко виднелся заросший погост. Милош заверил, что земля его не осквернена и мёртвые покоились в могилах, но Веся всё равно испугалась ещё сильнее.

Ежи и Милошу пришлось вдвоём толкать рассохшиеся двери храма, и, когда те с шумом распахнулись, на них дохнуло гнилью прошлого. Пыль и паутина оседали на стенах и полу долгие годы. Не осталось ни богатых украшений, ни цветных фресок.

Веся потопталась на пороге, не решаясь войти, пока Дара не осмотрела внимательно каждый угол.

– Всё в порядке, заходи, – позвала она сестру.

Ежи закрыл дверь поплотнее и хотел по сложившейся уже привычке взять Весю за руку, чтобы ей не было так страшно, но она отшатнулась в сторону и, совладав с испугом, подошла к Милошу. Он открыл сундучок у стены рядом с солом.

– Здесь есть свечи.

Стало светлее, когда Милош зажёг одну из них. Ежи постарался не приглядываться к поеденным временем и плесенью стенам храма, к узору паутины на потолке и зияющей пустоте за окнами. Он бывал в храмах лишь в те часы, когда светило солнце, и без его живого сияния внутри казалось мертвенно и пусто.

Ежи первым принялся укладываться спать. Остальные тоже устроились вдоль стен. С удивлением Ежи отметил, что Веся и Дара легли на разных сторонах.

Милош единственный не спешил засыпать.

– Ложитесь, я немного посижу, – произнёс он устало.

Ежи догадался, что Милош хотел убедиться в их безопасности. Он и прежде не раз замечал, как Милош щурил глаза, всматриваясь в ту или иную вещь особым колдовским взором, выискивая чары и злых духов.

Напротив Милоша села Дара, прислонившись к стене. Она достала гребень из мешка и принялась расчёсывать слипшиеся от крови волосы, сплела короткую косу, едва достававшую до плеч. Веся отвернулась ото всех, спрятав лицо в линялом воротнике своей шубки.

Ежи тоже лёг, закрыл глаза.

Недалеко от этого храма находились Три Холма. Три Холма, где погиб его отец. Проклятое поле брани, где мёртвый колдун не мог заснуть вечным сном и зарастал землёй и мхом. Всё вокруг было проклято, и не осталось места человеку в этих землях. Только духам и мертвецам.

Ежи мечтал только о том, чтобы поскорее оказаться дома. Там он сможет принять лекарство, найти утешение в объятиях матери и почувствовать себя хоть кому-то нужным.

* * *

На полу догорала свеча.

Милош сидел, расставив согнутые ноги в стороны, длинные руки он положил на колени. Дара невольно залюбовалась его тонкими пальцами.

Он тоже смотрел на неё исподлобья, большие зелёные глаза казались совсем кошачьими в полумраке. Он был исхудавший, изнеможённый, грязный от копоти и пота, но живые глаза горели так ярко, что заставляли забыть обо всём.

– Что ты несёшь в мешке? – негромко спросил Милош.

Вопрос удивил Дару.

– Пару перстней, что подарил мне князь. Подумала, что пригодятся…

– Какой тёплый приём оказал тебе князь, – хмыкнул Милош. Она не могла догадаться, что он при этом подумал о ней.

– Ты ведь не знаешь, как я оказалась в Златоборске…

Дара вдруг начала запинаться под его внимательным взглядом и сама на себя разозлилась за это. Она победила в себе глупую робость, что вызывал в ней Ярополк, но с Милошем всё ощущалось иначе.

– Слышал что-то краем уха от Веси.

Он откинул голову назад, упираясь затылком в деревянную стену. Дара разглядывала его лицо, пытаясь понять, желал ли он услышать её рассказ.

– Дай угадаю, князья попытались затащить тебя к себе в услужение, – зелёные глаза прищурились.

– Вроде того, – усмехнулась Дара, и рука будто сама потянулась к короткой косе. Она одёрнула себя и положила руку на колени. – Они хотели отправить меня на войну.

– С вольными городами? Много бы ты повоевала одна против их чародеев. Те пусть и рабы, и с ними обращаются хуже, чем со скотиной, но их просто-напросто больше.

– Я теперь лесная ведьма, – напомнила Дара.

– Я вижу, – Милош посмотрел так пристально, будто заглянул в самую душу, и Даре стало не по себе. Она поняла, что даже дышать стала через раз. – Но ты почти ничего не умеешь… Так что с этой войной? – вдруг спросил Милош. – Добралась до вашей глуши?

Дара не сдержала волнения, повернула голову в сторону Веси, убедилась, что та спала.

Милош внимательно наблюдал за ней.

– Значит, добралась.

– Веся не знает, – прошептала Дара. – Но наш отец умер.

– И ты не пошла за него мстить?

– Мне нужно было найти Весю… и тебя.

Милош криво улыбнулся, качая головой.

«Как же, верю», – насмешливо говорил его взгляд.

– И долго ты будешь от неё скрывать?

– Как получится. Ей будет тяжело это вынести. Она ранимая.

Некоторое время они молчали и смотрели друг на друга.

– Мне всё любопытно, – Милош принялся задумчиво выводить пальцами круги на собственном колене, касаясь ткани с некоторым отвращением, – что значит быть лесной ведьмой? Я думал, они эдакие лесники, живут в избушке в глуши и следят за порядком. Но ты здесь… Так зачем лешему ведьма?

Лицо Дары побледнело.

– Есть у меня пара догадок, – тихо призналась она. – Но я не уверена.

– Ммм, – промурлыкал он игриво. – Поделишься?

Дара промолчала, нахмурившись. Он вёл себя так, будто и не было между ними ничего.

– Так что ты несёшь в мешке? – снова спросил Милош.

– Украшения, я же ска… – Дара осеклась на полуслове, поймав лукавый взгляд, и призналась: – Домового, который жил у Воронов. Я не могла его оставить.

– Значит, ты всё-таки умеешь испытывать жалость. Неожиданно.

– Как ты…

Ярость пламенем взвилась вверх и тут же потухла. Милош беззвучно рассмеялся.

– Ты что, издеваешься?

– Немного. Пробую, где и как тебя можно уколоть, чтобы не получить очередное проклятие, – его голос шептал, точно летний ветерок. – Или ты умеешь иначе выказывать свою злость?

Он играл с ней словно кот с мышкой, и Дара этим наслаждалась. На губах её против собственной воли родилась улыбка.

Милош сделался серьёзнее:

– Ты же знаешь, что не сможешь пронести домового в город? На стенах лежит защита Охотников. Они изгнали всех духов из Совина много лет назад, и с тех пор ни один не проник внутрь.

– Вороны как-то научились пролетать в город. Я попробую.

– Ты знаешь как? Они тебя научили?

– Меня вообще никто не учил чародейству, кроме…

– Лешего?

Дара кивнула.

– Мне стоит попросить Стжежимира взять тебя в ученики. Тебе не хватает мастерства. То, что ты творила сегодня в Гняздеце, – это было впечатляюще. Не очень изящно, даже грубо, но впечатляюще.

Было слишком поздно, чтобы скрыть от внимательного взгляда Милоша её покрасневшие щёки. Создатель! Она вела себя глупее Веси.

Но Милош неожиданно улыбнулся, морща вздёрнутый нос.

– Мы с тобой так разговариваем, будто и не пытались убить друг друга, правда? – он озвучил её собственные мысли.

– Я не пыталась тебя убить, – пусть даже в какой-то миг Дара страстно желала это сделать.

– Да, всего лишь прокляла таким изощрённым способом, что я сам чуть себе кишки не выклевал.

Они оба застыли, прожигая друг друга глазами.

Пальцы Дары пробила дрожь. Огонь и холод просились наружу.

«Пусти! Пусти, дай повеселиться! Скрути ему шею! Пронзи сердце!»

Она стиснула руку в кулак, сдерживая ярость. Сердито сжала губы, резко отвернулась к стене, подобрала под себя ноги и улеглась на жёстком полу.

Медленно безумие покидало её. Даре стало страшно от собственной силы. Что, если бы она и вправду причинила Милошу зло?

«Не то чтобы он не заслужил», – подумала она с обидой.

Раздался тихий шорох позади, но Дара, приоткрыв глаза, увидела лишь черноту. Милош погасил свечу. С наступлением темноты в старом храме громче стали слышаться звуки. Скрипели деревянные стены, стонал ветер под сводом купола, и всё казалось, что кто-то бродил снаружи.

Дара зажмурилась, борясь с желанием попросить Милоша прилечь рядом. Она не какая-нибудь деревенская дурочка, которая всеми силами старается привлечь внимание парня.

Совладав с тревогой, медленно она погрузилась в дремоту. И когда неспокойный сон уже настиг её, тихий голос позвал со стороны погоста:

– Дарина…

Она вздрогнула. Сердце пропустило удар от испуга. Приподнявшись на руках, Дара огляделась по сторонам, но не увидела ничего, кроме ночного сумрака.

И когда она убедила себя, что это был лишь сон, голос позвал снова:

– Дарина.

Он прозвучал настойчивее, и теперь Дара узнала его. Узнала кожей и костями, сердцем и разумом. Страх поторапливал. Она поднялась, придерживаясь за стену.

– Возьми свой мешок.

Дара наклонилась, нашарила мешок и медленно пошла вдоль стены, стараясь не шуметь в темноте. Разум её был как во хмелю. Сон и явь смешались, и различить их стало невозможно.

Страх на время ушёл, покуда Дара не переступила порог храма.

На припорошённом снегом погосте сохранилось мало могил, и только на четырёх из них стояли, накренившись, каменные надгробия. Некогда белые, они позеленели от времени и в темноте казались почти чёрными.

Дара прижала мешок к груди словно щит. Она замерла меж могильных камней, озираясь по сторонам. Над лысой горой, зазывая волком, завыл северный ветер. За спиной прошелестели тени.

Девушка застыла, не смея обернуться. За спиной кто-то стоял.

– Положи горсть могильной земли в мешок. Так ты пронесёшь духа в город-без-чар.

Всё тело окаменело, и с трудом вышло нагнуться к земле. Дара разгребла рукой снег, ногтями впилась в замёрзшую почву.

«Только не оборачиваться».

Копать было трудно, но Дара старательно скребла лёд и землю скренорским ножом, пока не набрала жалкую горстку почвы. Она собрала всё в руки, бросила в мешок.

– Хорошо…

Что-то переменилось в воздухе. Ветер вдруг затих.

Не дыша, медленно Дара обернулась. Никого не было. Тут же она сорвалась с места, побежала обратно в храм. Она так торопилась, что хлопнула рассохшейся дверью, закрывая за собой. Мешок вывалился из ослабевших рук.

– Что с тобой? – раздался голос Милоша.

Остальные молчали, и Дара надеялась, что не разбудила их.

Могла ли она поведать Милошу, что пошла на услужение к богине смерти? Могла ли она рассказать, что сама пряха говорила с ней?

Молчание затянулось, и было слышно только дыхание Ежи и Веси. Дара по-прежнему стояла у двери, вся сжимаясь от страха.

– Иди спать, – вдруг спокойно сказал Милош. – Она ушла.

Дара не сразу поверила услышанному, лицо вытянулось от удивления и страха. На её удачу, в храме было по-прежнему темно.

Она дошла до того места, где лежала прежде, опустилась на пол.

– Спокойной ночи, – слова слетели с её губ раньше, чем она подумала.

– Доброй ночи, – прошептали от противоположной стены.

* * *

Он почуял кровь.

Рот наполнила слюна, и вспомнился восхитительный вкус сырого мяса.

Милош перевернулся на живот, полушубок съехал на пол. Чародей вгляделся в темноту, прищурился.

В дальнем углу лежала мёртвая мышь.

Леший бы его побрал! Мышь! Он готов был с жадностью сожрать дохлую мышь.

Он перевернулся и сел, поднял руки к глазам. Губы его едва шевелились.

– Я человек, я человек, человек, – он повторял это как молитву.

Не будет больше тесной клетки и пронизывающей боли. Не будет душной хаты Воронов и клёкота, вырывающегося из горла вместо человеческой речи.

Милош потянулся руками назад, накинул на плечи полушубок. Почти неосознанно он нашарил за пазухой соколиное перо, погладил кончиками пальцев. Он обратится, когда будет готов, но только тогда и по собственному желанию.

Затихшая ненависть провела остриём по сердцу. Он постарался не смотреть в ту сторону, где спала лесная ведьма. Порой ему казалось, что Дара совсем не понимала, как сильно и всецело он её ненавидел, как долгое время жил этой ненавистью, ею дышал и наслаждался. Злоба Дары – буря, что настигла его, поглотила и затихла, насытившись. Но чувства Милоша были другой природы.

Он не удержался и обернулся. В темноте невозможно было разглядеть лица Дары, но этого и не требовалось. Милош прищурился снова, наблюдая сквозь ресницы, как огонь плавил чёрную воду. Мрак, живший в Даре, не пугал так, как сила, что настигла его на лесной поляне. Отвращал, но не пугал. Огонь в лесной ведьме был сильнее. Рано или поздно он выпарил бы мёртвую воду, обратил в ничто.

Золото в груди Дары переливалось, словно огонь ночного костра, и вокруг разлетались искры. Протяни руку – поймай.

Милошу того было мало. Он сунул бы руку по локоть в пламя.

Если ему было не сбежать от лесной ведьмы, значит, он должен был повести её за собой. И дождаться, когда она станет слаба, найти то, что сделает её слабой.

* * *

До самого утра заснуть больше так и не вышло. Милош просидел с закрытыми глазами, прислушиваясь к тихим шорохам за стеной. Он следил за слабыми огоньками на берегу реки и на пустыре вокруг холма и дивился тому, как отличалась ратиславская земля от рдзенской. Всего одна река их разделяла, но точно много вёрст лежало между ними. В Совине и везде вокруг города Охотники истребили навьих тварей. Возможно, они и остались в Рдзении, но держались подальше от столицы. Даже в Гняздеце Милош видел только редкие тени, что блуждали далеко в полях.

На Трёх Холмах духи резвились в звёздную ночь, но сторонились людей и старого храма, под порогом которого некогда зарыли мёртвую собаку.

В Совине Милош не мог всего этого увидеть. Не мог ощутить, что за каждым закутком скрывались духи, как наполняли они всё живое. И будь на его месте простой человек, он бы ужаснулся, но сила Милоша радовалась, свет в груди ярче переливался золотыми всполохами так же весело и задорно, как когда лесная ведьма находилась рядом и он чувствовал её огонь и силу.

Милош старался не думать, но, как назло, мысли осиным роем жужжали в голове. Он возвращался в город, к своей прежней жизни, в которой столько упустил. Всё, ради чего он работал, пропало. Венцеслава вышла замуж. Всё, что Милош сделал за последние годы, все накопленные деньги, все приобретённые связи – всё оказалось бесполезно, потому что она вышла замуж, пока Милош сидел в клетке в проклятом Гняздеце из-за проклятой дочки мельника.

Он потерял спокойствие, бессильная злость разрослась в груди, и чтобы отвлечься, Милош по старой своей привычке принялся вспоминать некоторые из уроков Стжежимира. Но как он ни пытался отвлечься, перед глазами всё равно вставал лик Венцеславы и размытый, почти забытый образ родителей и сестры.

А взгляд привлекали всполохи огня в груди лесной ведьмы. Она была так близко, Милош мог отомстить ей прямо теперь, но был вынужден ждать. Стжежимир научил его быть терпеливым и внимательным. Рано или поздно он всегда получал своё.

* * *

Первым проснулся Ежи. Увидев, что Милош не спал, он подсел к другу, зябко кутаясь в тулуп.

– Думаешь, нам никак от неё не избавиться? – шёпотом спросил он, мотнув головой в сторону Дары.

– Думаю, она нам пригодится.

Ежи посмотрел на него как на умалишённого.

– Стжежимир желал узнать больше о силе лесной ведьмы. Для этого он отправил нас в Великий лес. Раз попасть туда не вышло, я приведу учителю саму ведьму, – пояснил Милош.

Ежи хмурился, но сделал вид, что понял.

– Как считаешь, зачем ему это?

– Он что-то задумал, я не знаю подробностей. Но неспроста учитель все эти годы поддерживал связь с Воронами. Они как-то научились проникать в Совин в птичьем облике. Скорее всего, они следили за кем-нибудь.

– За кем?

– Не знаю. Может, за самим Стжежимиром, или королём, или Охотниками.

– Думаешь, они хотят отомстить за Хмельную ночь? Милош, а если они из Совиной башни? Тогда они попробуют убить короля, – от ужаса глаза у Ежи стали что блюдца.

– Может, и из башни. Я их не помню, – Милош встряхнул головой, запустил ладонь в жирные волосы и пригладил их.

И если Вороны убьют короля, он будет рад встать рядом с ними и посмотреть, как Властимир испускает последний вздох.

– Милош, – голос Ежи стал обеспокоенным. – Прошу, держись подальше от Дары. Она тебя до добра не доведёт.

– О чём ты? – спросил он насмешливо, будто не понимая.

– Знаю, ты скажешь, что это не моё дело, – Ежи смотрел куда-то в пол. – Но я не хочу, чтобы ты попал в неприятности. Эта ведьма – чистое зло.

– Я тоже чародей, ты помнишь?

– Не в этом дело…

– Я немногим от неё отличаюсь…

– Неправда.

– Ежи, – Милош произнёс его имя строго, почти с угрозой, – если бы до этого дошло, я бы поступил с ней точно так же. Я и сейчас мог бы отомстить ей, но отказался от этого не потому что слаб, и не потому, что мне её жаль, а потому, что мне это невыгодно. А своё Дара ещё получит.

– Ты не такой, – упрямо пробурчал Ежи.

Милош хлопнул себя по коленям.

– Вставать пора. Уже рассвет, – он решительно поднялся и принялся будить девушек. – Переберёмся на тот берег и нужно для начала найти одежду для Дары.

Лесная ведьма покосилась на него, вскинув брови.

– Ты выглядишь слишком по-ратиславски. Страже в Совине это не понравится.

Дара сердито фыркнула:

– Могу поспорить, что они мне тоже. Так к чему прихорашиваться?

* * *

Каменные стены Совина были видны издалека. В Златоборске Даре показалось невероятным, что монастыри и храмы строили из камня, но на левом берегу Модры стоял целый каменный город. Казалось, что огромную скалу раскрошили, пробили в ней улицы и двери, окна и бойницы.

По спине пробежали мурашки, идти стало трудно. Огромная серая махина рдзенской столицы надвигалась на них, грозя раздавить.

– Город весь из камня, – вырвалось у неё.

Веся хихикнула:

– Я тоже так удивилась, когда впервые увидела, – голосок её журчал как река. – Но теперь привыкла, даже и представить не могу, зачем наши города из дерева строят. Избы же стареют. Рано или поздно, а всё равно новый сруб приходится ставить, да ещё все щели законопатить, ошкурить. А тут построил – и живи хоть тысячу лет, ничего ему не будет. И огонь не страшен. Ох, никто в такое у нас в деревне не поверит.

– Идём, деревня, – Милош посмотрел на Дару заносчиво, но с такими искрами в глазах, что та ехидно улыбнулась в ответ.

Ежи по обыкновению своему молчал. Дара не смогла припомнить, чтобы он часто говорил в присутствии Милоша, будто язык у него отнимался.

Она поправила шерстяной платок на голове, спрятала грязные волосы и пошла вперёд. Ей было непривычно в чужой одежде. Милош обменял один из её перстней на лохмотья какой-то кметки. Продешевил он немыслимо: одежда была худая и едва защищала от холода, но вышита была рдзенскими обережными знаками, а в пути выбирать не приходилось.

С каждым шагом Даре становилось беспокойнее. Не сразу она сообразила, что вокруг не видно было ни одного духа. Пусть зимой многие из них уходили в спячку, но должен же был повстречаться хоть кто-нибудь по дороге. Дара заволновалась и заглянула в мешок, чтобы убедиться, что с домовым всё было в порядке. Тот сверкнул на неё золотыми глазами из темноты и заворочался, устраиваясь поудобнее. В мешке он сделался совсем крохотным, смог бы уместиться на ладони и в то же время посерел, будто вся сила покинула его, когда огонь пожрал родной дом.

Дара подняла голову и поняла, что сильно отстала от своих спутников. Нагоняя их, она услышала голос Милоша:

– Серьёзно, тебе нравится этот муравейник? Да там же не протолкнёшься и грязь одна.

– Ну да, грязновато и слишком людно. Зато столько всего интересного продают, – воодушевлённо сказала Веся. – У нас в Мирной даже в ярмарочный день таких вещиц не бывало. И чтобы и лицедеи, и танцоры, и скоморохи. Красота! А ещё я видела шкатулки из Лойтурии, которые сами песенки играют. И самоцветные камни с Благословенных островов. Все так и блестят-переливаются. Не наглядеться. У нас девки в Заречье отродясь таких не носили. У дочки старосты красненькие камешки были, она всё хвасталась, что это яхонты. А теперь-то я на настоящие красные яхонты поглядела и могу сказать, что у Ивки обычные стекляшки.

Милош мягко рассмеялся:

– А тебе что понравилось? Наверное, сапфиры?

– Что? – Веся вытаращила на него глаза, хлопая ресницами.

– Синие такие камушки, как небо.

– Яхонты лазоревые? Ой, а как ты догадался?

– Они бы подошли к твоим глазам, – Милош чуть склонился и заглянул Весе прямо в лицо. Девушка зарделась от смущения и улыбнулась.

– Верно. Только они дорогие очень, – с печалью добавила она.

Дара подумала, что ещё пару слов, и Милош наобещает Весе купить серёжки с этими самыми яхонтами. Она сердито стиснула зубы и нагнала их бегом.

– Милош, – позвала она. – Скажи, эти охранные чары Охотников здесь уже действуют?

Он обернулся и отступил чуть в сторону, давая Даре встать по левую руку – между ним и Весей.

– Это не совсем чары, – поправил он, продолжая идти. – Охотники замуровали что-то в стенах города, и это не даёт проникнуть духам и оборотням. И нет, за стенами эти силы не действуют.

– Но здесь совсем нет навьих духов…

– Они, наверное, сами стараются держаться подальше, – предположил Милош. – Охотники не сидят всё время в городе, они часто ходят дозором по округе и убивают всю нечисть, что им попадётся.

Веся поёжилась от его слов.

– Страшно-то как.

– Тебе бояться нечего, – успокоил Милош.

– А если вы тогда не всех убили? А если за нами другие Охотники следят?

– Значит, будем держаться очень тихо, чтобы нас не нашли.

– Да уж, особенно после того, как Ежи обокрал этого Идульфа Снежного, – хихикнула Веся. – Вот бы он разозлился, если бы узнал, что мы сделали с фарадальским чудом.

Пальцы Дары нервно теребили тесёмки мешка. С каждым шагом разрасталась тревога. Что, если не поможет сила Мораны? Что, если Охотники учуют домового в мешке, а в ней самой – ведьму?

– И ещё кое-что, – Милош взял Дару за локоть и остановил. Веся и Ежи прошли чуть вперёд, прежде чем обернуться и посмотреть на них с непониманием. – Когда ты пройдёшь через ворота, будет больно. Не показывай этого.

– Больно? Почему?

– Ты ведьма, защита подействует на тебя, но не так сильно, как на духов. Стража поймёт, если ты хоть жестом выдашь себя.

– Почему так? Почему я могу пройти, а духи нет?

– Духи – нечистая сила, противная Создателю. В нас, чародеях, течёт тот же огонь, что в тварях Нави, но мы всё же люди, мы сделаны из крови и плоти, поэтому пройти сможем, но это будет непросто.

Дара не смогла скрыть свой страх, и пальцы Милоша мягко провели по её руке от локтя до ладони. Она не почувствовала их касания сквозь толстую ткань тёплой накидки, но не отвела глаз от тонких пальцев чародея.

Милош заметил вороново перо в её волосах и спрятал под платок, поправил выбившиеся пряди. Дара замерла от его прикосновений. Юноша оглядел её внимательно, придирчиво и произнёс с вызовом:

– Что, струсила? Убежишь подальше и спрячешься в кустах как настоящая ратиславка?

– Ещё чего, – вспыхнула она, вырвала руку и пошла вперёд по дороге, обгоняя остальных.

Только убежав вперёд и остыв, она поняла, как ловко Милош избавил её от страха. Дара обернулась, чувствуя, как в груди потеплело от благодарности, но юноша уже слушал внимательно глупую болтовню Веси.

Совин становился всё ближе, из-за стен города доносился шум, что присущ всем городам, и с каждым шагом столица Рдзении казалась всё менее страшной. За стеной пусть и не осталось места духам, но не было и древних богов. Дара оглянулась вновь, на этот раз обратив взгляд к лесу. В Совине она скроется от лешего, скроется от его слуг. Может, и Моране её не настичь? Или?..

В мрачном небе, затянутом тяжёлыми тучами, мелькнуло чёрное пятно. Ворон летел с юга. Дара не смогла узнать птицу издалека, но в душе шевельнулось нечто, что заставило её остановиться.

– Что такое? – насторожился Ежи, шагавший следом за ней. Он нахмурился больше обычного, и даже Даре стало не по себе от его взгляда. – Чего стоишь?

– Ворон, – указала она рукой. – Из Гняздеца.

Ежи повернул голову и прищурился, всматриваясь в чёрную точку.

– Как ты его разглядела? Ворон как ворон.

Милош и Веся тоже услышали её слова.

– Ты не ошибаешься? – сестра перевела взгляд с птицы на Дару. – Вороны все одинаковые.

– Не для неё, – хмыкнул Милош, и рука Дары метнулась к затылку, туда, где под платком скрывалось вплетённое в волосы перо.

Ночью Милош понял, что рядом бродила Морана, он узнал вкус её прикосновения, узнал шёпот холодного дыхания. Быть может, и не было у Дары от него тайны и каким-то образом он всё узнал?

Ворон опустился на дорогу прямо перед ними. К правой лапе его был привязан берестяной свиток. Все с любопытством наблюдали за птицей, но только Дара первой решилась подойти.

– Здравствуй, – сказала она, присаживаясь рядом и гадая, кто из оставшихся Воронов навестил её? Чернава или старуха Здислава?

Оборотень стоял неподвижно, чёрные глаза пристально смотрели на Дару.

– Чернава, это ты?

Ворон помотал головой.

– Значит, Здислава. Что с Чернавой? Она жива?

Птица кивнула и нетерпеливо потрясла лапой.

– Это для меня?

Оборотень вновь замотал головой, но пусть послание было не для Дары, она всё же отвязала его от лапы Здиславы, и та, кажется, осталась довольна.

Дара развернула бересту и успела прочесть первое слово:

«Стжежимир!»

– Что это? – Милош выглянул из-за её плеча. – Это для учителя!

– Покажите! – заглянула сбоку Весняна. – «Стжежимир! Береги Дарину и следи»…

Ворон возмущённо закричал, и Дара скрутила бересту, пряча за пазуху.

– Это для моего учителя, – сказала она строго.

– Уже твоего? – усмехнулся Милош.

– Ты сам пообещал, что попросишь за меня, – усмехнулась Дара. – Какой мужчина откажется от своего слова?

Милош устало вздохнул, негромко ругая весь женский род.

– Ты будешь учиться на целителя? – хлопая ресницами, спросила Веся. – Это чтобы потом в Заречье людей лечить?

Внезапная обида уколола Дару. Сестра всё не могла придумать, как от неё избавиться.

– Такие, как я и Милош, и тут пригодятся, – надменно сказала она. – К чему мне в деревне пропадать?

Она не решилась посмотреть на Весю и улыбнулась с нарочитой уверенностью.

– Прощай, Здислава, послание я сама передам, – Дара махнула рукой и пошла дальше по дороге к городу.

За их спинами с гортанным пением взлетел ворон. Никто не оглянулся ему вслед. Все четверо направились к воротам Совина, и, когда подошёл их черёд пройти в город мимо стражи, Дара заранее плотно сжала зубы, чтобы вытерпеть боль, о которой предупредил Милош.

Восточные ворота Совина были мощными, широкими, а стражи на входе внимательно смотрели на прибывавших в столицу людей.

Дара неспешно ступала по дороге, и каждый шаг давался всё тяжелее. Главное было – не закричать. Она могла вытерпеть, могла.

Дыхание перехватило. Она почувствовала, как задрожали губы.

Милош вновь оказался рядом. Взял Дару за руку.

– Главное не останавливайся, – сказал он, безмятежно улыбаясь, и подмигнул Ежи, когда тот неожиданно обогнал их и пошёл прямо к стражникам.

– Да освятит Создатель ваш путь! – громко приветствовал он. – Не скажете, коров сегодня на продажу не привели? У нас на хуторе волки корову загрызли. Если к зиме не купим новую, то помрём с голоду.

– Каких ещё коров? – нахмурился стражник. – Мы что, торговая палата, что ли?

Милош ускорил шаг и потянул за собой Дару. Отвлечённые вопросами про коров стражники на них даже не взглянули.

– Постарайся себя не выдать, – прошептал Милош.

Дара взглянула на него беспомощно, схватилась сильнее за его руку, почти повисла, а в следующее мгновение перед глазами потемнело, сердце пронзил невидимый клинок, живот скрутило и в жилах вспыхнул огонь.

Дара моргнула. Ноги её безвольно волочились по земле, Милош почти пронёс её на руках.

– Дар, давай сама, давай, – прошептал он на самое ухо.

Она сделала шаг один, второй. Ноги твёрже встали на землю. Боль прошла, и Дара смогла идти сама, но Милош по-прежнему придерживал её за левую руку, крепко сжимая пальцы.

– И так каждый раз? – шёпотом спросила Дара.

Милош кивнул, легко касаясь её волос.

Ворота Совина остались позади.

Словарь к книге «Сокол и Ворон»

Анчутка – маленький злой дух, бесёнок.

Байстрюк – незаконнорождённый, внебрачный ребёнок.

Волочок – место пересечения речных путей, где приходилось идти пешком и волочить суда. В таких местах часто образовывались небольшие поселения, называемые волочками.

Гридни – охрана.

Гридница – помещение, где жила охрана, дружинники.

Горе́лки – подвижная старинная восточнославянская игра, в которой стоящий впереди ловит по сигналу других участников, убегающих от него поочерёдно парами.

Дети́нец – центральная и наиболее древняя часть древнерусского города.

Домовина – гроб. Архитектурное сооружение в виде избы, которые принято ставить на могилы у славянских народов, иногда постройки, в которых хоронили покойников.

Зипун – верхняя одежда у крестьян. Представляет собой кафтан без воротника, изготовленный из грубого самодельного сукна ярких цветов со швами, отделанными контрастными шнурами.

Игоша – дух мертворождённого или умершего без крещения младенца. Часто безрукий и безногий.

Каган – титул, который носили верховные правители кочевых империй.

Калита́ – старинное русское название пояса, денежной сумки, мешка, кошеля.

Кмет, -ка – крестьянин, имеющий полный надел и являющийся свободным членом сельской общины. Обычно земледелец или скотовод, но изредка и ремесленник.

Ложница – спальня.

Лучина – деревянная щепка, предназначенная для освещения помещения или растопки печи. Также мера измерения времени, равная примерно 30 минутам (среднее время горения лучины).

Мáзанка – строение из кирпича с известью, заложенных между столбами, связанными перекладами, тип городского и сельского дома из мелкого леса или камыша, с обмазкой глиной, иногда с навозом и сечкой.

Недоля – несчастливая судьба.

Обручье – браслет.

Осенины – встреча осени на Руси.

Острог – населённый пункт, обнесённый частоколом.

Полати – деревянный настил (обычно между стеной и печкой), закреплён под потолком, использовался в качестве спального места.

Понёва – элемент русского народного костюма, женская шерстяная юбка из нескольких кусков ткани с богато украшенным подолом.

Посад – в Древней Руси: торгово-промышленная часть города, обычно вне городской стены.

По́руб – деревянный сруб, использовавшийся в Древней Руси в качестве места заточения.

Прируб – отдельное помещение, пристроенное к избе.

Пламенник – факел.

Рушни́к – полотенце из домотканого холста.

Седмица – неделя.

Сол – символ солнца, от лат. Sol – солнце.

Служка – слуга при монастыре или при архиерее.

Тати – разбойники.

Три́зна – часть языческого погребального обряда у восточных славян, состояла из песен, плясок, пиршества и военных состязаний в честь покойного. Тризна совершалась рядом с местом погребения после сожжения покойника. Позже этот термин употреблялся как синоним обряда «поминок».

Ту́ес – сосуд из бересты цилиндрической формы. Используется в быту для хранения различных пищевых продуктов и жидкостей, засолки грибов.

Яхонты – древнерусское название некоторых драгоценных камней, чаще рубина.

Примечания

1

Перевод М. Зенкевича и М. Голодного.

2

Она, бедняжка там осталась,

Перепёлочка моя маленькая.

А я на чужбине

Днём и ночью тоскую по ней.

– Пер. автора.

Content

Ульяна Черкасова
Золотые земли. Сокол и Ворон

Пролог

Часть первая Пёрышко Сокола

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть вторая Пёрышко Ворона

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Словарь к книге «Сокол и Ворон»

Примечания