Джо Аберкромби

Море Осколков

Трилогия: Полкороля; Полмира; Полвойны

Joe Abercrombie

HALF A KING (THE SHATTERED SEA TRILOGY BOOK 1)

Copyright © 2014 by Joe Abercrombie Ltd

HALF THE WORLD (THE SHATTERED SEA TRILOGY BOOK 2)

Copyright © 2015 by Joe Abercrombie Ltd

HALF A WAR (THE SHATTERED SEA TRILOGY BOOK 3)

Copyright © 2015 by Joe Abercrombie Ltd

This edition published by arrangement with United Agents LLP

and Synopsis Literary Agency

Серия «Гиганты фантастики»

© Н. Иванов, перевод на русский язык, 2021

© М. Осипова, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Полкороля

(Перевод Николая Иванова)

Часть I

Черный престол

Большее благо

Лютый шторм бушевал той ночью, когда Ярви узнал, что он — король. Или, по крайней мере полкороля.

Такой ветер гетландцы звали «ищущим», ибо он отыскивал любую щель и скважину и, как бы люди ни подпитывали огонь, как бы ни жались друг к другу, нес мертвенный хлад Матери Моря всякому жилищу.

Ветер терзал ставни узких окон матери Гундринг, и даже окованная железом дверь стучала о порог. Ветер дразнил пламя в очаге — пламя злобно плевалось и трещало, пририсовывало когти теням висевших повсюду сухих трав, мерцало на корне, который мать Гундринг подняла шишковатыми пальцами.

— А это?

С виду — обычный комок грязи, но Ярви выучил этот урок.

— Корневище черного языка.

— И для чего, мой принц, служителю брать его в руки?

— Служитель надеется, что брать его не придется. Его отвар без вкуса и цвета, но это — самый смертельный яд.

Мать Гундринг отбросила корень.

— Порою служитель обязан браться за темные и опасные вещи.

— Служители обязаны стремиться к меньшему злу, — сказал Ярви.

— И отмерять наибольшее благо. Верно. Пять ответов из пяти. — Один одобрительный кивок матери Гундринг, и Ярви зарделся от гордости. Одобрение служителя Гетланда не так легко заработать.

— На испытании загадки будут попроще.

— На испытании. — Ярви встревоженно потер скрюченную кисть сухой руки большим пальцем здоровой.

— Вы его пройдете.

— Откуда вам знать?

— Это долг служителя: сомневаться во всем…

— …но всегда выражать уверенность, — закончил он за нее.

— Ну вот! Вас-то я знаю. — Это правда. Лучше ее его не знал никто, даже родная семья. Особенно родная семья. — У меня еще не было столь сообразительного ученика. Вы пройдете с первого раза.

— И перестану быть принцем Ярви. — При этой мысли он почувствовал лишь облегчение. — У меня не будет ни семьи, ни наследных прав.

— Вы станете братом Ярви, а вашей семьей станет община служителей. — Огонь высветил у глаз матери Гундринг морщинки улыбки. — Вашим наследством станут травы и книги и тихое слово. Вы будете давать советы и помнить, врачевать и говорить правду, познавать тайные пути и на всех наречиях торить дорогу для Отче Мира. Как пыталась поступать я. Это — самое доблестное из занятий, какую б чушь ни горланили на боевой площадке мускулистые олухи.

— Поди не прими всерьез этих мускулистых олухов, когда ты тоже там, на площадке.

— Хе. — Она покатала языком по небу и сплюнула в огонь. — После испытания вам придется на нее выходить лишь затем, чтобы перевязывать разбитые головы, если у них не заладится тренировка. Однажды вы примете мой посох. — Она кивнула на приставленный к стене заостренный прут из эльфийского металла, с поверхностью, покрытой выпуклостями и впадинками. — Однажды вы сядете у Черного престола, и вас назовут отцом Ярви.

— Отцом Ярви. — Он поерзал на табурете при этой мысли. — Мне не хватает мудрости. — Он хотел сказать «не хватает храбрости», но ему не хватило храбрости это произнести.

— Мудрости учатся, мой принц.

Он вытянул к свету свою левую, ту самую, руку.

— А как же руки? Их обучить вы готовы?

— Вам не хватает руки, но боги наградили вас дарами ценнее.

Он усмехнулся.

— Вы про мой чудный певчий голосок?

— А хоть бы и так? И скорый ум, и способность к сопереживанию, и силу. Силу, благодаря которой человек обретает величие — не короля, но служителя. Отче Мир прикоснулся к вам, Ярви. Запомните накрепко: сильных много, мудрых — единицы.

— Теперь ясно, почему лучшие решения служителей проходят через женские руки.

— И, как правило, лучший чай. — Гундринг отхлебнула из чаши, которую он приносил ей каждый вечер, и снова одобрительно кивнула. — Но вот и еще один ваш великий дар — заваривать превосходный чай.

— Неслыханный подвиг. А когда я из принца превращусь в служителя, вы будете меньше мне льстить?

— Вам достанется столько лести, сколько заслужите. А за все остальное — моим башмаком по заднице.

Ярви вздохнул.

— Над кое-чем перемены не властны.

— Теперь за историю. — Мать Гундринг выдвинула с полки одну из книг, с золоченого переплета подмигнули красные и зеленые камни.

— Сейчас? Мне вставать с Матерью Солнцем, кормить ваших голубей. Я собирался немного поспать, прежде…

— Я позволю вам спать, когда пройдете испытание.

— Не позволите же.

— Вы правы, не позволю. — Она лизнула палец и начала перелистывать, захрустели древние страницы. — Скажите, принц, на сколько частей эльфы разбили Бога?

— Четыре сотни и девять. Четыре сотни Малых богов, шесть Высоких богов, первого мужчину, первую женщину и Смерть, что сторожит Последнюю дверь. Но разве тема эта впору служителю, а не прядильщику молитв?

Мать Гундринг поцокала языком:

— Служителю впору любое знание, ибо обуздать возможно лишь познанное. Назовите шесть Высоких богов.

— Матерь Море и Отче Твердь, Матерь Солнце и Отче Месяц, Матерь Война и…

Грохнув, дверь распахнулась настежь, и ветер-искатель ворвался в покои. Огненные завитки в очаге встрепенулись, так же как Ярви, и заплясали, озаряя бликами сотню и сотню пузырьков и склянок на полках. Фигура входящего запнулась о порог, задевая охапки сухих растений, закачавшихся, словно висельники.

Это был Одем, дядя Ярви. Мокрые от дождя волосы липли к его бледному лицу, и одышливо вздымалась грудь. Широко распахнув глаза, он уставился на Ярви и открыл рот — но не издал ни звука. Тут и без дара сопереживания ясно, что его сгибает гнет тяжкой вести.

— Что такое? — сорванно каркнул Ярви, страх сдавил его горло.

Дядя упал на колени, руками в несвежую солому. Он склонил голову и тихо, хрипло выговорил два слова:

— Мой государь.

Вот так Ярви узнал, что его отца и брата не стало.

Долг

Они вовсе не выглядели мертвенно.

Только очень бледно — на двух холодных каменных возвышениях, в холодном зале, в натянутых по локти саванах, у обоих на груди блистали мечи. Ярви все ждал, что брат вот-вот скривит во сне губы. Что отец распахнет глаза и окинет его знакомым презрительным взглядом. Но нет. Больше ни тот, ни другой так делать не будут.

Смерть раскрыла перед ними Последнюю дверь — из ее притвора не выходят обратно.

— Как это случилось? — с порога заговорила мать. Голос ее, как всегда, не дрогнул.

— Их предали, о королева, — прошептал дядя Одем.

— Я больше не королева.

— Конечно… прости, Лайтлин.

Ярви вытянул руку и мягко дотронулся до отцовского плеча. Холодное. Интересно, когда в последний раз он прикасался к отцу? Хоть раз прикасался? Он почти наизусть запомнил последний их разговор. Несколько месяцев тому назад.

Мужчина сечет косой и рубит секирой, говорил отец. Мужчина налегает на весла и вяжет тугие узлы. А главное — мужчина носит щит. Мужчина держит строй. Мужчина встает бок о бок со своим соплечником. Разве мужчина тот, кто ни на что из этого не способен?

Я не просил себе полруки, сказал тогда Ярви, как обычно стоя на полосе выжженной земли в битве между стыдом и яростью.

А я не просил себе полсына.

А теперь король Атрик был мертв, и его королевский венец, ужатый кузнецами в короткий срок, тяжело давил Ярви на лоб. Куда тяжелее, чем полагалось тонкому золотому ободку.

— Я спрашиваю, как они умерли? — повторила мать.

— Они отправились обсуждать мировую с Гром-гиль-Гормом.

— С проклятыми ванстерцами мириться нельзя, — пробасил Хурик, Избранный Щит матери.

— Мы обязаны свершить месть, — произнесла мать.

Дядя попытался развеять бурю.

— Вначале идут дни скорби. Верховный король запретил объявлять войну, пока…

— Месть! — Ее голос кромсал, как битое стекло. — Скорую, словно молния, жгучую, словно пламя.

Ярви украдкой взглянул на тело брата. Вот кто и скор, и жгуч, вернее — был прежде. Толстошеий, крепко сбитый — у него уже пробивалась темная, как у отца, борода. Не похож на Ярви всем, чем только можно. Брат любил его… скорее всего. Любовью с кулаками, где протянутая рука дружбы обычно предвещала оплеуху. Так любят того, кто обречен вечно пред тобой ползать.

— Месть, — рыкнул Хурик. — Ванстерцы нам заплатят сполна.

— Да провались пропадом эти ванстерцы! — воскликнула мать. — Надо принудить к послушанию наших. Надо показать им, что юный король тверд, как железо. А когда они с радостью покорятся, вот тогда и горюй, пусть хоть Матерь Море разольется от слез.

Дядя тяжело вздохнул.

— Стало быть, месть. Лайтлин, а он-то — готов? Он же не воин…

— Готов — не готов, а сражаться будет! — отрезала мать. Рядом с Ярви люди нисколько не стеснялись его обсуждать — будто он не только искалечен, а и оглох. Его внезапный приход к власти, похоже, никого не вылечил от этой привычки. — Начинайте приготовления к большому набегу.

— Где мы ударим? — спросил Хурик.

— Знай одно — ударим. Оставь нас.

Ярви услышал стук двери и тихие шаги матери по холодным плитам.

— Хватит плакать, — проговорила она. И только сейчас Ярви осознал, что глаза его полны влаги, и вытер их, и ему стало стыдно. Ему вечно было стыдно.

Мать обхватила его за плечи.

— Выпрямись, Ярви.

— Прости, — проронил он, пытаясь на манер брата выпятить грудь. Он вечно просил прощения.

— Теперь ты — король. — Она поправила съехавшую застежку его плаща, попыталась пригладить блекло-соломенные волосы — коротко подрезанные, но все равно непослушные, и прислонила к его щеке прохладную ладонь. — Никогда не проси прощения. Ты перепояшешься мечом отца и поведешь воинов в набег на Ванстерланд.

Ярви сглотнул. Одна мысль идти в набег бросала его в ужас. А самому вести его?

Одем, должно быть, разглядел его страх.

— Я буду вашим соплечником, государь. Мой верный щит всегда рядом. Пока хватит сил — я помогу во всем.

— Спасибо, — прошептал Ярви. Кто бы помог ему уплыть в Скегенхаус, чтобы после испытания на служителя тихо жить в тени, а не гореть на виду у всех от стыда? Но эта мечта — уже прах. Сродни скверно замешенной известке, рассыпаться в мелкие крошки — удел всех его упований.

— Твой долг — отплатить Гром-гиль-Горму страданием и болью, — произнесла его мать. — А после твоим долгом станет женитьба на двоюродной сестре.

Он лишь вытаращился в стальные серые глаза матери. Слегка снизу вверх — ведь он до сих пор до нее не дорос.

— Что?

Ласковое прикосновение превратилось в мертвую хватку капкана.

— Слушай, Ярви, и запоминай. Ты — король. И пусть ни ты, ни я ничего подобного не хотели, все равно нам от этого никуда не деться. В твоей руке — наше будущее, но рука твоя свисает над пропастью. Тебя не чтут и не уважают. У тебя мало союзников. Ты обязан скрепить нашу семью браком с дочерью Одема, Исриун, так же, как был обязан твой брат. Все уже обговорено. Все согласны.

Дядя Одем наскоро растапливал лед:

— Для меня, государь, нет большего счастья, чем стать вашим тестем и своими глазами увидеть, как навек соединятся наши семьи.

О счастье Исриун он не обмолвился, отметил Ярви. Равно как и о его счастье.

— Но…

Брови его матери отвердели. Глаза сузились. Он видывал, как отважные герои трепетали под ее взглядом, а Ярви героем не был.

— Я была помолвлена с твоим дядей Атилем, о чьем владении клинком до сих пор шепчутся ратники. Твой дядя Атиль должен был стать королем. — У матери надломился голос, словно слова причиняли боль. — Когда Матерь Море поглотила его и на берегу воздвигли пустой курган, я вышла за твоего отца. Свои чувства я пустила побоку и делала то, что должно. Так поступишь и ты.

Ярви покосился на пригожее тело брата, недоумевая, как она может рассуждать так спокойно, стоя на расстоянии вытянутой руки от мертвого мужа и мертвого сына?

— Ты не плачешь по ним?

Лицо матери стянула внезапная судорога, вся ее тщательно наведенная красота треснула и разбилась. Губы разошлись в оскале, веки сморщились, жилки на шее застыли камнем. Долгий леденящий миг Ярви не понимал — то ли она ударит его, то ли разразится рыданиями, и не знал, что пугает его сильнее. А потом — прерывистый вдох, мать уложила на место выбившуюся прядь золотистых волос и снова стала собой.

— Хоть кто-то из нас должен быть мужчиной. — Преподнеся это истинно по-королевски, она повернулась и вышла прочь из покоев.

Ярви стиснул кулаки. Вернее, стиснул один кулак, а на второй руке прижал большой палец к скрюченному обрубку.

— Благодарю за поддержку, матушка.

Он вечно злился. Но уже тогда, когда его злость ничего не могла поправить.

Дядя шагнул к нему, выговаривая мягко, словно пугливому жеребенку:

— Послушайте, мать любит вас.

— Любит?

— Ей надо быть сильной. Ради вас. Ради страны. Ради вашего отца.

Ярви переводил взгляд с мертвого отца на дядю. Так похожи и такие разные.

— Слава богам, ты со мной, — проговорил он, и слова ободрали горло. В его семье все-таки есть тот, кому он не безразличен.

— Ты уж прости, Ярви. Правда, прости. — Одем положил руку на плечо племянника, в глазах блеснули слезы. — И все же Лайтлин права. Мы должны поступать во благо Гетланда. Придется пустить побоку наши чувства.

Ярви горько вздохнул.

— Понимаю.

Его чувства всем были побоку, сколько он себя помнил.

Путь к победе

— Сегодня, Кеймдаль, ты бьешься с королем.

Ярви подавил дурацкий смешок, когда услыхал, как мастер оружия называет его этим словом. Кажется, десятков восемь молодых бойцов напротив него тоже душит хохот. Или наверняка будет душить при виде того, как дерется новый король. И уж вне всяких сомнений, Ярви тогда будет не до смеха.

Теперь они его подданные. Его слуги. Его люди, принесшие клятву умереть за малейший королевский каприз. И все равно сейчас их ряд куда более походил на нелюдимый вражий строй, чем в те времена, когда он выходил к ним мальчишкой.

Мальчишкой же он себя и ощущал. Куда более мальчишкой, чем раньше.

— Сочту за честь. — И Кеймдаль, не выказывая особой чести, вышел из-за спин товарищей на боевую площадку. В кольчуге он двигался проворнее девицы в сорочке. Он принял щит, взял деревянный меч, и воздух загудел от пары грозных взмахов. Всего-то на год старше Ярви — но с виду не меньше чем на пять: на полголовы выше, много шире в груди и плечах, и на его скуластом лице уже хвастливо выпирала рыжая щетина.

— Готовы, государь? — прошептал на ухо Одем.

— Естественно, нет, — прошипел Ярви, но деваться некуда. Король Гетланда обязан быть горячо любящим сыном Матери Войны, каким бы к ней негодным он ни был. Старые, бывалые воины расположились вокруг площадки, и Ярви должен им показать, что он не просто однорукое позорище. Должен отыскать способ выиграть. На все найдется свой способ, как часто говаривала мать.

Но вопреки своим неоспоримым дарам — острой мысли, сопереживанию и чудесному певчему голосу, придумать этот способ не удавалось.

Сегодня квадрат боевой площадки разметили на песчаном пляже — отсчитали по восемь шагов на сторону и по углам врыли копья. Каждый раз для учебных боев выбиралась новая местность — утесы, леса, болота, узкие улочки Торлбю и даже река — ведь щитоносец Гетланда обязан быть одинаково готовым сражаться, где бы бой его ни застал. Или одинаково неготовым — как в случае Ярви.

Но в основном в землях у моря Осколков бились на его неровных, зазубренных побережьях — поэтому и упражнялись они чаще всего у воды, а Ярви наедался песка до отвала, когда корабль вытаскивали на берег. После того как Матерь Солнце закатится за холмы, бывалые воины будут рубиться здесь по колено в воде, а пока прибой шелестел за плоским илистым полем с зеркальными овалами луж, промокнуть можно было только от влажного, соленого ветра да от пота ручьем — Ярви так и не свыкся с весом кольчуги.

Боги, как же он ненавидел кольчугу. Как ненавидел мастера Хуннана, своего многолетнего главного мучителя! Как омерзительны все эти мечи и щиты, как отвратительна боевая площадка, как невыносимы воины, приходящие сюда как к себе домой. А самое ненавистное — вот это издевательство на месте руки, означавшее, что он никогда не станет одним из них.

— Следите за положением ног, государь, — шепнул Одем.

— За мои ноги не беспокойся, — огрызнулся Ярви. — Их у меня хотя бы две.

За три года он ни разу не притрагивался к мечу, сидя безвылазно в покоях матери Гундринг над травами и именами малых богов. Он зубрил чужеземные наречия и с особым старанием оттачивал мастерство писаря. Пока его учили заживлять раны, эти мальчишки — эти мужчины, подумал он с горечью во рту, — не щадя сил учились их наносить.

Одем ободряюще хлопнул его по плечу — и едва не сбил с ног.

— Щит не опускайте. Выжидайте удачный момент.

Ярви усмехнулся. Если ждать, когда наступит удачный для него момент, они проторчат здесь, пока всех не смоет приливом. Его щит туго примотали к сухой руке ремешками, и большой палец вместе с обрубком уцепились за рукоятку. Локоть жгло уже до плеча, стоило только дать тяжеленной штуковине просто повиснуть.

— Наш государь давно не ступал на площадку, — объявил наставник Хуннан, морщась, будто слова резали рот. — Давайте сегодня помягче.

— Постараюсь не излупить его до полусмерти, — выкрикнул Ярви.

Кое-где пронесся смех, но королю в нем слышался душок издевки. Шутки в бою — плохая замена крепким мышцам и щиту в твердой руке. Ярви взглянул Кеймдалю в глаза и подметил в них налет превосходства — и про себя повторил то, что сильных много, а мудрых — единицы. Слова, даже в его собственной голове, прозвенели впустую.

Наставник Хуннан не улыбнулся. Ни одна шутка не была настолько смешной, ни одно дитя настолько умильным, ни одна женщина настолько прекрасной, чтобы разок хоть чуточку изогнулись его железные губы. Он лишь пристально посмотрел на Ярви, как всегда с безмолвным презрением — хоть то принц был перед ним, хоть король.

— Начали! — пролаял его голос.

Если быстро — значит милосердно, то это была милосердная схватка.

Первый рубящий взмах обрушился на щит Ярви, хилые пальцы выпустили рукоятку, и обод попал ему в рот, ноги запнулись. Следующий он отразил, тело еще что-то помнило о прошлых занятиях, поэтому удар лишь прошелся вскользь по плечу да онемела ушибленная рука. Но третьего он не увидел вообще, резко стало очень больно, когда голень уехала вбок и он рухнул на спину. Из легких, точно из рассеченных мехов, со свистом ушел весь воздух.

Некоторое время он лежал и моргал. До сих пор ходили рассказы о том, какое несравненное умение показывал на боевой площадке дядя Атиль. Кажется, выход Ярви тоже запомнят надолго. Увы, совсем по другой причине.

Кеймдаль воткнул деревянный меч в песок и протянул руку.

— Государь. — Ярви показалось, что его рот кривит тайная насмешка, спрятанная куда глубже обычного.

— Ты научился сражаться за прошедшие годы, — выдавил Ярви сквозь стиснутые зубы, выкручивая из бесполезных ремешков щита увечную руку — и Кеймдалю ничего не осталось, как взяться за нее, чтобы поднять короля на ноги.

— Как и вы, государь, — до скрюченной руки Кеймдаль дотронулся с видимым отвращением, и Ярви, само собой, на прощание щекотнул его обрубком пальца. Дешевый жест, но слабому впору довольствоваться и мелкой местью.

— А я разучился совсем, — пробормотал Ярви, пока Кеймдаль шел обратно к соратникам. — Это ж надо.

Среди молодых учеников он засек девичий взгляд. Лет тринадцать, похоже, — глаза горят, черные волосы развеваются вокруг острых скул. Пожалуй, надо сказать Хуннану спасибо, что не выбрал ее для его избиения. Может, следующее унижение таким и будет.

Мастер оружия насмешливо покачал головой и отвернулся — и в Ярви вскипела злость, жгучая, как зимний горный поток. Пускай всю отцовскую силу унаследовал брат, зато он сполна впитал его лютую ярость.

— Устроим еще одну схватку? — отчеканил король тем, кто стоял на той стороне.

У Кеймдаля поползли брови вверх, а потом он пожал широченными плечами и поднял меч со щитом.

— Как прикажете.

— Таков мой приказ.

Среди мужчин постарше пробежал ропоток, и еще суровее насупился Хуннан. Им что, надо и дальше терпеть этот постыдный балаган? Если позорится их король, то позор ложится на них самих, а с Ярви они не оберутся сраму до конца своих дней.

Дядя аккуратно взял его под руку.

— Государь, — мягко и вкрадчиво проворковал он. Он вечно такой мягкий и вкрадчивый, как ветерок в летний вечер. — Вероятно, вам не стоит перенапрягать силы…

— Разумеется, ты прав, — сказал Ярви. Глупец — раб своего гнева, как-то раз объяснила ему мать Гундринг. Для мудрого его гнев — оружие.

— Хурик. Становись за меня.

— Слушаюсь, государь, — громыхнул тот и не сходя с места просунул руку в сплетение ремней выпавшего щита. Ярви вручил ему учебное оружие. В громадном, заскорузлом кулачище Хурика меч смотрелся совсем игрушечным. Можно было расслышать тяжелую поступь, когда воин занимал место против Кеймдаля. Который вдруг опять стал обычным шестнадцатилетним подростком.

Хурик пригнулся в стойке, вминая башмаки в песок. Потом оскалил зубы и испустил боевой рык, глубокий, ритмичный, все громче и громче, пока от него, кажется, не заходила ходуном вся площадка. А Ярви увидел, как в глазах Кеймдаля растут сомнение и страх, именно так, как в его давнишней мечте.

— Начали, — отдал команду он.

Эта схватка закончилась еще быстрее той, но никто в здравом уме не назвал бы ее милосердной.

Надо отдать Кеймдалю должное, он отважно прыгнул к противнику, но Хурик поймал на меч его взмах, деревянные клинки скрежетнули. Затем, вопреки своим огромным размерам, телохранитель с быстротой змеи сблизился рывком с противником и жестким пинком подсек Кеймдалю ноги. Падая, парень завыл, но лишь до тех пор, пока кромка щита Хурика с гулким звоном не врезалась ему чуть выше глаз — и сшибла его наземь, едва ли не бездыханного. Мрачно Хурик шагнул вперед, поставил башмак Кеймдалю на руку, ту, которая держала меч, и прижал ее каблуком. Кеймдаль застонал, половину искаженного гримасой лица облепил песок, на другой половине чертила полосы кровь с рассеченного лба.

Девушки могли поспорить, но Ярви счел, что сейчас молодой боец как никогда хорош собой.

И, сверкнув глазами, оглядел воинов тем взглядом, которым его мать смотрела на не угодившего ей раба. — Один в мою пользу. — И он перешагнул валяющийся меч Кеймдаля и гордо вышел с площадки, специально выбрав дорогу так, чтобы наставник Хуннан зашаркал, убираясь с пути.

— Неблагородно и мелочно, о государь, — сказал дядя Одем, подстраивая шаг. — Но не сказать, что не смешно.

— Рад был доставить повод для смеха, — буркнул Ярви.

— Более того, повод для гордости.

Ярви покосился на дядю, и тот посмотрел в ответ — спокойно и ровно. Он всегда такой спокойный и ровный, словно поле под свежим снегом.

— О славных победах слагают отличные песни, Ярви, но и бесславные победы не хуже, коль над ними чуток поработают барды. А вот славные поражения — поражения и только.

— На поле боя не бывает правил, — сказал Ярви, вспоминая, как слышал от отца нечто подобное — когда тому, пьяному, надоедало орать на собак.

— Вот именно. — Одем опустил на плечо Ярви сильную ладонь, и Ярви подумалось: какой счастливой могла бы стать его жизнь, будь его отцом дядя Одем. — У короля есть один долг — побеждать. Остальное — пыль.

Между богами и людьми

— …Матерь Солнце и Отче Месяц, осияйте лучами злата и серебра союз Ярви, сына Лайтлин, с Исриун, дщерью Одема…

Статуи шести Высоких богов безжалостно взирали с высоты гранатовыми глазами. Над ними, в нишах вкруг купола сияли янтарные изваяния богов малых. Все они оценили Ярви по достоинству и наверняка признали столь же скверным выбором, каким себя считал и он сам.

Он подвернул высохшую кисть и попытался засунуть ее в рукав. Всяк в Зале Богов отлично знал, что у него там — на конце левой руки. Вернее, чего там не было.

И все равно он старался это скрывать.

— Матерь Море и Отче Твердь, даруйте им доброй погоды и доброго оружия…

В середине зала, на помосте, стоял Черный престол. Пережиток эльфийских времен, со дней до Сокрушения Божия — откованный в неизвестном горниле из цельного слитка черного металла, невероятно изящный и невероятно крепкий — и несчетные годы не оставили на нем ни единой царапины.

Сиденье королей, между богами и людьми. Куда уж — слишком высокое для того, чтобы на него сел такой червяк, как Ярви. Даже смотреть на него и то казалось недостойным.

Он-то готовился стать служителем. Отказаться, без долгих дум, иметь жену и детей. Поцеловать по завершении испытания праматерь Вексен в старческую щеку — таков, как он надеялся, будет предел его успеха у дам. А теперь ему суждено разделить свою жизнь, какая та ни есть, с едва знакомой девушкой.

Ладонь Исриун ткнулась как неживая, руки обоих замотали священной тканью в кургузый сверток. Они схватились друг за друга — связаны одной лентой, прижаты бок о бок родительской волей, скованы воедино высшим благом Гетланда — и все равно меж ними раскинулась непреодолимая пропасть.

— О, Тот, Кто Взращивает Семя, даруй им здравый приплод…

Ярви знал, о чем думают гости. Даруй не увечный приплод. Не однорукий приплод. Он мельком глянул на девушку — маленькую, хрупкую, белокурую — ту, кому полагалось стать женой его брата. Ей страшно и немного нехорошо. А кому было б легче на выданье силком за полмужчины?

Все это — лучшее из худшего. Всеми оплаканный праздник. Согласие по несчастью.

— О, Та, Кто Крепит Замки, храни и сберегай их очаг…

Наслаждался один Брюньольф Молитвопряд. Он уже раз выткал неохватно громоздкое святое благопожелание для Исриун, на помолвке с братом, а сейчас — пусть не к ее, но к своему большому восторгу — заполучил вторую попытку. Голос его бубнил, заклиная и Высоких, и Малых богов одарить их поля плодородием, наделить их рабов покорностью — так что призыв воздать их кишкам бесперебойность не удивил бы никого из собравшихся. Ярви сник под отцовской меховой накидкой, заранее ужасаясь грядущим размахом благословений Брюньольфа — на самой свадьбе.

— О, Та, За Кувшином, пролей благополучие на королевскую чету сию, на породивших их и на подданных их, и надо всей землею Гетской.

Прядильщик молитв отступил назад, довольный собой, словно молодой отец. Его подбородок скрылся, утонув в жировых складках.

— Я ненадолго, — сказала мать Гундринг, едва не подмигнув Ярви. Он издал сдавленный смешок, но тут наткнулся на материнский взгляд — ледяной, как зимнее море, — и другой смешок подавлять не потребовалось.

— На двух столпах зиждется королевство, — проговорила старая служительница. — Сильный король у нас уже есть.

Не рассмеялся никто. Завидное самообладание.

— Вскоре, божьей волей, у нас будет и сильная королева. — Ярви видел, как затрепетало бледное горло Исриун, когда та сглотнула.

Мать Гундринг поманила Лайтлин и дядю Одема — он один из всей публики казался счастливым — наложить руки на перевязь, освящая союз. Затем, с явным усилием, она воздела к потолку свой посох — трубчатый стержень того самого эльфийского металла, которым поблескивал Черный престол.

— Обет дан!

Вот и все, и Исриун не спросили об ее мнении, равно как не спросили и Ярви. Похоже, здесь мало кого тревожит мнение королей. Уж точно не этого короля. Зрители, крепкая сотня, а то и больше, услужливо вскинулись хлопать. Мужчины — главы величайших среди домов Гетланда, с увитыми золотом пряжками и рукоятями мечей — в знак поддержки лупили себя в широкую грудь увесистыми кулачищами. На другой половине зала женщины — в блеске умащенных волос, с ключами от усадеб на инкрустированных цепочках — пристойно постукивали пальцами по надушенным ладоням.

Матерь Гундринг размотала священную ткань, и Ярви вырвал оттуда здоровую руку, ярко-розовую, в мурашках. Дядя прихватил его за плечо и проговорил на ухо:

— Молодец! — Хотя Ярви просто стоял на месте да подпел следом несколько строк обета — едва ли осознанно.

Гости в ряд повалили прочь, и с гулким стуком Брюньольф затворил двери зала. Исриун и Ярви остались одни — перед богами, Черным престолом, грузом неясного будущего и целым океаном неловкого молчания.

Исриун осторожно потерла руку, в которой только что лежала ладонь Ярви, и уставилась в пол. Он тоже уставился в пол, и не то чтобы на полу имелось много занятного. Прочистил горло. Подвинул перевязь меча. Как ни крути, висит неудобно. Сдается, удобнее уже не станет.

— Извини, — наконец сказал он.

Она подняла голову, одним глазом сверкнув в полумраке.

— За что извиняетесь? — И, вспомнив, неуверенно добавила: — Государь?

Он едва не сказал — за полмужчины на месте мужа, но остановился на:

— За то, что моя семья передает тебя из рук в руки, как чашу на пиру.

— На пиру любой был бы рад ухватиться за чашу. — Она понуро улыбнулась. — Это мне впору просить прощения. Представьте меня королевой. — И она фыркнула, будто не слыхивала шутки глупее.

— Лучше меня представь королем.

— Вы и есть король.

Он опешил. С головой погруженному в свои изъяны, ему оказалось невдомек, что она могла зарыться в своих. От этой мысли, как часто случается при чужих невзгодах, он чуточку приободрился.

— Ты справилась с отцовским двором. — Он посмотрел на золотой ключ у нее на груди. — Забота не из простых.

— А королева управляет делами всей страны! Любой подтвердит: твоя мать — искусница, которой нет равных. Лайтлин, Золотая Королева! — Она произнесла имя, точно волшебное заклятье. — Говорят, ей обязаны тысячью тысяч услуг и за честь почитается стать ее должником. Говорят, у купцов ее слово дороже золота, ведь золото может упасть в цене, но слово твоей матери — никогда. Говорят, менялы с дальнего севера бросили молиться богам и вместо них поклоняются ей.

Девушка говорила все быстрей, и прикусывала ногти, и тянула себя за пальцы, широко распахнув глаза.

— Ходит молва — она несет серебряные яйца.

Впору расхохотаться.

— Вот это, я вполне уверен, неправда.

— Зато она выстроила зернохранилища, и велела прорыть каналы, и отдала под плуг новые земли — и теперь у нас больше не будет голода, когда люди тянули жребий, кому искать житье за морем. — Пока Исриун говорила, ее плечи ползли вверх и теперь сжимались вровень с ушами. — Со всех концов света люди стекаются торговать в Торлбю. Город утроился — даже пришлось пробивать стены, и твоя мать выстроила новые, а потом пробила и эти.

— Да, но…

— Я знаю про ее великий замысел — чеканить все монеты единым весом, и эти монеты разойдутся по всем краям моря Осколков, и ее лик на монетах сделается обеспечением каждой торговой сделки, и она станет богаче самого Верховного короля в Скегенхаусе! Неужто… я? — Плечи Исриун поникли, она щелкнула ключ на груди, и тот закачался на золотой цепочке. — Как, такая как я?..

— На все найдется свой способ, — Ярви поймал ее за руку, прежде чем остатки ногтей снова попали на зубы. — Мать и будет тебе помогать. Она же твоя тетка!

— Она станет помогать — мне? — Вместо того чтобы вывернуться, она привлекла его ближе. — Могучим воином был ваш отец, но ведь верно: из двух родителей он наводил на сыновей меньше страху?

Ярви улыбнулся, не отрицая сказанное.

— Тебе зато повезло. Дядя всегда спокоен, как лесной пруд.

Исриун бросила на двери пугливый взгляд.

— Знали б вы отца так, как я.

— Ну тогда… тебе помогать буду я. — Пол-утра он продержал ее за руку, и та казалась снулой рыбиной в его занемелой ладони. А теперь совсем другая — прохладная, сильная и очень, очень живая. — Не в этом ли суть женитьбы?

— Не только в этом. — Девушка оказалась вдруг совсем рядом — в глазах отразился мерцающий свет, меж раздвинутых губ мелькнули белые зубы.

От нее шел запах — не кислый, не приторный, он не назвал бы какой. Тонкий и легкий — но у него защемило сердце.

Он подумал, надо ли закрыть глаза, а потом глаза закрыла она, так что закрыл и он, и оба неуклюже ткнулись носами.

По щеке пробежало ее дыхание, и лицо вспыхнуло пламенем. Обжигающе жарким.

Их губы едва успели коснуться, как он отшатнулся прочь, степенно — как спугнутый заяц, чуть не упав от того, что нога запнулась о меч.

— Простите. — Она снова съежилась и потупилась в пол.

— Извиняться впору мне. — Ярви тратился на извинения малость поболе, чем полагается королю. — Это я самый жалкий во всем Гетланде. Мой брат, несомненно, целовал тебя куда лучше. Дело, думаю, в… большем опыте.

— От вашего брата мне доставались одни разговоры о его боях и победах, — пробормотала она куда-то в сторону своих ног.

— Со мною этого не опасайся. — Зачем он так — то ли хотел огорошить невесту, то ли в отместку за несостоявшийся поцелуй, — но он вытряс из рукава скрюченную руку, и та протянулась меж ними двумя — во всем своем безобразном уродстве.

Он ждал, что она побледнеет, вздрогнет, отступит. Но Исриун лишь задумчиво смотрела на его кисть.

— Болит?

— Да нет… не особо.

И тут она потянулась, скользнула по узловатым костяшкам и надавила большим пальцем на искривленную ладонь. И у него перехватило дыхание. Никто, никогда не дотрагивался до этой руки так, словно это — просто рука. Частица плоти, такая же, как остальные.

— Слышала, ты все равно побил Кеймдаля.

— Только приказал. Мне давно известно — в честном бою от меня мало толку.

— Сражается воин, — произнесла она, глядя прямо в глаза. — Король повелевает. — И, усмехнувшись, потянула его на помост. Он настороженно двинулся за ней: хозяин этого зала, он ступал, чувствуя себя незваным нарушителем.

— Черный престол, — прошептал Ярви, когда они подошли.

— Ваш престол. — К его ужасу, Исриун протянула руку и вжикнула кончиками пальцев по безукоризненной глади подлокотника. У Ярви волосы встали дыбом. — Трудно поверить, но здесь это самая древняя вещь. Сотворена руками эльфов, до Сокрушения Мира.

— Ты увлекаешься эльфами? — пискнул он, в испуге, что девушка заставит его прикоснуться к сиденью или, совсем страшное, сесть на него — и срочно попытался сменить тему.

— Я прочитала о них все книги у матери Гундринг.

Ярви заморгал.

— Прочитала?

— Сначала меня готовили в служительницы. Я ходила в подмастерьях у матери Гундринг, до вас. До конца жизни обреченная на книги, травы и тихое слово.

— Она не рассказывала. — Он и не подозревал, что у них так много общего.

— Меня сговорили с вашим братом — и все закончилось. Наш долг — поступать во благо Гетланда.

Оба почти одновременно и почти одинаково вздохнули.

— То же самое все твердят и мне, — промолвил Ярви. — Община служителей для нас обоих закрыта.

— Зато мы открыли друг друга. А еще — путь сюда. — С огоньком в глазах она напоследок обвела идеально изящный изгиб черного подлокотника. — Вы не поскупились с подарком на свадьбу. — Ее невесомые подушечки пальцев соскочили с металла, и, как ни странно, ему оказалось приятно ощущать их на своей ладони. — Нам полагалось решить, когда мы ее сыграем.

— Как только вернусь, — слегка хрипловато сказал он.

Она еще раз пожала иссохшую руку.

— Я надеюсь, что после победы вы поцелуете меня как следует.

Глядя, как она направляется к дверям, Ярви почти обрадовался, что никто из них не вступил в Общину.

— Постараюсь не спотыкаться о меч! — воскликнул он вслед.

Она улыбнулась, обернувшись через плечо, и ступила через порог — на свету вспыхнули волосы.

Двери тихо закрылись. Ярви потерянно стоял на тронном постаменте, посреди всего этого залитого тишиной пространства. Его сомнения вдруг ожили и окружили его, громоздясь выше самих изваяний Высоких богов. Стоило ужасно много сил снова повернуться к Черному престолу.

Неужели он сядет туда, сядет между богами и людьми? Он — едва ли сумевший коснуться черного металла своей не рукой, а смехотворной нелепостью? Он заставил себя вытянуть эту руку, едва дыша. Заставил положить на металлическую гладь тот — единственный — дрожащий палец.

Твердая и холодная. Таким должен быть и король.

Отец был как раз под стать. Сидя здесь — и над его лохматой бровью сиял королевский венец. Изрезанные шрамами руки сжимали подлокотники, всегда невдалеке от рукояти меча. Того самого меча, который теперь прицеплен к поясу Ярви и чей непривычный вес тянет его книзу.

Я не просил себе полсына.

Ярви бросился прочь от пустого сиденья — стремительнее, чем прежде, когда на нем еще восседал отец. Не к дверям Зала Богов и не к уставшей ждать толпе снаружи, но к статуе Отче Мира. Прижавшись к камню, он провел пальцами вдоль щели у ног великана — бога-покровителя служителей. В тишине распахнулась потайная дверь, и, подобно бегущему с места преступления вору, Ярви скользнул в черноту.

Цитадель была полна тайных ходов, но у Зала Богов они сплетались в истинный лабиринт. Коридоры уходили под плиты пола, таились в стенах, проникали даже под купол. Служители древности пользовались ими, возвещая божью волю с помощью скромных чудес — сверху слетали перья или дым поднимался ввысь из-за статуй. Как-то раз на нерешительных ратников с потолка закапала кровь — когда король Гетланда созывал мечи на войну.

Ярви не страшился ни темноты, ни бродячих шорохов в каменных проходах. Туннели стали его вотчиной давным-давно. Он хоронился в их тьме от вспышек отцовского гнева. От зубодробительной любви брата. От холодной досады разочарованной матери. Он мог пройти всю цитадель из конца в конец, ни разу не ступая на свет.

Ему, как и полагалось прилежному служителю, знакомы здесь все пути.

Здесь его никто не тронет.

Голуби

Голубятня громоздилась наверху одной из самых высоких башен цитадели. Вековой птичий помет выгвоздил ее за века и внутри и снаружи, и сквозь многочисленные окна дул промозглый сквозняк.

В учениках матери Гундринг одной из его обязанностей было — кормить голубей. А также втолковывать послания, которые птицы проговорят потом, и смотреть, как они лопочут крыльями и взмывают в небо — унося служителям вкруг моря Осколков новости, предложения и угрозы.

Сейчас они выглядывали из клеток, в ряд вдоль стен — голуби да один бронзовокрылый орел, прибывший, должно быть, с вестью от Верховного короля в Скегенхаусе. Отныне единственного человека на всех берегах моря Осколков, кто вправе требовать у Ярви ответа. А сам он здесь, у вымазанной пометом стенки, теребил ноготь на усохшей руке — погребенный заживо под курганом обязанностей, которых не в силах исполнить.

Он всегда был слаб, но подлинное бессилие прочувствовал, только став королем.

Зашаркали шаги на ступенях, и мать Гундринг, тяжело дыша, миновала низкую арку и выпрямилась.

— А я думал, вам сюда ни за что не забраться, — проговорил Ярви.

— Государь, — ответствовала старая служительница, отдышавшись, — вашего появления ждали у дверей Зала Богов.

— Разве назначение этих туннелей — не помогать королю убежать?

— Не столь от семьи и подданных, не говоря о будущей невесте, сколь от вооруженного недруга. — Она всмотрелась в богов, нарисованных на куполе в виде птиц, устремленных к небесной лазури. — И куда вы собрались лететь?

— Скорее всего, в Каталию, или под Альюкс, а может, по Святой реке до Калейва. — Ярви пожал плечами. — Вот только у меня и двух добрых рук нету, не то что двух крыльев.

Мать Гундринг кивнула.

— В конце концов мы становимся теми, кто мы и есть.

— И кто есть я?

— Король Гетланда.

Он проглотил комок, понимая, насколько она разочарована в нем. Насколько разочарован он сам. В старинных напевах короли редко сбегали втихую, прячась от своего же народа. Отводя глаза, он наткнулся на могучего орла, безмятежно взирающего из клетки.

— Праматерь Вексен прислала весть?

— Весть, — подхватил один из голубей своей корябучей насмешкой над человечьим голосом. — Весть. Весть.

Мать Гундринг мрачно покосилась на орла, недвижного, словно набитое чучело.

— Его прислали из Скегенхауса пять дней назад. Праматерь Вексен спрашивает, когда вы прибудете на испытание.

Ярви помнил тот раз, когда он встречался с первой из служителей — парой лет ранее. В то время Торлбю посетил Верховный король. Сам король показался угрюмым и пыхтящим стариком, которого вечно все задевало. Матери Ярви поневоле приходилось его успокаивать, если кто-то сгибался в поклоне не совсем так, как того требовал изысканный королевский вкус. Брат сперва катался от смеха — этот немощный, редковласый сморчок и есть тот, кто правит всем морем Осколков?! Вот только смех умер, когда он увидел, сколько воинов за собою тот вел. Отец бушевал от того, что Верховный король хапал подарки и подношения, но ничего не давал взамен. Мать Гундринг тогда поцокала языком и сказала: чем человек богаче, тем большего богатства он алчет…

Праматерь Вексен, с извечной улыбкой сердобольной бабули, едва ли хоть раз покидала свое исконное место подле государя. Когда Ярви опустился перед ней на колени, старуха взглянула на искалеченную руку и склонилась, шамкая: о, принц, вы уже решили вступить в Общину? И глаза ее на миг озарились голодным блеском, напугав Ярви больше всех суровых воинов Верховного короля.

— Первая из служителей хлопочет обо мне? — бормотнул он, сглатывая послевкусие того прошлого страха.

Матерь Гундринг пожала плечами.

— В Общину не часто вступают принцы королевской крови.

— Значит, и она не обрадуется тому, что я занял Черный престол.

— У праматери Вексен хватит мудрости справиться с тем, что ниспослали ей боги. Мы должны брать с нее пример.

Желая сменить тему, Ярви обвел глазами остальные клетки. Не знающие жалости птичьи взгляды оказалось легче выносить, чем унылые взгляды подданных.

— Который голубь принес послание Гром-гиль-Горма?

— Того я отправила назад в Ванстерланд. Передать их служительнице матери Скейр согласие вашего отца на переговоры.

— Где собирались провести встречу?

— У их приграничного города, под названием Амвенд. Ваш отец так туда и не добрался.

— Его подстерегли где-то в Гетланде?

— По всей видимости.

— На отца не похоже — так стараться закончить войну.

— Войну, — заскрипел какой-то голубь. — Кончить войну.

Мать Гундринг невесело посмотрела на пол — посеревший, заляпанный.

— Ему посоветовала ехать я. Верховный король повелел всем задвинуть мечи в ножны, пока его новый храм — Единого Бога — не будет достроен. Даже дикарь Гром-гиль-Горм не посмеет нарушить священный запрет, думала я. — Она стиснула кулак, словно сама себя захотела ударить, а потом медленно раскрыла его. — Забота служителя — торить дороги для Отче Мира.

— А что, отец не взял с собой стражу? У него…

— Мой государь. — Мать Гундринг поглядела на него исподлобья. — Нам пора вниз.

Желудок Ярви подскочил, рот окатило горькой отрыжкой.

— Я не готов.

— Никто и никогда не готов. И ваш отец не был исключением.

Ярви полувсхлипнул-полуусмехнулся и отер слезы скрюченной кистью.

— А отец тоже плакал после помолвки с матерью?

— На самом деле — плакал, — ответила мать Гундринг. — И не один год. В свою очередь, она…

Тут Ярви, против воли, забулькал от смеха.

— На слезы матушка еще скупей, чем на золото.

Он поднял голову и посмотрел на свою былую наставницу, а ныне — служительницу. На лицо в знакомых, добрых морщинках, на яркие, полные решимости глаза. И, не сразу понимая, что говорит, прошептал:

— Эти годы моей матерью была ты.

— А ты — моим сыном. Прости, Ярви. Прости за все, но… так нужно ради большего блага.

— И меньшего зла. — Ярви помотал обрубком пальца, растерянно глядя на птиц. Один гордокрылый орел посреди огромной голубиной стаи.

— Кто будет теперь их кормить?

— Кого-нибудь найду. — Мать Гундринг подала жилистую руку, помогая ему подняться. — Государь.

Обеты

Мероприятие проводили с размахом.

Многие владетельные дома Гетланда придут в ярость от того, что новости о смерти короля Атрика доберутся до них уже после того, как сожгут его тело, и им не удастся блеснуть величием на событии, которое поселится в людской памяти надолго.

Несомненно, и всемогущий Верховный король на троне в Скегенхаусе, и праматерь Вексен у него под боком не возликуют от того, что их не пригласили, — что не преминула отметить мать Гундринг.

Но мать Ярви процедила сквозь зубы:

— Их гнев для меня — пыль.

Лайтлин, может быть, уже и не королева — но назвать ее другим словом не поворачивался язык, и Хурик по-прежнему высился за ее плечом, покорный вечной клятве служения. Раз она сказала — значит, дело, почитай, сделано.

Выступив из Зала Богов, траурное шествие пересекло внутренний двор цитадели — трава зеленела там, где Ярви терпел неудачи на тренировках, — и двинулось дальше, проходя под ветвями гигантского кедра — куда ему было никак не залезть, за что брат его нещадно высмеивал.

Ярви шел, разумеется, во главе. Над ним, во всех смыслах, нависала тень матери, а сзади поспевала мать Гундринг, согбенно опираясь на посох. Дядя Одем вел королевскую челядь, воинов и женщин в лучших одеждах. Позади в ошейниках брели рабы, как им и надлежало — не отрывая от земли глаз.

Когда они проходили привратным туннелем, Ярви то и дело кидал боязливый взгляд на потолок — там, во тьме, поблескивал нижний край Воющих Врат, готовых воедино рухнуть и наглухо запечатать крепость от любого врага. Всего единожды — и он тогда еще не родился — врата падали вниз по воле защитников — тем не менее у него сосало под ложечкой всякий раз, когда он здесь проходил. Громада шлифованной меди, весом с гору, висела, пришпиленная одним лишь штырем-спицей, — есть от чего разгуляться нервам.

Особенно когда ты идешь сжигать половину своей семьи.

— Вы прекрасно держитесь, — зашептал на ухо дядя.

— Я ступаю, ни за что не держась.

— Вы ступаете по-королевски.

— Я король, и я ступаю вперед. По-каковски еще мне ступать?

Одем улыбнулся.

— Отлично сказано, государь.

За дядиным плечом Исриун тоже улыбнулась ему. Ее глаза и цепочка на шее отсвечивали пламенем факела, который она несла. Скоро, скоро на эту цепочку повесят ключ от казны всего Гетланда и назовут ее королевой. Его королевой — и эта мысль даровала ему искру надежды во тьме его страхов.

Все они несли факелы — змея из пламени ползла сквозь сгустившийся сумрак, сквозь ветер, забравший себе половину огней к тому времени, как, выйдя из городских ворот, шествие достигло лысого склона холма.

Несравнимый ни с чем в запруженной судами гавани Торлбю, двадцать весел на борт, резные нос и корма под стать отделке Зала Богов — отобранные ратники волокли на уготованное место в дюны личный королевский корабль — киль проминал в песке змеистую борозду. Тот самый корабль, на котором король Атрик переплыл море Осколков во время знаменитого набега на Сагенмарк. Тот самый, который на обратном пути ковылял по воде, проседая от веса рабов и награбленного.

На палубе лежали тела короля и его наследника — на похоронных дрогах из мечей, ибо слава об Атрике-воителе уступала лишь славе его погибшего брата Атиля. А Ярви думал лишь о том, что великим воинам умирать ничуть не легче обычных людей.

Зато, как правило, раньше.

У тел покойных в особом порядке, какой, по мнению прядильщика молитв, наиболее угоден богам, уложены богатые подношения. Оружие и доспехи, взятые королем с боя. Браслеты из золота, монеты из серебра. Груда сокровищ. Ярви вложил кубок, украшенный драгоценными каменьями, в ладони брата и сжал их, а мать облачила плечи мертвого короля в плащ белого меха, прислонила руку к бездыханной груди и глядела на него, не размыкая губ, пока Ярви не подал голос:

— Мама?

Без единого слова она повернулась и отвела его к скамьям на склоне. Бурые травы трепетали у ног под ударами морского ветра. Ярви скорчился, пытаясь поудобнее расположиться на твердом, высоком сиденьи. Справа застыла мать с Хуриком — необъятной тенью — за плечом. Мать Гундринг примостилась на сиденье по левую руку, костлявой кистью хватаясь за посох — витой эльфийский металл ожил в пламени и шорохе факелов.

Ярви сидел между двух матерей. Одна в него искренне верила. Другая родила его на свет.

Мать Гундринг наклонилась ближе и мягко сказала:

— Простите, государь. По мне — век бы вам этого не видеть.

Здесь Ярви нельзя было проявлять слабость:

— Мы должны научиться справляться с тем, что нам ниспослано богами, — сказал он. — Даже короли.

— Короли особенно, — вставила родная мать и подала знак.

По доскам застучали копыта — на корабль завели две дюжины коней и всех до одного забили, омыв кровью палубу. Все согласились, что смерть проведет короля Атрика вместе с сыном сквозь Последнюю дверь с надлежащим достоинством и они займут среди мертвых почетное место.

Дядя Одем с факелом в руке вышел к воинам в боевом облачении, собранным на песке в шеренги. В посеребренной кольчуге, в крылатом шлеме и алом, бьющемся на ветру плаще он смотрелся истинным сыном, братом и дядей трех королей. Он торжественно кивнул Ярви, и Ярви кивнул в ответ — и почувствовал, как мать обхватила и крепко сжала его правую руку.

Одем поднес факел к просмоленной растопке. Пламя лизнуло борт, и в один миг весь корабль вспыхнул. Стон скорби долетел от скоплений толпы — от знати и богачей на террасах близ стен Торлбю, от торговцев и мастеровых под ними, от крестьян и чужеземцев под теми, от нищих и рабов, там и сям ютившихся в любых щелях от злого ветра — всяк на своем, отведенном богами месте.

И Ярви невольно сглотнул, потому как до него внезапно дошло: отец никогда уже не вернется, и ему придется по правде быть королем, с этой минуты и до того, как его самого положат в костер.

Он все сидел, в дурноте и холоде, с обнаженным мечом на коленях, когда показался Отче Месяц и вышли погулять его дети — звезды, а пламя горящего корабля, горящих сокровищ и горящей семьи осветило сотни сотен печальных лиц. Когда зажглись огоньки в городских каменных зданиях, и в плетеных лачугах за стенами, и в башнях цитадели на холме. Его цитадели — хотя ему она вечно казалась узилищем.

Не щадя живота он боролся со сном. Он едва-едва сомкнул глаза прошлой ночью, как и любой ночью с тех пор, как на него надели королевский венец. В ледяном чреве отцовских покоев тени переплетались со страхами, а двери, чтобы задвинуть на ней засов, по древнему обычаю не было. Ведь повелитель Гетланда неотделим от своей земли и народа и ничего не должен от них скрывать.

Такая роскошь, как личные тайны и двери в спальню, доступна более везучим людям, чем короли.

Очередь горделивых мужей в боевых доспехах и гордых дам с блестящими ключами — иные причиняли немало хлопот королю Атрику при жизни — потекла мимо Ярви и матери: пожать руки, вручить могильные дары, сказать пару цветастых слов о подвигах покойного владыки. Они горевали о том, что такого, как он, никогда больше не узрит земля гетов, а потом, опомнившись, кланялись и тихонько добавляли «государь» и, прячась за улыбками, строили планы, как бы повыгоднее использовать этого однорукого дохляка на Черном престоле.

Лишь свистящий шепот пролетал между матерью и Ярви:

— Сядь. Ты — король. Не извиняйся. Ты — король. Поправь застежку на плаще. Ты — король. Ты — король. Ты — король. — Будто она, вопреки очевидному, пыталась убедить в этом и его, и себя, и весь мир.

Такого ушлого торговца, как мать, не видывали на всем море Осколков, но даже у нее вряд ли уйдет этот товар.

Они сидели, пока пламя не стихло до пышущего жаром мерцания, резной киль-дракон осыпался в вихре пепла, а ткань облаков испачкало первое пятнышко рассвета, сверкнув на куполе Зала Богов и неся клики морских птиц. Тогда мать хлопнула в ладоши, и рабы с перезвоном цепей принялись набрасывать над курящимся кострищем землю, воздвигая великий курган, которому суждено выситься подле кургана дяди Атиля, утонувшего в шторм, и кургана деда Бревера, и прадеда Ангульфа Копыто. Травяные горбы протянулись вдоль берега до самых дюн, уходя во мглу времен — минуя те дни, когда Та, Кто Записывает, наделила женщин даром грамоты и служители начали ловить имена мертвых и сажать в клетки — огромные первые книги.

Затем Матерь Солнце явила свой ослепительный лик и запалила огонь на воде. Скоро прилив, который снимет с песка и утащит за собой множество кораблей. Крутобокие, они скользнут прочь так же быстро, как и плыли сюда, и понесут воинов в Ванстерланд — вершить кровавую месть над Гром-гиль-Гормом.

Дядя Одем поднялся на склон, твердая ладонь на рукояти — свою легкую улыбку он сменил на суровый воинский взгляд.

— Пора, — произнес он.

Вот так Ярви встал и шагнул мимо дяди и высоко поднял чужой — отцовский — меч, а потом проглотил слезы и заревел так громко, как только смог:

— Я, Ярви, сын Атрика и Лайтлин, государь Гетланда, приношу клятву! Я приношу клятву перед луною и солнцем. Перед Той, Кто Рассудит, и Тем, Кто Запомнит, и Той, Кто Затягивает Узлы, я клянусь. Я призываю в свидетели отца, и брата, и похороненных здесь предков. Я призываю Того, Кто Узрит, и Ту, Кто Записывает. Я призываю в свидетели всех вас. Да станет клятва на мне — оковами, во мне — стрекалом! Я отомщу убийцам моего отца и убийцам моего брата. Вот моя клятва!

Воины вокруг ударили оголовьями бородатых секир по шлемам, а кулаками по раскрашенным щитам, а сапогами по Отче Тверди в знак принятия клятвы.

Дядя нахмурился.

— Вы приняли тяжкий обет, государь.

— Может, я — полмужчины, — ответил Ярви, пытаясь всунуть меч обратно в ножны из овечьей кожи. — Но ничто не помешает мне принести целую клятву. По крайней мере, люди ее оценили.

— Эти люди — гетландцы, — произнес Хурик. — Они ценят дело.

— А по-моему, клятва хорошая. — Рядом стояла Исриун, соломенные волосы струились по ветру. — По правде королевская.

Неожиданно Ярви очень обрадовался тому, что она тут. Не было бы здесь больше никого, он смог бы снова ее поцеловать, и в этот раз уж, может быть, постарался б. Но ему осталось лишь улыбнуться и наполовину поднять свою половину руки в неловком прощании.

Встретятся снова — вот тогда и придет время целоваться.

— Государь. — Сегодня даже в глазах матери Гундринг, вечно сухих и в дождь, и в дым, кажется, стояли слезы. — Да ниспошлют вам боги доброй погоды, а главное, доброго оружия.

— Не беспокойтесь, служительница, — утешил он, — я ведь могу еще и не погибнуть.

Его родная мать не проронила и слезинки. Только затянула на нем плащ, поправила застежку и сказала:

— Веди себя как король. Говори как король. Сражайся как король.

— Я — король, — сказал он, чувствуя ложь, и сдавленно добавил, протолкнув сквозь горло: — Я сделаю все, и ты мною будешь горда, — хоть и представить не мог, что и как.

Уходя — мягкая дядина рука на плече указывала путь, — он оглянулся. Колонны солдат — змеи в высверках стали — спускались к воде. А мать схватила Хурика за кольчугу и притянула громадного силача к себе.

— Береги моего ребенка, Хурик, — услыхал он ее неровный, сиплый голос. — Кроме него, у меня ничего нет.

Затем, в сопровождении стражи, свиты и множества рабов Золотая королева двинулась в город. А ее сын отправился бесцветному восходу навстречу, к кораблям — лес мачт покачивался на фоне синюшных небес, — стараясь идти походкой отца, постоянно лезшего в драку, пускай колени Ярви подгибались, горло драло, глаза слезились, а в сердце гнездились тревожные сомнения.

До сих пор стоял запах дыма.

Отче Мир остался рыдать над пепелищем, и Матерь Война раскрыла свои железные объятия.

Мужская работа

Всякая волна, порожденная Матерью Морем, поднимала его, подталкивала, пузырила одежды — он ворочался и шевелился, будто пытался встать. Всякая волна, с шипением бегущая обратно, волочила тело назад и бросала на песке — в спутанные волосы, безжизненные, как комки водорослей на гальке, набивалась пена и ил.

Ярви таращился, гадая, кто он. Кем был. Парнем или мужчиной? Погиб ли на бегу или храбро сражаясь?

Какая теперь разница?

Днище проскрипело о песок, палубу протрясло. Ярви споткнулся и, чтобы устоять, вцепился в Хуриков локоть. Со стуком и грохотом его люди втаскивали весла, снимали щиты и прыгали на сушу — сердито, ведь они пристали к берегу последними, слишком поздно, чтобы заработать славу или достойно пограбить. Служить на королевском судне во времена короля Атрика считалось бы наивысшей честью.

При Ярви — наивысшим наказанием.

Несколько человек взялись за носовой конец и подтянули корабль мимо плавающего тела, подальше на берег. Другие отстегнули оружие и поспешили к городу Амвенду. Тот уже полыхал.

Ярви закусил губу, готовясь перелезть через борт хотя бы с крупицей королевского хладнокровия, но слабо прижатая рукоятка позолоченного щита вывернулась, заплелась в плаще и чуть не окунула его лицом в соленое море.

— Богами клятая хреновина! — Ярви растянул ремешки, стянул щит с сухой руки и швырнул к сундучкам, на которых сидят гребцы, работая веслами.

— Государь, — одернул его Кеймдаль. — Необходимо взять с собой щит. Здесь опасно…

— Ты со мной дрался. Сам знаешь, чего стоит щит в моей руке. Если кто-то нападет и окажется, что мечом с ним не сладить, — я убегу. А бегаю я быстрей без щита.

— Но, мой государь…

— Он — король, — грохнул Хурик, как гребнем расчесывая толстыми пальцами седеющую бороду. — Если он велит всем нам бросить щиты — так тому и быть.

— У кого две здоровых руки — носите на здоровье! — крикнул Ярви, соскакивая в прибой и ругаясь — новая волна окатила по пояс.

Там, где песок уступил место траве, новообращенные связанные рабы ждали, когда их погонят на корабли. Сгорбленные, перепачканные золой, в глазах страх, и боль, и неверие: нечто явилось из моря и забрало их жизни. Тут же группка бойцов Ярви разыгрывала в кости их одежду.

— О вас спрашивал Одем, государь, — какой-то воин поднял голову, а потом вскочил и пнул в лицо плачущего старика.

— Где? — у Ярви вдруг пересохло во рту, язык не отлипал от гортани.

— Наверху укреплений. — Дружинник показал на известняковую башню на утесе, что отвесно вздымалась надо всем городом. С одной стороны ее подножие грызли волны, с другой — пенился узкий залив.

— Ворота не заперли? — спросил Кеймдаль.

— Заперли, да только в городе осталось трое сыновей городского головы. Вот Одем и перерезал одному глотку, а потом сказал, что убьет следующего, коли ему не откроют ворота.

— И их открыли, — сказал другой мечник и рассмеялся, глядя на выпавшее число. — Новые носки!

Ярви сморгнул. Он и представить не мог своего улыбчивого дядю таким безжалостным. Но ведь Одем — отпрыск того же семени, что и отец, следы чьего гнева до сих пор носил на себе Ярви. Того же, что их утонувший брат Атиль — а старые воины и сейчас пускают скупую слезу, вспоминая о его несравненном обращении с мечом. В конце концов под тихой водой иногда несутся свирепые течения.

— Да будь ты проклят!

Из шеренги рабов, так далеко, как дозволила веревка, споткнулась и выпала женщина, к кровавому лицу липли волосы.

— Сучий король сучьей страны, да сожрет тебя Матерь Море…

Один из солдат придавил ее к земле.

— Отрежь ей язык, — сказал другой, запрокидывая ее за волосы, пока третий вытаскивал нож.

— Нет! — вскрикнул Ярви. Его люди сурово нахмурились. Под угрозой честь короля, а значит, и их честь, и проявление милости здесь не сойдет за отговорку. — С языком за нее дороже заплатят.

Ярви отвернулся, плечи под кольчужной рубахой поникли — и побрел в гору, к крепости.

— Вы воистину сын своей матери, — отозвался Хурик.

— Кем же еще мне, по-твоему, быть?

У отца с братом загорались глаза, когда они садились рассказывать о великих былых набегах, о грудах захваченных богатств, а Ярви слушал, замерев в тени у стола, и мечтал о том, что однажды и он, став мужчиной, примет участие в подобающем мужчинам занятии. А теперь перед ним открылась правда — и право побывать в походе сразу перестало казаться ему завидным.

Сражение кончилось, если и впрямь случилось нечто, что можно назвать этим словом, но Ярви по-прежнему ступал вперед тяжело и вязко, как в кошмарном сне, — потел под кольчугой, прикусывал губы, вздрагивал от всякого шума. Вопли и хохот, люди сновали средь хоботов дыма пожарищ, в горле першило от гари. Вороны кружили, клевали тела и, каркая, прославляли успех победителей. Победа была за ними! Матерь Война, мать воронам, сбирательница павших, та, кто складывает в кулак открытую руку, — сегодня вышла на танец, а Отче Мир плакал, закрыв лицо. Здесь, у изменчивой границы между Ванстерландом и Гетландом, Отче Мир рыдал очень часто.

Над ними склонилась башня, темный бастион, под ними с обеих ее сторон бились и ревели волны.

— Стойте, — сказал Ярви, с трудом переводя дух. Голова кружилась, лицо щипало от пота. — Помогите снять кольчугу.

— Государь, — буркнул Кеймдаль, — я обязан вам отказать!

— Отказывай, сколько влезет. А потом сделай, как велено.

— Мой долг оберегать вас от…

— Тогда представь свой позор, когда я помру, изойдя потом на полпути к верхушке. Расстегивай, Хурик.

— Государь. — Они отшелушили от него стальную рубаху, и Хурик понес ее, кинув через могучее плечо.

— Веди, — рявкнул Ярви на Кеймдаля, тщетно пытаясь закрепить неудобную золотую застежку отцовского плаща своим бестолковым огрызком, а не рукой. Слишком здоровенный и тяжелый для него плащ, а защелка тугая, как…

Он обмер, застыв как вкопанный при виде того, что творилось за распахнутыми воротами.

— Урожай собран, — сказал Хурик.

Узкий пятачок перед башней усеивали трупы. Так много, что Ярви, прежде чем наступить, приходилось выискивать место, куда ставить ногу. Там и женщины, там и дети. Жужжали мухи. Подкатывала тошнота, но он загнал ее вглубь.

Он же король или нет? А король упивается смертью своих врагов.

Один из дядиных дружинников сидел на ступенях перед входом и спокойно, как дома на боевой площадке, чистил секиру.

— Где Одем? — тихо проговорил Ярви.

Человек улыбнулся с прищуром и показал пальцем:

— Наверху, государь.

Ярви, пригибаясь, вошел. По лестнице раскатывалось его дыхание, ноги шаркали по плитам, в горле мутило.

На поле боя, говорил отец, не бывает правил.

Все вверх и вверх, в шелестящую тьму. Хурик и Кеймдаль держались сзади. Возле узкой бойницы он приостановился, наслаждаясь ветром на распаленном лице, и увидел, как под отвесной кручей волны врезаются в камень — увидел и оттолкнул от себя страх.

Веди себя как король, сказала мать. Разговаривай как король. Сражайся как король.

Наверху располагалась смотровая площадка, с подпорками из толстых бревен. По краю шли деревянные перила — доставая лишь до бедра Ярви. Чересчур низковато, чтоб от слабости не задрожали колени, когда стало ясно, насколько высоко они забрались. Отче Твердь и Матерь Море вокруг умалились, внизу раскинулись леса Ванстерланда в дальнюю даль, теряясь в дымке у горизонта.

Дядя Одем молча стоял и смотрел, как полыхает Амвенд: столбы дыма размывало по серому небу, крошечные воители занимались ремеслом разрушения, а на рубеже моря и гальки выстроились тоненькие кораблики, готовые принять на борт кровавое жито. Дядю окружали шестеро его самых надежных людей и с ними связанный, с кляпом во рту, мужчина в богатой желтой накидке — лицо его распухло от синяков и длинные волосы столклись в кровавый комок.

— Сегодня мы потрудились на славу! — воскликнул Одем, с улыбкой оборачиваясь к Ярви. — Взяли две сотни рабов, а еще скот и добро — и сожгли город у Грома-гиль-Горма.

— А сам Горм? — Ярви попробовал отдышаться после подъема и — поскольку вести себя и сражаться по-королевски получалось у него плоховато — хотя бы говорить как король.

Одем безрадостно цыкнул сквозь зубы:

— Крушитель Мечей уже спешит сюда, а, Хурик?

— Само собой. — Хурик отошел от лестницы и вытянулся во весь свой внушительный рост. — Старого медведя тянет на битву, что твоих мух.

— Надо собрать людей и через час выйти в море, — заявил Одем.

— Пора уходить? — спросил Кеймдаль. — Так быстро?

Как ни странно, Ярви почувствовал злость. Ему плохо, он устал и зол на собственную слабость, на дядину жестокость и на мир, устроенный так, а не иначе.

— И это — наша месть, Одем? — Он обвел рукой горящий город. — Месть женщинам, детям и старикам-крестьянам?

Голос дяди прозвучал, как обычно, тихо и ласково. Ласково, как весенний дождик.

— Месть осуществляется постепенно. Но вам об этом переживать не стоит.

— Не я ли дал клятву? — прорычал Ярви. Последние два дня его несказанно бесило, когда к нему обращались «государь». А теперь он оказался взбешен еще больше от того, что дядя опустил это слово.

— Вы поклялись. И я это слышал, и, на мой взгляд, вы взвалили на себя неподъемную ношу. — Одем махнул на пленного — тот, стоя на коленях, с хрипом вгрызался в кляп. — Но он избавит вас от этого гнета.

— Кто это?

— Городской голова Амвенда. Он — тот, кто вас убил.

Ярви остолбенел.

— Что?

— Я пытался его остановить. Но подлец прятал нож. — Одем вытянул руку, и в ней оказался кинжал — длинный, с навершием из черного янтаря. Разгоряченного от подъема на башню Ярви внезапно обдало холодом — от подошв до корней волос.

— Я не перестану себя казнить за то, что появился слишком поздно, чтобы спасти горячо любимого племянника. — И бесстрастно, словно отрубил ломоть мяса, Одем всадил кинжал градоначальнику между плечом и шеей, а потом оттолкнул, сапогом ударив в лицо. На доски крыши хлынула кровь.

И Одем тихо, спокойно шагнул вперед, а у Ярви затряслись колени, и он отступил назад — к низким перилам и высокому обрыву за ними.

— Я вспоминаю ночь, когда вы родились. — Голос дяди был холодным и ровным, как лед на зимнем озере. — Ваш отец бушевал и бранил богов за ту штуку, которая росла у вас вместо руки. А я всегда улыбался, глядя на вас. Из вас получился бы превосходный шут. — Одем изумленно повел бровями и вздохнул. — Но неужели моей дочери и в самом деле придется выйти за однорукого недомерка? Неужто Гетланду достанется полукороль? Достанется кукла-калека на веревочке у матери? Э, племянничек… нет уж… дудки.

Кеймдаль дернул Ярви за руку и, лязгнув сталью, выхватил меч.

— Ко мне за спину, госу…

Ослепляя, на лицо Ярви брызнула кровь. Кеймдаль пал на колени, с клекотом схватился за горло, чернота заструилась меж его пальцев. Ярви скосил глаза и увидел, как угрюмый Хурик делает шаг назад, и в руке его нож, и от крови Кеймдаля лоснится гладкое лезвие. Со звоном и лязгом телохранитель уронил с плеча кольчугу Ярви.

— Наш долг — поступать на благо Гетланда, — произнес Одем. — Убейте его.

Ярви отшатнулся, не закрывая от изумления рта, и Хурик поймал его за грудки, ухватил за плащ.

Клацнув, массивная отцовская золотая застежка раскрылась. Внезапно освободившись, Ярви отскочил назад.

Деревянная перекладина подсекла его под колени, и, потеряв дыхание, он опрокинулся через перила.

Скала, вода и небо закружились над ним. Король Гетланда падал вниз и вниз, и вода ударила его, как молот бьет по железу.

И Матерь Море приняла его в свои холодные объятия.

Враг

Когда Ярви очнулся, его окружала тьма, лишь пузыри метались вокруг; и он скорчился, скрутился, забился изо всех сил — охваченный простым стремлением выжить.

Должно быть, у богов имелись на него виды: когда ребра уже разрывало изнутри, когда надо было вдыхать, уже все едино — воздух или морскую воду, голова вдруг пробилась наружу. Ослепленный брызгами, он кашлял, молотил руками и ногами, его тянуло вниз, вертело и швыряло в бурунах.

Новая волна понесла его на камни, и он сумел продержаться за раковину моллюска и скользкий пучок водорослей ровно столько, чтобы еще раз вдохнуть. Он расколошматил пряжку и стянул с себя влекущую на дно перевязь. Мышцы ног ломило от боли, пока в борьбе против беспощадного моря он брыкался, избавляясь от свинцовых сапог.

Он собрал остатки сил и, поднявшись вместе с волной, дрожа от напряжения, выволок тело на узкий каменный уступ, где под солеными каплями лежали медузы и торчали конусы морских блюдечек.

Выплыть из моря живому — большое везение. Увы, Ярви почему-то так не казалось.

Он в заливчике, с северной стороны укреплений. Сюда, на небольшой, огороженный зубчатыми скалами участок, неслись пенные буруны и точили камень, хлестали, плескали и разлетались искристым ливнем. Он соскреб мокрые волосы с лица, отплевался соленой водой. В горле першило, обе руки — и здоровая, и больная, в царапинах и порезах.

Опрометчивое решение снять кольчугу спасло ему жизнь, но стеганый поддоспешник оплыл от морской воды. Дергая за ремни, он, наконец, сумел его скинуть и съежился на холодном ветру.

— Где он, вишь его? — послышался голос наверху, так близко, что Ярви распластался на слизистом камне и прикусил язык.

— Да помер он. — Новый голос. — Разбился о скалы. Он теперь у Матери Моря.

— Одему подавай его тело.

— Вот пускай Одем за ним и ныряет.

Вступил третий:

— Или Хурик — он же упустил калеку.

— Ну и кому из них ты предложишь поплавать первому — Одему или Хурику?

Хохот.

— Надвигается Горм. Нет времени вылавливать однорукие трупы.

— Идем на корабль, а королю Одему скажешь — его племянник на дне морском неплохо устроился, — и голоса стали стихать, удаляясь к песчаному пляжу.

Королю Одему. Его родному дяде, которого он любил как отца. Который всегда находил утешительное слово, сочувственно улыбался и клал Ярви на плечо свою надежную, сильную руку. Родная кровь! Ярви уцепился за камень одной рукой, а другая, увечная, задрожала, сжимаясь в кулак. Стало трудно дышать — его захлестывала свирепая, отцовская злоба. Но ведь мать все время учила: волнуйся не о том, что сделано, а о том, что делать дальше.

Мать.

При мысли о ней он волей-неволей шмыгнул носом. Золотая королева знала, что делать, при любых обстоятельствах. Но как до нее добраться? Гетские корабли уже отплывали. Скоро здесь будут ванстерцы. Ярви оставалось только ждать темноты. Найти дорогу через границу, а дальше на юг, к Торлбю.

На все найдется свой способ.

Если нужно, он пройдет по лесу сотню миль без сапог. Он отомстит и ублюдку-дядюшке, и этому мерзкому подлецу Хурику — и вернет себе Черный престол. Он клялся в этом снова и снова, пока Матерь Солнце прятала свой лик за скалы и удлинялись тени.

Однако он не учел самого жестокого из мстителей — неумолимый прилив. Скоро уступ, на котором он завис, накрыло ледяной водой. Вода поднялась до голых ступней, до лодыжек, выше колен, и не прошло много времени, как море с удвоенной яростью хлынуло в тесный залив. Он бы рад и дальше раздумывать над выбором, но для этого хотелось бы, чтобы этот выбор был.

Поэтому он полез взбираться. Трясущийся и усталый, холодный и простывший, он хныкал и плевался именем Одема, ставя ногу на скользкую выемку или перехватываясь за новый выступ. Опасность была нешуточной, но полагаться на милость Матери Моря хуже стократ — любой моряк скажет, что милость ей незнакома.

Из последних сил он перевалился через край обрыва, перекатился на спину и некоторое время лежал в чахлой прибрежной поросли, переводя дух. Переполз на живот и застонал, пробуя встать.

Что-то садануло его по затылку, он заорал — в голове вспыхнуло белое пламя. Твердая земля поднялась и врезалась ему в бок. Он завис на карачках, пуская кровавые слюни.

— Ага, гетландская псина, по волосам вижу. — Ярви взвизгнул — за волосы его и вздернули.

— Щенок, — башмак пришелся по заднице, и Ярви врылся лицом в землю. Прополз на четвереньках пару шагов, и его снова сшибли пинком. Его поймали двое. Двое мужчин в броне и с копьями. Конечно же, ванстерцы, хотя, не считая того, что их суровые лица обрамляли длинные косы, на вид они мало отличались от тех воинов, которые безрадостно встречали его на боевой площадке.

На взгляд безоружного, все вооруженные одинаковы.

— Вставай, — сказал один, опрокидывая его очередным пинком.

— Тогда хватит меня сбивать, — выдохнул он.

За это он получил в лицо древком копья и больше решил не шутить. Один из них рванул его за ворот дырявой рубашки и наполовину повел, наполовину потащил за собой.

Повсюду воины, некоторые — верхом. С ними простой люд, видно, здешние жители, удрали от кораблей — а теперь, в слезах и саже, роются в обломках на пепелище. Для погребального сожжения в ряд лежали тела — морской ветер надувал и трепал их саваны.

Но вся без остатка жалость Ярви нужна была ему самому.

— На колени, псина. — Он опять растянулся от удара, и в этот раз его не тянуло вставать. С каждым выдохом он слабо постанывал, а расквашенные губы пульсировали, как один большой комок.

— Что ты мне приволок? — звучный голос, высокий и переливистый, словно пел песню.

— Гетландец. Он выкарабкался из моря позади укреплений, государь.

— Странные дары выплескивает на сушу Родительница Волн. Посмотри на меня, морское созданье.

Ярви робко, медленно, сквозь боль приподнял голову и увидел два здоровенных сапога, мысы окованы потертой сталью. Потом мешковатые штаны в красную и белую полоску. Потом массивный пояс с золотой пряжкой, рукоять большого меча и четыре ножа. Потом кольчугу из стали, увитой золотыми нитями. Потом белую меховую шкуру на могучих плечах — на ней даже оставили волчью голову, в глазах — алые гранаты. Поверх шкуры мерцает дорогими камнями цепь — перекрученные комки золота и серебра: навершия с мечей павших врагов. Их так много, что цепь, трижды обмотанная вокруг бычьей шеи, все равно провисала. Наконец, так высоко, что великану впору, лицо — в морщинах, скособоченное, как кривое дерево. Незаплетенные космы и бороду подкрасила седина, но глаза и скошенный рот улыбались. Улыбкой того, кто рассматривает жуков и выбирает, которого из них раздавить.

— Ты кто, человече? — вопросил великан.

— Поваренок. — Слова с трудом лезли из кровоточащего рта, и Ярви старался засунуть увечную руку поглубже в мокрый рукав, не то она его выдаст. — Я упал в море. — Хороший лгун вплетет в рассказ как можно больше правды, однажды пояснила ему мать Гундринг.

— Сыграем в угадайку? — спросил великан, наматывая на палец прядь своих длинных волос. — Интересно, как же зовут меня?

Ярви сглотнул. Гадать смысла не было.

— Вы Гром-гиль-Горм, Крушитель Мечей, Творитель Сирот, король Ванстерланда.

— Угадал! — Горм похлопал в увесистые ладоши. — Хотя каков твой выигрыш, мы еще поглядим. Я — властвую над ванстерцами. Сдается, властвую и над этими несчастными обездоленными. Над теми, кого твои соотечественники-гетландцы сегодня так вольготно грабили, резали, увозили в рабство, нарушая слово Верховного короля в Скегенхаусе — ведь он запретил вынимать мечи из ножен. Любо ему нашу забаву портить, что поделать. — Горм рыскнул глазами по разоренью. — Как, по-твоему, справедливо ль все это?

— Нет, — севшим голосом пролепетал Ярви, и ему не пришлось лгать.

К королю подступила женщина с черновато-пепельными, почти налысо сбритыми волосами. Ее белые руки от плеч до самых пальцев покрывали голубые узоры. Некоторые Ярви узнал по учебе: знаки для исчисления будущего по звездам, круги в кругах, где начертано, как взаимосвязаны малые боги, руны, что повествуют о величинах, временах и расстояньях — и дозволенных, и запретных. На предплечье в ряд пять эльфийских запястий — осколки далекого прошлого, талисманы неслыханной старины и ценности со вставками-символами, значение которых кануло в пучину времен — пылали золотом, стеклом и сталью.

И Ярви понял, что перед ним мать Скейр, служительница Горма. Та, что отправила голубя матери Гундринг и мирными посулами заманила отца на смерть.

— Какой же король Гетланда приказал устроить здесь бойню? — спросила она трескучим, как у голубя, голосом.

— Одем. — И Ярви с болью осознал, что это правда. Его губы сжались, как от оскомины.

— Итак, лис убил своего братца-волка.

— Подлое зверье. — Горм вздохнул, отстраненно крутя на цепи трофейное навершие. — Верно, к тому все и шло. Верно, как и то, что Матерь Солнце спешит за Отче Месяцем по небу.

— Короля Атрика ты убил. — Сам того не желая, Ярви сплюнул кровавой мокротой.

— Вот как у вас говорят? — Горм поднял могучие длани, оружие на его поясе сдвинулось. — А что ж я тогда не похваляюсь содеянным? Эй, почему скальды до сих пор не воспели сей подвиг? Ужель моя победа недостойна веселья?

Он засмеялся, опуская руки.

— На моих ладонях, поваренок, крови — до плеч, ибо кровь мне милей всего на свете. Только вот беда: не все люди, что умерли, убиты мною.

Один из его кинжалов высунулся из-за пояса. Роговая рукоять смотрела прямо на Ярви. Можно успеть схватить. Будь он отцом, или братом, или храбрым Кеймдалем — кто погиб, защищая своего короля, он бы выхватил нож, вонзил бы его в живот Гром-гиль-Горма и выполнил бы свою торжественную клятву отмщения.

— Захотел погремушку? — Горм сам вытащил этот кинжал и, держа за светлое лезвие, протянул Ярви. — Так бери. Но знай — Матерь Война дохнула на меня еще в колыбели. Предсказано, что ни одному мужу не по силам меня убить.

Какой он огромный на фоне белесого неба, развеваются волосы и сверкает кольчуга. А на обветренном, бывалом лице — теплая улыбка. Неужели Ярви клялся отомстить такому великанищу? Он, полумужчина, с одной тоненькой, бледной рукой? Он посмеялся б над своей самонадеянностью, когда б не трясся от холода и страха.

— Растянуть его на колышках у прибоя да размотать кишки для ворон, — сказала Гормова служительница, не сводя с Ярви глаз.

— Вечно ты об одном и том же, мать Скейр. — Горм просунул нож обратно за пояс. — Жаль, вороны мне спасибо не скажут. Это ж мальчишка. Навряд ли именно он замыслил это побоище. — Ох, как верно сказано. — Я — не благородный король Одем, и не по мне возвышаться, убивая слабых.

— А где справедливость? — Служительница нахмурилась на закутанные тела, и на ее бритой голове заиграли мускулы. — Народ изголодался по возмездию.

Горм оттянул губы и похабно дунул.

— Скоро народ просто изголодается. Ты что, ничему не научилась у Золотой Королевы Гетланда, прекрасной и мудрой Лайтлин? К чему убивать то, что можно продать? В ошейник его, а потом бросьте к остальным.

Ярви только пискнул, когда один из подручных вскинул его за плечи, а другой защелкнул вокруг шеи железный обруч.

— Как передумаешь насчет ножа, — все так же улыбаясь, окликнул Горм, — разыщи меня. Бывай, бывший поваренок!

— Стойте! — просипел Ярви, ясно осознав, что надвигается дальше. Его ум метался в поисках любой лазейки, как этого избежать. — Подождите!

— Чего ждать? — спросила мать Скейр. — Хорош уже ему блеять.

Удар в живот отнял у него дыхание. Обмякшее тело подтащили к старой плахе. Один держал его, пока он кхыкал, а второй поднес штырь, огненно-желтый после горнила, и клещами задвинул его в зажим ошейника. Первый ударил молотом, чтобы намертво заклепать ворот, но напортачил — попал по штырю вскользь и капли расплавленного железа брызнули Ярви на шею.

Такой боли он не знал никогда — и он визжал, верещал, как котелок на огне, и выл, и рыдал, и корчился на колоде, пока кто-то из них не подхватил его за рубашку и не бросил в зловонную лужу — там, зашипев, железо остыло.

— Меньше на одного поваренка. — Лицо матери Скейр было белым, как молоко, и мраморно-гладким, а глаза синели, как зимнее небо, и не было жалости в них. — Больше на одного раба.

Часть II

«Южный Ветер»

Дешевле некуда

Ярви сидел на корточках в вонючей тьме, ощупывал ожоги на шее и свежие царапины на обритом черепе. Днем он истекал потом, а ночью содрогался от холода и слушал, как надорванными глотками стонет, хнычет и на дюжине наречий безответно молит богов людское отребье. Как надрывается его собственная глотка, самая громкая из всех.

Наилучший товар кормили и содержали в чистоте наверху — тех, в надраенных ошейниках, ставили вдоль улицы служить заведению вывеской. На задворках лавки не столь мускулистых, умелых или хороших собой приковывали к загородке и били до тех пор, пока те не научатся улыбаться покупателям. А здесь, внизу, в темноте и грязище, держали старых, больных, дурачков и калек — рвать друг у друга объедки, как свиньи.

Здесь, в Вульсгарде, столице Ванстерланда, широко расползся невольничий рынок, здесь каждому знали цену и на бросовый товар не транжирили лишку. Простой итог затрат и прибытка, отшелушенный от бесполезных чувств. Здесь ты узнаешь, чего стоишь на самом деле, и давние подозрения Ярви оправдались.

Его готовы отдать за бесценок.

Первое время его ум закипал от планов, наметок и грез. Он очумел, перебирая миллионы различных способов мести. Но ни один из них не годился здесь и сейчас. Если заорать, что он полноправный король Гетланда, то кто этому поверит? Он едва ли верил и сам. А если он придумает, как убедить, и те поверят? Их ремесло — людьми торговать. За него, конечно же, запросят выкуп. Улыбнется ли от души король Одем, когда вернет под свою ласковую опеку запропавшего племянника? Вне всяких сомнений. Улыбкой ровной и гладкой, как свежевыпавший снег.

Поэтому Ярви сидел на корточках в этой невыносимой, темной дыре и не переставал поражаться, к чему только не способен привыкнуть человек.

На второй день он уже не замечал зловония.

На третий, сбившись в комок, он благодарно прижимался к своим богами проклятым спутникам, лишь бы согреться промозглой ночью.

На четвертый он, не менее рьяно, чем прочие, рылся в грязи, когда во время кормежки им кидали помои.

На пятый он с трудом вспоминал лица самых близких людей. Он путал свою мать и мать Гундринг, предатель-дядя мешался с умершим отцом, Хурик стал неотличим от Кеймдаля, а Исриун истаяла в туманный призрак.

Удивительно, с какой быстротой король способен превратиться в животное. Или, точнее, полукороль в полуживотное. Вероятно, всех тех, кого мы превозносим, отделяет от грязи не такая уж и заоблачная высота.

Вскоре после того, как над этим рукотворным адом в седьмой раз разгорелась заря — сосед-торговец доспехами с мертвецов только начал перекрикивать курлыканье чаек, — Ярви услыхал снаружи разговор.

— Мы ищем мужиков, которые смогут толкать весло, — проговорил твердый, уверенный бас. Голос человека, привыкшего говорить прямо — и не торгуясь.

— Девять пар рук, — мягко добавил голос потоньше. — После лихорадки наши скамьи подопустели.

— Отлично, друзья! — это отозвался хозяин лавки — хозяин Ярви — липким медовым голосом. — Взгляните — перед вами Намев из страны шендов, первый боец своего народа, взят в плен в сражении! Видите, какая у него выправка? Обратите внимание — вот это плечи! Он один вытянет ваш корабль. Такого качества вам не найти…

Первый покупатель хрюкнул, как боров:

— Искали бы мы качество, пошли б на другой конец улицы.

— Оливой тележную ось не смазывают, — прибавил второй.

Над головой загремели шаги, просеялась пыль, и замигал свет в прорехах меж досками. Рядом, не шевелясь, затаив дыхание, прислушивались рабы. Голос хозяина лавки звучал глуховато, и меда в нем было уже чуточку меньше.

— Вот шестеро крепких инглингов. На нашем языке моря они говорят еле-еле, но сказанное хлыстом понимают с первого раза. Прекрасно подходят для тяжелой работы, цена отличная…

— Льняным маслом телегу тоже не мажут, — произнес второй голос.

— Показывай нам смалец и деготь, торговец плотью, — прорычал первый.

Заскрипели сырые петли, и наверху ступеней открылся люк. Все рабы невольно сжались, не выделялся из них и Ярви. Пускай он не привык к рабской доле, но в том, как сжиматься от испуга, у него опыта хоть отбавляй. С помощью щедрой ругани и дубинки торговец плотью вытащил их на середину и под печальный перезвон оков расставил в нестройную, хрипатую шеренгу.

— Чтоб я твоей руки не видел! — зашипел работорговец, и Ярви втиснул кисть в разлохмаченный рукав. Теперь он стремился лишь к одному — только б его купили и забрали к новому хозяину — и вывели из этого смрадного ада на свет Матери Солнца.

Покупатели осторожно сошли по ступеням. У первого, лысоватого здоровяка, на поясе висел свернутый кнут, а колючий взгляд из-под кустистых бровей предостерегал, что дурачить такого встанет себе дороже. Второй был много моложе, долговязый, стройный и симпатичный, с пушком бороды и налетом горечи на губах. На его горле блеснул тусклый луч — ошейник. Выходит, он и сам невольник, хоть, судя по одежде, и в милости у хозяев.

Работорговец поклонился и показал дубинкой на шеренгу.

— Самые дешевые в лавке, — и не стал утруждаться цветистыми фразами. Изысканные слова с этим местом не сочетались.

— Одни негодные отбросы, — сказал долговязый раб, морща нос от запаха.

Его коренастый спутник не отступился. Мускулистой лапой он притянул спутника-невольника к себе и тихо проговорил на галинейском:

— Нам гребцы нужны, а не короли. — На этом языке разговаривали в Сагенмарке да на тамошних островах, но Ярви обучался на служителя и знал большинство языков земель моря Осколков.

— Капитан считать умеет, Тригг, — ответил симпатичный раб, беспокойно потирая ошейник. — А вдруг она сообразит, что мы ее надуваем?

— Скажем, что это лучшее из того, что было. — Впалые глазки Тригга изучали унылое сборище. — А потом ты ей выдашь новую бутылку, и она обо всем забудет. Или тебе серебро не нужно, Анкран?

— Знаешь же, что нужно. — Анкран стряхнул руку Тригга и скривил губы. Не удостаивая их взглядом, он вытаскивал невольников из ряда. — Этот… этот… вот этот…

Его рука проплыла над Ярви и начала отдаляться.

— Я умею грести, сир. — И это была величайшая ложь, произнесенная Ярви за всю свою жизнь. — Я ходил в помощниках у рыбака.

В итоге Анкран отобрал девятерых. Среди них слепой тровенландец, которого отец сменял на корову, старый островитянин с горбатой спиной и хромой ванстерец, которому с трудом давалось не кашлять, хотя бы пока за него не заплатят.

Ах да, еще и Ярви — законный король Гетланда.

Торговля велась лютая, но наконец Тригг с Анкраном добились от барыжника взаимопонимания. Струйка сияющих гривен полилась в руки торговца, несколько капель — обратно в кошелек, а главную долю пустили в карманы закупщиков, то есть, насколько понял Ярви, обворовали капитана.

По его подсчетам, он обошелся дешевле хорошей овцы.

И не жалел о цене.

Одна семья

Пришвартованный к причалу «Южный Ветер» походил на что угодно, только не на теплое и стремительное дуновение.

По сравнению с быстрыми, поджарыми судами Гетланда это был чудовищный увалень: большая осадка, раздутый корпус, две кряжистые мачты и пара дюжин громадных весел по обоим бортам. Нечищеную обшивку облепили водоросли вперемешку с раковинами гребешков. Закругленный нос и корму огибали надстройки с окнами-прорезями.

— В гостях хорошо, а дома лучше, — сказал Тригг, подталкивая Ярви на сходню, между парой мрачных надсмотрщиков.

На шканцах сидела темнокожая девушка и покачивала ногой, глядя, как новые невольники взбираются на судно.

— Получше вам не досталось? — спросила она почти без намека на акцент и изящно спрыгнула вниз. Она сама носила рабский ошейник, но из тонкой плетеной проволоки, а легкая цепь свободно обвивалась вокруг руки, словно украшение. Значит, эта рабыня здесь в еще большей милости, чем Анкран.

Она осмотрела горло кашляющего ванстерца и поцокала языком, ткнула пальцем в скрюченную спину шенда и с отвращением сдула щеки.

— Капитан не придет в восторг от такой бурды.

— А где же сама достославная предводительница? — Анкран как будто бы заранее знал ответ.

— Спит.

— На пьяную голову?

Темнокожая обдумала вопрос, слегка шевеля губами, будто вела подсчет.

— Не на трезвую.

— Ты, Сумаэль, давай курсом заведуй, — буркнул Тригг, проталкивая соузников Ярви вперед. — Гребцы — моя забота.

Сумаэль прищурила черные глаза на Ярви, когда, шаркая, он с ней поравнялся. Ее верхнюю губу насквозь прорезал шрам, и в выемке виднелся треугольничек белого зуба. Он поймал себя на мыслях о том, в каком южном краю она родилась и как попала сюда, старше она его или моложе — по ее коротко подрезанным волосам и не скажешь…

Проворной рукой она схватила и выкрутила его запястье — кисть вывалилась из рукава.

— У этого рука искалечена. — Без насмешки, голый факт — будто приметила в стаде хромую корову. — На ней всего один палец. — Ярви силился высвободиться, но на деле девушка оказалась крепче, чем с виду. — И тот, кажись, нездоровый.

— Хренов барыга! — Анкран растолкал их локтями, сгреб руку Ярви и повертел, изучая. — Ты ж сказал, что грести умеешь!

Ярви только опустил плечи и пробормотал:

— Я же не сказал, что хорошо.

— Да, похоже, верить нельзя никому, — сказала Сумаэль, приподняв черную бровь. — И как ему грести одной рукой?

— Как-нибудь приспособится, — заявил Тригг, подступая к ней. — У нас девять мест и девять рабов. — Он наклонился к Сумаэль, его плоский нос от ее заостренного отделяло не больше пяди. — Или ты жаждешь сама пересесть на скамью?

Она лизнула выемку на губе и осторожно отодвинулась.

— Я пойду проверю курс, ладно?

— Дельная мысль. Калеку прикуйте к веслу Джойда.

Ярви проволокли по горбатому мостку посередине палубы, поперек скамей по обоим бортам, где у огромных весел по трое располагались мужчины — как один налысо бритые, худые, в ошейниках. Каждый из них разглядывал Ярви с разной долей жалости к нему, жалости к себе, презрения и скуки.

Один скорчился на четвереньках, отдраивая палубу, — лицо скрывала целая копна линялых волос и бесцветной бороды — настолько оборван, что самые обносившиеся из гребцов против него казались князьями. Надсмотрщик отвесил ему равнодушный пинок, как приблудной собаке, и тот пополз прочь, волоча за собой тяжеленную цепь. Корабельное оснащение в целом выглядело небогатым, однако нехватку цепей здесь не испытывали.

Ярви, куда грубее необходимого, швырнули между двух невольников — не внушающего доверие вида. На конце весла громила-южанин с буграми и складками мышц там, где полагалось быть шее — запрокинул голову и смотрел, как кружат морские птицы. Возле уключины угрюмый старик — невысокий и коренастый, на его жилистых предплечьях топорщились седые волоски, а на щеках от жизни под открытым небом полопались вены, — ковырял мозоли на широченных ладонях.

— Что ж вы творите, боженьки! — качая головой, забарахтел тот, кто постарше, когда стражники закрепили подле него цепь Ярви. — У нас на весле — калека.

— Ты ж сам молил их о помощи? — заговорил южанин, не поворачивая головы. — Вот она, помощь.

— Я молил о помощи с двумя руками.

— Прими с благодарностью половину того, о чем молишь, — сказал Ярви. — Уж поверь, я не вымаливал ничего подобного.

Уголки губ здоровилы слегка подогнулись кверху, когда тот искоса посмотрел на Ярви.

— Раз надо таскать мешки — не хнычь, а начинай перетаскивать. Я — Джойд. Вон тот брюзгливый — Ральф.

— Меня Йорв зовут, — сказал Ярви, заранее продумав повествование о себе. Храни свою ложь бережно, как зерно на зиму, сказала бы мать Гундринг. — Я поваренком был…

Привычно свернув язык трубочкой и дернув головой, старик сплюнул за борт.

— Теперь ты никто, и все тут. Забудь обо всем, кроме следующего удара весла. Тогда станет чуточку легче.

Джойд тяжело вздохнул.

— От Ральфовых прибауток веселья не жди. Сам-то кислющий как лимон, но мужик что надо, коли выпадет пора прикрывать тебе спину. — Он выдохнул сквозь сомкнутые губы. — Впрочем, стоит признать, этого никогда не случится, раз его приковали сбоку.

Ярви грустно хихикнул, наверно, впервые с тех пор, как стал рабом. Наверно, и впервые, как стал королем. Но смех его надолго не затянулся.

Дверь полуюта с грохотом распахнулась — оттуда вальяжной походкой на свет вышла женщина, картинно воздела обе руки и завопила:

— Я пробудилась!

Очень высокой была она, с ястребиными чертами лица, смуглую щеку пересекал бледный шрам, а нечесаные волосы заколоты в клубок. Ее одежды — в обычаях дюжины народов — кричали крайне непрактичным роскошеством: полоскались рукава шелковой сорочки с обтрепанным кружевом, ветер ерошил серебристый мех полушубка, на одной руке — перчатка без пальцев, на другой — пальцы унизаны кольцами, позолоченный конец ремня с хрустальными бусинами болтался над рукоятью кривого меча, свисавшего до нелепости низко.

Она отпихнула ногой ближайшего гребца, водрузила остроносый сапог на его лавку и ухмыльнулась всему кораблю, сверкнув золотыми зубами.

Тотчас и рабы, и надсмотрщики, и моряки принялись бить в ладоши. Не присоединились ко всем только трое: Сумаэль сидела на шканцах, уперев язык в щеку, брусок нищего оборванца с прежним «хрысь-хрысь» отскребал шкафут, и с ними бывший государь Гетланда, Ярви.

— Сволочная стерва! — выцедил рукоплещущий Ральф сквозь остекленелую улыбку.

— Лучше похлопай, — проурчал Джойд.

Ярви поднял обе руки:

— К этому я приспособлен еще хуже, чем к веслу.

— Ой, детоньки, детоньки! — воскликнула женщина, от переизбытка чувств прижимая к груди кулак. — Вы оказываете мне чересчур много почестей! Впрочем, не бойтесь переборщить. Тем, кто к нам только что присоединился: я Эбдель Арик Шадикширрам, ваш капитан и благодетель. Должно быть, вы обо мне наслышаны — ведь имя мое гремит по всему морю Осколков и за его пределами, о да, до самых врат Первого Града и далее.

До Ярви ее имя прежде как-то недогремело, но, как привыкла повторять мать Гундринг: знающий толк в словах сперва постигает, когда надо безмолвствовать.

— Я бы попотчевала вас невероятными историями о моем красочном прошлом, — продолжала она, поигрывая то с кольцом в ухе, то с перьями шляпы, спадавшими куда ниже плеч. — Рассказами о том, как я возглавляла победоносный флот императрицы в битве при Фулку, о том, как стала возлюбленной самого герцога Микедаса, но отказалась за него выйти, о том, как разметала морскую блокаду Инчима, как правила судном в самый яростный шторм со времен Божьего Разрушения, как ловила кита, и то и се… но смысл?

Она с любовью похлопала по щеке ближайшего раба — достаточно сильно, чтобы ясно прозвучали шлепки.

— Скажем просто: отныне этот корабль — ваш мир, и здесь, на корабле, я — госпожа, а вы — чернь.

— Мы господа, — эхом откликнулся Тригг, мрачно обведя взглядом скамьи, — а вы — чернь.

— Сегодня мы неплохо подзаработали, несмотря на печальную потребность заменить нескольких ваших собратьев. — Пряжки капитанских сапог зазвенели, когда та вразвалку прошлась меж скамей. — Вечером каждый наестся хлеба и выпьет вина. — В честь такого впечатляющего проявления щедрости разнеслось ликование. — Так что, хоть всеми вами владею я…

Тригг шумно прокашлялся.

— …и другие пайщики нашего отважного судна…

Тригг с опаской кивнул.

— …мне по нраву считать нас одною семьей! — Капитан распростерла руки, принимая в объятия весь корабль. Ее непомерные рукава поплыли по ветру — будто пыталась взлететь гигантская птица. — Я для вас — терпеливая бабушка, Тригг и его охрана — добрые дядюшки, вы — шалуны-недоростки. Мы вместе сплотились против беспощадной Матери Моря, извечного, заклятого врага мореходов! Вам, детишкам, везет, поскольку я всегда страдала от переизбытка милосердия, жалости и доброты.

В ответ на это Ральф с омерзением харкнул.

— Большинство из вас уразумеет вести себя, как подобает благопристойным отпрыскам, но… вдруг… — и улыбка Шадикширрам увяла, уступив место деланой гримасе боли, — среди вас найдутся смутьяны, которые решат, что им со мной не по пути?

Тригг досадливо зарычал.

— Которые вздумают повернуться спиной к любящему семейству. Покинуть на произвол судьбы своих сестер и братьев. Бросить своих верных товарищей в какой-нибудь гавани. — Капитан провела кончиком пальца по тонкому шраму на щеке и оскалилась. — Или даже поднять подлую руку на тех, кто так заботливо за ними ухаживает.

Тригг с ужасом втянул воздух.

— Если вдруг некий дьявол подкинет вам подобные мысли… — Капитан наклонилась над палубой. — Подумайте о том, кто последним пытался так поступить.

Она выпрямилась, поднимая напоказ тяжелую цепь. А потом резко ее рванула и опрокинула вверх тормашками грязного оттиральщика палубы. Тот только взвизгнул — спутанный ком рук, ног, волос и лохмотьев.

— Не подпускайте это существо к острому железу и близко! — Она наступила на его ничком лежащее тело. — Ни к кухонному ножу, ни к ножницам, ни к крючку на удочке! — Она прошлась по нему, вминая в спину высокие каблуки — и, несмотря на неровность поверхности, ни на миг не потеряла осанку. — Он — никто и ничто! Все меня слышали?

— Сволочная стерва, — опять зашептал Ральф, когда та грациозно спрыгнула с головы оборванца.

Ярви смотрел, как несчастный скребун перекатывается на четвереньки, утирает кровь со рта, тянется к своему бруску и без единого звука отползает работать дальше. Лишь на мгновение он посмотрел капитану в спину: из-под всклокоченных волос выглянули его глаза — яркие, как звезды.

— По местам! — заорала Шадикширрам. Она одним махом взлетела по трапу на шканцы и приостановилась, теребя украшения на пальцах. — Правь на юг! В Торлбю, мои несмышленыши! Нажива ждет! И, Анкран?

— Да, капитан, — ответил Анкран в таком низком поклоне, что едва не подмел палубу.

— Притащи вина, от болтовни у меня разыгралась жажда.

— Все слыхали бабулю?! — проревел Тригг, разматывая кнут.

Загремел топот и раздались голоса, свист канатов и скрип снастей — вольные моряки бросились отдавать швартовы и готовить «Южный Ветер» к выходу из гавани Вульсгарда.

— Что же дальше? — шепнул Ярви.

Ральф лишь озлобленно фыркнул в ответ на такую наивность.

— Дальше? — Джойд поплевал на могучие ладони и примерился к отшлифованным рукоятям весла. — Гребем.

Взяли

Довольно скоро Ярви пожалел, что не остался в подвале работорговца.

— Взяли.

Башмаки Тригга отбивали неумолимый ритм. Старший надсмотрщик вышагивал по мостку со свернутым кнутом в мясистых руках и прочесывал глазами скамьи — кого им надобно воодушевить. Грубый голос грохотал размеренно и безжалостно:

— Взяли.

Не стало сюрпризом, что иссохшая рука Ярви справлялась с рукоятью огромного весла еще хуже, чем со щитом. Увы, мастер Хуннан теперь вспоминался заботливой нянькой по сравнению с Триггом. У этого бич служил первым средством при любых затруднениях, а когда после побоев у Ярви так и не выросли новые пальцы, его левое запястье приторочили к веслу трущими кожу лямками.

— Взяли.

Руки Ярви, его плечи и спину ломило все больней и больней с каждым непосильным рывком. Хоть шкуры, постеленные на банках, износились до мягкости шелка, а рукояти нагладко отшлифовали его предшественники, с каждым ударом весла зад драло все сильнее, а ладони словно свежевали заживо. Рассечения от кнута, синяки от пинков и нехотя заживавшие под грубым железом ошейника ожоги с каждым новым взмахом все злее разъедало морской водой и соленым ветром.

— Взяли.

Это истязание давно перевалило всякий мыслимый предел, до которого Ярви хватило б сил выдержать, — вот только кто бы мог представить, на какие нечеловеческие усилия способен подвигнуть кнут в умелых руках. Скоро, заслышав где угодно его треск или просто скрип башмаков Тригга в их сторону, Ярви вздрагивал, всхлипывал и крепче наваливался на свой участок весла, роняя со стиснутых зубов слюни.

— Этот мальчишка долго не протянет, — рычал Ральф.

— Один раз — один взмах, — тихо шептал Джойд. Сам он толкал весло плавно, размеренно, с нескончаемой силой — будто был сделан из стали и дерева. — Дыши медленно. Дыши вместе с веслом. Раз — вдох.

Ярви не понимал почему, но это немного помогало.

— Взяли.

Вот так стучали уключины и звенели цепи, скрежетали канаты и скрипел настил, а из гребцов — кто стенал, кто ругался, кто молился, кто мрачно безмолвствовал, и «Южный Ветер» понемногу продвигался вперед.

— Один раз — один взмах. — Мягкий голос Джойда вел его сквозь кромешную мглу отчаяния. — Раз — взмах.

Ярви не сумел бы назвать наихудшее из мучений: как жалит бич, или как горит натертая кожа, или как разламываются мышцы, или голод, или холод, или то, что он опустился так низко. И тем не менее неумолчный скрежет пемзы безымянного скоблильщика — вперед по палубе, назад по палубе, затем снова вперед по палубе; то, как мотаются туда-сюда его жидкие волосы; как сквозь рванину просвечивает исполосованная спина; как желтеют зубы за раззявыми, трясущимися губами, — напоминало Ярви о том, что бывает и хуже.

Всегда есть что-то, что еще хуже.

— Взяли.

Время от времени у богов просыпалась жалость над его несчастной долей, и те посылали глоток желанного ветра. Тогда Шадикширрам золотилась улыбкой и с видом терпеливой мамаши, которая не может не потакать неблагодарному отпрыску, приказывала убрать весла и развернуть угловатые паруса из окаймленного кожей сукна — и на весь свет объявляла о том, как ее доброта ее же и губит.

Тогда до слез ей признательный Ярви откидывался на неподвижное весло задней скамьи, смотрел, как над головой волнами колышется парусина, и впитывал вонь более чем сотни потных, разбитых, потерявших надежду людей.

— А когда мы моемся? — спросил Ярви во время одного такого благодатного затишья.

— Когда об этом позаботится Матерь Море, — прорычал Ральф.

Такое бывало нередко. Ледяные валы лупят корабль в борт, расшибаются и рассеиваются каплями брызг — и люди промокают до нитки. Матерь Море окатывает палубу и плещется под ногами, до тех пор пока все кругом не покроет соленая корка.

— Взяли.

Каждая тройка сидела на банке, под общим замком на троих. Ключи хранились только у капитана и Тригга. Каждый вечер прикованные к скамье невольники поедали свой скудный паек. Каждое утро они, прикованные к скамье, садились на корточки над щербатой бадьей. Прикованные к скамье, они засыпали, укрывшись загаженными одеялами и лысыми шкурами — над кораблем разносились их стоны, ропот и храп, и в воздухе клубился пар от дыхания. Раз в неделю, прикованные к скамье, они сидели молча, пока им кое-как грубо обривали головы и подбородки — для защиты от вшей, которая ничуть не избавляла от мелких попутчиков.

Единственный раз, когда Тригг с большой неохотой достал свой ключ и отпер один из замков, случился одним холодным утром — тогда кашляющего ванстерца нашли мертвым. Его одновесельники так и сидели с пустыми лицами, когда мертвеца стащили с банки и вытолкнули за борт.

Единственным, кто почтил словами его уход, был Анкран. Теребя себя за хлипкую бородку, он произнес:

— Нам понадобится замена.

На минуту Ярви приуныл: ведь тем, кто жив, теперь придется трудиться и за покойника. Затем его обнадежило: зато остальным достанется чуточку больше еды. А потом ему стало тошно от самого себя и своего нового образа мыслей.

Но не настолько тошно, чтобы он отказался взять свой кусочек пайка бедного ванстерца.

— Взяли.

Ярви не помнил, сколько ночей он провел обессиленным в забытьи; сколько раз по утрам просыпался, скуля от ломоты после того, как вчера надсаживался до предела — лишь затем, чтобы снова трудиться до потери сознания, да еще с побоями — чтоб не скулил; сколько дней он не думал вообще ни о чем, кроме следующего взмаха весла. И все-таки, наконец, пришел вечер, когда он провалился в сон без сновидений не сразу же после отбоя. Когда его мускулы начали крепнуть, первые мозоли полопались, а бич хлестал спину уже не так часто.

«Южный Ветер» стоял на якоре, плавно покачиваясь. Шел ливень, поэтому паруса опустили и растянули над палубой в виде большого навеса, по широкому полотнищу барабанили крупные капли. Тем, кто умел ими пользоваться, выдали удочки, и сгорбленный Ральф со своей что-то мурлыкал рыбам в темноте возле уключины.

— Для однорукого, — сказал Джойд, и цепь зазвенела, когда южанин упер здоровенную босую ногу в весло, — сегодня ты здорово греб.

— Ага. — Ральф харкнул прямо сквозь уключину, и изменчивый луч Отче Месяца высветил усмешку на его плоском лице. — Мы еще сделаем из тебя полгребца.

И хотя один из них родился от него за многие мили, а другой до него за долгие годы и Ярви ничегошеньки о них не знал, кроме того, что читалось на их лицах, и пускай тянуть весло на купеческой галере невесть какой подвиг для сына короля Атрика Гетландского, Ярви почувствовал, как щеки заливает гордость, а на глаза наворачиваются слезы — так между соратниками по веслу возникают необъяснимые и прочные узы.

Когда ты прикован с кем-то бок о бок, когда делишь с ним еду и невзгоды, бич надсмотрщика и пощечины Матери Моря, когда подстраиваешься под его ритм, толкая один и тот же неподъемный вал, когда вы прижаты друг к другу в ледяной ночи или поодиночке встречаете равнодушный холод — вот тогда ты начинаешь узнавать человека по-настоящему. Его, не спрося, втиснули между Ральфом и Джойдом, а неделю спустя Ярви поневоле задумался: а были ли у него вообще хоть когда-нибудь друзья лучше и ближе этих?

Впрочем, это скорее говорило о его прошлой жизни, чем о теперешних спутниках.

На другой день «Южный Ветер» подошел к Торлбю.

Пока Сумаэль, угрюмо стоя на баке, понуканьями, угрозами и бранью не вывела пузатую галеру к причалу, где кипела суета, Ярви не верилось, что сейчас он живет в том же мире, в котором когда-то был королем. Но он, тем не менее, здесь. Дома.

Знакомые серые постройки охватывали ярусами покатые склоны, становясь величественней и старше по мере того, как Ярви поднимал взгляд — пока, черная на белесом небе, опираясь на прошитый туннелями утес, перед ним не предстала цитадель. Место, где он вырос. Отсюда виднелась шестигранная башня, покои матери Гундринг — там он корпел над ее уроками, там раскрывал ее загадки, наперед наметив счастливую жизнь служителя. Отсюда виднелся сверкающий медью купол Зала Богов — там он обручился с двоюродной сестрой Исриун, там их руки перевязали вместе и ее губы коснулись его губ. Отсюда виднелись холмы и дюны, где стояли курганы предков — там боги и люди услышали, как он поклялся отомстить убийцам своего отца.

Удобно ли сидится на Черном престоле дяде Одему? Поют ли ему здравицы подданные, которые, наконец, получили короля себе по нраву? Конечно.

Пошла ли к нему в служители мать Гундринг? Нашептывает ли у дядиного плеча свои краткие и мудрые советы? Скорее всего.

Взяли ли на место Ярви нового ученика? Протирает ли тот штаны на его стуле, кормит ли его голубей, носит ли каждый вечер дымящийся чай? А как же.

Прольет ли Исриун горькие слезы оттого, что ее увечный нареченный уже не вернется? Она забудет его с той же легкостью, с какой позабыла брата.

Пожалуй, о нем будет тосковать только мать — и то по одной причине: несмотря на все хитроумие, ее стальная хватка на государстве рассыплется в прах без сына-марионетки на черном детском стульчике.

Сожгли ли в его честь корабль, воздвигли ли пустой курган, как утопшему дяде Атилю? Что-то он сомневался.

Пока он думал об этом, его иссохшая кисть свернулась в узловатый, дрожащий кулак.

— Чего ты встревожился? — спросил Джойд.

— Здесь был мой дом.

Ральф устало вздохнул.

— Послушай того, кто знает наверняка, поваренок: прошлое прошло навеки.

— Я дал клятву, — сказал Ярви. — Клятву, от которой не уплыть, как ни греби.

Ральф снова вздохнул.

— Послушай того, кто знает наверняка, поваренок: никогда ни за что не клянись.

— Но раз ты уже поклялся, — сказал Джойд. — Что теперь?

Ярви помрачнел и до боли стиснул челюсти, глядя на крепость. Может статься, боги послали это испытание в наказание. За то, что он был таким доверчивым, таким самодовольным, таким слабым. Но они оставили его в живых. Ему даровали возможность исполнить клятву. Пустить кровь вероломному дядюшке. Вернуть Черный престол.

Но боги не станут ждать целую вечность. С каждым новым восходом тускнеет память об отце. С каждым новым полднем тает могущество матери. С каждыми новыми сумерками дядина длань, обхватившая Гетланд, сжимается крепче. С каждым заходом солнца надежды Ярви подтачивает тьма.

Ясно одно: ни о каком возмездии и возвращении королевства нет и речи, пока он привязан к веслу и прикован к скамье.

Пора искать путь на свободу.

Инструменты служителя

Взмах неподъемного весла, и снова взмах — и Торлбю, и дом, и прежняя жизнь текли, плавно скользя, в небытие. На юг неспешно продвигался «Южный Ветер» — вот только ветер был плохим помощником гребцам на судне. На юг, мимо Гетландских мысов, шхер и заливов, обнесенных валами поселений, рыбацких лодок на волнах прибоя. Мимо луговин и пастбищ, мимо всхолмий с черными точками овец.

И беспощадная, под скрип зубов и надрывы жил, война Ярви с веслом продолжалась. Нельзя сказать, что он побеждал. Победителей не было. Но его поражения, пожалуй, становились не настолько разгромными.

Сумаэль вела их вплотную к берегу, после того как судно, пройдя устье реки Шлемов, загудело от ропота и молитв. Гребцы со страхом посматривали в сторону моря, где спираль черной тучи взрезала небо. Пусть отсюда не разглядеть, но все знали — там, за горизонтом, таилась ломаная цепь островков, которые венчали обломки эльфийских башен.

— Строком, — прошептал Ярви, вытягиваясь, чтобы лучше видеть, и одновременно страшась туда смотреть. В века былые из разрушенных эльфийских жилищ люди часто приносили дивные вещи — остатки тех времен, но гордились ими недолго, заболевали и вскоре умирали, и Община служителей объявила те места запретными для человека.

— Отче Мир, защити нас, — буркнул Ральф, начертав нетвердой рукой над своим сердцем священные знаки. Рабам не нужен был кнут, чтобы удвоить усилия и оставить тень над морем далеко за кормой.

Самое смешное, что именно этим маршрутом Ярви должен был плыть на свое испытание. В том путешествии принц Ярви, развалившись с книгами на вышитом покрывале, не уделил бы и мысли страданиям невольников на веслах. Теперь, прикованный к банке, он выбрал себе предметом штудий «Южный Ветер». Сам корабль, людей на нем и то, каким образом ими можно воспользоваться, чтобы навсегда от них же освободиться.

Главный инструмент служителя — это люди, часто повторяла мать Гундринг.

Эбдель Арик Шадикширрам, флотоводец, славная подвигами в любви и торговом деле, большую часть времени пила, а почти все оставшееся время спала в пьяной отключке. Порой ее храп доносился с каюты на кормовой надстройке, непостижимым образом отбивая такт ударам весел. Порой, в подавленном состоянии духа, она выходила с полупустой бутылкой на бак, где, уперев руку в бедро, угрюмо вглядывалась вперед — словно подначивала ветер дуть крепче. Порой она бродила по продольному мостку, раскидывая шутки и хлопая рабов по взмыленным спинам, будто давних друзей. Проходя мимо безымянного скоблильщика палубы, она никогда не упускала случая придавить его, пнуть или вылить на голову ночной горшок, после чего отхлебывала вина и ревела во всю глотку: «За наживой!» — а все гребцы были обязаны рукоплескать, и тот, кто ликовал особенно громко, мог и сам отведать капитанского винца, а тот, кто сидел молча, — тригговой плетки.

Тригг — смотритель, главный надзиратель, железная лапа, старший после капитана. Он имел долю в прибыли. Он командовал охраной — примерно парой дюжин стражников, и отвечал за рабов, и следил, чтобы те строго выдерживали именно тот темп, который требовался капитану. Он был жесток, но при этом обладал внушающей страх справедливостью, ибо не знал снисхождения ни к кому. У него не было любимцев. Все получали свой кнут одинаково.

Анкран хранил припасы — представление о справедливости было ему незнакомо. Спал он под верхней палубой, на мешках, и был единственным рабом, кому время от времени дозволялось сходить с корабля. В его задачу входило закупать провиант и одежду, а потом делить и отмерять. И он трудился, проворачивая каждый день тысячу мелких надувательств. Он брал полутухлое мясо, урезал всем пайку, заставлял штопать втридорога купленные лохмотья — и делился прибытком с Триггом.

Когда он проходил мимо, Ральф всегда сплевывал с особенным отвращением.

— На кой этому подлому проныре серебро?

— Есть люди, которым просто нравятся деньги, — спокойно рассуждал Джойд.

— И рабы?

— Рабы хотят того же, что и все. Так они мирятся с тем, чего у них нет.

— Видать, так, — говорил Ральф, задумчиво глядя на Сумаэль.

Их проводник проводила большую часть своего времени на настиле одной из надстроек: сверялась с таблицами и инструментом; хмурилась на солнце либо на звезды и вела подсчет, загибая проворные пальцы; указывала на какую-нибудь скалу или мель, грозовую тучу или зыбкое течение и загодя рявкала, предостерегая команду. Пока «Южный Ветер» был в море, Сумаэль расхаживала по всему судну, но стоило им зайти в порт, как капитан первым делом цепляла ее длинную, изящную цепочку к железному кольцу на юте. Пожалуй, эта рабыня с ее умениями стоила больше всего корабельного груза.

Порой она лазила меж гребцов, не обращая на них внимания, карабкалась через весла, скамьи и людей, чтобы проверить, как закреплены снасти, или промерить глубину у борта отвесом с навернутыми узлами. И всего раз она улыбалась на глазах у Ярви — когда с верхушки мачты изучала побережье в трубу из надраенной меди и ветер рвал ее короткие волосы. Должно быть, так же радостно чувствовал себя Ярви у очага матери Гундринг.

Теперь перед их взором раскинулся Тровенланд. Голодные волны штурмовали тусклые серые утесы, прибой обгладывал отмели вдоль серых песчаных пляжей, тянулись серые города, где на пристанях копейщики в серых кольчугах угрюмо провожали плывущие корабли.

— Мой дом стоял недалеко отсюда, — сказал Ральф, когда они опустили весла в воду одним серым утром. Изморось покрыла все вокруг росистыми капельками. — Два полных дня скакать в глубь страны. У меня было справное хозяйство, справная каменная печь и справная жена, которая принесла мне двух справных сыновей.

— А как ты здесь оказался? — спросил Ярви, бессмысленно теребя лямки на натертом левом запястье.

— Я воевал, сражался. Лучник, моряк, меченосец, а по летней поре — налетчик. — Ральф поскреб массивную челюсть, уже в седых колючках — казалось, его борода вылезает наружу, не прождав и часа после того, как ее сбреют. — Я дюжину лет прослужил у капитана по имени Хальстам, тот был легок на подъем. Я был его кормчим, с нами ходили Хопки Прищемипалец, и Синий Дженнер, и другие хваткие молодцы. Кой-какой успех в набегах нам улыбался, так что я мог позволить себе всю зиму просидеть у огня, попивая добрый эль.

— Эль со мной станет спорить, но жизнь-то, кажись, была неплохая, — проговорил Джойд, безотрывно глядя куда-то вдаль. Наверно, на собственное прошлое.

— Над тем, кому хорошо, боженьки горазды похохотать до отвала. — Ральф, причмокнув, всморкнул харкотину и послал ее в полет через борт. — Как-то зимой, как раз когда с выпивкой было туго, Хальстам свалился с коня и помер, а корабль перешел к его старшему сынку. Юный Хальстам был человек совсем другого склада: болтовни и гордости до хрена, а с умишком туго.

— Иногда сын с отцом ни в чем не схожи, — пробормотал Ярви.

— Хоть рассудок мой и был против, пошел я и к нему в кормчие. Вот не прошло и недели, как мы вышли в море, и он решил напасть на купеческий когг, слишком уж сильный для него. Хопки с Йеннером и много-много других в тот день отправились за Последнюю дверь. А горстку живых со мной вместе взяли в плен да потом продали. Два лета назад это было, и с тех самых пор я толкаю весло для Тригга.

— Горький конец, — сказал Ярви.

— Такой бывает у многих слащавых историй, — сказал Джойд.

Ральф пожал плечами.

— Я не скулю. Мы гуляли с размахом, наловили не меньше пары сотен инглингов и всех продали в рабство. А потом упивались наживой. — Старый разбойник потерся кистью о шершавые волокна весла. — Говорят, какое зерно посеешь, такой урожай и пожнешь. Видать, не врут.

— Ты бы сбежал, если б мог? — тихо пролепетал Ярви, не упуская из виду Тригга.

Джойд прыснул со смеху.

— В селении, где я жил, есть колодец. В этом колодце вода — самая вкусная в целом мире. — Он закрыл глаза и облизал губы — словно отведал той воды. — Я отдал бы все что есть за глоток воды из того колодца. — Он развел руками. — Но отдавать мне нечего. И глянь-ка на того, кто в последний раз решил сбежать.

И он кивнул на скоблильщика, чей брусок бесконечно скреб, и скреб, и скреб палубу, и позвякивала тяжелая цепь, когда тот переставлял сбитые, отекшие колени на своем пути в никуда.

— Расскажите о нем, — попросил Ярви.

— Не знаю, как его звали. Ничто — так мы его все зовем. Когда меня привели на «Южный Ветер», он тянул здесь весло. Однажды ночью, у берегов Гетланда, он попытался уйти. Как-то выпутался из цепей и украл нож. Он убил троих охранников и порезал колено четвертому — так, что тот мужик не сможет ходить никогда. И это он оставил отметину на личике нашего капитана, пока они, вдвоем с Триггом, его не повалили.

Ярви оторопело смотрел на завшивленного скребуна.

— И все это — одним ножом?

— Да и ножик-то небольшой был. Тригг хотел вздернуть бунтаря на мачте, но Шадикширрам решила сохранить ему жизнь, нам всем, стало быть, в назидание.

— Милосердие ее и погубит, — вставил Ральф и безрадостно хохотнул.

— Она зашила порез, — продолжил Джойд, — а на него надела неподъемную цепь, наняла больше охранников и приказала им ни за что не подпускать его к острому железу. С тех самых пор он и драит тут палубу, и с тех самых пор я не слыхал от него ни слова.

— А ты? — спросил Ярви.

Джойд искоса ухмыльнулся.

— Я, когда надо, словечком, бывает, обмолвлюсь.

— Да нет, в смысле, какова твоя история?

— Я пекарем был. — Засвистели канаты, выбирая якорь, и Джойд вздохнул, сомкнул ладони на рукоятках весла, отшлифованных им самим до блеска, и, приноравливаясь, покрутил. — А теперь я тяну весло — вот и вся моя история.

Глупец бьет

Джойд тянул весло, и Ярви тянул вместе с ним, и даже на его левой, увечной руке твердели мозоли. Его лицо огрубело от непогоды, а тело вытянулось, стало упругим и жестким, как Триггов кнут. Под ливень и шквал они обогнули мыс Бейла — нависшая над берегом крепость еле виднелась за завесой струй. Затем судно повернуло к востоку, в более спокойные воды — их бороздили корабли всех народов и всевозможных форм. Стремясь поскорее увидеть Скегенхаус, Ярви весь извертелся у весла.

Само собой, первыми он увидел руины эльфийских сооружений. Огромные отвесные стены, гладкие, как шелк, нетронутые у подножия бессильной яростью Матери Моря, но выше изломанные и покореженные: в трещинах блестел металл, перекрученные балки торчали как кости в распоротых ранах. Наверху стен, где лежал камень новодельной кладки, горделиво развевались флаги Верховного короля.

Надо всем высилась Башня Служителей. Она высилась над всяким сооружением и каждой постройкой вкруг моря Осколков — если не считать развалин Строкома и Ланаганда, куда не отважится ступить ни один ныне живущий. Три четверти ее головокружительной высоты принадлежало работе эльфов: каменные колонны без швов и стыков, идеально квадратные, идеально ровные, иные из огромных окон до сих пор залиты черным эльфийским стеклом.

На высоте, быть может, пятикратной в сравнении с цитаделью Торлбю эльфийская огранка была словно срезана, а после содрана. Когда сокрушали Бога, здесь плавился, а потом твердел громадными, как слезы великана, каплями камень. Впоследствии долгие поколения служителей возводили над ним венец из леса с изразцовыми башенками, помостами, балконами и просевшими крышами. Дымились трубы, и как гирлянды свисали канаты и цепи. Покрывшись пятнами от старости и птичьего помета, гниющее творение человека смотрелось чудно и нелепо в отличие от навеки ледяной безупречности своего основания.

Самые высокие купола по кругу усеивали крапинки. Похоже, голуби, такие, как те, за которыми когда-то ухаживал Ярви. Как тот, что заманил на гибель отца. Небось наперебой курлычат сообщения служителей со всего моря Осколков. А вон там уж не бронзовокрылый ли орел несет ответ на слово Верховного короля?

В этой древней башне Ярви проходил бы свое испытание. Здесь, в случае успеха, он бы поцеловал в щеку праматерь Вексен. Здесь бы окончилась жизнь его — принца и началась бы жизнь его — служителя, а жизнь его — презренного раба так и не стала бы явью.

— Весла вверх! — возвестила Сумаэль.

— Весла вверх! — подхватил рев Тригга: пусть всяк уяснит, что командует тут именно он.

— Весла туда, весла сюда, — буркнул Ральф. — Будто сами ни хрена не знают, куда их девать.

— Скегенхаус. — Ярви почесал покрасневшую кожу на руке. «Южный Ветер» полз к причалу, портовики тянули судно, и Сумаэль, спрыгнув с юта, заорала им поберечься. — Центр мира.

Джойд фыркнул.

— По сравнению с великими городами Каталии — конюшня, и только.

— Мы не в Каталии.

— Нет, не в Каталии. — Здоровяк отяжелело сел и тяжко вздохнул. — К сожалению.

В порту так провоняло застарелой гнилью и соленой тухлятиной, что этот смрад пробивался даже сквозь вонь от Ярви и его спутников. Множество приколов стояли незанятыми. Окна заплесневелых строений зияли темной пустотой. За причалом гнила большая куча зерна, поросшая сорняками. Стражники с эмблемами Верховного короля прохлаждались, бросая кости. По закоулкам сутулились нищие. Возможно, этот город и больше, но жизнь далеко не так бурлила здесь, как в Торлбю — не видать ни торговой суматохи, ни строительства новых домов.

Пускай пережитки эпохи эльфов поражали своим величием, но тот Скегенхаус, что построили люди, определенно разочаровывал. Ярви свернул язык трубочкой и по четкой дуге плюнул за борт.

— Молодец. — Ральф удостоил его кивком. — Хоть гребешь ты по-прежнему так себе, но в делах, по-настоящему важных, успех налицо.

— Поработайте пока без меня, малыши! — Шадикширрам важно прошествовала из каюты на палубу в своих самых цветастых нарядах, нанизывая на пальцы новые украшения. — Меня ждет прием в Башне Служителей!

— Наших денег они там ждут, — грохнул Тригг. — Почем в этом году разрешение?

— Наверно, чуточку дороже, чем в прошлом, — Шадикширрам облизала палец и, наконец, сумела навернуть на него в особенности безвкусный и яркий перстень. — Доходы Верховного короля должны расти.

— Лучше швырнуть деньги Матери Морю, чем шакалам из Общины служителей.

— Я б тебя швырнула Матери Морю, когда б не знала наверняка, что она тут же вышвырнет тебя обратно. — Шадикширрам вытянула руку и полюбовалась блеском украшений. — С разрешением в кармане у нас есть право торговать по всему морю Осколков. А без него… пфу…

И она сдула с кончиков пальцев всю предполагаемую прибыль.

— Верховный король ревностно оберегает свои доходы, — негромко заметил Джойд.

— А как ты думал, — ответил Ральф, пока все смотрели, как капитан лениво пинает в бок Ничто, а потом вышагивает по сходне. Следом, на цепи, семенил Анкран. — Эти доходы и делают из него такого Верховного. Без них он, как и все, рухнул бы на землю.

— И у больших людей — большие враги, — добавил Джойд, — а война — чертовски дорогая игрушка.

— Строить храмы догоняет где-то рядом. — Ральф кивнул на скелет огромадного здания, проступавший поверх ближних крыш. Сооружение облепила такая густая паутина лестниц, лесов и лебедок, что Ярви не угадал бы даже его форму.

— Это храм Верховного короля?

— Не самого — у него появился новый бог. — Ральф опять сплюнул в уключину, промазал и обслюнявил обшивку. — Скорее памятник его непомерному самомнению. Четыре года строят, и не готова и половина.

— Порой мне кажется, что таких существ, как боги, и вовсе нет, — протянул Джойд, задумчиво пощелкивая по губам кончиками пальцев. — А потом я думаю — кто ж тогда сотворил из моей жизни весь этот ад?

— Старый бог, — вмешался Ярви, — а не новый.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Ральф.

— Прежде чем эльфы объявили Ей войну, была лишь один Бог. Но их обуяла гордыня, и они использовали магию, настолько сильную, что та вспорола в ткани мира Последнюю дверь, уничтожила их самих и сокрушила Единого Бога, разбив Ее на множество. — Ярви кивнул на невиданный размах строительства. — На юге есть вера, что Единого Бога сокрушить невозможно. Что все множество других богов — лишь грани и воплощения Единого. Судя по всему, Верховный король увидал в их богословии свою пользу. А может, увидала праматерь Вексен.

Он обдумал эту мысль.

— А может, она решила подольститься к императрице Юга тем, что отныне они будут молиться на один манер. — Ярви вспомнил, как голодно сверкали глаза праматери, когда он опустился перед ней на колено. — А может, она считает, что народ, который поклоняется единому Богу, скорее поклонится и единому Верховному королю.

Ральф снова сплюнул.

— Прошлый Верховный король был изрядной мерзостью, зато считал себя только первым из братьев. А этот чем старше, тем больше подгребает под свою власть. Они со своей сволочью-служительницей не успокоятся, пока не залезут выше своего Единого Бога и не опустят весь мир на колени перед своими сморщенными задницами.

— Тому, кто поклоняется Единому Богу, выбор дороги неведом: она даруется ему свыше, — задумчиво продолжал Ярви. — Ему нельзя отказаться от просьбы, но должно подчиняться приказу.

Он вытянул свою цепь и уставился на ее железные звенья.

— Единый Бог протянет невольничьи цепи по всему миру, от Верховного короля, через королей малых, ко всем остальным — каждое звено в надлежащем месте. В рабство обращены все.

Джойд нахмурился исподлобья.

— Ты глубоко мыслишь, Йорв.

Ярви пожал плечами, и цепь упала.

— На весле больше проку от здоровой руки.

— Ну ладно, но как же все-таки один бог справляется со всем на свете? — Ральф обвел рукой затхлый город вместе с его обитателями. — Как один и тот же бог может быть у коровы и рыбы, у моря и неба? Как она может быть одновременно за мир и войну? Чушь дурацкая, да и только.

— Быть может, Единый Бог навроде меня. — Сумаэль развалилась на юте, опираясь на локоть с запрокинутой набок головой, и расслабленно покачивала ногой.

— Такая же лентяйка? — проворчал Джойд.

Девушка усмехнулась.

— Она выбирает курс, но есть много мелких богов — они сидят на цепи и гребут.

— Простите меня, о всемогущая, — произнес Ярви, — но мне вот отсюда видно, что на вас те же оковы, что и на всех.

— Покамест, — ответила она, набрасывая цепь на плечи подобием шарфа.

— Тоже мне, один Бог, — снова раздраженно бросил Ральф, качая головой на недостроенный храм.

— Лучше один, чем никакого, — прорычал, подходя к скамьям, Тригг.

Невольники погрузились в молчание, все знали, что отсюда их курс лежит в страну шендов, которые не знают милости к чужеземцам, не молятся никаким богам, не преклоняют колени ни перед каким королем, каким бы верховным тот ни был.

Однако серьезная опасность сулит серьезную выгоду — так объявила команде Шадикширрам, когда вскочила на борт, держа в руках нацарапанное рунами разрешение на торговлю. У нее так горели глаза, что можно было подумать, этот пергамент ей вручил лично Верховный король.

— От шендов нас эта бумажка не защитит, — заворчал кто-то с задних банок. — Они сдирают с пленных кожу и жрут своих умерших.

Ярви фыркнул со смеху. Он изучал языки и обычаи большинства стран вокруг моря Осколков. Невежество питает страх, говорила мать Гундринг. Знание страх убивает. Когда ты познаешь чужой народ, то в итоге оказывается, что они такие же люди, как все.

— Шенды не любят чужеземцев, потому что мы вечно воровали их и увозили в рабство. А так они не более дикие, чем любой другой народ.

— Поэтому мне уже стало страшно, — негромко вставил Джойд, не спуская глаз с разматывающего кнут Тригга.

После полудня они гребли на восток с новым разрешением торговать и новым грузом на борту, но висели на них все те же старые цепи. Башня Служителей умалялась и таяла за кормой. К закату они укрылись в скалистой бухточке. Перед тем как уйти за пределы мира, Матерь Солнце разбросала золото по воде и разрисовала облака необыкновенными красками.

— Не нравится мне это небо! — Сумаэль забралась на мачту и, обхватив ногами рею, мрачно наблюдала за горизонтом. — Завтра мы должны остаться тут.

Шадикширрам отмахнулась от предостережений, как от мух.

— В этой лужице какие могут быть бури? А у меня чутье на добрую погоду. Идем дальше. — Она вышвырнула в море пустую бутыль и послала Анкрана за новой, не обращая внимания на то, как Сумаэль качает головой, глядя в небо.

Пока «Южный Ветер» покачивался на волнах, а моряки с охраной сгрудились на юте возле жаровни — покидать кости по-маленькой, какой-то раб тонким, ломаным голосом завел непристойную песню. Он забыл половину слов и вместо них мычал околесицу — зато под конец со всех сторон грохнул усталый смех и кулаки заходили по веслам в знак одобрения.

Потом вступил другой, низко и хрипло, но с зажигательной песней про Бейла Строителя, который на самом деле не строил ничего, только возводил горы трупов и в конце концов стал первым Верховным королем, неся огонь, меч и суровое слово всякому несогласному. Жестокие властители выглядят куда лучше, если смотреть на них из будущего, и вот к поющему присоединилось еще несколько голосов. Наконец, Бейл в жаркой битве вошел в Последнюю дверь, как и положено герою, и песня кончилась, как и положено песням, и в честь певца пронесся новый круг стука и топота.

— У кого еще есть песня? — выкрикнул кто-то.

И к удивлению всех и даже его собственному, вышло так, что песня нашлась у Ярви. Это была колыбельная, которую по ночам напевала мать, когда он, еще маленький, боялся спать в темноте. Он сам не знал, почему ему взбрела на ум именно эта песня, но его голос взлетел высоко и свободно, а потом устремился прочь от зловонного корабля, вдаль, к тем вещам, которые все эти люди давным-давно позабыли. Джойд сидел, раскрыв рот, и Ральф таращился во все глаза, и Ярви казалось, что он еще никогда не пел и вполовину так хорошо, как сейчас, сидя беспомощно на цепи, на этой гнилой посудине.

Когда он закончил, опустилась тишина. Лишь еле-еле поскрипывала обшивка, когда под кораблем проплывали неспешные волны, шуршал снастями ветер и вдали курлыкали чайки.

— Давай еще одну, — произнес кто-то.

И Ярви спел им еще одну, а потом еще, и еще одну после. Он пел о потерянной любви и любви обретенной, о высоких подвигах и низком предательстве. Балладу о Фроки, таком хладнокровном и невозмутимом, что уснул прямо посреди сражения. Напев об Ашенлир, такой остроглазой, что могла сосчитать все песчинки на морском берегу. Он пел о Хоральде Путешествующем Далеко, том, кто побил в корабельной гонке черкнокожего короля Дайбы и под конец заплыл так далеко, что упал с края света. Он пел об Ангульфе Копыто, Молоте Ванстера и никому не сказал, что тот был его прадедом.

Каждый раз, как он заканчивал петь, его просили еще — до тех пор, пока Отче Месяц не взошел над холмами и не истаял в ночи последний отзвук сказания о Берреге, о том, кто своей смертью положил начало служителям и защитил мир от колдовства.

— Прямо птичка с одним крылышком. — Ярви обернулся. Сверху вниз на него смотрела Шадикширрам, поправляя заколки в клубке волос. — Мило поет, а, Тригг?

Надсмотрщик сморкнулся и вытер глаза тыльной стороной ладони.

— Ничего подобного в жизни не слыхал. — Он так расчувствовался — аж задохся.

Мудрые терпеливо ждут своего часа, любила повторять мать Гундринг, но ни за что его не упустят. Поэтому Ярви поклонился и заговорил с Шадикширрам на ее родном наречии. Знал он его далеко не в совершенстве, но хороший служитель к любому сумеет обратиться как подобает.

— Большая честь, — сладкозвучно начал он, думая о том, как бы подсунуть ей в вино корень черного языка, — спеть для такой знаменитой предводительницы.

Она сузила глаза.

— Ты что — мешок с сюрпризами? — И швырнула ему почти пустую, недопитую бутыль, а потом пошла прочь, напевая настолько фальшиво, что Ярви едва узнал балладу о Фроки.

Если бы такое вино ему подали за отцовским столом на пиру, он бы плюнул им в харю рабу-подносильщику — а теперь это был лучший в его жизни вкус: вкус ягод, свободы и солнца. Делиться тем, что плескалось на дне, было мучительно больно, но широкая улыбка Ральфа, после того, как тот сделал глоток, вознаградила Ярви сполна.

Когда они стали укладываться спать, Ярви обнаружил, что другие рабы теперь посматривают на него по-другому. А может, они вообще только сейчас впервые на него посмотрели. Даже Сумаэль уставилась со своего места на шканцах: хмуро и задумчиво, точно он был итогом расчетов, который никак не сходился.

— Почему меня все разглядывают? — шепнул он Джойду.

— Им редко достается что-то хорошее. А ты им кое-что дал.

Ярви улыбнулся и под самый подбородок натянул облезлые шкуры. Ему ни за что не перерезать охрану кухонным ножом, но, возможно, боги вручили ему оружие посерьезнее. Пускай время сочилось сквозь пальцы — своими ему не удержать его в любом случае. Но пока придется терпеть. Стать терпеливым, как зима.

Однажды, в сильном гневе, его ударил отец. После мать отыскала Ярви и увидела, что он плачет. Бьют — глупцы, сказала тогда она. Мудрый человек дарит улыбки, наблюдает и учится.

А потом бьет.

Дикари

В детстве Ярви подарили небольшой кораблик из пробки. Кораблик прожил недолго — брат отобрал его и выбросил в море. Ярви лег тогда на камни на самом краю обрыва и смотрел, как корабликом забавлялись волны — крутили, швыряли, — пока тот не сгинул совсем.

И вот теперь Матерь Море сделала «Южный Ветер» точно такой же игрушкой.

Желудок Ярви подскакивал к кислому от рвоты рту, когда они взбирались на поднимающуюся из пучины водяную гору, а потом вываливался из задницы, когда судно падало на белопенное поле. Корабль трясло, он зарывался носом и рыскал, набирал воду, проваливался после каждого подъема глубже и глубже, пока черные валы не вздыбились до самого неба, и Ярви окончательно убедился в том, что перед ними разверзлись неведомые глубины, и все до одного в них потонут.

Ральф перестал повторять, что с ним бывало и хуже. Правда, Ярви уже и расслышать его не мог. Уже нельзя было различить — где гром с небес, а где ревут волны, трещит и воет деревянный корпус, стонут канаты, стенают люди.

Джойд перестал повторять, что небо светлеет. Больше нельзя было понять, где кончается хлещущее море и начинается хлещущий дождь. Вода и ветер жалили, как единое гневное облако, в котором Ярви едва различал ближнюю мачту — до тех пор, пока мрак бури не озарился вспышкой, в которой и корабль, и распластавшаяся на нем команда на миг застыли четкими черно-белыми изваяниями.

Джойд сражался с веслом, на отвердевшем, точеном лице бугрились мускулы. Ральф, с выпученными глазами, вносил в этот бой собственный вклад. Сумаэль вцепилась в то самое кольцо, к которому ее всегда приковывали на стоянках в порту, и визжала что-то, что из-за визга урагана никому не удавалось расслышать.

Шадикширрам сейчас прислушивалась к ней еще меньше обычного. Капитан стояла на шканцах, обвивая рукой мачту, словно пьяного собутыльника, и, хохоча, грозила небу обнаженным мечом и — когда Ярви сквозь рев разобрал слова — призывала шторм не жалеть и ударить сильнее.

Все равно от приказов сейчас не было никакого толку. Весла — как бешеные быки, и Ярви мотало за лямки на запястье, точно мать тянула его за собой, когда он был маленьким. Его соленые от моря губы стали солеными от крови, когда весло врезало по лицу.

Ни разу в жизни он не был таким беспомощным, ни разу в жизни ему не было так страшно. Ни тогда, когда он прятался от отца по темным закоулкам цитадели. Ни тогда, когда он взглянул в залитое кровью лицо Хурика и Одем произнес: «Убей его». Ни тогда, когда он корчился у ног Гром-гиль-Горма. Те, кто грозил ему, были сильны и могучи, но эти страхи бледнели перед всесокрушающей яростью Матери Моря.

Новая вспышка высветила линию прибоя, где буруны кромсали и грызли изломанный берег, высветила черные деревья и черную скалу, с которой слетали белые брызги.

— Боги, спасите нас, — шептал Ярви, зажмурив глаза. Корабль содрогнулся, он отлетел назад и ударился затылком о весло на той банке. Люди поскальзывались и спотыкались, слетали со скамей, докуда позволяла длина цепи, цеплялись за любую ветошь, только бы их не задушили собственные ошейники. Сильная рука Ральфа схватила Ярви за плечо и крепко вжала в скамью, и тому, как ни странно, стало немного спокойнее от того, что в последнюю минуту жизни он прикасается к другому человеку.

Он молился так отчаянно, как никогда не молился прежде, всем богам, высоким ли, малым, о каких только вспомнил. Он молил не о Черном престоле, не об отмщении вероломному дяде, не об обещанном Исриун поцелуе и даже не о том, чтобы избавиться от ошейника.

Он вымаливал свою жизнь.

Раздался режущий уши удар, от которого задрожала обшивка, и весь корабль зашатался. Весла ломались, как сухие сучки. Огромная волна захлестнула палубу и поволокла Ярви за одежду, и он понял, что умрет той же смертью, что и дядя Атиль, проглоченный безжалостным морем…

Настал рассвет, немилостный и тусклый.

«Южный Ветер» покоился на мели, припав на борт, словно громадный кит, выброшенный на холодную гальку. Ярви — мокрый до нитки, в синяках, но живой — сгорбился и дрожал на вывернутой под острым углом скамье.

Шторм рычал из темноты, вдалеке, на востоке, но в серо-голубой утренней мути поднимался холодный ветер, и дождь неослабно лил на оборванцев на веслах. Большинство ворчало на болячки и ссадины, некоторые же скулили над ранами посерьезнее. Одна скамья сорвалась с пазов и упала в море, не иначе унося трех злополучных гребцов прямиком в Последнюю дверь.

— Повезло, — сказала Сумаэль.

Шадикширрам похлопала ее по спине, чуть не свалив с ног.

— А я говорила, что мне везет с доброй погодой! — У нее, по крайней мере, настроение было замечательным после ее одностороннего поединка против бури. Ярви следил, как они обходят корабль. Сумаэль облизывала выемку на губе, пока разглядывала трещины и простукивала опытными руками обшивку.

— По крайней мере, киль с мачтами уцелели. Раскололось двенадцать весел и поломались три банки.

— Не говоря о том, что пропали трое рабов, — буркнул Тригг, не на шутку раздосадованный затратами. — Двое погибли на цепи, а еще шестеро не могут грести, и хрен его знает, смогут ли вообще!

— Пробоина в корпусе, вот что страшно, — заметил Анкран, — в трюме солнце светит. Если ее не заделать и не замазать хорошенько, не стоит и думать о выходе в море.

— Так, где бы нам найти немного дерева? — Шадикширрам махнула рукой на древний лес, со всех сторон обступавший берег.

— Это шендов лес. — Тригг посматривал на тенистые кроны со много меньшим восторгом. — Они нас найдут и сдерут со всех кожу.

— Тогда начинай быстрее, Тригг. У тебя и с кожей видок еще тот. Если моя удача нас не покинет, мы залатаем пробоины и улизнем, пока шенды ножи наточить не успеют. Эй ты!

Шадикширрам подошла туда, где Ничто сжался в комок на коленях на гальке, и перевернула его, двинув сапогом по ребрам.

— Чего не скоблишь, сволочь?

Ничто следом за цепью заполз на наклонную палубу, и, словно крестьянин, подметающий очаг после того, как сгорел весь дом, принялся за свой обычный мучительный труд.

Анкран и Сумаэль обменялись полными сомнения взглядами, а потом сами приступили к работе. Шадикширрам пошла за своим инструментом. Как оказалось — за вином, которое тут же начала размеренно пить, плюхнувшись на ближайший камень. Тригг, вот так диковина, отпер несколько замков, и гребцов, не покидавших неделями банки, посадили на цепи большей длины, и Анкран выдал им орудия труда. Джойда с Ральфом поставили колоть бревна киянкой и клиньями, а потом Ярви волок доски к прорехе в борту, где Сумаэль, выпятив от сосредоточенности челюсть, обтесывала их топором по размеру.

— Чему ты лыбишься? — спросила его она.

Работая, Ярви ободрал ладони, а голова болела после удара о весло, и сам он был утыкан занозами с ног до головы, но на ее вопрос лишь улыбнулся шире. На длинной цепи все на свете выглядит веселее, и Сумаэль ни в коем разе не была исключением.

— Меня выпустили со скамьи, — ответил он.

— Хе, — приподняла она брови. — Давай-ка не привыкай.

— Там! — донесся истошный крик, словно вопил недорезанный петух. Один охранник с бледным, как привидение, лицом размахивал руками, указывая в глубь побережья.

Там на краю леса стоял человек. Несмотря на холод, он был обнажен по пояс, на теле — полосы белой краски, на голове густая черная шевелюра. Через плечо у него висел лук, у бедра — короткий топорик. Он не делал резких движений, не выкрикивал угроз — просто стоял и смотрел на корабль и суетящихся возле судна рабов, а потом не спеша повернулся и растворился в тени. Но паника, которую он разжег, вряд ли вспыхнула бы сильнее, атакуй их целая армия.

— Спасайте, боги, — зашептал Анкран, хватаясь за ошейник, будто тот не давал ему дышать.

— Работайте шустрее, — забарахтела Шадикширрам, настолько взволнованная, что на миг даже оторвалась от бутылки.

Они удвоили прыть, то и дело озираясь на деревья — нет ли новых незваных гостей.

В море показался чужой корабль, и двое моряков с плеском бросились в прибой, маша руками и взывая о помощи. Крохотная фигурка махнула в ответ, но хода корабль не замедлил.

Ральф вытер пот со лба рукавом.

— Я б на их месте останавливаться не стал.

— Я б тоже, — сказал Джойд. — Придется нам самим себя выручать.

Ярви только кивнул.

— Я бы даже не стал и махать.

И вот тогда из лесной черноты начали бесшумно выскальзывать новые шенды. Трое, потом шестеро, потом двенадцать, все вооруженные до зубов. Каждое появление как Ярви, так и остальные встречали со все возраставшим ужасом. Он-то читал, что шенды — вполне миролюбивый народ, но эти, судя по виду, читали совсем другие книги.

— Работаем дальше! — зарычал Тригг, схватил одного за загривок и толкнул на ствол, с которого тот обдирал кору. — Надо их отогнать. Поразим их внезапностью.

Шадикширрам допила и бросила бутыль на прибрежные камни.

— На любого из тех, кого видно, приходится десяток в засаде. Есть мнение, что внезапностью поразят тебя. Но давай: рвешься — пробуй. А я посмотрю.

— Так что же нам делать? — пролепетал Анкран.

— Лично я постараюсь не оставить им ни капли вина. — Капитан вынула пробку из новой бутылки. — А ты, если в самом деле хочешь их огорчить, сам сдери с себя кожу. — И она захихикала с полным ртом.

Тригг кивнул на Ничто, по-прежнему скребущего палубу, стоя на коленях.

— А еще мы можем дать ему меч.

Смех Шадикширрам как отрезало.

— Ни за что.

Мудрые терпеливо ждут своего часа, но ни за что его не упустят.

— Мой капитан, — произнес Ярви и, отложив доску, смиренно шагнул вперед. — Разрешите кое-что предложить.

— Что, калека, надумал им спеть? — бросил Тригг.

— Поговорить с ними.

Шадикширрам одарила его равнодушным прищуром.

— Ты говоришь по-ихнему?

— Достаточно, чтобы нам уцелеть. Может, даже получится с ними сторговаться.

Надсмотрщик вытянул толстый палец в сторону разрисованных воинов — тех становилось все больше.

— По-твоему, дикари прислушаются к голосу разума?

— Обязательно. — Главное, чтоб и на деле все прошло так же гладко, как получилось у него на словах.

— Безумие! — вставил Анкран.

Шадикширрам перевела блуждающий взгляд на хранителя припасов.

— Жду не дождусь твоих предложений. — Тот молчал, свесив губу, и перебирал руками. Капитан закатила глаза. — Да, в наши дни храбрецы повывелись. Тригг, ты сопроводишь нашего однорукого посланца на переговоры. Анкран, ты прогуляешься с ними.

— Я?

— Я что — вчера купила с десяток трусов по имени Анкран? Ты ведаешь закупками. Ну так иди, торгуй!

— Но с шендами никто не торгует.

— Значит, о вашей сделке сложат легенды. — Шадикширрам встала с валуна. — Всякому что-нибудь да нужно. В этом и прелесть купеческого ремесла. Сумаэль пояснит, в чем нуждаемся мы. — Она наклонилась над Ярви, обдавая винным перегаром, и потрепала его по щеке. — Спой им, мальчишечка. Сладко, как пел другой ночью. Ради своей жизни, спой.

Вот так и вышло, что Ярви медленно брел к деревьям с поднятыми руками. Короткий конец его цепи крепко натягивал в мясистом кулаке Тригг. А сам король Гетланда отчаянно убеждал себя, что серьезная опасность сулит серьезную выгоду. Впереди собирались новые шенды — и наблюдали в безмолвии. Позади по-галинейски бубнил Анкран:

— Если калека сторгуется — делим как обычно?

— Заметано, — ответил Тригг, дергая цепь. Ярви поверить не мог, что у этих двух даже сейчас все мысли о деньгах. Видимо, люди, когда перед ними раскрывается Последняя дверь, уповают только на то, с чем они крепко свыклись. В конце концов он сам полагался на премудрость служителя — и насколько же хрупок щит его учености теперь, когда шенды в боевой раскраске с каждым шагом становятся чуточку ближе.

Они не орали и не потрясали оружием — у них и так получилось нагнать страху. Они просто расступились, дав Триггу провести Ярви на поводке за деревья. Там, на поляне, горел костер — а за костром собралось еще больше шендов. Ярви нервно сглотнул, уяснив на сколько именно больше. Дикари втрое превосходили числом всю команду «Южного Ветра».

Среди них была женщина. Она сидела и выстругивала палочку кинжалом со сверкающим лезвием. У нее на шее, на тугом кожаном ремешке, висела эльфийская скрижаль: на зеленой, с замысловатым золоченым узором, пластинке горели черные самоцветы и пестрели малопонятные знаки.

Первое, чему должен научиться служитель, — распознавать власть. Читать позы и выражения лиц, спонтанные движения и оттенки голоса, которые отличают вожака от ведомых. К чему тратить время на челядь? Поэтому Ярви миновал мужчин, будто те невидимы, не сводя глаз со строгого лица женщины. Воины-дикари развернулись, окружая его, Тригга и Анкрана забором из острой стали.

В последний момент Ярви промедлил. Ненадолго, но радость при виде страха Тригга и Анкрана затмила его собственный страх. На минуту он почувствовал над ними власть — и ему понравилось это чувство.

— Говори! — выдохнул Тригг.

Интересно, промелькнуло в голове, можно ли как-нибудь его погубить? Воспользоваться шендами и получить свободу? Заодно освободить и Ральфа с Джойдом… Но слишком высоки были ставки и слишком ненадежен расклад. Разумный служитель выбирает меньшее зло, наибольшее благо и на всех наречиях торит дорогу для Отче Мира. Итак, Ярви, хлюпнув коленом, приник к здешней заболоченной почве, и, как учила мать Гундринг, прижал к груди иссохшую руку, а здоровую прислонил ко лбу: показать свою искренность.

И начал напропалую врать.

— Мое имя Йорв, — сказал он на наречии шендов, — и я прибыл склонить перед вами колено, и покорно молю вас считать меня вместе со спутниками не чужаками более, а гостями — и отнестись к нам по закону гостеприимства.

Женщина медленно сощурилась на Ярви. Потом оглядела воинов, аккуратно убрала в ножны кинжал и швырнула палочку в костер.

— Ну не зараза?!

— По закону гостеприимства? — пробормотал один из воинов, недоверчиво указывая на корабль на мели. — Эти дикари слыхали о гостеприимстве?

— Наш язык в твоих устах нагоняет тоску, чужеземец, — женщина всплеснула руками. — Но я Свидур из шендов. И я объявляю: встань, Йорв, ибо мы приглашаем тебя к нашему огню и под нашу защиту.

Другой воин в сердцах швырнул на землю топор и сердито проломился в кусты. Свидур проводила его взглядом.

— Мы так надеялись, что перебьем вас и заберем весь груз. Нам не приходится привередничать, ведь по весне сюда нагрянет с войной ваш Верховный король. Этого человека слепили из жадности. Клянусь, я и представить не могу, чем таким ценным для него мы владеем.

Ярви обернулся на Анкрана, который следил за разговором с глубочайшим подозрением на лице.

— Мои печальные наблюдения говорят о том, что есть люди, которым всегда всего мало.

— Такие люди есть. — Она уперла руку в колено и печально положила голову на ладонь. Расположившиеся полукольцом воины с расстройством присаживались на корточки, а один вырвал мох и уже оттирал свою боевую раскраску.

— Этот день мог стать для нас удачным.

— И до сих пор еще может. — Ярви, пошатываясь, поднялся на ноги и стиснул ладони на манер матери, когда та начинала вести торг. — У нас есть груз, и наш капитан была бы рада обменять его…

Маленькие грязные тайны

Каюта Шадикширрам была тесной, и внутри нее рябило в глазах. Три мутных окна-бойницы просеивали пятна тусклого света, кули с мешками, свисавшие с низких балок, отбрасывали пятна тени. Большую часть пола занимала кровать, заваленная простынями, мехами и несвежими подушками. Большую часть остального места — непомерный, окованный железом сундук. По углам валялись пустые бутылки. Пахло смолой, морской водой и жжеными благовониями, застарелым вином и потом. Но по сравнению с привычной жизнью Ярви — если это можно было назвать жизнью — капитан обитала в запредельной роскоши.

— Починка долго не продержится, — объясняла Сумаэль. — Надо возвращаться в Скегенхаус.

— Прелесть моря Осколков в том, что оно круглое. — Шадикширрам обвела в воздухе круг бутылкой. — Мы дойдем до Скегенхауса с другой стороны.

Сумаэль остолбенела.

— Но одно дело — за считаные дни и другое — за месяцы!

— Ты себе знай веди корабль, как обычно. Неужели это так трудно? Злейший враг морехода — это море, но ведь дерево не тонет, правда? Пойдем прежним курсом. — Шадикширрам скосила глаза на Ярви, когда тот пригнулся под притолокой. — Ага, мой посол! Раз наша кожа до сих пор с нами, значит, дела идут успешно?

— Мой капитан, мне надо с вами поговорить, — произнес он, опустив твердый взгляд: так служитель разговаривает со своим государем. — Наедине.

— Хммм. — Она выпятила губу и потренькала по ней пальцами, как музыкант по струнам арфы. — Когда мужчина хочет встретиться со мной наедине, мне всегда любопытно — даже если он слишком юн, искалечен и вообще такой невзрачный, как ты. Сумаэль, возвращайся строгать и заколачивать, мы должны к утру спуститься на воду, поняла?

На скулах Сумаэль заиграли желваки, когда та стиснула зубы.

— Лишь бы не под воду. — И, пихнув плечом Ярви, девушка вышла.

— Ну? — Шадикширрам потянула длинный глоток из бутылки и со стуком поставила ее на пол.

— Я уговорил шендов отнестись к нам по закону гостеприимства, капитан. У них бытует священная традиция не отказывать тому, кто надлежащим образом просит.

— Ловко, — отметила Шадикширрам, собирая в ладонях черные и серебристые пряди.

— Я договорился взять у них то, что нам нужно, и, на мой взгляд, обмен получился просто отличным.

— Крайне ловко, — сказала она, скручивая волосы в свой обычный клубок.

А вот теперь ему и впрямь понадобится вся его ловкость.

— Быть может, именно вы, капитан, не сочтете эту сделку такой уж отличной.

Ее глаза сузились самую малость.

— Это еще как?

— Ваш корабельный кладовщик и старший надсмотрщик запускают руку в вашу прибыль.

Наступило молчание, пока Шадикширрам аккуратно, одну за одной, втыкала в волосы булавки, закрепляя прическу. Она ни капельки не изменилась в лице, но Ярви внезапно ощутил себя на самом краю обрыва.

— Неужели? — произнесла она.

Он ждал чего угодно, но только не холодной отстраненности. Может, она все знала заранее и ей наплевать? И она сейчас просто отправит его обратно на весла? Прознают ли Тригг с Анкраном, что он их выдал? Ярви облизнул губы, понимая, что пошел по крайне тонкому льду. Но выбора не было. Только двигаться дальше, надеясь, что где-то там, впереди, берег.

— Не в первый раз, — просипел он.

— Что?

— В Вульсгарде они брали у вас деньги на сильных, здоровых гребцов, а привели отбросы, самые дешевые, какие только нашли, в том числе и меня. И, полагаю, сдачи вернули не много.

— Жалкие гроши. — Шадикширрам двумя пальцами подняла бутылку и вновь от души отхлебнула. — Но мне начинает казаться, что, купив тебя, я не прогадала.

Ярви переборол необъяснимое желание выложить ей всю правду и заговорил спокойно и убедительно, как подобает служителю:

— Оба раза они договаривались промеж собой на галинейском. Думали — так их никто не поймет. Но я владею и этим языком.

— Небось и поешь на нем песни. Больно ты талантлив для невольника на весле-то.

Не в правилах служителя допускать вопросы без подготовленного заранее ответа, и Ярви уже припас подходящую ложь.

— Моя мать была служительницей.

— А служитель дает обет никогда не расстегивать пояс, знаем. — Шадикширрам причмокнула. — Ох уж мне эти маленькие грязные тайны.

— Жизнь ими полна.

— Так и есть, малыш, так и есть.

— Мать учила меня языкам и числам, свойствам растений и множеству других вещей. Возможно, полезных для вас, капитан.

— Такой ребенок всегда на пользу. В бою нужны обе руки. Но заколоть в спину хватит и одной, верно? Анкра-ан! — протяжно крикнула она в открытую дверь. — Анкран, с тобой желает говорить твой капитан!

Застучали быстрые шаги кладовщика, но еще быстрее стучало сердце у Ярви.

— Я проверял склад, капитан, — оказывается, одного тесака не хватает… — Пригибаясь в проеме, он заметил Ярви, и его лицо исказилось: поначалу от неожиданности, потом от страшной догадки, а под конец от попытки улыбнуться. — Принести вам вина?

— Хватит, доприносился. — Во время недолгого, скверного молчания капитан сверкала глазами и улыбалась, с лица Анкрана сходил цвет, а кровь в висках Ярви грохотала все громче и громче. — От Тригга я ожидала предательства: он свободный человек и заботиться обязан лишь о себе. А ты? Меня грабит моя же собственность?

Шадикширрам осушила бутыль, слизнула с горлышка последние капли и покачала пустой склянкой.

— Это просто уже какой-то позор.

Хранитель припасов скривился.

— Он соврал, капитан!

— Вот только его вранье один в один совпало с моими догадками.

— Это все…

В один миг — Ярви почти ничего не разглядел, лишь только услышал тупой гулкий стук — Шадикширрам хватила Анкрана донышком бутылки по голове. Охнув, тот повалился на доски, с лица потекла кровь. Она шагнула вперед, занесла ногу над его головой и не спеша, сосредоточенно принялась давить его лицо сапогом.

— Объегоривал меня? — шипела она сквозь зубы, пропоров каблуком его щеку.

— Воровал у меня? — сапог свернул Анкрану нос.

— За дуру меня держал?

Ярви отвернулся в угол комнаты и слушал мерзкий хруст, покрываясь мурашками.

— После всего… что я… для тебя!..

Шадикширрам присела на корточки, положила локти на колени и свесила руки. Выставила подбородок и сдула с лица непослушную прядь.

— И вновь убожество рода людского поразило меня прямо в сердце.

— Жена, — прошептал Анкран, притягивая взгляд Ярви к своему обезображенному лицу. На его губах набух и лопнул кровавый пузырь. — Жена… и сын.

— Чего там с ними? — раздраженно бросила Шадикширрам, недовольно покосилась на красное пятнышко на ладони и вытерла его об рубаху Анкрана.

— Работорговец… у кого вы меня купили… в Торлбю, — голос Анкрана проседал. — Йоверфелл. Они у него. — Он закашлял и вытолкнул изо рта кусочек зуба. — Торговец сказал, что им ничего не будет… пока я привожу ему деньги… каждый раз, когда мы приходим туда. А если не заплачу…

У Ярви подкосились колени. Ему показалось, он падает. Теперь стало ясно, для чего Анкрану были нужны эти деньги.

Но Шадикширрам только пожала плечами.

— Мне-то что с того? — И она запустила пальцы в волосы Анкрана и вынула из-за пояса нож.

— Постойте! — вскрикнул Ярви.

Капитан осадила его резким взглядом.

— В самом деле? Точно?

Ярви собрал воедино и отдал все силы, что у него были, чтобы заставить свои губы растечься улыбкой.

— Зачем убивать то, что можно продать?

Она смотрела на него, сидя на корточках, а он гадал — неужели она убьет их обоих? А потом капитан расхохоталась и опустила нож.

— Прямо мои слова. Эх, погубит меня доброе сердце. Тригг!

Надсмотрщик, прежде чем ступить в каюту, замешкался лишь на секунду при виде Анкрана на полу с кровавым месивом на месте лица.

— Выяснилось, что кладовщик меня обворовывал, — произнесла капитан.

Тригг насупленно посмотрел на Анкрана, потом на Шадикширрам и, последним, долго-долго рассматривал Ярви.

— Что за люди пошли — о себе только и думают!

— А я так надеялась, что мы — одна семья. — Капитан встала, отряхивая пыль с коленей. — У нас появился новый хранитель припасов. Найди ему ошейник получше. — Она ногой перекатила Анкрана к двери. — А это брось взамен на весло Джойда.

— Так точно, капитан. — И Тригг выволок Анкрана за руку и пинком затворил за собой дверь.

— Теперь ты понял, насколько я милосердна, — весело сказала Шадикширрам, подкрепляя слова милостивыми жестами окровавленных рук, в одной из которых до сих пор болтался нож. — Милосердие — моя слабость.

— Милосердие — признак величия, — сумел выдавить из себя Ярви.

Шадикширрам просияла.

— А как же! Но… несмотря на мое величие… Анкран, пожалуй, исчерпал запас моей милости на этот год. — Длинной рукой она приобняла Ярви за плечи, подцепила большим пальцем его ошейник и подтянула к себе — ближе, ближе, достаточно близко, чтобы от ее шепота разило вином. — Если другой хранитель припасов предаст мое доверие… — И она погрузилась в тишину, куда более красноречивую, чем любые слова.

— Ни о чем не беспокойтесь, капитан. — Ярви посмотрел в лицо этой женщине, такое близкое, что ее глаза сливались в один. — У меня нет ни жены, ни детей.

Только дядя, которого надо убить, его дочь, на которой надо жениться, и Черный престол Гетланда, который надо себе вернуть.

— Я — ваш человек.

— Едва ли ты дотягиваешь до целого человека, но в остальном — молодец! — Она обтерла нож об рубашку Ярви — сперва одну сторону лезвия, потом другую. — Теперь дуй в трюм, к своим припасам, мой юный однорукий служитель. Разыщи, где Анкран держал мои деньги, и принеси мне вина! И, давай, паренек, веселей!

Шадикширрам стянула с шеи золотую цепочку и повесила ее на столбик кровати. На цепочке качался ключ. Ключ к замкам невольников на веслах.

— Мне по душе, когда мои друзья веселятся, а враги сдохли! — Она раскинула руки, поболтала в воздухе пальцами и рухнула навзничь, на свои меха и подушки.

— Утро начиналось неудачно, — протянула она в потолок. — Но все обернулось как нельзя лучше для всех.

Покидая каюту, Ярви благоразумно не стал напоминать, что Анкран, не говоря о его жене и ребенке, с ней бы не согласился.

Враги и союзники

Неудивительно, что управляться с запасами Ярви оказалось куда сподручней, чем с веслом.

В первый раз он еле вполз в новые сумрачные и скрипучие владения под палубой — все заставлено бочками, ящиками, полными через край сундуками, с крюков в потолке свисали мешки. Но через день-другой он навел там образцовый порядок, как у матери Гундринг на полках — несмотря на то, что свежесбитый горбыль непрерывно пропускал соленую воду. Вычерпывать противную лужу по утрам было занятием не из легких.

Но гораздо лучше, чем возвращаться на банку.

Ярви раздобыл гнутый железный лом и позаколачивал все гвозди, которые хотя бы немного ослабли. И старался поменьше думать о том, с какой сокрушительной силой Матерь Море давит на тонкие пазы грубо тесанной древесины.

«Южный Ветер» ковылял на восток. Невзирая на повреждения и недостаток команды, через несколько дней корабль достиг большого Ройстокского рынка. Там, на болотистом островке в устье Святой реки, теснились сотни различных лавок и заведений. Утлые речные суденышки цеплялись к причалам острова, словно попавшие в паутину мухи, и вместе с ними в паутину попадали и жилистые, загорелые моряки. Тех, кто долгими, трудными неделями греб против течения, кто выбивался из сил, таща ладьи на волоках, начисто избавляли от диковинного груза за пару ночей немудреных удовольствий. Пока Сумаэль ругалась и ставила на обшивке худые заплаты поверх прежних заплат, Ярви высадили на берег, и Тригг повел его на цепи смотреть припасы и рабов на замену тем, кого забрала буря.

На узких рыночных междурядьях, забитых кишащим людом всех сортов и мастей, Ярви занялся торговлей. Раньше он видел, как проворачивает сделки мать. На всем море Осколков не встречали такой остроглазой и скорой на язык, как Лайтлин, Золотая Королева, и оказалось, что сын с ходу перенял ее уловки. Он приценивался и спорил на шести языках, купцы приходили в ужас, когда против них оборачивались их же секретные фразы. Он льстил и грозился, высмеивал цены и стыдил за качество, решительно поворачивался спиной и милостиво позволял уговорить себя вернуться обратно, становился податлив, как масло, а потом вдруг непреклонен как сталь, и повсюду за ним тянулся след утирающих слезы торговцев.

Тригг до того свободно держал его цепь, что Ярви забыл о ней, считай, напрочь. До тех пор, пока — когда с делами было покончено и серебряные гривны со звоном ссыпались обратно в капитанский кошель — его ухо не защекотал злой шепот, от которого встали дыбом все волоски:

— Слушай, калека, выходит, ты у нас ушлый малый?

Ярви немного промедлил, пытаясь собраться с мыслями.

— Ну… кое в чем разбираюсь.

— Кто б спорил. Ясно дело, ты сообразил про меня с Анкраном и поделился соображением с капитаном. А у нее мстительный нрав, ага? Те басни, что она о себе плетет, могут быть от начала и до конца брехней, но, скажу я тебе, правда еще страшнее. Один раз я видел, как она убила человека за то, что тот наступил ей на ногу. А это был здоровый мужик, ох до чего здоровый!

— Видать, поэтому ее ноге и было так больно.

Тригг дернул за цепь, стальной ворот впился в шею, и Ярви вскрикнул.

— На мою доброту, паренек, особо не полагайся.

Да, хрупкая Триггова доброта не выдержит его веса.

— Что мне раздали, тем и играю, — сдавленно каркнул Ярви.

— Правильно, — промурлыкал Тригг. — Все так делают. Анкран сыграл плохо и поплатился. Я не хочу себе того же. Поэтому вот тебе прежнее предложение. Половину того, что ты забираешь у Шадикширрам, будешь отдавать мне.

— А что, если я не беру ничего?

Тригг фыркнул.

— Все, паренек, берут, все. Из того, что ты мне дашь, немножко перепадет и страже, и все будут жить дружно, в ладу и согласии. Не дашь мне ничего — заимеешь на свою шею врагов. Из тех, с кем лучше не ссориться. — Он намотал цепь на толстую ладонь и рывком притянул Ярви ближе. — Главное помни: и глупые, и ушлые ребятишки тонут, в общем-то, одинаково.

Ярви снова сглотнул. Как любила повторять мать Гундринг — хороший служитель не скажет «нет», если можно сказать «посмотрим».

— Капитан следит во все глаза. Я еще не втерся в доверие. Дайте мне немного времени.

Тригг толкнул Ярви в бок, направляя в сторону судна.

— Ты только не забудь про слово «немного».

Ярви это вполне устраивало. Старые друзья в Торлбю не будут ждать вечно, не говоря о старых недругах. Хоть старший надсмотрщик и был очаровательно мил, Ярви очень надеялся в скором времени его покинуть.

От Ройстока они повернули на север.

Они плыли мимо безымянных земель, где топи, покрытые зеркалами бочагов, простирались в нехоженые дали: тысячи осколков неба разметало по этому гиблому порождению суши и моря. Лишь одинокие птичьи крики проплывали над пустошами. Ярви вдыхал полной грудью холодную соль и тосковал по дому.

Он часто думал об Исриун, пытаясь вспомнить, как пахло от нее тогда, когда она стояла так близко, вспомнить касание губ, изгиб улыбки, солнце, вспыхнувшее в ее волосах на пороге Зала Богов. Он тасовал свои скудные воспоминания, пока они не стерлись до дыр, как рубище нищего. Может быть, она уже сосватана за кого-то получше? Улыбается другому мужчине? Целует нового возлюбленного? Ярви стискивал зубы. Ему нужно добраться домой.

Он заполнял планами побега каждую свободную минуту.

В одной из факторий, где стояли срубы из таких шершавых бревен, что можно было на ходу подцепить занозу, Ярви показал Триггу хорошенькую служанку. А сам, пока старший надсмотрщик отвлекся, вместе с солью и травами купил себе кое-что еще. Листья спотыкач-травы — достаточно, чтобы всей корабельной страже отяжелеть и размякнуть, а то и погрузиться в сон, если получится подобрать верную дозу.

— Как там наши деньжата, малый? — прошипел ему Тригг обратной дорогой на «Южный Ветер».

— Я уже кое-что придумал. — И Ярви сдержанно улыбнулся, представляя в этот миг, как скатывает сонного Тригга за борт.

На посту хранителя припасов его куда больше ценили и уважали, чем на королевском престоле, да и пользы от него, честно говоря, было намного больше. Весельным рабам хватало еды, их одежда стала теплее, и на мостках его встречали их ворчливые приветствия. В море, во время плавания, в его распоряжении был весь корабль, но, как бывает со скрягами и пьяницами, такой глоток воли лишь сильнее разжигал его жажду свободы.

Когда, по мнению Ярви, его никто не видел, он ронял возле рук Ничто хлебные корки, и тот быстро запихивал их под свои лохмотья. Однажды их взгляды пересеклись, но Ярви все равно не понял, заслужил ли он у скоблильщика благодарность — в этих ярких, впалых, чуждых глазах вряд ли сохранился проблеск чего-то человеческого.

Но мать Гундринг повторяла не раз: делай доброе дело ради себя самого. И он продолжал ронять корки, когда выпадал случай.

Шадикширрам с огромным удовольствием отметила возросший вес кошелька, и с еще большим — качество вина, ставшее возможным отчасти из-за того, что Ярви стал покупать его весьма солидными партиями.

— Этот урожай явно лучше тех, что приносил Анкран, — заключила она, изучив цвет вина сквозь стекло бутылки.

Ярви поклонился.

— Под стать вехам вашей славы. — Когда он вновь сядет на Черный престол, подумал и решил он под маской улыбки, то поглядит, как ее голову насадят на пику у Воющих Врат, а пепел этой клятой лохани развеют по ветру.

Иногда, с наступлением темноты, она подставляла ему ноги, и пока Ярви стаскивал с них сапоги, заводила то или иное предание о своей минувшей славе, где имена и подробности текли как масло с каждым новым рассказом. Потом она называла его хорошим и умненьким мальчиком, и, если ему в самом деле везло, угощала остатками со стола и жаловалась, что ее погубит собственное милосердие.

Если удавалось сдержаться и не набить объедками рот на месте, он относил их Джойду, а тот передавал Ральфу. Анкран же сидел между ними и угрюмо таращился в никуда. На его бритом черепе подсыхали свежие царапины, а запекшееся лицо после ссоры с сапогом Шадикширрам приняло совсем иную форму.

— Боженьки, — заворчал Ральф. — Уберите с нашего весла эту двурукую придурь и верните нам Йорва!

Вокруг засмеялись невольники, но Анкран сидел недвижно, как деревянный, и Ярви гадал, не перебирает ли тот в голове слова собственной клятвы отмщения. Ярви поднял голову и увидел, как Сумаэль мрачно смотрит на них со шканцев. Она всегда смотрела на него оценивающе, с опаской — словно он был непроверенным курсом движения корабля. Хотя их цепи крепили на ночь к одному и тому же кольцу, он ни разу не слышал от нее ничего, кроме недовольного бурчания.

— Гребем, — отрезал Тригг и, проходя мимо, плечом толкнул Ярви на весло, которое тот недавно ворочал.

Кажется, помимо друзей, он нажил себе еще и врагов.

Но враги, как говорила мать, — цена, которой мы оплачиваем успех.

— Сапоги, Йорв!

Ярви дернулся, как от пощечины. Мысли, как нередко бывало, унесли его в прошлое. На холмы, где боги внимали клятве отмщения над отцовским погребальным кострищем. На крышу башни в Амвенде, где все пропахло дымом и копотью. К невозмутимому, улыбающемуся лицу дяди.

Из тебя бы получился превосходный шут.

— Йорв!

Он выпутался из одеял, подхватил цепь и переступил через Сумаэль: девушка тоже укуталась на ночь, ее темное лицо беззвучно подрагивало во сне. Галера шла на север, становилось все холодней, промозглый ночной ветер наметал крупинки снега, припорашивая шкуры, которыми на банках укрывались рабы. Охрана забросила ночные обходы, и только двое караульщиков сутулились над жаровней у носового люка в трюм, их узкие лица покрывали отсветы оранжевого пламени.

— Эти сапоги стоят дороже тебя, черти бы тебя подрали!

Шадикширрам сидела на кровати, с влажным блеском в глазах, и пыталась ухватить свою ногу, но была такой пьяной, что постоянно промахивалась. Когда Ярви вошел, она откинулась на кровати.

— Руку мне дашь?

— Пока вам не понадобились две — пожалуйста, — ответил Ярви.

Она загоготала.

— Какой умненький сухорукий прощелыжка! Клянусь, тебя послали мне боги. Послали… стаскивать с меня сапоги. — Ее смешки превратились в похрапывание, и к тому времени, как он управился со вторым сапогом и закинул ее ногу обратно на кровать, она уже крепко спала, задрав голову. Черные волосы разметались по лицу и мелко тряслись с каждым храпом.

Ярви застыл как камень. Воротник ее сорочки был распахнут, из-под него вывалилась цепочка. На меховой оторочке, у самой шеи, сверкал ключ ко всем замкам этого корабля.

Он посмотрел на дверь, приоткрыл на щелочку — снаружи кружили снежинки. Потом достал лампу и погасил огонь — комната погрузилась во мрак. Риск был ужасен, но в его положении, когда времени остается так мало, поневоле приходится бросать жребий.

Мудрые терпеливо ждут своего часа, но ни за что его не упустят.

Он осторожно подкрался к постели и, покрывшись мурашками, просунул свою руку с одним пальцем под затылок Шадикширрам.

Тихонечко, осторожно, он приподнимал ей голову, поразившись, до чего увесистой та оказалась. Стараясь двигаться как можно медленней, он стиснул зубы — до чего тяжело. И вздрогнул, когда капитан всхрапнула и заерзала губами, уверенный — сейчас ее глаза распахнутся, а потом каблук расквасит ему лицо, как Анкрану. Потом перевел дух и, поддерживая голову, потянулся за ключом — Отче Месяц плеснул светом сквозь прорезь окна, и металл засиял в полумраке. Мышцы сводило от напряжения… но зудящим пальцам не хватило приблизиться к цели самую малость.

Его горло вдруг сдавило, почти до удушья. Обо что-то зацепилась цепь. Он повернулся, чтобы ее продернуть — и там, в проеме двери, сомкнув челюсти и стискивая его цепь в кулаках, стояла Сумаэль.

На миг оба замерли на месте. Потом она начала подтягивать цепь к себе.

Он выпустил голову Шадикширрам так мягко, как только смог, сам схватил цепь здоровой рукой и попытался дернуть к себе, сопя от натуги. Сумаэль лишь потянула сильнее, железный ворот врезался Ярви в шею, звенья вгрызлись в ладонь, и ему пришлось прикусить губу, только б не вскрикнуть.

Похоже на перетягивание каната, как в Торлбю на песке играли мальчишки — только здесь с двумя руками был лишь один, и, вдобавок, петля на конце захлестывала Ярви горло.

Он изворачивался и упирался, но Сумаэль была намного сильнее и, не проронив ни звука, подтаскивала его ближе и ближе. Его башмаки, проскальзывая по палубе, сбили бутылку, та покатилась. Наконец девушка поймала его за ошейник и, прижимая к себе, выволокла наружу в ночь.

— Придурок! — злобно выпалила она ему в лицо. — Ты что, сдохнуть пытался?

— А тебя что, волнует? — зашипел он в ответ. Ее кулак побледнел, смыкаясь на его ошейнике, а его кулак побледнел, смыкаясь у нее на руке.

— Меня, болван, будет волновать, когда они сменят замки из-за того, что ты спер ключ!

Оба умолкли, и пока они глазели в темноте друг на друга, его посетила лишь мысль: как же близко к ней он стоит. Достаточно близко, чтобы различить гневные морщинки на переносице, заметить зубы, мелькнувшие сквозь выемку на губе, ощутить тепло. Достаточно близко, чтобы почуять ее запах, слегка кисловатый, но от этого не становящийся хуже. Достаточно, почти достаточно, чтобы поцеловать. Должно быть, ей пришло в голову то же самое, потому что она выпустила ошейник, точно он раскаленный, отпихнула и рывком высвободила зажатое Ярви запястье.

Он заново прокрутил в голове ее слова, примеряясь к ним так и этак, и его осенило.

— Смена замков помешает только тому, у кого уже имеется ключ. Вероятно, тому, кто сумел сделать слепок?

Он сел на свое место, потирая здоровой рукой свежую отметину и недозажившие ожоги на шее. Увечную он сунул отогреться под мышку.

— А ключ нужен рабу лишь по одной причине — чтобы сбежать.

— Заткни свою пасть! — Она сползла рядом, и опять наступило молчание. С неба слетал снег и садился ей на волосы и ему на колени.

Лишь после того, как он простился с надеждой услышать от нее хоть слово, девушка заговорила вновь. Так невесомо, что он едва разбирал слова на ветру.

— Раб с ключом мог бы освободить и других рабов. Может быть, даже всех. Кто потом разберется, кто куда ускользнул в суматохе?

— Пролилось бы немало крови, — зашептал Ярви. — В суматохе — и кто знает чьей? Намного спокойнее усыпить стражу. — Сумаэль внимательно на него посмотрела — глаза девушки заблестели, дыхание курилось на холоде. — Раб, который разбирается в травах, разливает охранникам эль и подносит капитану вино, мог бы придумать как. — Рискованно, но с ее помощью многое получится куда проще, а когда времени остается так мало, поневоле приходится бросать жребий. — Пожалуй, вместе два раба смогли бы сделать…

— …то, чего не смог бы один, — договорила за него она. — С корабля лучше всего уходить в порту.

Ярви кивнул.

— Я тоже подумал об этом. — Он круглыми сутками мало думал о чем-либо другом.

— Самый подходящий порт — Скегенхаус. В городе оживленно, но стражники там ленивы, а капитана с Триггом подолгу не бывает на корабле.

— Если только кое у кого нет друзей в каком-то другом месте моря Осколков. — Он оставил наживку болтаться.

Она заглотила ее целиком.

— Друзей, что могли бы приютить пару беглых рабов?

— Вот именно. Скажем… в Торлбю?

— Через месяц-другой «Южный Ветер» снова пройдет через Торлбю. — В ее шепоте послышался огонек возбуждения.

Который не сумел скрыть и он сам:

— И тогда раб с ключом… и раб, который знает толк в травах… могли бы очутиться на свободе.

Они сидели молча, в темноте и холоде, как и много дней перед этим. Но сейчас, при бледном, расплывчатом свете Отче Месяца, Ярви показалось, что в уголке губ Сумаэль появился легкий намек на улыбку.

«Ей идет», — подумал он.

Лишь один друг

Далеко-далеко на север увлекли «Южный Ветер» невольничьи весла — по черной воде, в студеную зиму. Нередко выпадал снег, ложась на крыши корабельных надстроек, на плечи дрожащих гребцов. А те после каждого взмаха отогревали дыханием оцепеневшие пальцы. По ночам стонал пробитый корпус. По утрам команда перевешивалась через борта, чтобы отколоть с израненных боков корабля лед. На закате Шадикширрам выплеталась из каюты, кутаясь в меховую накидку, с покрасневшими глазами от выпитого, и сообщала, что, по ее мнению, на палубе не так уж и холодно.

— Я стараюсь жить с любовью в сердце ко всему, — сказал Джойд, хватая обеими руками миску супа, которую принес ему Ярви. — Но, боги, как же я ненавижу север!

— Зато отсюда, куда ни поверни, севернее уже не заплыть, — ответил Ральф, потирая мочки ушей: берега, куда был устремлен его угрюмый взгляд, сплошь укутывало белое одеяло.

Анкран, как всегда, ничего не добавил.

Море зияло темной пустотой с белыми крапинками льдин, стаи неуклюжих тюленей печально наблюдали за ними с каменистых прибрежных лежбищ. Другие корабли попадались нечасто, а когда попадались, Тригг, кладя руку на меч, сверкал глазами им вслед, пока те не превращались в точки на горизонте. Каким бы могущественным Веховный король себя ни считал — здесь его бумага ничем бы не защитила корабль.

— Большинство купцов побаиваются лезть в здешние воды. — Шадикширрам, не обращая внимания на гребца, уперла сапог ему в ногу. — Но я — не такая, как большинство.

Ярви беззвучно возблагодарил за это богов.

— Баньи, те, что живут в этом ледовом аду, поклоняются мне как богине, ведь это я привожу им котлы, ножи и стальные орудия, которые для них ценнее эльфийских диковин, а взамен прошу лишь меха и янтарь — у них этого добра завались, хоть выкидывай. Бедные варвары ради меня готовы на все. — Она бодро потерла ладони. — Здесь делаются самые большие деньги.

И, разумеется, баньи встречали «Южный Ветер», когда судно, ломая прибрежный лед, подошло к илистой пристани у серого, тусклого мыса. Замотанные в звериные шкуры, они напомнили Ярви не людей, а скорее медведей или волков — по сравнению с этим народом тогдашние шенды казались вершиной цивилизации. Обросшие нечесаными лохмами, баньи протыкали лица точеной костью и осколками янтаря, их луки украшали длинные перья, а в оголовьях дубин торчали зубы. Ярви подумал, уж не человеческие ли, и решил, что люди, которым приходится любой ценой выживать в этом скудном, пустынном краю, не могут себе позволить ничего тратить зря.

— Меня не будет четыре дня. — Шадикширрам перескочила фальшборт и потарабанила по покоробленным доскам пристани. Моряки волокли за ней грубо сколоченные сани с грузом. — Тригг — остаешься за главного!

— Вернетесь, не узнаете судно! — Усмехаясь, крикнул ей вслед надсмотрщик.

— Четыре дня впустую, — сдавленно пробормотал Ярви, ковыряя ошейник пальцем сухой руки, когда последние лучи заката окрасили небо багрянцем. Казалось, с каждой ночью на этом гнилом корыте металлический ворот натирал шею все больше и больше.

— Терпи. — Процедила сквозь зубы Сумаэль. Ее губы в рубцах почти не шевелились, а темные глаза следили за стражей, в особенности за Триггом. — Пройдут считаные недели, и мы попробуем заявиться к твоим друзьям в Торлбю. — Она, как прежде угрюмо, повернулась к нему. — И тебе же лучше, чтоб они там у тебя действительно были!

— Ты обомлеешь, узнав, кто у меня в друзьях. — Ярви зарылся в ворох мехов. — Поверь уж.

Та фыркнула.

— На слово?

Ярви отвернулся. Сумаэль колюча, как еж, зато умна и упорна, и он не променял бы ее ни на кого из команды. Ему требовался не друг, а сообщник, а она лучше других знала, что и когда надо делать.

Теперь он представлял побег как наяву. Представлял, убаюкивая себя каждую ночь. «Южный Ветер» неторопливо покачивается на приколе под стенами Торлбю. Опоенная стража сопит в забытьи за недопитыми бокалами эля. Ключ плавно проворачивается в замке. Они с Сумаэль невидимками сходят с корабля — цепи обмотаны тряпками. Пробираются вверх по темным, крутым, так хорошо знакомым проулкам Торлбю: башмаки печатают след в снеговой каше, белая наледь нависает на крышах. Он улыбнулся и нарисовал перед собой лицо матери в тот миг, когда они встретятся вновь. И улыбнулся шире, рисуя лицо Одема, за миг до того, как Ярви всадит кинжал ему в брюхо…

Ярви ударил ножом, полоснул, ударил снова, руки стали скользкими от теплой крови изменника, а дядя визжал, как недорезанная свинья.

— Истинный государь Гетланда! — пронесся крик, все зашумели, и никто не рукоплескал громче Гром-гиль-Горма, который бил в громадные ладоши с каждым присвистом лезвия, и матери Скейр, которая от радости заверещала вприскочку и превратилась в облако хлопающих крыльями голубей.

Присвист лезвия обернулся причмокиванием, и Ярви поднял глаза на брата, белого и холодного на каменной плите. Над его лицом склонилась Исриун и целовала, целовала.

Сквозь пелену своих волос она улыбнулась, заметив Ярви. Той самой улыбкой.

— Я надеюсь, после победы вы поцелуете меня как следует.

Одем приподнялся на локтях.

— Сколько ты собираешься тянуть?

— Убей его, — произнесла мать. — Хоть кто-то из нас должен быть мужчиной.

— Я мужчина! — зарычал Ярви, коля и коля кинжалом, от напряжения начало сводить руки. — Если только не… полмужчины?

Хурик удивленно приподнял бровь.

— Не слишком ли много?

Нож в руке сделался скользким, и голуби мешали ужасно — все птицы как одна глазели на него, глазели, и посередине их — бронзовоперый орел с посланием от праматери Вексен.

— Ты уже решил вступить в Общину служителей? — проклекотал посланник.

— Я — король! — огрызнулся он и, сгорая от стыда, поскорее спрятал свою бесполезную, скоморошью руку за спину.

— Король восседает между богами и людьми, — сказал Кеймдаль. Из перерезанного горла сочилась кровь.

— Король восседает в одиночестве, — сказал сидящий на Черном престоле отец, подаваясь вперед. Его раны, прежде омытые и сухие, роняли комки и ошметки плоти, склизкая кровь пачкала пол Зала Богов.

Вопли Одема превратились в смешки.

— Из вас получился бы превосходный шут.

— Пошел к черту! — прорычал Ярви, пытаясь бить сильнее, но нож настолько отяжелел, что он с трудом его поднимал.

— Что вы делаете? — спросила мать Гундринг. Голос ее звучал испуганно.

— Заткнись, сука, — бросил Одем, а потом ухватил Ярви за шею и крепко сжал…

Ярви пришел в себя от того, что его встряхнули с неимоверной силой — и увидел руки Тригга на своем горле.

Кругом жестокие усмешки, в свете факелов блестели зубы. Он сдавленно хрипел, изворачивался, но точно муха, влетевшая в мед, был совершенно бессилен освободиться.

— Надо было тебе соглашаться, малой.

— Что вы делаете? — снова спросила Сумаэль. До этой минуты она никогда не говорила испуганным тоном. Но никакой испуг в ее голосе и рядом не стоял с ужасом Ярви.

— Я тебе велел заткнуться! — рявкнул ей в лицо один из стражников. — А не то отправишься с ним!

Девушка съежилась и залезла обратно под одеяла. Она лучше других знала, что и когда надо делать. Пожалуй, в итоге от друга было бы больше толку, чем от сообщника, но сейчас уже поздновато обзаводиться друзьями.

— Я же тебе сказал, что и ушлые, и глупые ребятишки тонут, в общем-то, одинаково. — Тригг всунул ключ в замок и отомкнул его цепь. Свобода, но он рисовал в уме совсем другие картинки. — Давай-ка мы тебя бросим в воду и поглядим, правда ли это.

И Тригг потащил Ярви по палубе как цыпленка, ощипанного и готового к варке. Мимо гребцов, спящих на банках — все же кое-кто из них, со своих облыселых шкур, наблюдал за расправой. Но никто и не встрепенулся, чтобы его спасти. С какой стати? И что они могли сделать?

Ярви колотил каблуками палубу — без малейшего прока. Ярви пихался, пытаясь отцепиться от Тригга, но обе руки, как больная, так и здоровая, оказались одинаково бесполезны. Наверно, сейчас следовало грозить, улещивать, выторговывать спасение, но в его задохшихся легких хватало воздуха только на приглушенный, слюнявый хрип, будто он пускал ветры.

Так вот ему и показали наглядно, что мирные умения служителя годятся далеко не всегда.

— Мы с ребятами делаем ставки, — сказал Тригг, — сколько ты продержишься на воде.

Ярви щипал Тригга за руку, ногтями царапал плечо, но надсмотрщику не было до этого дела. На краю слезящегося глаза промелькнуло, как Сумаэль встает, стряхивая с себя одеяла. Когда Тригг отомкнул цепь Ярви, он выпустил и ее.

Но от нее не приходилось ждать помощи. Не стоило ждать помощи ни от кого.

— Пусть это послужит всем вам уроком! — Тригг ткнул себя в грудь большим пальцем свободной руки. — Это — мой корабль! Перейдете мне дорогу — и вам крышка.

— Отпустите его! — заворчал чей-то голос. — Он никому не сделал плохого. — Это Джойд — рассмотрел Ярви, когда его тащили мимо. Но на здоровяка никто не обратил внимания. Рядом, потирая сломанный нос, на него таращился Анкран — с прежнего места Ярви. С не столь и плохого, как теперь видится, места.

— Надо было тебе соглашаться на сделку, — Тригг тащил Ярви над убранными веслами, точно мешок с тряпьем. — Хорошему певцу, малой, я много чего прощу. Но…

Неожиданно вскрикнув, надсмотрщик взмахнул руками и опрокинулся на палубу. Его хватка ослабла, и Ярви тут же ткнул своим скрюченным пальцем Триггу в глаз, извернулся, лягнул его в грудь и, кувырнувшись, вырвался на свободу.

Тригг зацепился о тяжелую цепь Ничто, которая оказалась внезапно натянута под ногами. Скоблильщик палубы сгорбился в тени, под его обвислыми лохмами в темноте сверкнули глаза.

— Беги, — шепотом выдавил он.

Похоже, одним другом Ярви все-таки обзавелся.

После того, как он протолкнул в себя первый вдох, ужасно кружилась голова. Он вскочил, всхлипывая, пуская сопли, и бросился сквозь ряды скамей, через полусонных гребцов, карабкаясь, поскальзываясь, под веслами и над ними.

Ему что-то кричали, но Ярви не слышал слов — стук крови в ушах гремел, как раскаты свирепой бури.

Содрогаясь, пошатываясь, он увидел носовой люк. Одной рукой схватился за крышку и потянул. Люк распахнулся, и Ярви головою вниз полетел во тьму.

Ждет смерть

Ярви с грохотом свалился, ударился плечом, треснулся головой, перекувырнулся через мешки и растянулся лицом на досках.

Под щекой мокро. Натекло в трюме.

Он не без труда откатился и нырнул во тьму.

Здесь, внизу, темно. Хоть глаза выколи — однако служитель обязан ориентироваться во всем, и он чувствовал путь кончиками пальцев.

В ушах ревет, жжет в груди, и все части тела скованы страхом. Он должен совладать с собой. Мать говорила: на все найдется свой способ.

Слышно, как стражники орут в люк, очень близко, слишком близко. Изгибаясь, он юркнул между клетей и бочонков, продернул за собой цепь. Проблески факелов с палубы, отражаясь от заклепок и обручей, указывали дорогу в глубь корабельных кладовых.

Он скользнул в низкий проем, шлепая по ледяной луже между деревянных полок и коробов — столько натекло за сегодня. Он сжался в комок у стылого борта, с одышливым присвистом втягивая воздух. Света прибавилось — охрана несла с собой в трюм огонь.

— Где он?

Должен быть выход. Скоро они, ясно дело, спустятся с другой стороны, с кормового люка. Он бросил взгляд на ту лестницу.

Должен же быть какой-то способ спастись. Нет времени строить планы, все его планы развеялись как дым. Тригг его ждет. Тригг на него обозлен.

Он крутил головой по сторонам на каждый шорох, на каждый огонек света, отчаянно изыскивая любую возможность бежать, любое укрытие — и ничего не находил. Нужна помощь. Опустив руки, он прижался к дереву, ощутил холодную сырость, услышал, как капает соленая влага. И голос матери Гундринг у очага явился к нему, принося с собой тепло и заботу.

Когда кругом одни враги — делай оружием того из них, кто наихудший враг остальным.

Ярви поднырнул под полку, шаря на ощупь в черноте — и его пальцы сомкнулись на железном ломе, которым он заколачивал гвозди.

«Злейший враг морехода — это море», — не уставала повторять Шадикширрам.

— Ты где, малой?

Сейчас в темноте проступал только контур деревянной заплатки, которой Сумаэль заделала брешь, и он вогнал лом между корпусом и свежими досками и всем телом на него навалился. Он скрежетал зубами и пропихивал железяку в щель, рыча от ярости, от боли и безысходности, кидаясь на нее, словно та была Триггом, Одемом и Гром-гиль-Гормом — вместе и сразу. Он рвал ее, тянул, напрягая все мышцы, упираясь запястьем бесполезной руки. Стонало, выгибаясь, дерево, котелки и коробки с грохотом падали вниз, когда Ярви задевал плечом выступы полок.

Ему было слышно — стражники уже здесь, рядом, свет их ламп заливает трюм, горбатые силуэты пригибаются в проеме, клинки сверкают сталью.

— Сюда иди, калека!

Он закричал и рванул, вкладывая все силы в этот последний, безнадежный рывок. Раздался треск, и обшивка внезапно подалась. Потеряв опору, Ярви взмахнул руками, прянул назад, и, взрываясь шипением, подобно гневному дьяволу, выпущенному на погибель миру из глубин ада, Матерь Море сокрушила доски и хлынула в трюм.

Ярви ухватился за полку, и та сорвалась вместе с ним; мгновенно промокнув в ледяной воде, он перекатился и, поскальзываясь, устремился к кормовому люку. В ушах стоял гвалт криков погони, треска древесины и бурлящего грохота обезумевшего моря.

Уже плескаясь по колено в воде, он добрался до лестницы. Кто-то из охраны, хватаясь в темноте за переборки, поспевал следом. Ярви запустил в стражника ломом, и тот, оступившись, попал под бьющую из борта струю. Вода швырнула его через всю кладовую, как куклу. В обшивке прорезались новые течи, море хлестало под дюжиной углов, окрики стражников совсем затерялись за оглушительным ревом воды.

Волоча ноги, Ярви подтянулся на пару лестничных перекладин, навалился, откинул люк, пролез наружу и, пошатываясь, застыл как вкопанный. Он не верил своим глазам — какое-то колдовство перенесло его на палубу чужого корабля, в самый разгар битвы.

Мосток между банок кишел людьми, сражающимися в сполохах горящего масла, должно быть, на юте разбилась лампа. Отражения языков пламени плясали на черной воде, в черных зрачках обуянных страхом рабов, на обнаженных клинках стражников. Одного из которых сграбастал Джойд и на глазах у Ярви швырнул в море.

Южанин стоял у борта, соскочив со своей скамьи. Рабы были свободны.

Точнее, некоторые из них. Большинство невольников, по-прежнему на цепи, жалось в сторону уключин, страшась бушевавшего насилия. Несколько невезучих истекало кровью на дощатом проходе. Были такие, кто прямо сейчас прыгал за борт, предпочтя испытать удачу с Матерью Морем, а не с Тригговыми людьми, которые кромсали их без пощады. Ярви увидел, как Ральф боднул в лицо стражника, услышал хруст выбитой переносицы и лязг меча, проскользившего по палубе.

Он должен помочь товарищам по веслу. Пальцы здоровой руки судорожно дернулись и сжались. Должен помочь, только как? Последние месяцы лишь укрепили Ярви в давно созревшем мнении, что он никакой не герой. А те безоружны, и их превосходят числом. Он вздрогнул, когда стражник зарубил беззащитного невольника — топор рассек плоть, оставляя зияющую рану. Палуба, уже чувствовалось, начала подниматься. Крен увеличивался по мере того, как море врывалось в трюм и тянуло нос «Южного Ветра» книзу.

Хороший служитель трезво смотрит на мир и спасает, что в его силах. Хороший служитель принимает меньшее зло. Ярви вскарабкался на ближайшую банку: к борту и черной воде за бортом. Пора приготовиться нырнуть.

Он уже почти оттолкнулся от корабля, когда его дернули назад за ошейник. Мир перевернулся перед глазами, и он впечатался в палубу, глотая воздух, как выловленная рыба.

Тригг встал над ним, с цепью Ярви в кулаке.

— Никуда ты не денешься, малый.

Он наклонился и другой ладонью ухватил Ярви за горло, под самым ошейником, так что металл больно впился в челюсть, но в этот раз надсмотрщик сдавливал крепче прежнего. Он вздернул Ярви над палубой — тот, лягаясь, едва скреб башмаками доски — и покрутил его туда-сюда, заставляя рассмотреть охватившее корабль побоище. Вокруг раненые и мертвые, среди них двое стражников палками избивают раба.

— Видишь, в какой блудняк ты меня втравил? — проскрежетал Тригг. Один глаз у него покраснел и слезился от пальца Ярви. Наперебой галдели охранники.

— Где Джойд с подонком Ральфом?

— Выбрались на пристань. Ничего, им там на морозе не выжить.

— О боги, мои пальцы!

— Как они освободились-то?

— Сумаэль.

— У этой сучки был ключ.

— Где она только этот тесак раздобыла?

— Она мои пальцы оттяпала. И где теперь их искать?

— Тебе не все едино? Обратно-то их уже не приставишь!

— Он проломил обшивку! — выдохнул промокший стражник, выползая из носового люка. — Внутри все затоплено!

В подтверждение его слов «Южный Ветер» снова тряхнуло, палуба накренилась так, что Триггу пришлось схватиться за скамью, чтобы устоять.

— Спасите нас боги! — заверещал один из прикованных гребцов, царапая ногтями ошейник.

— Мы тонем? — спросил другой, выкатывая глаза.

— Что же мы скажем Шадикширрам?

— Дери его боги! — заревел Тригг и с размаху саданул макушкой Ярви по круглому торцу весла — в голове бывшего короля вспыхнуло сияние, а рот обожгло кислой желчью. Затем надсмотрщик свирепо бросил его на палубу и без лишних слов принялся душить.

Ярви отбивался, позабыв все на свете, но под тушей главаря стражников не было сил на вдох, и перед глазами померкло все, кроме брызжущего слюной Триггова рта. И тот расплывался, раздвигался, словно устье туннеля, по которому Ярви неудержимо тащило вперед.

Он обманывал Смерть за последние насколько недель с полдюжины раз, но, каким бы сильным иль умным ты ни был, насколько бы ни был добрым твой меч и какая бы добрая погода тебе ни сопутствовала — никому не удастся ее обманывать вечно. Герои, Верховные короли, праматери Общины — все переступают порог ее двери, и она не делает исключений для одноруких мальчишек с длинными языками и мрачным нравом. Черный престол так и останется у Одема, отец — не отомщен, клятва — не исполнена навеки…

А затем, сквозь гул, сквозь стук крови в висках, Ярви услышал голос.

Это был ломаный, шипящий скрежет, шершавый, как брусок пемзы для чистки палубы. Ярви не удивился бы сильней, будь он голосом самой Смерти.

— Вы что, не слыхали Шадикширрам?

Напрягшись, Ярви разлепил мокрые от слез глаза и с трудом скосил взгляд в ту сторону.

Посередине палубы стоял Ничто. Его сальные, облезлые волосы были откинуты назад, и Ярви в первый раз увидел его лицо. Изломанное, скособоченное, кривое, иссеченное, щербатое и перекрученное, и на нем влажным блеском сверкали широко распахнутые глаза.

Скоблильщик намотал на руку много-много оборотов своей неподъемной цепи — с ладони свисал кусок деревянного чурбака, и оттуда до сих пор торчали гвозди. В другой руке он держал меч, тот, что выбил у стражника Ральф.

Ничто улыбался. Ломаной улыбкой, полной поломанных зубов — отражением надломленного разума.

— Она велела не подпускать меня к острому железу.

— Положи меч, быстро! — последнее слово Тригг пролаял, но в его голосе скрипнуло нечто такое, чего Ярви там прежде не слышал.

Страх.

Будто бы там, на палубе, перед ним встала сама Смерть.

— Э-э нет, нет, Тригг. — Улыбка Ничто раздвинулась и стала еще безумнее. Из глаз брызнули слезы и провели светлые дорожки по его изрытым щекам. — Скорее это он тебя положит.

К нему бросился стражник.

Отскребая палубу, Ничто казался старым и до боли медлительным. Хрупкой развалиной. Мешком с костями на нитках. С мечом в руке он стелился, как морская волна, танцевал, как язык пламени. Словно у клинка вдруг объявился собственный разум, скорый и беспощадный, как молния, и Ничто тянуло за ним вослед.

Меч метнулся вперед, его кончик полыхнул промеж лопаток напавшего стражника и пропал. Тот захрипел, закачался, прижимая ладонь к груди. Второй охранник взмахнул топором, Ничто отскользнул в сторону с пути удара, разрубленный угол скамьи выплюнул щепки. Снова взмыл вверх топор — и, с металлическим звоном, рука, что поднимала его, крутясь, исчезла во тьме. Стражник пал на колени, вспучив глаза, а потом распластался от удара босой ноги Ничто.

Третий напал сзади, высоко держа меч. Не глядя, Ничто выпростал свой клинок, проткнул острием противнику горло, тут же рукой, обернутой цепью, выбил дубину у следующего и всадил навершие своего меча в рот ее обладателю. Затем под брызнувшими осколками зубов беззвучно припал к палубе и, словно косой, подсек охраннику ноги, бросая его с подкруткой лицом вниз на доски.

Все это уложилось в промежуток времени, за который Ярви успел бы сделать лишь вдох. Если бы только мог его сделать.

Первый охранник еще стоял, щупая пробитую грудь, пытаясь заговорить — но изо рта выходила лишь красная пена. Ничто мягко, предплечьем, оттолкнул умирающего с пути, его босые подошвы шагали совершенно бесшумно. Он опустил взгляд на пропитанный кровью настил и расстроенно причмокнул.

— Безобразно грязная палуба. — Он поднял голову — все лицо было обсыпано черными точками и красными каплями. — Прикажешь отскрести, Тригг?

Надсмотрщик попятился вместе с Ярви, бесполезно пытавшимся оторвать от себя его руку.

— Подойдешь ближе — и я его убью!

— Так убей. — Ничто пожал плечами. — Любого из нас ждет Смерть.

Стражник с изувеченными ногами скулил, пытаясь подволакивать тело по вздыбленной палубе. Ничто, подходя, заколол его в спину.

— Сегодня она готовится к твоему приходу. Она достает свой ключ. Она отворяет Последнюю дверь.

— Давай все обсудим! — Тригг отступал, выставив перед собой ладонь. Палуба покосилась сильнее, в носовом люке у края плескалась черная вода. — Давай поговорим!

— От разговоров все беды. — Ничто поднял оружие. — Сталь — вот за кем последнее слово.

И он раскрутил меч так, что лезвие отразило пламя и заплясало красным, белым и желтым — всеми цветами пожара.

— Сталь не льстит и плюет на уговоры. Сталь не лжет.

— Дай мне последний шанс! — взмолился Тригг. Вода уже переливалась за борт, затапливая скамьи.

— Зачем?

— У меня есть мечта! У меня есть будущее! У меня…

Сухо щелкнув, меч расколол череп Тригга до самого носа. Еще мгновение его губы складывали слово, но чтобы тому прозвучать вслух, не осталось дыхания. Надсмотрщик повалился навзничь, слабо дернув ногами, и Ярви отлепил от себя его обмякшую руку, открыл рот и зашелся кашлем, пытаясь оттянуть ошейник, чтобы вдохнуть.

— Может, и зря я так, — сказал Ничто, выдирая меч из головы Тригга, — но мне и впрямь стало легче.

Отовсюду неслись вопли. Если из стражи кто и выжил, то явно предпочел море мечу Ничто. Некоторые рабы пытались перебраться назад, на скамьи посуше; другие, изнемогая, тянулись на цепях как могли, пока вода поднималась все выше и выше; у третьих виднелись одни лица — рты жадно всасывали воздух, глаза в ужасе рвались из орбит. И Ярви знал — есть еще одни, те, над кем сомкнулась черная гладь, кто, задержав дыхание на несколько лишних мгновений, безнадежно бьется со своими замками.

Он упал на четвереньки, в тошноте и головокружении, и начал рыться в окровавленном Тригговом платье, чтобы отыскать ключ, стараясь не глядеть в рассеченное лицо мертвеца, но глаз исподволь покосился на искаженные мукой черты, на сизое месиво внутри страшной раны. Подкатила рвота, Ярви сглотнул комок и снова закопался в одежде. Слух застил вой рабов в гибельной западне.

— Брось. — Над ним встал Ничто, куда выше ростом, чем представлялось Ярви, в руке свисал окропленный кровью меч.

Ярви ошарашенно посмотрел на него, потом на палубу, где тонули рабы.

— Но они умрут, — проскрипел его слабый голос.

— Всех нас ждет Смерть.

Ничто поймал Ярви за невольничий ошейник, единым махом поднял его в воздух, за перила над бортом — и Матерь Море вновь приняла его в свои ледяные объятия.

Часть III

Долгий путь

Под давлением обстоятельств

Кто-то хлестал Ярви по лицу. Он видел руку, слышал шум, но едва ли хоть что-нибудь чувствовал.

— Бежим, — подгонял сиплый голос Джойда.

Самое лучшее, что получалось у Ярви, — ковылять, волоча дрожащие ноги. Одежда промокла до нитки; цепь раскачивалась и тянула его к земле при каждом шаге; прибрежный галечник забивался в раскисшие башмаки. Он то и дело оступался, но, сколько ни падал, рядом оказывались сильные руки: чтобы поднять его на ноги, чтобы тащить дальше, во тьму.

— Скорее, — рычал Ральф.

У заснеженного гребня прибрежного склона Ярви ненадолго обернулся, и негромкое «Боги!» само собой вырвалось у него сквозь стук зубов.

Голодная Матерь Море жадно заглатывала «Южный Ветер». Бак целиком оплели щупальца пожара, такелаж очертили огненные контуры, пылала верхушка мачты, на которую любила залезать Сумаэль. Скамьи, где горбатился Ярви, уже затопило, весла торчали вразнобой, словно ноги перевернувшейся мокрицы. От кормы над водой остался лишь угол, через него перекатывалась вода — мерцающее отражение пламени. Кладовые, трюм и капитанская каюта погрузились в подводное безмолвие целиком.

На берегу и на пристани, не шевелясь, стояли черные фигурки. Стражники? Рабы, как-то сумевшие высвободить цепи? В вое ветра Ярви послышались слабые крики. Слабые крики сквозь треск пожара. Отсюда нельзя понять, кому повезло пройти это испытание огнем и водой, кто жив, а кто умер, а Ярви до того промерз, что не радовался собственному спасению из этого очередного кошмара. Куда ему было горевать о тех, кто спастись не сумел. Несомненно, совсем скоро он начнет изводить себя и раскаиваться.

Если только переживет эту ночь.

— Двигай, — сказала Сумаэль.

Как только его вытолкали за гребень, Ярви съехал по длинному скату, под конец на спине. Холод обжигал, каждый короткий вдох ледяным кинжалом царапал ободранное горло. По широкой скуле Ральфа пробежал оранжевый отсвет, в сиянии Отче Месяца морщилось узкое, худое лицо Сумаэль.

— Брось меня, — попытался проговорить он, но зубы промерзли до корней, и окоченелый рот не справился со словами и выдавил лишь облачко жидкого пара.

— Мы уходим вместе, — сказала Сумаэль. — Разве не об этом был уговор?

— Мне показалось, уговор был разорван, когда Тригг начал меня душить.

— О, нет, так легко ты б от меня не отвертелся. — Она взялась за его скрюченное запястье. — Вставай.

Его предала родная семья, отвернулся его народ, и вот он обретает верность среди горстки рабов, ничем ему не обязанных. Он так растрогался, что захотелось плакать. Но, зрело предчувствие, слезы ему еще понадобятся впереди.

С помощью Сумаэль у него получилось подняться. С помощью Ральфа и Джойда — побрести дальше, все равно куда, лишь бы оставить тонущий «Южный Ветер» там, за спиной. Ледяная влага хлюпала в башмаках, мокрую и трущую одежду пронизывал ветер, словно Ярви шел голым.

— Тебе обязательно было нужно выбрать для побега самое холодное место, какое только создали боги? — буркнул Ральф. — В самое холодное время года?

— Первоначальный план был немного иным. — Судя по голосу, Сумаэль тоже далеко не в восторге от его полного провала. — Но сейчас он на дне, вместе с «Южным Ветром».

— Порою планы должны меняться, под давлением обстоятельств, — вставил Джойд.

— Меняться? — буркнул Ральф. — Этот вот просто лопнул и разлетелся в пыль.

— Вон там, — Ярви указал отмороженным обрубком пальца. Впереди на пригорке невысокое дерево цеплялось в подбрюшье ночному небу, каждая когтистая ветвь сверху белела от снега, а снизу мерцала тусклой желтизной. Ярви, не веря толком глазам, рванул туда со всей своей теперешней прытью: то есть наполовину шел, наполовину полз. Сейчас даже сон о костре был лучше, чем ничего.

— Стой! — шикнула Сумаэль. — Неизвестно, кто…

— Плевать, — бросил Ральф, барахтаясь в снегу следом.

Костер горел в распадке под кривым деревом — хоть немного защищенный от ветра. Обломки деревянного ящика лежали аккуратной горкой, посередине колыхалось совсем небольшое пламя. Рядом, согнувшись на четвереньках, бережно раздувал огонь Анкран.

Если бы список, кого спасать, составлял Ярви, то имя Анкрана было бы далеко не в самом начале. Но освобождение Ральфа с Джойдом означало и освобождение их совесельника, а Ярви здесь и сейчас сдался бы на милость дяди Одема, пообещай тот немного тепла. И вот он плюхнулся на колени и протянул дрожащие ладони к огню.

Джойд упер руки в бока.

— Выбрался, значит.

— Говно не тонет, — добавил Ральф.

Анкран лишь потер свернутый нос.

— Если вам невмоготу терпеть мой запах, разведите свой костер, я не против.

Из рукава Сумаэль беззвучно выскользнул тесак, закачавшись, сверкнуло лезвие.

— Мне нравится этот.

Бывший хранитель припасов пожал плечами.

— Да не будет отвергнут нуждающийся. И стар, и мал — милости прошу в мое поместье.

Сумаэль уже залезла на мерзлый валун и точным ударом отсекла с дерева ветку. Тут же воткнула ее в землю сучками к огню и щелкнула пальцами Ярви.

— Снимай одежду.

— Любовь еще не умерла! — воскликнул Ральф, воздев очи небу.

Сумаэль не него даже не посмотрела.

— Ночью мокрая одежда тебя убьет — не нужен и враг.

Теперь, когда холод ослабил хватку, у Ярви заболели все синяки, заныли все мышцы. Гудела голова и ломило шею — последствия Тригговых рук. Даже захоти он, сил возражать уже не было. Он стянул с себя тряпье, кое-где края уже затвердели ледяной коркой, и, насколько позволил жар, приник к огню, почти совсем голый, не считая цепи да ошейника.

Ральф накинул на его дрожащие плечи старую овечью шкуру.

— Бери взаймы, — сказал он. — Не насовсем.

— Крайне признателен… в любом случае, — выдавил Ярви сквозь пляшущие зубы, наблюдая, как Сумаэль развешивает над костром его одежду, уже курящуюся легким паром.

— А что, если свет заметят? — спросил Джойд, озабоченно глядя в сторону моря.

— Коли тебе приятней замерзнуть, сиди в темноте. Тут ее всюду полно. — Анкран пытаясь получить больше тепла, разгреб костер палкой. — Лично мне кажется, что бой на корабле, и пожар, и вдобавок гибель этого корабля в волнах поумерят их жажду искать нас.

— А тем более — мы уйдем еще до рассвета, — добавил Ральф.

— Уйдем… куда? — спросила Сумаэль, подсаживаясь к Ярви.

Самым очевидным ответом было — на восток. На восток, вдоль побережья, тем же путем, каким их вез сюда «Южный Ветер». Но Ярви-то нужно было на запад. На запад, в Ванстерланд. На запад, в Гетланд. На запад, к Одему, к отмщению — и чем скорее, тем лучше. Он оглядел пестрое братство по несчастью: все сгорбились у живительного пламени, и в его свете измученные, осунувшиеся лица казались незнакомыми. Что же сказать, как убедить их пойти неверной дорогой?

— Естественно, на восток, — высказался Ральф. — Мы ту факторию вроде не так давно проплывали?

Сумаэль наскоро прикинула на пальцах.

— Пешком, возможно, доберемся туда за три дня.

— Путь предстоит тяжелый. — Ральф поскреб колючую щеку. — Идти чертовски трудно и…

— Я пойду на запад, — сказал Анкран. Затем твердо стиснул зубы и уставился в пламя.

В тишине все посмотрели на него.

— На запад — куда? — спросил Джойд.

— В Торлбю.

Ярви лишь раскрыл рот, даваясь диву от столь нежданной подмоги. Ральф разразился хохотом.

— Спасибо тебе, мастер Анкран, я хоть на славу поржал, прежде чем помру! Наш бывший кладовщик пешком отправляется в Гетланд.

— В Ванстерланд. Там я попробую сесть на корабль.

Ральф засмеялся снова.

— А, всего-то пешочком до Вульсгарда? И сколько ему предстоит шагать, а, судовод?

— Своими ногами — самое малое месяц, — выпалила Сумаэль, словно подсчитала заранее.

— Месяц всей этой красоты! — Ральф обвел лапищей заснеженную пустошь, которую они пересекли, и Ярви пришлось согласиться, что мысль о таком переходе не согревает душу нисколечки. — С какими пожитками?

— У меня есть щит. — Джойд сдернул его со спины и постучал кулаком. Большой, округлый, из шероховатой древесины, с железной шишкой посередине. — Подумал, он удержит меня на воде.

— А великодушный стражник вручил мне свой лук. — Ральф подергал за тетиву, словно за струну арфы. — Вот только без стрел он играет совсем не ту музыку. У кого-то из вас найдется палатка? Другая одежда? Одеяла? Сани? — Тишина, только ветер стенал над их залитым светом распадком. — Стало быть, большой вам удачи, мастер Анкран! Грести вместе с вами было неслыханным счастьем, но, боюсь, нам придется расстаться. Мы идем на восток.

— Какой дурак выбрал тебя в командиры?

В единый миг все развернулись на прохрипевший из темноты голос — к ним шел Ничто. Весь вымазан сажей, равно как и всегдашней грязью; его лохмотья, волосы и борода почернели. На нем были Тригговы сапоги и кафтан, на плече запеклась кровь. На другом плече он нес громадный сверток опаленной парусины, а рукой прижимал, баюкая, словно укрывал от мороза дитя, меч, которым на глазах у Ярви убил шестерых человек.

Он плюхнулся у костра, по-свойски закинул ногу за ногу, точно они давно договорились о встрече, и довольно охнул, протягивая ладони к огню.

— На запад, в Гетланд — звучит приемлемо. Туда мы и отправимся.

— Тригг? — спросила его Сумаэль.

— Больше о нашем надсмотрщике не вспоминайте. Я уплатил ему долг. Но счет между мной и Шадикширрам еще не закрыт. — Ничто лизнул палец и стер пятнышко с лезвия. — Нам надо оторваться от нее как можно дальше.

— Нам? — сердито бросила Сумаэль, и Ярви со спины заметил, что тесак оказался у нее под рукой. — Ты позвал себя к нам в попутчики?

В бешеных зрачках Ничто промелькнуло пламя.

— Разве что меня позовет кто-то другой?

Ярви протянул между ними руки, протаривая дорогу для Отче Мира.

— Мы рады принять любую подмогу. Как тебя вообще-то зовут?

Ничто уставился в ночное небо, словно ответ там начертали звезды.

— У меня было три разных имени… а то и четыре… но все они навлекли на меня беду. Мне бы страсть не хотелось накликать беду и на вас. Если станете со мной говорить, сгодится Ничто, но я не мастак разговаривать. Шадикширрам вернется и догадается, что мы пошли на восток.

— Потому что идти на запад — надо чокнутым быть! — Ральф наседал на Сумаэль. — Скажи им!

Она сжала губы и сощурилась на огонь.

— Путь на восток — короче. Путь на восток — проще.

— Вот! — гаркнул Ральф, охлопывая себя по ляжкам.

— И я иду на запад, — добавила Сумаэль.

— Э?

— На восток двинется много народа. Всякий, кто спасся с корабля. А на той фактории кишмя кишат работорговцы.

— А в Ванстерланде — нет, что ли? — возразил Ральф. — Мы, когда свозили туда инглингов, делали хорошие деньги.

— На востоке опасно, — сказала Сумаэль.

— А на западе нет ничего — только глушь и метели!

— Зато есть леса. Леса означают тепло. Леса означают еду. Да, на востоке фактория, а дальше что? Одни топи да пустоши на сотни миль. Запад — это Ванстерланд. Запад — это людские поселения. Запад — это, не знаю… может, корабли, которые идут дальше на запад. Идут к дому.

— К дому. — Джаред засмотрелся на огонь, точно разглядел там свою деревню и колодец с самой вкусной на свете водой.

— Двинемся в глубь суши, — сказала Сумаэль, — подальше от любых кораблей. А потом — на запад.

Ральф всплеснул руками.

— Как ты отыщешь дорогу в снегах? Будешь вечно блуждать по кругу, так и сгинешь.

Сумаэль вынула из-под плаща кожаный сверток, развернула его и показала маленькую подзорную трубу и другие инструменты.

— Дорогу я найду, старикашка, не бойся. Я не загадываю наперед и много не жду от обоих маршрутов. Особенно в вашей компании. Но, может статься, на западе нам повезет больше.

— Может статься?

Сумаэль пожала плечами.

— Иногда только на «может быть» и остается надеяться.

— Трое за запад. — Ярви впервые видел, как улыбается Анкран, после того как Шадикширрам высадила ему два передних зуба. — А ты, здоровяк?

— Хм. — Джойд задумчиво упер подбородок в кулак и оглядел круг спутников. — Хы. — Он внимательно изучил глазами каждого, и закончил инструментами Сумаэль. — Хе.

Он подернул тяжелыми плечищами и перевел дух.

— Если бы мы шли на бой, я никого на всем свете не выбрал бы заместо тебя, Ральф. Но когда надо из одного места попасть в другое… я верю Сумаэль. Я пойду на запад. Если ты меня возьмешь.

— Будешь держать надо мной щит, когда повалит снег, — промолвила Сумаэль.

— Да вы все с ума съехали! — Ральф прихлопнул тяжелой ладонью по плечу Ярви. — Видать, остались ты да я, Йорв.

— Мне очень льстит твое приглашение… — Ярви выскользнул из-под руки Ральфа и одновременно из его овчины и нырнул в свою рубаху, пусть не до конца, но все-таки обсохшую. — Но все-таки первое наше дело — держаться вместе. Держаться вместе или погибнуть по одному.

Само собой, а еще дело в клятве, в престоле и мести, которые ждут его в Гетланде, и чем дольше ждут, тем меньше шансов воплотить на них притязания.

— Мы пойдем на запад, все вместе. — Ярви ухмыльнулся Ральфу и здоровой рукой потрепал его за плечо. — Я молил о помощи помоложе, но так и быть, приму то, что есть.

— Боги! — Ральф сжал виски ладонями. — Мы все об этом еще пожалеем.

— Тогда будущие сожаления встанут в один отряд с прошлыми. — Ничто всмотрелся во тьму, словно приметил вдали призрачное воинство разочарований и неудач. — У меня от них и так нет отбою.

Свобода

Сумаэль задавала бешеный темп, и остальные шли ее курсом, как и раньше гребли — без лишних вопросов. Их путь пролегал через безлюдный край черных скалистых сопок и белых снегов, где редкие чахлые деревца кривились под скорбными завываниями ветра, несущегося к морю.

— Сколько шагов отсюда до Ванстерланда? — окликнул вожатую Ральф.

Сумаэль сверилась с инструментами, шевеля губами в беззвучных подсчетах, присмотрелась к расплывчатому мазку Матери Солнца на стального цвета небе и, не ответив, двинулась дальше.

В цитадели Торлбю мало кто счел бы сокровищем затхлый кусок парусины, тем не менее сверток Ничто стал самым ценным их достоянием. Скрупулезно отмерив свои доли, словно пираты делили добычу, они поразрывали ткань на лоскуты и обмотались ими под одеждой, обернули стылые руки и головы, понабивали в сапоги. Оставшуюся половину материи нес Джойд — под ней беглецы, сбившись в кучу, провели ночь. Разумеется, внутри было не намного теплей, чем снаружи, в кромешной тьме, но все понимали: даже такая капля тепла заслуживает искренней благодарности.

Ибо эта капля и есть разница между жизнью и смертью.

Прокладывали путь по очереди: Джойд печатал шаг, не обронив и единого недовольного слова, Ральф костерил снег, словно давнего недруга, Анкран боролся с ветром, обхватив себя руками, Ничто — высоко подняв голову и крепко сжимая меч. Будто и себя воображал отлитым из стали, не подвластным ни жаре, ни холоду — даже когда плечи его трофейного кафтана, невзирая на молитвы Ярви, облепили снежинки.

— Зашибись, приплыли, — пробурчал в небо Ральф.

— Снегопад нам на руку, — возразил Анкран. — Заметет следы, прикроет от чужих глаз. Если повезет, бывшая хозяйка подумает, что мы так тут и замерзли.

— А не повезет — так и замерзнем, — пробубнил под нос Ярви.

— Да всем плевать, — заявил Ральф. — Головою двинутых нет — никто сюда за нами не сунется.

— Ха! — гаркнул Ничто. — Такой двинутой, как Шадикширрам, ничего другого и в голову не взбредет. — И перебросив тяжеленную цепь, как шарф, через плечо, он намертво обрубил разговор, словно давеча жизни стражников «Южного Ветра».

Ярви озабоченно оглянулся на пройденный путь: следы змеились, теряясь в серой метели. Он задался вопросом о том, как скоро Шадикширрам обнаружит гибель своего судна? Потом вопросом о том, что она станет делать, когда обнаружит? Потом сглотнул комок в горле и, раскидывая снег, потрусил за всеми, стараясь не отставать.

К полудню, когда Матерь Солнце стояла едва по плечо Джойду и вслед беглецам по белому полю спешили их длинные тени, они набрели на лощину и устроили небольшой отдых.

— Еда, — озвучила мысли каждого Сумаэль.

Никому не хотелось добровольно делиться. Все понимали — в этих краях пища дороже золота. И тут, к общему изумлению, Анкран залез под меховую накидку и извлек оттуда мешочек соленой рыбы.

И пожал плечами:

— Я эту рыбу терпеть не могу.

— Сперва морил нас голодом, теперь нас кормит, — отметил Ральф. — Все по справедливости. — Сам он припас несколько хлебцев, чья свежесть если и была, то давно миновала. Сумаэль добавила от себя две черствые ковриги.

Ярви только развел пустыми руками и попытался улыбнуться:

— Нижайше взываю к вашей… э… щедрости?

Анкран тихонько потер свернутый нос.

— Меня твое унижение как-то не греет. А вы двое?

Джойд подернул плечами.

— Не было времени подготовиться.

— А я ножик принес, — сказал Ничто и подал меч.

И все уставились на скудную снедь на шестерых, недотягивающую вкупе до нормального обеда для одного.

— Пожалуй, стану-ка мамашей я, — произнесла Сумаэль.

Ярви сел, виляя хвостом, как отцовские псы, в ожидании корки, пока она отмеряла шесть устрашающе равных и жутко тоненьких ломтиков хлеба. Ральф проглотил свою долю в два укуса, а потом смотрел, как Анкран по сто раз пережевывает каждую крошку, зажмурившись от восторга.

— Это и вся наша еда?

Сумаэль скатала вожделенный сверток и, без разговоров, отправила его к себе под куртку.

— Я скучаю по Триггу, — горестно вымолвил Ральф.

Из Сумаэль бы вышла служительница что надо. Ее светлая голова не забыла прихватить с корабля две пустые бутыли Шадикширрам, и теперь они набили их снегом и попеременно несли под одеждой. Вскоре Ярви сообразил пить содержимое по глоточку, так как развязать штаны, чтобы помочиться на лютом холоде, оказалось воистину подвигом, который сопровождали хриплые поздравления, все более чистосердечные по мере того, как рано или поздно каждый подставлял жгучему ветру свое хозяйство.

Растянувшийся на целый мучительный месяц день подошел к концу, и с наступлением вечера небеса озарили звезды: сверкающие спирали и яркие шлейфы скоплений, пылавшие как очи богов. Сумаэль на ходу показывала незнакомые созвездия, и для каждого у нее было имя: Храбрый Портной, Извилистая Тропа, Входящий-Со-Стуком, Пожиратель Снов. Девушка рассказывала и улыбалась, дыхание струилось во тьме, и прежде неслыханная радость в ее голосе заставила улыбнуться и Ярви.

— А сколько теперь осталось до Ванстерланда? — спросил он.

— Много. — Она оглянулась, изучая горизонт, и радость моментально сошла на нет. Девушка ускорила шаг.

Он, превозмогая себя, плелся следом.

— Я даже спасибо тебе не сказал.

— Скажешь потом, если мы не превратимся в пару замерзших трупов.

— Поскольку этого потом может и не быть… спасибо. Ты ведь могла позволить Триггу убить меня.

— Если бы задумалась хоть на миг, то так бы и сделала.

Ему ли на это сетовать? Ярви спросил себя, как поступил бы он, если бы это ее душил Тригг — и ответ ему совсем не понравился.

— Выходит, хорошо, что ты не стала долго думать.

Настала долгая тишина, только под сапогами похрустывал снег. Наконец, девушка насупленно посмотрела на него и тут же отвернулась обратно.

— По-моему, тоже.

На второй день они принялись шутить, чтобы поднять себе настроение.

— Ты опять начал зажимать наши припасы, Анкран! Куда жареного поросенка дел? — И все хохотали.

— Давайте наперегонки до Вульсгарда! Кто последний пройдет в ворота, того продадим, чтобы нам хватило на эль! — И все хихикали.

— Надеюсь, Шадикширрам, когда нас догонит, притащит с собой вина. — И никто не улыбнулся.

После того, как на рассвете — если можно было так назвать эту бесцветную мглу — третьего дня они выползли из своей жалкой как-бы-палатки, то все лишь недовольно бурчали.

— Не хочу, чтобы впереди меня шел этот старый растяпа, — скрежетал Ничто, после того как в третий раз наступил Ральфу на пятку.

— А мне не нравится, когда меч в руках полоумного маячит за моей спиной, — огрызался через плечо Ральф.

— А в спине тебе больше понравится?

— Сколько же вам лет, а до сих пор себя ведете как дети? — Ярви прибавил ходу и вклинился между ними. — Если мы перестанем помогать друг другу, всех нас убьет зима.

Впереди чуть слышно прошелестела Сумаэль:

— Скорее всего, она и так нас убьет.

Спорить Ярви не стал.

На четвертый день зимний туман накрыл белые земли подобно савану. Они шли молча. Лишь кто-нибудь неразборчиво буркнет, когда споткнется, да другой буркнет, когда поможет тому подняться, чтобы дальше идти в никуда. Шесть безмолвных фигурок плелись посреди великой пустыни, в бескрайней, ледяной пустоте. Каждый под тяжким гнетом невольничьего ошейника и еще более тяжелой цепи продирался сквозь стужу собственных бед. У всех была своя боль, свой голод и страх.

Первое время Ярви не переставал думать о тех, кто утонул вместе с судном. Сколько их там погибло? Он вспоминал, как крошились доски, как море хлынуло в трюм. И все для того, чтоб уцелеть самому? Видимо, ради этого рабы упирались изо всех сил, тянулись на цепях за последним глотком воздуха, прежде чем Матерь Море утащила их к себе, вниз, на дно.

Но ведь мать все время учила: волнуйся не о том, что сделано, а о том, что делать дальше.

Уже ничего не изменишь — и его терзания о былом, равно как и тревога о будущем, начали гаснуть, оставляя лишь подленькие воспоминания о еде. О четырех дюжинах печеных свиней к визиту Верховного короля — куда столько всего-то ради низенького седовласого человечка да его служительницы с каменным взглядом? О пире в честь прохождения братом испытания воина — тогда Ярви только поковырял в тарелке, зная, что сам никогда не пройдет ничего подобного. О песчаном береге перед отплытием в его роковой набег — люди крутили мясо на вертелах над сотней костров, понимая, что, быть может, обедают в последний раз: жар осязаем, как ладонь на твоем лице, повсюду в свете пламени голодные ухмылки, шкворчит жир и обугливается корочка…

— Свобода! — проревел Ральф, раскидывая руки в стороны, чтобы обхватить весь бесконечный простор белого безлюдья. — Свобода где любо, там и закоченеть! Свобода где в радость, там и сдохнуть от голода! Свобода идти куда хошь, покуда не свалишься!

Он быстро умолк на колючем, разреженном воздухе.

— Закончил? — спросил Ничто.

Ральф безвольно уронил руки.

— Да. — И они поплелись дальше.

Нет, не мысли о матери гнали Ярви вперед, когда он загребал снег шаг за трясущимся шагом, переход за мучительным переходом, падение за промораживающим падением, упрямо, след в след за другими. Не мысли о нареченной невесте, и не о погибшем отце, и даже не о родном табурете у очага матери Гундринг. Его держала всего одна мысль: об Одеме — том, кто с улыбкой клал Ярви на плечо свою руку. Об Одеме — том, кто пообещал стать его соплечником. Об Одеме — том, кто тихо, словно весенний дождик, задал вопрос: неужели государем Гетланда станет калека?

— Э нет… — отплевывался Ярви от снега растресканными губами. — Нет уж… дудки… нет уж… дудки.

С каждой пыткой нового шага Гетланд становился чуточку ближе.

Пятый день оказался ясен и искрился острыми гранями льда, окоем слепил прозрачной голубизной, и Ярви казалось, что впереди видно все, почти до самого моря, черно-белой ленты на дальнем краю черной и белой земли.

— Неплохо мы отмахали, — сказал он. — Надо признать.

Сумаэль, прикрывая глаза от солнца, пока хмуро вглядывалась на запад, ничего признавать не стала.

— Нам везло с доброй погодой.

— Что-то я не ощущаю везенья, — пробормотал Ральф, обхватывая себя руками. — Ты чувствуешь, Джойд, как тебе повезло?

— Я чувствую, как мне холодно, — сказал Джойд, растирая красные кончики ушей.

Сумаэль покачала головой, глядя на небо, которое, если не считать маленького темного подтека далеко к северу, выглядело необычайно чистым.

— Не то ближе к ночи, не то завтра, но вы поймете, что значит недобрая погода. Надвигается буря.

Ральф всмотрелся ввысь.

— Ты уверена?

— Как надо храпеть, я тебя не учу. А ты не учи меня, как отряд вести.

Ральф зыркнул на Ярви и пожал плечами. Но к вечеру оказалось, что она, как обычно, права. Подтек на небе разросся, расползся и приобрел зловещий отттенок черноты.

— Боги злятся, — тихо проговорил Ничто, с опаской поднимая глаза.

— А когда они не злились? — ответил Ярви.

Снег повалил гигантскими хлопьями, метель заклубилась сплошной завесой. Порывисто взвизгивал ветер. Колошматя, как дубьем, сразу со всех направлений, он отпихивал беглецов то влево, то вправо. Ярви упал и когда вскарабкался на ноги, не увидел и следа остальных. В панике он бросился вперед сломя голову и с размаху влетел прямо в спину Джойда.

— Нам надо выбраться из метели! — заверещал он, едва ли слыша себя за воем ветра.

— Кто бы спорил! — проревел в ответ Джойд.

— Нужно найти глубокий снег!

— Снег ему нужен! — проорал Анкран.

Они добарахтались по сугробам до впадины узкого оврага. Это был наилучший уклон, на который мог рассчитывать Ярви в такой бесноватой пурге, когда от спутников остались только бледные призраки. Как кролик, он принялся рыть, выбрасывая снег между ног, во все нелегкие пробивая нору вглубь, пока не прокопал на длину тела, а потом начал буравить вширь. Руки горели от холода внутри парусиновых обмоток, от усилий сводило мышцы, но он не давал себе спуску. Он надрывался, будто от рытья зависела его жизнь.

Так оно и было.

Сумаэль червяком проползла вслед за ним. Рыча сквозь зубы, она орудовала тесаком, как лопатой. Поначалу вдвоем они выкопали нишу, потом полость, а потом — крошечную камору. Сзади притиснулся Анкран, в дыру на месте его передних зубов набивался снег, и он выталкивал его языком. Следующим в холодный сумрак погрузился Ральф, затем в ширящейся пещере раздвинул могучие плечи Джойд, и, наконец, Ничто просунул голову внутрь.

— Впритык, — отметил он.

— Расчищайте вход, — пролепетал Ярви, — не то за ночь нас похоронит. — И он съежился у стены утрамбованного снега, размотал мокрые тряпки и стал дуть на опухшие руки. У него и так мало пальцев, нельзя терять ни один из оставшихся.

— Где ты этому научился? — полюбопытствовала Сумаэль, присаживаясь рядом.

— Отец меня научил.

— Похоже, он наши жизни спас.

— Непременно поблагодари его, когда снова увидишь. — Анкран пошевелил плечами, втискиваясь поудобнее. Все набились вплотную друг к другу — но с ними это не впервой. Здесь, на просторах северных пустошей, не было места ни неприязни, ни гордыне, ни розни.

Ярви прикрыл глаза и представил отца, бледного и холодного на каменной плите.

— Отец умер.

— Жалко, — пробасил Джойд.

— Спасибо, что хоть тебе.

Ярви расслабленно откинул руку и не сразу понял, что та упала поверх руки Сумаэль. У него не возникло неприятных ощущений от ее твердых пальцев, лишь тепло, там, где ее кожа соприкасалась с его. Он не двинул ладонью. Не убрала свою и она.

Медленно он сомкнул пальцы на ее кисти.

Надолго воцарилась тишь. Снаружи снежного укрытия приглушенно печалился ветер, и внутри себя Ярви слышал каждый размеренный вдох.

— Вот. — Он почувствовал на лице дуновение этого слова, почувствовал, как Сумаэль берет его за запястье. Но отряхнув с глаз дремоту, не разобрал в темноте выражения ее лица.

Она перевернула его кисть и что-то вложила в ладонь. Черствый, заветренный, недорастаявший и вместе с тем мокрый — но это был хлеб, и, боги, как он был рад этому хлебу!

И они сидели, прижимаясь друг к другу, кое-как перебиваясь своей долей, и вроде бы удовлетворенно, по крайней мере — с облегчением, жевали, а потом, один за другим, глотали и затихали, и Ярви гадал в тишине, наберется ли он храбрости снова взять Сумаэль за руку.

А потом услышал ее голос:

— Это последняя еда.

И снова воцарилась тишина, но в этот раз куда менее уютная.

Ральф сонно пробормотал в темноте:

— Сколько еще до Ванстерланда?

Никто ему не ответил.

Лучшие бойцы

— Гетландцы лучше всех, — одышливо скрипел Ничто. — Они дерутся все как один. Каждого закрывает щит соплечника.

— Гетландцы? Ха-ха! — Ральф храпел паром из ноздрей, пока вслед за Сумаэль взбирался на пригорок. — Как долбаное стадо овец — их гонят на убой, а они все блеют! А ежели соплечник упадет — все, конец? В тровенландцах — вот в ком горит огонь!

Целый день они так вот и спорили. Что лучше — меч или лук? Южнее или нет Хеменхольм острова Гренмер? Крашеная ли древесина или пропитанная маслом более по нраву Матери Морю и к какому, стало быть, судну та окажется благосклоннее? Ярви не представлял, откуда у них берется дыхание. Ему самому его едва ли хватало.

— В тровенландцах? — проскрипел Ничто. — Ха-ха! А когда огонь весь выгорит — конец? — Сперва они пытались излагать свои точки зрения рассудительно, потом отстаивали их, все меньше считаясь с чужим мнением, и в итоге доходили до соревнования — кто кого передолдонит насмешками. По мнению Ярви, ни один не уступил ни пяди с тех самых пор, как затонул «Южный Ветер».

Третьего дня кончилась пища, и голодная пустота внутри Ярви пожрала уже все его надежды. Когда этим утром он размотал парусину с ладоней, то не узнал их: кисти рук одновременно и высохли, и опухли. Кончики пальцев выглядели как восковые, их сводило от прикосновения, внутри кололо точно иголками.

Впали щеки даже у Джойда. Анкран прихрамывал и безуспешно пытался скрыть свою хромоту. Ральф начал дышать с присвистом, от которого Ярви не переставало коробить. Раскинутые брови Ничто покрыл иней. Располосованные губы Сумаэль становились все тоньше, бледней и все крепче сжаты, стоило путникам протащиться очередную милю.

И гул препирательств этих двух обреченных соперников навевал на Ярви мысль лишь об одном состязании: кто из них умрет первым?

— Гетландцы знакомы с дисциплиной не понаслышке, — гудел Ничто. — Гетландцы — это…

— Да какому дурню конченому не пофиг, кто? — рявкнул Ярви, обойдя обоих стариков. Не на шутку рассвирепев, он ткнул им в хари своим обрубком. — Люди — как люди, везде и всюду. Лучше, хуже — кому как повезет! А теперь поберегите дыхание, надо идти! — И он засунул руки обратно в подмышки и, превозмогая себя, двинулся в гору.

— И поваренок он, и мыслитель, — просипел сзади Ральф.

— Понять только не могу, от которого ремесла тут меньше проку, — бормотнул Ничто. — Надо было дать Триггу его прикончить. Естественно, гетландцы…

Достигнув края холма, он замер. Все замерли. Перед ними раскинулся лес. Лес тянулся во всех направлениях, исчезая вдалеке за серой пеленой снегопада.

— Деревья? — прошептала Сумаэль, не отваживаясь поверить глазам.

— Деревья означают еду, — сказал Ярви.

— Деревья означают тепло, — сказал Анкран.

И, врасплох для самих себя, все как один с улюлюканьем кинулись вниз по склону, резвясь, точно дети, которым отменили на сегодня повседневные труды. Ярви упал, кувыркнулся, взбивая снежные струи, и вновь приземлился на ноги.

Беглецы неслись, бойко барахтаясь в снегу — сперва между невысоких, сглаженных сопок, а потом среди стволов могучих пихт, таких толстых, что иные Ярви не смог бы обхватить руками. Пихты высились колоннами некоего святого храма, где люди казались незваными возмутителями спокойствия.

Люди эти уже не мчались — потихоньку переваливались с оглядкой, а потом и вовсе побрели, загребая снег. Редкие, ободранные ветви не роняли плодов. На меч Ничто не напарывалась косуля. Найденный валежник оказывался сырым гнильем. Обманчивую под снегом поверхность земли покрывал слой годами прелых иголок, повсюду торчали узловатые корни.

Смех угас, среди деревьев воцарилась мертвая тишина — гнетущее безмолвие не прорезал даже птичий щебет.

— Боги, — шепнул Анкран. — Здесь ничуть не лучше, чем там.

Ярви дошаркал до ствола пихты и дрожащей рукой отломил наросший гриб.

— Нашел чего-нибудь? — спросил Джойд, чуть не попискивая от надежды.

— Не-а. — Ярви отбросил трутовик. — Эти — несъедобные.

Оседая вместе со снегом, с небес повалило отчаяние — и ложилось Ярви на плечи куда тяжелее прежнего.

— Огонь — вот что нам нужно, — сказал он, пытаясь спасти последний проблеск силы духа. Огонь отогреет их и поднимет настрой, сплотит и даст продержаться на ходу чуточку дольше. Задумываться, куда они в итоге придут, Ярви себе позволить не мог. Один раз — один взмах, как постоянно внушал ему Джойд.

— Для костра нам не обойтись без сухого дерева, — произнес Анкран. — Может, поваренок подскажет, где его раздобыть?

— В Торлбю я б тебе показал, где оно продается, — огрызнулся Ярви. На самом деле — не показал бы. Для этого всегда имелись рабы.

— Чем выше, тем должно быть суше. — Сумаэль перешла на рысь, и Ярви потащился за ней. Соскользнув под горку, он выбрался к краю белоснежной, чистой от деревьев прогалины, с откосом на той стороне. — Может быть, там, наверху…

Она припустила дальше, выбежала из-за деревьев на этот шрам на лесной чаще, и Ярви двинулся по ее легкому следу. Боги, как он устал! Ног под собой не чувствовал. Что-то странное творилось со здешней почвой — плоской и твердой под тонким покрывалом снега с черными заплатами то тут, то там. Когда Сумаэль сделала следующий шаг, что-то негромко и непривычно хрустнуло.

Она застыла, обеспокоенно уставившись под ноги.

— Стой! — позади на пригорок выбежал Ничто, одной рукой хватаясь за дерево, другой — за меч. — Это река!

Ярви посмотрел вниз, и от ужаса вздыбились все волоски на его теле.

Лед загудел, защелкал, заходил под башмаками. Сумаэль повернулась, и река протяжно застонала, а ее глаза, моргая, обратились к нему. Их отделяет всего-навсего хороший шаг, может, два. Ярви сглотнул, не отваживаясь вдохнуть полной грудью, и протянул к ней руку.

И прошептал:

— Ступай потихоньку.

Она сделала шаг и, не успев даже вскрикнуть, исчезла подо льдом.

Сперва он замер на месте.

Потом его сотрясла судорога, словно тело само решило рвануться за ней.

Взвыв, он остановил свой порыв и, припав на четвереньки, подполз туда, где она провалилась. В черной полынье плавали осколки льда, и никакого признака девушки. Он обернулся через плечо: в буране снежных хлопьев Джойд скакал по камням вдоль берега.

— Стой! — взвизгнул Ярви. — Тебя не удержит!

Что-то сдвинулось, промелькнуло под ледяной коркой, так ему показалось, и он подтянулся на руках, пропахивая лицом снег, расчищая порошу — но, кроме черноты, ничего не увидел, только пара пузырей скользнула подо льдом.

С берега на реку выскочил ошалелый Анкран, проехался, раскинув руки, и остановился, когда под ним загудела скованная морозом поверхность. Ниже по течению взбивал ногами снег Ничто, устремляясь к голой мозолине льда, сквозь которую торчали острые камни.

Надо всем нависла цепенящая тишина.

— Где она? — прокричал Ярви. Ральф лишь таращился с откоса, беспомощно шевеля губами.

На сколько возможно задержать дыхание? Никак не на такое время, это точно.

На его глазах Ничто отошел на пару шагов от берега и высоко поднял меч, острием вниз.

— Ты спятил? — взвизгнул Ярви, не понимая, в чем дело.

Разумеется, так оно и было.

Меч устремился вниз, вверх взметнулись брызги, Ничто упал на лед, его свободная рука метнулась в воду.

— Есть! — И он выдернул из реки Сумаэль — та повисла, как тряпка в струйках замерзающей воды, — и волоком подтащил к берегу, где ждали Джойд с Ральфом.

— Дышит? — проорал Ярви, ползя на четвереньках из боязни уйти под лед самому.

— Как понять? — Джойд, на коленях, склонился над ней.

— Щеку ей ко рту прислони!

— Вроде бы нет!

— Ноги ей задерите! — Ярви выкарабкался на берег и, перебирая свинцовыми коленями, помчался вдоль замерзшей реки.

— Что?

— Вверх ногами ее переверните!

Джойд оцепенело поднял ее за лодыжки, голова девушки болталась в снегу. Подскочил Ярви, просунул ей в рот два пальца и начал водить ими вверх-вниз и по кругу, стараясь пропихнуть их как можно глубже в глотку.

— Ну давай! — он рычал, роняя слюну, упирался и тянулся как мог. — Ну!

Один раз он видел, как мать Гундринг делала то же самое — мальчишке, упавшему в запруду у мельницы.

Тот мальчишка не выжил.

Сумаэль не шевелилась. Холодная и бескровная, уже будто труп, и Ярви неистово шипел сквозь стиснутые зубы все без разбора молитвы, сам уже не зная кому.

Он почувствовал ладонь Ничто на своем плече.

— Любого из нас ждет Смерть.

Ярви стряхнул его руку и давил, наваливаясь сильнее.

— Давай же, ну!

И вдруг, сразу и без перехода — так просыпаются дети — Сумаэль дернулась и кхекнула, изливая воду, потом сипло втянула в себя полвдоха и выкашляла воду опять.

— Боги! — Ошарашенный Ральф сделал шаг назад.

Ярви был изумлен не меньше его и уж точно никогда раньше не был настолько рад пригоршне холодной рвоты в ладони.

— Отпускать меня собираетесь? — прохрипела Сумаэль, ее глаза закатывались вбок. Джойд выпустил ноги девушки, и та скорчилась в снегу, оттягивая ошейник, кашляла и отплевывалась — и ее начала колотить жестокая дрожь.

Ральф глазел, рот раскрыв, будто стал свидетелем чуда.

— Ты — просто чародей!

— Служитель, — проурчал Анкран.

Ярви не желал, чтобы все ковырялись в его ранах.

— Ее нужно согреть.

Они мучились, пытаясь высечь огонь небольшим кресалом Анкрана, рвали с деревьев мох на трут, но все вокруг было влажным, и несколько искр так и не занялись. Каждый по очереди пробовал браться за кремень, а Сумаэль смотрела горящими, как при лихорадке, глазами и дрожала все сильнее, пока не стало слышно, как хлопает ее одежда.

Джойд, который некогда каждое утро растапливал печи в пекарне, ничего поделать не смог, ничего не смог и Ральф, который разводил костры на всех побережьях моря Осколков, в ливень и шквал, и даже Ярви предпринял заранее обреченную попытку, стискивая кресало бесполезным обрубком, пока не изранил все пальцы под шепот молитвы Анкрана Тому, Кто Возжигает Пламя. Но боги на сегодня покончили с чудесами.

— Может, выкопаем укрытие? — Джойд покачнулся на корточках. — Как в тот раз, в метель?

— Снега не хватит, — ответил Ярви.

— Тогда сложим из веток?

— Снега чересчур много.

— Идем дальше, — Сумаэль неожиданно оказалась на ногах, ее шатало, за спиной шлепнулся в снег кафтан Ральфа — слишком большой для нее.

— Очень тут жарко, — произнесла она, разматывая парусину на ладонях, ткань заколыхалась на ветру. Она рванула на себе ворот сорочки и потянула цепь на шее:

— Платок слишком тугой. — Она ступила вперед: один заплетающийся шаг, другой — и рухнула плашмя, лицом прямо о наледь.

— Идем дальше, — прошамкала она в снег.

Джойд бережно перевернул ее, поставил прямо и обхватил одной рукой.

— Отец тебя ждать долго не будет, — зашептала она, от синих губ поднялась тоненькая струйка пара.

— У нее голова застужена. — Ярви приложил руку к ее дряблой, неживой коже и почувствовал, как руку трясет. Он откачал Сумаэль, но без огня, без пищи зима все равно заберет ее за Последнюю дверь, и этой мысли, он понял, ему не выдержать. Что они без нее будут делать?

Что без нее будет делать он?

— Делай же хоть что-нибудь! — по-змеиному зашипел Ральф, хватая Ярви за руку.

Что же? Ярви прикусил лопнувшую губу и уставился в лес, словно среди голых стволов мог показаться ответ.

На все найдется свой способ.

Он недоверчиво прищурился, затем оттолкнул Ральфа и поспешил к ближайшему дереву, здоровой рукой распарывая обмотки. Он сорвал с коры какой-то рыже-бурый клок, и истлевшие угли надежды вновь засверкали искрами.

— Шерсть, — пролепетал Анкран, поднимая еще клок. — Здесь проходили овцы.

Ральф вырвал комок у него из пальцев.

— Куда их гнали?

— На юг, — заявил Ярви.

— Откуда ты знаешь?

— Мох растет с подветренной, западной стороны деревьев.

— Овцы означают тепло, — сказал Ральф.

— Овцы означают еду, — сказал Джойд.

Ярви ничего не сказал. Овцы означают людей, а люди могут быть настроены по-разному. Но чтобы оценить выбор, нужно, чтобы было из чего выбирать.

— Я останусь с ней, — объявил Анкран. — Если получится, приведите подмогу.

— Нет, — отозвался Джойд. — Мы идем вместе. Теперь мы все — одновесельники.

— Ее кто понесет?

Джойд пожал плечами:

— Раз надо таскать мешки — не хнычь, а начинай перетаскивать. — И он просунул руки под Сумаэль и, поднимая ее, скорчил гримасу. Лишь самую малость запнулся, а потом приткнул подергивающееся лицо девушки к своему плечу и без лишних слов, с высоко поднятой головой, тронулся в путь на юг. Сейчас она — невелика тяжесть, но голодному, промерзшему и усталому — такому как Ярви — это казалось невероятным подвигом.

— Я пожил на свете. — Ральф оторопело пялился на спину Джойда. — Но такой замечательной картины отродясь не видал.

— Я тоже. — Ярви встал на ноги и споро посеменил следом. Как теперь у него хватит совести жаловаться, колебаться и медлить, когда прямо перед ним такой пример силы и стойкости?

Как на это хватит совести у любого из них?

Доброта

Они сбились в кучу в промозглом подлеске и глядели на хутор.

Одна постройка была каменной и до того древней, что просела глубоко в землю. Над занесенной сугробами крышей вился тонкий гребешок дыма. У Ярви наполнился слюной рот и поползли мурашки, когда воспоминания о тепле и ужине проступили из тумана. Другая постройка, хлев, откуда нечасто и приглушенно блеяли овцы, была, кажется, перевернутым корабельным остовом, хотя как его затащили так далеко в глубь суши, нельзя было и представить. Остальные, сараи из нетесаных бревен, почти целиком скрылись под навалами сугробов, а промежутки меж ними перекрывала изгородь с заостренными кольями.

У самого входа, возле лунки во льду сидел закутанный в мех маленький мальчик, подперев парой палок свою удочку. Время от времени он шумно сморкался.

— Мне не по себе, — шепнул Джойд. — Сколько их там? Мы ничего не знаем о них.

— Зато знаем одно: они люди, а людям верить нельзя, — добавил Ничто.

— Мы знаем, что у них есть одежда, еда и пристанище. — Ярви посмотрел на Сумаэль, сгорбившуюся под всем тряпьем, каким они могли поделиться — довольно немногим. У нее стучали зубы — так сильно ее трясло, губы иссиня-серые, как сланец, веки то поникнут, сомкнутся, то распахнутся и снова поникнут. — У них есть то, без чего нам не выжить.

— Значит, все просто. — Ничто размотал ткань с рукояти меча. — Последнее слово за сталью.

Ярви выкатил на него глаза.

— Ты убьешь этого мальчишку?

Ральф неуютно поерзал плечами. Ничто своими только пожал.

— Если встает вопрос — его смерть или наша, тогда да, я убью и его, и любого, кто там попадется. И пополню ими ряды своих сожалений. — Он приподнялся, но Ярви ухватил мечника за драную рубаху и притянул обратно. И обнаружил, что смотрит в его суровые, бесстрастные, серые глаза. В упор те ничуть не казались менее сумасшедшими. Совсем наоборот.

— То же относится и к тебе, поваренок, — прошептал Ничто.

Ярви сглотнул, но не отвел взгляд и руку не разжал. На «Южном Ветре» Сумаэль рисковала ради него жизнью. Время расплачиваться. Вдобавок он уже устал быть трусом.

— Сперва попробуем поговорить. — Он встал, пытаясь придать себе облик, менее схожий с жалким оборвышем в беспросветном отчаянии — и у него ничего не вышло.

— Как только они тебя кончат, — поинтересовался Ничто. — Слово будет за сталью?

Ярви выдавил пар вместе со вздохом.

— Пожалуй. — И поплелся вниз, навстречу строениям.

Кругом все тихо. Ни одной живой души, кроме этого мальчика. Ярви остановился, не дойдя до него дюжины шагов.

— Эй.

Парнишка подскочил, сбивая удочку. Спотыкаясь, отпрыгнул и чуть не упал, а потом побежал к дому. Ярви оставалось лишь ждать и трястись от холода. От холода и страха перед тем, что будет дальше. Народ, живущий в таком жестоком краю, избытком доброты наверняка не страдает.

Те высыпали из каменного дома, словно пчелы из разрушенного улья. Он насчитал семерых: все закутаны в теплые шубы, и каждый с копьем. У троих, взамен металлических, наконечники из камня, но и эти целят решительно и непреклонно. Без единого звука его проворно обступили полукругом, наставив копья.

Ничего не поделать. Ярви лишь поднял руки, скинув обмотки из замызганной парусины, молча взмолился Отче Миру и сдавленно каркнул:

— Помогите мне.

Фигура посередине воткнула древко копья в снег и медленно подошла к Ярви. Откинула капюшон, явив копну соломенно-серых волос и лицо в глубоких морщинах от бесконечных невзгод и ненастий. С минуту она рассматривала гостя.

А потом ступила вперед и, прежде чем Ярви в страхе успел отдернуться, раскинула руки и крепко его обняла.

— Я — Шидуала, — сказала она на языке моря. — Ты один?

— Нет, — прошептал он, борясь со слезой облегчения. — Со мной мои одновесельники…

В доме у них было тесно, низко и не продохнуть от пота и запаха дыма. И это был настоящий дворец. Из почерневшего деревянного котелка, отшлифованного за годы использования, накладывали жирную тушеную баранину с корешками. Ярви хватал кусочки пальцами — еды чудесней он не пробовал никогда. Вдоль кривых стен шли лавки, по одну сторону от шкворчащего очага сидели Ярви и его друзья, а по другую — хозяева: Шидуала, четверо мужчин — он посчитал их ее сыновьями, и мальчишка с проруби, который пялился во все глаза на Сумаэль и Джойда, словно те — эльфы и вышли прямо из древних сказаний.

В его прошлом, в Торлбю, эти люди жили бы за пределами нищеты. Сейчас же изба ломилась от роскоши. На стенах висели деревянные и костяные орудия, хитроумные и замысловатые приспособления для охоты, рыбной ловли, рытья укрытий и добычи пропитания во льдах. Шкуры волков, медведей, тюленей и козлов лежали повсюду. Один из хозяев, мужик с густой бурой бородой, поковырял в котелке и вручил Джойду миску добавки, на что здоровяк ответил благодарным кивком и тут же принялся уплетать, прикрыв глаза от восторга.

Анкран наклонился к нему:

— По-моему, мы съели весь их ужин.

Джойд застыл, не вынув изо рта пальцы, а бородатый мужик рассмеялся и, свесившись через очаг, хлопнул его по плечу.

— Простите, — сказал Ярви, отодвигая миску.

— По-моему, вы голодней, чем мы, — произнесла Шидуала. На языке моря они говорили немного странно. — И идете на диво окольным путем.

— Мы направляемся в Вульсгард из земель племени баньи, — ответил Анкран.

Женщина обдумала его слова.

— Тогда ваш путь на диво прям, хотя и крайне необычен.

Ярви был с нею согласен.

— Знай мы наперед о том, как он труден, выбрали бы другую дорогу.

— Так и случается, когда выбирать уже поздно.

— А теперь нам остается только идти до конца.

— Так и случается, когда выбирать уже поздно.

Ничто придвинулся к Ярви и зашептал своим хриплым, стертым в песок голосом:

— Не верю я им.

— Он хочет поблагодарить вас за гостеприимство, — поспешно озвучил Ярви.

— Мы все благодарим вас, — сказал Анкран. — И богов вашего жилища.

Ярви смахнул золу со вставленного в очаг молитвенного камня:

— И Ту, Что Выдыхает Метель.

— Хорошо речено и хорошо принято. — Шидуала прищурилась. — Там, откуда ты родом, она — одна из малых богов?

Ярви кивнул.

— Но у вас она — среди высоких?

— Как и многое другое, боги кажутся больше с близкого расстояния. Здесь Та, Что Выдыхает Метель, извечный наш спутник.

— Поутру мы воздадим ей первую молитву, — сказал Анкран.

— Разумно, — сказала Шидуала.

— А вторую — вам, — сказал Ярви. — Вы спасли нам жизнь.

— Здесь все живое обязано стоять друг за друга. — Она улыбнулась, и бороздки на ее лице напомнили Ярви мать Гундринг, и на миг он затосковал по дому. — Любому из нас хватает и одного врага — зимы.

— Мы понимаем. — Ярви поглядел на Сумаэль — ее приткнули поближе к огню. Закрыв глаза, девушка покачивалась под одеялом. На ее лицо вернулись почти все прежние краски.

— Можете перезимовать вместе с нами, до наступления тепла.

— Я не могу, — хрипло произнес Анкран, на его лице набухли желваки. — Я должен попасть к семье.

— А я — к своей, — добавил Ярви, пусть его и подгоняла нужда не спасти, а убить своих родичей. — Мы продолжим путь. Правда, у вас есть много вещей, без которых нам будет худо…

Шидуала оценила их печальный расклад и заинтересованно приподняла брови.

— Есть, есть. Можем с радостью их обменять.

При слове «обменять» ее сыновья заулыбались и согласно кивнули.

Ярви бросил взгляд на Анкрана, и тот развел пустыми руками:

— Нам нечего дать взамен.

— Вон там у вас меч.

Ничто насупился мрачнее прежнего, приобнял оружие и чуточку приблизил к себе. Ярви до боли ясно сознавал, что еще несколько минут назад тот с радостью убил бы всех этих людей.

— Он не расстанется с ним, — сказал Ярви.

— Есть еще одна штука — и будь она наша, я бы ей попользовался всласть. — Мужик с бурой бородой с другой стороны огня пристально уставился на Сумаэль.

Джойд оцепенел, Ральф зарычал от негодования, а когда заговорил Анкран, его голос кромсал, как секира:

— Мы не продаем своих. Ни за какую цену.

Шидуала рассмеялась.

— Вы не так поняли. У нас почти нет металла. — Она обогнула очаг, выгибая бедра, коснулась сверкавшего сталью ошейника Сумаэль и вытянула из-под ворота кусок ее изящной цепи. — Вот что мы хотели бы взять.

Ярви почувствовал, как на лице расплывается улыбка. Давненько она там не появлялась, и расставаться с ней не хотелось.

— В таком случае… — Он размотал платок из истрепанной парусины и выудил собственную цепь, потяжелее. — Может быть, заберете и эту?

Глаза бородатого загорелись, когда он взвесил цепь в руке, а потом у него отвалилась челюсть: Ничто настеж рванул свой воротник.

— Вот, как-то так, — произнес он, вытягивая наружу громадные звенья.

И вот теперь уже улыбались все. Ярви подсел поближе к огню и потер ладони, как это делала мать.

— Ну а сейчас — давайте меняться.

Ничто прошептал ему на ухо:

— Я ж тебе говорил — последнее слово будет за сталью!

Хрустнув напоследок, отвалилась проржавелая заклепка, и ошейник Ничто распахнулся.

— Этот упрямый попался, — отметил бородатый, глядя на подпорченное зубило.

С некоторой запинкой Ничто привстал с колоды, дотронулся дрожащей ладонью до шеи — ее огибал мозолистый след, там, где железо много лет натирало кожу.

— Двадцать лет я носил этот ошейник, — тихо вымолвил он, и на глазах заблестели слезы.

Ральф похлопал его по плечу.

— Свой я носил только три, а все равно без него стал легким, как ветер. Тебе-то, небось, вообще мнится, что сейчас ты полетишь вдаль.

— Да, — прошептал Ничто. — Полечу.

Ярви рассеянно ковырял застарелые ожоги там, где прежде сидел его собственный ошейник, и наблюдал, как Анкран складывает вещи, за которые они уплатили оковами. Удочку и приманку. Лопату, сделанную из лопатки могучего лося. Бронзовый нож, по виду — эпохи, последовавшей за Сокрушением Божиим. Девять стрел для Ральфова лука. Деревянную миску. Сухой мох для растопки. Свитую из шерсти веревку. Овечий сыр, баранину и сушеную рыбу. Меховые одежды, наволочки из грубо тканного полотна и невыделанную шерсть для набивки. Кожаные мешки, чтобы все туда запихнуть. И даже дровни — чтобы было на чем тянуть это добро.

В прежние дни эти вещи считались бы жалким хламом, сплошной нищенской рухлядью. Теперь они представали горою сокровищ.

Сумаэль под самый подбородок завернули в толстую белую шубу. Она прикрыла глаза, на лице проступала редкая для нее довольная улыбка, сквозь рассеченную губу просвечивал белый зуб.

— Ну как, получше? — спросил ее Джойд.

— Мне тепло, — прошептала она, не размыкая глаз. — Если я сплю, не буди, ладно?

Шидуала бросила раскрытый ошейник Ничто в бочонок, куда уже сложили прочие цепи.

— Если примете совет…

— Непременно, — отозвался Анкран.

— Идите к северо-западу. Через два дня вы попадете в страну, где из-под земли пышет жаром огонь. По краю тех земель бегут теплые ручьи — они изобилуют рыбой.

— Мне рассказывали об этой стране, — проговорил Ярви, вспоминая плывущий над очагом голос матери Гундринг.

— К северо-западу, — подтвердил Анкран.

Шидуала кивнула.

— И пусть вам сопутствуют боги. — Она повернулась, чтобы уйти, но тут Ничто неожиданно упал на колени, взял ее руку и прижался к ней растрескавшимися губами.

— Вашей доброты я никогда не забуду, — сказал он, утирая слезы.

— Никто из нас ее не забудет, — сказал Ярви.

С улыбкой она помогла Ничто подняться и потрепала его по щеке.

— И другой мне награды не надо.

Правда

Ральф с огроменной ухмылкой выскользнул из-за деревьев. На одно плечо он повесил лук, с другого свисал убитый олень. Чтобы его умение обращаться с луком ни у кого не вызывало сомнений, он не стал вытаскивать стрелу из сердца животного.

Сумаэль удивленно приподняла бровь.

— Так от тебя, выходит, есть прок, помимо милой мордашки?

Тот подмигнул в ответ:

— Коли ты лучник, со стрелами дела идут совсем по-другому.

— Освежуешь сам, поваренок, или мне? — Анкран с ехидцей на перекошенных губах протягивал нож. Будто бы знал, что Ярви не согласится. Да, он не дурак. Когда Ярви вытаскивали на охоту, его рука не позволяла ему держать копье или натягивать лук, а когда добычу забивали, его тошнило. В те несколько раз отец пылал гневом, брат сыпал насмешками и даже их люди едва ли утруждались скрывать презрение.

В общем-то, как и в другие дни его детства.

— В этот раз можешь освежевать сам, — заявил Ярви. — Я тебе подскажу, если начнешь портачить.

После еды Джойд протянул босые ноги к огню и принялся втирать жир между толстых пальцев. Ральф выбросил последнюю косточку и обтер сальные руки о свой овчинный тулуп.

— Да, с солюшкой было б совсем по-другому.

Сумаэль покачала головой.

— У тебя вообще в жизни было что-нибудь такое, на что ты ни разу не жаловался?

— Коль никак не найдешь на что жаловаться, значит, ты плохо ищешь. — Ральф откинулся, подперся локтем и, улыбаясь в темноту, почесывал буйно разросшуюся бороду. — Правда, вот женкой своей я всегда был доволен. Так-то, решил, на весле проклятом и сдохну. Но раз покамест тень еще отбрасываю, надумалось мне снова ее повидать. Хоть сказать ей — здравствуй. Хоть знать, что жива.

— Если есть у нее хоть капля разума, она продолжит жить дальше, — проговорила Сумаэль. — Ей досталась в удел немалая доля. Слишком большая, чтобы растрачивать жизнь, глядючи в окошко.

Ральф шмыгнул носом и харкнул в огонь.

— А мужиков получше меня сыскать не так уж и трудно.

— С этим мы все согласны. — Ничто сидел вплотную к огню, повернувшись к остальным прямою спиной, и начищал тряпицей обнаженный клинок у себя на коленях.

Ральф лишь свысока улыбнулся.

— А ты-то как, а, Ничто? Ты годами скоблил палубу, а теперь остаток лет будешь скоблить этот свой меч? Что будешь делать ты, когда мы доберемся до Вульсгарда?

До Ярви дошло, что с тех самых пор, как «Южный Ветер» поглотили волны, кто-то из них впервые заговорил о том, что будет после. Только сейчас, впервые, им показалось, что это «после» и в самом деле наступит.

— Мне надо свести кое с кем счеты. И, вот тебе и вот: двадцать лет, а они свежи — все никак не засохнут. — Ничто вновь принялся неистово тереть меч. — Того и жди — прольются кровавым дождем.

— Все, что не снег, — погоду улучшит, — заметил Джойд. — А я поищу проезд на юг, к себе в Каталию. Моя деревня зовется Нэйджит, и там, в колодце, самая вкусная вода на свете.

Он сложил руки на животе и улыбнулся так, как обычно улыбался, вспоминая родные места.

— И я снова вволю оттуда напьюсь.

— Пожалуй, и я отправлюсь с тобой, — промолвила Сумаэль. — Мне почти по пути.

— По пути куда? — решил спросить Ярви. Хоть они не один месяц спали, почитай, бок о бок, он не узнал о ней ничегошеньки, а ему, как оказалось, этого бы очень хотелось. Она ответила насупленным взглядом, видно, ей пришлось не по нраву отворять запечатанную надолго дверь, но потом пожала плечами.

— В Первый Град. Я там выросла. Мой отец был в своем роде знаменит. Корабельщик императрицы. А брат его, быть может, до сих пор им и служит. Надеюсь. Если не умер. Пока меня нет, все могло поменяться.

Она смолкла и уставилась в пламя, уставился вместе с нею и Ярви. Его тоже снедала тревога о том, что могло измениться в Торлбю без него.

— Что ж, от твоей компании не откажусь, — высказался Джойд. — Та, кто на деле знает, где она… находится, будет большим подспорьем в долгом пути. А ты, Анкран?

— На площади Ангульфа, в Торлбю, есть работорговая лавка, — прохрипел над огнем Анкран, и его костлявое лицо заливали тени. — Та самая, где меня купила Шадикширрам. У одного человека по имени Йоверфелл.

При звуках этого имени он передернулся. Небось так же, как Ярви, когда вспоминал имя Одема.

— У него моя жена. У него мой сын. Я должен их вернуть.

— И как ты собираешься за это взяться? — спросил его Ральф.

— Отыщу какой-нибудь способ. — Анкран сжал кулак и вмял его себе в колено, потом снова, сильней и сильней, пока не отрезвел от боли. — Обязательно.

Ярви растерянно хлопал глазами через костер. Поначалу он возненавидел Анкрана с первого взгляда. Перехитрил его, довел до падения и побоев и занял его место. Потом согласился взять его в попутчики, прошагал вместе с ним много миль, принимал то, чем Анкран бескорыстно делился. Стал на него полагаться. А теперь же случилось прежде непредставимое. Он начал им восхищаться.

Все, что бы ни делал Ярви, он делал для себя. Его свобода, его месть, его престол. Анкран же поступался всем — добром и честью — ради своей семьи.

— Может быть, я смогу помочь.

Анкран пристально посмотрел на него:

— Ты?

— У меня есть друзья в Торлбю. Могущественные друзья.

— Тот повар, у которого ты служил? — прыснул со смеху Ральф.

— Нет.

Ярви и сам не понял, отчего выбрал именно эту минуту. То ли каким-то чудом в нем уцелел обломок гордости и некстати кольнул изнутри. То ли чем сильней он привязывался к этой шайке отбросов, тем тяжелее на него давила ежедневная ложь. То ли счел, что Анкран все равно дознается до правды. А может, он просто сглупил.

— Лайтлин, — произнес он. — Супруга покойного короля Атрика.

Джойд одышливо вздохнул и опустился на шкуры. Ральф даже не потрудился хихикнуть.

— И кем ты приходишься Золотой Королеве Гетланда?

Ярви сдержал голос, хотя сердце внезапно заколотилось с грохотом:

— Ее младшим сыном.

От этого все на какое-то время затихли.

И Ярви смолк первым, ибо до него дошло, что можно было оставаться поваренком и отправиться куда угодно. Последовать за Ральфом, чтобы сказать его жене здравствуй, или пойти за Ничто, какое бы безумие ни созревало в его чокнутой башке. Уплыть с Джойдом и испить из колодца в дебрях Каталии. Или поехать еще дальше, любоваться вместе с Сумаэль на чудеса Первого Града. Он и она, вместе…

Но теперь идти было некуда — его путь упирался в Черный престол. Впрочем, еще можно отправиться в Последнюю дверь.

— Мое настоящее имя не Йорв. Меня зовут Ярви. И я — законный король Гетланда.

Наступила долгая тишина. Даже Ничто бросил натирать меч и, не вставая с камня, повернулся с лихорадочным блеском в глазах.

Анкран негромко прочистил горло.

— Поэтому ты так херово готовишь еду.

— Ты что же это? Не шутишь? — спросила Сумаэль.

Ярви ответил ей долгим и ровным взглядом.

— Слышишь мой громкий смех?

— Тогда соблаговолите ответить, с какого ляда короля Гетланда привязали к веслу гнилой торговой галеры?

Ярви потуже натянул на плечи овчину и всмотрелся в огонь. Языки пламени оборачивались ликами прошлого и былыми поступками.

— Из-за своей руки или из-за того, что у меня ее нет, я хотел отречься от наследования и вступить в Общину служителей. Но моего отца, Атрика, убили. Его предал Гром-гиль-Горм со своей служительницей, матерью Скейр. Так мне сказали. И я повел двадцать семь кораблей в набег. Дядя мой, Одем, вынашивал свои планы. — Его голос вдруг задрожал. — Среди которых было: прикончить меня и самому сесть на трон.

— Принц Ярви, — проурчал Анкран. — Атриков младшенький. У того рука была искалечена.

Ярви протянул руку к свету, и Анкран убедился воочию, пристукивая себя по свернутому носу.

— Да, когда мы шли через Торлбю, бродила молва о его кончине.

— Они чуток поспешили о ней объявлять. Я упал с башни, и Матерь Море вынесла меня прямо в руки Гром-гиль-Горма. Я притворился поваренком, а он нацепил на меня ошейник и продал в Вульсгард, в рабство.

— И там-то мы с Триггом тебя и купили, — вполголоса протянул Анкран, со всех сторон обкатывая его рассказ — так купец мог бы осматривать кольцо у ювелира перед покупкой, пытаясь взвесить, сколько в этом сплаве настоящего золота. — Потому что ты, по твоим словам, умел грести.

Ярви пожал плечами и втянул увечную руку обратно в теплый рукав.

— Как видишь, я способен еще и не на такое вранье.

Джойд пшикнул сквозь губы.

— Кто бы спорил, у каждого есть свои тайны, но эта — из ряда вон.

— И явно опаснее обычных, — сказала, прищурившись, Сумаэль. — Зачем прервал молчание?

Ярви на миг задумался.

— Вы заслуживаете правду. А я заслужил эту правду рассказать. А она — заслуживает быть услышанной.

И опять тишина. Джойд втер в ступни еще жира. Анкран и Сумаэль обменялись долгими взглядами. А потом Ральф просунул язык меж губами и похабно забекал.

— И че, кто-нибудь поверил в эту чушь?

— Поверил я. — Ничто, с громадными черными глазами, встал и воздел над головой меч. — И теперь я приношу клятву. — Он всадил меч в костер, по спирали взмыли искры, и все оторопело отпрянули. — Клянусь солнцу и луне. Да будет клятва на мне ярмом и во мне стрекалом. Да не знать мне покоя, покуда законный государь Гетланда снова не сядет на Черный престол.

Все замолкли на куда дольший срок, и ни один не был так потрясен, как Ярви.

— У кого-нибудь из вас было такое, когда вам казалось, что вы живете во сне? — пробурчал Ральф.

Джойд лишь снова вздохнул.

— Частенько.

— В кошмарном, — добавила Сумаэль.

Поутру нового дня они перевалили подъем, и вид, который их встретил, точно был порожден сновидением. Может быть, и кошмарным. Впереди вместо белых холмов стояли черные, и сквозь клубы дыма и пара вдалеке зыбко маячили горы.

— Жаркие земли! — провозгласил Анкран.

— Место, где боги льда и пламени объявили друг другу войну, — прошептал Ничто.

— С виду терпимо, — сказал Ярви, — для поля-то боя.

Между белым и черным протянулась полоса зеленой листвы. Ветерок колыхал поросль, в небе вились стаи птиц, под размазанным солнцем поблескивала вода.

— В царстве зимы прорубили весеннюю просеку, — сказала Сумаэль.

— Не верю я этому, — сказал Ничто.

— Чему же ты веришь? — спросил его Ярви.

Ничто приподнял меч и не столько улыбнулся, сколько приоткрыл щербатые зубы.

— Одному ему.

Пока они, оступаясь, брели туда, никто не упомянул вчерашнее откровенничанье. Словно сами не знали, стоит ли ему верить, и что делать дальше, если все-таки стоит, и поэтому решили притвориться, что ничего не было, и относиться к нему как прежде. В общем, Ярви все это устраивало. Он всегда чувствовал себя скорее поваренком, нежели королем.

Снег под его стоптанными сапогами сперва поредел, потом начал подтаивать и просачиваться сквозь подошвы, потом сделался скользким пополам с грязью, а потом совсем исчез. Земля сперва затянулась заплатками мха, потом поросла высокой травой, потом запестрела полевыми цветами, которым даже Ярви не знал названий. Наконец они вышли на бережок широкого пруда, оттуда, из молочно-мутных вод, вытекал ручей. Кривое дерево раскинуло над их головами свою крону цвета оранжевой ржавчины.

— Последние несколько лет, а особенно в последние дни я гадал, что же я натворил, чтобы заработать такое наказание, — произнес Джойд. — А теперь мне не ясно, чем же я заслужил такую награду.

— Жизнь воздает не по заслугам, — сказал Ральф, — а по тому, сколько ты сумел ухватить. Где там наша удочка?

И старый разбойник принялся таскать из взбаламученной воды рыбу — и так быстро, что только успевал насаживать наживку. Снова пошел снег, но на прогретую землю снежинки не оседали, а сухих веток кругом было навалом, поэтому путники развели костер, и Анкран устроил им пиршество, поджарив рыбу на плоском камне.

После еды Ярви развалился, положив руки на набитый живот, опустил ноги отмокать в теплую воду и задумался, когда и где в последний раз был так счастлив? Конечно, не на боевой пощадке, после очередных позорных тумаков. Точно не прячась от отцовских затрещин и не раскисая под сердитым материнским взглядом. И даже не подле очага матери Гундринг. Он поднял голову, разглядывая своих разномастных одновесельников. Станет ли хуже, если он так и не вернется домой? Ведь неисполненная клятва далеко не то же самое, что нарушенная…

— Пожалуй, неплохо бы нам остаться здесь, — лениво пробормотал он.

Сумаэль насмешливо подернула губами.

— Кто же тогда поведет народ Гетланда в счастливое завтра?

— У меня такое ощущение, что они доберутся туда и сами. Лучше я стану королем этого озера, а ты — моей служительницей.

— Матерью Сумаэль?

— Ты всегда знаешь верный путь. Будешь вести меня к меньшему злу и наибольшему благу.

Она фыркнула.

— Этих мест нет ни на одной карте. Надо отлить.

Ярви наблюдал, как она скрывается в высокой траве.

— У меня ощущение, что она тебе нравится, — протянул Анкран.

Ярви тряхнул головой.

— Ну… она нам всем нравится.

— Само собой, — подтвердил Джойд, широко ухмыляясь. — Без нее нам жизни нет. В буквальном смысле.

— Но тебе, — хрюкнул Ральф и закрыл глаза, подкладывая руки под голову, — она нравится.

Ярви кисло пошевелил губами, но возразить не смог.

— У меня искалечена рука, — обронил он. — Все остальное пока что при деле.

Анкран изобразил нечто, похожее на смех.

— И есть ощущение, что ты нравишься ей.

— Я? Да со мной она самая нелюдимая!

— Вот именно. — Улыбнулся и Ральф, вольготно поелозив по траве плечами. — Ах, я ведь помню, каково это: быть молодым.

— Ярви, — Ничто, высок и тверд, стоял на валуне неподалеку от раскидистого дерева. Совершенно не интересуясь, кто кому нравится, он изучал дорогу, по которой они пришли. — Мои глаза стары, а твои — молоды. Это дым?

Ярви, почитай обрадованный, что его отвлекли, взобрался к Ничто, вглядываясь на юг. Но долго продлиться его радости было не суждено. Как обычно.

— Трудно сказать, — ответил он. — Наверно.

Почти наверняка. Он разглядел прозрачные кляксы на фоне блеклого неба.

К ним присоединилась и Сумаэль. Прикрыв глаза ладонью, она не подавала и намека на то, что ей кто-либо нравится. Ее скулы отвердели:

— Он поднимается со стороны двора Шидуалы.

— Может, они разожгли костер, — предположил Ральф, но улыбка его померкла.

— Или костер разожгла Шадикширрам, — сказал Ничто.

Толковый служитель всегда уповает на лучшее, но готовится к худшему.

— Нам надо подняться в гору, — сказал Ярви. — Посмотреть, идет ли кто за нами.

Ничто вытянул губы и легонько сдул пылинку со своего сверкающего клинка.

— Сами знаете, идет.

И она шла за ними.

Всмотревшись сквозь странное круглое оконце трубы Сумаэль с каменистого склона над прудом, Ярви различил на снегу точки. Черные точки ползли вперед и надежда вмиг вытекла из него, как вино из проколотого меха. Когда дело касалось надежды, его обшивка давала течь уже с давних пор.

— Я насчитала две дюжины, — сказала Сумаэль. — Видимо, баньи с моряками «Южного Ветра». У них собаки и сани, и они, скорее всего, вооружены до зубов.

— И настроены нас уничтожить, — пробормотал Ярви.

— Ну, либо так, либо они очень, очень хотят пожелать нам доброго пути на прощание, — отозвался Ральф.

Ярви опустил трубу. Трудно представить, что какой-то час назад они веселились. Лица друзей опять вытянулись в привычной, до невыносимости надоевшей тревоге.

Само собой, исключая Ничто, чей взгляд, как всегда, горел безумием.

— Как далеко они от нас?

— Вроде бы милях в шестнадцати, — ответила Сумаэль.

Ярви свыкся принимать ее догадки за истину.

— Сколько времени у них займет покрыть эти мили?

Она провела подсчет, беззвучно шевеля губами.

— Если подналягут на санях, то завтра с ранней зарей уже могут быть здесь.

— Тогда лучше бы нас здесь не было, — произнес Анкран.

— Ага. — Ярви оторвал глаза от своего безмятежного королевства и посмотрел наверх — на голую щебнистую осыпь и расколотые валуны. — В жаркой стране от их саней никакого толку.

Ничто нахмурился на белесое небо и грязными ногтями поскреб шею.

— Рано или поздно последнее слово будет за сталью. Это — закон.

— Тогда пускай поздно, — ответил Ярви, взваливая на себя поклажу. — А сейчас — бежим отсюда.

Бегство

Они бежали.

Или неслись трусцой. Или тряслись, спотыкались и продирались вдоль каменистых, адовых склонов, где среди оплавленных валунов не прорастало ни травинки и в небе не пролетало ни птицы. Здесь искореженный в муках Отче Твердь дышал жаром, таким же безжизненным, как прежний холод.

— Ветер странствий раз за разом выносит меня к очаровательным берегам, — присвистнул Анкран, когда после очередного перевала перед ними воздвиглась новая курящаяся гряда.

— Они по-прежнему нас преследуют? — спросил Джойд.

— На таком скалистом взгорье попробуй кого-нибудь заметь. — Сумаэль осмотрела в подзорную трубу пройденное ими пепельное, затянутое испарениями безлюдье. — Особенно тех, кто не желает показываться.

— Может, они повернули обратно. — Ярви обратился к Той, Что Тянет Жребий, умоляя хоть сейчас ниспослать им чуточку удачи. — Может, у Шадикширрам не вышло уговорить баньи пойти сюда вслед за нами.

Сумаэль утерла пот с чумазого лица.

— Кто откажется побывать в таком чудесном краю?

— Не знаешь ты Шадикширрам, — сказал Ничто. — Наш капитан умеет убеждать. Она — великий предводитель.

— Что-то я не заметил, — сказал Ральф.

— Ты не был при Фулку, где она вела к победе армаду императрицы.

— А ты, значит, был?

— Я бился на другой стороне, — ответил Ничто. — Я был поединщиком короля Алюкса.

Джойд, не веря, наморщил лоб:

— Ты был королевским поединщиком? — Глядя на Ничто, было трудно себе это представить, но Ярви повидал на боевой площадке много великих воинов и подобного владения мечом не встречал ни разу.

— Наш флагман запылал. — При этом воспоминании старый боец добела стиснул кулак на рукояти. — На канатах у дюжины галей, скользкий от крови убитых, кишащий солдатней императрицы — вот каким был наш корабль, когда мы с Шадикширрам сошлись в первой схватке. Я утомился в бою и ослаб от ран. Я не привык к шаткой палубе. Она прикинулась неумелой женщиной, я был горд — и поверил, и она пустила мне кровь. Так я стал ее рабом. Когда мы сразились вновь, я был заморен голодом, а она вышла с клинком в руке и крепкими парнями за плечами против моего кухонного ножика. Она пустила мне кровь во второй раз, но, возгордившись, не стала отнимать мою жизнь.

Его губы скривила знакомая безумная усмешка, и изо рта брызнула пена, когда он лающе чеканил слова:

— Теперь мы встретимся с ней в третий раз, и меня больше не тяготит былая гордость. Я сам выберу место схватки и пущу ей кровь. Вот так, Шадикширрам!

Он вскинул меч, и по голым скалам раскатился его ломаный хрип, заполняя долину:

— День настал — сегодня! Время пришло — сейчас! Надвигается расплата!

— А расплата не может надвинуться после того, как я доберусь живым до Торлбю? — поинтересовался Ярви.

Сумаэль с мрачной решимостью затянула пояс.

— Пора уже поспешить.

— А до этого мы чем занимались?

— Плелись.

— И каков твой замысел? — спросил Ральф.

— Зарезать тебя и в знак примирения отдать ей твой труп!

— По-моему, не примирения ради она проделала весь этот путь. Как считаешь?

Сумаэль задвигала скулами.

— Боюсь, ты прав. Мой замысел — добраться до Ванстерланда вперед них. — И она начала спускаться, с каждым шагом из-под сапог сыпались камешки.

Испытание духотой проходило, почитай, хуже, чем испытание льдом. Хоть снегопад и не прекращался, им становилось все жарче и жарче, и слой за слоем они стаскивали с себя вожделенные прежде одежды — пока не очутились полуголыми, мокрыми от пота и черными от пыли, как горняки только что из забоя. На смену голоду пришла жажда. Анкран отмерял из двух бутылей мутную, с гадким привкусом воду куда более ревниво, чем припасы на палубе «Южного Ветра».

Прежде их тоже одолевал страх. Ярви не мог припомнить и дня, когда бы он не боялся. Но тогда это был тягучий страх перед морозом, голодом и усталостью. Сейчас их пришпоривал жестокий наездник. Страх перед острой сталью, острыми клыками банийских псов, и самым острым из всех — мстительным гневом бывшей хозяйки.

Они тащились, сбивая ноги, пока не стало так темно, что Ярви перестал различать поднесенную к лицу ладонь. Отче Месяц и все его звезды потонули во мгле, и беглецы молча забились в расселину среди камней. Ярви провалился в зыбкое подобие сна, чтобы, как показалось, через пару минут его встряхнули и подняли. С первым лучом рассвета, в синяках и ссадинах, он опять устремился вперед, окутанный обрывками ночных кошмаров.

Двигаться дальше — вот о чем думали все. Мир умалился до голой каменистой полосы между их сапогами и преследователями, и это пространство неуклонно сжималось. Какое-то время замыкающий Ральф волок за собой на веревках пару овечьих шкур — старый браконьерский трюк, призванный сбить со следа собак. Собаки оказались умней. Скоро каждый из беглецов покрылся синяками, порезами, каждый обдирал кожу после сотни падений, ну а Ярви, с его одной здоровой рукой, приходилось труднее других. Однако всякий раз, когда он спотыкался и падал, рядом вырастал Анкран, протягивал сильную руку и помогал ему встать. Помогал двигаться дальше.

— Спасибо, — сказал Ярви, потеряв счет падениям.

— Тебе еще выпадет случай со мной расплатиться, — ответил Анкран. — В Торлбю, если не раньше.

С минуту они шаркали в неловком молчании, затем Ярви произнес:

— Прости меня.

— За то, что свалился?

— За то, что я сделал на «Южном Ветре». За то, что сказал Шадикширрам… — Его передернуло при воспоминании о том, как бутылка с вином грохнула о голову Анкрана. Как его лицо хрустнуло под сапогом капитана.

Анкран исказился в гримасе, ощупывая языком дыру на месте передних зубов.

— Больше всего на этом корабле я ненавидел не то, что сотворили со мной, а то, что заставляли творить меня. Нет. Не так. То, что я сам натворил. — Он остановился, придержал Ярви и сказал, глядя ему в глаза: — А ведь прежде я считал себя добрым человеком.

Ярви потрепал его за плечо.

— Прежде я считал тебя большой сволочью. Теперь у меня появились некоторые сомнения.

— Поплачете о своих скрытых достоинствах, когда будем спасены! — окрикнула Сумаэль. Ее черный силуэт на камне указывал в серую мглу. — Сейчас пора сворачивать к югу. Если мы вперед них попадем к реке, придется искать брод. Из камней и пара плот не построить.

— А мы попадем к реке до того, как подохнем от жажды? — вопросил Ральф. Слизнув с бутылки последние капли, он с надеждой заглянул в горлышко, словно там могло еще что-то остаться.

— Тьфу, жажда, — насмешливо грохнул Ничто. — Как бы копье баньи не воткнулось в спину, вот чего бойся.

Они съезжали вниз по бесконечным, усыпанным щебнем откосам; вприскочку петляли между огромных, как дома, валунов; спускались с черных, оплавленных скал — волнистых, будто застывшие водопады. Они пересекали долины, где прикосновение к земле обжигало до боли, удушливый туман шипел из раззявленных, точно дьяволовы пасти, расщелин, а в разноцветных, маслянистых лужах бурлил кипяток. Цепляясь израненными пальцами, они взбирались на кручи, где камни из-под ног срывались в пропасть. И наконец, Ярви, хватаясь никчемной рукой за трещинки в скале, в подзорную трубу Сумаэль оглядел с высоты весь край и увидел…

Черные точки, по-прежнему двигающиеся за ними, и сейчас чуточку ближе, чем раньше.

— Они двужильные, что ли? — спросил Джойд, утирая пот с лица. — Неужто не остановятся никогда?

Ничто улыбнулся.

— Остановятся, когда им придет конец.

— Или нам, — добавил Ярви.

По реке

До того, как увидеть реку, они услышали ее шум. Шелестящий ропот сквозь чащу леса придал последний прилив сил сбитым ногам Ярви и вновь заронил в его измученное сердце доселе сгинувшую надежду. Ропот перерос в рычание, а затем в рев, когда они, грязные от пыли, пота и пепла, вывалились из-за деревьев. Ральф бросился на прибрежную гальку и принялся по-собачьи лакать воду. Прочие беглецы отстали от него ненадолго.

Утолив жгучую жажду после целого дня карабканья по каменистым уступам, Ярви сел и поглядел на тот берег, поросший деревьями: точно такими, как здесь, и вместе с тем — совершенно иными.

— Ванстерланд, — пролепетал он не своим голосом. — Слава богам!

— Восславишь их, когда переберемся, — обронил Ральф с белым ободком вокруг рта посреди чумазой рожи. — Водица эта, сдается моряку, нас не жалует.

Так показалось и Ярви. Недолгое облегчение сменилось паникой, когда он оценил ширину Рангхельда, обрывистый дальний берег в двух примерно полетах стрелы и разлив талых вод от дыхания жаркой страны за плечами. Узоры белой пены на черном полотне поверхности рисовали стремительные течения и отбойные водовороты, намекали на таящиеся под водой камни, убийственные, как предательский нож.

— Удастся ли нам соорудить плот, годный для переправы? — пробормотал он.

— Мой отец был непревзойденным среди корабелов Первого Града, — проговорила Сумаэль, разглядывая чащу. — Он с одного взгляда мог определить лучшее для киля дерево.

— Ну, на носовую фигуру мы время тратить, вероятно, не будем, — сказал Ярви.

— Давай взамен тебя к форштевню приладим, — сказал Анкран.

— Шесть бревен покороче — сам плот. И длинное — расколоть пополам на поперечину. — Сумаэль подскочила к ближайшей пихте и провела по коре ладонью. — Одно есть. Джойд, придерживай, я рубить буду.

— А я в дозор — высматривать хозяйку с ее дружками. — Ральф стряхнул с плеча лук и двинулся назад по их следам. — Насколько мы опередили их, как думаешь?

— Если нам повезло, а не как обычно, то часа на два. — Сумаэль извлекла тесак. — Ярви, доставай веревку, а потом поищи какие-нибудь широкие палки, чтобы грести. Ничто, мы начнем валить деревья, а ты стесывай сучья.

Ничто только крепче обнял свой меч.

— Это не пила. Когда придет Шадикширрам, мне понадобится не затупленный клинок.

— Будем надеяться, к тому времени мы уплывем, — сказал Ярви. В животе заплескалась перепитая вода, когда он наклонился, чтобы переворошить тюки.

Анкран протянул руку:

— Если не будешь сам, тогда давай сюда меч.

Быстрее, чем это было возможно, безукоризненно гладкое острие оцарапало заросшее щетиной Анкраново горло.

— Только попробуй взять, и я вручу его тебе острым концом вперед, кладовщик, — проурчал Ничто.

— Время не ждет, — сквозь зубы зашипела Сумаэль, короткими, быстрыми ударами высекая щепки с основания избранного ствола. — Бери меч или откусывай их своей задницей, только руби чертовы ветки. Несколько длинных оставь, чтоб нам было за что держаться.

Вскоре правая рука Ярви покрылась грязью и ссадинами от перетаскивания лесовины, а левую, которой он поддевал бревна, усеяли занозы. Меч Ничто облепила живица, а лохматые патлы Джойда обсыпала труха. Сумаэль натерла до крови ладонь об тесак, но по-прежнему рубила, рубила и рубила без остановки.

Они вкалывали, истекая потом, как проклятые. Неизвестно, когда забрешут псы баньи, но ясно одно — долго ждать не придется, и пока что беглецы перебрехивались между собой.

Джойд, рыча от натуги, подымал и укладывал стволы, на его бычьей шее вздувались вены, и проворно, как швея строчит кайму, Сумаэль опутывала их бечевой, а Ничто выбирал слабину. Ярви же стоял и смотрел и вздрагивал при каждом шорохе, не в первый и не в последний раз в жизни горячо желая обладать обеими полноценными руками.

Учитывая орудия, которые были у них при себе, и время, которого у них не было, плот вышел достойным творением. Учитывая захлестывающую стремнину, которой им предстояло пройти, он получился ужасен. Срубленные нетесаные бревна кое-как прихвачны шерстяным, уже разлохмаченным вервием. Лопата из лосиной кости была призвана служить одним веслом, щит Джойда — другим, а найденная Ярви коряга, по форме немного схожая с ковшиком, третьим.

Скрестив руки поверх меча, Ничто озвучил опасения Ярви.

— Глаза б мои не глядели на путешествие этого плота по этой реке.

Сумаэль со вздыбленным загривком затягивала узлы.

— У него задача одна — по воде плыть.

— С нею он, безусловно, справится, но вот продержимся ли на нем мы?

— Смотря насколько крепко держаться будете.

— А если он разломится и поплывет по воде по частям, тогда что ответишь?

— Тогда я навеки умолкну. Зато, идя на дно, утешусь тем, что ты сдох еще раньше — от рук Шадикширрам, в этом нелюдском краю. — Сумаэль вопросительно приподняла бровь. — Или ты все-таки с нами?

Ничто угрюмо посмотрел на них, потом на деревья, взвешивая меч в руке, а затем чертыхнулся и бросился толкать плот, вклинившись между Джойдом и Ярви. Нехотя плавучее сооружение начало сползать к воде, сапоги беглецов скользили на прибрежной гальке. Когда кто-то выскочил из кустов, Ярви со страху провалился в ил.

Анкран, с бешеными глазами:

— Идут!

— Где Ральф? — спросил его Ярви.

— За мной бежит! Это оно?

— Нет, мы тебя разыграли, — взвилась Сумаэль. — Там вон, за деревом, я припрятала боевой девяностовесельник!

— Просто спрашиваю.

— Хорош спрашивать, помогай спускать эту дрянь!

Анкран навалился на плот, и общими силами тот съехал с берега в реку. Сумаэль подтянулась и влезла на бревна, лягнув Ярви в челюсть, отчего тот прикусил язык. Стоя по пояс в воде, он расслышал позади, в лесу, вроде как крики. Ничто, уже наверху, схватил Ярви за бесполезную руку и втянул к себе, острый сучок с бревна окорябал грудь. Анкран похватал с берега мешки и по одному закидывал их на плот.

— Боженьки! — Ральф выломился из подлеска, запыханно надувая щеки. Позади него, в чаще, Ярви заметил движущиеся тени и услышал злобные оклики на незнакомом наречии. А потом — лай собак.

— Беги, старый дурень! — взвизгнул он. Ральф промчался по отмели и влетел в реку, и Анкран на пару с Ярви втащили его на борт, в то время как Джойд и Ничто, точно умалишенные, затарабанили по воде.

С одним результатом — их начало потихоньку вращать.

— Выравнивайте! — рявкнула Сумаэль, когда плот стал набирать скорость.

— Не получается! — рычал Джойд, черпая щитом с размаху и окатывая всех водой.

— Поднажми! Не знаешь, где бы взять приличного гребца?

— Там же, где и приличные весла!

— Рот свой закрой и греби! — огрызнулся Ярви. Вода плескалась через весь плот, впитывалась в штаны на коленях. Из леса высыпали собаки — здоровенные псы, с овцу ростом, с оскаленных клыков капала слюна. Псы с лаем понеслись по галечнику, вверх и вниз вдоль береговых изгибов.

Затем показались люди. Мельком глянув через плечо, Ярви не сосчитал их. Обрывки фигур за деревьями, кто-то припал на колено у берега, черный изгиб лука…

— Ложись! — взревел Джойд, перелезая в заднюю часть плота и прикрываясь щитом.

Ярви услышал свист тетивы, увидел, как в небо порхнули черные палочки. Завороженный, он сжался, не сводя с них глаз. Прошло не меньше эпохи, прежде чем они, ласково шелестя, начали падать. Одна булькнула в реку в паре шагов поодаль. Две другие, негромко щелкнув, застряли в щите Джойда. Четвертая задрожала, угодив в бревно у самого колена Ярви. На пядь вбок, и она прошила б ему бедро. Он пялился на стрелу, раззявив рот.

Всего-то пядь отделяет эту сторону Последней двери от той.

Он почувствовал ладонь Ничто у себя на загривке. Тот силой толкал его к краю.

— Греби!

Из-за деревьев выбегали новые люди. Может быть, их набралось уже под двадцать. Может, набралось и больше.

— Спасибо за стрелы! — раздался вопль Ральфа к тем, кто был на берегу.

Какой-то лучник пустил еще одну, но они уже вышли на быстрину, и его стрела сильно не долетела. Кто-то стоял, провожая их взглядом, уперев руки в бока. Высокий силуэт с изогнутым клинком, и в глазу Ярви сверкнул проблеск самоцвета на провисшем поясе.

— Шадикширрам, — донесся шепот Ничто. Он оказался прав. Капитан шла по их следам все это время. И хотя Ярви не расслышал ни звука и с такого расстояния даже не разглядел ее лица, он все равно знал: гнаться за ними она не бросит.

Никогда.

Только дьявол

Быть может, они избежали схватки с Шадикширрам, но вскоре сама река дала им такой бой, что даже Ничто должно было хватить до отвала.

Река поливала их холодной водой, промачивала насквозь, вместе с поклажей, плот вставал на дыбы и изворачивался, точно необъезженная лошадь. Их молотили камни, цепляли свисавшие ветки — одно дерево поймало Анкрана за капюшон и стащило бы в воду, если бы Ярви не придержал того за плечо.

Берега поднимались все выше, круче, сужаясь, пока поток не понес беглецов вдоль покореженных скал, вода била сквозь щели, плот кружило, как листик, хоть Джойд, не жалея сил, вертел утыканным стрелами щитом, как кормилом. Река пропитала водой веревки, разъедала узлы, и те начали ослабевать, течение растягивало плот, угрожая разорвать сразу все его звенья.

За грохотом стремнины Ярви не слышал, какие команды выкрикивает Сумаэль, и бросил любые попытки повлиять на исход. Он закрыл глаза и цеплялся, как мог, на волосок от гибели — от напряжения и здоровую, и больную руку сводило до боли. В одно мгновение он клял богов за то, что они заманили его на этот плот, а в следующее уже молил их о пощаде. Крутящий рывок, падение, дерево под коленями заходило ходуном, и он зажмурился в ожидании неминуемого конца.

Но вода внезапно успокоилась.

Он отважился приоткрыть один глаз. Они все сгрудились на середине охромевшего, вихляющего бревнами плота и, замызганные, дрожали, обхватив ветки-поручни и друг друга. Их все еще неспешно вращало — вода плескала беглецам на колени.

Сумаэль, сквозь прилипшие к лицу волосы, пялилась на Ярви, глотая воздух.

— Говнище.

Ярви лишь кивнул в ответ. Разжать сомкнутые на ветви пальцы причинило дикую боль.

— Мы живы, — проскрипел Ральф. — Мы точно живы?

— Если б я только знал, — забормотал Анкран, — что такое эта река… я бы попытал счастья… там, с собаками.

Рискнув выглянуть за предел круга их изнуренных лиц, Ярви увидел, что река широко разлилась и замедлила ход. Впереди она все еще расширялась, тихие воды не колыхала и рябь, зеркало ровной поверхности отражало лесистые склоны.

И по правую руку от них, плоский и манящий, лежал вытянутый пляж, усеянный гнилым плавником.

— Поднажали, — вымолвила Сумаэль.

Один за другим они соскользнули с распадающегося плота, вместе затащили его как смогли далеко на берег, проковыляли пару шагов и без единого слова рухнули на камешки, среди прочих выбросов, намытых рекой. Не было сил ничем отметить свое спасение — разве что лежать неподвижно и просто дышать.

— Любого из нас ждет Смерть, — проговорил Ничто. — Но первым она прибирает того, кто сидит сложа руки.

Словно по волшебству, он оказался на ногах и угрюмо глядел на реку, ожидая погоню.

— Они поплывут за нами.

Ральф пошевелился и приподнялся на локти.

— За каким чертом им это надо?

— Затем, что это всего лишь река. То, что некоторые люди называют этот берег Ванстерландом, для баньи не значит ничего. А уж для Шадикширрам тем более. Погоня связала их вместе, сплотила их, как нас — наше бегство. Они соорудят свои плоты и ринутся дальше, а стремительная река, так же как нам, не даст им пристать к берегу. До тех пор, пока они не прибудут сюда. — И Ничто улыбнулся. Когда же улыбался Ничто, Ярви обязательно охватывало беспокойство. — И они высадятся на берег, усталые, промокшие и ошарашенные, как мы сейчас. Тут-то мы на них и набросимся.

— Мы набросимся? — подал голос Ярви.

— Вшестером? — спросил Анкран.

— Против двадцати? — буркнул Джойд.

— С учетом однорукого мальчишки, женщины и кладовщика? — бросил Ральф.

— Вот именно! — Ничто растянул улыбку шире. — Вы думаете в точности так, как я!

Ральф уперся локтями в песок.

— Такого, чтоб думал, как ты, наверняка нет на всем белом свете!

— Испугался?

От смеха у старого разбойника едва не треснули ребра:

— Когда ты с нами? Ты, на хрен, прав — мне страшно!

— А говорил, в тровенландцах горит огонь…

— А ты говорил, гетландцы сильны дисциплиной.

— Да сколько можно, только не это опять! — выругался Ярви, вставая. Сейчас на него нахлынул гнев — не пылающая и безрассудная ярость отца, а расчетливая, терпеливая материнская злоба, холодная, как зима, которая вымораживает изнутри весь страх.

— Если придется сражаться, — сказал он, — нам нужна площадка поудобнее этого берега.

— И на каком же поле мы покроем себя ратной славой, о государь? — спросила Сумаэль, ехидно поджав губы.

Ярви замигал, осматривая лес. Где же им встать?

— Вон там? — Анкран указал на каменистый обрыв над рекой. Против солнца разобрать было трудно, но, прищурившись, Ярви заметил что-то похожее на развалины, венчавшие вершину утеса.

— Что это было за место? — спросил Джойд, ступая под арку — при звуке его голоса с разбитых стен сорвались птицы и, хлопоча крыльями, взмыли в небо.

— Это строили эльфы, — ответил Ярви.

— Боженьки, — пробормотал Ральф, вкривь осеняя себя отгоняющим зло знаком.

— Не беспокойся. — Сумаэль беззаботно раскидала ногой кучу прелых листьев. — Сейчас-то эльфам откуда тут взяться?

— Их нет уже тысячи и тысячи лет. — Ярви провел ладонью по стене. Сделанной не из кирпича и раствора, но гладкой, твердой, без единого стыка. Скорее отлитой, чем возведенной. С ее искрошившегося верха торчали металлические прутья, беспорядочно, как шевелюра недоумка. — Со дней Сокрушения Божия.

Перед ними лежал большой чертог, с горделивыми колоннами по обеим сторонам, со сводчатыми проходами в боковые комнаты — справа и слева. Но колонны давным-давно покосились, стены паутиной заволок мертвенный вьюнок. Фрагмент дальней стены целиком исчез — его взяла себе река, жадно ревущая далеко внизу. Крыша обрушилась за века, и сверху над пришедшими белело небо да высилась полураздробленная, увитая плющом башня.

— Мне здесь нравится, — сказал Ничто, меряя шагами щебнистую почву, с верхним слоем из опалых листьев, гнили и птичьего помета.

— Ты ж вовсю рвался остаться на пляже, — заметил Ральф.

— Было дело, но здесь местечко покрепче.

— Было бы, если б стояли ворота.

— Ворота лишь оттягивают неизбежное. — Ничто сложил большой и указательный пальцы в колечко и посмотрел сквозь него ярким глазом на пустой проем входа. — Погоня заявится к нам себе на погибель. Их ждет воронка, где их число не сыграет никакой роли. Это значит — мы еще можем выиграть!

— Выходит, твой предыдущий план предрекал нам верную смерть? — спросил Ярви.

Ничто ухмыльнулся.

— Единственное, что в жизни верно, — так это смерть.

— Молодец, умеешь укрепить боевой дух, — буркнула под нос Сумаэль.

— Нас превосходят четверо к одному, половина из нас — не бойцы! — Анкран обреченно закатил глаза. — Я не могу позволить себе здесь подохнуть. Моя семья…

— Веруй, кладовщик! — Ничто одной рукой сграбастал за шею Анкрана, а другой — Ярви, и с поразительной силой притянул их друг к другу. — Если не в себя, так в других. Теперь мы — твоя семья!

Если уж на то пошло, то прозвучало это еще фальшивей, чем те же слова Шадикширрам на борту «Южного Ветра». Анкран смотрел на Ярви, и Ярви оставалось только вылупиться в ответ.

— А еще отсюда не выйти наружу — и это здорово! Человек упорнее бьется, когда знает, что бежать некуда. — Ничто стиснул их на прощание, затем запрыгнул на основание сломленной колонны, обнаженным клинком показывая на вход. — Здесь встану я и здесь приму на себя главный удар. По крайней мере, псов по реке они не отправят. Ральф, ты с луком залезешь на башню.

Ральф долго приглядывался к ветхой, крошащейся башне, затем к лицам друзей, и наконец его поросшие сединою щеки испустили тяжкий вздох.

— Да, скажу я вам, печально вспоминать смерть поэта, но я-то воин, и мне на роду написано уйти до срока.

Ничто захохотал, разнося непривычное, рваное эхо.

— А я скажу, что мы с тобой оба зажились дольше, чем нам положено! Вместе мы бросили вызов снегу и голоду, жаре и жажде. Вместе мы и выйдем на бой. Здесь! Сейчас!

Невозможно поверить, что этот мужчина, прямой, высокий, со сталью в руке, откинутые волосы вьются по ветру и ярко горят глаза, был тем жалким оборванцем, через которого Ярви переступал, поднимаясь на «Южный Ветер». Теперь он и в самом деле казался королевским чемпионом: его окружал дух беспрекословного повелевания, а также сумасшедшей уверенности, от которой даже у Ярви чуточку прибавилось смелости.

— Джойд, бери щит, — сказал Ничто, — Сумаэль, ты — свой тесак. Прикрывайте нас слева. Там наша слабая сторона. Не давайте меня окружить. Держите их там, где мы с моим мечом посмотрим им прямо в глаза. Анкран, ты и Ярви стерегите правую сторону. Эта лопата сойдет за дубье — если ей приголубить, то можно убить любого. Дай Ярви нож, раз уж у него только одна рука. Пускай рука и одна, зато в его жилах течет королевская кровь!..

— Лишь бы вся она оттуда не вытекла, — пробубнил под нос Ярви.

— Значит, мы с тобой. — Анкран протянул нож. Грубая самоделка, без излишества, вроде крестовины, деревянную рукоять обернули кожаной лентой, на спинке позеленел металл — но режущий край вполне острый.

— Мы с тобой, — произнес Ярви, принимая и крепко сжимая оружие. Когда он, провоняв нечистотами невольничьей ямы Вульсгарда, впервые увидел хранителя припасов, то ни за что бы не поверил, что придет день, и он встанет с ним в бою, как соплечник. И оказалось, что, вопреки страху, Ярви этой честью гордится.

— По-моему, подведя славный кровавый итог, наше путешествие заслужит добрую песню. — Ничто, растопырив пальцы, вытянул свободную руку к проему, сквозь который, несомненно, вскоре выскочат Шадикширрам и ее баньи, горя жаждой убивать. — Отряд спутников-храбрецов, верная свита, помогает законному королю Гетланда взойти на отнятый трон! Последняя схватка средь руин старин эльфийских! Сами знаете, в хорошей песне не все герои доживают до конца.

— Сучий дьявол, — прошептала Сумаэль. Поигрывая тесаком, она то сжимала, то расслабляла желваки на скулах.

— Из пекла преисподней, — прошептал Ярви, — тебя сможет вывести только дьявол.

Последняя схватка

Голос Ральфа расколол тишину.

— Идут! — И кишки Ярви словно провалились в задницу.

— Сколько? — бодро спросил Ничто.

Чуть погодя:

— Где-то с двадцать.

— О боги, — запричитал Анкран, закусывая губу.

До сего момента теплилась надежда, что они повернут назад или потонут в реке, но, как обычно происходило с надеждами Ярви, эта засохла и плода не принесла.

— Чем больше их численность, тем больше нам достанется славы! — вскричал Ничто. Чем хуже они попадали, тем сильнее он цвел. В этот миг было можно высказать многое о бесславном выживании, только увы — выбор-то уже сделан. Если он вообще когда-нибудь у них был, этот выбор.

Конец бегству, конец уловкам.

Ярви уже успел проговорить про себя не меньше дюжины молитв, всякому богу, высокому ли, малому, который мог бы помочь им хотя б чуточек. И все равно он закрыл глаза и произнес еще одну. Пускай к нему прикоснулся Отче Мир, но эту, последнюю, он обратил одной лишь Матери Войне. Молитву сберечь его друзей, его одновесельников, его семью. Ибо каждый из них, на свой лад, стоил спасения.

А еще ниспослать врагам красный день. Ибо ни для кого нет тайны: Матерь Война предпочитает молитвы с кровью.

— Сражайся или умри, — прошелестел Анкран и протянул Ярви руку, и тот дал свою, пусть и ту, бесполезную. Они взглянули друг на друга, он и тот, кого поначалу он ненавидел, строил козни, смотрел, как бьют, а потом бок о бок с ним продирался через безлюдные пустоши и стал искренне понимать.

— Если мне достанется не слава, а… другое, — произнес Анкран, — сумеешь как-нибудь помочь моим?

Ярви кивнул.

— Клянусь, помогу. — И то правда, какая разница: не исполнить две клятвы или одну? Проклятым больше одного раза не станешь.

— А если мне выпадет другое… — Просить Анкрана убить дядю казалось завышенным требованием. Он пожал плечами. — Пролей по мне реку слез!

Анкран сумел улыбнуться. Выдавил нетвердую ухмылку, с просветом, где не было передних зубов, — но тем не менее ему удалось. И на тот миг это было наивысшей, достойной восхищения доблестью.

— Матерь Море выйдет из берегов.

Потянулась тишина, и колотушка в груди у Ярви нарезала ее на мучительные мгновения.

— Что, если умрем мы оба? — прошептал он.

Прежде чем он дождался ответа, раздался скрежет Ничто:

— Эбдель Арик Шадикширрам! Добро пожаловать в мою светлицу!

— Как и ты, она отжила свое. — Ее голос.

Ярви прижался к щели в стене, до боли в глазах всматриваясь в проход.

— Все мы мельчаем в сравнении с прошлым, — отозвался Ничто. — Некогда ты была адмиралом. Потом стала капитаном. А сейчас…

— Сейчас я — ничто, так же, как ты. — Ярви увидел ее под тенью привратного свода — глаза блеснули, когда она заглянула в проем. Пытаясь понять, что тут, внутри, и кто. — Пустой кувшин. Сломанный корабль — из моих пробоин вытекла вся надежда. — Он знал, что его ей не заметить, но все равно отпрянул за потрескавшийся эльфийский камень.

— Сочувствую, — крикнул Ничто. — Потерять все — очень больно. Мне ли не знать?

— И сколько, по-твоему, стоит сочувствие ничего ничему?

Ничто усмехнулся.

— Ничего.

— Кто еще с тобой? Лживая сука, которая любила залазить выше моих мачт? Угодливый слизняк, с клубнем брюквы заместо руки?

— Мое мнение о них выше твоего — но нет. Они ушли вперед. Я здесь один.

Шадикширрам зашлась хохотом и прильнула, подаваясь в проход — Ярви заметил высверк обнаженной стали.

— Нет, ты не один. Но скоро будешь.

Он вгляделся в очертания башни, увидел изгиб Ральфова лука, натянутую тетиву. Но Шадикширрам была слишком хитра, чтобы подставляться под выстрел.

— Я чересчур милосердна! В этом моя вечная, губительная ошибка. Надо было прикончить тебя еще много лет назад.

— Попробуй сегодня. Прежде мы дважды встречались в бою, но на сей раз я…

— Собакам моим доскажешь. — И Шадикширрам пронзительно свистнула.

Сквозь арку хлынули люди. Или похожие на людей существа. Баньи. Дикие, лохматые тени, белизной зияли лица, сверкали бусы из янтаря и кости, скалились зубы, гремело оружие из заточенных камней, моржовых бивней, китовой челюсти. Они верещали тарабарщину, выли и улюлюкали, словно звери, словно черти — как будто сводчатый проем превратился во врата преисподней, и та изблевала из себя содержимое на погибель всему живому.

Несшийся первым захрипел и осел, со стрелою Ральфа в груди, но остальные затопили развалины, и Ярви отшатнулся от смотровой щели, будто получив пощечину. Позыв удрать был всемогущим, неудержимым, но на его плече лежала ладонь Анкрана, и он стоял, трепеща как листок, и сдавленно поскуливал с каждым выдохом.

И все же стоял.

Раздались вопли. Удары, выплески стального лязга, ярости, боли. Не понять, кто и отчего — и это было едва ли не самым невыносимым. Страшно орали баньи, но куда страшнее был голос Ничто. Бурлящий стон, шелестящий хрип, царапающий рык. Клекот последнего, сиплого вздоха.

А вдруг — это он так смеется?

— Идем на помощь? — шепотом спросил Ярви, при этом сомневаясь, что сможет переставлять ноги.

— Он велел ждать. — Свернутое лицо Анкрана побелело, как мел. — Будем ждать?

Ярви повернулся к нему и краем глаза увидел спрыгнувшую со стены тень.

Он был скорее мальчишкой, нежели воином, навряд ли старше годами, чем Ярви. Служил на «Южном Ветре» матросом. Ярви помнил, как он хохотал, качаясь на снастях, но так и не узнал его имя. Сейчас, похоже, знакомиться уже поздно.

— Вон там, — выдавил он и Анкран повернулся как раз тогда, когда со стены соскочил еще один. Тоже моряк — здоровый, бородатый, и в руке его булава, тяжелое оголовье утыкано железными шипами. Чудовищный вес этого орудия притягивал взгляд, Ярви задумался: что, после яростного взмаха, останется от его черепа? Моряк улыбнулся, будто угадал его мысли, затем прыгнул на Анкрана, и оба упали и покатились, сплетясь и рыча.

Ярви помнил про неуплаченный долг, знал, что должен ринуться на помощь другу, выручать соплечника, но вместо этого развернулся навстречу парню, словно тут, как на плясках после жатвы, разбивались на пары, и некое чутье велело обоим пригласить партнера по росту.

Они закружились, и впрямь как в танце. Выставив перед собой ножи, они то и дело пыряли воздух, словно пробовали, какой стороной сподручнее резать. Оба кружили, кружили, не обращая внимания на рев и сопение Анкрана и бородатого моряка — поединок тех, не на живот, а на смерть, растаял в неодолимой жажде прожить еще хотя бы пару мгновений. За слоем грязи и задиристой ухмылкой, он, тот парень, выглядел весьма напуганным. Почти таким, каким Ярви себя ощущал. И они кружили, все кружили, метались взглядом от сверкающего лезвия к…

Парнишка рванулся вперед, нанося колющий удар, и Ярви отдернулся, зацепился за корень и едва сохранил равновесие. Мальчишка бросился снова, но Ярви, рубя в никуда, ускользул в сторону, и парень запнулся о стену.

Неужто и впрямь один из них обязан убить другого? Оборвать навсегда все, чем тот был? Все, чем тот мог бы стать?

Видимо, так. Вот только трудно понять, что в этом такого славного.

Парень опять сделал выпад, его нож вспыхнул перед глазами Ярви, отражая луч солнца. Повинуясь какому-то дремучему навыку, оставшемуся с боевой площадки, Ярви, охнув, поймал его своим, лезвия проскребли друг о друга. Парень врезался в него плечом, и Ярви отшвырнуло к стене.

Они рычали и отплевывались друг другу в лицо, так близко, что Ярви разглядел темные поры на носу противника, красные жилки в белках вспученных глаз. Так близко, что Ярви мог бы высунуть язык и лизнуть его.

Они хрипели, надрывали до дрожи все мускулы, и Ярви понял, что он слабее. Попытался вдавить палец мальчишке в нос, но тот поймал его согнутое запястье и выкрутил. Снова заскрежетали лезвия, и обратную сторону ладони обожгло порезом. Ярви почувствовал, что кончик ножа проехался по его животу, через одежду почувствовал, какой он холодный.

— Нет, — прошептал он. — Пожалуйста.

Потом что-то оцарапало Ярви щеку, и давление пропало. Парнишка отшатнулся, поднимая к горлу дрожащую руку, — из горла торчала стрела, влажный наконечник смотрел наружу, по шее за ворот сбегала полоска крови. Лицо парня порозовело, щеки затрепыхались, когда он упал на колени.

Сквозь щель в расколотой эльфовой стене Ярви увидел Ральфа, на корточках, наверху башни — тот накладывал на тетиву новую стрелу. Лицо парня подернулось лиловым и он то ли проклинал Ярви, клохча и захлебываясь, то ли умолял помочь, а может, молил богов о милости — но из его рта выходила лишь кровь.

— Мне жаль, — прошептал Ярви.

— А будет еще сильнее.

В пяти шагах, у разрушенного свода, стояла Шадикширрам.

— Я-то думала, ты — умненький мальчик, — сказала она. — Но на деле вышло сплошное разочарование.

На ее кружевах засохла грязь, волосы разметало по лицу спутанными клубками, заколки исчезли, глаза, как в бреду, горели во впалых глазницах. Но длинное, изогнутое лезвие меча сверкало убийственной чистотой.

— Всего лишь последнее в длинном списке. — Она пинком опрокинула на спину умирающего подростка и перешагнула через его ноги, колотящиеся в предсмертных судорогах. Подошла вольготно, вразвалку — без суеты и спешки. Точно как раньше прогуливалась по палубе «Южного Ветра». — Но, похоже, я сама навлекла на себя наказание.

Ярви бочком попятился, пригибаясь, тяжело дыша, глаза обшаривали разбитые стены в поисках выхода. Но выхода не было.

Ему придется с ней биться.

— В этом жестоком мире у меня оказалось чересчур мягкое сердце. — Она зыркнула по сторонам, на расщелину, сквозь которую прилетела стрела Ральфа, и, плавно пригнувшись, проскользнула под ней. — Это моя извечная, главная слабость.

Ярви прошаркал по булыжникам назад, рукоятка ножа пропиталась потом. Сзади доносились крики, отголоски боя. У других полон рот своих забот на подходе к кровавому порогу Последней двери. Он быстро глянул через плечо и увидел, что разломанные эльфийские стены сходятся к краю обрыва. Молодые деревца раскинули ветви в пустом приволье, над бегущей далеко внизу рекой.

— Не передать, как мне приятно иметь возможность сказать тебе «пока» на прощание. — Шадикширрам улыбнулась. — Пока!

Безусловно, она вооружена лучше, чем он. Выше, сильнее, у нее больше опыта, больше умения. Не говоря о решительном преимуществе в числе рук. И, вопреки своим заверениям, она вряд ли сверх меры томилась мягкосердечием.

На все найдется свой способ, говорила мать, но как найти способ победить Шадикширрам? Ему, тому, кто провел сотню позорных поединков на площадке и не выиграл ни одного боя?

Она с интересом подняла брови, будто произвела тот же подсчет и пришла к тому же ответу.

— Пожалуй, ты у меня просто-напросто прыгнешь вниз.

Она сделала еще шаг, медленно оттесняя его назад. Солнце блеснуло на острие меча, когда она пересекла луч света, упавший сквозь развалины. Ему некуда отступать: позади раскрывался необъятный простор, затылок холодил терпкий, влажный ветер. Далеко под ним, кусая прибрежные скалы, неистовствовала река.

— Прыгай, калека.

Он снова попятился и услышал, как в пустоту посыпались камешки. Грань земной тверди обрывалась у самых его каблуков.

— Прыгай, — заорала Шадикширрам, с ее губ брызнула слюна.

И Ярви краем глаза заметил движение. Бледное лицо Анкрана выплыло из-за покосившейся стены. Прижимая язык к дыре в оскаленных зубах, он подкрался с занесенной дубиной. Всего на миг Ярви не сумел удержать на месте свой взгляд.

Шадикширрам наморщила лоб.

Мгновенно, как кошка, она крутанулась, извернулась, уйдя от лопаты из лосиной кости — та просвистела у самого плеча. И без особых усилий, почти беззвучно, сунула меч точно в грудь Анкрана.

Он судорожно втянул воздух, тараща глаза.

Шадикширрам выругалась, вытягивая меч обратно.

Жалость — это слабость, повторял отец. Сжалился — проиграл.

Быстрее молнии Ярви налетел на нее. Он вогнал ей в подмышку свою руку-коготь, пригвоздил меч, шишковатой кистью шарахнул по горлу, а правую руку стиснул в кулак и врезал, впечатал, вбил в нее этот кулак как можно сильнее.

Они храпели, перхали и исходили слюной, визжали, скулили, раскачивались, ее волосы лезли ему в рот. Зарычав, она изогнулась, а он повис на ней и бил, бил, не разжимая кулак. Она рванулась и высвободилась; локоть, с тошнотным хрустом, попал ему прямо в нос и отбросил голову назад — и тут же земля огрела его по спине.

Кто-то где-то кричит. Не здесь. Звенит сталь.

Вдалеке идет бой. Наверно, происходит что-то важное.

Надо вставать. Нельзя подводить матушку.

Надо быть мужчиной. Дядя заждался.

Он попытался стряхнуть головокружение, перекатился, и небо полыхнуло зарницами.

Его рука хлестнула пустоту. Внизу чернеет река, на камнях кромка белой пены.

Будто море внизу утеса Амвенда. Море, которое затянуло его с головой.

Воздух с хрипом ворвался в легкие, когда он пришел в себя. На четвереньках он отодвинулся подальше от осыпающегося края обрыва. В голове колотило, ноги не слушались, во рту солоно от крови.

Анкран скорчился на земле — с широко раскинутыми руками. Ярви всхлипнул, подполз и потянулся к нему. Но дрожащие кончики пальцев остановились, не касаясь пропитанной кровью рубахи. Перед Анкраном отворилась Последняя дверь. Ему уже ничем не помочь.

Шадикширрам лежала на щебне подле его тела, и пыталась сесть, и не могла, и от этого выглядела донельзя удивленно. Пальцы ее левой руки запутались в фигурной гарде меча. Правой рукой она зажимала бок. Потом отлепила руку. На ладонь натекла полная горсть крови. Ярви растерянно опустил глаза на свою правую руку. В ней по-прежнему был нож. Скользкое лезвие, пальцы, запястье и всю руку по локоть залило красным.

— Нет, — взревела она. И попробовала поднять меч — но он для нее был уже слишком тяжел.

— Не сейчас. Не так. — Ее окровавленные губы скривились, когда она взглянула на Ярви. — Не ты.

— Здесь, — ответил Ярви. — Я. Как ты говорила? В бою нужны обе руки. Но заколоть в спину хватит и одной.

И в этот миг он понял, что вечно терпел поражение на боевой площадке не потому, что ему не хватало силы, мастерства или даже руки. Ему не хватало воли. И где-то на «Южном Ветре», где-то в непроторенных льдах, где-то здесь, на древних развалинах, он наконец ее обрел.

— Ведь я командовала военным флотом императрицы, — прокаркала Шадикширрам, ее правый бок весь потемнел от крови. — Я была возлюбленной… герцога Микедаса. У моих ног лежал весь мир.

— Все давно кончилось.

— Твоя правда. Умненький… мальчик. Я слишком добра… — Ее голова запрокинулась, и глаза уставились в небо. — Доброта… меня и…

Полуразрушенный эльфийский чертог усыпали тела.

Баньи походили на чертей издали. Вблизи они смотрелись жалкими. Тощие и низкорослые, будто дети, вязанки лохмотьев. Их священные обереги из китовой кости оказались плохим щитом против неумолимой стали Ничто.

Один из них еще дышал и рукой потянулся к Ярви, не выпуская из другой руки стрелу, засевшую в ребрах. Его глаза наполняла вовсе не ненависть — одно лишь недоумение, страх и боль. В точности как у Анкрана, когда Шадикширрам его убивала.

Значит, и они — обычные люди, как все. Те, кого Смерть, беря под руку, провожает в Последнюю дверь.

Этот все пытался вымолвить слово, когда к нему подошел Ничто. Одно и то же слово, снова и снова — и тряс головой.

Ничто поднес к губам палец.

— Шшшш. — И пронзил банью в сердце.

— Победа! — истошно взревел Ральф, спрыгивая с последнего пролета на землю. — В жизни не встречал такой мастерской работы мечом!

— А я такой меткости лучника! — сказал Ничто, заключая Ральфа в сокрушительные объятия. Теперь, объединенные бойней, они стали лучшими друзьями.

Сумаэль встала под сводами арки, держась за плечо. Кровь расчертила полосами ее руку до самых пальцев.

— Где Анкран? — спросила она.

Ярви покачал головой. Он боялся заговорить — иначе его бы вырвало. Или из глаз полились бы слезы. Или и то, и то сразу. От боли и гаснущей ярости. От облегчения, что остался жив. От скорби, что его друг не остался. Скорби, что с каждой секундой наваливалась все сильнее.

Джойд повалился на отбитую глыбу эльфийской кладки и выпустил из рук изрубленный щит. Сумаэль положила ладонь на его дрожащее плечо.

— От всего сердца признаю — гетландцы лучше всех! — брызгал пеной Ральф.

— А я как раз начал в этом сомневаться! — Ничто хмуро огляделся. — Я ждал встречи с Шадикширрам.

Ярви посмотрел на изогнутый клинок, оказавшийся в руке будто случайно.

— Я убил ее.

Наверно, ему полагалось пасть на колени и возблагодарить богов за столь невероятную победу. Но кровавая жатва порубленных мечами и утыканных стрелами в этом месте мертвого прошлого казалась не совсем тем, за что следовало благодарить.

Поэтому он сел рядом со всеми и начал отковыривать из-под носа присохшую кровь.

В конце концов он — король Гетланда, так или нет?

Довольно уже стоять на коленях.

Огненное погребение

Мертвые пылали.

Обнимавшее их пламя рождало странные тени, плывшие по стенам стародавних эльфийских развалин. К алому небу поднимались размытые клубы дыма — подобающие почести, оказанные Матери Войне за победу. Так заявил Ничто, а мало кто был с нею на столь же короткой ноге, как он. Ярви казалось, что, если внимательно присмотреться, в огне до сих пор можно разглядеть кости — девятерых погибших баньи, трех погибших вольных моряков, Анкрана и Шадикширрам.

— Я буду тосковать по нему, — сказал Ярви, с трудом сдерживая слезы.

— Мы все уже по нему тоскуем, — сказал Джойд, утирая свои краем запястья.

Ничто, не скрывая своих, заливших исполосованное шрамами лицо, кивнул на кострище.

— Я буду тосковать по ней.

Ральф фыркнул.

— Я уж точно — фигушки!

— Тогда ты еще дурней, чем померещилось мне поначалу. Достойный враг — самый желанный подарок богов. Враг подобен доброму точилу для твоего клинка. — Ничто мрачно осмотрел меч — без единого пятнышка, хотя у самого под ногтями присохла запекшаяся кровь — а потом еще раз вжикнул по нему оселком. — С хорошим врагом ты остер и всегда готов к бою.

— Лучше я тупым останусь, — буркнул Джойд.

— Выбирай врагов тщательнее, чем друзей, — проговорил Ничто, обращаясь к огню. — Враги пробудут с тобой много дольше.

— Не расстраивайся, — Ральф похлопал Ничто по плечу. — Если жизнь чему и учит, так это тому, что новый враг всегда недалече.

— Друзей, если что, во врагов превратить не трудно, — сказала Сумаэль, поплотнее запахиваясь в полушубок Шадикширрам. — Вот с врагами задружиться — намучаешься.

Ярви не понаслышке знал, что она права.

— По-вашему, Анкран хотел бы именно этого?

— Умереть? — переспросил Джойд. — Вот уж вряд ли.

— Погребения в огне, — пояснил Ярви.

Джойд скосил глаза на Ничто и пожал плечами.

— Если человеку, не чурающемуся насилия, что-то втемяшится в голову, разубедить его не так-то просто. Тем паче когда у него из носа еще запах крови не выветрился.

— Да и смысл-то какой выступать? — Сумаэль вновь почесалась через несвежие бинты, которыми Ярви обмотал ее раненую руку. — Те, что там лежат, — мертвы. Отмахнуться от их жалоб проще простого.

— Ты хорошо дрался, Ярви, — окликнул его Ничто. — Как истинный король.

— Разве король позволит другу умереть вместо него? — Ярви виновато поднял глаза на меч Шадикширрам, вспоминая удар за ударом, вспоминая багряный нож в багряной руке, и вздрогнул под чужим плащом. — Разве король ударит женщину в спину?

Изнуренное лицо Ничто и сейчас не просохло от слез.

— Хороший король принесет на алтарь победы любую жертву. Когда надо бить — он ударит кого угодно и как сумеет. Великий воин — тот, кто еще дышит, когда на пир слетаются вороны. Великий король — тот, кто глядит, как сгорают трупы его врагов. Пускай Отче Мир проливает слезы от выбранных средств. Матерь Война улыбается достигнутой цели.

— Так сказал бы мой дядя.

— Значит, он мудрый человек и достойный враг. Может статься, ты и ему всадишь в спину нож, и мы вместе увидим, как горит его труп.

Ярви осторожно потер распухшую переносицу. Предвещание новых погребальных костров его не обрадовало — и без разницы, кто на них будет гореть. В мыслях, раз за разом, проносилась одна и та же минута — как он быстрым взглядом выдает Анкрана, как разворачивается Шадикширрам, как летит вперед ее клинок. Снова и снова Ярви копался в произошедшем, выстраивал иные развязки — при которых, поступи он иначе, его друг, быть может, остался бы жив. Однако сейчас эти потуги, очевидно, впустую.

Возврата в прошлое нет.

Сумаэль обернулась и настороженно уставилась в ночь.

— Вы не слышите…

— Ни с места! — прогремел голос из темноты, жесткий, как треск хлыста. Сердце у Ярви замерло. Он выгнулся посмотреть назад и увидел там высокого воина, выходящего из-под привратного свода. В свете погребального костра надраенные шлем и доспехи, щит и увесистый меч переливались яркими красками.

— Бросайте оружие! — донесся второй окрик, и другой мужчина выскользнул из теней, наводя натянутый лук. С его висков свисали длинные косицы. Это ванстерец. Следом появились другие, а потом еще, и едва беглецы успели пару раз вздохнуть, их окружила сразу дюжина воинов.

Перед этим Ярви считал, что ниже пасть духом ему уже некуда. Теперь ему открылась вся глубина его просчета.

Глаза Ральфа сдвинулись в сторону его лука — далеко, не достать, — и старый налетчик равнодушно откинулся назад.

— В твоем списке лучших бойцов на каком месте стоят ванстерцы?

Ничто присмотрелся к ним и отвесил кивок:

— При таком количестве — на одном из первых.

Сколько бы сил ни отмерили Ярви боги, в этот день он израсходовал их без остатка. Носком сапога он отодвинул от себя меч Шадикширрам. Джойд поднял пустые руки. Сумаэль подхватила тесак двумя пальцами и отшвырнула в темноту.

— А ты, старикашка? — спросил первый ванстерландец.

— А я обдумываю обстановку. — Ничто еще раз пронзительно скрежетнул оселком по лезвию. С тем же успехом мог бы сразу по нервам Ярви.

— Если последнее слово за сталью, то у них ее целая гора, — шикнул он.

— Клади. — Второй ванстерландец оттянул тетиву до упора. — Или здесь сгорит и твой труп.

Ничто глубоко всадил меч в землю и вздохнул.

— Он привел убедительный довод.

Трое ванстерцев под присмотром своего капитана выдвинулись вперед, собрать оружие и обыскать, вдруг что осталось.

— Что привело вас, пятерых, в Ванстерланд?

— Мы — путешественники… — промямлил Ярви, глядя, как воины перетряхивают скудное содержимое его мешка. — Наш путь лежит в Вульсгард.

Лучник недоуменно насупился на погребальное кострище.

— Путешественники жгут трупы?

— Куда катится этот мир, ежели простому честному человеку нельзя сжечь труп-другой без обидных подозрений? — возопил Ничто.

— Нас подстерегли разбойники, — ввернул Ярви, стараясь соображать как можно быстрее.

— Вы бы хоть у себя в стране навели порядок, — добавил Ральф.

— Ага, спасибо вам, что помогаете его наводить.

Капитан отряда присмотрелся к горлу Ярви, затем одернул воротник Джойда — и невольничьи отметины показались наружу.

— Рабы!

— Вольноотпущенные, — сказала Сумаэль. — Я их бывшая хозяйка. Купец-мореход. — С этими словами она полезла в полушубок и бережно извлекла оттуда скомканный кусок пергамента. — Меня зовут Эбдель Арик Шадикширрам.

Латник нахмурился на документ Верховного короля, вовремя прибранный с тела настоящей владелицы.

— Какой же из тебя купец, в таких обносках?

— А я и не говорю, что умелый.

— И молодая больно, — добавил капитан.

— А я и не говорю, что бывалый.

— Корабль твой где?

— В море.

— Почему ты не на борту?

— Подумала, будет неглупо сойти, пока он не успел погрузиться на самое дно.

— Тоже мне, скромные купцы, — бросил один.

— С грузом отборной брехни, — прибавил другой.

Капитан пожал плечами.

— Король разберется, кто врет. Связать их.

— Король? — спросил Ярви, подставляя руки.

Латник натянуто улыбнулся.

— Гром-гиль-Горм выехал на север, охотиться.

Похоже, Ральф оказался прав. Никто из них и не думал, что новый враг объявится так быстро.

Любая соломинка

Ярви было не привыкать к суровым мужам. Одним из них был отец. Другим — брат. Еще дюжины каждый день ждали своей очереди на боевой площадке в Торлбю. Сотни их, собравшись в дюнах, смотрели, как кладут в курган короля Атрика. И наутро отправились с юным королем Ярви в его роковой набег на Амвенд. Улыбка появлялась на их лицах только в бою, а ладони стесались под рукояти излюбленного оружия.

Но такого скопления воинов, как привел с собой на охоту Гром-гиль-Горм, он не видал никогда.

— Столько ванстерцев сразу я еще не встречал, — шепнул Ральф. — А я год пробыл в Вульсгарде.

— Армия, — буркнул Ничто.

— Страхолюдная, — заметил Джойд.

Воины щетинились оружием и сеяли страх грозным видом. Вместо окриков у них — кинжалы, вместо слов — мечи. Свои шрамы они горделиво, как принцесса драгоценности, выставляли напоказ — под леденящий женский визг, который оказался песней о любви — к Матери Войне, в которой пелось о зазубренной стали, пролитой крови и слишком рано оборвавшихся жизнях.

На середину этой медвежьей ямы, между костров, где со свежезабитых туш капал алый сок, пригнали Ярви и его друзей — жалких пленников, хромавших в путах под тычками копий.

— Если ты что-то замыслил, — уголком рта прошипела Сумаэль, — сейчас было бы самое время.

— Один замысел имеется, — ответил Ничто.

— А в нем присутствует меч? — поинтересовался Джойд.

Короткое молчание.

— Как и во всех моих замыслах.

— А у тебя есть меч?

Снова молчание.

— Нет.

— Как же твой замысел сработает без меча? — пробормотала Сумаэль.

И снова. Наконец Ничто пожал плечами:

— Все едино всех нас ждет Смерть.

Там, где эта орда убийц толпилась теснее всего, Ярви подметил громадное сиденье, а на нем громадную фигуру с громадным кубком в громадной руке. Однако вместо привычного страха он почувствовал странное возбуждение, некий намек на удобный случай. Не план и даже не задумка — но, как поговаривала мать Гундринг, утопающий хватается за любую соломинку.

— С врагами можно сотворить кое-что и получше, чем просто убить, — прошептал он.

Ничто усмехнулся:

— Например?

— Привлечь их на свою сторону.

И Ярви, глубоко вдохнув, закричал во все горло:

— Гром-гиль-Горм! — От дыма свой голос показался ему резким и сиплым, и звучал настолько не по-королевски, что хуже и быть не может. Тем не менее звучал громко, и его услышали по всему лагерю — а это все, что ему было надо. Сотни залитых светом костров физиономий повернулись на крик.

— Король Ванстерланда! Алчущий крови сын Матери Войны! Крушитель Мечей, Творитель Сирот — мы снова встретились! Я…

Удар в живот, который все оценили по достоинству, вышиб из него дыхание, превращая речь в жалобный стон.

— Попридержи язык, мальчуган, не то вырву! — гаркнул капитан, бросая Ярви на колени — тот заходился кашлем.

Но его слова не пропали даром.

Сначала воцарилась глухая, тяжкая тишина. Потом ее сотрясла еще более тяжкая поступь. И, наконец, раскатился напевный глас — сам Гром-гиль-Горм произнес:

— Вы привели гостей!

— Которые больше смахивают на попрошаек. — С тех самых пор, как на него надели ошейник, Ярви не слышал, но сейчас все равно узнал звеневший не раз во снах ледяной голос матери Скейр.

— Мы обнаружили их в эльфийских руинах, над рекой, государь, — сообщил капитан.

— С виду не похожи на эльфов, — промолвила служительница Горма.

— Они жгли трупы.

— Почтенное занятие — предавать огню нужные тела, — кивнул Горм. — Ты говоришь так, словно я тебя знаю. Хочешь поиграть со мной в угадайку?

С трудом обретя дыхание, Ярви поднял голову, и, как прежде, у него перед глазами сначала появились черные сапоги, потом пояс, обернутая трижды цепь и где-то там, в вышине, косматая голова короля Ванстерланда — заклятого врага его отца, его страны и его народа.

— В прошлую встречу со мной… вы предложили мне кинжал. — И Ярви посмотрел Горму прямо в глаза. Стоя на коленях, оборванный и окровавленный, связанный и побитый, он не отводил взгляд ни на миг. — И велели найти вас, если я передумаю. Вручите ли вы мне его снова?

Государь Ванстерланда нахмурился, постукивая пальцами по звеньям вокруг бычьей шеи — ломаным навершиям мечей мертвецов. Другой рукой он аккуратно поправил свои кинжалы, запихивая их поглубже за пояс.

— Пожалуй, так будет неблагоразумно.

— А мне казалось, Матерь Война дохнула на вас в колыбели? Ведь было предсказано, что убить вас не по силам ни одному мужу?

— Боги помогают тем, кто помогает себе сам. — Мать Скейр пальцами впилась в подбородок Ярви и повернула его лицом к свету. — Это тот поваренок, который попался в Амвенде.

— Точно, — задумчиво протянул Горм. — Но он изменился. Теперь его глаза глядят решительно и сурово.

Мать Скейр прищурила собственные глаза.

— И потерял ошейник, который я подарила.

— Шею слишком натирал. Я не был рожден стать рабом.

— И все-таки ты опять предо мной на коленях, — отметил Горм. — Кем же еще ты был рожден стать?

Вокруг посыпались подхалимские смешки, но над Ярви издевались всю жизнь, и насмешки давно лишились своего жала.

— Королем Гетланда, — ответил он, и в этот раз его голос был холоден и тверд, как сам Черный престол.

— Боги! — услышал он выдох Сумаэль. — Мы покойники.

Горм расплылся в широченной улыбке.

— Одем! А ты здорово помолодел.

— Я племянник Одема. Сын короля Атрика.

Капитан отвесил Ярви тумака по затылку, и тот завалился вперед, прямо на свой сломанный нос. Крайне обидно, ведь со связанными руками он никак не мог избежать падения.

— Сын Атрика погиб вместе с ним!

— У него был и другой сын, болван! — Извиваясь, Ярви снова встал на колени, губы посолонели от крови. Этот вкус ему уже малость приелся.

Цепкие пальцы вздернули Ярви за волосы.

— Ну что, взять его в шуты или повесить как лазутчика?

— Решать не тебе. — Матери Скейр стоило поднять лишь палец, лишь звякнули на ее руке эльфийские запястья, но капитан выпустил его моментально, будто получил крепкую пощечину. — Атрик родил и второго сына. Принца Ярви. Того обучали ремеслу служителя.

— Но на испытание так и не взяли, — продолжил Ярви. — Вместо этого моим стал Черный престол.

— Чтобы Золотая Королева могла остаться у власти.

— Лайтлин. Моя мать.

Мать Скейр изучала его долго-долго. Ярви выпятил подбородок и глядел в ответ с достоинством, настолько напоминавшим королевское, насколько позволяли связанные руки, смрадные лохмотья и идущая из носа кровь. Видимо, все же этого оказалось достаточно, чтобы посеять хоть малое зернышко сомнения.

— Развяжите ему руки.

Ярви почувствовал, как спали перерезанные веревки, и рассчитанным на зрителей жестом медленно поднес к свету левую руку. Шепотки у костров, что всколыхнулись при виде его скрюченного обрубка, в этот раз доставили немалое удовольствие.

— Наверно, вот что вы хотели увидеть, — сказал он.

Мать Скейр взяла его руку в свои, перевернула и помассировала, разглаживая сильными пальцами.

— Раз ты учился у матери Гундринг, скажи, у кого училась она?

Ярви выдал не мешкая:

— Ее наставницей была мать Вексен, в то время служительница Финна, короля Тровенланда, а ныне праматерь Общины и первая из слуг самого Верховного короля.

— Сколько она держит голубей?

— Три дюжины и еще одного, с черным пятнышком над глазом. Когда Смерть отворит перед ней последнюю дверь, он понесет эту весть в Скегенхаус.

— Из какого дерева дверь в покои короля Гетланда?

Ярви улыбнулся.

— Там нет никакой двери, ибо король Гетланда неотделим от своей земли и народа и ничего не должен от них скрывать.

На худощавом лице матери Скейр проступило неверие, к своему удовлетворению, отметил Ярви.

Гром-гиль-Горм приподнял косматую бровь.

— Он дал исчерпывающие ответы?

— Да, — промолвила служительница.

— Тогда… сей щенок-калека и в самом деле Ярви, сын Лайтлин и Атрика, законный король Гетланда?

— По моему впечатлению — да.

— Так это правда? — прохрипел Ральф.

— Так это правда! — ахнула Сумаэль.

Горм залился хохотом.

— Выходит, это мой лучший выезд на охоту за много-много лет! Посылай птицу, мать Скейр, и разузнай, чем нам заплатит король Одем, коль мы ему вернем заблудшего племянника. — Король Ванстерланда повернулся, намереваясь уйти прочь. Ярви остановил его, презрительно фыркнув.

— Ха, великий и ужасный Гром-гиль-Горм! В Гетланде вас зовут безумцем, пьяным от крови. В Тровенланде называют королем-дикарем одичалого края. В эльфийских залах Скегенхауса Верховный король… впрочем, там вас едва ли поминают хоть словом.

Ярви услышал встревоженное ворчание Ральфа и подавленный рык капитана, но Горм только задумчиво поковырял в бороде.

— Если так ты решил ко мне подольститься, то получилось как нельзя скверно. К чему ты клонишь?

— Вы подтвердите их правоту? Довольствуетесь огрызком того золотого плода, что вам ниспослали боги?

Король Ванстерланда вскинул бровь на свою служительницу.

— Ради вящего успеха, мои уши разуты.

Продавай то, что им хочется, а не то, что у тебя есть, вечно твердила мать.

— Каждой весной вы собираете рать и идете в набег на приграничье Гетланда.

— Не секрет.

— А этой весной?

Горм поджал губы.

— Прогуляться стоит. Матерь Война требует воздаяния за бесчинства твоего дяди в Амвенде.

Ярви решил не напоминать лишний раз о том, что именно он возглавлял страну в начале этих бесчинств, пусть и не по их завершении.

— Все, о чем я прошу, — в этом году продвинуться немножечко дальше. До самых стен Торлбю.

Мать Скейр с омерзением фыркнула:

— И только?

Но любопытство Горма разбередить удалось.

— Что получу я, оказав тебе такую услугу?

Гордецы, наподобие покойного отца, убитого брата и потонувшего дяди Атиля, безусловно, в свой последний вздох плюнули бы Гром-гиль-Горму в лицо, а не искали б у него помощи. Но у Ярви не осталось гордости. Ее из него выгнал отец, взамен поселив стыд. Подлым обманом вытравил дядя. Вышиб хлыст на «Южном Ветре». Выморозили ледяные пустоши.

Он преклонял колени всю свою жизнь. Склонить их еще разочек было не трудно.

— Помоги мне вернуть престол, Гром-гиль-Горм, и в крови Одема я опущусь пред тобой на колени королем Гетланда — твоим подданным и верным вассалом.

Ничто придвинулся к нему вплотную и разъяренно прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Не такой ценой!

Ярви не обращал на него внимания.

— Атрик, Атиль и Одем. Все трое братьев, твоих величайших врагов, уйдут за Последнюю дверь, и ты станешь вторым на всем море Осколков, уступая в могуществе лишь Верховному королю. А со временем… как знать… может, и первым.

Чем большей властью человек обладает, говорила ему мать Гундринг, тем больше он вожделеет еще.

Глас Гром-гиль-Горма прозвучал слегка сипло.

— Это было бы замечательно.

— Безусловно, замечательно, — согласилась мать Скейр, обжигая Ярви еще сильнее прищуренным взглядом. — Было бы только осуществимо.

— Только дайте мне с моими спутниками попасть в Торлбю, и попытка не заставит себя ждать.

— Необычных ты себе выбрал попутчиков. — Мать Скейр оглядела их без восторга.

— Того требуют необычные обстоятельства.

— Что за нескладное созданье? — спросил Горм. В то время как другие беглецы предусмотрительно потупили взор, Ничто выпрямил спину, его непокорные глаза ярко пылали.

— Я — гордый уроженец Гетланда.

— А, он из этих. — Горм улыбнулся. — Мы-то здесь, наверху, привычны к гетландцам побитым и жалким.

— Он — Ничто. Выбросьте его из головы, государь. — Медоточиво мурлыкая, Ярви опять приковал внимание Горма. Таким тоном мать не раз обращалась к матерым рубакам — дюжим в свирепой сече, но глухим к доводам разума. — Если я потерплю неудачу, при вас все равно останется добыча после похода на юг.

Ничто с отвращением зарычал — неудивительно. По земле гетской шествует разорение, города в огне, люди согнаны с обжитых мест или обращены в рабов. А это земля Ярви и его люди — но он уже слишком увяз в трясине, и нет ему возврата. Лишь вперед, сквозь топь, а там — или на дно, если борьба будет напрасной, или с ног до головы в грязи, но дыша — на другой берег. Ему не вернуть Черный престол без войска, а сейчас Матерь Война вложила в его сухую руку ванстерские мечи.

Или, по крайней мере, придавила ванстерскими сапогами его огрубелую шею.

— Вы приобретаете все, — вкрадчиво убеждал он, — ничего не теряя.

— Кроме милости Верховного короля, — возразила мать Скейр. — По его приказу нельзя воевать, пока его храм не будет достроен.

— Во времена былые орлы праматери Вексен носили прошения, — напевную речь Гром-гиль-Горма омрачила гневная нотка. — Потом приносить начали требования. А нынче она шлет приказы. На чем же закончится это, мать Скейр?

Мягко отвечала служительница:

— Нынче за Верховного короля стоит Нижеземье и большинство инглингов. Они восславляют Единого бога и по велению Ее пойдут и в бой, и на гибель.

— А Ванстерландом нынче тоже правит Верховный король? — насмешливо бросил Ярви. — Иль все же Гром-гиль-Горм?

Мать Скейр сморщила губы.

— Не заигрывайся с огнем, малыш. Каждый держит ответ перед кем-то.

Но Горм уже был далеко отсюда — метал огонь и обрушивал меч на гетландские усадьбы.

— Могучи стены города Торлбю, — прошелестел он, — и много могучих мужей заступит на их оборону. Слишком много. Будь по силам мне взять этот град, скальды уже распевали бы хвалу моей победе.

— Не бывать такому! — прошептал Ничто, но никто его не слушал. Сделка свершилась.

— В том-то и самая радостная весть, — проворковал Ярви. — Вам надо будет лишь подождать у стен. Торлбю вам преподнесу я.

Часть IV

Законный король

Вороны

От ветра Ярви натянул повыше меховой воротник дареного плаща и шмыгнул носом, вдохнув соленый, пряный привкус моря. Вместе с вонью налегавших на весла рабов. Когда он был одним из них, то привык не замечать эту вонь и преспокойно спал, уткнувшись Ральфу в подмышку. От него самого тогда несло крепче некуда. Но от того, что было тогда, сейчас лучше пахнуть не стало.

В общем-то, стало хуже.

— Бедолаги, — Джойд с неодобрением посмотрел через перила высокого юта на надрывавшихся внизу рабов. Для такого крепкого здоровилы он обладал чересчур слабым сердцем.

Ральф поскреб в седовато-каштановых волосах, нависших на уши, несмотря на, как обычно, лысое темя.

— Неплохо было бы их освободить.

— И как мы тогда доберемся до Торлбю? — задал Ярви вопрос. — Кто-то должен грести. Сядешь на весло сам?

Одновесельники пристально уставились на него.

— А ты изменился, — произнес Джойд.

— Не по своей воле. — С этими словами он отвернулся от них и от банок, на которых в свое время пахал до полусмерти. Сумаэль стояла у борта, соленый ветер трепал ее волосы, теперь длинные, цвета воронова крыла, и она улыбалась.

— Кажется, ты довольна, — обрадовался Ярви, видя, что рада она. Видеть такое ему доводилось нечасто.

— Хорошо снова выйти в море. — Раскинув руки, она побултыхала кистями. — Без оков.

Его улыбка увяла — ведь его оковы просто так не разбить. Он их выковал сам, своей клятвой. Сам приковал себя к Черному престолу. И теперь эта цепь тянет его обратно в Торлбю. А девушка, рано или поздно, окажется на квартердеке другого судна. Того, что унесет ее на юг, к Первому Граду. Унесет от него навсегда.

Ее улыбка тоже пожухла, будто сошлись их мысли, и они отвели глаза друг от друга и в неловком молчании смотрели, как мимо уныло тянется Отче Твердь.

Две остервенело враждующие страны — Ванстерланд и Гетланд — выглядели, в общем-то, одинаково. И там и тут бесплодные взморья, леса и торфяники. Людей попадалось немного, да и те, заметив корабль, испуганно спешили в глубь суши. Сощурившись и повернувшись на юг, он увидел небольшой зубец на мысу, над ним белесое небо пачкал дымок из труб.

— Что тут за город? — спросил он у Сумаэль.

— Амвенд, — сообщила она. — Неподалеку граница.

Амвенд, куда он водил набег. То есть без щита плюхнулся с корабля и угодил в западню. Значит, вот она, башня, где погиб Кеймдаль. Где его предал Хурик. Откуда Одем сбросил его вниз, в горькие морские воды, навстречу куда горшему уделу раба.

Ярви только сейчас заметил, что уже до боли вмял сморщенную ладонь в перила. Он отвел глаза от земли — на белопенную воду за кормой. Рябь от ударов весел таяла без следа. Неужели то же самое будет и с ним? Канувшим в никуда и забытым?

Сестра Ауд, подмастерье, которую мать Скейр отправила вместе с ними, рассматривала его не таясь. Хитрым, вороватым взглядом. А потом быстро опустила глаза и что-то вывела угольным стержнем — на ветру трепетала и колыхалась тонкая полоска бумаги.

Ярви подошел к ней не спеша.

— Приглядываешь за мной?

— Сами знаете, что да, — не отрываясь от письма, ответила та. — Для того я и здесь.

— Ты мне не веришь?

— Я всего лишь передаю матери Скейр то, что вижу воочию. Верить вам или нет, решает она.

Служительница была маленькой и круглолицей, одной из тех, чей возраст тяжело угадать. Вместе с тем Ярви полагал, что она не старше его.

— Когда вы прошли свое испытание?

— Два года назад, — ответила та, отгораживая плечом клочок бумаги.

Он бросил попытки подсмотреть ее записи. Так и так служители пишут своими, особыми знаками — вряд ли он их прочитает.

— Каково оно?

— Если подготовиться, то не трудно.

— Меня готовили на совесть, — сказал Ярви, мысленно возвращась в ту ночь, когда из ненастья явился Одем. Он помнил, как отражалось в склянках пламя, помнил ласковые морщинки матери Гундринг, четкие и ясные вопросы и ответы. На него навалилась тоска по той, простой жизни, когда не нужно было ни убивать никаких дядь, ни исполнять никаких клятв, ни совершать такой трудный выбор. Тоска по травам и книгам и тихому слову. Ему стоило сил загнать ее вглубь — сейчас ей предаваться нельзя.

— Но возможности пройти испытание у меня не было.

— Немного и потеряли. Сперва долго дрожишь снаружи, за дверью. Потом на тебя долго пялятся старухи. — Она окончила послание и закатала его в крохотную гранулу. — И в конце праматерь Вексен удостаивает тебя поцелуем.

— И как?

Сестра Ауд пшикнула и глубоко вздохнула.

— Праматерь, неоспоримо, мудрейшая из женщин, но мне бы хотелось принять последний поцелуй от кого помоложе. Видела я и Верховного короля, издали.

— Один раз и я видел. Старый он был, низенький и жадный. На все вечно жаловался и боялся садиться за стол. Но с ним было много могучих воинов.

— Ну, значит, время его не коснулось. Разве только теперь он поклоняется Единому Богу, еще сильнее одержим властью и, по мнению всех, не выдерживает более часа подряд без сна. А число его воинов умножилось.

Она подвернула полог клетки. Сидевшие в клетке птицы не шевельнулись, не встрепенулись от света — лишь пялились на Ярви дюжиной пар немигающих глаз. Птицы черного цвета.

Ярви нахмурился.

— Вороны?

— Ага. — Засучив рукав, сестра Ауд отомкнула дверцу, просунула внутрь белую руку и умело схватила птичье тельце. Затем вытащила птицу наружу — тихую и спокойную, будто вырезанную из угля.

— Мать Скейр уже несколько лет голубей не использует.

— Совсем?

— Пока я ходила в подмастерьях — ни разу. — Она прикрепила послание к вороньей лодыжке и мягко продолжила:

— Ходит слух, что голубь от матери Гундринг попытался выцарапать ей глаза. Она считает голубей ненадежными. — Сестра прильнула к птице и прокурлыкала:

— Мы в дне от Торлбю.

— Торлбю, — произнесла ворона трескучим голосом. Сестра Ауд подкинула ее в воздух. Птица забила крыльями и полетела на север.

— Ворона, — прошептал Ярви, глядя, как та скользит почти по краю белогривых волн.

— Заверяешь своего хозяина в послушании?

Ничто встал рядом с Ярви. Он по-прежнему обнимал свой меч как возлюбленную, хотя теперь у того имелись отличные ножны.

— Гром-гиль-Горм мой союзник, а не хозяин, — ответил Ярви.

— Конечно. Ведь ты больше не раб. — Ничто легонько потер шрамы на задубелой шее. — Я еще не забыл, как с нас сняли ошейники на том гостеприимном хуторе. Перед тем, как Шадикширрам спалила его. Нет, ты не раб. И все-таки тебя припекло встать перед ванстерцами на колени!

— Когда я заключал договор, на коленях стояли мы все, — зарычал Ярви.

— Вот я и хочу выяснить — мы на коленях до сих пор? Немногих друзей ты себе завоюешь, если возьмешь Черный престол с помощью худшего недруга Гетланда.

— Завоюю друзей потом, когда окажусь на престоле. Меня больше волнует, как с него врагов согнать. Что я должен был делать? Позволить ванстерцам отправить нас на костер?

— Умереть от рук Горма — или продать ему нашу родину? Быть может, стоило поискать тропу посередине двух крайностей.

— Давненько таковая не попадалась, — сжав зубы от злости, выдавил Ярви.

— Найти ее непросто, но именно этой тропой следуют короли. Попомни, за сделку еще придется расплачиваться.

— Ты, Ничто, скор на вопросы, да с ответами припоздал. Не ты ли поклялся мне помогать?

Ничто сузил глаза, порыв ветра захлестнул его волосы на изрубленное в боях лицо.

— Я принес клятву, и я исполню ее или умру.

— Отлично, — отворачиваясь, произнес Ярви. — Ловлю на слове.

Внизу галерные невольники, стиснув зубы, проливали пот, порою хрипло кряхтя от усилий — по рядам рыскал надсмотрщик с кнутом, свитым кольцами за спиной. Вылитый Тригг на палубе «Южного Ветра». Ярви прекрасно помнил, как мышцы ломила боль и как удары бича, казалось, ломали спину напополам.

Но чем ближе манил Черный престол, тем тяжелее на плечи давила клятва и тем быстрее у него кончалось терпение.

Кто-то должен грести.

— Прибавь хода, — зарычал он надсмотрщику.

Дом твоего врага

Сумаэль соскочила на пристань и двинулась проталкиваться к столу, за которым, со стражей по бокам, располагалась портовая смотрительница. Ярви вслед за ней, чуточку менее ловко и гораздо менее властно спустился по сходням и ступил на твердую землю. По земле своей по праву державы он шел, надвинув капюшон и пряча глаза. За ним молча шли остальные.

— Меня зовут Шадикширрам, — объявила Сумаэль, небрежно раскрывая бумагу и швыряя ее на стол, — вот мое разрешение на торговлю от Верховного короля, заверенное рунной печатью праматери Вексен.

Перед этим они подождали, пока у стола не окажется младшая из смотрительниц, надеясь, что та отмахнется от них и просто пропустит. Вместо этого женщина, теребя пальцами ключи на шее — один от ее усадьбы, второй от портовых кладовых — внимательно изучала разрешение. Достаточно долго, чтобы все задергались. На Ярви накатила дурнота от тревоги, когда он подметил, что уголок документа побурел от высохшей крови. Разумеется, крови настоящей владелицы, пролитой Ярви собственноручно. Смотрительница пригляделась к Сумаэль и проговорила именно те слова, которых он до жути боялся:

— Вы не Шадикширрам. — Один из стражников слегка сдвинул руку в кольчужной перчатке на древке копья, тут же Ничто подвинул заткнутый за пояс большой палец поближе к мечу, и тревожная дурнота Ярви переросла в ужас. Неужто здесь все и кончится? В грязной стычке у причалов?

— Она не раз сходила на берег, обычно под мухой…

Сумаэль со страшной силой врезала кулаком по столешнице, и смотрительница оторопело отшатнулась, когда ей рявкнули прямо в лицо:

— Ты говоришь о моей доброй матушке, Эбдель Арик Шадикширрам, и в другой раз — выбирай выражения! Она отправилась в Последнюю дверь. Утопла в ледяных северных водах. — Ее голос сломался, и она утерла тыльной стороной ладони сухие глаза. — Свое дело мама передоверила мне, любимой дочери — Сумаэль Шадикширрам. — Она схватила разрешение со стола и опять заорала, обдавая слюной стражу, смотрительницу, а заодно и Ярви: — А я веду дела с королевой Лайтлин!

— Она больше не…

— Ты поняла, о ком я! Где Лайтлин?

— Обычно она у себя в казначействе.

— У меня к ней разговор! — Сумаэль развернулась на каблуках и гордой походкой направилась прочь от пристани.

— Она не рада посетителям… — растерянно пролепетала вслед смотрительница.

Когда Ярви и остальные проходили мимо, сестра Ауд приятельски похлопала по столу.

— Если вас это утешит, она обрадуется встрече не меньше нашего.

— Представление на ура, — произнес Ярви, поравнявшись с Сумаэль. Они шли по рядам, где свисала свежая рыба, валялись сети и рыбаки выкрикивали цену на утренний улов. — Что бы без тебя с нами было?

— Сама едва не обоссалась, — шикнула она в ответ. — Кто-нибудь за нами идет?

— Даже не смотрит. — Портовая смотрительница уже вовсю срывала расстройство на новых прибывших, и скоро они потеряди ее из вида.

Наконец-то он дома. Однако Ярви чувствовал себя чужестранцем. По сравнению с прошлым все помельчало, нет того оживления, пустые причалы и стойла, брошенные дома. Сердце подскакивало всякий раз, когда объявлялось знакомое лицо. Точно вор, навещающий место своего преступления, он глубже втискивался под капюшон, и какая б ни стояла холодрыга, спина чесалась от пота.

Если его узнают, об этом скоро услышит государь Одем и не мешкая поспешит закончить то, что начал на крыше Амвендской башни.

— Так вот они — курганы твоих предков?

Ничто сквозь спутанную шевелюру таращил глаза на север, вдоль длинного изгиба безлюдного побережья с травянистыми холмиками, высившимися по краю. Самый ближний, крутобокий, пестрел зеленью не дольше нескольких месяцев.

— Моего убитого отца Атрика. — Ярви подвигал челюстью. — И утонувшего дяди Атиля, и прочих королей, что правили Гетландом во тьме веков.

Ничто поскреб обросшую, грязную щеку.

— Свою клятву ты принес перед ними.

— Так же, как ты предо мною — свою.

— Не страшись. — Ничто ухмыльнулся, пока они пробирались сквозь толчею у ворот внешних городских стен. Той сумасшедшей, яркоглазой ухмылкой, которая только нагоняла на Ярви страху. — Плоть забывчива, но сталь — никогда.

Похоже, сестра Ауд знала дороги Торлбю лучше Ярви — уроженца и сына этого края. Его повелителя. Служительница вела их узкими улочками, зигзагами взбегавшими в гору, высокие и узкие дома мостились между скалистых выступов — сквозь кожу города проступали серые кости Гетской земли. Сестра вела их через мостки над полноводными протоками, где рабы наполняли кувшины для богачей. В конце концов она привела их на вытянутый, зауженный двор в тени угрюмой цитадели. Крепости, в которой Ярви родился и рос; беспрестанно унижался; учился, чтобы стать служителем; и однажды узнал, что стал королем.

— Вот и дом, — сказала сестра Ауд. Дом стоял у всех на виду. В прошлом Ярви часто здесь проходил.

— Для чего служителю Горма держать дом в Торлбю?

— Мать Скейр говорит, что мудрый служитель знает жилище врага лучше собственного.

Ярви хрюкнул:

— Мать Скейр не меньше матери Гундринг любит меткие поговорки.

Ауд повернула ключ.

— Они в ходу у всей Общины.

— Возьми Джойда. — Ярви потянул Сумаэль в сторонку и негромко добавил: — Ступайте в казначейство и найдите мою мать. — Если им улыбнется счастье, то Хурик будет на боевой площадке.

— И что я скажу? — спросила Сумаэль. — Что ее кличет мертвый сын?

— И что он, наконец, научился застегивать плащ. Приведи ее сюда.

— А если она мне не поверит?

Ярви представил себе лицо матери таким, как бывало, когда она опускала на него свой суровый взгляд. Весьма вероятно, что она усомнится.

— Тогда мы придумаем что-нибудь другое.

— А если она не поверит и прикажет меня казнить за нанесенное оскорбление?

Ярви помолчал.

— Тогда я придумаю что-нибудь другое.

— Кому средь вас была ниспослана недобрая погода и дурное оружие в схватке? — раскатился по площади звонкий голос. Перед величественным, недавно возведенным зданием с беломраморными колоннами собралась толпа. Перед толпой в рубище из мешковины стоял жрец. Раскинув руки, он воплями доносил до народа свое послание. — Чьи молитвы многим богам остались безответны?

— Мои молитвы всегда были настолько безответны, что я и молиться перестал, — проворчал Ральф.

— И нету в том удивления! — возвестил жрец. — Ибо нет на свете многих богов, но Бог едина! Никакие чары искусных эльфов не смогли сокрушить Ее! Объятья Единого Бога и врата Ее храма распахнуты настежь перед каждым из вас!

— Храма? — Ярви нахмурился. — Мать строила здесь монетный двор. Она собиралась чеканить монеты, все до одной равного веса. — Теперь же над входом парило солнце о семи лучах — солнце Единого Бога, бога Верховного короля.

— Она дарует вам свой кров, свою милость и свое пристанище! — горланил жрец. — Требуя взамен лишь одно: возлюбите Ее так, как она любит вас!

Ничто сплюнул на камни.

— Что с этой любовью станут делать боги?

— Здесь многое поменялось, — промолвил Ярви. — Окинув глазами площадь, он еще чуточку ниже натянул капюшон.

— Новый король, — Сумаэль облизнула шрам на губе, — новые порядки.

Небывалые ставки

Все услыхали, как отворилась дверь, и Ярви оцепенел. Все услыхали стук сапог в коридоре, и Ярви через силу сглотнул. Дверь в покои раскрылась, и Ярви сделал шаг навстречу — и замер, не в состоянии дохнуть…

Пригибаясь, вошли два раба — ладони на мечах. Два здоровенных инглинга в серебряных ошейниках. Ничто ощерился, сверкнула сталь — он потянул клинок из ножен.

— Нет! — выпалил Ярви. Этих двух он знал. Рабы его матери. А вот, в сопровождении Сумаэль, в комнату влетела та, кому они принадлежали.

И она не изменилась.

Статная и суровая, умащенные золотые волосы уложены сияющими завитками. На ней были драгоценности, но из тех, что поскромней. Великий ключ королевы, ключ от казны Гетланда, исчез с цепочки, ему на место пришел ключ поменьше, инкрустированный черными рубинами, похожими на капли пролитой крови.

Это Ярви тяжело было убедить спутников в своем королевском титуле, достоинство же и величие его матери само собой озарило комнату до самых углов.

— Боженьки, — прохрипел Ральф и, морщась, преклонил колени. А за ним поспешно опустились сестра Ауд, и Джойд с Сумаэль, и два раба. Ничто стал на колени последним, уперев глаза, как и кончик меча, в пол, так что на ногах остались только Ярви и его мать.

Она не отдала должное их порыву. Она безотрывно смотрела на Ярви, а тот на нее, словно никого больше не было рядом. Она двинулась к нему, не улыбаясь и не хмурясь, и остановилась немного поодаль — такая красивая, что глазам было больно смотреть, и он почувствовал, как их обожгло слезами.

— Мой сын, — прошептала она — и обхватила его, и прижала к себе. — Сынок. — И обняла так крепко, что ему стало даже немножко больно, и его лоб увлажнился от ее слез, а ее плечо — от его.

Ярви вернулся домой.

Прошло какое-то время, прежде чем мать отпустила его, продолжая держать за плечи и осторожно утирать его слезы со щек. До него дошло, что теперь он глядит ей в лицо, не поднимая головы. Значит, он вырос. Вырос во многих смыслах.

— Видимо, твоя подруга сказала правду, — проговорила она.

Ярви медленно кивнул:

— Я живой.

— И научился застегивать плащ, — добавила она, потянув застежку и убеждаясь, что плащ затянут туго.

Она слушала его рассказ молча.

Молча выслушала о набеге и сожжении Амвенда. О предательстве Одема и о том, как Ярви падал в соленые морские воды.

Неужто Гетланду достанется полкороля?

Молча она слушала и о том, как его обратили в раба и как раба продали. Лишь глаза ее то и дело возвращались к отметинам на его шее.

Одни негодные отбросы.

Под ее молчание он сбежал с корабля, сносил долгие муки во льдах, бился за жизнь среди эльфийских развалин — и Ярви, не переставая, думал о том, какая прекрасная из этого получилась бы песня. Ему бы только дожить до поры, когда слова положат на музыку.

Сами знаете, в хорошей песне не все герои доживают до конца.

И когда повествование дошло до гибели Анкрана, а затем до смерти Шадикширрам, Ярви вспомнил багряный нож в руке, вспомнил, как хрипел он, и хрипела она, и у него перехватило горло. И он закрыл глаза, не в силах говорить дальше.

В бою нужны обе руки. Но заколоть в спину хватит и одной.

А потом на его ладонь легла ладонь матери.

— Я горжусь тобой. И отец бы гордился. Важно только одно — ты вернулся ко мне.

— За это благодари вот этих четверых, — вымолвил Ярви, сглотнув кислые слюни.

Мать окинула его спутников внимательным взглядом.

— Я благодарна всем вам.

— Да ничего такого, — буркнул Ничто, не поднимая глаз и пряча лицо за копною спутанных волос.

— Приму с честью, — сказал Джойд, склоняя голову.

— Без него и мы не добрались бы, — промычал Ральф.

— Он с каждой милей раздражал, как болячка в заднице, — сказала Сумаэль. — В следующий раз я точно оставлю его в море.

— И где ты тогда сыщешь корабль, который повезет тебя домой? — ухмыльнулся Ярви.

— О, я придумаю что-нибудь другое, — съязвила она в ответ.

Мать не присоединилась к их смеху. Она подметила каждую черточку во взглядах, которыми они обменялись, и глаза ее сузились.

— Что мой сын для тебя, девочка?

Сумаэль растерянно моргнула, и ее смуглые щеки покрылись краской.

— Я… — Ярви впервые видел, как ей не хватило слов.

— Она — мой друг, — ответил он. — Она рисковала своей жизнью ради моей. Она — мой одновесельник. — Он промедлил мгновение. — Она — входит в мою семью.

— В самом деле? — Мать по-прежнему не спускала с Сумаэль пронзительных глаз, а та вдруг заинтересовалась узором на полу. — Значит, должна входить и в мою.

По правде говоря, Ярви был далеко не уверен, что они такое друг для друга, и меньше всего хотел вываливать свои отношения на суд матери.

— А тут все переменилось. — Он кивнул за окно. Снаружи жрец Единого Бога продолжал бубниво увещевать свою паству.

— Тут все пошло прахом. — Взгляд матери вернулся к нему, исполненный гнева. — Я едва успела относить по тебе траур, как к матери Гундринг прибыл орел. Меня пригласили в Скегенхаус на свадьбу Верховного короля.

— Съездила?

Она фыркнула.

— И тогда и сейчас мне их мероприятие не по сердцу.

— Почему?

— Потому что праматерь Вексен приглашает меня в качестве невесты.

Ярви вытаращил глаза:

— Ого!

— То-то и оно, что ого! Они решили повесить мне на шею ключ этого высохшего скелета, чтоб я крутилась, превращая их солому в золото. Тем временем этот змей, твой дядюшка, со своей подколодной дочкой препятствуют мне на каждом шагу. От всей черной души стараются разрушить все, что построила я.

— Исриун? — пробормотал Ярви, слегка поперхнувшись. «Моя нареченная» едва не добавил он, но, бросив взгляд на Сумаэль, решил промолчать.

— Знаю я ее имечко, — зарычала мать. — И произносить не желаю. Они разорвали договоренности, над которыми мы трудились годами. Добытых неимоверной ценою друзей превратили во врагов в одночасье. Отобрали товары у заграничных купцов и прогнали их с рынков. Если их цель — пустить Гетланд по миру, то поработали они на славу! Мой монетный двор отдали под храм ложному богу Верховного короля, видали?

— Похоже на то.

— Единый Бог стоит надо всеми богами, как один Верховный король восседает над прочими! — Она безрадостно расхохоталась, так внезапно, что Ярви подскочил. — Я воюю с ними, но меня теснят. Я знаю поле боя до тонкостей, но в их руках Черный престол. И у них — ключ от казны. И все равно я сражаюсь изо дня в день, не брезгуя любой тактикой и любым оружием.

— Кроме меча, — буркнул Ничто, не поднимая глаз.

Мать устремила кинжальный взор на него.

— Дойдет и до этого. Но Одем не относится к своей безопасности спустя рукава. И за его плечами — все воины Гетланда. А у меня в усадьбе наберется только четыре десятка. И еще Хурик.

— Нет, — перебил Ярви. — Хурик — человек Одема. Это он пытался меня убить.

Глаза матери поползли.

— Хурик — мой Избранный Щит. Он ни за что меня не предаст.

— Меня он предал, не моргнув глазом. — Ярви вспомнил, как кровь Кеймдаля брызнула ему на лицо. — Поверь. Мне не скоро забыть ту минуту.

Она оскалила зубы и пристукнула дрожащим кулаком по столу.

— Я утоплю его в болоте. Но чтобы одолеть Одема, нам нужно войско.

Ярви облизал губы.

— Есть у меня одно — и оно уже приближается.

— Неужели вместо сына ко мне возвратился волшебник? Откуда оно взялось?

— Из Ванстерланда, — ответил Ничто.

Настала каменная тишина.

— Ясно, — пылающий взор матери обратился к сестре Ауд, которая изобразила примирительную улыбку, а потом прочистила горло и потупилась в пол. Немногие смотрели куда-то еще в присутствии матери. — Ты заключил союз с Гром-гиль-Гормом? С тем, кто убил твоего отца, а тебя продал в рабство?

— Он не убивал отца, я в этом уверен. — На три четверти уверен, если точнее. — Одем убил твоего мужа и сына, своего брата и племянника. А нам приходится хватать любых союзников, каких бы ни принесло ветром.

— И какую цену запросил Горм?

Ярви поводил языком по пересохшему небу. Ему бы стоило догадаться, что Золотая Королева не упустит подробности сделки.

— Я склоню перед ним колени и стану его вассалом.

В углу покоев разъяренно зарычал Ничто.

Зрачки матери сжались в точки.

— Наш король на коленях перед самым ненавистным врагом? Что скажет о такой сделке с дьяволом наш народ?

— Когда тело Одема утопят в трясине, пусть говорят, что хотят. Лучше королем на коленях, чем во весь рост гордым нищим. Встану позже, ничего страшного.

Уголок ее губ тронула улыбка.

— Ты куда более мой сын, чем отца.

— И этим горд.

— Однако же. Ты впустишь этого мясника в Торлбю? Устроишь из нашего города скотобойню?

— Он лишь наживка для городских ратников, — начал объяснять Ярви. — Горм выманит их из цитадели. А мы проберемся подскальными туннелями, запечатаем намертво Воющие Врата и захватим Одема без охраны. Сможешь отыскать нам бойцов, готовых на это?

— Вероятно. Думаю, да. Но дядя твой не дурак. Что, если он не сунется в вашу ловушку? Что, если он оставит своих людей в цитадели, укроется и переждет?

— И прослывет трусом под насмешки Крушителя Мечей у самого порога? — Ярви придвинулся к матери, глядя ей прямо в глаза. — Ни за что. Я сидел там, где сидит он, и мне его мысли знакомы. Одем пока не обжился на Черном престоле. Никто не славит его великих побед, потому что их нет. А есть память об отце, и ходят предания о дяде Атиле — ему придется с ними соперничать. — И Ярви осклабился, потому как знал, каково это — прозябать в тени брата.

— Одем не откажется от золотой возможности сделать то, что не удавалось братьям. Разгромить Гром-гиль-Горма и объявить себя могучим военачальником.

Улыбка расплылась на лице матери, и Ярви стало интересно: смотрела ли она на него с восхищением прежде хотя бы раз?

— Твоему брату досталось многое, помимо здоровой руки, но весь разум боги приберегли для тебя. Ты сделался очень проницательным, Ярви.

Похоже, правильно примененный дар сопереживания — убийственное оружие.

— Годы подготовки ко вступлению в Общину не прошли даром. Однако ж помощь от кого-нибудь, близкого к Одему, подпитает шансы на успех. Надо сходить к матери Гундринг.

— Нет. Она — служитель Одема.

— Она — мой служитель.

Мать покачала головой.

— В лучшем случае ее верность расколется надвое. Кто знает, что она посчитает наибольшим благом? И без этого столько всего может пойти не так.

— Но на кону так много. Небывалые ставки означают неслыханный риск.

— Означают. — Она встала, отряхнула юбки и задумчиво на него посмотрела. — Когда же любимый мой сын заделался таким игроком?

— Когда дядюшка швырнул меня в море и отобрал мои наследные права.

— Он тебя недооценил, Ярви. Как, впрочем, и я. Правда, я с радостью готова учиться на ошибках. — Ее улыбка угасла, а голос принял мертвенный оттенок. — А его ждет кровавая расплата. Отсылай птицу Гром-гиль-Горму, сестричка. Передай — мы ждем его с нетерпением.

Сестра Ауд низко поклонилась.

— Слушаюсь, о королева, но… стоит отослать — и обратной дороги не будет.

Мать Ярви разразилась лающим смехом.

— Спроси у своей госпожи, сестра. Я не из тех, кто отступает на полпути. — Потянувшись через стол, она положила сильную руку на слабую руку Ярви. — Не из тех и мой сын.

Во тьме

— Опасно же до черта, — прошептал Ральф, и тьма поглотила его слова.

— Жить вообще опасно, — ответил Ничто. — Все дни, начиная с рождения.

— Все равно — можно с криком и голой задницей броситься в Последнюю дверь, а можно осторожно двинуться в другую сторону.

— Смерть проведет нас туда, в какую сторону ни двинься, — промолвил Ничто. — Я встречаю ее в лицо по доброй воле.

— Тогда в следующий раз я по доброй воле свалю от тебя подальше, ладно?

— Хватит балаболить! — зашипел Ярви. — Вы как старые шавки над последней костью.

— Не всем же вести себя по-королевски, — пробормотал Ральф, не слишком тая усмешку. Пожалуй, коль человек каждый день на твоих глазах гадил в ведро, принять то, что он восседает между богами и людьми, — непросто.

Взвизгнули шкворни, покрытые многолетней ржавчиной, и в облаке пыли ворота раскрылись. Один из инглингов матери протиснулся в узкий сводчатый проход и хмуро оглядел остальных.

— Тебя заметили?

Невольник покачал головой, повернулся и тяжело затопал по лестнице, поднимаясь до низкого потолка. Ярви задумался, стоит ли ему доверять. Мать считала, что стоит. Вот только и Хурику она доверяла. Ярви перерос детское предубеждение, будто родители знают все.

За прошедшие месяцы он перерос все разновидности предубеждений, какие есть.

Лестница выходила в огромную пещеру. Шероховатый, с выбоинами свод затянуло коркой натеков, на кончиках их зубьев в свете факелов искрились капельки.

— Мы под крепостью? — спросил Ральф, встревоженно вылупившись наверх, на невообразимую тяжесть камня над головой.

— Скала источена ходами, — сказал Ярви. — Древними туннелями эльфов и подвалами людских поселений. Потайными дверями и глазками. Некоторым королям и всем служителям нравится передвигаться скрытно. Но так, как мне, эти пути никому не известны. Я прожил в темноте полдетства. Прятался то от отца, то от брата. Скитался из одного места в другое. Наблюдал незримо и представлял, будто участвую в том, что вижу. Сочинял себе жизнь, в которой бы не был изгоем.

— Какая грустная история, — прошелестел Ничто.

— Жалкая. — Ярви задумался о себе помоложе, о том, как хныкал в темноте, как отчаянно желал, чтобы кто-нибудь на него набрел, понимая, однако, — никому до него дела нет; и с отвращением к прежнему бессилию встряхнул головой. — Но она пока что способна неплохо закончиться.

— Способна. — Ничто огладил стену. Облицована эльфийским камнем без стыков. Прошли тысячи лет, а он гладок, будто выложен только вчера. — Тут люди твоей матери смогут проникнуть в цитадель незаметно.

— Пока ряды ратников Одема выходят над нами на бой с Гром-гиль-Гормом.

Инглинг поднял руку и оборвал их разговор.

Коридор оканчивался округлым стволом колодца. Высоко вверху — кружок света, далеко внизу мерцает вода. Вкруг шахты колодца вилась лестница. Ступеньки до того узкие, что Ярви прижимался к стене, скребя лопатками гладкий эльфийский камень, а носки сапог скользили по краю. На лбу выступил пот. На половине подъема к ним с высоты устремился какой-то вихрь и Ярви отдернулся, когда нечто внезапно мелькнуло перед носом, — и упал бы, не подхвати его за руку Ральф.

— Не хотелось бы, чтобы ведро оборвало твое недолгое царствование.

Ведро плеснуло где-то далеко под ними, и Ярви глубоко вздохнул. Не хватало ему еще заново окунаться в ледяную воду.

Вокруг них необычайно громко зазвенело эхо женских голосов.

— …нее до сих пор слышно одно лишь нет.

— А вам захотелось бы замуж за старого сморчка после мужчины навроде Атрика?

— Ее хотение побоку. Если король восседает между богами и людьми, то Верховный король восседает между богами и королями. Никто, во веки веков, не отказывал…

Подъем продолжался. Новые ступеньки, новые тени, новые постыдные воспоминания. Стена из грубого камня, на вид куда древнее той, что внизу, но на деле на тысячи лет моложе. Солнечный свет играл, проникая через решетки под потолком.

— Скольких бойцов наняла королева?

— Тридцадь трех, — бросил через плечо инглинг. — Пока что.

— Людей опытных?

— Людей. — Инглинг пожал плечами. — А убивать им или умирать — это как повезет.

— О скольких то же самое сказал бы Одем? — спросил Ничто.

— О многих, — ответил инглинг.

— Здесь не меньше их четверти. — Ярви приподнялся на цыпочках к забранному решеткой отверстию.

Сегодня боевую площадку расчертили во дворе цитадели. Один из углов отмечал старый кедр. Воины упражнялись со щитами, строились клиньями и заслонами и по команде рассыпались поодиночке. Сталь поблескивала под жиденьким солнцем, грохотала о дерево. Отовсюду шорох переступающих ног. Приказы мастера Хуннана хрустели на морозце: сомкнуть щиты, держаться соплечника, низкий выпад, — вот так же он гавкал и на Ярви, с поразительно малым успехом.

— Великое множество мужей, — проговорил Ничто, вечно склонный к преуменьшениям.

— Хорошо обученных и закаленных в боях, на их собственном ратном поле, — добавил Ральф.

— На моем поле, — процедил сквозь зубы Ярви. Он повел друзей дальше, узнавая каждую ступеньку и каждый камушек. — Гляди. — Он привлек к себе Ральфа и придвинул его к новой решетке — сквозь нее просматривался вход в крепость. Клепаные дубовые двери настежь раскрыты, по бокам стоит стража, но сверху, в тени свода, мерцала полоска начищенной меди.

— Воющие Врата, — прошептал он.

— Отчего их так нарекли? — поинтересовался Ральф. — Оттого, что мы завоем, когда дело пойдет не так?

— Плюнь ты на имя. Они рушатся с высоты и перекрывают вход в цитадель. Механизм собирали шестеро служителей. На весу их держит один серебряный костыль. Они всегда под охраной, но в надвратный каземат ведет потайная лестница. Когда наступит наш день, мы с Ничто берем дюжину воинов и захватываем его. Ральф, ты выводишь лучников на крышу, будьте наготове сделать из дядиной стражи подушечки для булавок.

— Узорчики из них выйдут красивее некуда.

— В нужное время мы мигом вытащим штырь. Ворота рухнут, и Одем замурован в ловушке. — Перед Ярви встала картина ужаса на лице дяди после падения врат, и ему не в первый раз очень захотелось, чтобы на деле все прошло так же гладко, как на словах.

— Одем в западне… — во тьме сверкнули глаза Ничто. — Вместе с нами.

Во дворе радостно зашумели в честь окончания последнего упражнения. Одна половина выиграла, другая — лежала ничком.

Ярви кивнул безмолвному инглингу.

— Раб покажет вам дорогу. Выучите весь путь.

— А ты куда собрался? — спросил Ральф и неуверенно прибавил: — Государь?

— Я еще кое-что должен сделать.

Затаив дыхание, чтоб не выдать себя малейшим звуком, Ярви прокрался сквозь душную тьму к тайной дверце между ног Отче Мира, прижался к смотровой щели и уставился на Зал Богов.

Полдень еще не настал, и король Гетланда находился где и полагалось — на Черном престоле. Трон стоял к Ярви спинкой, поэтому Одемова лица тот не видел — лишь контур плеч да отсверк венца в волосах. Справа от него сидела мать Гундринг, рука служительницы подрагивала под тяжестью прямо стоящего посоха.

Ниже тронного возвышения, в едином море залитых тусклым светом лиц, стоял цвет знати Гетланда. Великие и благородные — а также чахлые и захудалые. Блестели шлифовкой ключи и искусные пряжки, на губах — угодливые улыбки. Когда над отцом насыпали курган, те же самые мужчины и женщины проливали слезы и с тоской вопрошали: кто теперь сыщется подобный ему? Уж наверняка не искалеченный шут, его младший сын.

И, не сгибая прямую спину, на нижних ступенях стояла мать. Позади нее громадой нависал Хурик.

Лица Одема не видать, зато голос лжекороля раскатывался по всему священному залу. Спокойный и уравновешенный, как и прежде. Терпеливый, словно зима, и Ярви пробрало зимней стужей, когда он его услыхал.

— Разрешит ли уважаемая сестра осведомиться, когда она намерена совершить путешествие в Скегенхаус?

— Как только позволят обстоятельства, государь, — отвечала мать. — Неотложные нужды хозяйства страны пока не…

— Теперь я ношу ключ от казны.

Ярви скосил глаз в прорези и по другую сторону Черного престола увидел сидящую Исриун. Его невесту. Вдобавок невесту брата. Ключ от казны висел у нее на шее и, судя по всему, тяготил не столь ужасно, как она некогда опасалась.

— Я готова уладить ваши дела, Лайтлин.

Ее тон слабо напоминал ломкий голосок боязливой девчушки, с трудом пропевшей обеты в этом самом чертоге. Он сравнил блеск в ее зрачках тогда, когда она в первый раз прикоснулась к Черному престолу, с тем, как они горят сейчас, при виде сидящего на троне отца.

С тех пор, как Ярви отбыл в Амвенд, не только он изменился.

— Не затягивай с решением, — прозвучал голос Одема.

— Вы гордо восстанете над всеми нами — Верховной королевой, — добавила мать Гундринг. На миг блеснул отлив темного эльфийского металла — служительница качнула посохом.

— Или склонюсь перед праматерью Вексен — ее счетоводом, — отрезала мать.

После некоторого молчания Одем мягко произнес:

— Бывают ведь судьбы и горше, сестра. Мы обязаны делать то, что должно. Наш долг — поступать во благо Гетланда. Позаботься от этом.

— Государь, — поклонившись, выдавила она сквозь зубы, и хоть Ярви не раз об этом мечтал, в нем вспыхнула злость при виде ее унижения.

— Теперь оставьте меня наедине с богами, — произнес Одем, мановением руки отсылая челядь. Двери раскрылись, благородные мужи и жены, выразив поклонами безмерное почтение, потекли вереницей на свет. Среди них шла и мать Ярви в сопровождении Хурика; следом поспевала мать Гундринг, и, наконец, Исриун просияла улыбкой у порога — точно так же, как некогда улыбалась Ярви.

Гулко стукнули двери, и воцарилась звенящая тишина. Одем с мучительным стоном сорвался с Черного престола, словно сиденье раскалилось. Он повернулся, и у Ярви в груди замерло дыхание.

Дядино лицо было совершенно таким же, как ему помнилось. Сильным, с твердыми скулами и сединой в бороде. Очень похожим на лицо отца, только даже родной сын навряд ли бы разглядел в чертах короля Атрика заботу и нежность.

Сейчас пора нахлынуть ненависти. Ненависти, которая сметет все страхи и утопит неотвязные сомнения в том, что вырвать Черный престол из дядиных рук стоит той кровавой цены, уплатить которую наверняка придется.

Но вместо этого при виде лица врага, убийцы родных и похитителя королевства, сердце Ярви не выдержало и потрясло изгнанника нежданным приливом любви. К единственному в семье человеку, кто дарил ему свою доброту. К единственному, у кого он чувствовал искреннюю приязнь. К единственному, с кем он чувствовал себя достойным этой приязни. А потом Ярви потрясло скорбью от потери того единственного человека, и на глаза навернулись слезы, и он давил костяшки кулаков о холодный камень, проклиная себя за слабость и безволие.

— Хватит на меня глазеть!

Ярви отшатнулся от прорези, но взгляд Одема был устремлен вверх. Стук его неторопливых шагов отражался эхом в бархатной полутьме необъятного чертога.

— Вы меня бросили? — выкрикнул он. — Так же, как я бросил вас?

Он разговаривал с янтарными изваяниями под куполом. Он обращался к богам, и никому не пришло бы в голову назвать спокойным его хриплый голос. Вот дядя снял королевский венец, что когда-то носил и Ярви, и, гримасничая, почесал отметину, которую обруч оставил на лбу.

— Что я мог сделать? — прошептал он. Так тихо, что Ярви с трудом разобрал слова. — Все мы кому-то служим. За все платим свою цену.

И Ярви припомнил последние слова Одема — словно острые ножи, пронзившие его память.

Из вас получился бы превосходный шут. Но неужели моей дочери и в самом деле придется выйти за однорукого недомерка? Куклу-калеку, на веревочке у матери?

И вот теперь в нем вскипела ненависть. Горячо и обнадеживающе. Не он ли давал клятву? Ради отца. Ради матери.

Ради себя.

Тоненько звякнув, острие меча Шадикширрам покинуло ножны, и Ярви прижал шишку левой руки к потайной дверце. Толкнуть как следует — и она распахнется. Один раз толкнуть, три шага вперед и выпад — и всему этому настанет конец. Он облизал губы и провернул в руке рукоять. Расправил поудобнее плечи — в висках шумела кровь.

— Довольно! — взревел Одем, гулом зашлось эхо, и Ярви снова застыл. Дядя рывком опять нахлобучил на себя королевский венец. — Что сделано, то сделано! — Он погрозил кулаком потолку. — Если вам хотелось иного, что ж вы не остановили меня? — И он развернулся на каблуках и твердой походкой вышел из зала.

— Они послали меня, — прошептал Ярви, вдевая меч Шадикширрам обратно в ножны. Не пора. Еще нет. Не настолько просто. Но все его сомнения выжгло напрочь.

Даже если придется утопить Торлбю в крови.

Одем умрет.

В бой за друга

Ярви налег на весло изо всех сил, сознавая, что бич уже занесен. Он тянул и рычал, напрягая все мышцы, вплоть до обрубка пальца на бесполезной руке, но в одиночку его ни за что было не сдвинуть.

Матерь Море с ревом крушила доски в трюме «Южного Ветра», и Ярви неуклюже, отчаянно хватался за лестницу и смотрел, как гребцы натягивают цепи, тужатся вдохнуть последний глоток воздуха перед тем, как над их головами сомкнется вода.

— Ушлые и глупые ребятишки тонут, в общем-то, одинаково, — заявил Тригг, с ровнехонько расколотого черепа сбегала кровь.

Ярви сделал еще один заплетающийся шаг в безжалостную метель, поскальзываясь, шатаясь на горячем, гладком, как стекло, камне. Как бы ни старался он поднажать, по пятам зубами клацали псы.

Гром-гиль-Горм скалил алые зубы, лицо великана испещрили кровавые капли, и пальцы Ярви перебирали его ожерелье.

— Я иду-у, — пропел он, словно ударил в колокол. — И Матерь Война шествует со мною!

— Ну как, готов встать на колени? — вопросила мать Скейр, сверкая эльфийскими запястьями на руках, а на ее плечах хохотали и хохотали вороны.

— Он уже и так на коленях, — обронил Одем, упираясь в подлокотники Черного престола.

— Всю жизнь простоял, — улыбалась и улыбалась Исриун.

— Мы все кому-нибудь служим, — сказала праматерь Вексен, с голодным блеском в глазах.

— Хватит, — просипел Ярви. — Довольно!

И вышиб потайную дверь, и хлестнул изогнутым мечом наотмашь. Анкран вспучил глаза, когда клинок вошел в него.

— Последнее слово скажет сталь, — проскрипел он.

Шадикширрам хрипела и молотила локтями, пока Ярви наносил удар за ударом. Поддаваясь металлу, чавкала плоть. Повернув голову, женщина улыбнулась.

— Идет, — прошептала она. — Он уже близко.

Ярви пробудился, мокрый от пота, опутанный одеялами, он колошматил перину.

Дьявольская рожа, из тени и пламени, смердя дымом, нависла над ним. Он дернулся в сторону, а затем, с облегчением охнув, понял, что это Ральф в темноте держит факел.

— Гром-гиль-Горм выступил, — сообщил он.

Ярви раскидал одеяла. Гул, искаженный гам пробивался сквозь ставни. Грохот. Крики. Колокольный звон.

— Он перешел границу во главе более чем тысячного войска. Возможно, стотысячного, смотря каким слухам верить.

Ярви никак не мог проморгаться ото сна.

— Уже?

— Он движется стремительно, как огонь, и сеет такой же хаос повсюду. Гонцы с трудом опережают его. Он всего лишь в трех днях от города. В Торлбю переполох.

Внизу сквозь ставни едва сочилась предрассветная серость, высвечивая бледные лица. Едва обоняемый запашок дыма щекотал ноздри. Запах дыма и страха. Еле слышно отсюда жрец надломленным голосом скликал народ поклониться Единому Богу и тем спастись.

Поклониться Верховному королю и стать рабами.

— Твои вороны не мешкают, сестра Ауд, — сказал Ярви.

— Как я и говорила вам, государь. — Ярви вздрогнул от этого слова. Оно по-прежнему звучало издевкой. Так издевкой и будет, пока не умрет Одем.

Он посмотрел на одновесельников. Сумаэль и Джойд нянчились с собственными тревогами. Ничто не прятал в ножнах ни алчной улыбки, ни начищенного клинка.

— Это мое сражение, — проговорил Ярви. — Если кто-нибудь из вас откажется, я не стану его винить.

— Я и мой меч присягнули дойти до конца. — Ничто большим пальцем стер с лезвия пятнышко. — Лишь одна дверь преградит мой путь — Последняя.

Ярви кивнул и здоровой рукой стиснул его предплечье.

— Притворяться не буду, мне не понять твою преданность, но я тебе за нее благодарен.

Остальные не столь безоглядно ринулись в бой.

— Не хочу врать, говоря, что меня не волнует соотношение сил, — высказался Ральф.

— Оно волновало тебя и в приграничье, — возразил Ничто, — а в итоге мы положили всех врагов в погребальный костер.

— И друга. И попали в плен к озлобленным ванстерцам. Озлобленные ванстерцы снова здесь, и, случись нашему замыслу пойти вкривь, навряд ли мы уболтаем отпустить нас восвояси, каким бы языкастым ни был наш юный король.

Ярви опустил скрюченную кисть на эфес меча Шадикширрам.

— Тогда вместо нас заговорит наша сталь.

— Легко сказать, пока она в ножнах. — Сумаэль насупленно покосилась на Джойда. — Нам, пока мечи не завели беседу, наверно, лучше убраться на юг.

Джойд переводил взгляд с Ярви на Сумаэль и обратно, и его плечища обмякли. Мудрые терпеливо ждут своего часа, но ни за что его не упустят.

— Если уйдете, я вас благословляю, только я был бы рад, останься вы со мною, — промолвил Ярви. — Вместе мы встречали невзгоды на «Южном Ветре». Вместе мы оттуда сбежали. Вместе мы противостояли холоду и преодолели льды. Точно так же мы преодолеем и это. Все вместе. Только взмахнем веслом еще раз, бок о бок.

Сумаэль растерянно повернулась к Джойду:

— Ты не воин и не король. Ты пекарь.

Джойд искоса поглядел на Ярви и вздохнул.

— И гребец.

— Поневоле.

— Не так и много важных событий случается в жизни по нашей воле. Что за гребец, который бросает товарища?

— Этот бой — не наш! — с нажимом прошипела Сумаэль.

Джойд пожал плечами.

— Бой моего друга — мой бой.

— А как же самая вкусная на свете вода?

— Она останется столь же вкусной и после. А может, и вкуснее. — И Джойд вымученно улыбнулся Ярви. — Раз надо таскать мешки — не хнычь, а начинай перетаскивать.

— Под конец, того и гляди, захнычем мы все. — Сумаэль шагнула к Ярви, пронзая темными глазами до дна. Вытянула руку, и у него занялся дух. — Прошу тебя, Йорв…

— Меня зовут Ярви. — И, хоть и было больно, он встретил ее взгляд с каменной, под стать матери, твердостью. Он бы с удовольствием взял ее за руку. Сжал бы ее в ладони, как прежде, в снегах, и пусть эта рука поведет его к Первому Граду. С удовольствием бы снова стал Йорвом и ко всем чертям послал Черный престол.

Он принял бы ее руку с любовью — но своей слабости потакать он не мог. Ни за что на свете. Он дал клятву, и одновесельники нужны ему здесь, при себе. Необходим Джойд. Необходима она.

— Ну а ты, Ральф? — спросил он.

Ральф причмокнул, аккуратно свернул язык трубочкой и метко харкнул в окно.

— Раз пекарь идет сражаться, куда деваться воину? — Его широкое лицо переломила ухмылка. — Мой лук — твой.

Сумаэль уронила руку и уставилась на пол, скривив губы.

— Под властью Матери Войны что остается делать мне?

— Ничего, — без лишних слов проронил Ничто.

Уговор с Матерью Войной

Голубятня все так же громоздилась наверху одной из высочайших башен цитадели. Все так же изнутри и снаружи она была изгажена вековым птичьим пометом. Все так же сквозь ее многочисленные окна дул промозглый сквозняк.

Но прежде настолько промозглым он не был.

— Боги побрали б такую холодину, — пробубнил Ярви.

Сумаэль — жесткие контуры рта на суровом лице — не отняла от глаз подзорной трубы.

— То есть до этого сильней ты не мерз?

— Сама знаешь, мерз. — Они мерзли оба, там, среди трескучих льдов. Вот только тогда между ними пылала искорка, которая его согревала. Теперь он погасил ее окончательно.

— Извини, — добавил он, а получилось — обиженно буркнул. Она хранила молчание, а он продолжал плести свое, сам того не желая: — За то, что сказала мать… за то, что я упросил Джойда остаться… за то, что не…

У нее задвигались скулы.

— Королю, несомненно, не за что извиняться.

Он вздрогнул при этих словах.

— Я тот же самый человек, кто ночевал с тобою на «Южном Ветре». Тот самый, кто брел с тобою в снегах. Все тот же.

— Да ну? — Она, наконец, на него посмотрела, но взгляд ее ничуть не смягчился. — Вон над тем холмом. — Она передала подзорную трубу. — Дым.

— Дым, — хрипло каркнул голубь. — Дым.

Сумаэль с опаской его оглядела, в ответ другие птицы из клеток вдоль стены повернули к ней немигающие глаза. Все, кроме бронзовокрылого орла, огромного и величавого. Должно быть, он прибыл от праматери Вексен с очередным предложением, а то и приказом матери Ярви выйти замуж. Орел горделиво чистил перья и даже свысока не удостоил людей вниманием.

— Дым, дым, дым…

— Можешь сделать так, чтоб они прекратили? — попросила Сумаэль.

— Птицы, как эхо, повторяют обрывки посланий, которым их обучают, — пояснил Ярви. — Не бойся. Им невдомек их смысл. — Вот только дюжины пар птичьих глаз повернулись к нему, как одна, а головы подались вперед, вопросительно внемля — и вновь заставляя Ярви задуматься: может, в отличие от них, это ему невдомек? Он отвернулся к окну, прижал трубу к глазу и увидел в небе извилистую дымную стежку.

— В той стороне усадьба. — Ее владетель шествовал среди тех, кто скорбел и заламывал руки, когда отца положили в курган. Ярви попытался не думать, был ли хозяин на своем подворье, когда нагрянул Гром-гиль-Горм. А если не был, то кто оставался там приветствовать гостей из Ванстерланда и что теперь с ними стало…

Мудрый служитель отмеряет наибольшее благо, говорила мать Гундринг, и отыскивает наименьшее зло. Неужели мудрому королю тоже не дано ничего другого?

Он отвел трубу от горящего хутора, изучая зубчатый, холмистый горизонт — и на мгновение уловил блеск стали на солнце.

— Ратники. — Изливаясь из распадка меж холмами, они спускались по северному тракту. Едва ползли, как древесная смола зимой — так казалось отсюда, и Ярви, невольно закусив губу, поторапливал их про себя.

— Королю Гетланда, — пробормотал он под нос, — не терпится, чтобы воинство ванстерцев напало на Торлбю.

— Какую только похлебку не заварят боги, — заметила Сумаэль.

Ярви поднял глаза на купол свода — там отшелушивалась краска, которой были нарисованы боги в обличьях птиц. Тот, Кто Приносит Вести. Та, Что Колышет Ветви. Та, Что Изрекла Первое Слово И Изречет Последнее. И по центру купола, с багровыми крылами, кроваво улыбалась Матерь Война.

— Признаю, тебе я редко возносил молитвы, — зашептал ее образу Ярви. — Отче Мир мне всегда был нужнее. Но в день сей ниспошли мне победу. Верни мне Черный престол. Ты испытала меня — и я выдержал испытание. Я — готов. Я не тот, прежний дурачок, не дитя и не трус. Я — король Гетланда по праву.

Какой-то голубь выбрал эту минуту, чтобы сбросить на пол, невдалеке от него, сгустки помета. Матерь Война ответила?

Ярви заскрежетал зубами.

— Коли судила ты мне королем не бывать… коль суждена мне нынче Последняя дверь… позволь хоть сдержать мою клятву. — Он сжал кулаки, какие ни есть, добела. — Отдай мне жизнь Одема. Дай мне отмщение. Ниспошли мне лишь это, и я упокоюсь.

Не молитва о взращивании, из тех, каким учат служителей. Не молитва о даровании иль созидании. Дарование и созидание для Матери Войны — ничто. Она — похитительница, сокрушительница, вдов породительница. Все, что волнует ее, — кровь.

— Король умрет, — выдохнул он.

— Король умрет! — надтреснуто закричал орел. Вытянувшись в клетке, он расправил крылья, и казалось, весь чертог заволокло тьмой. — Король умрет!

— Пора, — произнес Ярви.

— Превосходно, — произнес Ничто. Голос его звенел металлом сквозь длинную прорезь закрывавшего лицо шлема.

— Превосходно, — произнесли сразу оба инглинга. Один из них раскрутил могучую секиру — игрушку в его кулачищах.

— Превосходно, — негромко прошептал Джойд с видом, далеким от счастья. В чужом боевом облачении ему неуютно, а глядеть на соратников, присевших на корточки в тени эльфийского туннеля, — неуютно вдвойне.

Положа руку на сердце, они и в Ярви не вселяли уверенности. То был отряд страхолюдин, вставший под его начало с помощью материного золота. Каждая страна вкруг моря Осколков и несколько более отдаленных краин поделились парой своих худших сынов. Тут были висельники и налетчики, морские разбойники и колодники, на лбах иных выколоты их преступления. У одного, с вечно слезящимся глазом, все лицо синело такими наколками. Мужи без государя и чести. Мужи без правил и совести. Не говоря о трех женщинах-шендках, увешанных острыми клинками и мускулистых, как каменотесы. Эти развлекались, скаля заостренные напильником зубы на любого, кто бы на них ни взглянул.

— Такому народцу я б с бухты-барахты жизнь свою не доверил, — осторожно отвернувшись, шепнул Ральф.

— Что можно сказать о нашем деле, — негромко добавил Джойд, — когда все достойные люди собрались на стороне противника?

— Достойных людей созывают для многих дел. — Ничто, тщательно прилаживая, покрутил туда-сюда шлем. — Убийство короля в их число не входит.

— Это не убийство, — рыкнул Ярви. — А Одем — не настоящий король.

— Шшш, — Сумаэль подняла глаза к потолку.

Сквозь камень просочился неясный гомон. Крики, быть может, лязг оружия. Едва различимый отголосок поднятой тревоги.

— Там прознали о подходе наших друзей.

Ярви сглотнул нервный ком в горле.

— По местам.

Все действия были не раз отработаны. Ральф взял с собой дюжину умелых лучников. Каждый инглинг повел свою дюжину прятаться в укромных местах, поблизости от внутреннего двора. Оставшаяся дюжина тихо потянулась вверх по витой лестнице, вслед за Ничто и Ярви. К цепному каземату над единственным входом в крепость. К Воющим Вратам.

— Поосторожнее, — прошептал Ярви, останавливаясь у потайной дверцы. Слова едва проталкивались сквозь стянутое горло. — Эти люди, внутри, нам не враги.

— На сегодня за врагов сойдут и они, — ответил Ничто. — А Матерь Война не терпит осторожности. — Он со всего маху пнул дверцу и нырнул внутрь.

— Гадство! — буркнул Ярви, поспешно шаркая следом.

Скупой свет лился из окон-прорезей в полумглу каземата. На нижних галереях грохотали сапоги, эхо усиливало их топот. За столом сидели двое мужчин. Один повернулся, и улыбка на его губах осеклась при виде обнаженного меча.

— Кто вы та…

Пересекая полоску света, вспыхнула сталь, и его голова, влажно чпокнув, отлетела и покатилась в угол. Чудаковатая нелепость, потешная сценка на весенней ярмарке — но здесь не звучал детский смех. Ничто прошел мимо осевшего тела, схватил другого за руку — тот уже вставал — и всадил меч ему в грудь. Стражник оторопело охнул и потянулся к боевому топору на столе.

Ничто аккуратно оттолкнул стол сапогом за пределы досягаемости, вытянул меч обратно и мягко усадил стражника к стене. Тот беззвучно содрогался, по мере того как Смерть приоткрывала перед ним Последнюю дверь.

— Цепной каземат в наших руках. — Ничто через проем всмотрелся в темноту у дальней стены, затем захлопнул дверь и опустил засов.

Ярви опустился на колени рядом с умирающим. Он его знает. Вернее, знал. Ульвдем, так его звали. Не друг, но и не худшая сволочь. Однажды он даже подарил Ярви радость — улыбнулся шутке, которую тот произнес.

— Обязательно было их убивать?

— Да нет. — Ничто бережно вытер насухо меч. — Пускай Одем королевствует себе и дальше.

Наемные разбрелись по надвратной, косясь на главную, центральную часть комнаты и всего замысла — Воющие Врата. Их подошва была притоплена в пол, а верх уходил в потолок — неярко переливалась стена начищенной меди, выгравированная на ней сотня лиц рычала, голосила, стонала в страхе и боли, и лики перетекали один в другой, точно отражения в пруду.

Сумаэль осмотрела это чудо, уперев руки в боки.

— Кажется, начинаю догадываться, почему их прозвали Воющими Вратами.

— Воистину, чудовищная поделка — а мы на нее уповаем, — промолвил Джойд.

Ярви скользнул кончиками пальцев по металлу, холодному и пугающе твердому.

— Спору нет, чудовищная — если свалится тебе на голову.

Возле исполинской махины, на постаменте с именами пятнадцати богов, располагалась мешанина сцепленных шестерней, встроенных колесиков, витых цепей и обводов — даже натасканный глаз служителя был бессилен разобраться в их работе. Из середины торчала серебряная спица.

— Вот здесь основной механизм.

Джойд придвинулся и потянулся туда.

— Всего-то и надо — вытащить этот палец?

Ярви шлепком отбросил его руку.

— В нужный момент! В самый последний. Чем больше бойцов Одема выйдет против Гром-гиль-Горма, тем вернее мы добьемся успеха.

— Твой дядя вышел с речью, — позвал Ничто, стоя у одного из зауженных окон.

Ярви высвободил ставни другого и всмотрелся во двор. Знакомая зеленая поляна меж высоких серых стен, на том конце раскинул ветви древний кедр. Там собирались дружинники, кто-то впопыхах вооружался, кто-то уже строился идти на бой. Уяснив их количество, Ярви вытаращил глаза. Навскидку, сотни три, а снаружи цитадели наверняка готовятся выступить куда больше. Над ними, на мраморных ступенях Зала Богов, в мехах и посеребренной кольчуге, надвинув на бровь королевский венец, стоял дядя Одем.

— Кто подступил к стенам Торлбю? — проревел он собравшимся воинам. — Гром-гиль-Горм, Крушитель Мечей!

Дружина притопнула и извергла целый шторм проклятий, с ушатами оскорблений вперемешку.

— Тот, кто убил Атрика — вашего короля и моего брата!

В ответ на это прозвучал вопль гнева, и Ярви одернул себя, чтоб не вторить ему от такой бессовестной лжи.

— Но исполнясь бахвальства, он привел с собой малое войско! — вскричал Одем. — За нас — правда, за нас — родная земля, у нас больше людей и лучше выучка! Позволим ли мы этой армии отребья простоять подле курганов моих братьев Атрика и Атиля, подле кургана моего деда Ангульфа Копыто, Молота Ванстерланда, еще хотя бы минуту?

Дружина заколотила оружием по щитам и щитами по доспехам и проревела, что нет, не позволим.

Одем протянул руки, его оруженосец, склонив колено, вручил королю меч, и тот вытянул клинок из ножен и воздел над головой. Сталь, выйдя из тени на солнце, сверкнула так ослепительно, что Ярви на миг пришлось отвести взгляд.

— Итак, почтим же Матерь Войну и устроим в ее честь багряный день! Оставим стены за спиной и гордо выйдем в поле и допрежь заката на этих же стенах увидим головы Гром-гиль-Горма и его псов-ванстерцев!

— Посмотрим, чью голову к вечеру посадят на стену, — проговорил Ярви, и эти слова утонули в хвалебном вопле гетландских воинов.

Тех воинов, которые должны были восхвалять его.

— Они выходят сражаться, — сказал Ничто, когда дружинники стали покидать двор, строясь звеньями стены щитов — каждый знал свое место и за соплечника был готов умереть. — Ты верно разгадал настрой своего дяди.

— И гадать было нечего, — сказал Ярви.

— Твоя мать права. — Глаза Ничто блеснули во тьме прорези шлема. — Ты сделался очень проницательным.

Первыми шли самые молодые бойцы, некоторые моложе, чем Ярви. Постарше, взматеревшие в битвах, двигались следом. Войско топало, проходя под Воющими Вратами, лязг доспехов гремел в цепном каземате. Тени ползли по изрытым рожам разбойников, когда те нагибались над смотровыми щелями в полу, чтобы получше разглядеть шествующих. И с каждым воином в проходе под ними радость Ярви росла, ведь соотношение сил улучшалось, но рос и страх — ибо тот самый миг был уже совсем близок.

Миг возмездия. Или мгновение гибели.

— Король выступает, — сказала Сумаэль, укрывшись в тени у другого окна. Одем шагал к воротам сквозь ряды своих закаленных бойцов, с оруженосцем, щитоносцем и хоругвеносцами за спиной, на ходу хлопая ратников по плечам.

— Наше время еще не подоспело, — буркнул Ничто.

— Сам вижу, — шикнул Ярви. Сапоги топали и топали, люди вытекали из цитадели, но на внутреннем дворике их оставалось еще очень много. Неужели он столько вынес, столько выстрадал, стольким пожертвовал для того, чтобы в последний момент Одем извернулся и соскочил с крючка? Ярви бестолково шерудил своим обрубком — пот покрывал даже пальцы.

— Я тяну спицу? — откликнулся Джойд.

— Еще нет! — пискнул Ярви, костенея от ужаса, что их услышат через щели в полу. — Рано!

Одем шагал вперед, скоро он скроется из вида под аркой прохода. Ярви поднял руку, готовый махнуть Джойду и вместе с ладонью обрушить вниз всю тяжесть Воющих Врат.

Даже если этим выносил всем своим приговор.

— Государь! — На ступенях Зала Богов стояла мать Ярви. За ее плечом горою высился Хурик, за другим — мать Гундринг горбилась над посохом. — Брат!

Дядя остновился и нахмуренно обернулся.

— Одем, прошу, одно слово!

Ярви едва отваживался дышать, боясь хоть чем-то нарушить хрупкое равновесие этой минуты. Время замедлило ход, когда Одем сперва посмотрел на ворота, потом на мать, а потом, чертыхаясь, быстро двинулся к ней вместе с ближайшей свитой.

— Погоди! — выдохнул Ярви, и Джойд с широченными глазами разомкнул стиснувшие спицу пальцы.

Ярви едва не вылез в окно, холодный ветер целовал залитые потом щеки, но расслышать, что было сказано на ступенях Зала Богов, так и не удалось. Мать припала к ногам Одема, прижала ладони к его груди, покаянно склонила голову. Вероятно, смиренно оправдывалась за упрямство, за непокорство воле брата и Верховного короля. Вероятно, клялась в послушании и вымаливала прощение. Затем она взяла руку Одема своими двумя и прикоснулась к ней губами — и Ярви покрылся мурашками.

Дядя посмотрел на мать Гундринг и едва-едва кивнул. Его служительница ответила взглядом и едва-едва пожала плечами. После этого Одем прикоснулся к щеке бывшей королевы и пошел прочь, к вратам, в окружении бойкой стайки слуг и ближней дружины.

Последний ручеек воинов, спешащих к своим братьям, утекал из цитадели. Во дворе осталось не больше трех дюжин. Мать сцепила руки и подняла голову к надвратной башне. Ярви вообразил, что она, быть может, заметила его взгляд.

— Благодарю тебя, о Матерь, — прошептал он. И снова поднял сухую руку, готовясь махнуть Джойду. Снова смотрел, как Одем приближается к воротам. Но взамен прежнего, когда ему показалось, что боги разнесли в пух и прах его планы, на этот раз он видел — они предоставляют ему шанс.

— Погоди, — прошептал он, и от жара произнесенного слова защекотало губы.

— Погоди. — Настал тот день. Настал тот час.

— Погоди. — Настал тот миг. — Давай!

Он рубанул искалеченной рукой, и, сколь ни была слабой, она, благодаря изобретательности шестерых искусников прошлого, обрушилась с весом могучей горы. Джойд выдернул штырь, и шестерни закрутились вихрем, и цепь рванула зубцы, и причина, по которой так нарекли врата, стала ошеломляюще ясной. С визгом и воем всея мертвых в преисподней, с порывом урагана, что сорвал с Ярви шлем, а самого откинул к стене, Воющие Врата ухнули в пол.

Их столкновение с камнем привратного туннеля со страшным грохотом потрясло цитадель до самих источенных эльфами корней и намертво запечатало вход стеной металла. Такого веса, что для того, чтобы ее поднять, пришлось бы напрячься и самому Отче Тверди.

Пол закружился, закачался, и на миг Ярви показалось, что от удара обрушится и надвратная башня. Он нетвердо подковылял к смотровой расщелине, пытаясь стряхнуть головокружение и звон в ушах. Скальный проход под ними был полон приближенных Одема. Некоторые шатались, обхватив руками головы. Иные непослушными пальцами тянулись к оружию. Кто-то толпился у врат и беззвучно кричал, беззвучно, бездумно, бесполезно колотил застывшие в воплях лики. Посреди всего замешательства стоял лжекороль, пристально разглядывая потолок. Его глаза встретились с глазами Ярви, и лицо его залила бледность, словно перед ним предстал демон, когтями продравшийся через Последнюю дверь обратно.

И Ярви улыбнулся.

А потом кто-то схватил его за плечо.

Ничто тряс его, тащил и орал в лицо, губы шевелились в прорези шлема, но с них слетал лишь неразличимый лепет.

Ярви перебирал непослушными ногами. Пол успокоился, выровнялся. Вниз по витым ступеням, наскакивая на стены, за спиной пихают, подгоняют бойцы. Ничто плечом толкает створку. Дверь раскрывается настежь. Темноту озаряет яркий свет из прохода во двор, и заговорщики вырываются на свежий воздух.

Последняя дверь

Во внутреннем дворе крепости властвовал хаос.

Мелькало, взмывая, оружие, и разлетались обломки, сталь сталкивалась со сталью, и рычание кривило лица, проносились стрелы и падали тела — беззвучно, словно во сне.

По его задумке, нанятые матерью рубаки высыпали из потайных укрытий и ударили закаленным воинам Одема в спину. Многих посекли на месте, других погнали по двору — тут и там валялись их кровавые трупы. Но те, кто пережил первое потрясение, взялись за оружие и давали яростный отпор. Бой рассыпался на одиночные схватки. В полнейшей тишине Ярви смотрел, как давешняя шендка пыряет ножом мужчину, в то время как тот краем щита вспарывает и надсекает ее лицо.

По его задумке, Ральф со своими лучниками отправили в полет охапку стрел. Беззвучно стрелы поднялись в воздух, беззвучно обрушились вниз, впиваясь в щиты Одемовой ближней дружины, плотно сгрудившейся вокруг своего короля. Кому-то чиркнуло по лицу оперенным древком. Тот едва ли обратил внимание, по-прежнему указывая мечом на Зал Богов и ревя беззвучные команды. Другой опустился наземь со стрелой в боку и цеплялся за ногу воина рядом, который пинком откинул от себя его руку и продолжал пятиться.

Битва всех превращает в животных, говорил прежде отец.

На глазах Ярви оскалившийся головорез, с клеймом «овцекрад» на щеке, зарубил безоружного раба, из рук того выпал кувшин с водой и разбился о стену.

По его ли замыслу все это шло? Об этом ли он молился? Он широко распахнул дверь и выклянчил у Матери Войны согласие зайти в гости. И теперь у него не хватит сил прекратить бойню. Ни у кого сил не хватит. Просто выжить — задача уже не из легких.

На его глазах Ничто подсек одному воину ноги, другого, повернувшегося убегать, полоснул по спине, третьего так двинул щитом, что тот врезался в низкую стенку колодца и перевалился туда, исчезая из вида.

В глухом оцепенении он вынул из ножен меч Шадикширрам. Вроде бы так полагается в битве мужчинам? Боги, каким же он оказался тяжелым. Ярви толкали, пробегая мимо, стремясь поскорей присоединиться к безумству, но его ноги вросли в землю намертво.

На его глазах отворились двери Зала Богов. Стража Одема сплотилась, прикрывая проход щитами, утыканными стрелами, как ель иголками. Лжекороля уводили прятаться в тень.

Ярви указал на них мечом и прокричал:

— Туда!

Глухота спадала. Вполне, чтобы хватило расслышать за спиной тяжелый топот и вовремя обернуться.

Но ни на что другое.

Сталь ударила в сталь, и меч перекрутило в ладони, почти выбило из руки. Перед ним промелькнуло загрубелое лицо Хурика, долетел обрывок его утробного рыка, и щит врезался Ярви в грудь, приподнял над травой и отбросил на пару шагов. Ярви ударился лопатками о землю и застонал.

Хурик рыскнул глазами, изогнулся, принимая на щит взмах секиры — от силы удара в воздухе завертелись щепки. Джойд напал с диким ревом и рубил наотмашь, как обезумевший дровосек неподатливое бревно. Хурик подался, отступил, отразил второй удар, а третий оказался неровным, и опытный воин, изготовившись в стойке, зацепил и отвел тяжелое лезвие в сторону. Разминувшись с его плечом на ладонь, оно чавкнуло, впиваясь в дерн. Воин кромкой щита хватил Джойда по голове, когда тот покачнулся вслед за секирой — а затем, накоротко рубанув мечом, вырвал у Джойда оружие.

Видимо, с Избранным Щитом королевы пекарю не сравниться, насколько б хорошим человеком тот ни был.

В черной бороде Хурика забелели оскаленные зубы. Молниеносный укол мечом, и клинок погрузился под ребра Джойда по рукоять.

— Нет, — выхаркнул Ярви, силясь встать, но одного желания не всегда бывает достаточно.

Джойд повалился на колени, лицо смяло болью. Хурик водрузил сапог ему на плечо и высвободил меч, а потом пинком распластал на траве. И повернулся к Ярви.

— Давай-ка закончим то, что в Амвенде начали.

Он шагнул вперед, алый меч занесен. Хотелось бы Ярви встретить смерть с улыбкой — только немногим, пусть и королям, достает отваги перед распахнутым зевом Последней двери. Может статься, королям — меньше других. Он отодвигался ползком, выставив перед собой сухую руку, словно она могла оградить от клинка.

Хурик скривил губы.

— Да, из тебя такой король, что…

— Это мы увидим какой.

Подбородок Хурика резко дернулся, и под прядями седеющей бороды сверкнул металл. Кинжал, заточенный до ледяного блеска. Возле него, со сведенной от злобы челюстью и суженными глазами, выросло лицо матери.

— Бросай меч, Хурик.

На миг тот замешкался, она же наклонилась к его уху и прошептала:

— Ты меня знаешь. Куда лучше многих. Неужто и впрямь… — и она начала проворачивать лезвие, пока по толстой шее телохранителя не побежала кровь, — …ты усомнился в моей решимости?

Хурик сглотнул и вздрогнул, когда загрубелый кадык проскреб по острой стали. Меч стукнулся оземь.

Ярви вскарабкался на ноги, крепко сжимая меч Шадикширрам — острие клинка нацелилось в грудь Хурику.

— Постой, — сказала мать. — Сперва мне ответь. Ты пробыл моим Избранным Щитом девятнадцать лет. Отчего ты преступил клятву?

Хурик сместил взгляд на Ярви. Полный грусти и безысходности.

— Одем объявил, что мальчишка должен умереть — иначе умрешь ты.

— Почему ж ты не убил его не сходя с места?

— Потому, что так повелел Верховный король! — прошипел Хурик. — А слову Верховного короля не отказывают. Я клялся защищать тебя, Лайтлин. — Он отвел назад плечи и медленно прикрыл глаза. — А не твоего сына-калеку.

— Тогда ты свободен от клятвы.

Кинжал сдвинулся самую малость — и Ярви потерял равновесие, когда его щеки оросила кровь. Хурик упал, лицом пропахав дерн, а Ярви стоял с безвольно висящим мечом и пялился на темную лужу, ползущую сквозь траву.

Жар охватил его кожу. В горле застрял вдох. В глазах плясал свет, руки не поднять, пульсировали отбитые ребра. Ему хотелось одного — присесть. Сесть в темноте и плакать.

Убитые и раненые, посеченные клинками и пронзенные стрелами устилали теперь травяную площадку, место детских игр Ярви. Взлелеянные мужами мечи и щиты, наследные реликвии знатных домов, валялись сломанные, замаранные в крови, выпавшие из безжизненных пальцев. Двери Зала Богов стояли заперты, возле них собрались люди Ярви — те, кто еще был на ногах. С ними Ральф — лицо в красных натеках, в волосах багровеет рана. Двое громадин-инглингов гулко били топорами, но массивная древесина держалась прочно.

И прислонившись к стволу раскидистого кедра — того, на который Ярви со страху и не пытался залезть, за что брат его нещадно высмеивал, — недвижно сидел Джойд. Его голова была запрокинута, а руки покоились на окровавленной пояснице.

Рядом на коленях стояла Сумаэль. Свесив голову, она выпячивала губы, обнажая клыки. В горсти она сжимала комок кровавой рубахи Джойда, будто пыталась его поднять. Будто пыталась унести в безопасное тепло, как однажды он ее нес. Но теперь нести его было некуда, даже найди она в себе силы.

Некуда, кроме как в Последнюю дверь.

И понял Ярви, что Смерть не сгибается в поклоне пред каждым, пришедшим к ней; не указывает путь, почтительно вздымая руку; не произносит исполненных глубины слов; не отмыкает засовов. Ей не нужен ключ на груди — ибо Последняя дверь вечно отворена. И Смерть, нетерпеливо прикрикивая, гонит туда стадо мертвых, с небрежением к их роду, званию или славе. Гонит очередью, которая все длинней и длинней. Неистощимой, сплошной вереницей.

— Что я наделал? — прошептал Ярви и, колеблясь, шагнул в сторону Джойда и Сумаэль.

— То, что должно. — Хватка материнской ладони на плече оказалась тверже железа. — Не время скорби, сын мой. Мой государь.

Половина ее лица бледнее белого, другая в красных крапинах — самой Матерью Войной выглядела она сейчас.

— За Одемом. — Она сдавила сильнее. — Убей его и верни Черный престол.

И Ярви стиснул зубы и кивнул. Дороги обратно быть уже не могло.

— Хватит! — окликнул он инглингов. — Есть другой путь.

Они опустили топоры и сумрачно уставились на него.

— Матушка, останься с ними. Сторожите дверь, и пусть ни один не уйдет.

— Ни один, покуда жив Одем, — ответила она.

— Ничто, Ральф — соберите дюжину бойцов, и за мной.

Ральф, тяжело дыша, оглядел бойню во дворе цитадели. Раненые и при смерти, хромающие и окровавленные. И Джойд, храбрый Джойд, тот, кто вступился за своего одновесельника, теперь сидел спиной к стволу кедра — ни весла, чтобы толкать, ни мешка, чтобы таскать, ни ободряющих слов больше не будет.

— Найдется ли пригодная дюжина? — прошептал старик.

Ярви отвернулся и двинулся прочь.

— Бери тех, что есть.

Сиденье для одного

— Готовы? — шепнул Ярви.

— Всегда, — отозвался Ничто.

Ральф потянул шею в одну сторону, потом в другую. Кровь чернела на его лице в полумраке.

— Кажись, готовее мне уже не стать.

Ярви втянул полную грудь воздуха, затем надавил увечной ладонью на скрытую щеколду, плечом налегая на дверцу, и вывалился под священные своды Зала Богов.

Сразу перед ним, на тронном помосте, стоял Черный престол — на глазах, лучистых самоцветах, у Высоких богов. Над головой, вокруг купола, янтарные изваяния богов малых взирали на жалкие человечьи делишки безучастно, бесстрастно и без малейшего интереса.

При Одеме остался лишь десяток бойцов, да и те в плачевном состоянии. Они собрались на том конце, у дверей, чьи створки слегка покачивались от ударов снаружи. Двое пытались подпереть двери копьями. Двое других смахнули со старинного стола святые дары и волокли его баррикадировать выход. Остальные, опешив, сидели на полу или в замешательстве стояли, не понимая, как могла ватага разбойников захватить врасплох их короля в сердце его собственного бастиона. Неподалеку от Одема мать Гундринг склонилась над раненой рукой хоругвеносца.

— Воины, к королю! — взвизгнул тот, увидев в зале Ярви, и люди Одема тут же построились вокруг повелителя, выставили перед ним щиты и подняли оружие. Кольчужник со стрелой, пробившей лицо, отломил ее не глядя — из щеки остался торчать окровавленный кусок древка. Только что он в полубеспамятстве опирался на меч, теперь же наставил его вихляющий кончик на Ярви.

Ничто вырвался из прохода и подскочил к его левому плечу, Ральф — к правому, те рабы и наемники, в ком оставались силы драться, рассыпались вокруг, ощетинившись острой сталью.

Они обходили Черный престол, спускались по ступеням помоста, брызжа слюной и ругаясь на полудюжине языков. Одем тоже отправил своих людей вперед, пространство меж отрядами сузилось до десяти шагов по каменному полу, затем до восьми, до шести — грядущее кровопролитие нависло тяжелой, грозовой тучей в недвижном воздухе Зала Богов.

А потом мать Гундринг присмотрелась к Ярви и вытаращила глаза.

— Стойте! — вскричала она, колотя эльфийским посохом по плитам, звонкое эхо ударов отражалось от высоких сводов. — Стойте!

На минуту воины остановились, переглядываясь, рыча, поглаживая клинки, и Ярви обеими ногами прыгнул в узкую щелочку той возможности, что старая служительница для него приоткрыла.

— Мужи Гетланда! — воскликнул он. — Вам известно, кто я! Я — Ярви, сын Атрика! — И единственным пальцем на левой ладони он указал на Одема. — Вон то предательское существо попыталось отнять у меня Черный престол, но боги не потерпят на нем самозванца! — Он ткнул себя в грудь. — Государь Гетланда, ваш законный король вернулся!

— Бабья кукла? — плюнул в его сторону Одем. — Половинка короля? Владыка всех убогих калек?

Прежде чем Ярви успел что-нибудь крикнуть в ответ, его схватила за плечо и отодвинула в сторону сильная рука. Ничто шагнул мимо него, отстегивая ремешок шлема.

— Нет, — сказал он. — Законный король. — И снял шлем с головы и швырнул на пол, и тот, звонко гремя, покатился по Залу Богов.

Ничто обрезал свои косматые лохмы до короткой седоватой поросли, начисто сбрил кустистую бороду. Взгляду открылись резкие, безжалостные черты угловатого лица — поломанного и сросшегося тверже прежнего, огрубелого от труда и непогоды, в отметинах и шрамах от боев и побоев. Оборванец, кожа да кости, исчез, и на его месте стоял воин из железа и дуба. Только глаза, голубые и глубоко засевшие в глазницах, были все те же.

В них по-прежнему горел тот самый огонь, на грани безумия. Полыхал как никогда жарко.

И Ярви вдруг потерял уверенность, что за человек сейчас перед ним — тот, с кем он дрался, с кем путешествовал, с кем ночевал. Перестал понимать, что же такое он привел с собой в Гетландскую цитадель, прямо к Черному престолу.

Охваченный внезапным сомнением, Ярви растерянно оглядел зал. Молодые гетландские бойцы по-прежнему непокорно роптали. Но с людьми постарше при виде лица Ничто произошла необъяснимая перемена.

Отвисли челюсти, задрожали клинки, глаза расширились, и на некоторых проступили слезинки. Божба слетала с перекошенных губ. Одем побледнел еще сильней, чем при первом взгляде на Ярви. Смертной бледностью человека, который зрит гибель сотворенного мироздания.

— Что за колдовство? — прошептал Ральф, но у Ярви не имелось ответа.

Посох эльфийского металла выскользнул из поникших пальцев матери Гундринг и стукнулся об пол. Эхо от удара гасло, перетекая в удушливую тишину.

— Атиль, — негромко ахнула она.

— Да. — И Ничто обратил безумную улыбку к Одему. — Удачно встретились, братец.

И стоило этому имени прозвучать, как до Ярви дошло, насколько эти двое мужчин похожи, и мороз пробрал его до кончиков пальцев.

Его дядя Атиль, чье несравненное умение до сих пор с восторгом поминали воины на боевых упражнениях. Чье тело утопленника так и не выбросили соленые воды. Чей курган так и высился пустым над бичуемыми ветром дюнами.

Дядя Атиль стоял за него все эти месяцы.

Дядя Атиль встал сейчас перед ним.

— Это расплата, — сказал Ничто. Сказал Атиль. И сделал шаг вперед с мечом в руке.

— В Зале Богов нельзя проливать кровь! — заголосила мать Гундринг.

Атиль лишь улыбнулся.

— О моя служительница, ничто не любо богам так, как кровь. Где же еще проливать ее, как не здесь?

— Убейте его! — заверещал Одем, всякое спокойствие в его голосе исчезло — вот только никто не бросился выполнять приказ. Никто не проронил даже слова. — Я — ваш король!

Но власть — вещица хрупкая. Медленно, осторожно, словно по воле единого разума, воины одновременно попятились и встали полукругом.

— На Черном престоле сидят в одиночку, — промолвил Атиль, зыркнув на пустое кресло на помосте.

У Одема задергались скулы, когда он обвел взглядом мрачные лица обступивших его: своей стражи и головорезов-наемников, матери Гундринг и Ярви, и, наконец, Атиля, столь схожее с его лицом, но пережившее двадцать лет нескончаемых ужасов. Он презрительно фыркнул и сплюнул под ноги брату на священные плиты.

— Значит, так тому и быть. — И Одем, в сердцах оттолкнув оруженосца, выхватил у него свой щит — золоченый, с искристыми драгоценными камнями по краю.

Ральф подал свой щит, но Ничто покачал головой.

— В свой черед пригодится и дерево, но теперь слово за сталью. — И взмахнул клинком — тем самым, обыкновенным, который пронес через просторы и глушь. Отточенная сталь просияла морозным блеском.

— Тебя долго не было, брат. — Одем поднял свой меч, выкованный для отца Ярви, с золотой рукоятью и навершием слоновой кости. По зеркально-гладкому клинку сбегали приносящие удачу руны. — Давай-ка обнимемся.

Он метнулся вперед с таким скорпионьим проворством, что Ярви успел только охнуть и отшатнуться назад, уклоняясь от стремительных движений дяди. Одем хлестнул мечом в выпаде, затем снова, вверх, вниз, с придыханием нанося удары, способные разрубить человека надвое. Но каким бы быстрым и смертоносным он ни был, брат был быстрее. Как дымок в бешеный шквал, Атиль порхал, крутился, изворачивался — и светлая сталь кромсала воздух, не наградив его ни одним поцелуем.

— А помнишь, как мы в последний раз попрощались? — спросил Атиль, оттанцовывая в сторону. — В бурю, на носу отцовского корабля? Как я насмехался над штормом, с верными братьями за спиной?

— Тебя никогда не заботило ничего, кроме своего смеха! — Одем снова напал, рубя слева и справа. Его охрана, стоя настороже, вовремя отступила. Но Атиль откатился невредим, даже не подняв меча.

— За это вы с Атриком и бросили меня в соленые волны? Или ему захотелось отнять мое первородство? Чтоб тебе потом отнять уже у него?

— Черный престол — мой! — Меч Одема превратился в сверкающую дугу над его головой. Но Атиль поймал его своим, и раздался оглушительный звон. Он ухватился за Одемов щит, и на миг дядья Ярви оказались сцеплены вместе, под скрежет клинков. А потом Атиль наклонил плечо и дернул щит кверху — окованный край треснул Одема в челюсть. Атиль крутанул другим плечом и отбросил Одема прочь — стукнув каблуками по камню, тот повалился на стоявших сзади бойцов.

Его оттолкнули, и Одем нырнул за щит, но Атиль просто стоял в центре круга.

— Но я не утонул, хоть мой пустой курган и высится над дюнами. Работорговцы подобрали меня в море и сделали бойцом в невольничьих ямах. И за все эти годы во тьме, на потеху пьяным от крови животным, я убил девяносто девять человек. — Атиль прислонил к уху палец и на мгновение опять превратился в Ничто. — Иногда я слышу их шепот. А ты слышишь их шепот, Одем?

— Ты спятил! — сплюнул кровавыми губами Одем.

Но Атиль лишь ухмыльнулся шире.

— А иначе-то как? За сотую победу мне посулили свободу, но обманули и продали снова. — Одем обходил его кругом, припав в охотничью стойку, щит поднят, от веса посеребренной кольчуги на лбу выступил пот. Атиль стоял прямо, ничуть не запыхавшись, меч вольготно покачивался в руке. — Я стал рабом-воином, потом рабом-гребцом, а потом… ничем. Дюжину горестных лет я простоял на коленях. Удобное место, чтобы как следует поразмыслить.

— Вот о чем поразмысли! — Одем, отплевываясь кровью, снова напал, вскинулся в ложном выпаде и со свистом рубанул под углом. Но Атиль размашисто отразил его меч, и взмах клинка обрушился на каменный пол, высекая искры. Зал Богов наполнило эхо, от которого раскалывались уши.

Одем выдохнул, оступился, сотрясенный силой удара, и Атиль шагнул вбок и с ужасающей точностью полоснул его по руке — над щитом, чуть выше инкрустированной гранатами кромки.

Одем взвыл, роскошный деревянный круг соскользнул с поникшей левой руки, и кровь уже закапала на него с обвислых пальцев. Король поднял на Атиля выпученные глаза. — Среди нас троих я был лучшим! Я должен был стать королем! В Атрике не было ничего, кроме жестокости, в тебе — ничего, кроме гордыни!

— Твоя правда. — Атиль посмурнел, бережно обтерев обе стороны меча об рукав. — И за это боги сурово меня наказали. Знал бы ты, Одем, какие они мне преподали уроки! А теперь они послали меня преподать кое-что и тебе. Боги возводят в короли не того, кто лучше. А того, кто родился первым. — Он кивнул на Ярви. — И наш племянник был прав по поводу одной вещи. Они не потерпят самозванца на Черном престоле.

Атиль показал зубы и громко прошипел:

— Он — мой.

Он прыгнул вперед, и Одем встретил его рычанием. Клинки схлестнулись — раз, другой, быстрее, чем Ярви мог уследить. Третий удар Атиль направил вскользь, понизу и зацепил ногу брата, когда тот отскакивал назад. Одем снова взревел. Морщась, он обхватил колено и не падал лишь потому, что опирался мечом, как клюкой.

— Перед тобой открывается Последняя дверь, — объявил Атиль.

Одем обрел равновесие, грудь тяжело вздымалась, и Ярви увидел, что серебристая кольчуга на бедре покраснела. Быстро текущая кровь проложила русло от сапога по стыкам между камнями пола.

— Я знаю. — Одем вскинул голову. Из уголка его глаза выкатилась слеза, оставив след на щеке. — Последняя дверь не запиралась за моим плечом все эти годы. — И, полувсхрапнув-полувсхлипнув, он со звоном отбросил меч в темноту. — С того самого дня, с того шторма.

Кровь заложила Ярви уши, когда Атиль высоко поднял меч. Лезвие отразило свет, и острый край клинка засиял холодом.

— Скажи мне только одно… — тихо произнес Одем, не отводя глаз от своей смерти.

На секунду Атиль промедлил. Меч колыхнулся, поплыл вниз. Вопросительно изогнулась бровь.

— Слушаю, брат.

И Ярви увидел, как ладонь Одема сдвинулась, тихонько поползла по спине, пальцы потянулись к рукояти кинжала за поясом. Длинного кинжала с черным эфесом. Того самого, который дядя извлек на крыше башни в Амвенде.

Наш долг — поступать во благо Гетланда.

Ярви одним скачком слетел со ступеней.

Может, он и не показывал чудес выучки на боевой площадке, но как заколоть человека, знал. Он попал Одему под руку, и изогнутое лезвие меча Шадикширрам прошло сквозь кольчугу почти что беззвучно.

— Все, что тебе хочется знать, — прошелестел Ярви у него над ухом, — напоследок объяснит моя сталь! — И, выдернув клинок, отступил.

Одем издал клокочущий полустон. Один пьяный шаг, и он упал на колени. Медленно повернул голову и на мгновение его неверящий взгляд столкнулся со взглядом Ярви.

Потом он опрокинулся набок. И неподвижно замер на священных камнях, у подножия помоста, на глазах у богов, в центре круга воинов, а Ярви и Атиль остались стоять, уставившись друг на друга над его телом.

— Похоже, между нами, племянник, дело не кончено, — сказал его единственный выживший дядя, до сих пор не опуская бровь. — Оставим последнее слово за сталью и в этом вопросе?

Ярви покосился на Черный престол, безмолвно стоящий над ними.

Твердо его сиденье, но тверже ли скамей на «Южном Ветре»? Холоден его металл, но холодней ли снегов на северном краю мира? Больше трон не пугал. Но впрямь ли он столь желанен? Ярви вспомнил отца, как тот сидел на нем — высокий, угрюмый. Мозолистая, в шрамах, рука всегда невдалеке от меча. Верный и любящий сын Матери Войны — таким и нужно быть королю Гетланда. Таков и Атиль.

Изваяния высоких богов пристально следили за ним, словно подталкивая сделать выбор. Ярви переводил глаза с одного каменного лица на другое, а потом глубоко вздохнул. Мать Гундринг без конца повторяла, что Отче Мир прикоснулся к нему, и стало ясно — она была права.

По-настоящему он никогда не хотел владеть Черным престолом. Так стоит ли за него драться? Стоит ли за него умирать? Ради того, чтобы у Гетланда появилось полкороля?

Ярви разомкнул кулак и выпустил меч Шадикширрам из пальцев. Клинок громыхнул о камень.

— С меня достаточно мести, — сказал он. — Черный престол — твой.

И, склонив голову, медленно опустился перед Атилем на колени:

— Государь.

Виновен

Гром-гиль-Горм, король Ванстерланда, алчущий крови сын Матери Войны, прошествовал в Зал Богов со своей служительницей и десятью воинами из числа наиболее закаленных в боях. Его громадная ладонь расслабленно покачивалась на рукояти громадного меча.

На его плечах, отметил Ярви, лежала новая накидка белого меха, на здоровенном указательном пальце — новый камень, а трижды обернутая цепь на шее удлинилась на пару звеньев-наверший. Поскольку по приглашению Ярви он совершил кровавую прогулку по Гетланду — видимо, он забрал эти вещи у ни в чем не повинных людей, не иначе как вместе с жизнями.

Но когда сквозь щербатые двери он вошел в дом своего врага, стало ясно — его улыбка превосходит по размерам все прочее. Улыбка завоевателя, чьи замыслы взошли урожаем, все противники прижаты к ногтю, а кости легли вверх нужными гранями. Улыбка первого любимца богов.

А потом он увидел Ярви, стоящего между матерью Гундринг и своей матерью на ступенях престольного помоста — и его улыбка погнулась. А потом он увидел того, кто сидел на самом Черном престоле — и та осыпалась совсем.

Дойдя до середины просторного чертога, до места, где в стыках гладких камней до сих пор бурела кровь Одема, Горм приостановился под сердитыми взглядами гетландской знати.

Потом он почесал макушку и молвил:

— Это не тот король, которого мы ждали.

— Здесь многие с вами согласны, — ответил Ярви. — Тем не менее это — законный король. Король Атиль, мой дядя, наконец возвратился.

— Атиль. — Мать Скейр прошипела сквозь зубы. — Гордый уроженец Гетланда. То-то мне показалось, что я помню это лицо.

— Надо было сообщить мне. — Горм нахмуренно оглядел собравшихся воинов и благородных жен, и тяжело, через силу, вздохнул. — У меня невеселое предчувствие, что ты не встанешь передо мной на колени, как верный вассал.

— Я настоялся на коленях довольно. — Атиль поднялся, как прежде баюкая меч. Все тот же обыкновенный меч, который подобрал на накренившейся палубе «Южного Ветра» и драил, пока клинок не засиял как луна над студеным северным морем. — Если кому и пристало кланяться, так это тебе. Ты стоишь на моей земле, перед моим сиденьем.

Горм качнулся на пятках и уставился на носы сапог.

— Казалось бы — так. Но у меня вечно отекают суставы. Вынужден отказаться.

— Жалко. Ну, может статься, я разработаю их своим мечом, когда заеду летом погостить в Вульсгард.

Лицо Горма посуровело.

— О, заверяю, любого гетландца, перешедшего границу, ждет теплая встреча.

— Так чего ж дожидаться лета? — Атиль одну за одной пересчитал ступени и встал на нижнюю — с нее он примерно на равной высоте смотрел в глаза Гром-гиль-Горму. — Сразись со мной прямо сейчас.

От внезапной судороги, зародившейся в уголке глаза, щека Горма затрепетала. Ярви заметил, как побелели костяшки заскорузлых пальцев на рукояти. Воины-ванстерцы быстро прочесали глазами зал. Угрюмые лица гетландских мужей отвердели.

— Тебе стоило б знать, что Матерь Война дохнула на меня в колыбели, — зарычал король Ванстерланда. — Предсказано, что меня не убить ни одному мужу.

— Тогда сразись со мной, псина! — заревел Атиль, зычный голос ударил в стены чертога, и каждый в нем затаил дыхание, словно оно грозило стать последним. Интересно, увидят ли они, как в Зале Богов умирает второй король за день? Он не отважился бы биться об заклад, который из этих двух.

Затем мать Скейр мягко положила свою тонкую ладонь на Гормов кулак.

— Боги берегут тех, кто бережет себя сам, — прошептала она.

Король Ванстерланда сделал глубокий-глубокий вдох. Его плечи расслабились, он убрал пальцы с оружия и не спеша пропустил их сквозь бороду, как бы расчесываясь.

— А этот новый король — просто грубиян, — сказал он.

— Ага, — сказала мать Скейр. — Вы что, не учили его вежеству, мать Гундринг?

Старая служительница ответила твердым взглядом со своего места подле престола.

— Учила. К тем, кто его заслуживает.

— По-моему, она сказала, что мы — не заслуживаем, — заметил Горм.

— Склоняюсь к тому, что вы правы, — добавила мать Скейр. — Выходит, она и сама грубиянка.

— Вот, значит, как ты выполняешь условия сделки, принц Ярви?

Весь этот зал, полный великих и знатных, некогда выстраивался гуськом, чтобы поцеловать Ярви руку. Теперь, судя по виду, они охотно встанут в очередь, чтобы разорвать ему глотку. Он пожал плечами.

— Я больше не принц, и что я мог — то исполнил. Никто не предвидел такого поворота событий.

— С событиями вечно так, — проговорила мать Скейр. — Не хотят они плыть по каналу, который ты им вырыл.

— Значит, со мной ты биться не будешь? — спросил Атиль.

— Откуда такая кровожадность? — Горм оттопырил губу. — Тебе эта работа покамест в новинку, но со временем ты узнаешь, что король — нечто большее, нежели простой душегуб. Так давайте же нынче весной почтим Отче Мира, пребудем в воле Верховного короля в Скегенхаусе и разомкнем сжатые кулаки. Летом, что ж — на моей вотчине, попробуй испытать окутавшее меня дыхание Матери Войны.

Он повернулся и со свитой из служительницы и воинов прошествовал к дверям.

— Благодарю за обезоруживающее гостеприимство, гетландцы! Будет день, будет беседа! — На мгновение он застыл на пороге, исполинской горой черноты на ярком солнечном свете. — И в оный день я заговорю с вами языком грозы и бури.

Двери Зала Богов захлопнулись.

— Быть может, настанет время, и мы пожалеем, что сегодня его не убили, — промурлыкала мать.

— У каждого свой черед, — проговорил Атиль, по-прежнему баюкая меч, пока усаживался обратно на Черный престол. Он садился на трон по-особому нескладно и просто — у Ярви ни за что б так не вышло. — А нам предстоит заняться другими заботами.

Глаза короля плавно сдвинулись к Ярви, сияя, как в день первой их встречи на «Южном Ветре».

— Мой племянник. Некогда принц, некогда король, теперь же…

— Ничто, — вскинул подбородок Ярви.

В ответ на это Атиль невесело приулыбнулся. Мелькнул мимолетный проблеск того человека, с кем Ярви упорно брел сквозь метель, с кем делился последней коркой, вместе с кем вставал лицом к лицу со смертью. Лишь проблеск — а потом черты короля вновь стали остры, как меч, и тверды, как лезвие топора.

— Ты заключил договор с Гром-гиль-Гормом, — произнес он, и гневный ропот пробежал по залу. Мудрый король всегда найдет виноватого, поговаривала мать Гундринг. — Ты призвал в Гетланд нашего злейшего недруга, призвал пожары и смерть.

Ярви не стал отрицать обвинение, даже если бы отрицанием смог перебороть растущую в Зале Богов ярость.

— Честные люди погибли. Чем же, мать Гундринг, велит за это расплачиваться закон?

Служительница перевела взгляд с нового короля на старого ученика, и на локте Ярви крепко сжалась ладонь матери — потому как ответ знали обе.

— Смерть, государь, — хрипло выдавила мать Гундринг, казалось, без сил повиснув на посохе. — Либо, на крайний случай, изгнание.

— Смерть! — заверещал женский голос откуда-то из полутьмы. Визгливое эхо, заметавшись, угасло в каменной, могильной тиши.

Ярви бывал близок к смерти и прежде. Уже не раз она приоткрывала перед ним щелочку Последней двери — а он до сих пор отбрасывал тень. Разумеется, под ее хладным взором никому не уютно. Но, как и во многом другом, привычка и практика решали дело. По крайней мере, на этот раз, хоть бухало сердце и горчило во рту, он встречал ее стоя, и чисто звенел его голос.

— Я совершил ошибку! — объявил Ярви. — И не одну. Признаю это. Но я принес клятву! Принес обет пред богами. Клятву Солнцу и клятву Луне. И я не знал иного пути исполнить ее. Отмстить за отца и за брата. Прогнать с Черного престола изменника Одема. И, несмотря на мою скорбь по пролитой крови, я благодарен богам за их милость…

Ярви вскинул голову на богов, затем униженно потупился в пол и покаянно взмахнул руками.

— Ибо законный государь возвратился!

Атиль угрюмо взирал на свою ладонь на матовом металле престола. Небольшое напоминание, что им он обязан замыслу Ярви — не повредит. Гневный ропот собравшихся вновь всколыхнулся и рос, разбухал до тех пор, пока Атиль не поднял руку, наводя тишину.

— Это правда, что Одем толкнул тебя на этот путь, — сказал он. — Его преступления куда весомее твоих, и ты уже воздал ему справедливую кару. У твоих поступков имелись серьезные причины, и, сдается мне, хватит здесь смертей. В твоей — правосудия не было б.

Ярви, не поднимая головы, сглотнул с облегчением. Вопреки бедам и горестям последних месяцев, ему нравилось жить. Нравилось больше прежнего.

— Но расплаты не миновать. — И, кажется, глаза Атиля затуманились грустью. — Мне жаль, вправду жаль. Но приговором тебе должно стать изгнание, ибо человек, однажды сидевший на Черном престоле, непременно восхочет завладеть им вновь.

— По мне, он чересчур неудобен. — Ярви поднялся на ступень выше. Он знал, что делать. Знал с тех самых пор, как Одем бездыханным вытянулся на полу и над ним в луче света проступило лицо статуи Отче Мира. В изгнании есть своя прелесть. Быть кем угодно. Никому не обязанным. Но он проскитался очень уж долго. Его дом — здесь, и идти было некуда.

— Мне никогда не хотелось сидеть на Черном престоле. И думать не думалось, что все-таки сяду. — Ярви поднял левую руку и помахал перед всеми единственным пальцем. — Я — не король: ни в чьих глазах, а меньше всего — в своих собственных.

В тишине он склонил колено.

— Я предлагаю иное решение.

Атиль сузил глаза, и Ярви взмолился Отче Миру о том, чтобы дядя сейчас искал способ простить его.

— Тогда говори.

— Позвольте мне поступить на благо Гетланда. Позвольте мне навеки отвергнуть притязания на ваш трон. Позвольте мне пройти испытание на служителя, каким и было мое намерение до смерти отца. Позвольте мне отказаться от семьи и наследных прав. Мое место здесь, в Зале Богов. Не на Черном престоле, но подле него. Явите величие в милосердии, государь, и позвольте мне искупить вину верной службой вам и стране.

Атиль медленно и хмуро выпрямился. А тишина все тянулась. Наконец король наклонился к служительнице.

— А вы как думаете, мать Гундринг?

— Отче Мир просияет при этом решении, — тихо ответила она. — Я всегда считала, что из Ярви получится превосходный служитель. И считаю по-прежнему. Он проявил себя проницательным, как никто.

— С этим не спорю. — Тем не менее Атиль мешкал и, потирая острый подбородок, обдумывал приговор.

И тут мать выпустила руку Ярви и порхнула к Черному престолу. Шлейф красного платья стелился на ступенях, когда она преклонила колени у ног Атиля.

— Великий король милостив, — прошептала она. — Умоляю, государь. Оставьте мне единственного сына.

Атиль покачнулся и распахнул уста, но не промолвил ни слова. При всем своем бесстрашии перед лицом Гром-гиль-Горма, глядя на мать Ярви, он дрогнул.

— Однажды нас с вами обещали друг другу, — сказала она. Сейчас в Зале Богов чье-либо дыхание раскатилось бы громом, но все в этот миг боялись дышать. — Вас сочли мертвым… но боги вернули вас на законное место.

Она тихонько положила руку на его покрытую шрамами ладонь — на подлокотнике Черного престола, — и глаза Атиля приковало к ее лицу.

— Моя сокровенная мечта — исполнить обещанное.

Мать Гундринг придвинулась и приглушенно произнесла:

— Верховный король неоднократно предлагал Лайтлин замужество. Он воспримет это крайне неодобри…

Атиль не взглянул на нее. Его голос грубо проскрежетал:

— Наша помолвка опередила сватовство Верховного короля на двадцать лет.

— Но только сегодня праматерь Вексен прислала нового орла, чтобы…

— Кто сидит на Черном престоле — я или праматерь Вексен? — Атиль, наконец, обратил горящий взор на служительницу.

— Вы, — свой взор мать Гундринг устремила к полу. Мудрый служитель убеждает, льстит, советует, спорит — и подчиняется.

— Тогда отошлите птицу праматери Вексен назад с приглашением на нашу свадьбу! — Атиль перевернул кисть и теперь держал руку матери в своей мозолистой ладони, стесавшейся по форме скоблильного бруска. — Ты наденешь ключ от моей казны, Лайтлин, и станешь управлять делами, к которым проявила столько способностей.

— С радостью, — ответила мать. — А мой сын?

Король Атиль долго глядел на Ярви. А потом кивнул.

— Он снова станет учеником матери Гундринг, как прежде. — Так король единым махом показал себя перед всеми одновременно и милостивым, и непреклонным.

Ярви только сейчас выдохнул.

— У Гетланда появился достойный гордости государь, — произнес он. — Я поблагодарю Матерь Море за то, что извергла вас из пучины.

И он встал и проследовал к дверям дорогой Гром-гиль-Горма. В ответ на оскорбления, ропот и глум он улыбался и вместо того, чтобы по-старому прятать высохшую руку в рукаве, горделиво ею помахивал. По сравнению с рабскими загонами Вульсгарда, секущим кнутом Тригга, холодом и голодом нетореных льдов сносить придурочные издевки оказалось не так уж и трудно.

С некоторой помощью обеих матерей, вне всякого сомнения имевшей свои причины, Ярви вышел из Зала Богов живым. Снова калекой-изгоем, обреченным на Общину служителей. Там его и место.

Он завершил полный круг. Но уходя, был мальчишкой, а возвратился назад мужчиной.

Мертвые лежали на холодных плитах в холодном подскальном подвале. Ярви не хотелось их считать. Хватает. Вот каким было их число. Урожай его заботливо взращенных планов. Итог опрометчиво данной клятвы. Лиц нет, лишь бугрятся саваны на носах, подбородках, ступнях. Нанятых матерью головорезов никак не отличить от благородных гетландских воинов. Пожалуй, там, за Последней дверью, разницы и не было.

Однако тело Джойда Ярви признал. Тело друга. Одновесельника. Человека, пробивавшего перед ним тропы в снегу. Чей мягкий голос успокаивал и повторял: «один раз — один взмах», когда Ярви скулил, повиснув на весле. Того, кто принял бой друга как свой, хоть и не был бойцом. Признал, поскольку именно тут стояла Сумаэль и опиралась о плиту стиснутыми кулаками. Трепетное пламя единственной свечи озаряло сбоку ее смуглое лицо.

— Твоя мать подыскала мне место на судне, — сказала она, не поднимая глаз, с непривычной для себя мягкостью.

— Хорошие штурманы всегда при деле, — ответил Ярви. Ведали боги, ему не помешал бы кто-то, указывавший верный путь.

— С первой зорькой мы уходим в Скегенхаус, а потом — дальше.

— Домой? — спросил он.

Сумаэль закрыла глаза и кивнула, слегка улыбнувшись уголочком щербатого рта.

— Домой.

В их первую встречу девушка не показалась ему миловидной, но сейчас — она была истинно прекрасной. Красива настолько, что не было сил отвернуться.

— Послушай, а ты не думала… остаться? — Ярви возненавидел себя за один лишь вопрос. За то, что заставляет отказаться ее саму. Ведь он все равно принадлежит Общине. Ему нечего ей дать. И тело Джойда лежало меж ними — преграда, которую не пересечь.

— Мне надо отсюда уехать, — вымолвила она. — Я даже не помню, кем была.

Он мог бы сказать о себе то же самое.

— На самом деле важно одно — кто ты сейчас.

— И кто я сейчас, едва ли я знаю. К тому же Джойд вынес меня из снегов. — Ее рука судорожно дернулась к савану, но, к большому облегчению Ярви, она не стала снимать покров. — Самое малое, что я могу сделать, — унести его прах отсюда. В его родную деревню. Быть может, даже испить из того колодца. За нас обоих. — Она сглотнула, и по непонятной причине Ярви почувствовал, как внутри него нарастает холодная злость. — С чего б не попробовать самой вкусной воды на всем…

— Он решил остаться сам, — перебил Ярви.

Не поднимая глаз, Сумаэль кивнула.

— Все сами решили.

— Я его не заставлял.

— Нет.

— Ты могла уйти и его забрать, если б сопротивлялась сильнее.

Вот теперь она подняла глаза, но вместо заслуженного гнева в них застыла лишь доля ее собственной вины за случившееся.

— Правда твоя. Мне придется нести этот груз.

Ярви отвел взор, и внезапно его глаза налились слезами. Ряд совершенных поступков и принятых решений, в котором каждое порознь казалось наименьшим злом, каким-то образом загнал его сюда. Станет ли содеянное наибольшим благом хоть для кого-нибудь?

— Ты не возненавидела меня? — прошептал он.

— Я потеряла одного друга и не собираюсь отталкивать от себя другого. — И мягко положила ладонь на его плечо. — Мне не шибко с руки заводить новых друзей.

Он прижал свою ладонь поверх ее, не желая отпускать. Странно, что обычно невдомек, насколько ты в чем-то нуждаешься, пока ты этого не лишился.

— Ты меня не винишь? — прошептал он.

— С чего бы? — Она стиснула его еще раз, на прощание, а потом отпустила. — Ты уж лучше как-нибудь сам.

Под защитой

— Здорово, что ты пришел, — сказал Ярви. — У меня стремительно кончаются друзья.

— С удовольствием во всем поучаствую, — сказал Ральф. — Ради тебя и Анкрана. Я крепко не любил тощагу, пока тот заведовал припасами. А вот под конец, да, подоттаял. — Он ухмыльнулся, изогнулся длинный шов над бровью. — К некоторым привязаться — раз плюнуть, но те, с кем долго сходишься, дольше всех с тобой и останутся. Пойдем прикупим рабов?

И ропот, и хрип, и звон оков звучали со всех сторон, пока товар поднимали на ноги для осмотра. В каждой паре глаз читалась своя смесь стыда и страха, надежды и безнадежности, и Ярви нет-нет, а потирал шрамики на горле, где прежде сидел его собственный ошейник. Смрадная вонь заведения обволакивала его воспоминаниями, которые стоило б забыть навсегда. Невероятно, насколько быстро он снова привык к вольному воздуху.

— Принц Ярви! — Из темноты задворок к ним семенил содержатель лавки — крупный мужчина с бледным, опухшим лицом, смутно знакомым. Один из вереницы скорбящих, тех, кто стелился перед Ярви, когда отца клали в курган. Сейчас ему снова выпадет возможность попресмыкаться.

— Я больше не принц, — ответил Ярви, — а в остальном вы правы. Вы ведь Йоверфелл?

Торгаш живым товаром раздулся от гордости — его узнают!

— Вестимо, я, и для меня большая честь вас принять! Могу ли поинтересоваться, какого рода рабов изволите…

— Для вас имя Анкран что-нибудь значит?

Глазки торговца мелькнули на Ральфа, тот сурово и недвижно стоял, сунув большие пальцы за перевязь меча с серебряной пряжкой.

— Анкран?

— Давайте я проясню вам память, как вонь вашей лавки прочистила мою. Вы продали человека по имени Анкран, а после вымогали из него деньги за неприкосновенность его жены и дитя.

Йоверфелл прокашлялся.

— Законов я не нарушал…

— Как и я, призывая вас к оплате долга.

Лицо торговца совсем обесцветилось.

— Я ничего вам не должен…

Ярви расхохотался.

— О нет, не мне. Но моя мать, Лайтлин, вскоре опять станет Золотой Королевой Гетланда и хранителем казны… Я так понимаю, ей вы задолжали…

Кадык на морщинистой шее торговца вспучился, пока тот судорожно сглатывал.

— Я ничтожнейший из слуг королевы…

— Я б назвал вас ее рабом. Если продать все, чем вы владеете, это и близко не покроет ваших обязательств перед ней.

— Тогда да, я ее раб, как иначе? — Йоверфелл горько усмехнулся. — Поскольку вы коснулись моих дел, то знайте — именно ради выплат по вкладам вашей матери мне пришлось выжимать поборы из Анкрана. Сам я вовсе этого не хотел.

— Но пренебрегли своими желаниями, — добавил Ярви. — Как благородно.

— Чего вы хотите?

— Для начала — женщину и ребенка.

— Пожалуйста. — Не поднимая глаз от земли, торговец ушаркал назад, в темноту. Ярви посмотрел на Ральфа — старый воин вскинул брови. Вокруг молча хлопали глазами рабы. Один, показалось Ярви, даже улыбнулся.

Он сам не знал, что рассчитывал увидеть. Несравненную красоту или сногсшибательную грацию, или что-то иное, разящее в сердце и наповал. Но семейство Анкрана оказалось самым обычным. Как, разумеется, и большинство людей — для тех, кто с ними не знаком. Мать была невысокой и тоненькой и держала голову с непокорством. Сын, с волосами песчаного цвета, как у отца, все время глядел только вниз.

Йоверфелл подвел их ближе — взволнованный, он нервно щипал свои пальцы.

— В полном здравии, обихоженные, как и обещано. Само собой, вам в подарок, с моим огромным восхищеним.

— Восхищение можете у себя оставить, — произнес Ярви. — А теперь собирайтесь и перевозите свое заведение в Вульсгард.

— Вульсгард?

— Ага. Там работорговцев полно, будете с ними как дома.

— Но почему?!

— Там вы станете приглядывать за тем, как идут дела у Гром-гиль-Горма. Знай дом врага лучше собственного, вроде бы так говорится.

Ральф в подтверждение зарычал, немного выпятил грудь и сдвинул пальцы на перевязи.

— Будет так, — произнес Ярви, — либо вас продадут в вашей же лавке. Как считаете, почем вас возьмут?

Йоверфелл прочистил горло.

— Начну готовиться к отъезду.

— Да побыстрее, — добавил Ярви и, уходя прочь от здешнего смрада, приостановился и закрыл глаза на ветру.

— Вы… будете наш новый хозяин?

Жена Анкрана стояла рядом, просунув под ошейник палец.

— Нет. Меня зовут Ярви, а это Ральф.

— Мы были друзьями твоего мужа, — сказал Ральф, встопорщив малышу волосы, отчего тот заметно вздрогнул.

— Где? — спросила она. — Где Анкран?

Ярви замялся, соображая, как сообщить ей печальную весть, какие слова подобрать…

— Мертв, — просто рубанул Ральф.

— Прости, — добавил Ярви. — Он погиб, спасая мне жизнь, и, даже как по мне, прогадал с этим обменом. Но вы свободны.

— Свободны? — пробормотала она.

— Да.

— А я не хочу свободу. Я хочу быть под защитой.

Ярви растерянно замигал, а потом его рот перекосило печальной улыбкой. Он и сам никогда не хотел большего.

— Что ж, полагаю, служанка мне не помешает, коли ты готова к такой работе.

— Всегда только ею и занималась, — ответила та.

Ярви остановился у кузнечной лавки и подкинул на козлы, где был выложен инструмент корабельщика, монету. Одну из первых монет нового сорта — ровный кружок с выбитым на одной стороне суровым ликом его матери.

— Раскуйте им ошейники, — велел он.

Семейство Анкрана не благодарило его за свободу, но звон молота по зубилу был для Ярви достаточной благодарностью. Ральф наблюдал за работой, поставив ногу на низкую оградку и сложив на колене руки.

— Слабовато разбираюсь я в вопросах добродетели.

— Кто бы в них разбирался.

— Но это, по-моему, добрый поступок.

— Никому не рассказывай, а то меня уважать перестанут. — Какая-то старуха на том конце площади сверлила Ярви ненавидящим взглядом. Он помахал в ответ и улыбнулся — и та торопливо поковыляла прочь, бормоча под нос. — Кажись, я стал нашим местным злодеем.

— Если жизнь меня чему и научила, так это тому, что злодеев нет. Есть только люди, старающиеся сделать как лучше.

— Мое как лучше навлекло одни беды.

— Все могло выйти гораздо хуже, — Ральф свернул трубочкой язык и сплюнул. — Вдобавок ты молод. Старайся еще. Глядишь, по новой получится поприличнее.

Ярви с интересом сощурился на старого воина:

— Где это ты понабрался мудрости?

— А я всегда был необычайно зорким, просто тебя слепило сияние собственного ума.

— Порок всех королей. Надеюсь, я вполне молод, чтобы успеть научиться и скромности.

— Кому-то из нас скромность не повредит.

— А ты чему посвятишь свои преклонные годы? — спросил Ярви.

— Намедни, по случаю, великий владыка Атиль предложил мне местечко в своей личной страже.

— Потянуло запашком почестей! Ну ты как, согласился?

— Я сказал ему — нет.

— Да ладно?

— Почести — приманка для дураков. А во мне зудит чувство, что Атиль из тех хозяев, чьи слуги постоянно будут идти в расход.

— Ты на глазах все мудрее и мудрее.

— Еще недавно мне казалось, что моя жизнь кончена, но раз она началась опять, нет смысла стремиться ее укорачивать. — Ярви покосился на него и увидел, как Ральф косится в ответ. — И я подумал, вдруг да пригожусь своему одновесельнику?

— Мне?

— Разве однорукий служитель и разбойник, на пятнадцать лет переживший золотые годы, не добьются вместе всего, чего пожелают?

С последним ударом ошейник распался надвое, и сынишка Анкрана встал, растерянно потирая шею. Его мать подняла его на руки и поцеловала в волосенки.

— Я не остался один, — прошептал Ярви.

Ральф прижал его к себе и стиснул в сокрушительном объятии.

— Пока я жив — не останешься, одновесельник.

Мероприятие проводили с размахом.

Многие владетельные дома Гетланда придут в ярость от того, что новости о возвращении короля Атиля доберутся до них уже после того, как отгремит его свадьба, и им не удастся блеснуть величием на событии, которое поселится в людской памяти надолго.

Несомненно, и всемогущий Верховный король на троне в Скегенхаусе, и праматерь Вексен у него под боком не возликуют от таких новостей — что не преминула отметить мать Гундринг.

Но мать Ярви отмела мановением руки все возражения и сказала:

— Их гнев для меня — пыль. — Лайтлин вновь стала Золотой Королевой. Раз она сказала — значит, дело, почитай, сделано.

И вот изваяния в Зале Богов украсили гирляндами из весенних первоцветов, к Черному престолу навалили целую кучу роскошных свадебных подарков, и народу под куполом набилось, что овец в хлеву на зимовке, — пространство подернулось сизым туманом их дыхания.

Благословенная чета пропела обеты друг другу пред ликами богов и людей, лучи солнца с потолка высекали пламя на глянце доспехов короля и вгоняющих в оторопь драгоценностях королевы — и все гости рукоплескали, несмотря на то что, по мнению Ярви, голос Атиля никуда не годился, да и материн был не намного приятнее.

Потом Брюньольф прогудел самое замысловатое благопожелание, кое только слыхали стены этого святого места, пока мать Гундринг, как никогда нетерпеливо, приваливалась на посох. И, наконец, все городские колокола исторгли из себя веселый лязг.

О, день женитьбы — день веселья!

Да и как Атилю не быть довольным? Ему достался Черный престол, да впридачу женщина, желанная для любого мужчины, — сам Верховный король положил на нее глаз. Как Лайтлин не быть в восторге? На ее цепочке снова висел ключ от казны всего Гетланда, и всех жрецов Единого Бога выволокли с ее монетного двора и, хворостинами прогнав через Торлбю, вышвырнули в море. Как не ликовать жителям земли Гетской? У них теперь есть король из железа и королева из золота — властители, которым можно верить, которыми можно гордиться. Властители, пускай и без певческого дара, зато, по крайней мере, с обеими руками.

Наперекор всеобщему счастью, хотя отчасти и по его причине, Ярви наслаждался свадьбой матери едва ли больше, чем отцовскими похоронами. На том событии ему приходилось присутствовать поневоле. А если кто-нибудь и заметил, как он украдкой покинул его, то наверняка не огорчился. Погода, стоявшая снаружи, скорее соответствовала его настрою, нежели аромат бутонов внутри теплого храма. Сегодня над серыми морскими водами бушевал ветер-искатель. Он стенал в крепостных бойницах и сек лицо солеными брызгами, пока Ярви брел по стертым ступеням и вдоль подвесных мостков.

Он увидел ее издалека, на крыше Зала Богов, тонюсенькое платье под дождем липло к телу, ветер хлестал разметавшимися волосами. Он заметил ее вовремя. И мог бы пройти мимо и поискать другое место, откуда вдосталь нагляделся бы на хмурое небо. Но ноги сами понесли его к ней.

— Принц Ярви, — бросила она, когда он приблизился, зубами выковыривая из-под ногтя откушенный заусенец и сплевывая его на ветер. — Вот так честь.

Ярви вздохнул. За последние дни он уже утомился отвечать одно и то же.

— Я не принц, больше не принц, Исриун.

— Не принц? Ваша мать опять королева, верно? На ее цепи ключ от казны Гетланда, так? — Ее побелевшая рука, блуждая, потянулась к груди, где уже не висело ни ключа, ни цепи — ничего больше не было. — Если сын королевы не принц, то кто он тогда?

— Калека-дурачок? — пробормотал он.

— Таким вы были, когда нас помолвили, таким навсегда и останетесь. Про дитя изменника и упоминать не стоит.

— Выходит, у нас с тобой полно общего, — огрызнулся Ярви и тут же пожалел об этом, видя, как побледнело ее лицо. Сложись все чуточку иначе, и это их пару, во славе и блеске, превозносили бы сейчас там, внизу. Он — на Черном престоле, она — рядышком, на сиденье королевы, и в сиянии глаз она бы нежно прикоснулась к его иссохшей руке, а потом крепкий поцелуй соединил бы их — ведь она просила его по возвращении из набега поцеловать как следует…

Но случилось то, что случилось. Сегодня не придется ждать поцелуев. Ни сегодня, ни потом, никогда. Он повернулся к наливающемуся тяжестью морю, уперев кулаки в каменный парапет.

— Я пришел сюда не ради ссоры.

— Ради чего ж вы пришли?

— Наверно, мне надо тебе сказать, раз мы… — Он скрипнул зубами и опустил взгляд на увечную руку, белую на мокром камне. Раз мы — что? Были помолвлены? Когда-то что-то значили друг для друга? Он не смог произнести это вслух. — Я уезжаю в Скегенхаус. В Общину, проходить испытание. У меня не будет ни семьи, ни наследных прав, ни… жены.

Ветер унес ее смех.

— У нас точно полно общего. У меня нет ни друзей, ни приданого, ни отца. — С этими словами она обернулась к нему, и от ненависти, бурлящей в ее глазах, у него подкосились ноги. — Его тело утопили в болоте.

Наверно, Ярви полагалось обрадоваться. Он долго об этом молил, видел во снах и всю свою волю направлял к этой лишь цели. Ради нее сломал все, что мог, принес в жертву и друга, и дружбу. Но глядя на красные, запавшие глаза на измученном лице Исриун, он не почувствовал вкуса победы.

— Я сожалею, поверь. Не о нем — о тебе.

Ее рот презрительно скривился:

— И что, по-твоему, мне с твоей жалости?

— Ничего, но мне и правда жаль. — И он убрал руки с парапета, повернулся спиной к своей нареченной и поплелся к ступеням.

— Я дала клятву!

Ярви застыл. Ему страшно хотелось покинуть эту злополучную крышу и никогда сюда не возвращаться, но сейчас у него встали дыбом волосы на загривке, и, вопреки желанию, он обернулся.

— Э-э?

— Я поклялась пред луною и солнцем. — Глаза Исриун на бескровно-белом лице засверкали, и ветер хлестнул прядью ее мокрых волос. — Поклялась перед Той, Кто Рассудит, и Тем, Кто Запомнит, и Той, Кто Затягивает Узлы. Я призвала в свидетели предков, покоящихся у моря. Призвала Того, Кто Узрит, и Ту, Кто Записывает. И призываю в свидетели тебя, Ярви. И клятва станет на мне — оковами, во мне — стрекалом. Я отомщу убийцам моего отца. Такова моя клятва!

Потом она перекошенно улыбнулась. Злой насмешкой над той, прежней улыбкой — которая осияла его в день их помолвки на пороге Зала Богов.

— Как видишь, женщина способна на ту же клятву, что и мужчина.

— Способна, если она такая же дура, — бросил Ярви, отвернувшись и ступая прочь.

Меньшее зло

Матерь Солнце улыбалась, даже закатившись в подмирье, в тот вечер, когда брат Ярви вернулся домой.

Этот день гетландцы объявили первым днем лета: коты нежились на теплых крышах Торлбю, морские птицы лениво перекликались друг с другом, легкий ветерок разносил привкус соли по крутым городским улочкам, свободно проходя сквозь открытые окна.

А также сквозь дверь покоев матери Гундринг, когда увечная рука Ярви наконец справилась с неподатливой защелкой.

— Встречайте блудного скитальца, — проговорила старая служительница и отложила книгу, вздув облачко пыли.

— Мать Гундринг, — Ярви отвесил низкий поклон, протягивая ей чашку.

— И ты опять приносишь мне чай. — Она закрыла глаза и вдохнула ароматный пар, пригубила, глотнула. Морщинистое лицо прорезала улыбка, при виде которой Ярви всегда исполнялся заслуженной гордости. — Без тебя многое шло не так.

— По крайней мере, вам больше не придется страдать без чая.

— Значит, испытание пройдено?

— Разве вы сомневались?

— Кто-кто, но не я, брат Ярви, не я. Однако при тебе меч. — Она насупленно уставилась на клинок Шадикширрам в ножнах, пристегнутых у бедра. — Большинство ударов подвластно отразить доброму слову.

— Я держу его для оставшихся. Он напоминает мне, через что я прошел. Служитель — Отче Миру родня, но и Матери Войне — знакомец.

— Ха-ха! Верно, верно. — Мать Гундринг указала на стул по другую сторону очага. Тот самый, на котором Ярви так долго просиживал: увлеченно внимал рассказам матери Гундринг, изучал чужеземные языки, учился истории, свойствам растений и надлежащему обхождению с королями. Неужто и в самом деле прошли лишь считаные месяцы с тех пор, как он в последний раз тут сидел? Казалось, все это было в каком-то совершенно ином мире. Во сне.

И теперь он проснулся.

— Я так рада твоему возвращению, — сказала мать Гундринг, — и не из-за одного только чая. Нас с тобой в Торлбю ждет большая работа.

— По-моему, нашим гетландцам я не по нраву.

Мать Гундринг отмела это пожатием плеч.

— Да они уже все забыли. У народа короткая память.

— Долг служителя — помнить.

— А также врачевать, давать советы, говорить правду и ведать тайные пути; стремиться к меньшему злу и выбирать наибольшее благо; на всех наречиях торить дорогу для Отче Мира; поведывать старинные сказания.

— Разрешите мне поведать вам одно сказание?

— О чем же твое сказание, брат Ярви?

— Мой рассказ о крови и об обмане, о золоте и убийстве, о власти и об измене.

Мать Гундринг расхохоталась и снова глотнула из чашки.

— Вот такие предания мне по душе. А эльфы там будут? Драконы? Тролли?

Ярви покачал головой.

— Для воплощения в жизнь любого зла хватает и просто людей.

— И снова верно. Ты услыхал эту историю в Скегенхаусе?

— Отчасти. Я начал трудиться над ней довольно давно. С той самой ночи, когда умер отец. И, на мой взгляд, она готова от начала и до конца.

— Зная твои таланты, сказание наверняка получилось захватывающим.

— Оно проберет вас до дрожи, мать Гундринг.

— Начинай же!

Ярви придвинулся ближе и поглядел на языки пламени, потирая скрюченную кисть большим пальцем. Он разыгрывал свой рассказ в уме раз за разом сразу после того, как прошел испытание, отказался наследовать своему дому и был принят в Общину. Сразу, как только поцеловал в щеку праматерь Вексен, посмотрел ей в глаза — горевшие ярче и голоднее прежнего — и понял всю правду.

— Вот только я не знаю, с чего начать.

— Пусть сказание строится постепенно. Давай начнем с подоплеки.

— Добрый совет, — заметил Ярви. — Впрочем, иных я от вас и не слышал. Итак… жил-был Верховный король, старый-престарый, вместе с праматерью Общины служителей, тоже далече от юной поры. Они ревностно держались за власть, как часто бывает с людьми могущественными, и из своего Скегенхауса частенько поглядывали на север. И там они видели угрозу своему владычеству. Угрозу не от великого мужа, орудующего железом и сталью, но от не менее великой женщины, в чьих руках спорилось серебро и золото. От Золотой Королевы, которая замыслила чеканку единовесных монет, чтобы ее лик стал обеспечением каждой торговой сделки на всем море Осколков.

Мать Гундринг откинулась в кресле, морщины на лбу углубились, пока она обдумывала услышанное.

— В этом сказании есть отголосок правды.

— Таковы лучшие из легенд. Вы меня этому научили. — Теперь, когда он уже начал, слова потекли сами собой. — Верховный король и его служитель увидели, что купцы покидают его причалы ради пристаней северной королевы, и доходы их съеживаются от месяца к месяцу, и вместе с ними увядает их власть. Им пришлось действовать. Но стоит ли убивать женщину, извлекающую золото из воздуха? Ни в коем случае. Ее муж чересчур горд и гневлив, чтобы вести с ним дела. Так убить его, сбросить королеву с высокого насеста и пригреть под своим крылом — пускай добывает золото уже для нас. Таков был их план.

— Убить короля? — пробормотала мать Гундринг, пристально изучая Ярви поверх ободка чашки.

Он пожал плечами.

— Подобные предания часто начинаются с этого места.

— Но короли осторожны и под надежной охраной.

— А этот в особенности. Им понадобилась помощь кого-то, кому бы он доверял. — Ярви снова придвинулся, на лицо пахнуло теплом очага. — И вот они втолковали бронзовокрылому орлу послание. Король умрет. И отправили его служителю этого короля.

Мать Гундринг сморгнула и осторожно проглотила чай.

— Непросто решиться дать служительнице такое задание — убить человека, которому та присягнула на верность.

— А не присягала ли та на верность заодно и Верховному королю со своею праматерью?

— Все мы давали такой обет, — прошептала мать Гундринг. — И ты — среди нас, брат Ярви.

— Ох, я-то и шагу не ступлю, не затронув той или иной клятвы: понятия уже не имею, какую из них предпочесть. Эта служительница столкнулась с той же бедой. Но хоть король и восседает между богами и людьми — Верховный-то король сидит между богами и королями. А попозже, если получится, усядется и повыше. Она знала — тот не примет отказа. И вот служительница подготовила план. Поменять короля на куда более разумного братца. Убрать наследника, с которым одни хлопоты. Обвинить во всем давнего недруга с крайнего севера, куда люди цивилизованные не забредают и мысленно. Сообщить, что от другого служителя прилетел голубь с предложением мира, и завлечь своего вспыльчивого государя в ловушку…

— Возможно, то было меньшим злом, — возразила мать Гундринг. — Возможно, будь по-иному, и Матерь Война распростерла бы кровавые крыла по всему морю Осколков.

— Меньшее зло и большее благо. — Ярви сделал долгий вдох — глубоко в груди, кажется, кольнуло, и он подумал о черных птицах, что пялились из клетки сестры Ауд. — Только у того служителя, который якобы виновен во всем, не бывает голубей на посылках. Только вороны.

Мать Гундринг замерла, не донеся до рта чашку с чаем.

— Вороны?

— Очень часто из-за ничтожного упущения великий замысел целиком рассыпается в прах.

— Беда с этими мелочами. — Зрачок матери Гундринг дрогнул, когда она опустила глаза на чай и сделала длинный глоток. Потом они какое-то время сидели молча, лишь уютно потрескивало пламя да порой из очага вырывалась редкая искорка.

— Не сомневалась я, что в свое время ты распутаешь этот узел, — проговорила она. — Но не настолько скоро.

Ярви усмехнулся.

— Не до того, как погибну в Амвенде.

— Не по моей воле, — сказала старая служительница. Та, что всегда была ему вместо матери. — Ты должен был отправиться на испытание, отказаться от наследования и в свое время занять мое место, как было нами обговорено. Но Одем мне не верил. Он слишком решительно взялся за дело. И я не смогла помешать твоей матери возвести тебя на Черный престол.

Она горько вздохнула.

— И праматерь Вексен непременно была бы довольна подобным исходом.

— И вы позволили мне ступить прямо в Одемов капкан.

— Сожалея всем сердцем. Я рассудила, что так причиню наименьшее зло. — Она отставила от себя пустую чашку. — Так чем же заканчивается сказание, брат Ярви?

— Оно уже окончено. Сожалею всем сердцем. — Он посмотрел сквозь пламя прямо в ее глаза. — Увы, отныне — отец Ярви.

Старая служительница нахмурилась — сперва на него, потом на чашку, которую он ей поднес.

— Корень черного языка?

— Я дал клятву, мать Гундринг. Клятву отмщения убийцам отца. Пускай я и полумужчина, но клятву я исполню целиком.

Тут огненные завитки в очаге мигнули и встрепенулись, озаряя оранжевыми бликами пузырьки и склянки на полках.

— Твой отец и твой брат, — натянуто проскрипела мать Гундринг. — Одем и его люди. И так много прочих. А теперь Последняя дверь открывается предо мной. И все… из-за каких-то монет.

Она открыла рот и покачнулась, заваливаясь на очаг. Ярви вскочил и осторожно поддержал ее под руку своей левой, а правой пододвинул подушку и бережно усадил обратно в кресло.

— Похоже, монеты — самое убийственное оружие.

— Мне так жаль, — прошептала мать Гундринг. Ее дыхание становилось прерывистым.

— И мне. Никому не жаль так, как мне, — обойдите весь Гетланд.

— Лукавишь. — Она едва улыбнулась, слабея. — Из тебя, отец Ярви, выйдет отличный служитель.

— Буду стараться, — промолвил он.

Она не ответила.

Ярви с трудом втянул воздух, и прикрыл ей веки, и сложил ее иссохшие руки, и в тошноте, в измождении обмяк на своем стуле. Так он и сидел, когда с грохотом распахнулась дверь и фигура входящего запнулась о порог, задевая охапки сухих растений, закачавшихся, словно висельники.

Один из юных воинов, новичок в дружине, сам едва закончивший испытания. Еще моложе, чем Ярви, — свет очага полз по его безбородому лицу, когда тот, медля, ступил в покои.

— Король Атиль просит своего служителя прибыть на аудиенцию, — сказал он.

— Неужто просит? — Ярви сомкнул пальцы здоровой руки на посохе матери Гундринг. На своем посохе: эльфийский металл приятно холодил кожу.

Он встал и выпрямился.

— Передайте государю, что я иду.

Полмира

(Перевод Марины Осиповой)

Посвящается Еве

Гибнут стада, родня умирает, и смертен ты сам; но знаю одно, что вечно бессмертно: умершего слава.

«Речи Высокого»

Часть I

Изгои

Достойные

Он вдруг засомневался, замешкался — всего на мгновенье, но ей хватило: Колючка немедленно врезала ему по яйцам краем щита.

Парни орали — никто не хотел ее победы. Но даже за общим гвалтом она расслышала, как Бранд застонал.

Отец наставлял Колючку: «Бей без продыху, а то сразу убьют». Так она и жила, к добру или к худу, — но чаще к худу. В общем, Колючка зло — и привычно — оскалилась и свирепо набросилась на Бранда.

Долбанулась плечом в плечо, щиты с грохотом столкнулись и заскрежетали, парень пятился, взрывая песок морского берега, и кривился от боли. Ударил в ответ, она увернулась и с низкого замаха долбанула своим деревянным мечом ему по икре — прямо под край кольчуги.

Бранд, к чести своей, не упал, даже не крикнул — просто отскочил и скривился еще больше. Колючка расправила плечи: пора бы мастеру Хуннану засчитать ей выигрыш! Однако ж тот стоял и молчал, подобно статуе в Зале Богов.

Некоторые наставники считали, что учебный поединок мало отличается от настоящего и прерывать его надо только после смертельного удара — в смысле, смертельного, если б дрались заточенной сталью. Но Хуннану этого было мало: ему нравилось, когда учеников укладывали мордой в грязь. И лупцевали побольнее, чтоб жизнь медом не казалась. Колючка, надо сказать, ничего против не имела.

Поэтому она издевательски — и тоже привычно — улыбнулась и заорала: «А ну иди сюда, трус поганый!»

Бранду, конечно, силы не занимать — вон какой бычина. И решимости тоже. Но он уже хромал, да и выдохся, а еще ему приходилось идти в гору — Колючка быстренько заняла выгодную позицию. Она следила за каждым его движением: увернулась от одного удара, от другого, а потом ускользнула от неуклюжего выпада в голову. Дурачок даже и не заметил, что раскрылся сбоку. «Лучшие ножны для клинка — спина твоего врага», — учил отец. Бок — тоже ничего, если вдуматься. Ее деревянный меч глухо, словно бревно трескалось, ударил Бранду в ребра, тот беспомощно зашатался, а Колючка расплылась в ухмылке. Как же приятно вот так взять и наподдать кому-то!

Она уперлась ногой ему в задницу и несильным пинком отправила в прибой. Парень повалился на четвереньки, волна с шипением потянула за собой деревянный меч, а потом выкинула обратно на берег в мокрую грязь и водоросли.

Она подошла поближе. Бранд, кривясь от боли, быстро вскинул взгляд. Мокрые волосы залепили лицо, на зубах кровь — хорошо она ему двинула. Наверное, ей положено было жалеть поверженного врага. Но Колючка — не жалела. Никого. И уже очень давно. Жизнь такая, что не до жалости.

И она приставила ему к шее иззубренный деревянный меч и поинтересовалась:

— Что делать будем?

— Ладно, — он слабо отмахнулся. Еще бы, Бранд еле дышал, ему и говорить было трудно. — С меня хватит.

— Ха! — торжествующе выкрикнула она ему в лицо.

— Ха! — крикнула она враз поникшим парням на площадке.

— Ха! — крикнула она даже мастеру Хуннану и торжествующе вскинула меч и щит к плюющемуся дождем небу.

Ей вяло похлопали. Побурчали. Ну и все. А ведь она прекрасно помнила, как тут рукоплескали всякой фигне, а не победам. Впрочем, она, Колючка, здесь не затем, чтоб всякие аплодисменты слушать.

Она здесь затем, чтобы побеждать.

Иногда случается, что Матерь Война коснется не мальчика, как обычно, а девочки. И тогда ее отправляют к мальчишкам и обучают искусству боя. Но с каждым годом число их уменьшается: девочки предпочитают обращаться к естественным для их пола занятиям. А тех, кто не желает это делать добровольно, заставляют. А тех, кого не заставишь, бьют смертным боем, и травят, и орут на них — пока не выполют эту дурную траву с корнем и в отряде не останутся лишь славные мужи, природой предназначенные к воинскому делу.

Если ванстерцы переходили границу, или приплывали островитяне, или в дом забирался вор — о, женщины Гетланда быстро хватались за мечи и сражались не на жизнь, а на смерть. И неплохо сражались, надо сказать. Исстари так повелось. Но чтобы баба — и вдруг прошла испытания, принесла присягу и стала воином среди воинов в отряде? Отродясь такого не слыхали.

Нет, конечно, про это дело байки рассказывали. Песни пели. Но даже Старая Фен, прожившая на свете дольше всех жителей Торлбю — да что там Торлбю, люди говорили, дольше всех людей на свете! — никогда не видела такого за все несчетные годы своей жизни.

А вот теперь это взяло и случилось.

Сколько труда вложено. И травили ее, и лупили, но она всех их уделала. Колючка прикрыла глаза, Матерь Море поцеловала ее во взмокший лоб холодными солеными губами. Как бы отец обрадовался, будь он жив. Как бы гордился дочкой…

— Я выдержала испытание… — прошептала она.

— Пока нет.

Колючка никогда не видела, чтобы мастер Хуннан улыбался. И чтобы хмурился так, как сейчас, тоже не видела.

— Я сам решу, какие испытания тебе назначить. И сам решу, прошла ты их или нет!

И он оглядел шеренгу ее сверстников — парней шестнадцати лет от роду. Некоторые стояли, надувшись от гордости, — как же, они уже выдержали испытание!

— Раук. Шаг вперед. Будешь биться с Колючкой.

Брови парня поползли вверх. Он смерил девушку взглядом и пожал плечами:

— Ну и ладно…

И шагнул вперед, раздвинув плечами дружков. Подтянул щитовой ремень, подхватил учебный меч.

Этот дрался жестоко. И умело. Силой он, конечно, уступал Бранду. Зато и сомнений не знал. Ну и что. Колючка уже побеждала в схватке с ним и теперь…

— Раук, — повторил Хуннан и уткнул шишковатый палец в следующего: — И ты, Сордаф. И Эдвал.

Радость, предвкушение победы — все это мгновенно улетучилось. Вытекло из нее, как грязная вода из треснувшей лохани. Среди парней послышался ропот: все глядели, как на песок тренировочной площадки выбирался Сордаф — здоровенный медлительный тугодум, который, тем не менее, никогда не упускал шанса оттоптаться по поверженному противнику. Толстые пальцы застегивали ремешки кольчуги.

Эдвал — быстрый и узкоплечий парнишка с копной каштановых кудрей — мялся и не выходил. Колючка всегда считала его одним из лучших бойцов.

— Мастер Хуннан, но нас же трое…

— Хочешь в поход? — усмехнулся Хуннан. — Тогда шаг вперед. Это приказ.

Кто ж не хотел в поход? Все хотели. И Колючка тоже хотела. Очень, очень хотела. Эдвал обвел остальных хмурым взглядом, но никто не решился возразить мастеру. И парень скользнул между сверстниками и с явной неохотой подхватил деревянный меч.

— Это нечестно, — обычно Колючка держалась молодцом, даже в самых отчаянных переделках, но тут она заблеяла, как овечка, которую гонят под нож.

Хуннан насмешливо фыркнул:

— Эта площадь, милая моя, — поле боя. А на поле боя — там, знаешь ли, не до честности. Запомни это на прощание.

Некоторые захихикали. Наверное, те, кого она успела отметелить в прошлом. Бранд смотрел на то, что происходило, из-под упавших на лицо волос, ладонь все еще зажимала окровавленный рот. Другие опустили глаза. Все знали, что это нечестно. И всем было плевать.

Колючка сжала зубы и обхватила пальцами щитовой руки мешочек, висевший на шее. Крепко так обхватила. Сколько себя помнила — она всегда была одна против всех. И всегда дралась против всех. Потому что Колючка — боец. Этого у нее никто не отнимет. И она им сейчас покажет, на что способна. Они надолго запомнят этот поединок…

Раук коротко кивнул остальным, и они принялись заходить с обеих сторон, окружая ее. Но это еще не самое страшное. Если бить быстро, можно вырубить кого-то одного, а дальше… дальше надо хвататься за эту соломинку. И выстоять против остальных, если повезет.

Она смотрела противникам в глаза, пытаясь предугадать следующее движение. Эдвал еле плелся, не поспевая за остальными. Ему все это не нравилось. Сордаф внимательно следил за ней, подняв щит. Раук беспечно, напоказ, опустил меч острием вниз.

Как же охота стереть с его лица эту улыбочку. Чтоб кровью изо рта капало, ага. И больше ничего ей не надо…

Она издала боевой клич, и улыбочка Раука поблекла. Первый ее удар он принял на щит, попятился, второй тоже, щепки летели во все стороны, она посмотрела вверх, и он поддался на уловку и поднял щит повыше, а она ударила снизу — в последний миг, ничего он не успевал уже сделать, — и попала ему в бедро, хорошо так попала. Раук заорал от боли, скрючился, повернулся к ней затылком — ну же! Она уже занесла меч, как…

И тут краем глаза она заметила какое-то движение. А потом ей врезали так, что искры из глаз полетели. Она даже не почувствовала, как падает. Просто вдруг поняла, что песок набился куда только можно и трет, а она лежит и глупо таращится в небо.

Сама виновата: занялась одним, а двух других из виду упустила.

Над ней кружили и кричали чайки.

В ясном небе четко вырисовывались башни Торлбю.

«Упала — вставай, — учил отец. — Лежа на спине поединки не выигрывают».

Колючка с трудом, медленно перекатилась на живот, мешочек выскользнул из-под воротника и повис на шнурке, лицо зверски саднило.

Накатила волна, холодная вода обожгла колени. Сордаф наступил на что-то, послышался треск, словно бы ветка сломалась.

Она попыталась подняться на ноги, но Раук наподдал ей сапогом по ребрам, и она снова покатилась по песку, кашляя.

Снова накатила и откатилась волна, с верхней губы капала кровь, кап-кап-кап по мокрому песку.

— Может, хватит? — послышался голос Эдвала.

— Я что, приказывал остановиться? — ответил ему голос Хуннана, и Колючка сжала пальцы на рукояти меча.

Ну же! Подымайся и дерись!

Она увидела, как Раук сделал шаг — чтобы еще раз ударить. И поймала его ногу, прижала к груди, сильно дернула вверх. Он зарычал, а она его перекинула на спину. Беспомощно размахивая руками, парень грохнулся наземь.

И она, пошатываясь, двинулась на Эдвала, скорее падая, чем атакуя; перед глазами качались и кружились Матерь Море и Отче Твердь, и хмурое лицо Хуннана, и выжидающие глаза парней… Он поймал ее — скорее чтоб не дать упасть, а не чтоб завалить. Она вцепилась ему в плечо, запястье вывернулось, меч вырвался из ее руки, она рванулась вперед, нетвердо держась на ногах, не удержалась, грохнулась на колени, снова поднялась, щит хлопал о бок — ремень-то порвался… А потом она развернулась, отплевываясь и костеря все на чем свет стоит и… застыла на месте.

Сордаф тоже стоял, безвольно опустив меч, и смотрел.

Раук приподнялся на локтях — и тоже смотрел.

Бранд стоял в толпе парней с открытым ртом — и все они смотрели.

Эдвал открыл рот, но не сумел ничего сказать — только странно хлюпнул, как пернул. Учебный меч выпал у него из руки, и он поднес ее к ручейку, сбегавшему по его шее.

А из шеи у него торчала рукоять меча Колючки. Деревянный клинок сломался, когда Сордаф наступил на него, превратившись в длинную острую щепку. И эта щепка пропорола Эдвалу горло. Кончик ее блестел красным.

— Боги, да что же это… — кто-то прошептал.

Эдвал рухнул на колени, с губ на песок потекла кровавая пена.

Потом завалился на бок, но мастер Хуннан подхватил его. Вокруг тут же сгрудились остальные парни, Бранд тоже подскочил, и все принялись орать один громче другого. Колючка едва различала слова, так стучала в ушах кровь.

И она стояла, пошатываясь, и лицо саднило, волосы расплелись, и одна прядь все хлестала и хлестала ее по глазам, потому что ветер. Не может быть, это ей приснилось… Это кошмар, просто ночной кошмар. Боги, пусть это будет только сон… Она крепко зажмурилась. Не открывать глаза, не открывать, не открывать…

Как тогда, в Зале Богов. Когда они отвели ее в храм, к телу отца, а тот лежал, белый и холодный, под высоким куполом.

Но тогда все было по-настоящему. И сейчас — тоже.

А когда она открыла глаза, все парни стояли на коленях вокруг Эдвала, и она видела только его сапоги, бессильно развалившиеся носками врозь. А по песку текло темное, и Матерь Море посылала волну, и темное становилось красным, а потом розовым, а потом и вовсе смывалось и исчезало.

И в первый раз за долгое время Колючка испугалась. Сильно, по-настоящему испугалась.

Хуннан медленно встал, медленно развернулся. Он всегда хмурился, а уж на нее в особенности. Но сейчас его глаза блестели как-то по-особенному, так, как она никогда еще не видела.

— Колючка Бату. — И он уставил на нее окровавленный палец. — Я объявляю тебя убийцей.

Среди теней

— Твори добро, — сказала Бранду мать, когда умирала. — Пребывай в свете.

Что это значило, шестилетний Бранд не понимал. Сейчас ему стукнуло шестнадцать, но это ничего не изменило — он по-прежнему не знал, что это значит — «творить добро». И вот теперь он стоит с головой, забитой странными неподходящими мыслями, а между прочим, это самый торжественный момент в его жизни.

Потому что это высокая честь — стоять на страже у Черного престола. В глазах богов и людей он теперь — воин Гетланда. Он же этого и добивался, правда? Кровь проливал, тяжко трудился. Бранд мечтал стоять среди братьев по оружию среди священных стен Зала Богов сколько себя помнил.

Но сейчас ему почему-то казалось, что он не пребывает в свете, как хотела мать.

— Не нравится мне эта затея с набегом на островитян.

Отец Ярви снова это сказал, и разговор зашел на очередной круг. Служители всегда так делают.

— Верховный король запретил обнажать мечи. И он очень рассердится.

— Верховный король запрещает все подряд, — заметила королева Лайтлин, поглаживая большой живот — она носила младенца. — И сердится — тоже постоянно.

Сидевший рядом с ней на Черном престоле король Атиль подался вперед:

— А между тем он подбивает островитян, и ванстерцев, и прочее отребье напасть на нас…

По рядам лучших людей Гетланда, собравшихся возле королевского престола, прокатился возмущенный ропот. Еще неделю назад Бранд роптал и возмущался бы громче всех.

Но сейчас у него из головы не шел Эдвал. И как у него из шеи торчал деревянный меч, и кровавая слюна текла. И как он этот странный звук издал — то ли гоготнул, то ли хрюкнул. А потом затих. Навеки. И как стояла на мокром песке Колючка, и как волосы липли ей к заляпанному кровью лицу. Стояла и смотрела с раскрытым ртом на Хуннана, который объявил ее убийцей.

— Два корабля моих захватили! — крикнула женщина и погрозилась кулаком, на груди у нее болтался усаженный драгоценными камнями ключ торговца. — И они ж не только груз покрали, они людей перебили!

— А ванстерцы-то снова границу перешли! — гулко загудело из той половины зала, где стояли мужчины. — Усадьбы пожгли, добрых гетландцев в рабство поугоняли!

— А еще там видели Гром-гиль-Горма! — выкрикнул кто-то ненавистное имя, и под сводом Божьего зала тут же зазвучали проклятия. — Сам Крушитель Мечей явился!

— Островитяне должны уплатить виру кровью! — прорычал старый одноглазый воин. — А за ними — ванстерцы! И Крушитель Мечей — тоже!

— Естественно, должны, кто же спорит! — и Ярви поднял усохшую, похожую на крабью клешню левую руку, пытаясь успокоить разошедшуюся толпу. — Вопрос — когда и как! Мудрый ждет подходящих обстоятельств, а сейчас — разве готовы мы воевать с Верховным королем?

— Ты либо готов к войне всегда, либо не готов к ней вовсе.

И Атиль мягким движением повернул оголовье меча, и обнаженный клинок вспыхнул во мраке.

А вот Эдвал был всегда готов. Плечо готов был подставить, в строю стоять и не отступать — как положено воину Гетланда. И что же — заслужил он такую смерть?

Колючке-то вообще на все было плевать, к тому же она ему чувствительно щитом по яйцам наподдала — до сих пор болело. С чего ему ее любить?.. Однако ж она сражалась до последнего, одна против троих. Как и положено воину Гетланда. И что же — заслужила она за это прозвание убийцы?

Он поежился и виновато покосился на статуи богов — шестеро Высоких нависали, подобно судьям над подсудимым, над Черным престолом. И над ним, Брандом, тоже. И он снова поежился, словно бы это он убил Эдвала и назвал Колючку убийцей. А ведь он просто стоял и смотрел.

Смотрел и ничего не делал.

— Верховный король может полмира поставить под копье, чтобы с нами воевать, — отец Ярви терпеливо, словно несмышленым детям, объяснял собранию положение вещей. — У него в вассалах ванстерцы и тровенцы, а теперь еще и инглинги и жители Нижних земель. Молятся этому его Единому Богу. А праматерь Вексен и на юге сыскала союзников. Мы окружены врагами, и надобно обзавестись друзьями, чтобы…

— За сталью — последнее слово.

Голос короля Атиля звенел железом, как острый клинок.

— Сталь — вот ответ на все вопросы. Пусть соберется войско Гетланда. Эти стервятники-островитяне получат хороший урок. Такой, что не скоро забудут.

Справа стояли хмурые суровые мужи, и они ударили кулаками в кольчужные груди — да! Сталь! Слева стояли благородные женщины с умащенными драгоценным маслом волосами, и они мрачно кивали и говорили — да! Сталь!

Отец Ярви опустил голову. Он здесь затем, чтобы свидетельствовать волю Отче Мира, но даже у него не нашлось слов. Сегодня здесь царила Матерь Война.

— Значит, так тому и быть. Сталь.

Бранду бы сейчас радоваться: как же, воины пойдут в набег, как в старинных песнях, и он с ними! Но мысленно он пребывал на той песчаной площадке и расчесывал, как прыщ, старые сомнения: а что, если бы он повел себя по-другому? Что бы изменилось?

Если бы он тогда не засомневался. Бил бы без жалости, как положено воину, и тогда б он наверняка победил Колючку, и ничего бы этого не случилось. Или бы возразил вместе с Эдвалом, когда Хуннан выставил троих против одной — может, и не было бы этого последнего поединка… Но он не возразил. Выйти на поле боя против врага — для этого потребно мужество. Но на поле боя вокруг тебя друзья. А вот выйти одному против друзей — о, тут тоже нужно мужество. Но у Бранда его нет. И он это прекрасно знал.

— А теперь пора заняться делом Хильд Бату, — сказал отец Ярви, и Бранд вздрогнул, словно вор, пойманный с поличным.

— Кого? — переспросил король.

— Дочери Сторна Хедланда, — отозвалась королева Лайтлин. — Она называет себя Колючкой.

— И она не иголкой за пяльцами укололась, — пояснил отец Ярви. — Она убила парнишку во время тренировочного поединка, и ее обвиняют в убийстве.

— И кто же ее обвиняет? — громко сказал Атиль.

— Я!

Золотая пряжка на плаще мастера Хуннана ярко вспыхнула, когда он шагнул в столп света перед королевским возвышением.

— Мастер Хуннан…

И король улыбнулся — редкое зрелище. Улыбнулся краешком рта.

— Припоминаю наши схватки на площадке для поединков, как же, как же…

— Я бережно храню эти воспоминания, мой король, хотя многие из них весьма болезненны…

— Еще бы! И что же, ты видел, как совершилось убийство, собственными глазами?

— Я испытывал старших учеников, дабы отобрать достойных воинов для похода. Среди них была и Колючка Бату.

— Позор на ее голову! Девчонка лезет в воины! — воскликнула какая-то женщина в зале.

— Да она всех нас позорит! — поддержала ее другая.

— Нечего бабе делать на поле боя! — сипло выкрикнули со стороны, где стояли мужчины, — и в ответ закивали с обеих сторон.

— Разве Матерь Война — не женщина? — И король обвел рукой нависавшие над собранием статуи Высоких богов. — Мы приводим к ней людей, и Матерь Воронов сама выбирает достойных.

— Так вот она не выбрала Колючку Бату, — отрезал Хуннан. — У этой девки мерзкий нрав.

Чистая правда, кстати…

— И она не прошла назначенное мной испытание.

А вот это правда лишь наполовину!

— Я сказал ей, что она не прошла испытание, и Колючка взбунтовалась и убила Эдвала.

Бранд поморгал. А вот это как бы и не ложь, но и не правда же! Хуннан покачал головой, и седая борода помоталась туда-сюда:

— Так я потерял двоих учеников.

— Осторожнее нужно быть, — пожурил его отец Ярви.

Наставник воинов сжал кулаки, но королева Лайтлин заговорила первой — и ему пришлось смолчать.

— И каково же наказание за подобное убийство?

— Преступника должно раздавить камнями, моя королева.

Служитель говорил очень спокойно, словно бы речь шла о том, чтобы раздавить жука. А не человека — причем человека, которого Бранд знал всю свою жизнь. И столько же ненавидел, но все равно, нельзя же так!

— Кто скажет слово в защиту Колючки Бату? — громовым голосом возгласил король.

Эхо его голоса улеглось, и в Божьем зале повисла гробовая тишина. Вот, Бранд, пришло время сказать правду! Сотворить добро! Чтобы пребывать в свете! Бранд оглядел толпу, невысказанное щекотало губы… И тут он увидел, как стоит и улыбается Раук. Увидел Сордафа — с каменной толстой мордой. Они стояли и… молчали. Вообще ничего не говорили.

И тогда Бранд промолчал тоже.

— Тяжко обрекать на смерть человека в столь юном возрасте.

И Атиль поднялся с Черного престола. Зазвенели кольчуги, зашелестели юбки — подданные короля опускались на колени. Только королева осталась стоять.

— Но мы не можем пренебречь исполнением долга только потому, что это причиняет нам боль.

Отец Ярви низко поклонился.

— Я распоряжусь о справедливой, положенной по закону каре за этот поступок.

Атиль протянул руку Лайтлин, и они пошли вниз по ступеням. Участь Колючки Бату решена — ей предстоит умереть под камнями…

Бранд стоял и смотрел, не веря своим глазам. Его даже замутило. Как же так? Он ведь думал, что кто-нибудь из парней обязательно расскажет, как было дело, — они же честные ребята! Или Хуннан честно доложит: так, мол, и так. Ведь он же уважаемый наставник! А король с королевой вызнают всю правду, потому как они мудры и праведны! И боги! Они ж не дозволят случиться вопиющей несправедливости! Кто-нибудь что-нибудь обязательно сделает!..

А может, все они стояли и ждали, что кто-то первым скажет и все сделает как надо. Так же, как он стоял и ждал.

Король шел с очень прямой спиной, обнаженный меч покоился у него на руках подобно младенцу. Атиль смотрел прямо перед собой холодными серыми ледяными глазами. Королева едва заметно кивала то одному, то другому человеку в толпе, а иногда и удостаивала кого-то словом — и тогда все понимали, что этот кто-то пользуется благоволением королевы и вскоре придет к ней на монетный двор с важным и тайным делом. И они приближались к месту, где стоял Бранд, подходили все ближе и ближе…

Сердце бешено колотилось. Бранд открыл было рот, королева на мгновение обратила на него вмораживающий в пол взгляд, и юноша, горя от стыда, опустил глаза и смолчал. Король с королевой прошли мимо.

Сестра всегда говорила: чего ты лезешь, тебе больше всех надо? И без тебя найдется кому порядок навести. Только вот сейчас выходило, что никого не нашлось. Только он и остался.

— Отец Ярви! — выкрикнул он — громче, чем следовало.

Служитель обернулся, и он хрипло — и уже гораздо тише — выдохнул:

— Мне нужно с вами поговорить.

— О чем же, Бранд?

Тут он запнулся и сильно удивился. Надо же, Ярви знает его имя, кто бы мог подумать…

— О Колючке.

Последовало долгое молчание. Служитель был старше Бранда всего-то на пару лет, и вообще он какой-то весь бледный, и лицом, и волосами, словно бы его постирали и на солнце выбелили, и худой, как щепка, как его ветром не сдувает, и рука эта еще покалеченная… Но все равно под его взором Бранд весь скукожился — таким пронзительным холодом на него дохнуло.

Отступать некуда, все.

— Она никакая не убийца, — пробормотал он.

— Король полагает, что она как раз убийца.

Боги, как горло-то пересохло… Но Бранд уперся и попер вперед — как положено воину.

— Короля там на площадке не было. Он ничего не видел. А я видел.

— И что же ты видел?

— У нас там поединки были, ну, чтобы в поход пойти…

— Никогда не говори мне того, что я уже знаю.

Да уж, нелегко такому человеку рассказывать… Но надо, ничего не поделаешь.

— Колючка сначала дралась со мной, и я… в общем, она победила. Место должно было достаться ей. Но мастер Хуннан взял и напустил на нее еще троих.

Ярви бросил взгляд на толпу, медленно вытекавшую из Зала Богов. И придвинулся чуть ближе:

— Что, прямо троих против нее одной?

— Эдвал был среди них. Она совсем не хотела его убивать…

— И как она? Против троих?

Бранд поморгал, не сразу сообразив, чего от него хотят.

— Ну… Короче, им досталось от нее больше, чем ей от них.

— О, в этом я нисколько не сомневаюсь. Совсем недавно я навестил родителей Эдвала со словом утешения и пообещал им, что справедливость восторжествует. Ей шестнадцать зим, правильно?

— Колючке-то? — Бранд не очень понимал, какое это все имеет отношение к приговору. — Я… в общем, да. Наверное.

— И что же, она все это время успешно отбивалась в поединках от парней? — Тут он смерил Бранда взглядом. — В смысле, от мужчин?

— Ну, она не просто отбивалась, а мутузила всех подряд…

— Свирепая она, наверное. Полна решимости. И упряма. Очень упряма.

— Ага, как ослиха… — тьфу, такими словами Колючке не поможешь. И Бранд жалко проблеял: — В общем, она… не такая уж она и плохая, если приглядеться.

— Все мы хорошие, особенно для наших мам, — и отец Ярви испустил тяжелый вздох. — И чего ты от меня хочешь?

— Ээээ… в смысле?

— Что мне теперь делать, Бранд? Освободить девку, от которой у всех одни неприятности, и восстановить против себя Хуннана и родителей мальчика? Или задавить ее камнями и тем умиротворить их души? Что посоветуешь?

Вообще-то Бранд и не думал какие-то советы давать…

— Ну… это… может, сделать, как по закону положено?

— По закону? — отфыркнулся отец Ярви. — Закон — он как Матерь Море против Отче Тверди, непостоянен и вечно меняется. Закон — он как попугай при жонглере, Бранд. Повторяет то, что я скажу.

— Ну… я просто думал, что должен рассказать… ну, правду, короче!

— И какой прок в этой твоей правде? Подними опавший лист, там сразу тысяча правд сыщется, Бранд. Причем у каждого своя. Ты ведь просто хотел перевалить бремя правды на меня, верно ведь? Спасибо тебе, дружок. У меня тут Гетланд вот-вот ввяжется в войну со всеми странами моря Осколков, а так, конечно, больше мне заняться нечем. Только правдой твоей.

— Я… я просто думал… что творю добро. Совершаю благое деяние.

Однако теперь сама мысль о том, чтобы творить добро, не сияла перед ним, подобно Матери Солнце, ярким светом, а казалась скорее мерцающим, предательски блуждающим огоньком в черноте Зала Богов.

— Благое, говоришь? И чье же это благо? Мое? Эдвала? Твое? Как у каждого своя правда, так и добро, и благо у каждого свои.

Ярви придвинулся и заговорил еще тише:

— Мастер Хуннан, он ведь может догадаться, что ты донес свою правду до меня? И что тогда? Ты о последствиях подумал?

Бранда словно холодным снегом осыпало. И вправду, что же ему теперь делать?.. Он поднял взгляд: зал пустел, а Раук стоял среди теней, и глаза у него нехорошо блестели.

— Муж, отдающий себя благим делам, но о последствиях не заботящийся… — тут отец Ярви поднял иссохшую руку и уткнул единственный кривой палец Бранду в грудь, — …опасен. Для всех.

И служитель развернулся и пошел прочь, пристукивая эльфийским жезлом об отполированные тысячами ног плиты пола. А Бранд остался стоять и таращиться среди сгущающихся теней. На сердце у него было очень неспокойно.

Да уж, сейчас он совсем не чувствовал, что пребывает в свете…

Правосудие

Колючка сидела и смотрела на свои грязные и бледные, как личинки, пальцы ног.

И зачем они у нее сапоги отобрали? Куда ей бежать, она ж прикована к этой мокрой стене — за левую щиколотку и правое запястье. Тут до решетки камеры не дотянуться, не то что из петель ее вырвать… Так что оставалось только сидеть и думать. Ну и струпья под сломанным носом расковыривать.

Сидеть и думать она просто ненавидела.

Колючка с трудом вдохнула и выдохнула. Боги, ну и вонь тут стоит… Воняла гнилая солома и крысиное дерьмо, воняло поганое ведро, которое никто не выносил, и ржавое железо. А после двух ночей в этой дыре воняла и она, причем воняла ужасно.

А ведь могла бы плавать в заливе, сражаясь с Матерью Море, или взбираться на высокие утесы, сражаясь с Отче Твердью, или бегать, или грести — или упражняться с отцовским мечом во дворе их дома, сражаясь с изрубленными столбами, представляя, что не щепки летят, а головы врагов Гетланда — Гром-гиль-Горма, Стира с Островов. Или даже самого Верховного короля.

Вот только сегодня ей меча не поднять. И вообще, похоже, больше никогда не поднять. А ведь это совсем нечестно! С другой стороны, ведь Хуннан не зря сказал: на поле боя не до честности…

— К тебе посетитель, — проворчала тюремщица, здоровенная бабища с дюжиной звякающих цепочек вокруг шеи и мрачной мордой. — Только давайте по-быстрому тут!

И налегла на дверь, со скрипом распахивая ее.

— Хильд!

В этот раз Колючка не стала напоминать матери, что ее с шести лет зовут по-другому — она уколола отца его же кинжалом, и тот прозвал ее Колючкой. Все силы ушли на то, чтобы подняться на ноги и разогнуться. Ноги затекли и болели, и ей вдруг стало стыдно за свой вид — хотя смысл тут стыдиться…

Впрочем, ей-то было наплевать — а вот матери нет.

Колючка вышла на свет, и матушка в ужасе зажала рот бледной ладошкой:

— Боги, что они с тобой сделали!..

Колючка отмахнулась, цепь зазвенела:

— Это во время боя случилось.

Мать подошла к решетке. Глаза красные, видно, много плакала.

— Они говорят, ты парня убила.

— Я не… в общем, это не убийство!

— Но он же погиб, нет?

Колючка сглотнула, в сухом горле запершило:

— Эдвал. Погиб, да.

— Боги… — снова прошептала мать, и губы ее задрожали. — Боги, Хильд, ну что тебе стоило…

— Стать кем-нибудь другим? — закончила за нее Колючка.

Конечно. Стать кем-нибудь нормальным. Обычным. Стать послушной дочкой, которая не брала бы в руки ничего тяжелее иглы, носила бы южные шелка, а не кольчугу. Стать девушкой, у которой выйти замуж за богача и носить ключ на шее — предел мечтаний.

— А я знала, что так все и будет, — горько уронила мать. — С самого начала знала. С тех пор, как ты стала ходить туда на тренировки. С тех пор, как отца принесли мертвым. Я знала, что все так и будет.

У Колючки задергалась щека:

— Отлично. Ты была права. Утешайся этим.

— Утешаться? Чем?! Говорят, тебя камнями раздавят! Мое единственное дитя завалят камнями до смерти!

Разом стало очень-очень холодно. Даже дышать стало трудно. Как будто сверху уже принялись класть камни…

— Кто говорит?

— Да все говорят!

— А отец Ярви? — Служитель оглашал приговор. Служитель говорил от имени закона.

— Не знаю. Мне кажется, нет… Во всяком случае, пока.

Пока нет, значит. Угу, вот он, ее новый предел мечтаний. Колени ослабели, Колючка едва успела ухватиться за решетку. Обычно она не подавала виду, что боится. Храбро смотрела в глаза судьбе. Но Смерть — суровая госпожа, ей трудно смотреть в глаза.

— Пора… — и тюремщица легонько подтолкнула мать.

— Я буду молиться, — пролепетала та. По лицу ее текли слезы. — Я буду молиться Отче Миру за тебя!

Колючке очень хотелось сказать: «Да пошел он куда подальше, твой Отче Мир», но она вовремя сдержалась. Вообще-то она отвернулась от богов, когда отец все-таки погиб — несмотря на все ее горячие молитвы. Но сейчас Колючку могло спасти лишь чудо.

— Мне очень жаль, — пробормотала тюремщица, налегая плечом на дверь.

Та захлопнулась.

— А уж мне-то как жаль… — И Колючка прикрыла глаза, уперевшись лбом в решетку.

И крепко сжала мешочек под грязной рубашкой. В мешочке лежали кости. Отцовские. Кости его пальцев.

«Нам отпущено не так-то много времени, так что не надо тратить его впустую и жалеть себя». Она помнила каждое его слово, каждый совет. Но сейчас она все равно стояла и жалела себя. Потому что разве это справедливо? Разве это честно? С другой стороны, честно, нечестно — Эдвала все равно не вернешь. Ну да, в его смерти не она одна виновата. Но убила-то она. Ее рукав весь залит кровью Эдвала…

Так что… Она убила Эдвала. А теперь они убьют ее.

А за дверью говорили — слышно было плохо, слов не разобрать. Один голос — материн. Мать умоляла, лебезила, плакала. Ей отвечал мужской голос, холодный и спокойный. И что-то сурово выговаривал. Колючка вздрогнула, когда дверь открылась, и шарахнулась в темноту своей камеры.

Через порог шагнул отец Ярви.

Странный он был человек. Мужчина-служитель — нечто удивительное, примерно как женщина-воин. Отец Ярви был старше Колючки всего-то на пару лет, но взгляд выдавал человека пожившего. Так смотрят старики. И рассказывали про него истории одна другой страннее. Что он сидел на Черном престоле, а потом уступил его. Что он поклялся самой страшной клятвой мести. Что убил своего дядю Одема вот этим самым кривым мечом, что всегда носил при себе. А еще говорили, что он хитрее самого Отче Месяца и что доверять ему нельзя. И ссориться — тоже не стоит. А еще в его руках — точнее, в одной руке, другая висела скрюченная, и пальцев там недоставало — была ее жизнь.

— Колючка Бату, — сказал он, — тебя обвиняют в убийстве.

Она сумела лишь кивнуть в ответ. И тяжело, быстро задышала.

— Есть что сказать в ответ?

Наверное, нужно было ответить гордо и дерзко. Посмеяться в лицо Смерти. Говорили, что так умирал ее отец, когда лежал у ног Гром-гиль-Горма и истекал кровью. Но она очень хотела жить. Больше всего на свете.

— Я не хотела его убивать, — выдавила она. — Мастер Хуннан поставил их троих против меня одной. Это не убийство!

— Эдвалу от этого, знаешь ли, ни холодно ни жарко.

Точно. Она сморгнула слезы, ей стало нестерпимо стыдно — какая же она все-таки трусиха. Разве так можно? Но Колючка ничего не могла с этим поделать: ах, если бы только она не пошла на эту проклятую тренировочную площадь, а была приличной девушкой, улыбалась и считала монеты в мужниной казне, как хотела мать. Но что толку в несбыточных мечтаньях…

— Пожалуйста, отец Ярви, дайте мне возможность исправить содеянное!

И она посмотрела в его спокойные, холодные, серо-голубые глаза.

— Я приму любую кару. Любое наказание! Клянусь!

Он насмешливо изогнул бледную бровь:

— Поосторожней с клятвами, Колючка… Каждая клятва подобна тяжелой цепи. Я поклялся отмстить убийцам отца, и теперь эта клятва лежит на мне тяжким бременем. Смотри, ты просишь о таком же тяжком бремени для себя.

— Но оно ж не тяжелее, чем камни, которыми меня хотят завалить? — И Колючка протянула к нему руки — насколько позволяли цепи. — Клянусь Солнцем и Луной. Я отслужу. Сделаю все, что прикажете.

Служитель мрачно оглядел тянущиеся к нему грязные ладони. Мрачно посмотрел ей в глаза, полные слез отчаяния. Медленно склонил голову на сторону, словно купец на торжище. А потом испустил долгий недовольный вздох.

— Ну… ладно.

Повисло молчание. Колючка пыталась понять, что ей только что сказали.

— Вы что же… не завалите меня камнями?

Он помахал у нее перед носом скрюченной рукой, единственный палец проехался туда-сюда перед глазами:

— Мне, знаешь ли, тяжести поднимать несподручно.

И снова умолк. Колючка испугалась подвоха и осторожно спросила:

— Ну так… а приговор? Какой приговор-то?

— Что-нибудь придумаем. Выпустите ее.

Тюремщица втянула воздух сквозь зубы, словно раненая, — так ей не хотелось открывать замок. Но повиновалась приказу. Колючка потерла ссадины от кандалов на запястье. Без их привычного веса она чувствовала себя слишком легкой. А может, это все сон? Зажмурилась — и тут же зарычала от боли: тюремщица запустила в нее сапогами, и те ударили ее аккурат по животу. Так что это не сон, нет.

Натягивая сапоги, она улыбалась. Просто улыбалась, и все.

— У тебя, похоже, нос сломан, — заметил отец Ярви.

— Не впервой.

Да уж, выбраться из такой переделки всего-то со сломанным носом — колоссальная удача!

— Дай посмотрю.

Служитель — прежде всего целитель. Поэтому Колючка не дрогнула, когда он подошел поближе и аккуратно пощупал кости подглазий. И задумчиво сморщил лоб.

— Уф, — пробормотала она.

— Извини, больно было?

— Немно…

И тут он сунул палец ей в ноздрю, а большим немилосердно прижал переносицу. Колючка охнула и упала на колени, в носу щелкнуло, в глазах все вспыхнуло и погасло от дикой боли, по лицу полились слезы.

— Больше не сломан, — сказал он и вытер пальцы об ее рубашку.

— Б-боги мои… — проскулила она, залепив ладонями сведенное болью лицо.

— Иногда следует причинить боль, дабы избежать более сильных страданий.

Отец Ярви уже выходил из камеры, и Колючка быстренько вскочила и осторожно пошла вслед. А вдруг он все-таки ее обманул?..

— Благодарю за гостеприимство, — пробормотала она, проходя мимо тюремщицы.

Женщина смерила ее злобным взглядом:

— Надеюсь, ты им больше не воспользуешься!

— Ага. Я тоже.

И Колючка пошла вслед за отцом Ярви по темному коридору, вверх по лестнице — и заморгала от ударившего в глаза яркого света.

Однорукий служитель весьма бодро шагал через двор, Колючка еле за ним поспевала. Над головой шелестели на ветерке ветви старого кедра.

— Мне нужно мать предупредить… — выдохнула она, стараясь не отстать от отца Ярви.

— Я уже обо всем ее предупредил. Сказал, что в убийстве ты не виновна, но поклялась служить мне верой и правдой.

— Но… как вы узнали, что я…

— Служитель на то и служитель, чтобы предугадывать человеческие поступки. А тебя, Колючка Бату, пока можно читать как открытую книгу.

И они прошли под Воющими Вратами, вышли из крепости в город — и пошли, пошли вниз по склону величавой скалы к Матери Море. И они спускались по извилистым лестницам и тесным проходам, мимо тесно стоящих домов и тесно живущих в них людей.

— Значит, в поход я все-таки не пойду, да?

Вопрос дурацкий, ничего не скажешь. С другой стороны, Колючка вырвалась из-под тени Смерти на свет, так от чего бы не оплакать несбывшиеся мечты?

Однако отец Ярви явно был не расположен чего-то там оплакивать:

— Спасибо скажи, что на кладбище не попала!

Они как раз спускались по Кузнечной улице. О, здесь Колючка торчала часами, жадно оглядывая оружие — прямо как нищенка, облизывающаяся на сласти. Здесь отец носил ее на плечах, и голову кружило от гордости — так кузнецы упрашивали батюшку взглянуть на их работу. А ныне вся эта сверкающая сталь, выставленная на продажу у кузнечных горнов, дразнила недоступностью.

— Мне теперь никогда не стать воином Гетланда?..

Сказала она это с горечью и очень тихо, однако отец Ярви отличался острым слухом.

— Пока ты жива, твоя судьба — в твоих руках. Запомни это.

И служитель осторожно потрогал какие-то старые отметины на шее.

— Королева Лайтлин часто мне говорила: на все найдется свой способ.

При одном упоминании этого имени Колючка разом воспряла: конечно, Лайтлин не воин, но ею девушка искренне восхищалась.

— Да уж, нет мужа, который бы не прислушался к словам Золотой Королевы…

— Именно, — и отец Ярви покосился на нее. — А если здравый смысл возобладает в тебе над упрямством, возможно, когда-нибудь ты станешь, как она.

Когда-нибудь, возможно, да, но явно не скоро. Они шли по улицам, и люди кланялись, вежливо приветствуя служителя Гетланда, и уступали дорогу. А вот на нее поглядывали мрачно, неодобрительно качая головами. Колючка плелась следом за отцом Ярви, грязная и несчастная, и так они вышли из городских ворот к порту. Народу здесь толпилось немало, и они прокладывали себе дорогу среди моряков и купцов изо всех земель вокруг моря Осколков и некоторых, лежавших еще дальше, и Колючка подныривала под мокрые рыбацкие сети, а вокруг билась и сверкала на солнце только что выловленная рыба.

— И куда нам теперь? — спросила она.

— В Скегенхаус.

Тут она застыла на месте с раскрытым ртом и чуть не попала под груженую телегу. Так далеко?! Да она в жизни дальше, чем на день пути, от Торлбю не уезжала!

— Хочешь, оставайся, — бросил отец Ярви через плечо. — Камни, как говорится, ждут.

Она сглотнула, потом бросилась догонять служителя:

— Я поеду, поеду!

— Ты столь же мудра, сколь и красива, Колючка Бату.

Двойной комплимент? Или двойное оскорбление? Скорее всего, второе. Их сапоги забухали по старым доскам причала, соленая вода билась в покрытые мхом сваи. А перед ними покачивался корабль, небольшой, но изящный. Нос и корму украшали крашенные белой краской голубки. Судя по висящим по обоим бортам щитам, корабль был готов к отплытию.

— Прямо сейчас отходим? — спросила она.

— Меня вызвал Верховный король.

— Верховный… король?..

И Колючка оглядела свою одежду — заскорузлую от тюремной грязи, с кровью, собственной и Эдвала, по рукавам.

— А можно я хотя бы переоденусь?

— Нам не до женских выкрутасов.

— Но от меня ж воняет!

— Бросим за борт, отмоешься.

— Правда бросите?!

Служитель заломил бровь:

— А у тебя с чувством юмора, я гляжу, не ахти, да?

— Когда со Смертью лицом к лицу окажешься, как-то не до шуток… — пробормотала она.

— Чушь. Самое время шутить, когда Ей в глаза смотришь.

Это сказал пожилой широкоплечий дядька. Он как раз отвязывал носовой конец и забрасывал его на борт.

— Но ты не волнуйся. Матерь Море тебя снаружи и изнутри вымоет, и не один раз, пока до Скегенхауза доберемся.

А вот он воин — сразу видно, по тому, как стоит. И лицо у него, как у человека, который прошел через битвы и бури.

— Боги сочли, что левая рука мне без надобности.

И Ярви поднял сухую ладонь и покачал единственным пальцем.

— А взамен дали мне Ральфа.

И похлопал по широченному плечу старика.

— И хоть мы не всегда ладим, я доволен.

Ральф заломил кустистую бровь:

— Хошь, скажу, доволен ли я?

— Нет! — ласково ответил Ярви и перескочил на палубу. Колючке ничего не оставалось, кроме как пожать плечами и прыгнуть следом.

— Добро пожаловать на «Южный Ветер».

Она огляделась, поморщилась и смачно плюнула за борт.

— Че-то я тут доброты мало ощущаю.

Еще бы. На скамьях за веслами сидели четыре десятка седых морских волков, и все они смотрели на нее и думали одно и то же: «Что здесь забыла эта девка?»

— Все тот же поганый расклад, — пробормотала она.

Отец Ярви покивал:

— Такова жизнь. Являясь на белый свет из чрева матери, мы совершаем ошибку, но шанса исправить ее, увы, не бывает.

— А можно вопрос задать?

— Сдается мне, что если я скажу нельзя, ты все равно задашь свой вопрос.

— Ну вы ж меня как открытую книгу читаете.

— Давай, спрашивай.

— Что я здесь делаю?

— Видишь ли, святые, мудрецы и хитроумнейшие из женщин столетиями задаются этим вопросом, но, увы, так и не могут сыскать на него ответ.

— Ты лучше Брюньольфа Молитвопряда на энтот предмет поспрашивай, — прокряхтел Ральф, как раз отпихивавшийся от причала древком копья. — Он тебе тут же навешает на уши лапши с кучей что, зачем и почему.

— Есть ли на свете человек, — пробормотал отец Ярви, хмуро поглядывая на далекий горизонт, словно ответы были написаны в тучах, — способный измерить глубину божественного промысла? Ты б еще спросила, куда ушли эльфы!

И они со стариком с ухмылкой переглянулись. Похоже, такие разговоры были им не в новинку.

— Так. Понятно, — отозвалась Колючка. — Ну а если так спросить: зачем ты привел меня на этот корабль?

— Ааа! — воскликнул Ярви, разворачиваясь к Ральфу. — А ты как думаешь, дружище? Почему я не пошел по легкому пути и не сокрушил ее камнями, а страшно рискнул, приведя на борт нашего суденышка опаснейшую из убийц?

Ральф свирепо почесал в бороде, не отпуская копья:

— Ума не приложу, Ярви, зачем ты это сделал…

А Ярви широко распахнул глаза и сообщил Колючке:

— Помилуй, если я даже левой руке не доверяю собственных мыслей, то с чего мне делиться ими с тобой? От тебя же воняет!

Колючка ухватилась за голову:

— Так, мне нужно присесть.

Ральф по-отечески похлопал ее по плечу:

— Очень хорошо тебя понимаю.

И пихнул ее на ближайшую скамью, да так сильно, что Колючка перелетела через нее и приземлилась на колени гребцу из следующего ряда.

— Вот твое весло.

Семья

— Ты опоздал.

А ведь Рин права. Отче Месяц широко улыбался с ночного неба, а дети-звездочки весело мерцали на его мантии, так что, когда Бранд сунулся в низкую дверцу, лачугу освещали лишь уголья из очага.

— Прости, сестренка.

Пригибаясь, он добрался до своей лавки и плюхнулся на нее с долгим стоном. Стащил с ноющих ног сапоги и, наслаждаясь теплом очага, пошевелил пальцами.

— Да вот же ж у Харпера все торф не кончался, рубили и рубили, а потом Старой Фен надо было пару полешек перетащить. А она ж их не сама колет, и топор у нее тупой был, тупей некуда, ну я его и наточил, а на обратном пути у Лемовой телеги ось поломалась, так мы ее с парнями вытаскивали…

— Вот они все и ездят на тебе, свесив ножки…

— Помогай людям, и когда-нибудь они помогут тебе — вот что я думаю.

— Ну разве что…

И Рин кивнула в сторону горшка, стоявшего среди углей.

— Вон твой ужин. Одни боги знают, как трудно было сдержаться и не съесть твою часть…

Он хлопнул ее по колену, наклоняясь за горшком.

— Ты просто чудо, сестренка…

Бранд помирал с голоду, но не набросился на еду сразу, а пробормотал благодарственную молитву Отче Тверди за хлеб насущный. Он очень хорошо помнил, каково жить без хлеба.

— А вкусно! — сказал он, заглотив кусок.

— А свежее еще вкуснее было!

— Да и сейчас тоже вкусно!

— Нет. Невкусно.

Он только плечами пожал и выскреб остатки. Жалко, что так мало…

— Теперь по-другому заживем — я же прошел испытания! Из похода все богатые вернутся!

— Ага. Перед каждым походом в кузню куча народу заявляется, и все твердят, что вернутся богатыми. А некоторые, между прочим, не возвращаются.

Бранд весело улыбнулся:

— Ну, от меня так просто не избавишься!

— А я и не хочу. Дурак ты, конечно, но у меня ж, кроме тебя, никого нет.

И она вытащила что-то из-за спины и протянула ему. Какой-то сверток из потрепанной и заляпанной кожи.

— Это мне? — спросил он, принимая сверток над исходящими теплом, умирающими углями.

— Пусть сопровождает тебя в походах. И напоминает о доме. О семье. Какой уж ни есть…

— А мне никакой другой семьи и не надо!

А в свертке обнаружился кинжал. С блестящим, полированным стальным клинком. Боевой кинжал — длинный, прямой, с крестовиной в виде переплетенных змей. И с оскаленным драконом на навершии.

Рин выпрямилась: понравился подарок или нет? Волновалась.

— Когда-нибудь я скую тебе меч. Но пока… пока только это.

— Ты сама его выковала?

— Гейден помогла с рукоятью. А клинок — сама.

— Отличная работа, Рин.

Чем больше он рассматривал, тем больше ему нравилось: каждая чешуйка на змеиных спинах видна, и дракон скалит крошечные зубки, а сталь серебром блестит и острая-преострая… До лезвия аж дотронуться страшно. Прямо боязно грязными руками за такую красоту браться.

— Боги, это ж работа мастера, сестренка!..

Она с облегчением откинулась к стене с делано безразличным видом.

— Я тут, похоже, новый способ плавки изобрела. Погорячее, чем прежний. Типа как в глиняном горшке. Кость и уголь, чтоб сплавить сталь с железом, песок и стекло, чтобы вывести примеси и очистить сплав. Но тут вся штука в жаре… да ты не слушаешь меня!

Бранд виновато улыбнулся и пожал плечами:

— Ты ж знаешь — я молотом помахать горазд, а этого вашего волшебства не разумею. Ты в десять раз лучший кузнец, чем я.

— Гейден говорит, что ко мне прикоснулась Та, что Бьет по Наковальне.

— О, Гейден, небось, от счастья все в себя не придет, что я ушел из кузни, а ты стала ее подмастерьем…

— У меня дар.

— Ага, скромности.

— Скромность — удел тех, кому нечем похвастаться.

Он взвесил кинжал в руке — прекрасная балансировка.

— Сестренка, ты воистину госпожа и хозяйка кузни. Лучше подарка я за всю жизнь не видал.

Не то чтоб его подарками заваливали, но все же.

— Эх, жаль, нечем мне отдариться…

Она улеглась на скамью и натянула вытертое до ниток одеяло на ноги:

— Ты и так мне отдал все, что у тебя было…

Он поморщился:

— Не так-то уж много вышло…

— А мне больше и не надо.

И она протянула над угольями свою сильную, мозолистую руку кузнеца, и он взял ее, и они пожали друг другу пальцы.

Бранд откашлялся, глядя в земляной пол:

— Ты как, справишься тут? Пока я, это… в походе буду…

— Я-то? Да я как пловец, которому без кольчуги плавать разрешили, — только вздохну с облегчением!

И она презрительно скривилась, да только Бранда не проведешь — он читал у нее в сердце. Ей всего-то пятнадцать, и он — вся родня, какая у нее есть, и она напугана. А из-за этого он тоже теперь боится. Боится идти в бой. Боится уезжать из родного дома. Боится оставлять ее одну.

— Я вернусь, Рин. Ты и заметить ничего не успеешь, как я дома буду.

— Ага, вернешься с грудой сокровищ…

Он подмигнул:

— О моих подвигах будут петь песни, а еще я приведу дюжину лучших рабов…

— Ну и где они будут спать?

— В большом каменном доме, который я куплю! Рядом с крепостью!

— И у меня будет целая комната для одежды, — пробормотала она, оглаживая кончиками пальцев плетеную стену.

Да уж, хибарка у них так себе, но они и за такую богам признательны. Знавали они времена, когда ночевать приходилось под открытым небом.

Бранд тоже улегся. И поджал колени — потому что иначе ноги с конца лавки свешивались. Вытянулся он. И тоже развернул свой вонючий обрывок одеяла.

И не выдержал:

— Рин. Я, похоже, сегодня что-то не то сделал.

Да уж, не умел он хранить секреты. В особенности от сестренки…

— Что на этот раз?

Он принялся ковыряться пальцем в дырке на несчастном одеяле:

— Я… правду сказал.

— Про что?

— Про кого. Про Колючку Бату.

Рин прикрыла ладонями лицо:

— Да что ж между вами происходит-то…

— В смысле? Да она мне даже не нравится, ты о чем?

— Она никому не нравится. Она как заноза в заднице. Но ты-то зачем к ней лезешь?

— Судьба нас сводит, а не я к ней лезу…

— А ты не пробовал просто развернуться и отойти от нее подальше? Она убила Эдвала. Убила. Он умер, Бранд.

— Я знаю. Я там был и все видел. Но это не убийство. И что мне было делать, ты же у нас умная, скажи, а? Держать рот на замке, как все остальные? Промолчать, чтобы ее камнями раздавили? Нет, мне такой камень на душу не надобен!

И тут понял, что почти кричит, такой в нем бурлил гнев. И уже тише добавил:

— Я не мог поступить иначе.

Они долго смотрели друг на друга и мрачно молчали. Огонь в очаге прогорел, головешка рассыпалась, выпустив сноп искр.

— Почему тебе вечно больше всех надо? Что, больше некому было правду сказать?

— Похоже, что нет.

— Ты всегда был добрым и честным парнем.

Рин перевернулась на спину и уставилась в дыру на крыше, куда вытекал дым. Оттуда проглядывало звездное небо.

— А теперь ты стал добрым и честным мужчиной. Потому-то у тебя все и идет наперекосяк. Ты постоянно хочешь как лучше, а получается… получается хуже некуда. Ты кому рассказал-то про это?

Он сглотнул. И не решился посмотреть ей в глаза, вместо этого уставившись в дымоход — словно там что интересное можно высмотреть.

— Отцу Ярви.

— Боги, Бранд! Ты полумер не признаешь, как я погляжу…

— А смысл? — пробормотал он. — Ну, все ж уладится, правда?

Он очень, очень хотел, чтобы она ответила: да, все будет хорошо.

Но она просто лежала и смотрела в потолок. Поэтому он снова взял в руки книжал и стал смотреть, как свет очага переливается на стали.

— Отличная работа, Рин, правда.

— Спи, Бранд.

На колени

— В любой непонятной ситуации становись на колени.

Как и положено кормчему, Ральф правил рулевым веслом, возвышаясь на корме.

— Прям бухайся на колени и так и стой.

— На колени, — пробормотала Колючка. — Понятненько.

Она сидела у ближнего к корме весла — работы много, почета мало, неусыпный надзор Ральфа обеспечен. Она все ерзала на скамье, то и дело оглядываясь: очень уж хотелось увидеть Скегенхаус. Но в воздухе стоял влажный туман, и только призрачные видения сменялись в темноте. Размытые очертания знаменитых эльфийских стен. Блеклый контур огромной Башни служителей.

— В общем, лучше тебе вообще с колен там не вставать, — поучал Ральф. — И всех богов ради, держи рот на замке. А то ляпнешь что-то не то праматери Вексен, и с тобой такое учинят, что лучше бы камнями в Торлбю завалили.

Корабль приближался к берегу, Колючка пригляделась и увидела, что по причалу кто-то ходит. Пригляделась еще раз — люди ходят. Потом еще — воины. Почетная стража, хотя больше похоже на тюремный конвой. «Южный Ветер» ударил бортом в мокрые от дождя доски, пришвартовались, и отец Ярви со своей командой оборванцев сошел на берег.

К своим шестнадцати Колючка вытянулась так, что смотрела сверху вниз на большинство мужчин, но человек, который шагнул им навстречу, был на голову выше ее — настоящий гигант! С длинных седоватых волос и бороды стекал дождь, в белом мехе на плечах тоже блестели капли.

— Какая встреча, отец Ярви!

Голос чужеземца оказался странно звонким — и совсем не подходил такой громадине.

— Сколько лет, сколько зим с нашего последнего разговора…

— Три года, — сказал Ярви и поклонился. — Три года минуло с того разговора в Зале Богов, мой король.

Колючка растерянно заморгала. Говорили, что Верховный король — высохший старикашка, полуслепой калека, который боится, что его собственный повар отравит. Но тут явно вкралась какая-то ошибка. На тренировочной площадке их учили правильно оценивать противника, понимать, насколько он силен. Так вот, сильнее этого высоченного дядьки она не видела. Воин, настоящий воин — весь в шрамах, на перевязи с золотыми пряжками висят в ряд клинки… Вот это, она понимала, король!

— А как же, помню, помню, — покивал тот. — Как же не припомнить — такой грубости я отродясь не видал. Странное у вас, гетландцев, гостеприимство, да, мать Скейр?

Стоявшая рядом наголо бритая женщина смерила Ярви и его спутников презрительным взглядом и поморщилась, словно дерьмо унюхала.

— А это кто? — спросил гигант, заметив Колючку.

На самом деле она не умела себя толком вести в обществе. Драки затевать у нее выходило хорошо, а насчет всего остального Колючка блуждала в потемках: мама, конечно, бесконечно нудела насчет всех этих поклонов и вежливого обхождения, и как нужно приличной девушке себя вести, и все такое, но слушала она вполуха — ее только мечи и драки занимали. Но Ральф сказал — чуть что, вставать на колени. Так что она неуклюже бухнулась на мокрый булыжник, а поскольку одновременно попыталась соскрести мокрые волосы с глаз, то ее повело, и она чуть не перекинулась.

— Мой король. Государь, я…

Ярви фыркнул:

— Это Колючка Бату. Шутом у меня подрабатывает.

— Ну и как, хорошо шутит?

— Не особо, если честно.

Гигант ухмыльнулся:

— Я всего лишь король, дитя мое. Один из многих. Королек, понимаешь ли, Ванстерланда, и зовут меня Гром-гиль-Горм.

Внутренности мгновенно завязались в тугой узел. Сколько лет она мечтала повстречать человека, который убил ее отца. И вот ее мечта сбылась — но как?! Она по собственной воле преклонила колени перед Крушителем Мечей, Творителем Сирот, злейшим врагом Гетланда, который раз за разом посылал своих убийц в набеги. Теперь-то она разглядела цепь у него на шее: длинную, можно четыре раза обмотаться. На ней висели навершия мечей тех, кого Гром-гиль-Горм убил в поединке. Среди прочих трофеев на цепи болталось навершие от того меча, что она хранила дома как зеницу ока.

Колючка медленно поднялась на ноги, пытаясь сохранить остатки достоинства. Был бы меч у пояса, Колючка б положила ладонь на рукоять. Но меча не было. Поэтому она вздернула подбородок и посмотрела врагу в глаза. Посмотрела, словно мечом ткнула.

Король Ванстерланда нависал над ней, как огромный волкодав над взъерошенным котенком:

— Я привык, что гетландцы меня презирают, но у этой девчонки в глазах очень холодная ненависть.

— Словно бы у нее к тебе есть дело мести, — усмехнулась мать Скейр.

Колючка вцепилась в висевший на шее мешочек:

— Ты убил моего отца.

— Ах вот оно что, — пожал плечами Горм. — Ну да, я осиротил кучу детишек. Как его звали?

— Сторн Хедланд.

Она ожидала чего угодно — насмешки, угроз, ярости, а вместо этого грубые черты Горма озарились улыбкой:

— О да, это был поединок, достойный песни! Я каждый шаг, каждый удар помню! Хедланд был великий воин, достойный враг! Холодными утрами вроде этого у меня до сих пор болит раненая нога — его подарок! Но Матерь Война приняла мою сторону. Ее дыхание коснулось меня еще в колыбели. Предсказано, что смертному мужу меня не убить, и так оно и обернулось.

И он одарил Колючку широкой улыбкой, а рука его перебирала навершия мечей, играючи пропуская звенья цепи между большим и указательным пальцем.

— Смотри, мать Скейр, как вымахала дочка Сторна Хедланда! А годы-то идут, а?

— Еще как идут, — прищурилась служительница.

Голубые глаза ее смотрели очень холодно.

— Довольно рассказов о славном прошлом, — и Горм подчеркнуто вежливо повел рукой — мол, проходите первыми. — Верховный король ждет нас, отец Ярви.

И Гром-гиль-Горм повел их через киснущий под дождем порт, а Колючка плелась следом — замерзшая, мокрая до нитки, злая и беспомощная. Да уж, в таком расположении духа не до красот величайшего города моря Осколков. Если б ненавидящим взглядом можно было колоть, Крушитель Мечей уже давно улетел бы, весь истыканный, в Последнюю дверь. Но взгляд не меч, им не убьешь, а ненависть опаляла не врага, а только саму Колючку.

Команда «Южного Ветра» вошла в огромные ворота, потом миновала еще одни и вступила в длинный зал, где все стены увешаны были оружием — от полированного пола до головокружительно высокого потолка. Они шли и смотрели на древние, изъеденные ржавчиной мечи. На копья с истлевшими и разбитыми древками. Расколотые в щепы щиты. Некогда это оружие носили люди, по трупам которых Бейл Строитель, первый из Верховных королей, взобрался на свой трон. Оно принадлежало солдатам армий, погибших в сражениях с его потомками — когда те огнем и мечом распространяли власть короны от Ютмарка до Нижних земель, до Инглфолда и далее вдоль берегов моря Осколков. Сотни и сотни лет побед — вот о чем говорили все эти мечи, и топоры, и расколотые шлемы, хоть у них не было голоса. Но все прекрасно понимали, о чем речь, и речь эта слышалась яснее, чем шепот служителя у трона, и громче, чем оглушающий ор Мастера клинков.

Слушайся Верховного короля, а то худо будет.

— Не скрою — я удивлен, — сказал вдруг отец Ярви. — Не ожидал, что Крушитель Мечей ходит в привратниках у Верховного короля.

Горм мрачно покосился на него:

— Нам всем приходится преклонять колено перед сильнейшим.

— Я смотрю, кто-то делает это с большей охотой, чем другие.

Горм нахмурился еще сильнее, но не успел ответить — служительница заговорила первой:

— Праматерь Вексен умеет убеждать.

— И как, убедила она вас принять веру в Единого Бога? — поинтересовался Ярви.

Скейр трубно фыркнула, как кабаниха хрюкнула.

— Матерь Война крепко держит меня в своих объятиях, на руках ее кровь, и никому меня не оторвать от нее! — прорычал Горм. — Вот тебе мое слово!

Ярви беспечно улыбнулся — словно за столом с друзьями беседовал:

— Мой дядюшка говорит ровно то же самое. Сколь многое, оказывается, объединяет Гетланд и Ванстерланд! Мы молимся тем же богам, говорим на одном языке, даже деремся одинаково! Между нами лишь узкая река.

— Ага, кровавая такая. И сотни трупов убитых отцов и детей, — пробормотала Колючка.

— Тихо ты, — прошипел Ральф.

— Между нами много крови, — продолжил Ярви, — но разве не долг правителя повернуться спиной к прошлому и обратить взор в будущее? Чем больше я думаю над этим, тем больше мне кажется, что наша вражда ослабляет нас и придает сил… кое-кому другому.

— И ты предлагаешь после всего, что между нами было, просто подать друг другу руки? — И Колючка увидела, как уголок рта Горма скривился в улыбке. — И, пританцовывая над трупами предков, под ручку войти в твой новый дивный мир?

Улыбаются они тут, значит. И танцуют, под ручку. А вот сейчас она как сорвет со стены меч да как проломит Горму черепушку! Интересно, Ральф успеет ее остановить? Вот это был бы подвиг, достойный воина Гетланда!

Но штука в том, что Колючка — не воин Гетланда. И никогда им не будет.

— Ты, отец Ярви, мечтатель, — вздохнул Горм. — Я помню, как ты излагал мне нечто подобное в прошлом. Но это все мечты, а сейчас — время вернуться в явь. А она принадлежит Верховному королю.

— И его служительнице, — заметила мать Скейр.

— В основном ей, это точно.

И Крушитель Мечей отворил огромные двери во всю ширину. И они переступили порог и оказались в другом зале.

Колючка помнила, как она стояла под сводами Зала Богов над телом отца. Он лежал, бледный и холодный, а Колючка пыталась сжать мамину руку так, чтобы та наконец перестала всхлипывать. Тот зал казался громадным, словно и не руки смертных возвели его. А вот Палату Шепота точно возвели не руки смертных. Ее построили эльфы в незапамятные времена. И в ней спокойно поместились бы пять Божьих Залов, и на полу места бы еще осталось, чтобы ячмень посеять. Стены из эльфийского камня и черного эльфийского стекла уходили ввысь, теряясь в темноте над головой.

На вошедших мрачно глядели шесть громадных статуй Высоких богов. Однако Верховный король отвернулся от них и не почитал их более, и его каменщики трудились не покладая рук. Теперь над всеми возвышался седьмой бог — Бог южан, Единый Бог. Не мужчина и не женщина, он не плакал и не смеялся — лишь с мягкой, безразличной улыбкой он раскрывал хваткие, удушающие объятия. И плевать ему на копошащихся у его ног людишек…

Люди толпились у дальней стены и под балконом из серого эльфийского металла, зависшего на высоте в десять человеческих ростов. Над тем балконом виднелся еще один, с него в зал вглядывались крошечные лица.

Колючка разглядела ванстерцев с заплетенными в длинные косы волосами, тровенцев, чьи руки снизу доверху унизывали серебряные браслеты, ходившие вместо денег в их землях. Она увидела островитян с выдубленными непогодой лицами, широкоплечих жителей Нижних земель и инглингов с всклокоченными бородами. Шендские стройные женщины стояли здесь рядом с пухлыми купцами из Сагенмарка. А вот и смуглолицые послы Каталии. Или Южной империи. Или еще каких-нибудь невозможно далеких земель.

И все эти люди собрались со всего мира с одной-единственной целью — лизнуть Верховному королю милостиво подставленную задницу.

— Величайший из мужей! — воскликнул отец Ярви. — Стоящий между богами и владыками земными! Земно кланяюсь тебе!

И он действительно уткнулся лицом в пол, а эхо его голоса запрыгало по верхним галереям и рассыпалось на тысячи шепотков, давших залу свое имя.

Слухи, как оказалось, вовсе не отдавали должного величайшему из мужей. Он оказался еще дряхлее, чем рассказывали: трон был ему явно великоват — король смотрелся на нем сущим огрызком с обвислым костлявым лицом и реденькой седой бороденкой. Только глаза оставались живыми и яркими, и взгляд их, обращенный на служителя Гетланда, не обещал ничего хорошего.

— На колени, дурища! — зашипел с пола Ральф и дернул Колючку за пояс — давай, мол, чего стоишь столбом!

И вовремя — потому что к ним через пустой зал направлялась… старушка.

Вся такая круглолицая, ни дать ни взять веселая смешливая бабушка с морщинками вокруг блестящих глаз, седенькая и коротко стриженная. Подол грубого серого платья волочился по полу и оттого истрепался. На шее поблескивала тоненькая цепочка, на ней шелестели полоски бумаги, испещренные рунами.

— До нас дошли вести, что королева Лайтлин носит под сердцем ребенка.

Вид у бабули был совсем не геройский, а вот голос — о, таким голосом могли говорить в легендах. Глубокий, мягкий — и очень звучный. Хотя старушка вовсе его не повышала. Голос, к которому хотелось прислушаться. Голос, которому хотелось повиноваться.

Отец Ярви уже стоял на коленях, однако при виде старушки умудрился склониться еще ниже.

— Боги благословили ее чрево, праматерь Вексен.

— Ждете наследника, который сядет на Черный престол вслед за королем?

— Надеемся, что так и случится.

— Передайте мои искренние поздравления королю Атилю, — проскрипел Верховный король.

Впрочем, судя по голосу и гримасе на иссохшем лице, ничего искреннего в поздравлениях не было.

— Я с удовольствием передам их королю, уверен, он безмерно им обрадуется. Могу я встать?

Первая из служителей тепло улыбнулась и подняла ладошку. Колючка заметила, что та покрыта тонкими линиями татуировок — круги в кругах из крохотных буковок.

— Нет. Постой еще чуток на коленях, — проворковала она.

— С севера до нас дошли тревожные известия, — прокаркал Верховный король, ощерился и провел языком по беззубым деснам. — Нам говорят, что король Атиль желает пойти в поход против островитян.

— Поход, мой государь? — Ярви казался искренне изумленным — словно бы впервые услышал то, о чем знала в Торлбю каждая собака. — В поход против наших любезных братьев с Островов моря Осколков?

И он решительно отмахнулся скрюченной однопалой рукой:

— Заверяю вас: король Атиль, конечно, прирожденный воин и любит поговорить о том, как хорошо бы пойти в поход туда или сюда… Но, поверьте, все эти пустые разговоры ни к чему не приводят — ибо я стою у престола и направляю его путями Отче Мира, как учила меня мать Гундринг.

Праматерь Вексен рассмеялась — громко и весело. От такого смеха теплело в груди. По залу снова покатилось эхо — теперь казалось, что в нем хихикает целая армия призраков.

— Ох, Ярви, любишь ты меня повеселить…

Она ударила быстро, как нападающая гадюка. Наотмашь и с недюжинной силой, Ярви аж на бок завалился. Звук удара эхом отразился от балконов — словно хлыстом щелкнули.

Оказалось, она вскочила на ноги — во всяком случае, попыталась. Ее поймал за мокрую рубаху Ральф и с силой дернул вниз. Проклятие захлебнулось, из горла вырвался противный писк.

— Не смей, — страшным шепотом приказал кормчий.

Колючка разом почувствовала себя очень неуютно и одиноко посреди этого огромного пустого зала. А ведь вокруг полно вооруженных людей, вдруг поняла она. Во рту разом пересохло. И очень захотелось до ветру. Прямо очень сильно.

Праматерь Вексен стояла и смотрела на нее. Ни страха, ни гнева не было в ее взгляде. Только слабое любопытство — так смотрят на муравья, вид которого никак не получается опознать.

— Кто эта… мгм. Кто это с тобой?

— Недалекая дурочка. Вот, служит мне.

Ярви снова принял коленопреклоненное положение. Здоровая ладонь прикрывала окровавленный рот.

— Простите ее за дерзость. Она и так страдает от собственной глупости и избытка верности…

Праматерь Вексен улыбнулась тепло-тепло, прямо как Матерь Солнце, однако голос ее вмораживал в пол. Колючка чувствовала, что продрогла до костей.

— Помни, дитя, что верность может обернуться великой милостью. А может — страшным проклятием. Все зависит от того, кому ты хранишь верность. Во всем должен быть порядок. И порядок этот — нерушим. А вы, гетландцы, забыли свое место. Верховный король запретил обнажать мечи.

— Я запретил, да… — эхом отозвался Верховный король, сипло и тихо, так что голос его едва слышался под темной громадой свода.

— Пойдя войной на островитян, пойдете войной на Верховного короля и первую из служителей, — отчеканила праматерь Вексен. — Война с островитянами — это война с инглингами и жителями Нижней страны, с тровенцами и ванстерцами. Да, это война с Гром-гиль-Гормом, Крушителем Мечей, которому не суждено погибнуть от руки мужа.

И она указала на убийцу отца Колючки. Тот маялся у дверей, неловко преклонив одно колено.

— Более того, это война с Императрицей Юга, которая совсем недавно заключила с нами союз.

И праматерь Вексен широким жестом обвела огромный зал и всех, кто в нем находился, и перед лицом их отец Ярви со своей командой голодранцев воистину были подобны слабому стаду.

— Пойдете ли вы войной на полмира, гетландцы?

Отец Ярви заулыбался как деревенский дурачок:

— Мы верные слуги Верховного короля, заключенные им союзы вселяют в нас радость и доверие!

— Вот и скажи своему дяде: хватит бряцать оружием. А если он обнажит меч без благословения Верховного короля…

— …сталь будет моим ответом, — проскрипел Верховный король, злобно выпучив слезящиеся глаза.

Голос праматери Вексен зазвенел железом — да так, что каждый волосок на шее Колючки встал дыбом:

— Помни: со времен Божьего Разрушения мир не видел расплаты, подобной той, что обрушится на вас!

Ярви нырнул в такой низкий поклон, что его нос почти коснулся пола:

— О величайшая, о милостивая! Кто же решится навлечь на себя твой гнев? Могу ли я подняться?

— Еще одно маленькое дельце, — тихо и внятно сказал кто-то за их спинами.

И между ними быстро просеменила молоденькая женщина. Худая, светловолосая, неестественно улыбающаяся.

— Думаю, вы знакомы с сестрой Исриун? — усмехнулась праматерь Вексен.

Отец Ярви, похоже, потерял дар речи. Таким его Колючка еще не видела.

— Ты… ты что же, приняла обеты служительницы?..

— Куда же еще податься лишенному наследства и чести? Вспомни себя, о брат…

Исриун вытащила платок и промокнула кровь в уголке рта Ярви. Нежненько так. Вот только глаза ее смотрели совсем не нежно. А так, что кровь в жилах стыла.

— Теперь мы снова одна семья, как когда-то.

— Она прошла испытания три месяца назад. Ни одного неправильного ответа, — проговорила праматерь Вексен. — Более того, она весьма сведуща в делах, касающихся эльфийских реликвий.

Ярви сглотнул:

— Ничего себе!

— Наш священный долг — охранять их, — сообщила Исриун. — Дабы не допустить нового Разрушения.

Она нервно сплетала и расплетала тоненькие пальцы.

— Слышал ли ты о воровке и убийце по имени Скифр?

Ярви растерянно поморгал:

— Не припоминаю такого, хотя…

— Община разыскивает эту женщину.

Исриун хищно улыбнулась и зло прищурилась.

— Она осмелилась войти в эльфийские развалины Строкома. И вынесла оттуда… разные предметы.

По залу пронесся вздох ужаса, эхо его тысячью шепотков разошлось по балконам. Люди совершали знамения, отвращающие зло, бормотали молитвы и мрачно покачивали головами.

— Что за времена настали? — горестно прошептал отец Ярви. — Честное благородное слово: если я хоть краем уха услышу об этой Скифр, немедленно вышлю голубя!

— Как мило с твоей стороны, — улыбнулась в ответ Исриун. — Знай: всякий, кто заключит с ней сделку, повинен смерти на костре.

И она стиснула пальцы с такой силой, что костяшки рук побелели.

— А ты же знаешь: мне совсем, совсем не хочется сжигать тебя на костре.

— Вот видишь, сколь многое нас объединяет, — истово покивал Ярви. — Могу ли я удалиться, о величайший из людей?

Верховный король дернул головой — то ли кивнул, то ли встрепенулся во сне.

— Я возьму на себя смелость истолковать это как знак согласия.

Он поднялся, а следом за ним Ральф и вся команда. Последней поднялась на ноги Колючка. Как-то так всегда получалось, что когда надо было бухнуться на колени, она стояла столбом, а когда приходило время подняться, простаивала, считая ворон, на коленках.

— Никогда не поздно разжать кулак и протянуть раскрытую ладонь, отец Ярви.

И праматерь Вексен печально покачала головой.

— Некогда я возлагала на тебя большие надежды.

— Увы, но, как может подтвердить сестра Исриун, я часто разочаровываю людей.

Если в голосе Ярви и звякнула сталь, то совсем тихонечко.

— Но я не сижу сложа руки и работаю над собой. Каждый день.

Снаружи лил дождь. Скегенхаус по-прежнему заволакивала серая пелена.

— Кто эта женщина? Ну, Исриун? — поинтересовалась Колючка, быстро, чтобы не остать, шагая следом за Ярви.

— Она моя кузина. Была кузиной, в смысле.

Под кожей худой щеки заходили желваки.

— Потом нас помолвили. А потом она поклялась, что убьет меня во что бы то ни стало.

Брови Колючки поползли вверх:

— Вот это, я понимаю, любовь до гроба…

— Не всем же нам быть такими умными и воспитанными, как ты.

И он мрачно покосился на нее.

— И еще одно. В следующий раз думай, прежде чем вскакивать. И бросаться мне на помощь.

— Остановишься — погибнешь, — пробормотала она.

— Вот ты не остановилась и чуть не погубила — всех нас.

Колючка знала, что он прав, и все равно это бесило.

— А вот если б ты не молчал в тряпочку, а сказал, что это островитяне первыми напали, и ванстерцы тоже, и у нас просто не было другого…

— Они прекрасно это знают. Это праматерь Вексен натравила их на нас.

— Откуда ты…

— Иногда молчание — красноречивее самых громких слов. Она о многом умолчала. Она желает сокрушить нас, и я не в силах противостоять этому.

Колючка с силой потерла виски. Беда с этими служителями, вечно они говорят обиняками…

— Если она наш враг, то почему не приказала убить, пока мы там на коленках стояли?

— Потому что праматерь Вексен не желает своим чадам смерти. Она лишь хочет, чтобы ей беспрекословно повиновались. Сначала она посылает против нас островитян. Потом ванстерцев. Так она надеется, что мы совершим нечто безрассудное — и король Атиль явно готов пойти ей навстречу. Конечно, сбор войск займет некоторое время — ибо праматери нужно призвать под свои знамена очень много людей. А когда время настанет, она полмира поставит под копье и отправит сражаться с нами. Если мы хотим выстоять в бою, нужно искать союзников.

— И где же нам их найти?

Отец Ярви улыбнулся:

— Среди наших врагов, где же еще?

Кольчуга мертвеца

Ребята собрались.

Нет, не ребята. Мужчины. Бранд как-то вдруг резко это понял. Да, у них едва борода пробивается, но кто же они, как не мужчины? Испытание прошли, сейчас присяга будет!

Они собрались под рукой мастера Хуннана — в последний раз. Наставник учил их, спрашивал за выученное, ковал их подобно железу на наковальне в кузнице Гейден. А сейчас они стояли на морском берегу, куда столько раз ходили тренироваться. Только теперь у них в руках были не деревянные, а настоящие мечи.

Они собрались и стояли в новых доспехах, и глаза у всех блестели, а дыхание спирало при одной мысли: как же! Поход! Королевский поход! Время повернуться спиной к Отче Миру и отдаться каждой мышцей и сухожилием его супруге, Матери Войне с окровавленным ртом. Время сражаться ради славы и чести сидеть за королевским столом, ради того, чтоб о тебе сложили песни сказители!

Ну и ради того, чтобы вернуться домой с добычей.

Некоторые, впрочем, уже сейчас гляделись натуральными героями: отличная кольчуга, хороший меч, все новенькое и блестит. Это те, кому повезло с богатенькими родителями. А вот у Бранда была только Рин — и хотя с сестрой ему незаслуженно повезло, кольчугу пришлось позаимствовать у Гейден, за десятую часть того, что ему достанется в походе. Кольчуга досталась так себе: снятая с покойника, потемневшая от старости, наскоро переплетенная по размеру. Кстати, под мышками она все равно болталась. А вот топор у него был отличный — начищенный, острый как бритва. И щит тоже хороший — год на него копил, как-никак. Рин на нем нарисовала голову дракона, так получилось не хуже, чем у всех.

— А чо сразу дракон? — насмешливо заломив бровь, поинтересовался Раук.

Бранд отфыркнулся:

— А чо бы и не дракон?

Будет он еще обращать внимание на глупые подначки в такой день.

Это ж день, когда он отправляется в свой первый поход!

И не какой-нибудь обычный поход, нет! Таких и старики не упомнят! Столько людей не вел даже король Атрик в Сагенмарк! Бранд поднялся на цыпочки: ух ты, сколько народу, стоят плотно по всему берегу, железо на солнце блестит, и дым от костров к небу подымается… Пять тысяч воинов, сказал Хуннан, и Бранд вытаращился на свои пальцы: это ж сколько их надо загибать, чтобы каждую тыщу насчитать? У него аж голова, как на верхотуре, закружилась.

Пять тысяч! Боги, как же велик этот мир, что в нем такая прорва народу помещается!

Здесь собрались воины, которых снарядили в бой купцы и торговцы, — и державшиеся тесными группками оборванные горцы, только сегодня спустившиеся к морю. Здесь стояли полные достоинства мужи, и рукояти их мечей сверкали серебром, и здесь же стояли грязные бедняки, вооруженные лишь копьями с кремневыми наконечниками. Здесь собрались мужчины с боевыми шрамами и люди, которые ни разу в жизни не проливали крови.

Такое не часто увидишь, и на склонах холма под городскими стенами собралось полгорода. Матери и отцы, жены и дети — все они пришли помахать вслед сыновьям и мужам, помолиться об их счастливом возвращении — и о том, чтобы вернулись они не с пустыми руками. Здесь стояла и вся Брандова семья, можно не сомневаться. То есть Рин. Одна Рин. Он сжал кулаки и вскинул лицо, по щеке тут же хлестнул ветер.

Она еще будет им гордиться. Он поклялся не ударить в грязь лицом.

Настроение у всех было не как перед началом войны, а как на свадьбе: в воздухе плавал дым, все смеялись, шутили, пели, спорили. В толпе сновали молитвопряды, за денежку предлагая составить благословение, торговцы, вешающие всем на уши лапшу, что, мол, настоящий воин всегда берет в поход запасной пояс. Так что с похода короля Атиля рассчитывали поживиться не только воины…

— За медный грошик заговорю оружие на удачу, — бормотала нищенка, продававшая амулеты. — Дадите еще грошик — сделаю заговор на попутный ветер, за третий…

— Заткнись, — гаркнул мастер Хуннан, отпихивая ее в сторону. — Король говорить будет.

Кругом зазвенел доспех — все разворачивались лицом к западу. К курганам мертвых властителей, что грядой уходили к северу и вдалеке превращались в ряд осевших, разметанных ветрами земляных горбов.

А над ними, на вершине песчаной дюны стоял король Атиль, и высокую траву у его ног хлестал морской бриз. Король держал в руках свой меч простой серой стали — осторожно и любовно, как больного ребенка. Король вышел в самом простом доспехе: зачем золото тому, чье главное украшение — боевые шрамы? В глазах его полыхало недоброе пламя, и все знали: вот муж, которому неведомы ни страх, ни милосердие! Вот король, за которым каждый воин рад пройти до Последней двери и далее!

Рядом стояла королева Лайтлин и придерживала непраздное чрево, на груди блестел золотой ключ, а золотые волосы подхватывал и подбрасывал, словно знамя, морской ветер. И все знали: вот владычица, которая, как и ее супруг, не знает страха и милосердия! Говорили, что корабли и половина войска оплачены ее золотом, а королева не из тех, кто упустит случай вложить деньги с выгодой!

Гордо вскинув голову, король медленно шагнул вперед. Потом шагнул снова. Все затаили дыхание, сердце колотилось как сумасшедшее, да не у него одного.

И наконец:

— Со мной ли вы, храбрецы Гетланда?!

Бранд со своим отрядом новобранцев стоял рядом и потому расслышал слова короля, остальным их передавали капитаны кораблей. Над длинным берегом загуляло эхо, заглушаемое порывами ветра.

И тут войско согласно взревело в ответ, ощетинившись оружием. Железо засверкало в лучах Матери Солнце, и в этих бликах, в этом свете все они были как братья. Все они были готовы умереть за тех, с кем стояли плечом к плечу. У Бранда была только сестра, да, но сейчас он чувствовал, словно рядом с ним на этом песке стоят пять тысяч братьев, и от этого сильного, странного чувства, то ли любви, то ли гнева, то ли всего этого вместе, у него навернулись на глаза слезы, а в сердце потеплело. И совсем не жалко стало расстаться с жизнью — потому что братство и единение того стоили!

Король Атиль вскинул руку, требуя тишины.

— Сердце мое исполнено радости — столько братьев я вижу перед собой! Здесь и умудренные воины, прошедшие через десятки битв, и смелые юноши, показавшие себя только на тренировочной площадке! Все вы собрались здесь ради благого дела, а боги и праотцы наши смотрят на нас и радуются!

И он широко раскинул руки и развернулся к курганам:

— И разве приходилось им видеть столь могучее и многочисленное воинство?

Кто-то неосторожно вякнул:

— Нет!

В ответ кто-то заржал, а потом все хорошо заорали:

— Нет! Нет!

И король Атиль снова поднял руку — тише, мол.

— Островитяне посылали свои корабли против нас. Грабили нас, и уводили детей наших в рабство, и проливали кровь на нашей родной земле!

Войско гневно зароптало.

— Это они повернулись спиной к Отче Миру и открыли дверь для Матери Войны, и впустили ее, чтобы она вошла к нам в дом!

Ропот становился все громче, и Бранд понял, что рычит, подобно зверю, вместе со всеми.

— Но Верховный король говорит: нечего этим гетландцам собираться под знаменами Матери Войны! Верховный король говорит: нет, пусть гетландцы не вынимают мечи из ножен! Верховный король говорит: пусть молчат и терпят, когда их оскорбляют! Так скажите же мне, гетландцы, каков будет наш ответ?!

И из пяти тысяч глоток вырвался одновременный, оглушающий, срывающий горло рев:

— Сталь!!!

И Бранд ревел до хрипоты вместе со всеми.

— Да.

И Атиль крепче прижал к себе меч, и простая рукоять коснулась изборожденной глубокими морщинами щеки, словно ладонь любимой.

— Сталь — вот наш ответ! Багряный день ждет островитян! Пусть они запомнят его и веками вспоминают с рыданиями!

И с такими словами он широко зашагал к Матери Море, а за ним, плечом к плечу, последовали его военачальники и дружинники, все как на подбор знаменитые воины, о которых рассказывали легенды, и Бранд с детства мечтал воевать у них под рукой. А те, кто еще не попал в песни бардов, проталкивались к королю, пытаясь хоть одним глазком взглянуть на него, дотронуться до плаща, встретиться с льдисто-серым взглядом. Вокруг то и дело орали: «Железный король!» и «Атиль!», а потом крики слились в мерное скандирование: «А-тиль! А-тиль!», люди били в щиты, звенела сталь.

— Время выбирать будущее, парни.

И мастер Хуннан потряс холщовую сумку. Внутри забрякали дощечки жребия.

Все столпились вокруг, пихаясь и довольно похрюкивая, ни дать ни взять боровы у кормушки, и Хуннан один за другим вынимал своими шишковатыми пальцами жребии из мешка и впечатывал их в протянутые жадные ладони. На каждом деревянном кругляше вырезан был знак — морда того зверя, что украшала нос корабля, к которому парень — точнее, уже мужчина! — теперь приписан. Он присягнет тамошнему капитану, станет одним из команды, будет сражаться и грести вместе со своими новыми товарищами.

Те, кому уже достался жребий, восторженно вопили и поднимали его высоко над головой, кто-то уже спорил, чей корабль и чей капитан лучше, а кто-то смеялся и обнимался — Матерь Война соблаговолила посадить их за одно весло.

Бранд ждал, вытянув руку. Сердце бешено колотилось. Речь короля наполнила его сумасшедшим, пьяным восторгом: он сейчас пойдет в поход! И он больше не мальчишка! Прощай, бедность! Прощай, одиночество! Теперь-то он точно совершает благое дело и пребывает в свете, а вокруг него — семья воинов!

Бранд ждал и смотрел, как ребята получают место на ладьях — парни, с которыми он ладил, парни, с которыми он не ладил, хорошие воины и скверные… Он ждал, а толпа жаждущих все уменьшалась, и жребиев в мешке становилось все меньше, и наконец он даже задумался: а не потому ли он остался последним, что выиграл место за веслом королевской ладьи? Вот это честь! Каждый бы хотел оказаться на таком месте! Хуннан обносил его жребием раз за разом, и надежда Бранда крепла. Он ведь заслужил это, разве нет? Он же трудился как проклятый, он же ж достоин! Он же поступал так, как поступает воин Гетланда!

Раук подошел последним, и Хуннан вытащил для него деревянный, не серебряный жребий. Парень посмурнел, но все-таки сумел улыбнуться, пряча разочарование. Остался только Бранд. Он стоял все так же, с протянутой рукой. Парни вокруг замолчали.

И тут Хуннан улыбнулся. Бранд никогда не видел, чтобы тот улыбался, и непроизвольно улыбнулся в ответ.

— А это тебе, — сказал наставник и медленно, медленно-медленно вытащил испещренную шрамами руку из мешка.

Вытащил руку, а в ней…

Ничего.

Ничего не было в его руке. Ни королевского серебра. Ни простого деревянного кругляшика. Только пустой мешок, вывернутый наизнанку, зияющий криво прошитым нутром.

— Ты что ж, думал, я не узнаю? — спросил Хуннан.

Бранд уронил руку. Все они сейчас стоят и смотрят на него. Он это кожей чувствовал. Все взгляды устремлены на него. Щеки загорелись, как будто ему залепили пощечину.

— Узнаю что? — пробормотал он, хотя прекрасно понимал, о чем речь.

— Что ты этому калеке Ярви на ушко нашептал. Про то, что случилось у меня на тренировке.

Все молчали, а Бранд почувствовал, как кишки завязались в тугой узел.

— Колючка… она не убийца, — выдавил наконец он.

— Эдвал мертв. И это она его убила.

— Ты дал ей испытание, которое невозможно выдержать.

— Я решаю, кому какое испытание положено, — отрезал Хуннан. — А вы их проходите — или нет. Ты свое не прошел.

— Я поступил правильно.

Брови Хуннана полезли вверх. Нет, он не рассердился. Просто удивился. Сильно.

— Ну ладно. Утешай себя. Но мне, видишь ли, тоже надо правильно поступать. Так, чтобы уберечь людей, которых я учу искусству боя. На тренировочной площадке я ставлю вас друг против друга в поединке. Но на поле боя вы должны стоять плечом к плечу. А Колючка Бату всегда одна против всех. Люди бы погибли — и все ради того, чтобы она могла мечом помахать. Нет уж, лучше им без нее в поход идти. И без тебя.

— Воинов Матерь Война отбирает, — выдавил Бранд.

Хуннан лишь пожал плечами:

— Вот пусть она тебе корабль и ищет. Ты хорошо дерешься, Бранд, но человек ты плохой. Хороший — он плечом плечу с товарищем стоит. И строй держит.

Может, нужно было прорычать: «Это нечестно!» Как Колючка тогда. Но Бранд никогда языкастостью не отличался. И с нужными словами не нашелся. Вроде как следовало разъяриться, а ярости не было. Он даже пискнуть не сумел, когда Хуннан развернулся и пошел прочь. Даже кулаки не сжал, когда мимо пошли парни. Парни, с которыми он тренировался все эти десять лет.

Некоторые поглядывали с презрением. Некоторые удивленно. Один или двое сочувственно похлопали по плечу. Но все они прошли мимо. Прошли к берегу, к прибою и к качающимся на волнах кораблям. Место на которых они заслужили. Пошли приносить клятвы верности. В поход, о котором Бранд мечтал всю свою жизнь. Раук шел последним, небрежно придерживая рукоять нового меча. Лыбясь через плечо.

— Ну чо, свидимся, как вернемся…

А Бранд остался стоять один. И стоял так долго. Не двигаясь. Стоял один, в чужой кольчуге, и над широкой полосой песка кричали чайки. На песке отпечатались следы мужчин, которых он считал своими братьями. Стоял один, глядя на то, как отчалил последний корабль и поплыл прочь, в открытое море. А с ним и все Брандовы надежды.

Вот так с ними всегда, с этими надеждами…

Яд

Та, что Поет Ветер, напела им такой ветер на обратном пути из Скегенхауса, что их вообще к черту унесло. На лиги от курса отклонились.

Они гребли как проклятые, а Ральф орал и ругался, пока не охрип, и все повисли на перепутанных веслах, еле дыша, и вымокли до нитки милостью Матери Моря. Колючка боялась до усрачки, но виду, конечно, не показывала. Она всегда храбрилась, хотя нынче морда гляделась не храброй, а зеленой: корабль скакал на волнах, как необъезженная лошадь, и блевала она в тот день так, как никогда не блевала. Ощущение было такое, что все, что она когда-либо ела, извергалось из нее потоком — через борт, на весло, на колени, причем половина всего этого счастья хлестала из нее через нос.

А внутри Колючки тоже бушевала буря — такая же страшная, как и снаружи. Первая пьяная радость — ура! Жизнь продолжается! — сошла, и она осталась наедине с горькой правдой: из-за своей глупой и поспешной клятвы она разменяла будущее гордого воина на судьбу рабыни и теперь пребывает в полной власти служителя. Только у нее вместо ошейника клятва. А отец Ярви, между прочим, не спешит делиться с ней планами, и чего он там думает с ней сделать, непонятно.

А самое страшное, она почувствовала, как пошла кровь, и внутренности скрутило новой болью, а грудь стеснило, и все вокруг бесило больше обычного. Она страдала и блевала, а команда ржала над ней, и она бы их всех поубивала, если бы нашла в себе силы отлепить пальцы от весла. Но нет, они скрючились и вцепились в дерево мертвой хваткой.

Так что на причал в Ялетофте она сошла, нетвердо держась на ногах, и колени ее дрожали, и камни Тровенланда были скользкими и мокрыми после ночной бури, а в лужах весело посверкивало солнце. И Колючка побрела сквозь толпу, нахохлившись и понурившись, и вопли торговцев и крики чаек мучительно терзали слух, а люди с ее корабля мерзко хихикали и с преувеличенной сердечностью хлопали по плечам, и от этого тоже тошнило.

Она прекрасно знала, что они там себе думают. «Ну и какой прок от девки в деле, для которого нужен мужик?» И она бормотала про себя проклятия и вынашивала планы мести, но голову поднять не решалась — чтобы не блевануть снова.

Отличная вышла бы месть, ага.

— Ты только это, перед королем Финном не стошнись, — предупредил Ральф.

Они как раз подходили к высокому терему с резной вызолоченной крышей. Колючке, правда, было не до чудес плотницкого мастерства.

— А то говорят, что он крут нравом…

Однако на ступенях — числом двенадцать, и каждая выточена из мрамора особого цвета — встречала их служительница Финна, мать Кире. Женщина она была видная — высокая, стройная. Мать Кире улыбалась. Одними губами, глаза оставались холодными. Колючка мало кому доверяла, и из этих немногих мало кто умел неискренне улыбаться. И уж совсем никто не походил — ну прям один в один — на ее матушку.

— Приветствую, отец Ярви, — проговорила красавица-служительница. — Мы всегда рады принять тебя в Ялефтофте, но, боюсь, король к вам не выйдет.

— Боюсь, это ты посоветовала ему не выходить, — ответил отец Ярви и поставил мокрый сапог на нижнюю ступень. Мать Кире не стала отрицать очевидное. — Возможно, я смогу увидеть принцессу Скару? Когда мы последний раз встречались, она была десятилетней девчушкой. И тогда, до того, как я прошел испытание на служителя, мы считались кузенами…

— Но ты выдержал испытание, — холодно отрезала мать Кире, — и отвергся родства и семьи, и теперь семья твоя — Община. Так или иначе, но принцесса в отъезде.

— Боюсь, это ты ее отослала, прослышав о моем приезде.

Мать Кире и тут не стала отпираться.

— Праматерь Вексен прислала орла, так что я знаю, зачем ты здесь. Более того, я даже тебе сочувствую.

— Это, конечно, просто чудесно, мать Кире, но помощь короля Финна в беде обрадует меня еще больше. Более того, помощь эта, возможно, сумеет отвратить самое беду.

Мать Кире скривилась — и, судя по гримасе, помогать она вовсе не желала. Точно так же кривилась матушка Колючки, когда та распространялась о своих надеждах стать великим воином.

— Мой господин благоволит тебе и своей племяннице королеве Лайтлин, — сказала она. — Также тебе известно, что он встал бы на твою сторону, даже если бы на него пошло войной полмира. Однако ты сам прекрасно знаешь, что он не может пойти против желаний Верховного короля.

И болтает, и болтает! Впрочем, что взять со служительницы, вон отец Ярви тоже ни слова в простоте не скажет.

— Потому-то он и послал меня, дабы сообщить, как он удручен, что не может допустить тебя пред свои очи. Однако мы просим тебя не отвергнуть нашего скромного гостеприимства и разделить пищу, тепло и кров.

Без пищи Колючка пока точно обойдется, а вот кров и тепло придутся весьма кстати.

Палаты короля Финна не зря прозвали в народе Лесом — ибо кровлю их поддерживали многочисленные столпы, выточенные из бревен, доставленных по Священной реке из Калейва. Глаз гостя радовали искусная резьба и яркие росписи, изображавшие сцены из тровенской истории. А вот понатыканные на каждом шагу стражники глаз гостя совсем не радовали. А стражники между тем внимательно глядели на плетущийся по залу растрепанный и оборванный экипаж «Южного Ветра». Колючка выглядела оборванней и растрепанней всех и к тому же держалась за больной живот.

— В Скегенхаусе нас приняли отнюдь не… тепло.

Отец Ярви наклонился к уху матери Кире, и Колючка расслышала его шепот:

— Если бы я тебе так не доверял, то заподозрил бы, что нам здесь грозит опасность…

— Заверяю тебя, отец Ярви, что здесь тебе не грозит никакая опасность.

И мать Кире широким жестом указала на двоих совершенно не внушающих доверия мордоворотов, стороживших дверь в гостевой зал. Оттуда несло застоявшимся дымом.

— Вот вам вода, — тут она указала на бочку с таким видом, словно там золото держали. Тоже мне сокровище.

— Рабы принесут вам еды и эль. Комната, где ты и твоя команда сможете переночевать, уже подготовлена. Не сомневаюсь, с рассветом вы захотите покинуть наш гостеприимный дом — ведь настанет время прилива, а вы пожелаете немедля доставить новости королю Атилю.

Ярви горестно поскреб голову запястьем покалеченной руки.

— Похоже, ты все продумала, а?

— Таков мой долг служительницы.

И мать Кире вышла и захлопнула за собой дверь. Разве что на ключ их не заперла, а то это совсем бы уже походило на тюремное заключение.

— Ну чо, не ожидал, что тебя так тепло примут? — проворчал Ральф.

— Финн и его служительница предсказуемы, как Отче Месяц в небесах. Они осторожничают, ибо живут под рукой Верховного короля…

— Длинные же у него руки, как я погляжу, — заметил Ральф.

— Длинные, и к тому же удлиняются с каждым годом. Колючка Бату, что у тебя личико такое зеленое?

— Это я так расстроилась, что у нас в Тровенленде союзников не нашлось! — парировала она.

Отец Ярви тонко улыбнулся:

— Посмотрим-поглядим, хм…

Она вдруг проснулась. Кругом в темноте сопели и храпели с присвистом.

Почему-то она была вся покрыта испариной и мерзла. Откинув одеяло, она обнаружила, что между ног липко и влажно от крови. И выругалась.

Лежавший рядом Ральф выдал особо заливистую руладу и перевернулся на другой бок. Вокруг слышалось сонное дыхание остальных. Люди ворочались, бормотали во сне, теснясь на грязных тюфяках, подобные рыбам на прилавках торговцев в базарный день.

Ей никто не дал отдельной комнаты, да она и не просила. И не хотела. Хотя вот чистая тряпица, между ног сунуть, сейчас бы ох как не помешала.

Она побрела вниз по коридору, встряхивая спутанными волосами. Живот крутило, и она расстегнула пояс, так что пряжка болталась и шлепала ее по бедру. Колючка сунула руку в штаны — пощупать между ног, сильно ли кровит. Только здоровенного пятна ей там не хватало — позору не оберешься, вовсе засмеют… Как же она ненавидела вот это все, а заодно и Ту, что растит Семя, — ну за что ей эта дрянь? Колючка никогда не понимала глупых баб, которые этой дряни радовались, и мамаша ее такая же тупая, тьфу на нее…

Так она ругалась и шла, шла и ругалась, и тут…

Тут она заметила, что в темном зале кто-то стоит.

Мужчина. Одетый в черное. И стоит он около бочки с водой. В одной руке у него крышка от бочки. А в другой — кувшинчик. И он только что в бочку из кувшинчика что-то вылил. Единственная свечка еле теплилась, к тому же незнакомец очень косил, однако Колючка кожей почувствовала: мужик смотрит прямо на нее.

Так они стояли, не двигаясь, некоторое время: он, застыв над водой со своим кувшином, она — запустив ладонь в штаны.

Потом человек сказал:

— Ты кто?

— Я кто? Это ты кто?

«Всегда подмечай, где лежит оружие, вдруг пригодится», — наставлял ее отец. Глаза ее тут же метнулись к столу, заваленному объедками ужина. К ужину она почти не притронулась. Зато среди огрызков торчал кухонный нож — кто-то воткнул его острием в столешницу, да так и оставил. Короткое лезвие слабо поблескивало. Клинок не для героя, но если тебя застали врасплох со спущенными штанами, и такой сгодится.

Она тихонечко вытащила руку из штанов, тихонечко двинулась к столу. И торчащему ножику. А мужчина тихонечно отставил кувшинчик, не спуская с нее глаз. Точнее, он смотрел куда-то рядом с ней — ну косоглазый же.

— Ты чего здесь забыла? — пробормотал он.

— Я чего забыла? Это ты чего в нашу воду налил?

— Положь ножик.

Но она уже выдрала его из столешницы и стояла с клинком на изготовку. Рука дрожала, голос срывался:

— Это яд, да?

Мужчина небрежно уронил крышку бочки на место и шагнул к ней.

— Только без глупостей, милая.

Теперь он стоял лицом к ней, и Колючка видела — меч. У него на поясе висит меч. И правая рука уже лежит на рукояти.

Наверное, она просто запаниковала. А может, наоборот, в голове резко прояснилось. Потому что она без раздумий бросилась на него, ухватила за запястье и всадила нож прямо ему в грудь.

И совсем это было не трудно. Легче, чем вы думаете, ага.

Человек в черном прерывисто выдохнул. Меч он успел вытащить едва ли на четверть. Глаза еще больше скосились, рука беспомощно зацапала ей по плечу.

— Ты…

И он с грохотом завалился на спину, увлекая ее за собой.

Колючка стряхнула с себя обмякшую руку и вскарабкалась на ноги. Черная одежда незнакомца становилась все темнее, пропитываясь кровью. В груди торчал кухонный нож. Колючка всадила его по рукоять.

Потом она крепко зажмурилась. Потом снова открыла глаза. Нож все так же торчал в груди человека.

Значит, не приснилось.

— Боги мои… — прошептала она.

— Они редко приходят на помощь.

В дверях стоял отец Ярви. И взгляд у него был очень хмурый.

— Что произошло?

— Он яда в бочку налил, — пробормотала Колючка, ткнув в валяющийся на полу кувшинчик. — Ну, в смысле, я так подумала…

Служитель опустился на корточки рядом с мертвецом:

— Один труп на твоем счету, другой… Я смотрю, Колючка Бату, ты вошла во вкус…

— Убивать людей — это плохо, я знаю, — пискнула она.

— Это смотря кого убивать, — наставительно произнес отец Ярви, медленно поднялся, огляделся, подошел к ней и заглянул в лицо.

— Он тебя ударил?

— Ну… нет…

— Значит, ударил.

И он врезал ей в челюсть, да так, что она улетела и шмякнулась на стол.

А он подскочил к дверям, распахнул их во всю ширь и заорал что есть мочи:

— Кровь! В палатах короля Финна пролилась кровь! Убийство! К оружию! К оружию!

Первым вбежал Ральф, поморгал, глядя на труп, и тихонько заметил:

— Отличная работа…

Затем в зал влетели стражники, тоже поморгали, глядя на труп, — и выхватили мечи.

Потом в зал ввалилась команда. Они чесали в растрепанных шевелюрах и заросших подбородках и бормотали молитвы.

Последним в зал вошел король Финн.

Вот ведь в каком звездном обществе она оказалась с тех пор, как убила Эдвала. Колючка уже повстречалась с пятью служителями и тремя королями, причем одним Верховным. Впрочем, только один из королей произвел на нее впечатление — тот, кто убил ее отца. Может, конечно, этот Финн и славился своими приступами ярости, но выглядел он как-то… рыхловато. Подбородок сливался с шеей, шея растекалась в плечи, там и брюшко выпирало, а на голове торчали редкие седые волосики — наверняка король только что с постели вскочил.

— На коленки, я смотрю, ты так падать и не научилась? — прошипел Ральф, утягивая Колючку на пол. Остальные уже попадали. — И ради всех богов, застегни ты свой пояс!

— Что здесь случилось? — проорал король, заплевав морщащуюся стражу слюной.

Колючка крепко зажмурилась. И на ощупь продолжила возиться с пряжкой ремня. Теперь-то ее точно камнями завалят. Как пить дать. Возможно, остальных членов команды казнят с ней за компанию. В их взглядах ясно читалось что-то вроде: «Вот что случается, если девке дать ножик. Даже кухонный».

Мать Кире выглядела безупречно даже в ночной рубахе. Она подхватила кувшинчик, осторожно придержав указательным и большим пальцами, принюхалась и сморщила нос:

— Ох ты ж… Яд, мой король!

— Клянусь всеми богами! — И Ярви положил руку на плечо Колючки — ту самую руку, которой он только что так чувствительно дал ей в зубы. — Если бы не смекалка этой девушки, я и моя команда еще до утра покинули бы этот мир через Последнюю дверь!

— Обыскать! Все вверх дном перевернуть! — взревел король Финн. — Доложить, как этот ублюдок сумел проникнуть в комнаты!

Один из воинов опустился на колени рядом с убитым и обыскал его одежду. И вдруг вскинул руку. На ладони блестело серебро:

— Монеты, мой король! Отчеканены в Скегенхаусе!

— Что-то в моих палатах слишком много всего из Скегенхауса! — король затряс брыльками, брыльки покраснели от гнева. — Монеты праматери Вексен, орлы праматери Вексен, требования праматери Вексен! Она постоянно чего-то требует! И от кого? От меня, короля Тровенленда!

— Все это во благо ваших подданных, мой король, — принялась увещевать Финна мать Кире. Она по-прежнему улыбалась, вот только теперь даже губы ее приморозило, не только глаза. — Подумайте об Отче Мире, Отче Голубей, который превращает кулак в…

— Я претерпел слишком много оскорблений во имя Отче Мира.

С брылек гневный румянец перекинулся на полные щеки короля.

— Прежде Верховный король был первым среди равных, и все мы были как братья. Теперь же он повелевает, подобно отцу. Он говорит нам, как мужчины должны сражаться. Как женщины — торговать. Как всем нам надлежит молиться. Храмы Единого Бога растут на нашей земле, как грибы после дождя, а я — я ни слова не сказал против!

— И правильно сделали, — осторожно заметила мать Кире, — и было бы разумно…

— И что же, теперь праматерь Вексен подсылает к нам убийц?

— Мой король, у нас нет доказательств…

И тут Финн заорал на свою служительницу, и расплывшееся, как квашня, лицо из розового стало ярко-красным:

— В мой собственный дом! Травить моих гостей!

И он ткнул в тело толстым, как сосиска, пальцем:

— Под моим кровом, под моей защитой!

— Я бы посоветовала сохранять благоразумие…

— А ты всегда мне это советуешь, мать Кире, но у моего терпения есть предел, и Верховный король переполнил его чашу!

Теперь лицо короля равномерно полыхало алым. Он схватил отца Ярви за здоровую руку:

— Передай моей возлюбленной племяннице королеве Лайтлин и ее досточтимому мужу, что они всегда найдут в моем лице друга! Я останусь им другом, чего бы мне это ни стоило! Клянусь!

У матери Кире не нашлось подходящей улыбки для этого мига. Не то что у отца Ярви — тот аж расплылся от удовольствия:

— Дружба — это все, что нам от вас нужно!

И он высоко поднял руку короля Финна.

Все громко и радостно заорали: стражники несколько ошалело — никто не ждал, что Гетланд и Тровенленд так быстро станут союзниками, команда «Южного Ветра» — с облегчением, а Колючка Бату била в ладоши сильнее всех. Когда она нечаянно убила человека, это назвали подлым убийством. А когда она убила человека хладнокровно и предумышленно, оказалось, что она герой.

Но что делать? Она мрачно проводила взглядом тело, которое уже выволакивали из зала. И все-таки ее глодало странное чувство, что что-то здесь не так.

Где найдешь, где потеряешь

Бранд уже порядочно набрался.

Такое с ним частенько случалось в последнее время.

Он с трудом устроился грузчиком в порту, и надо сказать, за день успевал уработаться до упаду. Самое дело, чтобы вечером выпить. Он и выпивал. Оказалось, у него к этому прямо талант. Ну, хоть что-то от папаши ему досталось.

А поход оказался сказочно удачным. Островитяне, видно, так уверовали в то, что Верховный король их защитит, что совсем не подготовились к нападению. Их застали врасплох, захватили половину кораблей, другую половину сожгли. Бранд смотрел, как по улицам Торлбю горделиво вышагивают мужи Гетланда, вернувшиеся с победой, — нагруженные добычей, довольные, обласканные вниманием. Их восторженно приветствовали из каждого окна. Говорили, что Раук привел из похода двух рабов, а Сордафу досталось серебряное запястье. Еще он слышал, что Атиль выволок старого короля Стира голым из его палат, поставил на колени и взял клятву Солнцем и Луной никогда не обнажать меча против гетландцев.

Одним словом, все вернулись из похода героями, прямо как в песнях героями. А что уязвляет больнее всего и напоминает о собственных неудачах? Конечно, чужой успех.

Бранд плелся кружной дорогой, из переулка в переулок, обтираясь плечами о стены домов, шатался и орал на звезды. Кто-то орал в ответ. Может, звезды, может, из окон орали. Не все ли равно? Он шел наобум. Какая разница, куда идти, в самом деле?

Он не знал, куда идти и что делать.

— Ты меня пугаешь, — как-то сказала Рин.

— Да ты что? У меня мечту всей жизни отняли, каким мне еще быть? — нарычал он на нее.

И что она могла ответить?

Он попытался вернуть ей кинжал.

— Мне он больше не нужен. И я его не достоин.

— Я его для тебя делала, — отрезала она. — И я все равно тобой горжусь.

Она всегда была как кремень, его сестренка, и никогда не плакала, а тут у нее в глазах стояли слезы. И от вида этих слез Бранду стало так больно, так больно, как никогда после драки. А дрался он много, и били его часто.

Так что он попросил Фридлиф налить ему снова. И снова. И снова. А Фридлиф качала седой головой: мол, как же так, такой молодой, и пьет горькую, как так можно. Но он не первый такой к ней приходил за выпивкой. В конце концов, она ж с этого жила — наливала и наливала.

Зачем он пил? Затем, что, надравшись, он обвинял в том, что случилось, других. Всех подряд: Хуннана, Колючку, Раука, отца Ярви, богов, звезды над головой, камни под ногами. А протрезвев, понимал, что он сам во всем виноват.

Он врезался в стену в этих потемках, его повело и развернуло, внутри плеснул гнев, и он заорал:

— Я поступил правильно!

И он ударил в стену кулаком и не попал — и к счастью, а потом рухнул в канаву — знать, кончилась удача.

Потом его стошнило прямо на руки.

— Ты Бранд?

— Был, — пробормотал он, пытаясь встать на колени.

Над головой маячила фигура мужчины. А может, их было двое.

— Тот самый Бранд, который тренировался вместе с Колючкой Бату?

Он презрительно фыркнул, в носу опять засвербило от запаха рвоты, и его чуть снова не вывернуло.

— К сожалению.

— Тогда это тебе.

Лицо окатило ледяной водой, он заплевался, попытался подняться на ноги, оскользнулся и рухнул обратно в канаву. Пустой бочонок покатился по булыжнику. Бранд смахнул с лица мокрые волосы и в свете фонаря разглядел стариковское лицо, исчерченное морщинами и испещренное шрамами. И седую бороду.

— Надо бы мне тебе в морду дать, старый козел, — просипел он.

Впрочем, в этой канаве не так-то просто встать на ноги, да и стоит ли?

— Так я ж тебе дам в ответ, а битой мордой делу не поможешь. Поверь, я знаю, о чем говорю. Сколько раз уже через это проходил.

И старик положил ладони на колени и низко склонился над ворочающимся в канаве Брандом:

— Колючка сказала, что ты — лучший из тех, с кем она тренировалась. А вот я гляжу на тебя, сынок, и думаю, что на лучшего ты совсем не похож.

— Время, оно никого щадит.

— Не щадит, это верно. Но воин дерется до последнего. Вроде как ты воин, а?

— Был, — снова ответил Бранд.

И тут старик протянул ему здоровенную лапищу:

— Ну и отлично. Звать меня Ральф. Пойдем, я тебя отведу туда, где ты сможешь всласть подраться.

Ральф отвел его в старый склад. Там горели факелы, и место для поединков было огорожено веревками, прямо как на тренировочной площадке. Только обычно вокруг площадки толпились люди, а тут особо много народу не наблюдалось. Зато тот, кто наблюдался, едва не вызвал у Бранда новый приступ рвоты.

На высоком табурете, со сверкающим ключом от сокровищницы королевства на груди, восседала Лайтлин, Золотая Королева Гетланда. Рядом примостился человек, который раньше был ей сыном, а теперь стал ее служителем, — отец Ярви. А за ними стояли четверо рабов в серебряных ошейниках — два здоровенных инглинга с устрашающими топорами за поясом и не менее устрашающими, как из камня рубленными, мордами, и две девицы, схожие, как две половинки грецкого ореха. Косы у них были такой длины, что приходилось наматывать их на руки.

А у стены стоял самый отвратный из противников Бранда по тренировочной площадке — Колючка Бату. Вся такая непринужденная: одна нога согнута и упирается в камень, на губах кривая насмешливая улыбочка.

И странное дело: сколько раз в пьяном угаре он винил ее во всех своих бедах! А тут вдруг увидел — и понял, что рад ее видеть. И вообще воспрял духом. Нет, не потому, что она ему нравилась, нет. Просто самый вид Колючки напомнил ему о временах, когда он сам себе нравился. Когда будущее было понятно, и это будущее его вполне устраивало. Более того, у него были большие надежды на это будущее, и мир казался полным чудес и опасностей.

— Я думала, что ты сюда не дойдешь.

И она продела руку в щитовые ремни и подхватила деревянный меч.

— А я думал, тебя камнями раздавили, — парировал Бранд.

— А это никогда не поздно успеть, — подал голос отец Ярви.

Ральф пихнул Бранда между лопаток, и тот, путаясь в ногах, вылетел на площадку.

— Ну давай, парень, покажи, на что ты способен.

Бранд никогда остротой ума не отличался, а сейчас, после выпивки, и вовсе нещадно медлил, но суть уловил верно. Он даже умудрился дойти до стойки с тренировочным оружием по прямой и почти не шатаясь, взял меч и щит, спиной чувствуя холодный оценивающий взгляд королевы. Лайтлин подмечала каждое его движение.

Колючка уже встала на позицию.

— Ну и видок у тебя, — пробормотала она.

Бранд оглядел рубаху, мокрую и кое-где, увы, заблеванную, и согласно кивнул:

— Не лучший, ага.

Усмешечка на лице Колючки превратилась в гадкую улыбочку:

— А кто мне все уши прожужжал: мол, вернусь из похода богачом, а?

Вот это сейчас обидно было.

— Я не пошел в поход.

— Струсил, что ль? Никогда бы не подумала на тебя!

А вот это еще обиднее было. Она всегда знала, как достать его.

— Нет. Меня не взяли, — прорычал он.

Колючка расхохоталась — видно, выпендривалась перед королевой. А что, она ж все время распространялась насчет того, какая та замечательная и потрясающая.

— А я-то! Я-то чуть от зависти не померла, думала, щас увижу прославленного героя, и что? Смотрю — а передо мной пьяный нищий парнишка стоит-шатается! Ха!

Бранда словно изнутри холодной водой окатили — и он протрезвел быстрее, чем если бы из ведра в лицо плеснули. Он нищий, да. И потому-то ему так обидно.

А Колючка все хихикала — как же, уела врага!

— Ты всегда был идиотом! Хуннан лишил меня места на корабле, а ты-то как свое проворонил?

Бранд бы с огромным удовольствием рассказал, как он потерял место. С огромным удовольствием он бы проорал это ей в лицо. Вот только нужных слов не нашлось, потому что из груди его вырвался звериный рык, и становился он громче и громче, пока не загудела от него и грудь, и самый зал вокруг, и он оскалился и стиснул зубы так, что казалось, еще чуть-чуть — и они раскрошатся. А Колючка подняла щит и мрачно глядела на него поверх кромки — как на безумца. А может, он и вправду сошел с ума.

— Начали! — гаркнул Ральф.

И Бранд бросился на нее, отбил ее меч, ударил в щит так, что щепки полетели. Она извернулась, и как быстро, она всегда двигалась быстро, змеища, отскочила, чтоб удобнее замахнуться, — но в этот раз он не сомневался.

Удар пришелся в плечо, но он его почти не почувствовал, заорал и пошел вперед, мутузя ее и так и эдак, а она отступала, спотыкаясь, щиты скрипели друг о друга, и он чуть над полом ее не поднял, когда Колючка запнулась за веревку и со всей дури впечаталась спиной в стену. Она попыталась вывернуться и освободить меч, но он жестко держал его над плечом, а потом ухватился левой за ее щит и с силой дернул вниз. Они сошлись слишком близко, чтобы биться мечами, и он отбросил свой деревянный клинок и принялся месить ее как тесто, вымещая на Колючке весь свой гнев и разочарование, словно бы перед ним был Хуннан, или Ярви, или эти так называемые друзья, которые так выгодно для себя промолчали и украли его мечты и его будущее.

Он ударил ее в ребра, и она застонала, он ударил еще, и она согнулась пополам, глаза полезли из орбит, он ударил еще, и она с грохотом рухнула на пол, кашляя. И блеванула ему на ноги. Он бы ей еще и пинков навешал, но Ральф зажал локтем его шею и отволок в сторону:

— Довольно.

— Ага, — пробормотал он, обмякая. — Более чем.

И стряхнул щит с руки, и разом нахлынул ужас: что ж я сделал-то?! Гордиться тут было нечем, он прекрасно знал, каково это, когда тебя так отделали на тренировке. Может, он все-таки еще что-нибудь от отца унаследовал. Во всяком случае, сейчас он точно не пребывал в свете, нет, не пребывал от слова совсем.

Королева Лайтлин горько вздохнула, Колючка все еще перхала и сплевывала. Королева развернулась на своем высоком табурете:

— Долго же я тебя ждала…

И только тут Бранд заметил, что за поединком наблюдает кто-то еще — кто-то, кто примостился в темном уголке, совершенно невидимый в своем плаще из лоскутов всех цветов серого.

— Я прихожу в час нужды. Или когда меня меньше всего ожидают.

Голос из-под капюшона принадлежал женщине. Какой странный акцент…

— Или когда я очень голодна.

— Ты видела это? — спросил Ярви.

— Сомнительная честь, но да, видела.

— И что скажешь?

— Она — дура несчастная. В сердце пусто, там только гнев и гордыня. Она самоуверенна — и в то же время не верит в себя. Она себя не знает, совсем.

И женщина в тени сдвинула капюшон. Оказалось, у нее черная кожа, лицо изможденное, словно она и впрямь месяцами голодала. Волосы стрижены коротко, топорщатся седоватой гривкой. Незнакомка запустила в ноздрю длинный указательный палец, долго ковырялась, придирчиво оглядела вытащенное, а потом отщелкнула в сторону.

— Короче. Девка — глупая. Пень пнем. И даже хуже. Пни — они обычно тихонько себе гниют, а от этой дуры — сплошной вред.

— Я все слышала, — прошипела Колючка, как раз пытавшаяся встать на четвереньки.

— Вот и лежи там, куда тебя пьяный мальчишка уложил. — И женщина улыбнулась Бранду, как акула — сплошные зубы во рту, аж страшно. — А он мне нравится, хм. Смазливый и отчаянный. Прям как я люблю.

— Ну а она на что-нибудь сгодится? Можно с ней что-то сделать? — поинтересовался Ярви.

— Сделать-то можно, вопрос, какой ценой.

И женщина отлепилась от стенки. Странная у нее походка была — она покачивалась, дергалась и извивалась, словно танцуя под слышную одной ей музыку.

— Сколько вы мне заплатите, чтобы я занялась ее бесполезной тушкой? Вот в чем вопрос. И потом, ты и так у меня в долгу.

И длинная рука выдернула из-под плаща какую-то штуку и протянула королеве.

Это была шкатулка размером с голову ребенка — темная, идеальной квадратной формы, с гравированной золотом надписью на крышке. Бранд понял, что не может оторвать глаз от этой странной вещи. Пришлось буквально одернуть себя — так хотелось подойти и посмотреть поближе. Колючка тоже таращилась. И Ральф. И королевины трэли. Так смотрят на жуткую смертельную рану — вроде как ужас, но глаз не отвести. Никто из них, естественно, не умел читать, но тут не нужно быть служителем, чтобы понять: это эльфийские буквы. Эти письмена начертали задолго до Божьего Разрушения.

Отец Ярви тяжело сглотнул, протянул к шкатулке больную руку и единственным пальцем осторожно поддел крышку. Та откинулась. То, что там лежало, испускало бледный свет. В этом свете тени на лице служителя, казалось, залегли еще глубже, когда он изумленно приоткрыл рот. Этот свет отразился в расширенных от изумления глазах королевы Лайтлин — а Бранд-то думал, что эту женщину ничем не удивить…

— Клянусь всеми богами, — прошептала королева. — Оно и впрямь у тебя.

Женщина отвесила картинный поклон, пола плаща скользнула по полу, разметая пыль и солому.

— Я держу обещания, о самая золотая из королев…

— Значит, оно… работает?

— Желаете ли вы, чтобы оно поменяло цвет?

— Нет, — быстро сказал отец Ярви. — Пусть поменяет цвет перед Императрицей Юга, не раньше.

— Остается вопрос…

Не отводя глаз от шкатулки, королева протянула женщине сложенный листок бумаги:

— Все твои долги прощены.

— Именно этот вопрос я и хотела задать…

И чернокожая нахмурилась, осторожно взяв листик двумя пальцами.

— Меня часто называли ведьмой, однако вон оно — настоящее колдовство: клочок бумаги стоит мешка золота…

— Времена меняются… — пробормотал отец Ярви и захлопнул шкатулку.

Свет тут же погас. И только тогда Бранд понял, что стоял, затаив дыхание. И медленно выдохнул.

— Набери нам команду, Ральф, ты знаешь, какие люди нам нужны.

— Стойкие и крепкие, полагаю, — заметил старый воин.

— Гребцы и солдаты. Изгои и отчаявшиеся. Мужчины, которые не падают в обморок при мысли о кровопролитии — и при виде крови. Нам предстоит долгий путь, и слишком многое зависит от того, чем закончится путешествие. Мне нужны люди, которым нечего терять.

— Вот это мне нравится! — и чернокожая хлопнула себя по бедрам. — Возьмите в команду меня, не пожалеете!

И она прозмеилась между табуретами и, все так же вихляя, скользнула к Бранду. На мгновение рваный плащ распахнулся, и под ним блеснула сталь.

— Угостить тебя выпивкой, парень?

— Парень уже и так угостился, ему хватит.

Королева Лайтлин смотрела прямо на него, и четверо ее рабов тоже. Бранд с трудом сглотнул, во рту все еще стоял вкус рвоты, но сейчас стало очень-очень сухо.

— Я родила двоих сыновей от первого мужа, за что буду ему всегда признательна, но должна сказать — он слишком много пил. Выпивка делает плохого человека еще хуже. И портит хорошего.

— Я… я решил бросить пить, моя королева, — промямлил Бранд.

Он знал, что обратного пути нет. С выпивкой, нищетой, работой в доках покончено.

Черная женщина разочарованно надула щеки и фыркнула. И пошла к дверям:

— Я смотрю, у нынешней молодежи совсем плохо с честолюбием.

Лайтлин даже ухом не повела.

— Ты дерешься, как один мой старинный друг.

— Благодарю…

— Не благодари. Мне пришлось его убить.

И королева Гетланда величественно выплыла из зала, а следом за ней ее рабы.

— Мне нужно команду собирать.

И Ральф взял Бранда под руку.

— А тебя, парень, уже канава заждалась…

— Канава как-нибудь переживет без меня.

Ральф, конечно, был мужик сильный, но Бранд даже на дюйм не сдвинулся. Он прекрасно запомнил, как это — сражаться, каков он — вкус победы. И теперь точно знал, что такое поступать правильно и что такое благое дело.

— С тобой удача, старик, — сказал он. — Так что считай, что одного человека в команду ты уже нашел.

Ральф презрительно отфыркнулся:

— Это тебе не увеселительная прогулка, парень, и даже не поход на Острова. Мы поплывем вверх по Священной реке и вниз по Запретной, и нас ждут волоки в ее верховьях. Мы отправляемся к князю Калейвскому. И к Императрице Юга, что сидит в Первогороде! Вот куда лежит наш путь! Неисчислимые опасности подстерегают нас! А что случится, если самый могущественный человек в мире узнает, что мы ищем, с кем объединиться против него? Перед нами — месяцы пути. И неизвестно, вернемся ли мы домой.

Бранд с трудом сглотнул. Опасности, значит… Причем неисчислимые… Да, но это ж и возможность разбогатеть! Сколько народу заслужило почет и славу на Священной реке! А сколько золота натащили из земель за ней!

— Вам гребцы не нужны? — спросил он. — Я хороший гребец. Грузы таскать? Вот он я, грузчик. А может, вам воины надобны?

И Бранд кивнул в сторону Колючки, которой таки удалось вскарабкаться на ноги. Сейчас она стояла и, морщась, растирала ребра — еще бы, ей сильно досталось…

— Так я и драться умею. Вам нужны люди, которым нечего терять? Ну так вот он я, далеко ходить не надо!

Ральф хотел было что-то сказать, но его опередил отец Ярви:

— Путь опасен, но мы обязаны открыть дорогу для Отче Мира. Мы отправляемся на поиски союзников.

Служитель едва заметно кивнул в сторону Бранда:

— Возможно, у нас найдется на борту местечко для человека, который думает о том, что надо поступать правильно и творить добро. Дай ему жребий, Ральф.

Старый вояка почесал в седой бороде:

— Тебе, парень, достанется худшее место. Трудиться будешь не разгибаясь, получать гроши. Кормовое весло, в общем.

И он махнул в сторону Колючки:

— Аккурат напротив этого сокровища.

Колючка одарила Бранда мрачным долгим взглядом и сплюнула. А он только сильнее заулыбался. У него опять появилось будущее. И оно ему нравилось. Вообще никакого сравнения с работой грузчика в порту!

— Да с удовольствием!

И он сгреб жребий с ладони Ральфа: на деревянном кругляше била крыльями голубка служителя. И сжал вокруг медальончика пальцы — до боли.

Похоже, Матерь Война все ж таки отыскала для него корабль. Или это был Отче Мир?..

Часть II

Священная и Запретная

Урок первый

«Южный Ветер» покачивался на приливной волне и выглядел очень прилично: новые весла, новый парус, свежеокрашенные обводы, да и припасов в достатке. Ни дать ни взять готовая взять след поджарая гончая. На носу и на корме слепили белым оперением голубки Общины. Красавец корабль, к слову. На таком не грех и в легенду вплыть.

К сожалению, про команду сказать такое язык не поворачивался.

— Какие-то они… — матушка Колючки всегда умела подобрать красивое слово для очевидных неприглядностей, но тут даже она растерялась, — …эээ… очень разные. М-да.

— Страшно сказать, как бы я это все назвала, — пробормотала Колючка.

Она бы выдала что-то вроде «отъявленные, отвратительные ублюдки и висельники». А что, вполне подходит для жуткого сброда, что сейчас топал по палубе «Южного Ветра» и по причалу, таская мешки и перекатывая бочки, тягая за канаты. Все эти мужланы пихались, орали, хохотали и ругались, а надо всем этим бдительно надзирал отец Ярви.

Понятно, что людей набирали в дружину, а не шелком вышивать, но все равно — это ж бандиты, а не воины! Морды в шрамах, совести никакой. Одни только бороды чего стоили: и раздвоенные, и плетеные, и узорно подбритые! А волосы? Крашеные! И торчком стоят! А одежка? Все в немыслимых отрепьях, но руки бугрятся мышцами, шеи бычьи, а на мозолистых пальцах — золото и серебро! Эти молодчики явно себя высоко ценят, это ж какая прорва денег в кольца вложена!

Интересно, как до дела дойдет, какой высоты гору трупов эта шобла навалит? Впрочем, Колючку так легко не запугаешь. Особенно если деваться некуда. Она поставила наземь свой рундук. Туда, кстати, уместились все пожитки. Отцовский меч, бережно завернутый в пропитанную маслом тряпицу, лежал сверху. А потом набралась храбрости, подошла к самому здоровенному мужику и постучала ему по ручище:

— Я — Колючка Бату.

— А я — Доздувой.

И она поняла, что не может отвести взгляда — у мужика оказалась чудовищных размеров башка. Казалось, все черты сместились к середине похожего на непропеченный каравай лица, причем зависло оно на такой высоте, что Колючка поначалу решила: мужик явно забрался на ящик.

— Какая нелегкая тебя сюда занесла? — поинтересовался он преувеличенно трагическим голосом.

Эх, жаль, придется правду-матку резать. Колючка отрезала:

— А я с вами плыву.

Глаза мужика сместились еще глубже к середине лица — не иначе как от напряжения мысли.

— Это что ж, значит, по Священной реке, до Калейва и дальше?

Колючка задрала голову и нацелилась подбородком — ей было не привыкать:

— Если корабль от перегруза не потонет — а то ж столько мяса на борту.

— А не перекосит нас? Малявка на одной стороне скамьи, мужик на другой — как быть, а?

Это сообщил мелкий и крепкий, совершенно не похожий на огромного и рыхлого Доздувоя мужичок. Рыжие волосы его торчали задорным хохолком, а в глазах прыгала сумасшедшинка. Таких глаз Колючка еще не видала — ярко-голубые, глубоко посаженные и очень блестящие.

— Меня Оддой звать, и слава моя идет по всему морю Осколков.

— И чем же ты славен?

— А всем понемногу.

И тут он оскалил желтые зубы в волчьей улыбке, и Колючка с ужасом увидела: они подпилены, как у убийц.

— С нами плывешь, значит? Я прям весь в предвкушении, хе-хе…

— Я тоже, — сумела выдавить она, невольно пятясь.

А поскольку Колючка пятилась, то налетела на кого-то, стоявшего сзади. Она посмотрела вверх, оборачиваясь, и бравада разом слетела с нее. Колючка аж съежилась, увидев это лицо. Толстый шрам начинался от уголка глаза с вывернутым розовым веком, тянулся через заросшую щетиной щеку через губы. А самое ужасное, она посмотрела на волосы мужика, длинные и заплетенные в косы, и поняла, что поплывет на одном корабле с ванстерцем.

Он с пугающим равнодушием оглядел ее перекошенное от страха лицо — нет чтоб зарычать, к примеру. И мягко сказал:

— Я Фрор.

Ну что делать? Либо ты пыжишься, либо ты слабак. Колючка решила, что особого выбора нет, так что надулась и храбро гавкнула:

— Как тебя угораздило такой шрам получить?

— А как тебя?

— Меня что?

— Шрам получить. Или тебе боги такую рожу дали? — И с бледной улыбочкой ванстерец пошел сматывать канат.

— Да защитит нас Отче Мир! — пискнула матушка, придвигаясь поближе. — Страшные они какие, вот что я хочу сказать…

— Ничего, скоро они меня будут бояться, — заявила Колючка, не в первый раз желая, чтобы сказанное уверенным тоном непременно сбывалось.

— И что в этом хорошего?

Матушка как раз разглядывала бритого мужика, у которого по всему лицу шли татуировки рунами за все возможные преступления. Тот как раз ржал на пару с сухощавым дядькой с покрытыми подсыхающими язвами руками.

— Что хорошего в том, чтобы люди вроде этих тебя боялись?

— Лучше, чтобы тебя боялись, а не ты боялась.

Так говорил отец, но у матушки, конечно, ответ был наготове:

— И что, в жизни есть только это либо — либо?

— У воина — да.

Вот кто бы ей объяснил, почему так получалось: всякий раз, когда ей случалось сказать матери хотя бы десять слов, Колючка оказывалась припертой к стенке, защищая заведомо проигрышную позицию. Она знала, что ей скажут дальше: «И зачем так упорно сражаться за право быть воином? Если твой единственный приз — чужой страх?» Но матушка почему-то промолчала, и вообще выглядела какой-то бледной и испуганной, что только обострило чувство вины — вдобавок к закипающему внутри гневу. Все как всегда.

— Ну так иди домой, чего ты здесь стоишь? — резко сказала Колючка.

— Я хочу проводить в путь свое единственное дитя! Хоть это ты можешь мне позволить? Отец Ярви говорит, что вы чуть ли не через год вернетесь!

Тут матушкин голос задрожал, и Колючка разозлилась еще больше.

— Если вы вообще вернетесь!..

— Не бойтесь, голубки мои!

И Колючка подскочила, когда кто-то вдруг приобнял ее за плечи. Та самая странная женщина, что наблюдала за их с Брандом поединком пару дней назад, незаметно подкралась сзади и сунула бритую, обросшую седенькой щетиной голову между ней и матерью.

— Ибо отец Ярви в мудрости своей доверил воспитание твоей дочери мне. Знай, что искуснее наставницы тебе не найти.

Колючка ошибочно полагала, что настроение ее испортить нельзя, ибо оно и так уже хуже некуда. Но боги и тут нашли способ объяснить, как она не права.

— Воспитание?..

Женщина заключила их в крепкое объятие, в ноздри ударил смешанный запах пота, ладана, каких-то трав и мочи.

— Воспитание — это когда я говорю, а ты слушаешь и учишься.

— А кто… — матушка одарила закутанную в лохмотья собеседницу нервным взглядом, — …точнее, чем вы занимаетесь?

— До последнего времени — воровством.

Матушкина нервозность переросла в неприкрытую тревогу. Заметив это, ее собеседница просияла и радостно добавила:

— Но я еще и опытный наемный убийца! А также штурман, борец, звездочет, разведчик, историк, поэт, шантажист, пивовар… впрочем, я могла что-нибудь подзабыть. И я уж не говорю о том, что я опытный пророк-любитель!

Тут она подцепила свежий птичий помет со столба, растерла его между пальцами, понюхала и явно собралась попробовать на вкус, потом передумала и обтерла черно-серую какашку о драный плащ.

— Неблагоприятное предзнаменование, — пробормотала она, внимательно следя за полетом чаек. — Добавьте к этому мой несравненный опыт в… — тут она выразительно покрутила бедрами, — альковном искусстве, и вы поймете, голубушка, что нет такой области знания, важной и интересной для современной девушки, в которой бы я не помогла вашей дочери!

В других обстоятельствах Колючка не преминула бы насладиться редким зрелищем — матушка, в кои-то веки не нашедшаяся с ответом! Но, к сожалению, монолог странной дамы и ее вверг в потрясенное молчание, и насладиться у нее, увы, не получилось.

— Колючка Бату! — О, а вот и Ральф через толпу проталкивается. — Ты опоздала! Ну-ка, давай, двигай тощим задом — тебя мешки на причале заждались! Глянь, как твой приятель Бранд их лихо…

Тут он застыл и сглотнул.

— Я и не знал, что у тебя есть сестра!

Колючка скривилась и прошипела в ответ:

— Это мама.

— Не могу поверить!

Ральф принялся судорожно расчесывать бородищу пятерней, буро-седая волосня упрямо не поддавалась и оставалась спутанной, как пакля.

— О, сударыня, если вас не смутит комплимент от старого воина, не знающего слов любви, позвольте сказать: красота ваша освещает эти доки, как лампа, сияющая во… ээээ… тьме.

Он быстро оглядел серебряный ключ на матушкиной груди:

— Ваш муж, должно быть…

Матушку Колючки комплимент не смутил вовсе. Ей очень хотелось услышать много-много слов любви.

— Умер, — быстро объяснила она про мужа. — Восемь лет прошло с тех пор, как снесли мы его на кладбище.

— Как жаль! — Сожаления в голосе Ральфа почему-то не чувствовалось. — Я Ральф, кормчий «Южного Ветра»! Что до команды, то да, выглядят они сущими грубиянами, но я, знаете ли, тихоням не верю. Этих людей я отобрал лично и могу вас заверить — каждый из них знает свое дело. А Колючка будет сидеть на скамье прямо у меня под носом, и я клятвенно обещаю относиться к ней как к собственной дочери — с отеческой теплотой и твердостью!

Колючка закатила глаза, но кто на нее смотрел.

— У вас есть дети? — заинтересовалась матушка.

— Двое сыновей, но прошли годы с тех пор, как я видел их в последний раз! Увы, злая судьбина разлучила меня с моими домашними очень и очень давно.

— А давай судьбина тебя и с моими домашними разлучит, а? — прорычала Колючка.

— Тихо ты, — прошипела матушка, не отрывавшая глаз от Ральфа. Точнее, от толстенной золотой цепи, болтавшейся у него на шее. — О, как утешительно знать, что мужчина ваших достоинств приглядывает за моей ненаглядной доченькой. Нрав у нее вспыльчивый, но Хильд — все, что у меня осталось.

Щеки Ральфа давно покраснели от крепкого морского ветра и не менее крепкого эля, но Колючка с изумлением увидела, как залилось краской выдубленное непогодой лицо.

— Что до многих достоинств, то тут многие с вами не согласятся, моя госпожа, а вот что касается дочки, то тут я вам обещаюсь не подвести и сдержать слово!

Матушка жеманно заулыбалась:

— О, ваше обещание согрело мне сердце!

— Боги… — прошипела Колючка, отворачиваясь.

Она терпеть не могла, когда вокруг нее суетились, но когда ее не замечали, она вовсе не переносила.

Брюньольф Молитвопряд зарезал какое-то несчастное животное и теперь кропил его кровью фигуру голубки на носу «Южного Ветра». Он размахивал красными по самые запястья руками и завывал какие-то песнопения во славу Матери Море, и Той, что прокладывает Курс, и Той, что направляет Стрелу, а также дюжине мелких богов, чьи имена Колючка слышала впервые. Молиться она не умела и не любила, к тому же искренне сомневалась, что погоде есть какое-то дело до этих гимнов.

— Как девушка попала на боевой корабль?

Она обернулась и увидела молоденького парня, который незаметно подкрался со спины. Судя по виду, лет четырнадцати, не больше, худенького, с умными глазами. И немного дерганого. Соломенные волосы лежали копной, а на остром подбородке пробивалась первая щетина.

Колючка нахмурилась:

— Ты хочешь сказать, что мне здесь не место?

— Не я людей отбираю, так что дело не мое.

И он пожал плечами, в голосе не слышалось ни страха, ни пренебрежения.

— Я просто спросил, как у тебя получилось, вот и все.

— Оставь ее в покое!

Невысокая стройная женщина подошла и резво наподдала парнишке по уху.

— Я что сказала? Иди, чем-нибудь полезным займись!

На шейном шнурке у нее болтались бронзовые гирьки. Они позванивали, пока она пихала мальчишку в сторону «Южного Ветра». Раз гирьки — значит, купчиха. Или лавкой владеет. И не обвешивает покупателей.

— Меня зовут Сафрит, — сказала она, уставив руки в боки. — Парень, который тебя вопросами донимал, — мой сын Колл. Он еще не понял, что чем больше учишься, тем больше знаешь, что ничего не знаешь. Он не хотел тебя обидеть.

— Я тоже, — отозвалась Колючка. — Но вокруг меня вечно неприятности случаются, не знаю почему.

Сафрит широко улыбнулась:

— Бывает. Я буду готовить и присматривать за провизией и грузом. Груз не трогать, хорошо?

— А я думала, наша цель — разжиться друзьями… Выходит, у нас и товар на борту есть?

— Меха, древесная смола, моржовый клык и… кое-что еще.

И Сафрит кинула мрачный взгляд на обитый железом сундук, прикованный к мачте.

— Мы отправляемся в путь ради Отче Мира, но… королева Лайтлин оплатила экспедицию.

— Ага! Уж эта женщина, завидев прибыль, мимо не пройдет!

— С чего бы мне проходить мимо?

Колючка резко развернулась и оказалась лицом к лицу с королевой. Их разделяло не более шага. Некоторые люди смотрятся импозантнее издалека, а вот Лайтлин — нет. Она сияла, подобно Матери Солнцу, и взгляд ее был суров, как у Матери Войны, на груди сверкал огромный ключ от сокровищницы, а за спиной теснились и очень неодобрительно поглядывали ее рабы, охранники и слуги.

— Б-боги мои… В смысле, прощения просим. Моя королева…

И Колючка неловко припала на одно колено, щеки ее вспыхнули, она потеряла равновесие и чуть не вцепилась в шелковые юбки Лайтлин, пытаясь не рухнуть наземь.

— Извините, у меня на колени вставать не очень получается…

— А ты потренируйся.

Королева совершенно не походила на Колючкину матушку, хотя возраста они были одинакового: Лайтлин — твердая, испускающая сияние, подобно огненному бриллианту, в речах прямая, как удар кулаком в челюсть. А матушка — мягкая и осмотрительная.

— Для меня большая честь — плыть на корабле, находящемся под вашим покровительством, — выпалила Колючка. — Клянусь, я верой и правдой послужу вашему сыну… то есть отцу Ярви, — ведь он больше не считался ее сыном. — Я сослужу вашему служителю добрую службу…

— Ты — та самая девица, что поклялась дать хорошую трепку этому парню — ровно перед тем, как он хорошенько отделал тебя? — И Золотая Королева насмешливо заломила бровь. — Дурак хвастается тем, что собирается сделать. Герой — делает, что должен, без лишних слов.

Она щелчком пальцев подозвала одного из слуг и что-то тихо проговорила. И пошла прочь, не оглядываясь по сторонам.

Колючка так и осталась бы стоять на коленках, но Сафрит вздернула ее на ноги, подхватив под локоть.

— А ты ей нравишься!

— Как же она разговаривает с теми, кто ей не нравится?

— Молись, чтобы никогда не узнать этого.

И тут Сафрит схватилась за голову, ибо увидела, как сыночек быстро и ловко, как обезьянка, взобрался по мачте, уселся на рее на самой верхотуре и стал проверять крепость узлов на свернутом парусе.

— Черт тебя раздери, Колл, немедленно слезь оттуда!

— А ты сама сказала мне: иди и займись чем-нибудь полезным!

И мальчишечка отпустил рей обеими руками, чтобы экстравагантно пожать плечами и развести ладошки в стороны.

— И какая от тебя будет польза, ежели ты сверзишься вниз, дурачина?

— Я безмерно рад видеть тебя.

Колючка снова обернулась. Это был отец Ярви. Странная лысая старуха стояла рядом с ним.

— Я же поклялась, нет? — процедила она в ответ.

— Сослужить мне любую службу, насколько я помню.

Чернокожая старуха тихонько хихикнула:

— Надо же, какая расплывчатая формулировка…

— А то, — усмехнулся Ярви. — Рад видеть, что ты начала знакомиться с ребятами из команды!

Колючка огляделась по сторонам и недовольно скривилась: матушка с Ральфом вели оживленную беседу и не собирались прерывать ее.

— А как же. Успела переговорить с парой благородных мужей.

— Благородство переоценивают. Вы со Скифр уже познакомились?

— Ты Скифр?! — Колючка вытаращилась на чернокожую так, словно впервые увидела ее. — Та самая воровка? Похитительница эльфийских реликвий? Убийца? Это за тобой охотится праматерь Вексен?

Скифр понюхала пальцы, все еще испачканные пометом, и нахмурилась, словно никак не могла взять в толк, как он мог оказаться у нее на руках.

— Воровка? Ничего подобного. Эти реликвии просто валялись в Строкоме. Вот пусть мне эльфы иск и предъявляют. Что до убийцы… знаешь, в чем разница между убийцей и героем? В том, насколько высокородны были ими убитые. Что же до охоты на меня, то благодаря общительному нраву я сделалась весьма популярна! Отец Ярви нанял меня… словом, для нескольких дел, и среди них — хотя я понятия не имею, зачем ему это сдалось… — и тут она прижала длинный палец к груди Колючки, — …научить тебя драться.

— Я умею драться, — прорычала Колючка, пытаясь расправить плечи.

Ей казалось, что она выглядит очень воинственно. Скифр запрокинула бритую голову и расхохоталась.

— Это как вы в том сарае друг против друга топтались? Нет уж, спасибо, речь не об этом. Отец Ярви платит мне за то, чтобы ты стала смертельно опасной.

Рука Скифр метнулась с ошеломительной скоростью, и Колючка получила затрещину — да такую, что улетела и треснулась спиной о бочку.

— За что? — спросила она, потирая горящую щеку.

— Твой первый урок. Будь всегда наготове. Если я могу ударить тебя, ты заслуживаешь того, чтобы тебя ударили.

— Я так понимаю, что к тебе это тоже относится.

— А как же, — широко улыбнулась Скифр.

Колючка бросилась на нее, но поймала лишь воздух. Она споткнулась, рука вдруг вывернулась за спину, а склизкие доски причала врезались в лицо. Боевой клич превратился в удивленный писк, а потом, когда ей зверски перекрутили мизинец, в долгий стон боли.

— Ты до сих пор считаешь, что мне нечему тебя научить?

— Нет! Нет! — заскулила Колючка, беспомощно извиваясь — пронзительная боль скрутила каждый сустав вывернутой руки. — Я очень хочу учиться!

— Что ты выучила на первом уроке?

— Если тебя бьют, значит, заслужил!

Палец отпустили.

— Боль — лучший учитель, скоро сама увидишь.

Колючке удалось встать на колени. Она затрясла рукой, которая еще дергала болью, подняла взгляд — и увидела, что над ней стоит старый знакомец Бранд, с мешком за плечами и широкой улыбкой на лице.

Скифр тоже осклабилась:

— Что, смешно тебе?

— Немножко, — признался Бранд.

Скифр залепила затрещину и ему. Бранд пошатнулся и налетел спиной на столб, уронил мешок себе на ногу и глупо заморгал.

— Ты что, и меня драться учишь?

— Нет. Но ты тоже должен быть всегда готов к бою, понял?

— Колючка?..

Матушка протянула руку, помогая ей подняться.

— Что случилось?

Колючка демонстративно отказалась на нее опереться.

— А ты бы знала, если бы была рядом со мной, а не кормчего охмуряла.

— Боги мои, Хильд, у тебя сердце есть или нет?

— Отец называл меня Колючка, черт подери!

— Ах, отец, конечно, ему-то ты все простишь!

— Может, потому, что он уже умер?

Глаза матушки налились слезами — ну все как всегда.

— Иногда мне кажется, ты была бы счастлива, если бы я последовала за ним…

— Иногда мне кажется, что да, так и есть!

И Колючка взвалила на плечо рундук. Отцовский меч забрякал внутри, и она потопала на корабль.

— А мне нравится ее строптивый нрав, — услышала она за спиной голос Скифр. — Ничего, скоро мы направим эту злость в нужное русло.

Один за другим все взбирались на борт и ставили на место рундуки. К неудовольствию Колючки, Бранду досталось соседнее заднее весло: поскольку корабль сужался к корме, они сидели чуть ли не на коленях друг у друга.

— Не лезь мне под руку! — прорычала она.

Настроение было отвратное, что уж говорить.

Бранд устало покачал головой.

— Может, мне просто в море броситься, а?

— Отличная идея, валяй.

— Б-боги… — пробормотал Ральф со своего кормового мостика. — Я что, весь путь вверх по Священной буду слушать, как вы перекрикиваетесь, как мартовские коты?

— Очень похоже на то, — ответил за них отец Ярви.

Служитель покосился на небо. Над головой плотным ковром лежали тучи, Матерь Солнце угадывалась за ними бледным пятном.

— Плохая погода для того, чтобы проложить курс…

— Погода хреновая… — застонал Доздувой со своей скамьи где-то в середине корабля. — Хреновей не бывает…

Ральф надул щетинистые щеки и с шумом выпустил воздух:

— Эх, была бы щас рядом Сумаэль…

— И не только сейчас, а вообще… — тяжело вздохнул отец Ярви.

— А кто такой Сумаэль? — пробормотал Бранд.

Колючка пожала плечами:

— А мне, черт побери, откуда знать? Никто ж ничего не рассказывает!

Королева Лайтлин смотрела, как они отчаливают, положив ладонь на беременный живот. Потом она коротко кивнула отцу Ярви, развернулась и пошла обратно к городу, а за ней потянулись рабы, слуги и остальная свита. Команду они набрали из людей, нигде в одном месте подолгу не задерживавшихся, так что на причале вслед им махала лишь жалкая кучка провожающих. Среди них стояла и мать Колючки. По щекам ее текли слезы, и она махала им вслед до тех пор, пока причал не превратился в крохотное пятнышко, а башни Цитадели Торлбю в зазубринки на горизонте, и Гетланд скрылся в сером тумане над серой линией Матери Море.

Кстати. Чтоб вы знали, когда гребешь, смотришь назад. Всегда сидишь и смотришь в прошлое. А не в будущее. И всегда смотришь на то, что ты потерял, а не на то, что в дальнейшем приобретешь.

Колючка, конечно, делала хорошую мину при плохой игре — ну как всегда. Но хорошая мина — она плохо держится на лице, знаете ли. Ральф щурился на горизонт. Бранд равномерно поднимал и опускал весло. И если кто-нибудь из них и заметил, как она тайком утирает слезы, то ничего не сказал и правильно сделал.

Урок второй

Ройсток оказался вонючим и тесным лабиринтом деревянных лавок, которые громоздились одна на другую на крошечном гнилом островке в устье Священной. Кругом толкались и гомонили завывающие попрошайки, нагловатые наемники, грузчики с мозолистыми руками и медоточивые торгоцы. К шатким причалам швартовались десятки иноземных судов, полных иноземцев и иноземных грузов, все они закупали воду и провизию и сбывали товар и рабов.

— Будь я проклят, если щас же не выпью! — рявкнул Одда, когда «Южный Ветер» со скрежетом ударил бортом о причал, а Колл спрыгнул на берег, чтобы ошвартовать его.

— А не составить ли тебе компанию… — протянул Доздувой. — Но уговор — в кости я не играю, хоть режьте. Не везет, и все.

Бранд мог бы поклясться: «Южный Ветер» значительно потерял в осадке, когда этот малый спрыгнул на берег.

— Ты с нами, парень, или как?

Пойти с ними, конечно, хотелось. Такой путь по морю Осколков они осилили — умаялись до смерти, чуть не перегрызлись насмерть и не потопли. По правде говоря, надежды Бранда на удивительное плавание к дальним берегам остались просто надеждами, команда оказалась не дружной семьей, а натуральным гадючьим гнездом, где все с увлечением переплевывались ядом. Можно подумать, плавание — это такое состязание, в котором выигрывает только один…

Потому Бранд облизнулся, припомнив, как сладок был эль у Фридлиф. Затем увидел, как неодобрительно свел брови Ральф — и припомнил, как горек был эль, когда Бранд блевал им в канаве. И решил, что нет, лучше он будет пребывать в свете.

— Не, что-то неохота.

Одда аж сплюнул:

— Да что с тобой станет, с одной-то кружки!

— С одной — ничего, — мрачно заметил Ральф.

— Я как начну пить, так остановиться не могу, — покачал головой Бранд.

— К тому же у меня найдется для них занятие получше.

Скифр скользнула между Брандом и Колючкой и жестко прихватила обоих за шею:

— К оружию, мои лапульки. Вернемся к нашим урокам.

Бранд застонал. Драться? Сейчас? Нет уж! Особенно не хотелось становиться против Колючки: стоило ему поднять весло, как она пихала его под локоть, да еще насмехалась беспрерывно — видно, очень уж ей не терпелось отыграться. Да уж, команда — гадючье гнездо, а Колючка — самая ядовитая из этих ползучих гадин…

— Чтоб все вернулись к полудню! — проорал Ярви вслед разбредающейся по проулкам Ройстока команде.

Потом тихо сказал Ральфу:

— Если на ночь здесь встанем, обратно наших славных воинов не соберем… Сафрит, проследи, чтоб они там никого не убили. И друг друга не перерезали.

Сафрит как раз пристегивала к поясу кинжал величиной с меч, в красноречиво потрепанных ножнах.

— Человек, склонный к саморазрушению, всегда найдет способ убить или убиться.

— Вот и проследи, чтоб они ни об кого не убились.

— Есть какие-нибудь идеи, как это осуществить на практике?

— Ну ты ж у нас острая на язык как не знаю кто! Дерево уболтаешь, чтоб оно забегало!

Колл, вязавший узел, захихикал.

— А ежели острое словцо не поможет, пырнешь их чем поострее. А то я не знаю, как ты с кинжалом управляешься…

— Ну ладно, хотя ничего обещать не могу.

И Сафрит кивнула Бранду:

— Не давай моему сыночку лезть на мачту, ладно? А то он вокруг Смерти, как вокруг девки, увивается…

Бранд покосился на Колла, тот расплылся в хитрой ухмылке.

— Есть какие-нибудь идеи, как это осуществить на практике?

— Если бы! — фыркнула Сафрит, вздохнула и пошла в город.

А Ральф приказал несчастным, которым выпал жребий остаться на борту, скрести палубу.

Бранд выбрался на причал. После долгого плавания было непривычно и странно ступать по твердым доскам. Довольно постанывая, он потянулся — мышцы затекли от долгого сидения на скамье. Заодно получилось размять и ставшую коробом одежду — с нее обильно посыпалась соль.

Скифр же стояла, уперев руки в боки, и мрачно оглядывала Колючку:

— Ну что, грудь будем перевязывать?

— Чего?

— Если груди болтаются, как два мешка, это мешает в бою. Ну-ка…

Рука Скифр по-змеиному метнулась к груди Колючки, и та ахнуть не успела, как наставница чувствительно прихватила грудь:

— А, тогда ладно. У тебя болтаться нечему.

Колючка смерила ее злобным взглядом:

— Ну спасибо.

— Не благодари, мне платят за то, что я с тобой занимаюсь.

И старуха запрыгнула обратно на борт «Южного Ветра». Бранд и Колючка остались на причале, друг против друга, деревянные мечи наготове. Бранд стоял спиной к городу, Колючка — к морю.

— Ну? Чего стоим, чего ждем? Чтоб орла с приглашением прислали? Деритесь!

— Где? Здесь?

И Колючка мрачно оглядела узкий, шириной в несколько шагов, причал между ними. Внизу поплескивала холодной водой о столбы Матерь Море.

— А где ж еще? Деритесь, говорю!

Зарычав, Колючка бросилась на противника. На причале не развернешься, поэтому вышло только пырнуть. А он, естественно, с легкостью взял удар на щит и пошел на нее, тесня шажок за шажком.

— Чего ты щекочешься? — гаркнула Скифр. — Бей его, бей!

Колючка лихорадочно искала брешь в защите, но Бранд держался настороже — и продвигался, продвигался вперед. Выталкивая ее к краю причала. Она кинулась на него с обычной свирепостью, щиты столкнулись, заскрежетали, но он был наготове: устоял и принялся таранить, налегая всем телом. Она рычала и плевалась, сапоги скребли по поросшим мхом доскам, Колючка колотила мечом, но разве так отобьешься…

В общем, дальше случилось неизбежное: с горестным криком она сверзилась с края причала и плюхнулась в гостеприимные объятия Матери Море. Бранд досадливо сморщился: купание не сделает ее добрее, а им еще год грести в паре…

До Калейва еще плыть и плыть, а после таких упражнений дорога казалась и вовсе нескончаемой…

Команда похохатывала, глядя на поединщиков. Колл, несмотря на материнский запрет, снова забрался на мачту и теперь восторженно улюлюкал со своей верхотуры. Скифр потерла виски большим и указательным пальцами:

— Плохо дело.

Колючка выбросила на доски щит и выбралась по облепленной ракушками лестнице сама. С нее капало, бледное лицо перекосилось от злости.

— Ты, похоже, расстроена, — заметила Скифр. — Считаешь, что с тобой поступили нечестно?

Колючка процедила сквозь зубы:

— Нечестно! Здесь слишком узко!

— Какая молодая и какая умная!

И Скифр снова протянула Колючке деревянный меч:

— Попробуем еще раз?

Во второй заход ее спихнули в море еще быстрей. В третий она рухнула спиной на весла «Южного Ветра» и долго среди них барахталась. В четвертый она треснула по щиту Бранда так сильно, что у меча отвалился кончик. После чего Бранд опять сбросил ее с причала.

А на пристани уже собралась веселая толпа зевак: кто-то из команды «Южного Ветра», кто-то с других кораблей, несколько горожан, подтянувшихся, чтобы посмотреть, как купают в море упрямую девку. Словом, народ веселился и даже делал ставки на исход очередного поединка.

— Хватит! — взмолился Бранд. — Пожалуйста.

Для себя он видел только два выхода: скинуть ее в море снова и разозлить еще сильнее — или сигануть в море самому. Ни то, ни другое Бранду не улыбалось.

— Пожалуйста, говоришь? — взревела Колючка. — Да пошел ты знаешь куда?!

И снова встала в боевую стойку. Без сомнения, эта сумасшедшая продолжила бы драться и шлепаться в море до глубокой ночи, но Скифр не дала ей такой возможности: старуха надавила кончиком пальца на обломанный кончик меча Колючки и опустила его вниз.

— Думаю, ты достаточно повеселила добрых горожан. Ты сильная и крепкая девушка, спору нет.

Колючка гордо выпятила челюсть:

— Да уж посильней многих мужчин.

— Посильнее большинства парней на тренировочной площадке, это точно. Но…

Тут Скифр лениво ткнула в сторону Бранда:

— Какой урок ты извлекла из всего этого?

Ключка сплюнула на доски причала, умудрилась заплевать подбородок, гордо утерлась — и мрачно промолчала.

— Тебе что, так нравится вкус соли, что ты хочешь снова встать против него?

Скифр шагнула к Бранду и приобняла его за плечи:

— Посмотри на его шею. На его плечи. Какой урок ты извлекла из поединка?

— Что он сильнее.

Через борт «Южного Ветра» перевесился Фрор, с тряпкой и бруском, которыми драил палубу, в руках. Надо же, раньше Бранд вообще не слышал, чтобы он разговаривал…

— Именно! — воскликнула Скифр. — И вот что я скажу: этот молчаливый ванстерец — опытный боец! Как ты получил этот шрам, голубчик?

— Это все северный олень, в смысле, олениха. Я ее доил, а она возьми да и ляг на меня сверху. Потом-то, конечно, она обо всем пожалела, а вот шрам остался…

Бранду показалось, что ванстерец подмигнул покалеченным глазом.

— Тоже мне подвиг, — проворчала Колючка, скривив губы.

Фрор лишь пожал плечами:

— Кому-то ж нужно оленей доить.

— Кому-то нужно мой плащ подержать.

И Скифр сорвала с себя лоскутный плащ и бросила его ванстерцу.

Оказалась, что она худая и гибкая, как хлыст, узкая в талии, как оса, и вся перетянута лентами, поясами и ремнями, и повсюду у нее торчат ножи и крючки, болтаются мешочки, отмычки, косточки, палочки, бумажки и штуки, назначения которым Бранд и вовсе не знал.

— Ну что, никогда бабу без плаща не видали? — гаркнула Скифр.

И выхватила из-за плеча топор.

Хороший такой топорик, с топорищем из темного дерева и тонким лезвием с «бородой». Замечательное оружие. По блестящей стали змеились какие-то странные письмена. Она подняла другую руку, подогнув большой палец и сжав остальные.

— Вот мой меч. Песни бы складывать об этом клинке, правда? Так вот, малыш, давай, попробуй столкнуть меня в море.

И Скифр… пришла в движение. Такого Бранд еще не видел: она шаталась, как пьяная, руки у нее болтались, как у куклы, а топор летал вверх-вниз, врезаясь в доски, разбрасывая щепки. Бранд наблюдал за ней поверх щита, пытаясь предугадать следующее движение, но куда там… Но он дождался, когда она широко размахнется топориком, и сделал осторожный выпад.

Как же быстро она двигается! Он промахнулся буквально на волосок, а она бросилась вперед, зацепила край щита лезвием топора, дернула в сторону, скользнула поверх держащей меч руки и резко ткнула ему в грудь сложенными пальцами. Он охнул и попятился.

— Ты убит, — сказала Скифр.

Лезвие топора сверкнуло, Бранд дернул щит вверх — поймать и отбить удар. Но удара не было. Вместо этого он дернулся и скривился — Скифр ткнула его пальцами в мошонку. Он глянул вниз — так и есть, ее рука там, под нижним краем щита! Скифр смотрела вверх и довольно скалилась.

— И снова убит.

Он попытался оттолкнуть ее, но с таким же успехом можно было попытаться оттолкнуть ветер. Она как-то сумела вывернуться, скользнуть мимо и ткнуть его пальцами прямо под ухо. Бок отозвался жуткой болью.

— Убит.

Он попытался развернуться — она долбанула его ребром ладони по почкам.

— Убит.

Он крутанулся, скалясь, целясь мечом ей в шею — но ее уже и след простыл. Его прихватили за щиколотку, боевой клич перешел в хрип, его закружило, повело, и вот он уже валился с причала, как…

…как его прихватило за шею, и он едва не задохнулся.

Но и не упал.

— Убит. Ты самый мертвый парень в Ройстоке, малыш.

Скифр стояла, опираясь на каблук, сильно отклонившись в сторону, чтобы удержать равновесие — еще бы, ведь она подцепила его за воротник бородой топорика. Вот почему он не упал. И сейчас висел, совершенно беспомощный, над холодной водой. Зеваки молчали — наверное, тоже прибалдели от того, что выдала Скифр.

— Сила — не главное! Ты не станешь сильнее, а я — моложе, но победа — возможна! — процедила она, глядя на Колючку. — Двигаться нужно быстрее! Бить быстрее! Стойкость, ум — вот главное! Готовность к атаке! Драться без правил, бессовестно, безжалостно! Вот что главное! Поняла?

Колючка медленно кивнула. Она ненавидела занятия на тренировочной площадке. Ее бесило, что кто-то ее чему-то учит. Но схватывала она на лету.

— И что это здесь творится?

Это Доздувой подошел поближе и остановился, вытаращившись на трепыхающегося над водой Бранда.

— Тренируются! — охотно пояснил Колл с высоты мачты.

Парнишка играл медной монеткой, ловко переворачивая ее между костяшками пальцев.

— А ты чего так быстро вернулся?

— Да в кости продулся…

И гигант печально потер здоровенное предплечье, с которого исчезла пара серебряных запястий.

— Не везет мне, вот чего…

Скифр презрительно процедила:

— Раз в кости не везет — головой нужно думать. Это называется компенсация, да.

И она вывернула запястье, лезвие топора рассекло ворот Брандовой рубашки, и тот обрушился в холодную воду. Настала его очередь вылезать по скользкой лестнице. Его очередь стоять и отбекать под презрительными взглядами толпы.

Оказалось, это гораздо неприятнее, чем смотреть на вылезающую и обтекающую Колючку.

Ванстерец перебросил лоскутный плащ Скифр:

— Впечатляет.

— Прямо это!.. Колдовство какое-то!

И Колл подбросил монетку, но не поймал, и она, кувыркаясь, полетела вниз — в воду.

— Колдовство, говоришь? — Старуха выбросила руку и поймала монетку между большим и указательным пальцами. — Нет, малыш. Это не колдовство, а долгие тренировки, опыт и дисциплина. Возможно, когда-нибудь мне придется применить колдовство. Но будем надеяться, что до этого не дойдет.

И она высоко подбросила медный грошик, а Колл расхохотался, поймав его.

— Колдовство, дружок, слишком дорого обходится. Лучше без нужды к нему не прибегать.

Скифр набросила на себя плащ, хлопнув тканью, как крыльями.

— Стиль боя, которому тебя учили, — сказала она Колючке, — вот этот вот — стоять в строю со щитом, в кольчуге и с тяжелым мечом, в общем, он тебе не подходит. Не для тебя он.

Скифр потянула у нее из рук щит и отбросила к рундукам. Щит с грохотом обрушился на палубу, а она отчеканила:

— Драться будешь на легком оружии. И в доспехе полегче, чем прежний.

— И как мне стоять в щитовом строю без щита?

— Стоять? — У Скифр чуть глаза не вылетели от изумления. — Ты убийца, душа моя! Убийца не стоит — он постоянно в движении, как ветер, как гроза! Либо он мчится навстречу врагу, либо прочь от него, заманивая, навязывая стиль и место боя! Твоя цель — не стоять. Твоя цель — убить. Любой ценой.

— Отец мой был славным воином, и он всегда говорил…

— Где сейчас твой отец?

Колючка застыла с открытым ртом, потом нащупала что-то висевшее под мокрой рубашкой и медленно сомкнула над этой штукой пальцы.

— Убит.

— Ну и как, пригодились ему свои советы?

И Скифр перебросила ей топор. Колючка поймала его в воздухе, взвесила в руке, пару раз взмахнула им — в одну и в другую сторону.

— А что написано на лезвии?

— Там на пяти языках сказано: «В руках воина всякая вещь — оружие». Хороший совет, если хватает мудрости принять его.

Колючка хмуро кивнула:

— Хорошо. Я — гроза.

— Скорее, мелкая морось, — усмехнулась Скифр. — Но мы в самом начале пути, голубка.

Урок третий

Священная река.

Сколько раз Колючка, развесив уши, слушала отца — тот рассказывал о походах вверх по Священной и вниз по ее сестре, Запретной. Как горели его глаза, когда он шептал об отчаянных сражениях против странных народов, о том, как в горнилах кровавых битв выковывалась дружба, о несметных сокровищах, достававшихся храбрецам… И с тех самых пор она мечтала о том, что тоже пойдет в поход, и названия тех далеких мест звучали подобно колдовскому заклинанию, таинственно и завораживающе: Верхние волоки, Калейв, Первогород…

Однако, как ни странно, в мечтах не нашлось места ни для стертых в кровь задницы и рук — а как же, веслом же целый день ворочаешь, — ни для роев кусачей мошкары, ни для тумана, такого густого, что легендарных земель вообще за ним не видать — не говоря уж о коварных топях и густых лесах, которых и в Гетланде, если честно, предостаточно.

— Я что-то надеялась, что будет веселее, — проворчала Колючка.

— Я тоже много на что надеялся, а оно вон как обернулось, — пробормотал в ответ Бранд.

Она, конечно, вовсе не собиралась прощать его — ни за то, как он ее раскатал и унизил в глазах королевы Лайтлин, ни за то, как купал ее в холодной воде Ройстокской гавани. Однако в этот раз она сурово посопела в ответ в знак согласия.

— Ничего, скоро начнется такое веселье, — сообщил Ральф, правя рулевым веслом, — что вы еще взмолитесь, чтоб скучней стало. Ежели живы останетесь, конечно.

Мать Солнце уже опускалась к вершинам деревьев, когда отец Ярви наконец-то приказал становиться на ночлег, а Колючка наконец-то смогла отложить весло — точнее, она просто бросила его Бранду на колени и принялась растирать саднящие ладони.

Сбившись в усталую, спотыкающуюся толпу, они вытянули корабль на берег за носовой конец. Под ногами хлюпало, непонятно было, где заканчивалась река и начиналась суша.

— Веток соберите для костра! — крикнула Сафрит.

— Сухих, небось? — поинтересовался Колл, попинывая гниющие на берегу коряги и прочий вынесенный рекой мусор.

— Сухой, он обычно лучше горит, чтоб ты знал.

— Колючка, а ты куда?

Скифр стояла, картинно опираясь на запасное весло. Лопасть его колыхалась высоко над ее головой.

— Днем ты принадлежишь Ральфу, а вот на рассвете и на закате — мне. Каждый светлый миг, пока не стемнело, мы должны использовать. Для тренировок.

Колючка покосилась на хмурое небо, низко нависшее над хмурой землей.

— Это светлый миг, по-твоему?

— А с чего бы врагам ждать утра? Они прекрасно могут пришить тебя ночью!

— Каким врагам?

Скифр многозначительно прищурилась:

— Для настоящего воина все люди враги.

Вот именно это Колючка обычно пыталась втолковать матери. С высокомерным таким видом. Однако слышать это от другого человека было не так уж весело.

— А когда ж отдыхать?

— В песнях о великих подвигах ты часто слышала, чтоб герои отдыхали?

Колючка как раз увидела, как Сафрит начала раздавать лепешки, и рот моментально наполнился слюной.

— Ну, они там по крайней мере едят!

— Тренировки на полный желудок ни к чему хорошему не ведут.

Даже Колючке уже совсем не хотелось драться — еще бы, за целый день так веслом намашешься… Однако она здраво рассудила: чем раньше они начнут, тем раньше закончат.

— Что мы будем делать?

— Я попытаюсь тебя ударить. А ты попытаешься избежать удара.

— Веслом?!

— А почему бы нет? Суть боевого искусства — это умение наносить удары и избегать их.

— Можно подумать, я без тебя всему этому научиться не смогу… — проворчала Колючка.

Она даже не ахнула, когда Скифр молниеносным движением вытянула руку и залепила ей пощечину. Привыкла, наверное.

— Тебя будут бить, а когда ударят, ты не должна ни споткнуться, ни потерять в темпе. И ты не должна сомневаться. Ты должна стать безжалостной. И бесстрашной.

Скифр опустила весло, лопасть закачалась перед Колючкиной грудью.

— Хотя я бы посоветовала уворачиваться. Если сумеешь.

Она, конечно, попыталась. Колючка уворачивалась, извивалась, отпрыгивала, откатывалась, потом спотыкалась, пошатывалась, оскальзывалась и оступалась. Поначалу она надеялась не только увернуться от весла, но и добраться до Скифр, потом обнаружила, что увернуться куда как непросто, и все силы уходили на убегание и отпрыгивание. Весло настигало ее везде: лупило по голове, по плечам, тыкало в ребра, в живот. Она рычала, охала и орала, а когда Скифр подсекла ей ноги, полетела кувырком.

От запаха приготовленной Сафрит еды урчало в животе, команда сидела у огня, подставляя пальцы теплу, ела и пила в свое удовольствие. Время от времени кто-то приподнимался на локте, чтоб посмотреть и похихикать, кто-то уже принимал ставки на то, как долго она продержится. К тому времени, как солнце окончательно село и на западе растеклось водянистое сияние заката, Колючка вымокла до нитки и перепачкалась в грязи с ног до головы. Синяки и ссадины жутко болели, а дыхание вырывалось из груди с натужным хрипом.

— Хочешь, дам шанс отыграться? Хочешь меня ударить? — спросила Скифр.

Да уж, если браться за весло после целого дня на скамье, то только для того, чтобы от души треснуть Скифр. Колючка с радостью уцепилась за это предложение.

Но у старухи были другие планы:

— Бранд, а принеси-ка мне вот тот прут.

Он выскреб миску, встал, поправил на плечах одеяло и, все еще облизываясь, что-то принес ей. Прут оказался здоровенной дурой кованого железа, длиной с обычный меч, но раз в пять тяжелее.

— Большое спасибо, — с убийственным сарказмом в голосе сказала она.

— А что я могу поделать?

Вот с точно таким же лицом он смотрел на то, как тогда, в Торлбю, на берегу моря Хуннан выставил против нее троих парней. И разбил все ее надежды.

— А ты никогда ничего не можешь поделать.

Возможно, это было нечестно, но ей не хотелось быть честной. Наверное, потому что с ней тоже никто честно не поступал. Никогда.

Тут он наморщил лоб и открыл было рот. А потом вдруг передумал и пошел обратно к костру, сильнее запахнув одеяло на сгорбленных плечах.

— Ну да! — крикнула она вслед. — Отошел и на место сел! Вот так всегда!

Подколка никакая, понятное дело, ведь именно этого она от Бранда и хотела.

Скифр навесила на руку щит:

— Ну так как? Ударь меня.

— Вот этим?

Проклятая палка весила незнамо сколько.

— Я бы лучше веслом…

— Помнишь, что я говорила? Для воина любая вещь — оружие!

И Скифр постучала Колючке по лбу:

— Все что угодно может стать оружием. Земля под ногами. Вода. Вон тот камень. Голова Доздувоя.

— Чего? — прорычал гигант, поднимая взгляд.

— Эт точно, башка у него страшней палицы! — заметил Одда. — Твердая, как камень, и без мозгов!

Кто-то засмеялся, но Колючке было не до смеху. Словно они на каком иноземном языке говорили — до нее ничего не доходило. Она стояла и взвешивала в руке длинную железяку.

— Так что вот. Сейчас это твое оружие. К тому же так ты станешь сильнее.

— Ты ж сказала, что силой мне врага не победить.

— А если будешь слабой, тем более не победить. Будешь двигаться с этим прутом так быстро, что сможешь меня достать, значит, мечом будешь бить вообще молниеносно. Начинай.

И Скифр широко раскрыла глаза и, издевательски подражая голосу Колючки, пропищала:

— Или это нечестное задааание?

Колючка стиснула зубы сильнее, чем обычно. Встала поустойчивее. И с ревом бросилась в атаку. Да уж, ничего красивого в этой схватке не было. Пара замахов — и рука вспыхнула болью, от шеи до кончиков пальцев. Прут тянул ее за собой, ее заносило, как пьяную, и Колючка осыпала беспорядочными ударами землю, взрывая грязь, а однажды даже угодила железкой в костер. Взвилась туча искр, команда испустила согласный вопль — не ожидали.

Скифр танцевала в своей обычной полупьяной манере, легко ускользая от неуклюжих ударов Колючки, ее проносило мимо, время от времени старуха отпихивала железку щитом и выкрикивала команды, которые Колючка не то что не могла исполнить — она даже понимать-то их не всегда понимала:

— Не навязывай оружию свою манеру! Следуй за ним! Задействуй запястье! Локоть подбери! Оружие — одно целое с тобой! Нет, наискось, наискось, вот так! Нет, плечо выше! Ноги шире! Стой на земле! Ногами в нее упирайся! Ты — королева этой грязюки! Она вся твоя! Еще раз! Нет. Еще раз. Нет. Еще раз. Нет, нет, нет, нет. Нет!

Колючка визгнула от злости и отшвырнула железяку, Скифр заорала на нее в ответ, долбанула щитом и повалила на землю.

— Будь всегда наготове! Расслабишься — тут же погибнешь! Поняла?

— Поняла! — прошипела Колючка сквозь стиснутые зубы.

Рот наполнялся кровью.

— Вот и отлично. А теперь посмотрим, может, твоя левая рука работает задорней, чем правая.

К тому времени как Скифр с неохотой объявила перерыв, Отче Месяц уже улыбался с небес, а лягушки завели свою нестройную песню. Кое-то нес стражу, а остальная команда уже дрыхла без задних ног, завернувшись в одеяла, шкуры зверей и овец, а самые удачливые — в мешки из тюленьей кожи. Над лагерем стоял мощный храп, в красном свете угасающих угольев поднимался над спящими пар их дыхания.

Сафрит сидела, скрестив ноги, у огня, Колл спал, положив голову ей на колени. Она поглаживала его по соломенным волосам, у мальчишки подрагивали во сне веки. Сафрит протянула ей миску:

— Вот, оставила тебе.

Колючка опустила лицо, изо всех сил пытаясь не разреветься. Презрению, боли, гневу она могла противостоять, но эта нежданная доброта разоружила ее совершенно. Из горла вырвался жалобный всхлип.

— Все будет хорошо, — сказала Сафрит, похлопав ее по колену. — Вот увидишь.

— Спасибо, — прошептала Колючка, яростно вытирая слезы.

И принялась запихивать холодную похлебку в рот, жадно облизывая пальцы.

Ей показалось, как сверкнули во тьме глаза Бранда, и он отпихнул в сторону Одду — тот мяукнул, как котенок, в беспокойном сне, а потом откатился в сторону. К тому времени Колючка была бы счастлива уснуть даже среди трупов, поэтому она обвалилась на землю, все еще сохранявшую тепло Брандова тела, как была, в сапогах.

И она уже почти уснула, когда Скифр подошла и ласково подоткнула под нее одеяло.

Гнев Божий

Дальше потянулась нескончаемая череда одинаковых дней: весло в руках, скрип обшивки, вода плещется о борта «Южного Ветра», зубы стиснуты, налегаем на весло, Ральф, прищурившись, смотрит на реку, они идут вверх по течению, отец Ярви стоит, заложив руки за спину, покалеченная рука стиснута в здоровой, Колл донимает всех вопросами, Сафрит ругается, у костра травят байки, на покрытых шрамами лицах играют отблески огня, Скифр бормочет, отдавая приказы, звон, ворчание и стук — Колючка тренируется, а он, Бранд, медленно засыпает.

Не сказать, чтоб он стал лучше к ней относиться, нет. Но его восхищало, как она держится. Что дерется, несмотря на то что шансов победить нет, что встает всякий раз после того, как ее укладывают на землю. Это и есть мужество. Вот бы ему такое.

Время от времени они приставали у деревенек, в которых люди жили сами по себе, ни под чьей рукой. Крытые дерном хижины рыбаков в излучинах реки, плетеные шалаши пастухов, ютившихся там со своей скотиной, в тени деревьев молчаливого леса — по сравнению с ними их с Рин халупа казалась натуральным дворцом. Воспоминания вызывали острую тоску по дому, и Бранд стыдился того, что совсем размяк. Отец Ярви выторговывал у местных молоко, эль и живых, мекающих коз, и говорил он на всех языках звериных и человеческих, а вот улыбок он им не выменял. Ибо улыбку — ее не купишь, а их сюда, на берега Священной, как-то не завезли.

Иногда попадались навстречу корабли, идущие на север, и на одних команда смотрела сурово и настороженно, а с других их окликали, обмениваясь осторожными приветствиями. Но всех их Ральф провожал внимательным взглядом и не отпускал глазами до тех пор, пока чужой корабль не скрывался вдали. И не выпускал при этом из руки свой черный снаряженный лук — здоровенную такую штуковину чуть ли не в рост человека величиной, сделанную из острых рогов какого-то зверя, которого Бранд никогда не видел и, признаться, не горел желанием встретить.

— А они вроде с нами по-доброму… — заметил он после того, как они разминулись с кораблем, команда которого не смотрела волком.

— Стрела, выпущенная с улыбкой, убьет тебя так же само, — отрезал Ральф, опуская свой гигантский лук на палубу рядом с рулевым веслом. — Некоторые ладьи возвращаются домой с добычей, а некоторые — пустыми, и им бы очень пригодилось разграбить, к примеру, на обратном пути груженный товаром корабль, а парочку молодых красивых ребят, что сидят на задних веслах, продать в рабство.

Колючка дернула головой в сторону Бранда:

— Они только одного молодого красивого на этом корабле найдут.

— Ты б тож ничего была, если б не хмурилась, — заметил Ральф.

Колючка в ответ нахмурилась и скривилась так, что страшно смотреть стало, — впрочем, того она и добивалась.

— Верно, это из-за служительского знака на носу — боязно им соваться, — сказал Бранд, засовывая свой топор обратно к рундуку.

Колючка фыркнула, вдвигая меч в ножны:

— Думаю, это из-за того, что мы при оружии.

— Точно, — согласился Ральф. — Даже законопослушные люди подчас забывают о своей законопослушности, оказываясь в пустошах, где закона нет. Общину уважают не во всякой земле. А вот сталь — во всякой. А хороший у тебя меч, Колючка.

— Отцовский.

И, подумав с мгновение, она передала меч кормчему.

— Видать, славный был воин.

— Избранный Щит, — сказала Колючка, раздуваясь от гордости. — Это из-за него я в воины пошла.

Ральф одобрительно оглядел клинок, за которым, судя по виду, отлично ухаживали, а потом мрачно глянул на навершие — бесформенный кусок железа, неопрятный и непонятно зачем туда приваренный.

— Это ж не родное навершие, я правильно понимаю?

Колючка отвернулась и долго смотрела на проплывающий за бортом густой лес. На скулах ходили желваки.

— У него получше было, да. Но сейчас оно висит на цепи Гром-гиль-Горма.

Брови Ральфа поползли вверх, повисло неловкое молчание. Потом он отдал меч.

— Ну а у тебя, Бранд, как? Отец тоже воевал?

Бранд отвернулся к другому берегу и долго смотрел на цаплю, которая вышагивала по мелководью.

— Ну, по морде мог дать, ага.

Ральф громко выдохнул и покашлял: понял, мол, проехали.

— Ну, за весла, ребяты!

Колючка сплюнула за борт, налегая на весло:

— Как же меня это задрало… клянусь, вернемся в Торлбю — за весло больше не сяду, хоть режьте меня.

— Один мудрый человек как-то посоветовал мне: один раз — один взмах.

Отец Ярви оказался как раз за их спинами. Сидеть на кормовом весле — дело малоприятное, а самое неприятное — это что никогда не знаешь, кто тебе через плечо заглянет.

— А вы большой знаток этого дела, как я погляжу… — пробормотала Колючка.

— Еще бы! — И Ральф наподдал ногой по ее веслу, и она аж подскочила на скамье. — Молись, чтоб тебе никогда не пришлось стать таким знатоком, как он!

— Да оставь ее в покое, — и отец Ярви улыбнулся, потирая свое иссохшее запястье. — Трудно быть Колючкой Бату. А дальше будет еще труднее.

Священная сузилась, и лес тесно обступил их с обеих сторон. Деревья стали выше и старше, и в медленно текущей воде полоскались извитые корни, а над головами тянулись кривые уродливые ветки. Так что пока Скифр гонялась за Колючкой с веслом, остальные свернули парус и убрали мачту, уложив ее между рундуками на козлы. Коллу не на что стало влезать, поэтому он принялся вырезать на ручке ножа. Бранд ожидал увидеть какие-то детские потуги на художество, но с удивлением обнаружил фигурки зверей, растений и воинов, переплетенные в сложном узоре.

— У твоего сына талант, — сказал он Сафрит, когда та притащила воду.

— И не один, — согласилась она, — но он слишком непостоянен. То одно его занимает, то другое.

— А почему ее назвали Священной? — проворчал Колл, забросив резьбу и уставившись на реку, нож он небрежно крутил между пальцев, тут же позабыв о недавнем занятии. Видать, матушка его знала, о чем говорила. — Ничего особо священного я в ней не вижу.

— Слыхал я, что на ней — особая благодать Единого Бога, — просипел Доздувой.

Одда заломил бровь, обведя рукой чащобу по обоим берегам:

— Это что, по-твоему, похоже на благодатное место?

— Эльфы знали истинные имена этих рек, — уронила Скифр, которая удобно устроилась на наваленных мешках, прямо как в собственной кровати. — Мы называем их Священная и Запретная, но эти неуклюжие человеческие имена не передают истинного значения.

Стоило упомянуть эльфов, как от общего хорошего настроения не осталось ни следа: Доздувой забормотал молитву Единому Богу, а Бранд осенил грудь святым знамением.

А вот Одда особым благочестием не отличался:

— Да ссал я на этих эльфов!

И он спрыгнул со своего рундука, спустил штаны и пустил длинную желтую струю поверх леера. Кто-то заржал, кто-то выругался: некоторых забрызгало.

Одному втемяшилось справить малую нужду — и тут же нашлись последователи. И вот уже Ральф с трудом удерживал корабль на стремнине, потому что команда выстроилась по бортам, выставив на всеобщее обозрение волосатые задницы. Колючка втянула весло — то есть кинула его Бранду на колени — и спустила штаны, открывая длинное, белое, мускулистое бедро. Смотреть было незачем, а не смотреть — невозможно, и в конце концов Бранд изо всех сил скосил глаза. Колючка скользнула вверх и вывесила задницу с борта корабля.

— Поистине, удивительное зрелище! — воскликнул Одда, когда сел обратно.

— Как я ссу, что ли?

— Да нет, что ты сидя! Я, честно говоря, думал, что у тебя точно член между ног.

Кое-кто на скамьях засмеялся.

— Я то же самое думала о тебе, Одда.

Колючка подтянула штаны и застегнула пояс.

— Глянь-ка, мы оба разочарованы.

Вот тут все заржали так заржали. Колл восторженно заулюлюкал, Ральф одобрительно заколотил по кормовой голубке, а Одда хохотал громче всех, закидывая назад голову и показывая подпиленные острые зубищи. Сафрит одобрительно похлопала Колючку по плечу. А та, довольно улыбаясь, шлепнулась обратно на рундук. Тут Бранд подумал: а что, Ральф-то прав. Когда улыбается, она очень даже ничего…

Тут с реки налетел шквал, и Одда с теми, кто сидел рядом, вымокли до нитки. Небо темнело, Та, что Поет Ветер, наслала на корабль холодную песню, и та завихрилась вокруг «Южного Ветра», перебирая рябью спокойную поверхность Священной, бросая волосы на лицо. В воздух поднялась туча мелких белых птиц — тысячи их хлопали крыльями, метались и кувыркались в набухшем фиолетовом небе.

Скифр сунула руку под лоскутный плащ и долго перебирала руны, и амулеты, и прочие талисманы, висевшие у нее на шее.

— Плохое предзнаменование.

— Буря надвигается, — пробормотал Ральф.

— Я видала, как из такой тучи валится град величиной с женскую голову.

— Причаливаем? — спросил отец Ярви.

— Вытаскиваем корабль на берег, переворачиваем и прячемся под него.

Скифр не отрывала глаз от туч, подобно воину, пристально следившему за передовым отрядом врага.

— И побыстрее.

Они вытащили «Южный Ветер» на ближайшую галечную отмель. Бранд морщился — холодный ветер крепчал, капли дождя расплющивало на лице.

Сначала они стащили вниз мачту и парус, потом припасы и рундуки, оружие и щиты. Бранд помог Ральфу снять носовые фигуры — они аккуратно работали колотушкой и клиньями. Потом бережно завернули их в промасленную ткань. А Колл помогал Колючке закрепить весла — чтоб за них, как за ручки, приподнять корабль. Отец Ярви отпер замки на цепях, крепивших к палубе обитый железом сундук, и Доздувой с трудом — аж вены на шее взбухли — взвалил его на плечо. Ральф указал место, тут же прикатили и установили вокруг наваленного снаряжения шесть крепких бочонков, а Одда, справно орудуя лопатой, выкопал две ямы — чтобы туда, как в пазы, вошли нос и корма корабля.

— Поднимаем! — проревел Ральф, и Колючка, счастливо улыбаясь, сиганула через борт.

— Я смотрю, ты прям счастлива, а? — удивился Бранд и тут же охнул, соскользнув в ледяную воду.

— По мне, так лучше корабль, даже десять кораблей, поднять, чем тренироваться со Скифр!

Дождь полил сильнее, так что сразу стало все равно, на суше ты или в воде, все промокли, с бород и волос текла вода, одежда липла к телу, на напряженных лицах выступил пот.

— Не садись на корабль, который не можешь поднять! — гаркнул Ральф. — Взяли! Подняли! Выше! Выше!

Каждой команде отвечал хор ворчания, сопения и стонов. Каждый мужчина и каждая женщина тянули корабль изо всех сил: сухожилия натянулись, как струны, на шее Сафрит, Одда оскалился, как дикий зверь, и даже отец Ярви работал здоровой рукой.

— Переворачиваем! — заревел Ральф, когда они вытащили корабль из воды. — Но нежненько! Как девушку переворачиваем, не как кастрюлю!

— А ежели как девушку меня поцелуют? — выкрикнул Одда.

— Я тя кулаком поцелую, — выдохнула Колючка сквозь стиснутые зубы.

Стало темно, как в сумерках, и Тот, кто Разговаривает Громом, заворчал вдалеке. Они перевернули «Южный Ветер», и нос с кормою глубоко вошли в болотистую землю. И тогда они взялись за борта, и понесли его на берег, меся землю сапогами, превращая ее в скользкую грязь.

— Осторожней! — кричал отец Ярви. — Полегоньку, полегоньку! Немного в сторону, правь на меня! Так! Опускай!

Они опустили корабль на бочки, а Одда заорал и затряс ладонью — прищемил, но обошлось без дальнейших потерь и увечий. «Южный Ветер» лежал килем вверх, прочно закрепленный и неподвижный. Вымокшие, измученные и несчастные, они забрались под корпус корабля и сбились в кучку в темноте.

— Отлично поработали, — сказал Ральф, и голос его отозвался странным эхом. — По мне, так мы еще можем сбить команду из этой толпы дурней и увальней…

И он фыркнул, и смех его подхватили, и вскоре все уже хохотали, хлопали друг друга по плечам и обнимались, потому что знали: поработали и впрямь на славу, плечом к плечу, и общий труд связал их новыми узами.

— Добрый дом из него вышел, — одобрительно похлопал Доздувой по доскам корпуса над головой.

— И я благодарен за этот кров — собачья ж погода, — добавил Одда.

Дождь уже вовсю колотил по доскам, с леера, ставшего стрехой крыши, потоками лилась вода. Гром заурчал совсем рядом, и между бочонками завыл ледяной ветер. Колл прижался теснее, и Бранд положил ему руку на плечи — он так всегда Рин успокаивал, когда они были совсем маленькими и скитались без крыши над головой. Еще он почувствовал, как с другого боку костлявым плечом прижалась Колючка, вон она как дышит тяжело, и он хотел положить руку на плечи и ей, но потом передумал: а ну как и вправду кулаком по роже двинет?..

Может, ему и впрямь надо было не молчать, а сказать правду. Что это он все рассказал отцу Ярви. И что из-за этого потерял место на ладье. Может, она б тогда перестала пихаться веслом. Или хотя бы не лаялась так обидно!

Но, знают боги, он не по этому делу — трудно ему вот так вот взять и что-то сказать. И, знают боги — причем еще лучше, чем про него, что Колючке тоже трудно вот так вот просто взять и сказать что-то. Ну и потом, дело прошлое, а ворошить прошлое — ну его… ну и потом, разве это называется творить добро — вот так вот взять и объявить, что она у него в долгу?

Потому-то он и молчал, и ее плечо упиралось в его плечо, а потом он почувствовал, как она вздрогнула — что-то тяжелое ударило в корпус корабля.

— Град, — прошептала Скифр.

Стук стал громче, потом еще громче, и вот уже по доскам бабахало, как топором по щиту, и все боязливо поглядывали вверх, или прижимались к земле, или закрывали головы руками.

— Вы только гляньте на это.

И Фрор поднял и показал всем каменюку, что закатилась под корабль — здоровенный, торчащий сколами и неровностями кусок льда величиной с кулак. Там, снаружи, совсем смерклось, но Бранд видел, как огромные градины перепахивают влажную землю, подскакивают и катятся в разные стороны.

— Думаешь, боги прогневались на нас? — испугался Колл.

— Это просто замерзший дождь, — объяснил отец Ярви. — Боги ненавидят тех, кто не думает наперед, и помогают тем, у кого есть хорошие друзья, добрые мечи и здравый смысл. Так надо беспокоиться не о том, что могут сделать боги, а о том, что ты можешь сделать сам. Вот такой совет я дам тебе, Колл.

И все равно, вокруг многие стали молиться. Он бы и сам был не прочь, но у него с богами как-то все время не складывалось. Скифр, кстати, подвывала аж на трех языках, причем ни одного из них Бранд не понимал.

— Ты молишься Единому Богу или многим? — спросил он.

— Да всем понемногу. И рыбобогу банья, и древесным духам шендов, и великому восьмирукому Топалу алюков — они считают, что он сожрет мир в конце времен… А что, лишних друзей не бывает, как ты считаешь?

— Ну… да, наверное…

Доздувой выглянул из-под корабля и грустно помотал головой:

— Я стал поклоняться Единому Богу, потому что ее служители сказали: она принесет мне удачу.

— Ну и как, принесла? — спросил Колл.

— Да пока не особо, — ответил здоровяк. — Но, может, это оттого, что я проявил недостаточно рвения.

Одда сплюнул:

— Единому Богу как ни поклонишься — все не подходит, еще ниже надо.

— В этом она весьма схожа с бабушкой Вексен, — пробормотал Ярви.

— А ты кому молишься? — тихонько спросил Колючку Бранд.

Потому что ее губы шевелились, пока она держалась за что-то висевшее на шее.

Он увидел, как блеснули ее глаза, когда она к нему повернулась:

— Я не молюсь.

— А почему?

Она помолчала. Потом ответила:

— Я молилась за моего отца. Каждое утро и каждый вечер, каждому богу, имя которого я знала. Дюжине этих ублюдков. И он все равно погиб.

Она отвернулась и отодвинулась, и между ними образовалась темная пустота.

Снаружи свирепствовала буря.

Всегда готов

— Боги… — прошептал Бранд.

По обоим берегам реки вздымались эльфийские руины: нависали над водой башни, громоздились каменные кубы и плиты, блестело под белесым солнцем эльфийское стекло.

Здесь Священная разливалась настолько широко, что казалась озером, из отмелей торчали, подобные обломанным зубам, развалины, железные балки, как скрюченные пальцы, тянулись к небу. Все затянуло зеленой сетью ползучих растений, среди руин проросли молодые деревья, отовсюду лезли старые, густые кусты ежевики. Птицы молчали, даже насекомые не гудели над гладкой, как черное стекло, водой, только от весел оставалась рябь и круги, и с каждым ударом Колючка ежилась: отчего-то казалось, что за ними следят. Из каждого мертвого окна.

Всю жизнь ей говорили: держись подальше от эльфийских руин. Вот тут даже отец с матерью соглашались. Моряки ежедневно рисковали, идя слишком близко к Гетландскому берегу, — лишь бы обогнуть подальше заколдованный остров Строком, куда Община запретила высаживаться. Ибо там человека поджидают болезнь и смерть, и кое-что похуже смерти, ибо эльфы владели магией настолько сильной, что сумели расколоть Бога и уничтожить мир.

И вот они плывут, сорок человечков на деревянной скорлупке, мутят веслами воду среди эльфийских руин, величественней которых Колючка в жизни не видела.

— Боги, — снова пискнул Бранд, оглядываясь через плечо.

Впереди был мост. Если, конечно, можно назвать такую громадину мостом. Раньше он перекрывал реку одним невозможным, головокружительным в своей длине пролетом — тонкая лента его висела между двумя величественными башнями, рядом с которыми высоченный шпиль цитадели Торлбю казался игрушечным. Но мост обрушился столетия назад, и каменные глыбы величиной с дом повисли на перепутанных металлических тросах. Одна из них тихонько покачивалась и все поскрипывала, поскрипывала, пока они проплывали под ней…

Ральф вцепился в кормовое весло и таращился, раскрыв рот, на нависшую над ним громадину башни. Даже пригнулся немного, словно бы боялся, что она обвалится и погребет под собой крохотный корабль с муравьишками-людьми на борту.

— Да уж, если надо вспомнить, какой ты на самом деле маленький, это то самое место… — пробормотал кормчий.

— Это же город, целый город, — прошептала Колючка.

— Эльфийский город Смолод.

Скифр расположилась на корме, рядом с рулевым веслом. Старуха тщательно рассматривала ногти, словно бы эльфийские развалины, подавляющие размером разум и сердце, не заслуживали ее внимания.

— Во времена до Разрушения Божьего тысячи эльфов жили здесь. Тысячи тысяч. И здесь горело множество огней, зажженных их магией, и воздух полнился пением их машин и дымом из огромных печей и кузниц.

Она горько вздохнула.

— Все погибло. Все кануло в прошлое. И так случается со всем — великим и малым. Смерть — вот единственное, что ждет нас всех без изъятия…

Над водой виднелся погнутый металлический лист на ржавых стойках. Он был весь расписан — какими-то стрелками, словами, выведенными крупными эльфийскими буквами. Краска облупилась, но все равно это выглядело как предупреждение об опасности, хотя какой, Колючка сказать не могла.

Ральф бросил за борт щепку, проследил, как она уплывает: прикидывал, с какой скоростью они идут. Потом сдержанно кивнул. В этот раз ему даже не понадобилось подбадривать — в смысле, материть — команду, все и так гребли резво. Казалось, корабль ожил и заговорил: команда шепотом молилась, ругалась и хваталась за талисманы, и все это на дюжине языков. А вот Скифр, обычно накоротке со всеми богами, не терявшаяся ни в какой ситуации, на этот раз решила оставить небеса в покое и молчала.

— Оставьте ваши молитвы на потом, — заметила она. — Здесь безопасно.

— Безопасно? — охнул Доздувой, хватаясь за священный знак у себя на груди.

И отпустил весло, которое тут же треснулось о весло соседа.

— Я эльфийские руины вдоль и поперек облазила. За это хорошо платили.

— Некоторые сказали бы, что ты еретичка, — заметил отец Ярви, поглядывая исподлобья.

Скифр улыбнулась:

— Ересь и прогресс очень схожи. У нас на юге нет служителей, никто не лезет в такие дела. А богачи охотно раскошеливаются, если привезти им пару эльфийских реликвий. У Императрицы Теофоры, кстати, их приличная коллекция. Но из руин на юге уже все растаскали, подчистую. А вот развалины на берегах моря Осколков — вот тут есть что поискать. Они стоят нетронутые, некоторые — со времен Разрушения Божьего. А уж что там можно отыскать…

И она поглядела на окованный железом сундук, намертво прикованный цепями к мачте. Колючка тут же припомнила шкатулку и то, как та светилась. Наверняка в сундуке что-то, извлеченное из запретных подземелий вот такого мертвого города… И в той штуке заключена магия, страшная, способная уничтожить мир… Колючку аж передернуло от этой мысли.

А Скифр улыбнулась еще шире:

— Если хорошо подготовиться, в эльфийских городах менее опасно, чем в человеческих.

— Говорят, что ты ведьма.

И Колл сдул стружку с дощечки, на которой что-то вырезал, и поднял взгляд.

— Да что ты?

И Скифр так широко распахнула глаза, что вокруг радужки белки показались.

— Знаешь, когда люди «говорят», очень трудно различить правду и ложь, так тесно они сплетаются…

— Ты ж сама говорила, что умеешь колдовать.

— Говорила. И да — я могу причинить много вреда — и гораздо меньше пользы. Вот такое оно, колдовство.

— А можешь что-нибудь показать, а?

Скифр презрительно фыркнула:

— Ты молод и безрассуден и не знаешь, о чем просишь, мой мальчик.

Они шли в тени высоченной стены, основание которой уходило в реку, а обрушенная верхняя часть топорщилась спутанными металлическими прутьями. Вверх уходили ряды окон, похожих на пустые глазницы.

— Те, кто возвел этот город, обратились в прах и ничто. Когда сильно рискуешь, платишь страшную цену. Всегда приходится платить, всегда. Имена скольких богов тебе известны?

— Да всех! — гордо ответил Колл.

— Тогда молись всем им сразу, чтобы никогда не увидеть колдовства.

И Скифр мрачно посмотрела на Колючку:

— Сапоги сними.

Та заморгала:

— С чего бы это?

— Ты долго гребла, заслужила отдых.

Колючка поглядела на Бранда, тот лишь пожал плечами. Они втащили весла внутрь, и Колючка стащила с себя сапоги. Скифр сбросила плащ, свернула его и повесила на рулевое весло. Затем вытащила свой меч. Колючка никогда не видела его обнаженным — а он оказался длинным и тонким, с изящным изгибом, и Матерь Солнце сверкала на его смертоносном лезвии.

— Готова ли ты, моя голубка?

И тут стало понятно, что с этим заслуженным отдыхом что-то не так.

— К чему готова? — тоненько пискнула Колючка.

— Воин всегда готов. Или он погибает.

Видимо, инстинкт подсказал Колючке вскинуть весло — клинок меча Скифр врезался в него ровно между ладонями.

— Ты рехнулась! — визгнула она, пятясь.

— Ты не первая мне это говоришь.

Скифр сделала выпад влево, выпад вправо, Колючке пришлось перепрыгнуть через лежавшую на козлах мачту.

— Я сочту это за комплимент.

И Скифр оскалилась в улыбке и принялась полосовать мечом воздух; гребцы испуганно пригибались.

— Все, что тебе говорят, считай за комплимент, тогда тебя невозможно оскорбить!

Она прыгнула снова, Колючке пришлось нырнуть под мачту, дыхание рвалось из груди, над головой свистнуло, удар, свистнуло, удар — Скифр пару раз рубанула мачту.

— У меня ж там резьба! — заорал Колл.

— А ты вокруг зарубок режь! — гаркнула в ответ Скифр.

Колючка запнулась за цепи, которыми к мачте был прикован сундук, и рухнула к Одде на колени. Тут же выдрала из скобы его щит, держа двумя руками, приняла удар, но Скифр выдрала щит и пинком опрокинула ее на спину.

Колючка нащупала бухту каната и швырнула ее в лицо старухе, дернулась было за мечом Фрора, но тот шлепнул ее по руке:

— Свой бери!

— Он в рундуке у меня! — пискнула она, перекатившись под веслом Доздувоя.

Спряталась ему за спину и осторожно выглянула из-за плеча.

— Спаси боже! — ахнула она, когда Скифр ткнула клинком в волоске от ребер Доздувоя — с одного боку, потом с другого, оставив дырку ему в рубашке. Колючка в отчаянии увернулась раз, другой, но бежать было уже почти что и некуда: резная ограда кормы и отец Ярви, с благосклонной улыбкой наблюдавший за представлением, были уже рукой подать.

— Прекрати! — заорала Колючка, выставив вперед дрожащую руку. — Пожалуйста! Дай мне шанс!

— А что, берсерки Нижних земель прекращают драться, если их просят враги? Остановится ли Яркий Йиллинг, если ты скажешь «пожалуйста»? И много ли шансов дает противникам Гром-гиль-Горм?

Скифр сделала еще один выпад, Колючка отпрыгнула. Пробежала мимо Ярви, замерла на мгновение, раскачиваясь на верхней планке, а потом, в полном отчаянии, сиганула на переднее весло. Оно прогнулось под ее тяжестью, гребец отчаянно пытался держать его ровно. Она неуверенно шагнула на следующее, босые ноги отчаянно цеплялись за скользкую древесину, руки она растопырила, пытаясь удержать равновесие. Засомневаться, задуматься значило умереть. И она прыгала, быстро-быстро, с весла на весло, вода посверкивала внизу, весла скрипели и стучали, а веселые крики команды звенели в ушах.

Она издала торжествующий вопль — как же здорово! Вот так, безрассудно, глотая ветер бежать — как здорово! Про то, как с весла на весло прыгают, рассказывали и пели в песнях, но редко кто решался на такое. Однако недолго она торжествовала. У «Южного Ветра» всего шестнадцать весел по борту, и они, увы, кончались. Вот и последнее, вот Бранд тянет к ней руку, перегнувшись через борт, рука дрожит от напряжения, она, ни на что не надеясь, цапнула, он ухватил ее за рукав…

И тут ей треснули веслом по ребрам, рукав разорвался, и она с брызгами обрушилась в реку. И вынырнула среди пузырьков и пены.

— Неплохо, неплохо! — сообщила Скифр, стоявшая у рулевого весла в обнимку с Ральфом. — А плавание — упражнение получше гребли! Мы остановимся на ночлег в нескольких милях впереди! Увидимся в лагере-ее!

Колючка в ярости ударила по воде:

— В нескольких милях?!

Злостью делу не поможешь — «Южный Ветер» быстро удалялся. Причем явно набирая ход. Бранд беспомощно таращился на нее с кормы, все еще свесив руку. Потом он пожал плечами.

Над водой разнесся голос Скифр:

— Я посторожу твои сапогииии!

Сплевывая воду и проклятия, Колючка поплыла вперед, оставляя за собой молчащие древние руины.

У кого что чешется

Бранд грохнулся наземь, деревянный меч вылетел из руки. Он, охая, перекатился несколько раз вниз по склону и упал на спину с долгим стоном. Сверху орали и смеялись, вопли команды звенели в ушах.

И вот он так лежал и смотрел в темнеющее небо, синяки болели, о чувстве собственного достоинства вообще было лучше не вспоминать, — и вдруг понял: а она ведь его за лодыжку подцепила. Но как? Он же даже заметить ничего не успел!

Колючка воткнула свой деревянный меч в комковатый дерн — они выбрали себе эту полянку для тренировок — и протянула ему руку:

— Это который уже раз? Третий? Или четвертый?

— Пятый, — простонал он. — А то ты не знаешь.

И позволил вздернуть себя на ноги. От излишней гордости он никогда не страдал — а чем ему было гордиться-то? — а уж тренировки с Колючкой угрожали извести и последние ее остатки.

— Боги, ты быстрая какая стала…

И он поморщился, выгибая спину, — она ему хорошо наподдала сапогом.

— Как змея. Только безжалостная.

Колючка заулыбалась еще шире, отерла потек крови под носом — он ее все-таки один раз за пять схваток достал. Вообще-то он это не как комплимент говорил, но она явно сочла его слова таковыми — как Скифр учила.

— Думаю, юному Бранду достаточно на сегодня! — сообщила старуха команде. — Так что же, найдется среди вас, носящих серебряные кольца героев, кто-нибудь, кто желает схватиться с моей ученицей?

Совсем недавно на такое предложение они бы ответили хохотом. У костра ведь сидели мужи, ходившие в походы ко всем берегам моря Осколков, даже самым неприветливым. Мужи, чья жизнь — это меч и вражда, а дом — щитовая стена. Мужи, пролившие столько крови, что по ней боевой корабль бы проплыл. А им предлагают сразиться с кем? С какой-то злоязыкой девкой?

А вот сейчас никто не смеялся.

Неделя за неделей они смотрели, как она тренируется — с дьявольским упорством, в любую погоду. Они видели, как она падает — и как подымается, раз за разом, и им даже стало не по себе от того, что они видят одно и то же, одно и то же. Месяц они ложились спать, слушая стук ее деревянного меча на манер колыбельной, и просыпались на рассвете от ее боевого клича — вместо петушиного. День за днем они смотрели и видели, как она прибавляет в скорости, и в искусности, и в силе. Да уж, смертоносным было ее искусство, и теперь она сражалась одновременно топором и мечом, и научилась этой пошатывающейся походке Скифр, когда никогда не знаешь, откуда ударят.

— Не рекомендую, честно, — сказал Бранд и, поморщившись, уселся у огня.

И осторожно потрогал свежую ссадину на черепе.

Колючка крутила деревянный топор между пальцами, словно какую-то зубочистку.

— Ну что, сдрейфили?

— Да проклянут тебя боги, девушка! — И Одда вскочил со своего места у огня. — Я тебе покажу, как дерутся настоящие мужчины!

И Одда показал. Он показал, как орут настоящие мужчины, когда их бьют деревянным мечом промеж ног, а затем показал лучшую на памяти Бранда попытку настоящего мужчины загрызть собственный щит, а затем он показал ей грязную задницу настоящего мужчины, когда улетел сквозь ежевичные кусты в лужу.

Там он привстал на локтях, отсморкал грязную воду и оглядел себя — с ног до головы его облепляла настоящая густая грязь.

— Ну что, кто еще хочет мне что-то показать?

— Я хочу.

Доздувой медленно наклонился за выпавшим из руки Одды мечом и распрямился — в полный немалый рост. И выпятил широкую грудь. Деревянный меч выглядел сущей щепкой в его кулачище.

Колючка хмуро оглядела его и выпятила челюсть:

— Высокое дерево громче падает.

Она, конечно, заноза в заднице и все такое, но Бранд непроизвольно улыбнулся: надо же, даже когда все против нее, не отступает!

— Это дерево даст тебе сдачи! — И Доздувой встал в боевую стойку, широко расставив сапожищи.

Одда сел, баюкая покрытую синяками руку:

— Да уж, на заточенных клинках дело бы иначе пошло, это точно!

— Вот уж действительно! — отозвался Бранд. — Оно б пошло значительно быстрее. И ты б трупом в конце валялся.

Сафрит как раз занималась делом: стригла своего сына, блестящие ножницы споро щелкали.

— Хватит пререкаться! — резко заметила она. — Давайте, чем быстрее, тем лучше.

— Волосы надо стричь, Колл, — и Бранд положил парнишке руку на плечо. — Слушайся мать.

И он едва не добавил: «Повезло тебе, она у тебя есть», но вовремя сдержался. Про кое-какие вещи лучше молчать.

Сафрит погрозилась ножницами Бранду:

— Я бы тебе бороду подровняла, кстати!

— А от меня держи свои ножницы подальше! — сказал Фрор, щупая одну из своих кос — с той стороны, где у него шрам был.

— Воины! — насмешливо фыркнула Сафрит. — Да вы тщеславнее девиц! Вот эти рожи мир пусть и дальше не видит, но ты-то у нас красавец, негоже такому зарастать бородищей!

Бранд провел пальцами по отросшей бородке.

— Да уж, за несколько недель она погустела… И если честно, чешется она…

Все восторженно заорали: Доздувой высоко вскинул меч, а Колючка поднырнула у него промеж ног, развернулась и крепко наподдала по заднице. Гигант пошатнулся и чуть не упал.

Ральф почесал искусанную комарами шею:

— Да у всех чешется, у кого что, правда…

— Эт точно! В таком путешествии без лишних пассажиров не обходится! — и Одда отчаянно поскреб между ног. — Но они ж тоже просто на юг едут, прям как мы!

— Так они ж боятся войны с Верховным королем вшей, — заметила Сафрит, — и ищут союза с мошками!

И прихлопнула комара на шее.

Ее сын пересыпал в руках соломенные обрезки своих волос — они, кстати, по-прежнему выглядели растрепанными:

— А что, там действительно можно найти союзников?

— Князь Калейвский может созвать под свои знамена столько всадников, что пыль от копыт их коней закрывает солнце, — ответил Одда.

Фрор кивнул:

— А я слыхал, что у Императрицы Юга столько кораблей, что она может навести из них понтонный мост через море.

— Дело ведь не в конях и не в кораблях, — сказал Бранд, осторожно растирая мозоли на ладонях. — Дело в том, что вверх по Священной идут торговые корабли. Туда везут рабов и меха, обратно — серебро и шелк. А войны выигрывают серебром, не только сталью.

И тут он понял, что все взгляды устремлены на него, и умолк, смутившись.

— Так мне Гейден говорила… ну, в кузнице…

Сафрит улыбалась, играя гирьками, висевшими у нее на шее:

— Тихий-тихий, а как скажет чего…

— Да уж, в тихом омуте черти водятся, — заметил Ярви, и пристальный взгляд бледных глаз остановился на Бранде. — Богатство — вот сила. А корень ревности Верховного короля — в богатстве королевы Лайтлин. Он может закрыть море Осколков для наших кораблей. Запретить гетландским купцам торговать на его берегах. А с помощью князя Калейвского и Императрицы Юга — закрыть от нас и Священную. Он в силах удушить нас, не обнажая меча. А если князь и Императрица станут нашими союзниками, поток серебра не иссякнет.

— Богатство — вот сила, — пробормотал Колл про себя, словно бы прислушиваясь к словам — правда это или нет?

Затем поглядел на Фрора:

— А как ты заработал этот шрам?

— Я задавал слишком много вопросов, — улыбнулся в огонь ванстерец.

Сафрит наклонилась к Бранду, осторожно прихватила его бородку и защелкала ножницами. Странное это было чувство — ну, что кто-то сидит к тебе так близко и очень внимательно на тебя смотрит, трогает лицо мягкими пальцами… Он всегда говорил Рин, что помнит мать, но это были всего лишь рассказы, которые он повторял раз за разом, и со временем всякая память из них истерлась, и остались только слова. Это Рин стригла ему волосы, и он дотронулся до кинжала, который она выковала для него, и его вдруг охватила тоска по дому. По хибаре, на которую они с таким трудом заработали, по отблескам огня на лице сестры, и он вдруг сильно забеспокоился — как она там?! И даже вздрогнул от этой мысли, как от укуса.

Сафрит отдернула руку:

— Я тебя порезала?

— Нет, — выдавил из себя Бранд. — Просто по дому соскучился.

— Небось ждут там тебя, а?

— Только семья.

— Да ладно тебе, я ж говорю — ты красивый парень!

В это время Доздувой положил конец Колючкиным прыжкам и уверткам и прихватил ее за торчащую во все стороны шевелюру. А потом и за пояс — другой рукой. А потом поднял, как сноп, и с размаха кинул в канаву.

— А кому-то не везет в любви, — вздохнул Ральф.

Скифр как раз объявила, что схватка окончена, и пошла к канаве, посмотреть, что там да как.

— Я слишком надолго отлучился с фермы, вернулся — а жена снова вышла замуж.

— Может, это тебе не везет в любви, — заметила Сафрит, отбросив пучок Брандовых волос в огонь, — а ей как раз повезло!

— Не везет в любви — это когда ты дал клятву никогда никого не любить, — и отец Ярви горько вздохнул. — И чем старше я становлюсь, тем меньше мне кажется, что нежная забота праматери Вексен стоила этой жертвы…

— У меня была жена, — сообщил Доздувой, опустившись рядом с ними у огня.

И тут же заерзал — отбитые ягодицы давали о себе знать.

— Но она умерла.

— А при чем тут невезение? Ты ж ее просто раздавил! — заметил Одда.

— Ничего смешного, — мрачно отозвался гигант, хотя, судя по хихиканьям и смешкам, команда так не считала.

— Не, женитьба — это не для меня, — заявил Одда. — Не верю я в это дело.

— Думаю, женщины тебе доверием тоже не отвечают, — покивала Сафрит. — Хотя мне и жаль твою руку: бедняжка уже сколько лет твоя единственная любовница!

Одда довольно оскалился, отблески пламени заиграли на заточенных зубах.

— А ты не жалей — рука у меня опытная, и к тому же всегда наготове!

— И, в отличие от остальных, ее не пугает твое зловонное дыхание!

И Сафрит обмела Брандову подровненную бородку от лишних волосков.

— Вот и готово.

— Могу я взять твои ножницы? — поинтересовалась Скифр.

Сафрит скептически оглядела седую щетинку на ее голове:

— А тебе есть чего стричь-то?

— Я не для себя беру.

И старуха кивнула на Колючку, которая как раз выползла из канавы и хромала в их сторону, кривясь и ощупывая ушибленную голову. Растрепанные волосы торчали во все стороны под немыслимыми углами.

— Полагаю, нам нужно постричь еще одну овечку. Доздувой показал, что эта копна — уязвимое место.

— Нет.

Колючка бросила наземь свое побитое деревянное оружие и заправила пару прядок за ухо: странное дело, обычно ей было все равно, как она выглядит.

Брови Скифр поползли вверх:

— У тебя множество недостатков, но среди них я не замечала тщеславия!

— Я дала обещание матери, — сказала Колючка, подхватив лепешку и запихивая в рот сразу половину.

Пальцы у нее были грязные, но кому какое дело. Кстати, Колючка могла не одолеть троих парней в схватке, а вот обожрать — легко. В этом Бранд не сомневался.

— Я и подумать не могла, что ты во всем слушаешься матушку, — заметила Скифр.

— А я и не слушаюсь. И вообще она заноза в заднице, матушка моя. Всегда меня донимала: делай то, а не это, потому что так положено, а так не положено. А мне почему-то всегда хотелось делать так, как не положено.

Колючка рвала лепешку зубами, как волк оленя, жуя и разговаривая одновременно. Крошки летели во все стороны.

— Вечно она нудела: а что люди подумают, что мне за то и за се будет, вдруг обидят, и как ей будет за все это стыдно. Ешь так, говори вот эдак, улыбайся так, ссы вот как…

И пока она говорила, Бранд думал о своей сестре. Как она там? За ней же некому присмотреть… И тут он вдруг разозлился.

— Боги, — прорычал он. — Ты хоть одно благословение можешь не считать проклятием?

Колючка обернулась к нему с полным ртом. И, нахмурившись, спросила:

— Это что значит?

И он выпалил — очень уж она его рассердила:

— У тебя есть мать, которая о тебе заботится! И дом, в котором тебя ждут, где тебе будут рады и где ты будешь в безопасности! А ты еще жалуешься!

Тут повисло очень неловкое молчание. Отец Ярви прищурился, а Колл, наоборот, вытаращился, а у Фрора брови вовсе уползли на лоб от удивления. Колючка медленно прожевала и проглотила кусок. Вид у нее был такой, словно ей пощечину дали, — видать, она тоже не ожидала ничего такого. Впрочем, нет, скорее удивленный, ее же Скифр ежедневно лупцевала по щекам.

— Черт, я людей ненавижу просто, — пробормотала она, выхватив из рук Сафрит еще одну лепешку.

Конечно, нехорошо и неправильно было так говорить, но тут Бранд не сдержался:

— Не волнуйся, — и натянул на плечо одеяло, поворачиваясь к ней спиной. — Они тебе точно тем же отвечают.

Да пошли они

Колючка учуяла запах готовящейся на костре еды, ноздри ее зашевелились, и она заморгала спросонья. И тут же почувствовала: что-то не так. Обычно она пробуждалась от нежного пинка Скифр по ребрам.

А может, старая ведьма сегодня просто сжалилась над ней?..

Ей снилось, что голову с одной стороны лижет собака. Выпутываясь из одеял, она пыталась отделаться от неприятного воспоминания. Может, во снах и впрямь с нами говорят боги, но разрази ее гром, если она понимала, к чему снится собака.

Над ручьем сидел Колл и, ворча, намывал котелки.

— Доброе утро, — сказала она, зверски потягиваясь.

Спину и руки ломило, ну так и что! В первые дни она вообще разогнуться по утрам не могла — а как же, весь день гребешь, а вечером тренируешься. А тело закалилось, мышцы затвердели, и стала она как хлыст и как ветка — твердая и гибкая.

Колл поднял взгляд, и глаза его широко распахнулись:

— Эээ…

— Знаю. Скифр дала мне выспаться.

И Колючка широко улыбнулась, глядя на реку. Священная — а что, и впрямь подходящее имя. Время шло, и Матерь Солнце сияла ярко и пригревала, в лесу перекликались птицы, над водой лениво жужжали насекомые. Над рекой нависали тяжелые от белых цветов ветви деревьев, и Колючка с наслаждением вдохнула напоенный ароматами воздух — а потом счастливо выдохнула:

— Сдается мне, это начало чудесного дня.

И она потрепала Колла по голове, развернулась и чуть не врезалась в Бранда.

Тот вытаращился на нее со своим всегдашним беспомощным выражением на лице:

— Колючка, у тебя…

— Да чтоб ты сдох.

Она полночи пролежала, придумывая, что б такого обидного ему сказать, и вот пришел долгожданный миг, а на ум пришло только это. Она отпихнула его плечом и пошла к костру, вокруг которого собралась команда.

— Ешьте-ешьте, — наставлял всех Ральф. — Может статься, уже сегодня выйдем к волокам. Вам вся сила понадобится, шутка ли, корабль… эээ…

И тут он осекся, вытаращившись на Колючку, которая подошла, ухватила миску и осмотрела ее.

— Ну ты говори, говори, — заметила она.

Они все развернулись и смотрели на нее, и Колючка начала нервничать.

Тут Одда фыркнул, едва не подавившись едой:

— Она подобна щетке, чья щетина наполовину выщипана!

— Агнцу, наполовину остриженному! — добавил Доздувой.

— Иве, чьи ветви наполовину обломаны, — пробормотал Фрор.

— Хорошо сказал, — поддержал Одда. — Поэтично! Ты б почаще рот раскрывал.

— А ты пореже, но штука в том, что я сказал чистую правду.

И тут с реки налетел ветерок, и Колючка почувствовала, что одна половина головы почему-то мерзнет. И она покосилась вниз и увидела, что все плечо засыпано волосами. И она поднесла руку к голове — с опаской. Справа все было как обычно — неумело, кое-как заплетенная косичка. А вот слева… слева торчали отдельные клочки, а так — только щетина прощупывалась. Без волос череп казался странно бугристым, и пальцы ее задрожали.

— Ты спишь на правом боку, — через плечо наклонилась Скифр и ловко подцепила большим и указательным пальцами кусок мяса из котелка. — Я изо всех сил старалась тебя не разбудить. У тебя такое трогательное лицо во сне — прямо как у младенца.

Колючка смерила ее взглядом:

— Ты же сказала, что не заставишь меня остричься!

— А я не заставляю!

И старуха улыбнулась: мол, смотри, какая добрая, разве нет?

Выходит, старая ведьма вовсе не сжалилась над ней. Начало прекрасного дня, говорите… Колючку трясло, она не знала, что делать. Заорать? Расплакаться? Укусить Скифр прямо в рожу? В конце концов из горла ее вырвалось нечленораздельное бульканье, и она, широко шагая, ушла к реке. В ушах все еще звенел хохот команды. Колючка сжимала зубы и шагала, шагала, обхватив руками полуобкорнанную голову.

У матушки было зеркальце в серебряной оправе — она им дорожила как зеницей ока. Колючка часто поддразнивала ее: мол, ты над ним так трясешься, потому что слишком себя любишь, но прекрасно знала истинную причину: это был подарок от отца. Тот привез зеркальце давным-давно, когда ездил в Первогород. Колючка терпеть не могла смотреться в него. Лицо слишком длинное, щеки впалые, нос слишком острый, глаза слишком злые. А сейчас она бы с удовольствием сменяла на то отражение нынешний глядящий из воды ужас.

Она припомнила, как мать, тихонько напевая, расчесывала ей волосы, и как, глядя на них, улыбался отец. Она припомнила смех и теплоту обнимающих ее рук. Свою семью. Свой дом. Она схватилась за мешочек под рубахой и подумала, как жалко выглядит, таская с собой кости отцовских пальцев. Но это все, что у нее осталось. И она смотрела на отражение, на свою изуродованную голову и качала головой. Рядом появилось еще одно — высокое, стройное и бесцветное.

— Зачем ты привез меня сюда? — спросила она, сердито разбивая оба отражения ладонью.

— Чтобы наши враги сделались союзниками, — ответил отец Ярви. — Чтобы привести помощь Гетланду.

— Если ты не заметил, у меня не очень хорошо получается заводить друзей!

— У всех свои недостатки.

— Но я-то зачем тебе понадобилась? Зачем ты нанял Скифр учить меня?

Служитель опустился на корточки рядом с ней:

— Ты доверяешь мне, Колючка?

— Да. Ты спас мне жизнь.

Колючка поглядела в его бледные голубые глаза и вдруг подумала: а стоит ли доверять такому хитрому и коварному человеку?

— И я дала тебе клятву. Разве у меня есть выбор?

— Нет. Поэтому — верь мне.

И он оглядел уродливо обкорнанные волосы.

— Может, это и выглядит непривычно, но я считаю, что тебе идет. С короткой стрижкой ты выглядишь… по-особому. Свирепо так. Не как все.

Она фыркнула:

— Это точно.

— Ну так и что? Я-то, честно говоря, думал, что тебе нравится быть не как все. Что ты от насмешек только расцветаешь — как цветок на навозе!

— Это только так кажется, — пробормотала она. — Держать хорошую мину при плохой игре очень трудно.

— Можешь поверить — я в курсе.

И они долго так сидели над водой и молчали.

— Поможешь мне обрить вторую половину?

— А не хочешь оставить ее так?

— Вот так? А зачем? Что люди скажут?

Ярви оглянулся на команду:

— Они? Да пошли они.

— Да пошли они… — пробормотала Колючка.

А и впрямь… И она зачерпнула воды и пригладила волосы на неостриженной половине. А что? Не такая уж и плохая идея… Оставить все как есть. И ходить вот так — наполовину обритой. Свирепой такой. Чтоб все смотрели и обмирали.

— Да пошли они!

И она коротко рассмеялась.

— Ты не единственная в команде, кто странно выглядит. И потом, — тут Ярви высохшей рукой смахнул ей с плеча отстриженное, — волосы — они отрастают.

* * *

Целый день они с трудом выгребали против течения — Священная становилась все у́же, а берега ее — все обрывистей. Ральф хмурился, осторожно ведя корабль мимо камней, окаймленных белой пеной. В тот вечер, когда над заросшими лесом холмами небо окрасилось закатным красным, они добрались до верхних волоков.

На берегу стояла весьма странная на вид деревня. Разрослась она благодаря торговле с прибывающими кораблями, и в ней все дома были разные — ни одного одинакового: кто-то построился из дерева, кто-то из камня, а кто-то сложил из дерна землянку, похожую на курган древнего героя. Здесь осели люди с берегов моря Осколков, которые плыли на юг, и люди из Калейва и Империи, которые путешествовали на север, и люди из лесных племен и даже из коневодов, которые ехали по своим делам на восток или на запад. Семена, которые ветер принес со всего мира. Семена, которые благодаря странной удаче решили прорасти именно здесь.

Здешний люд одевался кто во что горазд и обычаев придерживался разных, но знатно поднаторел в одном: как выбивать деньги из путешественников. Однако в жилах отца Ярви не зря текла кровь Золотой Королевы — он тоже внакладе не остался. С каждым он торговался на его собственном наречии, очаровывал барышников улыбками или приводил в замешательство каменным безразличием, и всегда добивался своего: они так и увивались вокруг служителя, предлагая товар по самым низким ценам. А когда он в конце концов сторговал у старостихи селения восемь здоровенных бородатых буйволов, она долго не могла проморгаться и все таращилась на несколько жалких монеток в своей ладони.

— Отца Ярви вокруг пальца не обведешь! — сурово заметил Бранд, когда они завороженно наблюдали за переговорами — волшебство, да и только.

— Хитрее человека я в жизни не встречал, — покивал Ральф.

Вдоль берега здесь тянулось натуральное кладбище кораблей: остатки бревен-ходов и катков, сломанные мачты и весла, даже изогнутый старый киль с обломками шпангоутов — ни дать ни взять скелет корабля, который спустили с холмов в сильно побитом виде и решили разобрать на запасные части. Команда тут же вооружилась топорами и стамесками, и к моменту, как Отец Месяц показался на небе, «Южный Ветер» уже стоял килем на двух хороших бревнах-ходах, а весь груз перетаскали в два нанятых в деревне фургона.

— Тренироваться будем? — спросила Колючка, наблюдая, как команда по своему обыкновению рассаживается у огня и заводит разговоры о том о сем.

Колл как раз начал пересказывать одну из самых неприличных баек Одды, все покатывались с хохоту.

Скифр поглядела на нее, глаз блеснул в свете костра.

— Уже поздно, и завтра тяжелый день. Ты что, действительно хочешь тренироваться?

Колючка отпихнула носком сапога валявшуюся на земле стружку:

— Ну хотя б чуть-чуть…

— Из тебя получится отличный убийца, детка. Берись за оружие.

Ральф, конечно, пинками разбудил всех на рассвете. Все потягивались и ворчали, изо рта шел пар — холодно.

— Подъем, говнюки! Впереди — самый тяжкий день вашей никчемной жизни! Подъем!

Вообще-то у них все дни были тяжелые, прямо начиная с отплытия из Торлбю, однако кормчий не соврал. Волочь корабль через холмы — тяжело. Прямо очень тяжело. Потому что это корабль, и ты его, эту дуру здоровенную, волочешь. На себе.

Они со стоном тянули за канаты, рыча от натуги, налегали грудью на торчавшие весла, плечом толкали корпус, когда ходы застревали или цеплялись за корягу, хватались друг за друга, задыхаясь, истекая по́том, единой вонючей кучей. Упряжка из четырех быков тащила корабль, однако вскоре на всех уже живого места не осталось: синяки от падений, кровавые ссадины от канатов, ветки хлестали, щепки отлетали и тоже ранили…

Сафрит пошла вперед — очистить путь от нападавших веток. Колл то и дело нырял под киль с ведром смолы и свиного жира — смазывать, чтобы корабль скользил ловчее. Отец Ярви понукал возчиков на их собственном языке, а те, правда, не тыкали в быков стрекалом, а только тихонько выговаривали им что-то.

А дорога шла вверх, всегда вверх. Да и какая то была дорога — так, слабый след в траве среди камней и корневищ. Часть команды вооружилась и отправилась дозором в лес, чтоб бандиты врасплох не застали. Разбойники часто поджидали в засаде корабли, чтоб разграбить товар, а людей продать в рабство.

— Продать команду корабля — намного выгодней, чем продавать товар команде, это как пить дать.

И Одда тоскливо вздохнул — видно, что по опыту знал, что к чему.

— Или чем тащить корабль через лес, — прорычал Доздувой.

— Береги силы, скоро подымать его будем, — процедил Ральф сквозь стиснутые от натуги зубы.

Матерь Солнце поднималась все выше и палила безжалостно. Над тяжело ступающими волами и командой зажужжали крупные мухи. С обкорнанной головы Колючки пот лил ручьями, капал с бровей, заливал нижнюю рубаху, просоленная жесткая ткань натирала соски. Многие разделись до пояса, а кое-кто и ниже. Одда и вовсе трудился в одних сапогах, выставляя на всеобщее обозрение чудовищно волосатую задницу — таких даже у зверей, небось, не бывает…

Колючке бы под ноги смотреть, но она то и дело поглядывала в сторону Бранда. Другие ворчали, спотыкались и ругались на чем свет стоит, а он молча упорно шел, глядя строго вперед. Мокрые волосы облепили стиснутые челюсти, мышцы на покрытых каплями пота спине и плечах вздувались от напряжения — но он тянул лямку без единого слова жалобы. Вот это сила. Сила, подобная той, что была у отца. Спокойная, уверенная мощь, как у Отче Тверди. Колючка припомнила, что сказала королева Лайтлин: «Дурак хвастается тем, что собирается сделать. Герой — делает, что должен, без лишних слов». Колючка снова покосилась на Бранда: эх, стать бы хоть немного похожей на него…

— Да-да-да, — одобрительно промурлыкала Сафрит, поднося к потрескавшимся от жажды губам мех с водой — они пили, не выпуская из рук канаты. — Парень что надо…

Колючка тут же отвернулась и чуть не подавилась водой:

— Ты о чем это?

— Да так, ни о чем особенном, — и Сафрит насмешливо поцокала языком. — А ты чего отвернулась, хе-хе?

Однажды они даже разминулись с кораблем, который тянули в противоположном направлении мокрые от пота люди из Нижних земель: кивнули друг другу, привет, мол, но дыхание на приветствия и прочие разговоры тратить не стали. Во всяком случае, Колючка и так еле дышала: в груди словно огонь разожгли и каждая мышца болела. Даже ногти на больших пальцах ног болели!

— Я… грести… не люблю, — прорычала она, — но, сука, лучше грести, чем тащить… корабль… посуху…

Из последних сил они вытащили «Южный Ветер» на какой-то особо крутой взгорок и оказались на ровном месте. Бревна-ходы со скрипом замедлились и остановились.

— Отдых! — провозгласил отец Ярви.

В ответ раздался целый хор благодарных постанываний, все привязывали канаты к деревьям и падали, где стояли, прямо на торчащие из земли корни.

— Благодарение богам, — прошептала Колючка, ощупывая разламывающуюся от боли спину. — Под горку тащить легче. Мне так кажется…

— Подождем — увидим, — отозвался Бранд, прикрывая глаза ладонью.

Здесь-то земля шла под уклон, а дальше в дымке угадывался новый подъем. Лесистый склон за лесистым склоном — оказалось, впереди их ждал отрог повыше того, что они уже преодолели.

Колючка неверяще таращилась вдаль.

— Еще выше! Твою мать, лучше б меня камнями раздавили…

— Это никогда не поздно успеть, — заметил отец Ярви. — Радостей жизни у нас не в избытке, но уж камней мы точно сумеем набрать!

Человек, который сразился с кораблем

Проснулись все злые и усталые, как собаки, — все тело болело после вчерашних трудов, а впереди их ждал такой же тяжкий день. Даже Одда не стал шутить, когда увидел длинный лесистый склон под ногами и слабый блеск воды в туманной дали.

— По крайней мере, дорога под гору, — заметил Бранд.

Одда фыркнул, отворачиваясь:

— Ну-ну…

Бранд скоро понял, что тот имел в виду. «Южный Ветер» трудно было тащить вверх по склону. А на пути под гору корабль норовил все время укатиться вниз, и удержать его было не просто труднее — это оказалось довольно опасной работой. Поскольку волок петлял и не отличался шириною, волов пришлось выпрячь. Вместо них, по шесть с каждой стороны, впряглись люди: руки по локоть обмотали тряпками, спины — одеялами, и вперед, крест-накрест веревки накинули и помаленьку пошли вниз, удерживая корабль на канатах. «Южный Ветер» качался на ухабах и пытался съехать с волока в лес. Колл шагал впереди со своим ведром, смазывая ходы, когда те начинали дымить.

— Держи! — ревел Ральф, подымая ладонь. — Держи его!

— Попробуй удержи его, — хрипел Бранд.

Ему, конечно, выдали канат. А так всегда: если люди знают, что ты можешь таскать тяжести, они тебе всегда эти тяжести вручают. А сами отступают в сторону с виноватой улыбочкой. Вообще-то он был не новичок в работе — сколько всего на хребтине перетаскал, зарабатывая им с Рин на корку хлеба. Однако так, как сейчас, он на работе не ломался: мокрый от пота канат накручен под локтем, через плечо, вперехлест через другое — и режет тело с каждым шагом, ноги дрожат от напряжения, сапоги скользят по мягкой земле, усыпанной палой листвой и хвоей, впереди у Одды из-под ноги летит пылюка, из груди рвется кашель, сзади хрипло ругается Доздувой…

— Когда ж мы до этой сраной реки дойдем? — свирепо прорычал Одда через плечо — они ждали, пока с тропы убирали поваленное дерево.

— С меня рекой льет, можно целый корабль пустить, — и Бранд помотал головой — с мокрых волос полетели во все стороны крупные капли пота.

— Щас Сафрит воды даст, так я вам тоже цельную реку напружу, — заметил за спиной Доздувой. — Фрор, расскажи, как шрам получил, а?

— Брился, вот и обрезался! — отозвался с другой стороны корабля ванстерец, затем подождал немного и добавил: — Никогда не брейтесь топором, ребята!

Колючка шагала сзади — им пятерым поручили тащить мачту. Бранд чувствовал ее острый взгляд между лопаток — наверное, до сих пор злится за то, что он про ее матушку сказал… Ну что ж, она не виновата. Это ж не она уплыла прочь и бросила Рин одну-одинешеньку… Видно, всякий раз, когда ему, Бранду, шлея под хвост попадала, дело было в нем — на себя он злился, вот что. Надо бы извиниться перед ней. Но слова что-то не шли. Не умел он разговаривать, вот что. Днями мог сидеть, придумывать, что и как скажет, а как рот раскрывал — ерунда какая-то изнутри лезла.

Он вздохнул:

— Эх, язык мой — враг мой… Лучше мне рот вообще не раскрывать…

— Эт точно, — услышал он Колючкин голос из-за спины и уже хотел было развернуться, чтобы достойно ответить — и потом огрести за этот ответ, это уж как пить дать, как…

…веревка натянулась и дернулась, и протащила его прямо в кучу прошлогодней листвы, он закачался и едва удержался на ногах…

— Держи! — заорал Доздувой и резко потянул свой канат.

И тут лопнул узел — с резким, как хлыстом стегнули, звуком, и Доздувой с отчаянным воплем опрокинулся на спину.

Одда выдохнул: «Боги!», тут же упал вниз лицом, сшиб идущего следом, тот выпустил свой канат, веревка захлопала, извиваясь, словно змеюка.

С хлопаньем крыльев взлетела птица, «Южный Ветер» клюнул носом, кто-то с другой стороны заорал, когда веревка резанула его по плечам, развернула, раскрутила — и сбил с ног Фрора, а от неожиданного рывка все повалились наземь, как кегли.

И тут Бранд увидел — Колл. Парень лежал под килем со своим ведром и в ужасе смотрел, как вздрогнул и наклонился над ним нос корабля. И пытался на спине выползти из-под скрипящего, ползущего на него корпуса.

Времени думать и прикидывать не осталось. Может, это было благое дело. Отец Бранда всегда говорил, что думать — это не по его части.

Он, рассыпая палые листья, сиганул с тропы и быстро обвязал канатом здоровенное дерево, крепко вцепившееся бугристыми корнями в склон.

Вокруг орали, натужно скрипели доски, что-то щелкало и ломалось, но Бранду было не до этого — он упер один сапог в дерево. Другой. И со стоном вытянул — ноги, потом спину, изо всех сил натягивая обмотавшую плечи веревку, вытягиваясь в струнку, прямо как торчащая из ствола ветка.

Ох, если б он тоже был из дерева… Натянутый до предела канат звенел, как струна арфы, глаза лезли из орбит, веревка скребла по коре дерева, обдирала ладони, резала мышцы. Он стиснул зубы и прикрыл глаза. И крепче вцепился обмотанными тряпкой руками в канат. Держать. Держать и не отпускать, мертвой хваткой, как Смерть держит умирающих.

Непосильная ноша. Слишком тяжело. Но раз уж взвалил ее на себя, какой прок жаловаться?

В ушах зазвенело сильней — «Южный Ветер» сползал, сползал, и держать стало еще тяжелее, и он тихо, протяжно застонал, но не сдавался: если уступить и ослабить колени, спину, руки, его согнет пополам.

Тут он открыл глаза — на мгновение. Сквозь листву сеялся солнечный свет. Кровь на дрожащих от напряжения запястьях. Дымится обмотанная вкруг ствола веревка. Где-то далеко звучат голоса, гуляет эхо. Он зашипел — веревка дернулась и зазвенела, немного съехала — впиваясь в тело, как пила.

Держаться. Не отпускать. Он не подведет команду. Кости затрещали, канат врезался в плечи, руки, запястья, он же ж на части его порвет, дыхание с сипением вырывалось из груди, он фыркал, как ломовая лошадь с натуги…

Держаться. Не отпускать. Он не подведет свою семью. Все тело дрожало, мышцы полыхали огнем боли.

Мир исчез — есть только он и этот канат. Только усилие, и боль, и тьма.

И тут он услышал тихий голос Рин над ухом:

— Отпусти.

Он помотал головой, вытягиваясь до предела, поскуливая…

— Бранд, отпускай!

По дереву гулко ударил топор — и он упал, и падал, падал, а мир вокруг крутился и крутился. Его подхватили сильные руки, опустили на землю. Сил не было, ноги-руки болтались, как тряпочные.

Над ним стояла Колючка, а за ее спиной сияла Матерь Солнце, золотя щетинку со стриженой стороны ее головы.

— А где Рин? — прошептал он.

Вместо шепота вышло сипение.

— Отпускай.

— Ох.

Оказывается, он так и не разжал кулаки. Понадобилось серьезное усилие, чтобы разжать дрожащие пальцы, и Колючка тут же принялась разматывать канат — тот был влажным от крови.

Она вздрогнула и резко крикнула:

— Отец Ярви!

— Прости, — просипел он.

— Что?

— Я… не надо было мне так говорить… о твоей матушке…

— Заткнись, Бранд.

Тут она замолчала, а вдали вдруг заговорили, а птица высоко на ветке пронзительно засвиристела.

— А самое главное, мне кажется, что это все правда.

— В смысле?

— Не злись, пожалуйста. Это больше не повторится.

Вокруг собирались люди, над ним нависали размытые тени.

— Вы такое когда-нить видели?

— Да он его один держал, один!

— Про такое токо в песнях поют, вот же ж…

— Ага, уже стихи сочиняю, — донесся голос Одды.

— Ты спас мне жизнь, — тихо сказал Колл, и глаза у него были как плошки, и вся щека в смоле.

Сафрит поднесла к губам Бранда мех с водой:

— Его б корабль раздавил…

— И сам бы разбился, — сказал Ральф. — И плакала б тогда наша помощь Гетланду…

— Нам бы самим тогда помощь понадобилась, эт точно…

Даже глотать получалось с трудом:

— Я… каждый б то ж самое сделал…

— Смотрю на тебя и вспоминаю старого друга, — сказал отец Ярви. — Сильная рука. И большое сердце.

— Один взмах — один удар, — проговорил Ральф, почему-то сдавленным, тихим голосом.

Бранд поглядел на то, чем занимался служитель, и его замутило. Канат стер кожу на руках до крови — алые змеи вокруг белых ветвей обвились, ни дать ни взять.

— Болит?

— Так, щиплет…

— Слыхали?! — проорал Одда. — Щиплет! Слышали? А ну, рифму к щиплет кто мне даст?

— Скоро заболит, — тихо сказал отец Ярви. — И шрамы останутся.

— Память о подвиге, — пробормотал Фрор — он-то был докой в том, что касалось шрамов. — Шрамы героя.

Бранд поморщился: Ярви перевязывал руки, и теперь ссадины и порезы дико болели.

— Какой я герой, — пробормотал он.

Колючка помогла ему сесть.

— Я сразился с веревкой и проиграл.

— Нет.

И отец Ярви сколол края повязки булавкой и положил высохшую руку ему на плечо.

— Ты сражался с кораблем. И выиграл. Положи это под язык.

И он сунул Бранду в рот сухой листик.

— Поможет от боли.

— Развязался. Узел развязался, — сказал Доздувой и заморгал: в руке он все так же сжимал разлохмаченный конец своего каната. — Что за злая удача?

— Такая злая удача преследует людей, которые не проверяют, крепко ли завязаны узлы, — зло покосился на него отец Ярви. — Сафрит, подготовь в повозке место для Бранда. Колл, поедешь с ним. Смотри, не давай ему больше геройствовать.

Сафрит быстро соорудила постель из спальных одеял. Бранд попытался было сказать, что он вполне может идти, но все видели — нет, не может.

— Так! А ну ложись! Лежи и сопи в две дырки! — гаркнула она, наставив на него палец.

Ну и как тут возражать? Колл уселся рядом на бочонок, и повозка тронулась под гору, подскакивая на ухабах. Бранд морщился при каждом толчке.

— Ты спас мне жизнь, — пробормотал паренек после недолгого молчания.

— Ты быстрый. Ты бы успел выбраться.

— Нет. Не успел бы. Передо мной уже Последняя дверь открылась. Так что позволь мне, по крайней мере, поблагодарить тебя.

Некоторое время они смотрели друг на друга.

— Ну хорошо, — наконец сказал Бранд. — Ты меня поблагодарил. И вот я теперь лежу поблагодаренный.

— Как тебе удалось стать таким сильным?

— Ну… я ж работал. В порту. На веслах сидел. В кузне молотом махал.

— Ты кузнечил?

— Я работал в кузнице женщины по имени Гейден. Она унаследовала кузницу от мужа, как овдовела. Оказалось, что кузнец из нее гораздо лучше, чем из покойного…

И Бранду разом припомнились и тяжесть молота в руке, и звон наковальни, и жар от углей. Оказывается, он скучал по всему этому…

— Хорошее это дело — железо ковать. Честное.

— А ты почему от нее ушел?

— Я всегда хотел стать воином. Чтоб в песни попасть. И на ладье в поход отправиться.

И Бранд посмотрел, как ссорятся Одда с Доздувоем, оба согнутые под весом корабля, и как хмурится, глядя на обоих, Фрор. И улыбнулся.

— Я, конечно, надеялся на команду поблагороднее, но что поделать, семью не выбирают.

Боль уменьшилась, а листочек отца Ярви, похоже, развязал ему язык.

— Мать умерла, когда я был маленький. Сказала, что нужно творить добро. А отец не хотел, чтоб я с ним жил.

— А мой отец умер, — сказал Колл. — Давно уж.

— Ну что, теперь у тебя есть отец Ярви. И все эти братья!

И Бранд поймал взгляд Колючки. Она заметила это, нахмурилась и отвернулась к деревьям.

— Ну и Колючка тебе теперь сестра, вот.

Колл ухмыльнулся:

— Сомневаюсь, что это удача.

— А с удачей завсегда так. А Колючка… она, конечно, та еще зараза, но помяни мое слово — она голову сложит за любого из нас.

— Да уж, ей нравится драться.

— Да уж.

Колеса заскрипели, повозку тряхнуло, все заорали друг на друга — держи, тяни, словом, все как обычно. Тогда Колл тихо спросил:

— Выходит, ты… брат мне?

— Ну это… выходит, что да. Если тебе подойдет такой брат-то…

— Да ты на меня посмотри — из меня тоже брат тот еще…

И парнишка пожал плечами — мол, тоже мне, ерунда какая.

Но Бранду почему-то показалось — нет, не ерунда. И что все это очень, очень важно.

* * *

Они дернули в последний раз, и «Южный Ветер» соскользнул в бурные воды Запретной. Все сипло заорали от радости.

— Рехнуться можно, мы сделали это! — крикнул Бранд, не веря глазам своим. — Ведь правда ж дошли, а?!

— Ну да. Можешь потом внукам рассказывать: я протащил корабль через Верхние волоки.

И Ральф обтер пот со лба здоровенной ручищей.

— А теперь — на весла! — заорал он, кладя конец веселью. — Грузимся, и ходу! До заката еще несколько миль пройдем!

— Подымайся, лодырь!

И Доздувой снял Бранда с повозки, как перышко, и поставил на ноги. Ноги держали некрепко.

Отец Ярви поговорил с главным возницей на каком-то странном языке, а потом оба они расхохотались и обнялись.

— Что он сказал? — спросил Бранд.

— Берегитесь коневодов, — ответил отец Ярви, — ибо они дикари, безжалостные и кровожадные.

Колючка покосилась на волов, которых наконец-то распрягли.

— И что смешного?

— А я спросил его, что он говорит коневодам, когда тащит их груз.

— И?

— Берегитесь Людей с Кораблей, ибо они дикари, безжалостные и кровожадные.

— А кто такие Люди с Кораблей? — спросил Колл.

— Это мы, — ответил Бранд и, морщась от боли, полез на борт. — Это мы.

Болела каждая связка, и каждый сустав болел, и он, согнувшись как столетний старик, брел к своему месту на корме. Дойдя, он плюхнулся на рундук — Колючка как раз вовремя подставила его под задницу.

— Ты уверен, что сможешь грести?

— Не боись, не отстану, — пробормотал он в ответ, хотя даже разогнуться стоило героических усилий.

— Да ты и не поломанный-то от меня отставал, — фыркнула она.

— Смотри, как бы тебе не отстать от меня, зуборотая.

За их спинами стоял Ральф.

— Пойдешь на мое место, парень.

— Куда это?

Ральф кивнул на рулевое весло:

— Сегодня у руля постоишь.

Бранд растерянно поморгал:

— Я?

— Ты заслужил, парень.

И Ральф хлопнул его по спине — да так, что Бранда пополам согнуло.

Застонав от боли, Бранд обернулся — одной рукой он придерживал рулевое весло. Все взгляды были обращены на него. Сафрит и Колл сидели рядом с грузом, Одда, Доздувой и Фрор — на веслах, отец Ярви стоял рядом со Скифр у деревянной фигуры голубки на носу, а за бортом широко текла на юг Запретная, а Матерь Солнце щедро заливала воду золотым светом.

Бранд широко улыбнулся:

— Хороший отсюда вид! Мне нравится!

— Смотри мне, а то к хорошему-то быстро привыкают, — усмехнулся Ральф.

И тут все начали бить ладонями, кулаками по веслам — раз, раз, колотить все разом. В знак уважения. В знак уважения к нему, Бранду. Который всю жизнь свою был никем.

— По правде говоря, ты там наверху, конечно, нефиговую штуку отмочил, — и даже Колючка почти улыбалась, а глаза ее блестели, и она тоже колотила по веслу. — Нефиговую, да!

И Бранд почувствовал, что его распирает от гордости. Такого с ним никогда еще не бывало. Сколько ж воды утекло с тех пор, как он остался стоять один-одинешенек на пустом морском берегу у стен Торлбю. Он не принес воинскую присягу, но все равно нашел себе ладью. И команду. Семью. Эх, видела б все это Рин! Он так и представил себе ее лицо, как она на это все смотрит. И тут же в носу захлюпало, и пришлось делать вид, что в глаз соринка попала. Вот теперь он пребывал в свете. Совершенно точно. Никаких сомнений. В свете — и никаких гвоздей.

— Эй вы, ленивые ублюдки, хватит стучать! — проорал он срывающимся от волнения голосом. — Весла в руки — и погребли!

Команда расхохоталась и взялась за весла, и «Южный Ветер» заскользил вниз по быстрой Запретной. Теперь они гребли по течению, а буйволы и возницы остались на берегу — ждать нового груза.

Странные времена

Лес кончился, началась степь. Бескрайняя. Открытая всем ветрам. Абсолютно плоская. Миля за милей тянулась она — целое море высокой, зеленой, волнующейся под ветром травы.

— Почему здесь не пашут? — спросил Колл.

Он оседлал уложенную на козлы мачту и старательно вырезал на ней узоры. Ветер мгновенно выдувал стружку из-под ножа.

— Здесь пасут скот. Коневоды, — ответил Доздувой. — Чужаков они не привечают.

Одда фыркнул:

— Не привечают — это мягко сказано. Они с них кожу живьем сдирают.

— У князя Калейвского научились…

— А тот — в Первогороде, — заметил Фрор, осторожно протирая вывернутый шрамом глаз кончиком пальца.

— А тех — Бейл Строитель надоумил, во время своего первого набега, — сообщил Ярви.

— Так сдирающие кожу сами попадают под нож свежевателя, — задумчиво протянула Скифр, наблюдавшая за тем, как ветер затейливо лохматит траву, — и кровавые уроки возвращаются учителю сторицей…

— Хорошо сказано.

И Ральф оглядел реку — и вверх по течению, и вниз по течению, и степь вокруг он обвел прищуренными глазами. Чувствовалось, что кормчий насторожился.

— Но мы не станем брать у них уроки.

— А с чего нам так беспокоиться? — удивилась Колючка. — Уж сколько дней прошло, а ни одного корабля не видели…

— Вот именно. Куда они подевались?

— Вот они. Целых два.

И отец Ярви показал пальцем куда-то вниз по течению.

У него было острое зрение. А вот Колючка сумела все рассмотреть, только когда они ближе подплыли. Изо всех сил выворачивая шею со своего места, она увидела наконец: вот эти черные кучи на берегу — это и есть корабли. Два обугленных скелета каких-то малых судов в кольце вытоптанной травы. Кострище. Точно такое, какое оставляли они на привалах. Каждую ночь.

— Командам, похоже, не повезло, — пробормотал Бранд — у него прям талант был сказать что-то такое, что все и так поняли.

— Погибли, — быстро сказала Скифр. — Кому-то повезло, и его угнали в рабство. Или не повезло — это как посмотреть. Коневоды — не слишком добрые хозяева.

Одда мрачно смотрел на уходящую к горизонту травяную равнину.

— Думаете, мы еще с ними познакомимся?

— С моей-то удачей? Обязательно, — пробормотал Доздувой.

— Так! Теперь становимся на ночлег только на холме! — проорал Ральф. — И стражу удваиваем! По восемь человек на часах теперь стоим!

И все стали ерзать, и нервно оглядывать степь, и вздрагивать при каждом звуке. И тут показался корабль. Он шел себе на веслах вверх по течению.

По размеру он не уступал «Южному Ветру» — с каждой стороны у него было по шестнадцать, что ли, весел. Судя по фигуре черного волка на носу — тровенцы. Щиты, как Колючка заметила, по бортам висели все побитые и посеченные. Похоже, эти ребята ищут драки. Возможно, даже нарываются на нее.

— Оружие держать наготове! — крикнул Ральф.

Он уже держал в руке свой лук из рогов огромной зверины.

Сафрит нервно заоглядывалась: мужчины хватались то за весла, то за мечи.

— Не открыть ли нам дорогу Отче Миру?..

— Естественно, мы постараемся пойти его путем.

И отец Ярви проверил, легко ли ходит в ножнах меч.

— Но к словам вооруженного человека прислушиваются охотней. Приветствую! — крикнул он, и голос его разнесся далеко по воде.

На носу приближающегося корабля стоял огромный бородатый детина в кольчуге.

— И вам не хворать, друзья! — отозвался он.

И все было бы хорошо, если бы не двое лучников у детины по бокам. Лучники как-то настораживали.

— Наш корабль прозывается «Черный Пес», и мы идем вверх по Запретной из Первогорода!

— А наш — «Южный Ветер», и мы пришли вниз по Священной из Ройстока! — проорал в ответ Ярви.

— Ну и как там на Верхних волоках?

— Тащившим пришлось нелегко!

И Ярви поднял свою покалеченную руку.

— Но я жив остался, как видишь!

Капитан встречного корабля расхохотался:

— Вождь трудится вместе с воинами, но не наравне с ними — иначе кто ж его станет уважать? Можем ли мы подойти ближе?

— Можете! Но знайте, что мы хорошо вооружены!

— В здешних краях надо опасаться тех, кто не вооружен…

И капитан отмахнул команде — команда, кстати, у него была как на подбор: все как один здоровенные, покрытые шрамами бородатые мужики в серебряных браслетах. Они быстренько подогнали «Черного Пса» на стремнину и пристроились рядом с «Южным Ветром», нос к корме.

И тут капитан «Пса» вдруг весело расхохотался:

— А что это за старый ублюдок у тебя там на кормовом весле обретается? Это ж Ральф Поганец, чтоб мне провалиться! Я ж думал, ты помер — и даже обрадовался!

Ральф хрипло расхохотался в ответ:

— Провались — и поглубже, Дженнер Синий! Я ж думал, ты помер, и даже кружечку опрокинул по этому поводу!

— Ральф Поганец?.. — тихо переспросила Колючка.

— Давно это было, — и старый кормчий отмахнулся, опуская огромный лук. — Люди с возрастом меняются, и вот уж и поганец не поганец…

С «Черного Пса» перебросили носовой конец и, несмотря на пару сцепившихся весел и осыпавший их град проклятий, команды сумели подтянуть корабли друг к другу. Дженнер Синий перегнулся через борт и радостно схватил Ральфа за руку. Тот просиял в ответ.

Колючка не улыбалась. Руку она по-прежнему держала на рукояти отцовского меча.

— Нас же Хальстам-молодой в такую задницу загнал! Как ты выбрался? — удивился Ральф.

Дженнер стащил с головы шлем и кинул его своим людям. И поскреб в редких седых волосах:

— Стыдно сказать, но я сиганул в объятия Матушки Море. И выплыл.

— Тебе всегда в бою везло…

— Ну, стрелу в жопу я получил. Какая удача, что парень я худощавый, а задница у меня толстая — рана вышла плевая. Так что я посчитал, что со стрелой мне свезло — иначе ходить бы мне в рабском ошейнике…

Ральф осторожно потрогал шею, и Колючка вдруг заметила у него под бородой шрамы, которых не замечала раньше.

— А мне не повезло. Но благодаря отцу Ярви я теперь снова свободный человек.

— Отец Ярви? — Дженнер вытаращился от удивления. — Служитель Гетланда? Тот, что был сыном Золотой Королевы Лайтлин?

— Он самый, — сказал Ярви.

И он как раз шел к корме, лавируя между рундуками.

— Ну это… это… большая честь для меня! Слыхал я, что вы человек хитрый и коварный, и нет вам в этом равных! — Тут брови Дженнера Синего поползли вверх. — А что, у вас теперь бабы на веслах сидят?

— Если хорошо гребут, то почему бы и нет? — отозвался Ральф.

— А что у тебя с волосами-то, милая?

— Да пошел ты, — прорычала Колючка. — Вот что!

— О, она у нас свирепая! Ты на весло не смотри, она мужика пополам порвать может!

— Причем с удовольствием! — подтвердила весьма польщенная Колючка.

Дженнер оскалил желтые редкие зубы:

— Будь я лет на десять моложе, бросился б в бой, но с возрастом, увы, начинаешь осторожничать…

— Чем меньше у тебя времени осталось, тем меньше хочется этим остатком рисковать, — подтвердил Ральф.

— Чистая правда, — и Дженнер покачал головой. — Надо же, из-за Последней двери вернулся Ральф Поганец, девки на веслах сидят и вообще боги знают что творится! Странные времена настали!

— А какие времена не странные? — усмехнулся отец Ярви.

— И это тоже — чистая правда! — И Дженнер Синий покосился из-под руки на солнце в сероватой дымке. — А дело-то к обеду идет. А может, сойдем на берег да и поговорим о том о сем, новостями обменяемся?

— Новостями обменяемся — это ты так выпить предлагаешь? — засмеялся Ральф.

— О да! Я предлагаю выпить — и не по маленькой!

* * *

И они причалили в излучине реки, встали лагерем на взгорке, который удобно было бы в случае чего защищать, выставили много стражи и разложили большой костер. Пламя все время сдувало степным ветром, над водой летели искры и пепел. Команды притащили по бочонку эля, и все стали петь, и пели много и долго, и чем дальше, тем больше орали дурниной, и рассказывали истории одна невероятней другой, и шумно веселились. И кто-то особо умный налил Коллу пива, и тот его распробовал, а потом долго блевал и упал спать, а матушка его весьма сердилась, а все над ней хохотали.

А вот Колючка не веселилась. Она вообще не любила веселиться, если честно. А тут… все вроде улыбались, но мечи держали под рукой. А еще у костра сидели мужики, которые вообще не смеялись — прям как она. А один, кормчий «Черного Пса», которого звали Гнутым, лысоватый и с седой прядью, и вовсе сидел сыч сычом и всем видом выказывал ненависть к человечеству. А когда чужой кормчий пошел отлить к реке, Колючка приметила, каким внимательным взглядом Гнутый обвел груз «Южного Ветра» и как долго разглядывал окованный железом сундук отца Ярви.

— Не нравится мне его морда, — шепнула она Бранду.

Тот поглядел на нее поверх стакана:

— Тебе вообще ничья морда не нравится.

Вообще-то именно морда Бранда ее полностью устраивала, но она не стала распространяться на эту тему.

— Короче, мне его морда нравится меньше остальных морд, вот что. У таких ничего за душой нет — умеют только злобно зыркать и злобно лаять. И лицо у него, как жопа пнутая…

Он заулыбался в стакан с элем:

— Ненавижу таких людей.

Тут она сама улыбнулась:

— Ну… я, конечно, страшная снаружи, но добрая внутри, не сомневайся.

— Внутрь не насмотришься, — сообщил он, поднимая стакан. — Но я готов рискнуть и заглянуть туда.

— Гляди-ка, какой смелый. Я тебе, между прочим, разрешения ни глядеть, ни руки совать вовнутрь не давала!

Тут он закашлялся, да так, что эль пошел у него носом, и Одде пришлось хлопать его по спине. Кстати, Одда тут же ухватился за возможность продекламировать свои хромые на рифму стихи, прославляющие силу Бранда, в одиночку удержавшего корабль. Понятное дело, с каждым рассказом склон становился все круче, опасность — опаснее, а подвиг — величественнее, а Сафрит с сияющей улыбкой сообщала Бранду: «Ты спас жизнь моему сыну!» И только Бранд мог опровергнуть все эти домыслы, но он сидел и вертелся, как на иголках, и чувствовал себя полным дураком.

— Так как идут дела на берегах моря Осколков? — спросил наконец Дженнер Синий, когда песню допели. — Я уж год как дома не был.

— Да все как обычно, — ответил отец Ярви. — Праматерь Вексен требует все больше и больше от имени Верховного короля. Теперь уже заговорили о налогах.

— Да чтоб его и его Единого Бога гром разразил! — взорвался Дженнер. — Честный человек должен владеть тем, что ему досталось, а не брать это в аренду у другого вора просто потому, что тот сидит в кресле повыше!

— Человек таков, что чем больше он получил, тем больше ему хочется, — сказал отец Ярви, и с обеих сторон костра согласно закивали.

— Как там на Священной?

— Мы прошли спокойно, — сказал Ральф. — А на Запретной?

Дженнер втянул воздух через свои прореженные зубы:

— Чертовы коневоды совсем распустились: налетают на корабли и караваны, усадьбы жгут чуть ли не под самым Калейвом…

— Какое племя? — спросил Ярви. — Ужаки? Бармеки?

Дженнер непонимающе уставился на него:

— А у них что, племена разные есть?

— А то. И у каждого свои обычаи.

— Хм. Ну, стрелы у них одинаковые, и князь Калейвский, насколько я знаю, тоже их особо между собой не различает. Он сыт по горло их набегами и желает преподать им кровавый урок.

— Это завсегда хорошо, — согласился Одда, оскалив подпиленные зубы.

— Единственно, не своими руками хочет он это сделать.

— Князья — они такие, да, — покивал отец Ярви.

— И он перекрыл Запретную цепью и не пропускает ни одну воинскую ладью — пока мы, северяне, не поможем ему отмстить неразумным коневодам.

Ральф расправил широкие плечи и выкатил грудь:

— Он же не посмеет остановить служителя Гетланда!

— Ты не знаешь князя Варослава. Более того, ни один разумный человек не захочет свести с ним знакомство. Мы сумели вырваться только потому, что я наплел ему с три короба: мол, я отправлюсь с вестями и соберу ему воинов со всего моря Осколков. Я бы на вашем месте развернулся и плыл дальше с нами.

— Мы поплывем дальше, — отрезал Ярви.

— В таком случае желаю вам всяческой удачи с погодой. И надеюсь, что вам не понадобится удача в бою, — и Дженнер Синий отхлебнул из своего стакана. — Однако сдается мне, что она вам все-таки понадобится.

— Как и всякому, кто желает пройти через Верхние волоки.

И Скифр легла на спину, заложив руки за голову, и протянула босые ноги к огню.

— Не хочешь испытать свою, пока есть возможность?

— Что у тебя на уме, женщина? — прорычал Гнутый.

— Дружеский поединок на деревянных мечах! — и Скифр широко зевнула. — Ученик мой уделал всех на этом корабле, я бы против него кого-то новенького поставила…

— Твой ученик? И кто же это? — спросил Дженнер, настороженно поглядывая на Доздувоя, который высился в тени подобно горе.

— Не, — отмахнулся гигант. — То не я.

Колючка сжала зубы, приняла решительный вид, поднялась и вышла к огню:

— Это я.

Повисло молчание. Потом Гнутый недоверчиво хихикнул, а вслед за ним послышалось еще несколько смешков.

— Вот эта недостриженная побродяжка?

— Девка? Да она щит не удержит!

— Ей не щит, ей нитку с иголкой держать надо! Пусть мне носок заштопает, хе!

— Тебя самого придется штопать — после того, как она тебя отделает! — рявкнул Одда, и у Колючки потеплело на душе.

Парень где-то на год старше вымолил себе право отмутузить ее в первый раз, и обе команды собрались в шумный круг. Запалили факелы, все орали, кто-то выкрикивал оскорбления, кто-то подбадривал поединщиков, кто-то делал ставки. Парень был высокий, с широкими запястьями и недобрым взглядом. Отец Колючки всегда говорил: «Страх — дело хорошее. Боишься — значит, будешь осторожнее. Боишься — останешься в живых». Ну и хорошо, ну и замечательно. Потому что сердце Колючки колотилось так, что чуть голова не лопалась.

— Это ж я деньги буду ставить на непонятно кого? — проорал Гнутый и рубанул серебряный браслет напополам топориком.

И поставил его, понятное дело, против Колючки.

— С тем же успехом можно было б деньги в реку бросить! Возьмешь вторую половинку?

Но Дженнер Синий только погладил бороду, и его собственные браслеты зазвенели:

— Нет уж, я свои денежки лучше приберегу.

Нервничать она перестала сразу, как скрестились деревянные мечи. Колючка сразу поняла: парню против нее не выстоять. Она увернулась от второго удара, отбила третий — и парень пролетел мимо нее. Он был сильный, но пер вперед слепо и зло, и вес распределять не умел. Она поднырнула под дурацки занесенной рукой, едва не рассмеявшись — это ж надо, какой неуклюжий! — дернула его щит вниз и врезала по лицу — хлестко и сильно. Парень осел в грязь, глупо моргая. Из носа хлестала кровь.

— Ты — буря, — для нее одной тихо сказала Скифр. Вокруг дико орали. — Не жди, когда тебя ударят. Пусть они тебя боятся. Пусть растеряются!

На следующего поединщика она напрыгнула с диким воплем, прямо после того, как Дженнер отмахнул — бой начинается. Вышибла в толпу не ожидавших такого дружков, треснула по животу деревянным мечом и выдала звонкий и четкий удар по кумполу тренировочным топором — аж вмятина на шлеме осталась. Тот пьяно зашатался, ощупывая голову — шлем аж по самые глаза ему насадился, а команда «Южного Ветра» помирала с хохоту.

— Люди, привыкшие сражаться в щитовом строю, обычно не готовы к боковым ударам — только вперед смотрят. Используй эту слабость.

Следующим вышел крепыш-коротышка, осторожный и внимательный. Она позволила ему загнать себя к самому краю площадки — он теснил ее щитом, а команда «Черного Пса» сначала улюлюкала, потом орала от восторга. А потом она как напрыгнула на него, сделала вид, что сейчас ударит слева, а сама ударила справа, поверх щита, он тут же поднял щит, и тогда она подцепила его за щиколотку топором, опрокинула на спину и приставила кончик меча к горлу.

— Вот. Всегда бей оттуда, откуда не ждут. Нападай. Бей первой. И последней.

— Сукины дети, ни на что не годитесь! — взревел Гнутый. — Позор на мою голову!

И он подхватил выпавший из руки предыдущего бойца меч, взял щит с маленькой белой стрелкой и вступил в круг.

Он был коварен, быстр и умен, но она была быстрее, умнее и гораздо, гораздо коварнее — Скифр научила ее таким финтам, что Гнутому и не снились. Она плясала вокруг него, изматывая, осыпая ударами, и так закружила, что он не знал уже, откуда ждать нападения. А напоследок она забежала сзади и выдала ему такой удар плашмя мечом по заднице, что шлепок аж в Калейве слышно было…

— Это нечестно! — прорычал он.

Стоял он ровно, но руку на отсечение можно было дать — битая задница зверски чесалась, но он сдерживался. Похоже, Гнутый решил надуться, но поскольку он дулся все время, Колючка решила, что пусть его.

— Можно подумать, на поле боя честно дерутся, — парировала она.

— На поле боя дерутся сталью.

И он бросил наземь тренировочный меч.

— Будь у меня в руке настоящий клинок, все было б по-другому.

— А то, — покивала Колючка. — Ты сейчас расчесываешь синяки на заднице и носишься с уязвленной гордостью. А если б по-настоящему все было, я б тебе кишки из разрубленной жопы выпустила.

Мужики с «Южного Ветра» заржали, как кони, Дженнер попытался успокоить своего кормчего и предложил накатить еще по одной, но тот зло отмахнулся:

— Дайте мне топор, и я тебе покажу, что к чему, сука драная!

Тут смех стих, как отрубило, а Колючка оскалилась и сплюнула под ноги:

— Неси свой топор, свинья пятнистая, я тебя разделаю!

— Нет, — вдруг сказала Скифр, придерживая Колючку рукой. — Придет время, и ты встретишься лицом к лицу со Смертью. Но не сейчас.

— Ага! — сплюнул Гнутый. — Трусы!

Колючка зарычала, но Скифр оттащила ее прочь. И, прищурившись, сказала:

— Слышь, кормчий! Пустозвон ты, вот ты кто!

Вперед выступил Одда:

— Пустозвон? Был бы пустой, был бы пустозвоном. А в нем говна по макушку!

Колючка с удивлением увидела, что в руке он сжимает поблескивающий в свете костра кинжал.

— Храбрей гребца я не видал, ни среди мужей, ни среди дев. Оскорби ее еще раз — убью, ибо так мне велит долг товарищества.

— Я с тобой встану, — проревел Доздувой, отбрасывая одеяло.

И выпрямился во весь свой немалый рост.

— И я.

И рядом с ней вырос Бранд, и в перевязанной его руке был тот самый красивый кинжал.

Тут руки потянулись к оружию с обеих сторон от костра — эля выпито было много, добавьте к этому уязвленную гордость, да и проиграли многие, когда бились об заклад… Одним словом, все могло обернуться кровавой дракой, а то и смертоубийством. Но тут меж насупленными мужиками прыгнул отец Ярви:

— Разве у нас не достаточно врагов? Зачем делать врагами друзей? Зачем напрасно лить кровь? Давайте разожмем кулак, пусть кулак превратится в ладонь! Почтим Отче Голубок! Вот, смотрите!

И он сунул руку в карман и бросил Гнутому что-то блестящее.

— Что это? — рявкнул кормчий.

— Серебро королевы Лайтлин, — умильно улыбнулся Ярви, — и на каждой монете отчеканен ее профиль!

У служителя было меньше пальцев, чем нужно, однако теми, что имелись, он пользовался с невероятной ловкостью — Ярви принялся разбрасывать сверкающие в свете костра монетки между людьми с «Черного Пса».

— Не нужны нам ваши подачки! — гаркнул Гнутый, хотя многие уже бухнулись на колени — монетки подобрать.

— В таком случае, считайте это платой вперед! — воскликнул Ярви. — За то, что королева выплатит вам, если вы явитесь перед ней в Торлбю! Она и ее супруг король Атиль всегда рады храбрецам и искусным воинам! Особенно тем, кто не слишком любит Верховного короля!

Дженнер Синий тут же поднял чашу:

— Ну! За королеву Лайтлин, за ее щедрость и несказанную красоту!

И все радостно заорали, и налили, и он тут же тихонько добавил:

— И за ее коварного-прековарного служителя…

А потом добавил еще тише и подмигнул Колючке:

— Не говоря уж о той, что сидит на кормовом весле и вообще всех затмевает…

— Что случилось?! — крикнул Колл, выбираясь к костру — заспанный, встрепанный и путающийся в одеяле.

Он все-таки запутался окончательно, рухнул наземь — и опять стошнился. Все чуть животики не надорвали со смеху.

И уже через несколько мгновений все рассказывали друг другу истории, и обнаруживали общих друзей, и спорили, чей кинжал лучше, а Сафрит уволокла сыночка за ухо и макнула в реку головой. Гнутый остался в одиночестве — он так и стоял, руки в боки, и метал убийственные взгляды в сторону Колючки.

— Сдается мне, ты приобрела в его лице врага, — пробормотал Бранд, пряча кинжал в ножны.

— О, врагов я приобретаю с невероятной легкостью. Что там говорит отец Ярви? Враги — это цена успеха.

И она крепко обняла их за плечи, обоих — и Бранда, и Одду, и заметила:

— Удивительно, что у меня еще и друзья появились!

Алый день

— За щиты! — заорал Ральф.

И Бранда так и подкинуло от страха — только что он видел сладкие сны о родном доме, и вдруг раз — и из-под теплого одеяла нужно вылезать в утренний холод, а над головой алеет небо цвета крови.

— За щиты!

Люди суматошно выбирались из постелей, наталкивались друг на друга, носились, как спугнутые овцы, — полуодетые, непроснувшиеся, кто при оружии, кто еще нет. Кто-то наступил на угли кострища, когда несся мимо, вихрем полетели искры. Кто-то отчаянно лез в кольчугу, путаясь в рукавах, и ревел от натуги.

— К оружию!

Колючка подскочила и встала рядом. На нестриженой половине головы волосы свалялись в безобразные колтуны, торчали космами среди наспех заплетенных косичек. А вот оружие в ее руках лоснилось свежей смазкой, и выражение лица было самое решительное. Бранд смотрел на нее и… набирался храбрости. Потому что, боги, храбрость ему сейчас очень была нужна. Он очень хотел набраться храбрости и отлить.

Они разбили лагерь в излучине реки, на единственном на многие мили холме с плоской вершиной. Из склонов торчали осколки камней, из вершины — пара кривоватых деревьев. Бранд побежал к восточному склону, где собиралась команда. И оглядел похожую на океан плоскую равнину, которая тянулась к самому рассветному солнцу. Трясущимися руками он протер заспанные глаза и увидел всадников. Призрачных всадников, скачущих сквозь утреннюю дымку.

— Коневоды? — пискнул он.

— Ужаки, я полагаю, — отец Ярви стоял, прикрывая бледные глаза ладонью от света Матери Солнца. Та как раз вставала кровавым пятном над горизонтом. — Однако они живут по берегам Золотого моря… Не понимаю, что привело их сюда…

— Невероятно сильное желание поубивать нас? — подсказал Одда.

Всадники уже виделись вполне отчетливо: красные отблески солнца на наконечниках копий и кривых мечах, на шлемах в виде звериных голов.

— И сколько их? — пробормотала Колючка — под кожей бритой части головы ходуном ходили мускулы.

— Восемьдесят? — Фрор наблюдал за приближающейся конницей совершенно спокойно — прям как за соседом, пропалывающим грядку. — Девяносто?

Тут он развязал мешочек, плюнул в него и принялся что-то размешивать пальцем.

— Сотня?

— Боги, — прошептал Бранд.

Теперь он слышал топот копыт. Коневоды приближались, над степью разносились их странные, ни на что не похожие вопли. Вокруг тоже рычали и звенели оружием: все спешно готовились к бою и призывали помощь богов. Один всадник подскакал ближе — стало видно, что у него длинные, развевающиеся на ветру волосы — и выстрелил из лука. Бранд съежился, но это был пристрелочный выстрел — так, подразнить. Стрела упала в траву, не долетев до них и половины склона.

— Старый друг как-то сказал мне: чем больше у врага численный перевес, тем слаще победа, — заметил Ральф, пробуя мозолистыми пальцами тетиву.

Та сердито загудела.

Доздувой распеленал из промасленной ткани свой гигантский топор:

— Ага. А смерть ближе.

— Кто хочет встретить Смерть стариком, греющимся у очага? — Одда растянул губы в своей безумной улыбке, на зубах блеснула слюна.

— Не вижу в этом ничего плохого.

Фрор запустил руку в мешочек и вытащил ее всю перемазанную в синей краске. Потом приложил ладонь к лицу — остался здоровенный отпечаток.

— Но я готов.

А вот Бранд был не готов. Совсем. Он вцепился в щит, на котором Рин нарисовала дракона — когда это было-то, словно вообще в другой жизни… Вцепился, до боли в изодранных веревкой ладонях, в рукоять своего топора. А коневоды носились вокруг, то разделяясь, то съезжаясь вместе, они текли по степи подобно быстрому потоку — и неуклонно приближались. Над рогатым черепом развевалось белое знамя. Он уже мог разглядеть свирепые, перекошенные, злобные лица, вытаращенные глаза. Как же их много…

— Боги, — прошептал он.

И этого он хотел? А между прочим, в кузне у Гейден совершенно скучно, сухо и безопасно, на что он променял ее?!

— Скифр!

Отец Ярви говорил так, что стало понятно — дело неотложное.

Старуха сидела, скрестив ноги, у прогоревшего костра. И таращилась в уголья, словно пытаясь вычитать по ним рецепт спасения.

— Нет, — резко бросила она через плечо.

— Стрелы! — заверещал кто-то, и Бранд увидел их — черные длинные прутики высоко в небе, невесомо летящие с ветром.

Одна упала рядом с ним, трепеща опереньем. Надо же, дунь ветер посильней — и эта штучка из дерева и металла вошла бы ему в грудь. И он бы умер здесь, под этим кровавым небом, и никогда б не увидел сестренку, порт и помойки Торлбю. Казалось бы, что ему до тех помоек, однако из нынешнего его далека даже дерьмо казалось привлекательным и родным до печенок…

— А ну в стенку, уроды ленивые! — заорал Ральф, и Бранд вскарабкался и встал между Оддой и Фрором.

Дерево и металл заскрипели, когда они подняли щиты: левый край под щит, правый — на щит соседа. Тысячу раз они это делали на тренировочной площадке — вот руки и ноги все запомнили и делали все сами по себе, раз уж голова словно глиной забита. Бойцы с копьями и луками встали сзади и хлопали по плечу, подбадривающе ворча. А те, у кого щита не было, стояли наготове: их дело — убивать тех, кто прорвется через стенку. И встать на место того, кого убьют. Потому что сегодня кого-нибудь обязательно убьют. Как пить дать.

— Даже позавтракать не дали, сукины дети! — зло заметил Одда.

— Ежели б я шел кого убивать, я б ему ни за что пожрать не дал! — рассудительно заметил Фрор.

Сердце Бранда билось так, что едва из груди не выпрыгивало, колени дрожали — хотелось припустить подальше отсюда, челюсти сжимались до хруста — хотелось стоять до конца и не опозориться. Он повел плечами — как все плотно-то стоят… Боги, как отлить хочется…

— Как ты получил этот шрам? — прошептал он.

— Тебе сейчас рассказать? — рыкнул Фрор.

— Мы с тобой плечом к плечу стоим, вот умру — как я узнаю, с кем стоял?

— Отлично! — ванстерец оскалил зубы в безумной улыбке, здоровый глаз казался белым посреди вымазанным синим лица. — Вот умрешь — тогда и расскажу.

Отец Ярви, пригибаясь, чтоб из-за стенки особо не вылезать, выкрикивал что-то на языке коневодов — надо же было умягчить дорогу Отче Миру. Но коневоды не отвечали, только шикали и бились о дерево стрелы. Кто-то закричал от боли — стрела попала в ногу.

— Этот день принадлежит Матери Войне, — пробормотал Ярви, вскидывая в руке изогнутый меч. — Покажи им, как надо стрелять, Ральф!

— Стрелы! — проорал кормчий, и Бранд отступил, наклонив щит — чтоб щель для лучника сделать.

Ральф встал у него за спиной, натянул до отказа свой черный лук. В этот раз тетива гудела яростью. Бранд почувствовал на щеке ветерок от выпущенной стрелы, а потом шагнул вперед и сомкнул щиты с Фрором.

Из степи донесся пронзительный вопль — стрела попала в цель. Команда расхохоталась и заулюлюкала, и все показывали языки, и коневоды видели их свирепые, перекошенные, злобные лица. Бранду, впрочем, совсем не хотелось смеяться и улюлюкать. Ему все сильнее хотелось отойти в сторонку и отлить.

Все хорошо знали тактику коневодов: наскочили — откатились, заманили врага в ловушку, измотали обстрелом. Однако щитовую стенку на раз стрелой не пробьешь, да и лук Ральфа оказался в деле даже страшней, чем выглядел. Они стояли на вершине невысокого, но все же холма, так что бил он дальше, чем всадники. И, несмотря на преклонные годы, не промахивался. Одна за другой вниз по зеленому склону свистели его стрелы, а Ральф стоял спокойный, как вода в старице, и терпеливый, как камень. Команда снова разразилась восторженными кликами: кормчий спешил всадника — стрела подбила лошадь, наездник рухнул в траву. Остальные отошли на выстрел и стали собираться в кучку.

— Они не могут нас окружить, потому что позади река.

Между ними протиснулся отец Ярви и поглядел поверх щита Одды.

— Они не могут пустить лошадей по склону, потому что кругом булыжники, к тому же мы на вершине. Моя левая рука выбрала нам хорошее место для лагеря.

— Не первый раз пляшем, — мрачно заметил Ральф, отпуская с тетивы очередную стрелу. — Они спешатся и пойдут на нас, и разобьются о щитовую стенку, как Матерь Море о скалы.

Между прочим, скалы не чувствуют боли. И кровь у них не идет. И еще они не умирают. Бранд приподнялся на цыпочки, чтобы глянуть поверх щитов, и увидел, что ужаки слезают с коней. И готовятся к атаке. Как же их много… Раза в два больше, чем людей на «Южном Ветре»… А может, и в три…

— Чего они хотят? — прошептал Бранд.

Голос его, как выяснилось, дрожал от ужаса, и Бранду стало еще страшнее.

— Есть время спрашивать человека, чего он хочет, — ответил Фрор — а вот в его голосе страха не слышалось вовсе. — И есть время проламывать ему голову. Сейчас время для второго.

— Удерживаем их, ни шагу назад! — проревел Ральф. — По моей команде прем вперед и спихиваем этих ублюдков с холма. Спихиваем, сечем, топчем, никакой пощады, поняли! Стрела.

Они резко развели щиты, Бранд успел заметить — люди бегут. Ральф выстрелил, самый быстрый получил в ребра, согнулся, пополз, завывая, умоляя о чем-то своих друзей — те бежали вверх.

— А теперь — стоим и ни с места! — выкрикнул Ральф, отбрасывая лук и поднимая копье. — Держимся!

Вокруг рычали, плевались и бормотали молитвы Матери Войне, шум дыхания эхом отдавался от дерева щитов. Моросило, на шлемах и краях щитов оседала роса. Очень хотелось отлить. Прямо очень сильно хотелось.

— О истинный Бог наш! — закричал Доздувой.

Снизу уже топотали, и выли, и выкрикивали боевые кличи.

— Всемогущий! Всезнающий Бог наш! Порази этих язычников!

— Да я их сам поражу! Бей ублюдков! — выкрикнул Одда.

И тут на них налетели, и Бранд охнул от удара, и отступил на полшага, а потом налег со всей мочи на щит, и попер вперед, и сапоги скользили на мокрой траве. И билось, и скрежетало, и колотило железо о дерево. Как гроза, как железный ливень. Что-то со звоном врезалось в край щита, он отшатнулся, в лицо полетели щепки, а за щитом вопила кривая рожа дьявола…

Фрор выпучил изуродованный глаз и принялся на пределе легких выкрикивать «Песнь о Бейле».

— Рука из стали! Глава из стали! Сердце из стали!

И он исступленно молотил по чему ни попадя мечом:

— Вам смерть пришла, запела сотня!

— Вам смерть пришла! — рявкнул Доздувой.

Плохое время, чтоб стихи читать, но остальные подхватили клич, и песня вспыхнула у них на губах, в груди, в глазах, красных от гнева.

— Вам смерть пришла!

А чья? Наша или коневодов? Никто же не сказал! А потому что — неважно. Матерь Война распростерла железные крылья над равниной, и тень пала на каждое сердце. И Фрор снова ударил, и задел Бранда — навершием прям над глазом, и голова его зазвенела.

— Вперед! Поднажми! — заорал Ральф.

И Бранд заскрежетал зубами и поднажал, и щит скрипел о щит. Вот кто-то с воплем упал — ударили копьем под щит и разодрали ногу, но Бранд пер вперед. И он слышал голос за щитом, так ясно, что разбирал слова, и враг был рядом, их разделяла лишь доска. И он выпростал руку и ударил топором поверх щита, еще и еще, бульканье, стон, рев, и топор врезался во что-то. Мимо ударило копье, прям поверх щита, и кто-то взвыл. Фрор сцепился с кем-то, чей нос уперся ему прямо в лоб. Все ревели и рычали, били мечом и перли, перли вперед, намертво сцепившись.

— Сдохни, сука, сдохни!

Бранду дали локтем в челюсть, рот наполнился кровью, в лицо полетела грязь, глаз не видел, он пытался проморгаться, и рычал, и ругался, и пихал, и оскальзывался, и сплевывал соль, и снова пихал. И склон был под ними, и они знали, что делали, и медленно, но верно стена пошла вниз, спихивая с холма врагов — прочь, прочь, убирайтесь, откуда пришли.

— Вам смерть пришла, запела сотня!

Бранд видел, как один из гребцов зубами впился в шею ужака. Видел, как Колл добил ножом упавшего. Как Доздувой размахнулся над падающим от удара щита человеком, и как лезвие топора показалось у того из спины. И что-то отскочило от лица Бранда, и он зашипел от неожиданности — стрела, что ли? Оказлось, палец.

— Поднажми, я сказал! Вперед!

И они перли и перли вперед, адски рыча и напрягая каждую мышцу, и стояли они слишком плотно, и топор он вытащить не мог и уронил его, а вместо этого изловчился и просунул руку к ножнам и выдрал кинжал, который сковала для него Рин.

— Рука из стали! Сердце из стали!

И рукоять кинжала легла ему в ладонь, и он вспомнил лицо сестры в свете очага и вспомнил их лачугу. И эти ублюдки — они встали между ним и ей, и ярость взбурлила в нем. И он увидел лицо, грубые железные кольца в косах, и он вздернул щит и ударил в это лицо, и человек запрокинул голову, и он ударил снизу, под нижний край щита, и железо жалостно заскрежетало, и он ударил снова, и рука стала липкой и горячей. Человек упал, и Бранд наступил на тело, снова и снова, он топтал его, и его вздернул вверх Одда и прошипел сквозь зубы:

— Вам смерть пришла!

Сколь раз он, затаив дыхание, слушал эту песню, подпевал, мечтал о том, что когда-то и сам встанет щитом к щиту и прославится? Вот об этом он мечтал, да? А ведь здесь нет никакого искусства, только слепая удача, никаких благородных поединков — только безумие против безумия, нет здесь места коварству, и уму, и даже мужеству — если только под мужеством не понимать ослепление битвы, которая несет тебя потоком, как река топляк. Наверное, это оно и есть…

— Бей их!

Страшный грохот, и звон железа о железо, и стук дерева о дерево, и люди орут на пределе легких осипшими голосами. Бранд не понимал, что слышит. Что значат эти звуки. Последняя дверь распахнулась перед всеми, и каждый пытался уйти в нее не посрамленным.

— Вам смерть пришла!

А дождь лил все сильнее, и сапоги вырывали траву клочьями и месили красную землю, и земля становилась глиной, а он устал, и каждая мышца болела, а конца этому не предвиделось. Боги, как же отлить хочется. Что-то врезалось ему в щит, чуть руку из сустава не вывернуло. Над ухом мелькнул алый клинок, и он увидел — это Колючка.

У нее вся щека была забрызгана кровью. И она улыбалась. Улыбалась, словно ей было хорошо и радостно. Как дома.

Радость битвы

Колючка умела убивать. С этим никто не посмел бы спорить.

Истоптанный пятачок перемешанной с кровищей грязи за щитовой стенкой принадлежал ей. Стенка то сдвигалась вперед, то отходила назад, но всякий, кто вступал на окровавленную траву, встречался с ней. Встречался со смертью.

Щитовая стена медленно сползала вниз по склону — с грохотом, подобным ударам града по корпусу «Южного Ветра». Врага спихивали, рубили, топтали и волокли между щитов — словно разъяренная змея сжирала мышь. Кто-то попытался встать, и она ударила его мечом в спину — отцовским мечом. Перепачканное кровью лицо искажали боль и страх.

Странно, убивать настоящим мечом должно быть труднее, чем тренировочным, ан нет. Сталь — она такая легкая, такая острая. И рука — быстрая, сильная. Топор и меч жили свой жизнью, и у них была одна цель — убивать.

Она умела убивать. Скифр сказала это, и вот доказательство — кровь на телах врагов. Эх, видел бы все это отец! Может, он сейчас призраком стоял у нее за плечом и радовался! Эх, видел бы все это Хуннан! Она б ему кровищей в рожу плеснула — всей, что пролила этим утром. Попробовал бы он отказать ей в месте в королевской дружине! Она б и его убила.

Коневоды не умели сражаться в строю и лезли на щитовую стенку толпой, поодиночке или парами — и их храбрость стала залогом их гибели. Колючка заметила: вот один пытается пырнуть копьем Бранда, сунув оружие между щитами! Она кинулась вперед, прихватила его лезвием топора за спину, заостренная борода глубоко врезалась врагу в плечо, и выволокла его меж щитов прямо к себе в руки.

И они сцепились в тесном объятии, щелкая друг на друга зубами, его длинные волосы лезли ей в рот, и они пихались коленями и локтями, и тогда отец Ярви полоснул его сзади по ногам, и она пронзительно завопила, вывобождая топор, и рубанула его в висок, сдирая шлем. Шлем укатился по истоптанному сапогами склону.

Отец говорил ей о радости битвы. Багряной радости, что Матерь Война посылает возлюбленным своим детям. И она слушала его рассказы, широко раскрыв глаза, с пересохшим ртом, сидела и слушала рядом с пламенем очага. Мать зудела, что нечего, мол, девочке такие страсти слушать, но он лишь наклонялся к самому ее уху, так что она чувствовала теплое его дыхание на щеке, и хрипловатым шепотом рассказывал и рассказывал. Да, она помнила, как он говорил о радости битвы, и теперь сама чувствовала ее.

Вокруг все горело, полыхало, приплясывало, дыхание обжигало горло, и она кинулась к тому концу щитовой стенки, где отступали, где наших отжимали, отпихивали — и вот-вот могли взять в кольцо. Два ужака вскарабкались на булыжники, торчавшие из склона холма, и окружили Доздувоя. Она рубанула одного в бок, тот перегнулся пополам. У второго было копье, но какой же он медленный, как муха в меду, — н-на! И она скользнула, увернулась и подрубила ему ноги, хохоча от радости, и враг укатился прочь.

Мимо свистнула стрела, и Доздувой дернул ее к себе за щит. В нем уже болтались оперением два древка. Стенка прогибалась в середине, люди с перекошенными от натуги лицами едва удерживали щиты. И тут раздался грохот, и один из наших упал. Зубы его полетели во все стороны, и стенка распалась. А в дыру ступил здоровенный ужак в маске из челюсти моржа, и клыки торчали по обе стороны от ухмыляющейся рожи, и он всхрапывал, как бычина, и крутил двумя руками огромную булаву — люди разлетались в стороны, дыра все увеличивалась.

А Колючка ничего не боялась. В ней кипела радость битвы, все сильней, все яростней.

И подскочила к гиганту, и кровь билась в уши, как прибой Матери Море. Коневод посмотрел на нее, и глаза у него были сумасшедшие, и она упала, проехалась на боку между его огромных сапог, перевернулась, рубанула по здоровенной булаве, которая ударила по земле прям рядом с ней, полоснула его сзади по ноге, и кровь запенилась большими черными пятнами, а он оседал, оседал на колени… И Фрор шагнул вперед и рубанул его, еще и еще, и синяя краска у него на лице пошла кровавыми брызгами.

И Колючка увидела, как коневоды разбегаются и несутся вниз по склону — на открытую равнину, к ждущим коням, и она вскинула топор и меч высоко-высоко к солнцу и пронзительно закричала, выплескивая полыхающий в ней — до самых кончиков пальцев горящий! — огонь. А призрак отца подтолкнул ее в спину, и она кинулась за убегающими врагами, как гончая за зайцами.

— Держи ее! — взревел Ральф, и кто-то дернул ее за спину, ругаясь на чем свет стоит, а она вырывалась, и лицо залепили волосы.

А это был Бранд, и его щетина царапала ей щеку, а левая рука под ее рукой крепко держала щит, и этот щит прикрывал ее. Ужаки убегали, но им навстречу уже шагали другие, шагали по мягкой траве, с луками наготове и довольными лицами. И много их шло, и кипящая радость битвы смылась, и накатила волна страха.

— За щиты! — рявкнул Ральф, брызгая слюной.

Люди попятились, стали плотно, становясь на место погибших, и щиты дергались и колотились друг о друга, а на них поблескивал дневной свет. Колючка услышала, как бьются стрелы о липовое дерево, увидела, как одна перелетела через край щита Бранда, свистнула ему над плечом. Одда упал, в боку его торчало древко, и он с руганью полз вверх по склону.

— Назад! Назад! Стоим крепко!

И подхватила Одду под мышки и повокла его вверх, а он стонал и отбивался и выдувал кровавые пузыри. И она упала, а он рухнул сверху, и она едва не обрезалась о собственный топор, но она все равно вскарабкалась на ноги и снова поволокла его, и тут подскочил Колл и помог, и они в четыре руки затащили его на вершину холма, а за ними отступала щитовая стена. Отступала на место, на котором они стояли несколько мгновений назад, страшных мгновений. И за спиной у них текла река, а перед ними простиралась бескрайняя равнина.

И Колючка стояла, оцепенев и с пустой головой, и не знала, сколько людей из команды погибло. Трое? Четверо? Всех зацепило, но кого оцарапало, а у кого-то рана вышла тяжелая. Она и сама не знала, ранена или нет. Не знала, чья на ней кровь. И, посмотрев на стрелу в боку Одды, подумала, что парень не жилец. Впрочем, а кто здесь жилец? Сквозь щели в побитых щитах она видела склон, усеянный телами. Люди на истоптанной траве еще шевелились, стонали, раздирали ногтями раны.

— Протолкнуть вперед или вытащить? — резко спросила Сафрит, становясь на колени подле Одды.

И крепко взяла его за окровавленную руку.

Отец Ярви молча смотрел вниз, только потирал острый подбородок, и пальцы оставляли красные потеки на коже.

И ярость схлынула, будто и не было ее, и полыхавший огонь прогорел до углей. Отец не успел рассказать Колючке, что радость битвы питает заемная сила, и расплачиваешься за нее — вдвойне. Она вцепилась в мешочек с его костями, но не нашла утешения в прикосновении. И она увидела, как из ран течет кровь, и стонущих людей, и резню, что они учинили. Резню, которую она учинила на пару с ними.

Она научилась убивать, и с этим никто не посмел бы спорить.

И она переломилась пополам, словно ей ударили под дых, и закашлялась, и сблевала на траву крохотный комок рвоты, а потом распрямилась, и задрожала, и не могла отвести глаз, и вокруг нее все заливал такой яркий свет, а колени дрожали, дрожали, и навернулись на глаза слезы.

Она научилась убивать. А еще ей хотелось домой к маме.

И она увидела, что Бранд обернулся и смотрит на нее, и лицо у него все ободрано с одной стороны, а по шее течет кровь прямо в воротник рубашки, а в руке кинжал, и болтаются обрывки повязки, а кинжал — красный-красный.

— Ты как? — просипел он.

— Не знаю, — ответила она, и ее снова стошнило, а если б она успела поесть, то блевать бы ей не переблевать.

— Нам нужно вернуться на «Южный Ветер», — послышался чей-то подвизгивающий от страха голос.

Отец Ярви покачал головой:

— Они нас перестреляют с берега.

— Нам нужно чудо, — выдохнул Доздувой, поднимая взгляд к розовому небу.

— Скифр! — крикнул Ярви, и старуха вздрогнула, словно от укуса мухи, и забормотала, и еще сильней сгорбилась. — Скифр, сделай же что-нибудь!

— Они возвращаются! — заорали от щитов — битых, раздолбанных щитов, сколько они выдержат…

— Сколько их? — спросил Ярви.

— Больше, чем в прошлый раз! — крикнул Ральф, накладывая стрелу на тетиву.

— Насколько больше?

— Намного больше!

Колючка попыталась сглотнуть, но во рту пересохло. И слабость такая накатила, отцовский меч едва в руке держался. Колл понес воды стоявшим со щитами, и люди пили, и ругались, и морщились от боли — все ж раненые.

Фрор прополоскал водой рот и сплюнул.

— Время дорого продать наши жизни! Вам смерть пришла!

— Вам смерть пришла… — пробормотала пара голосов, но вызова в них не слышалось, только одно горькое сожаление.

Колючка слышала, как приближаются коневоды, слышала их боевой клич и быстрые шаги. Слышала, как рычит команда — люди готовились встретить набегающего врага в щиты, и, несмотря на слабость, она сжала зубы и вскинула окровавленные меч и топор. И пошла к щитовой стене. К той самой полоске истоптанной грязи за ней, хотя самая мысль об этом пробуждала в ней что угодно, только не радость.

— Скифр! — взвизгнул отец Ярви.

И с воплем ярости старуха вскочила на ноги и отбросила плащ.

— Да будьте вы прокляты!

И она затянула песнопение, тихо-тихо, но голос ее становился все громче и громче. И она прошла мимо, и Колючка не понимала, что она поет, и никогда не слышала, чтоб люди произносили такие слова. И так она поняла, что то был не язык людей.

Ибо то были эльфьи слова и эльфья магия. Магия, что расколола Бога и разбила мир, и каждый волосок на теле Колючки встопорщился, словно бы задул северный ветер.

Скифр все пела и пела, все громче, быстрее и свирепей, и из-за опутывающих тело лохмотий она выдернула два шипастых и источенных прорезями куска темного металла, и она вдвинула один в другой с громким щелканьем, словно запирала замок.

— Что она делает? — спросил Доздувой, но отец Ярви отодвинул его своей искалеченной рукой.

— То, что должна.

Скифр держала в руке эльфью реликвию. И она вытянула руку, приказав:

— Отойдите!

И колеблющаяся щитовая стена распалась, и Колючка посмотрела в щель. А там… там бежали коневоды, целая толпа их, нет, куча, они ползли, как насекомые, огибали тела своих павших, быстро перепрыгивали, и в глазах у них была смерть.

А потом совсем рядом словно бы громыхнуло громом, и вспыхнул свет, и ближайший ужак опрокинулся назад, словно бы его столкнул вниз по склону гигантский палец. А потом щелкнуло и хлопнуло еще, и команда недоуменно зароптала — потому что вниз укатился еще один человек, укатился подобно детской игрушке, и пламя вспыхнуло у него на плече.

Скифр завывала все громче и пронзительней, из эльфской реликвии вылетали ошметки блестящего железа и падали, дымясь, на траву у ее ног. Люди скулили, смотрели, раскрыв рот, и цеплялись за амулеты — страшное ж колдовство, страшней, чем ужаки! Шесть громовых ударов раскатилось над равниной, и шесть мужей пали мертвыми и искалеченными, а остальные коневоды развернулись и бежали, крича от ужаса.

— Великий Боже, — прошептал Доздувой, осеняя грудь священным знамением.

На холм опустилось молчание. Впервые за долгое время не слышалось ни звука. Только ветер шептался с травой и булькало что-то в горле Одды. И пахло странно, словно бы жженым мясом. Один из ошметков металла подпалил траву, Скифр шагнула вперед и затоптала пламя сапогом.

— Что ты наделала? — прошептал Доздувой.

— Я произнесла имя Божие, — ответила Скифр. — Имя, написанное огненными письменами, открытое лишь знающим эльфьи руны, ибо эльфы запечатлели его до Разрушения Божьего. Я сорвала Смерть с ее места у Последней двери и отправила выполнять мои приказы. Но за такое нужно платить. Всегда нужно платить.

И она подошла к Одде, что сидел, весь бледный, прислонившись к дереву. А Сафрит склонилась над ним, пытаясь вытащить стрелу.

— В имени Божием семь букв, — сказала она, направляя на него смертоносную железную штуку. — Прости.

— Нет! — вскрикнула Сафрит, пытаясь заслонить собой Одду, но тот осторожно отодвинул ее.

— Кто хочет умереть стариком?

И он снова оскалился в безумной своей улыбке, только теперь подпиленные острые зубы блестели красным.

— Смерть ждет каждого.

И следом раздался еще один оглушительный хлопок, и Одда выгнулся, задрожал, а потом упал и не двигался, и из черной дырки в его кольчуге поднимался дымок.

Скифр стояла и смотрела под ноги.

— Я же сказала, что покажу вам настоящее волшебство.

Не как в песнях

— Они бегут.

Ветер вскинул волосы и облепил окровавленное лицо. Колючка смотрела вслед ужакам — всадники и лишенные седоков кони уже исчезали среди моря травы.

— И я их очень хорошо понимаю, — пробормотал Бранд, наблюдая за Скифр.

Та снова запахнула плащ, плюхнулась в траву и вцепилась в амулеты на шее. И уставилась неподвижным взглядом в переливающиеся жаром уголья.

— Мы хорошо сражались, — сказал Ральф, но голос его казался безразличным и мертвым.

— Руки из стали, — и Фрор кивнул, отирая мокрой тряпкой краску с лица. — О такой победе только в песнях петь.

— В общем, мы победили.

И отец Ярви поднял кусок металла, что Скифр оставила на траве. И повернул его к солнцу. Металл заблестел. Какая-то штука, пустая внутри, и она все еще дымилась. Как такая может пролететь через равнину и убить человека?

Сафрит мрачно покосилась на Скифр и отерла окровавленные руки:

— Победили. Только с помощью черной магии.

— Мы победили, — отец Ярви пожал плечами. — У битвы есть два исхода, и этот — предпочтительнее. Пусть Отче Мир оплачет наши методы. А Матерь Война обрадуется результатам.

— А что насчет Одды? — пробормотал Бранд.

Ничто не брало этого коротышку, и вот он ушел через Последнюю дверь. Все, шутки кончились…

— Он бы не выжил. Такая рана… — пробормотал Ярви. — Либо он, либо мы — так обстояло дело.

— Безжалостная арифметика, — отозвалась Сафрит и сжала губы в ниточку.

Служитель даже не посмотрел в ее сторону:

— Вот такие уравнения и положено решать начальствующему…

— А вдруг это колдовство навлечет на нас проклятие? — спросил Доздувой. — Вдруг Бог снова расколется? Вдруг…

— Мы — победили.

И голос отца Ярви сделался холодным, как сталь обнаженного меча, и он сжал пальцы своей здоровой руки вокруг круглой штуки из эльфьего металла, и костяшки пальцев побелели.

— Поблагодари же за это бога, в которого ты веришь, если знаешь, как это делать. И помоги остальным похоронить мертвых.

Доздувой захлопнул рот и ушел прочь, качая огромной башкой.

Бранд разжал стертые пальцы и уронил щит. Нарисованного Рин дракона изрубили и покорябали, на краю блестели свежие зарубки, а повязки на руке пропитались кровью. Боги, сколько ж на нем синяков и ссадин, и как же болит все тело. У него сил стоять не осталось, не то что спорить насчет того, что такое хорошо и что такое плохо и что есть благо в данном конкретном случае. К тому же у него шея в одном месте ободралась. Он потрогал — мокро как-то. Царапина небось, только кто заехал, друг или враг, он не знал. А не все ли равно, болит одинаково…

— Положите их как подобает, — говорил тем временем отец Ярви, — срубите эти деревья для погребальных костров.

— Что, и этих ублюдков? — удивился Колл и показал на окровавленные и ободранные трупы коневодов, которые валялись на склоне.

Вокруг них уже ходил кто-то из команды, приглядывался, не забрать ли что ценное.

— И их тоже.

— А их-то зачем на погребальный костер класть?

Ральф взял парнишку за локоть:

— Потому что если мы здесь нищих побили, мы сами нищие. А ежели мы побили славных мужей, мы славней их.

— Ты ранен? — спросила Сафрит.

Бранд поглядел на нее так, словно бы она на иноземном языке с ним говорила:

— Чего?

— Сядь.

Вот это совсем нетрудно было исполнить. Колени так ослабли, что он еле стоял. И сидел и смотрел на исхлестанную ветрами вершину холма, как люди отложили оружие и принялись сволакивать тела в длинные ряды, а остальные взялись рубить деревья — на костер. Сафрит наклонилась над ним и ощупала порез на шее сильными пальцами.

— Неглубокий. Видала я и похуже раны.

— Я человека убил, — пробормотал он, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Наверное, это звучало как похвальба, но только он не хвалился.

— У него ж, наверное, семья была. И он о чем-то думал, на что-то надеялся…

Ральф присел на корточки рядом с ним и поскреб в бороде.

— Убить человека — непросто, что бы там скальды ни пели. — И он по-отечески обнял Бранда за плечи: — Но сегодня ты поступил правильно. Благое дело совершил.

— Правда? — пробормотал Бранд, потирая свои перевязанные руки. — Я все думаю… кто он был. И почему пришел сюда, и зачем дрался. И лицо его вижу, прям перед собой.

— Есть такое дело. И, может, будешь и дальше его видеть, пока сам за Последнюю дверь не шагнешь. Такова цена того, что стоишь в щитовой стене, Бранд.

И Ральф протянул ему меч. Хороший меч, с окованной серебром рукоятью и битыми старыми ножнами.

— Это меч Одды. Он бы отдал его тебе. У хорошего воина должен быть хороший меч.

Бранд, конечно, всегда мечтал о собственном мече, а вот сейчас посмотрел — и чуть не сблеванул.

— Я не воин.

— Нет. Воин.

— Воин ничего не боится.

— Это дурак ничего не боится. А воин стоит и не бежит, несмотря на страх. Ты стоял и не бежал.

Бранд пощупал штаны — мокрые.

— Я стоял и обоссался.

— Ты не один такой.

— Герой в песнях никогда не ссытся.

— Ну да. — И Ральф пожал ему на прощание плечо и поднялся на ноги. — Вот почему песни — это песни, а жизнь — это жизнь.

Матерь Солнце уже высоко поднялась над степью, когда они пустились в путь. За их спинами медленно поднимался к небу дым погребального костра. И хотя кровь слилась с неба, уступив безмятежной голубизне, она все равно запеклась у Бранда под ногтями, и в его повязках, и на его зудящей шее. И этот красный день еще не кончился. Теперь каждый следующий день тоже будет красным.

У мачты лежали четыре весла, и над равниной уже кружился пепел мужей, что сидели за ними. Скифр скорчилась среди сундуков, погруженная в свои мрачные мысли, нахлобучив капюшон. Гребцы пытались отодвинуться от нее как можно дальше — была бы их воля, они б и с корабля попрыгали, лишь бы с ней не плыть.

Бранд поглядел на Колючку, когда они садились на свою скамью. Она тоже оглянулась, и лицо у нее было белое и безжизненное, как у Одды, когда они обкладывали его поленьями. Он попытался улыбнуться, но губы не слушались.

Они стояли плечом к плечу. Стояли у самой Последней двери. Стояли лицом к лицу со Смертью, и доброй была их жатва для Матери Воронов. Что бы там ни говорил наставник Хуннан, они оба стали воинами.

Вот только все было совсем не как в песнях. Совсем не так.

Что нужно Гетланду

Калейв расползся вширь и вдаль, мерзкой грязюкой стекая с одного берега Запретной, перекидываясь, подобно парше и заразе, на другой. Дымы бесчисленных костров закрывали небо, кружили хищные птицы.

Княжеские палаты стояли на невысоком холме над рекой. Издалека видать золоченые конские головы на резных балках, а стена вокруг них сложена то ли из камня, то ли из глины, и потому непонятно, обрушилась она или расползлась. А за ней жались один к другому деревянные домишки, забранные в ограду из здоровенных бревен — по ней прохаживались стражники, и солнце блестело на остриях их копий. А вот за оградой начинался полный хаос — уродливый лагерь из палаток, юрт, повозок, шалашей и каких-то жутких халуп тянулся во все стороны, дымя и уродуя открывающийся вид.

— Боги, скоко ж тут народу, — пробормотал Бранд.

— Боги, и это город? — пробормотала Колючка.

— Калейв — он как мочевой пузырь, наполняется постепенно, — сказала Скифр.

Она как раз закончила ковыряться в носу, придирчиво оглядела извлеченное и обтерла пальцы о плечо ближайшего гребца, причем так, что бедняга этого не заметил.

— Весной он наполняется северянами и людьми из Империи, а коневоды из степей приезжают сюда торговать. А летом он переполняется и лопается, и его содержимое выливается в степь. А зимой они все разъезжаются по своим делам, и он усыхает до маленькой фитюльки.

— Воняет, как мочевой пузырь, это точно, — проворчал Ральф, морща нос.

Две здоровенные приземистые башни из толстых бревен торчали по обеим сторонам реки, а между ними висели цепи из черных увесистых звеньев, усеянных шипами. Цепи качались и натягивались в пенной воде, течение сердито ревело и несло на них щепки и мусор, и ни один корабль не мог пройти вниз по Запретной.

— Железная сеть князя Варослава принесла ему хор-роший улов, — пробормотал отец Ярви.

Колючка никогда не видела столько кораблей. Они покачивались на волнах, теснились у причалов, лежали плотными рядами на берегах — все со сложенными мачтами. Здесь можно было увидеть корабли из Гетланда, Вастерланда и Тровенланда. Здесь были корабли из Ютмарка и с Островов. А еще они увидели корабли, которые, наверное, пришли с юга — темные, с толстым брюхом, как такие тащить через Верхние волоки, непонятно. Даже две гигантские галеры прибыли — ох и здоровые, трехпалубные, с тремя рядами весел. «Южный Ветер» казался утлым челноком рядом с ними…

— Ты только посмотри, какие чудища… — пробормотал Бранд.

— Корабли из Южной империи, — пояснил Ральф. — Команды у них по триста человек.

— Вот команды-то ему и нужны, — сказал отец Ярви. — Чтобы устроить этот дурацкий поход против коневодов.

У Колючки мысль о том, что надо будет снова с коневодами драться, не вызвала никакой радости. Застрять на все лето в Калейве тоже не улыбалось. В отцовских историях, кстати, про вонь ни слова не было.

— Думаешь, он захочет нашей помощи?

— Конечно, захочет. Так же как и мы хотим получить помощь от него.

И Ярви мрачно поглядел на княжеский дворец.

— Вопрос в том, потребует ли он ее…

Потому что от многих других он ее именно что потребовал. В гавани толпились люди со всего моря Осколков, и не сказать, что в хорошем расположении духа. Они застряли в Калейве и ждали, когда князь Варослав соизволит убрать перегораживающие реку цепи. Они праздно шатались среди покосившихся палаток, сидели с мрачными мордами под гниющими навесами, резались в кости (утяжеленные свинцом, а как же иначе, честно, что ли, здесь играть), пили прокисший эль и ругались на чем свет стоит. И смотрели на всех крайне неприветливо — особенно на новоприбывших.

— Варославу надо срочно найти врага для этих храбрых мужей, — пробормотал Ярви, когда они спускались по сходням. — А то они найдут с кем подраться прямо тут.

Фрор покивал — он как раз вязал носовой конец.

— Хуже нет, когда воин бездельничает.

— И все они смотрят на нас.

Этим утром Бранд как раз снял повязки и теперь нервно ковырял корочки, покрывавшие оставленные веревкой ссадины.

Колючка пихнула его локтем:

— Может, твоя слава уже опередила тебя, Подниматель Кораблей.

— Скорее, нас опередила слава отца Ярви. Мне слава не нужна.

— А ты притворись, что нужна, — усмехнулась Колючка и состроила свирепую мину.

На них смотрели, она смотрела в ответ, причем нагло. Ну, во всяком случае пыталась: горячий ветер швырял в глаза песок, рубашка липла к потной спине.

— Боги, как же здесь воняет…

Бранд еле дышал — такой стоял смрад. Со скрипучих причалов они сошли на Отче Твердь, и Колючка согласно покивала — вздохнуть полной грудью она не могла. На кривых улицах запекался под безжалостным солнцем навоз, собаки дрались за отбросы, а над воротами торчали шесты с нанизанными на них тушками животных.

— Они их продают? — удивился Бранд.

— Нет, это подношение, — ответил отец Ярви. — Так их боги сразу видят, кто принес жертву, а кто нет.

— А это что?

И Колючка кивнула в сторону мачты, которая одиноко торчала посреди площади. С нее свешивались какие-то ободранные туши. Их тихонько раскачивал ветер, жужжали мухи.

— Дикари, — мрачно процедил Ральф.

Колючка вдруг поняла, что это не туши, а трупы. К горлу тут же подкатила рвота.

Отец Ярви нахмурился и покачал головой:

— Ванстерцы.

— Что?

Боги знали, как не любила Колючка ванстерцев, но по какому праву князь Калейвский содрал с них кожу?!

Ярви ткнул пальцем в деревянную доску, на которой было что-то нацарапано:

— Это люди с корабля, которые ослушались князя Варослава и попытались уплыть. Да будет их пример наукой другим людям с берегов моря Осколков.

— Боги, — прошептал Бранд.

Жужжание мух почти заглушило его голос.

— Неужели Гетланд хочет помощи от человека, творящего эдакие пакости?

— Что мы хотим и что нам нужно — это две разные вещи.

Дюжина вооруженных молодцов прокладывала себе путь сквозь толпу. Может, князь Калейвский и воевал с коневодами, но воины его особо не отличались от ужаков — во всяком случае, на вгляд Колючки. Она точно таких же громил убивала в том бою на берегу Запретной. Среди воинов шла женщина, очень высокая и очень худая. Черные-пречерные волосы прикрывал шелковый платок, расшитый монетками.

Она остановилась перед ними и отвесила изящный поклон. На тонкой шее болталась сумка.

— Я служу Варославу, Великому князю Калейвскому.

— Приветствую! А я…

— А вы — отец Ярви, Служитель Гетланда. Князь поручил мне препроводить вас к себе в палаты.

Ярви и Ральф переглянулись:

— Мне радоваться или бояться?

Женщина поклонилась снова:

— Мой совет — и радоваться, и бояться. А еще — не мешкать.

— Мы проделали долгий путь ради этой встречи, так что медлить я не собираюсь. Ведите нас к князю.

— Я отправлю с тобой кой-кого, — прорычал Ральф, но отец Ярви лишь покачал головой:

— Я возьму с собой Колючку и Бранда. Нужно идти без большой свиты, в сопровождении самых молодых. Это жест доверия.

— Доверия к кому? Варославу? — пробормотала Колючка, когда их окружили воины князя.

— Я притворюсь, что доверяю ему.

— Но он же поймет, что ты притворяешься!

— Естественнно! Но хорошие манеры зиждутся именно на таком странно-хрупком фундаменте.

Колючка поглядела на Бранда, тот ответил таким же беспомощным взглядом.

— Будьте очень осторожны, — прошептала на ухо Скифр. — Люди степи жестоки, но даже они говорят, что Варослав — жестокий человек. Плохо, если вы окажетесь в его власти.

Колючка поглядела на толстые цепи, перегораживающие реку, на свисающие с мачты тела — и пожала плечами:

— Мы уже в его власти, ничего не поделаешь.

* * *

Княжеские палаты внутри оказались даже просторнее, чем снаружи. Крышу поддерживали могучие столпы, вытесанные из цельных стволов деревьев. Корни их уходили в плотно утоптанную землю. Из пробитых высоко под потолком окон били острые, как кинжалы, лучи света. В них плавали пылинки. В длинном очаге горел огонь — но горел еле-еле, поэтому внутри встречала прохлада, отрадная после удушающей жары снаружи.

Варослав, князь Калейвский, оказался гораздо моложе, чем думала Колючка. Может, всего на пару лет старше Ярви. А еще он был лысым. Причем даже не просто лысым, а совершенно безволосым: ни бороды, ни бровей. Голова у него была гладкая, как яйцо. А еще он сидел не на возвышении, а у очага, на обычной скамье. Высоким ростом князь тоже не отличался, одет был просто, безо всяких украшений и драгоценностей. И даже оружия при нем не было. Голое лицо против ожиданий не выражало свирепости — только полное, каменное безразличие. Словом, ничего в нем особо страшного не наблюдалось — нечем напугать рассказчика. И тем не менее князь внушал страх. И чем ближе они подходили к нему, слушая эхо своих шагов под высокими сводами, тем больше Колючка боялась.

А когда они с Брандом подошли и остановились по обе стороны от отца Ярви всего в дюжине шагов от сиденья князя, Колючка боялась Варослава как никого на свете.

— Отец Ярви.

Голос у него шелестел, как старая бумага. По мокрой спине побежали мурашки.

— Служитель Гетланда, твой приезд — честь для нас. Добро пожаловать в Калейв, Перекресток Мира.

И он перевел взгляд с Бранда на Колючку, а потом опять на Ярви, а потом погладил между ушей здоровенную псину, уютно свернувшуюся у ножек скамьи.

— Ты верно рассчитал: когда человек твоего положения приходит ко мне едва ли не в одиночку — это льстит самолюбию…

Колючка и впрямь чувствовала себя жутко одиноко. Псина эта величиной с медведя, стражники повсюду — с луками, и саблями, и длинными копьями, в странном доспехе.

Однако если Ярви и боялся, то ничуточки не выказывал страха.

— Я полагал, что в твоем благом присутствии мне не нужна охрана, великий князь.

— Правильно мыслишь, служитель. Слыхал я, что с тобой приплыла ведьма Скарайои, Знаток Руин.

— Твоя осведомленность поражает воображение, государь. Мы называем ее Скифр, и она прибыла с нами.

— И ты не привел ее сюда.

Варослав рассмеялся — грубо и отрывисто, как собака залаяла.

— Ты и здесь не просчитался, смотри-ка… А кто эти юные боги?

— Это младшие из гребцов, чьи скамьи — последние. Колючка Бату, убившая шесть ужаков в бою на берегу Запретной, и Бранд, что поднял на своих плечах целый корабль, когда мы шли через Верхние волоки.

— Убийца Ужаков и Подниматель Кораблей, вот оно как…

Бранду стало неуютно под взглядом князя, и он заерзал.

— Радостно мне видеть таковую силу, и умение, и храбрость в столь юных воинах. Так и в героев недолго уверовать, правда, отец Ярви?

— И впрямь, великий князь.

Тут Варослав дернул головой в сторону тоненькой служанки с кошелем на шее:

— Вот знак нашей благосклонности к юным и славным.

И она вытащила что-то из кошеля и вложила в ладонь Бранда, а потом и Колючки. Здоровенную монету грубой чеканки, с выбитой фигурой вздыбившейся лошади. Золотую. Монету красного золота. Колючка сглотнула: это ж скоко такая стоит?! И поняла, что никогда раньше не держала такую сумму денег в руке.

— Ты слишком щедр, князь, — прохрипел Бранд, уставившись на золотой выпученными глазами.

— Великие деяния взывают к великой щедрости. Иначе к чему растить и кормить человека?

И Варослав перевел немигающий взгляд на Ярви:

— И ежели таковы младшие гребцы на твоем корабле, то что же мы можем ожидать от сильнейших?

— Осмелюсь сказать, что некоторые из них способны истощить твою казну в мгновение ока, великий князь.

— Но в самой сильной команде есть черные овцы. Не всем быть праведниками, правда, отец Ярви? Особенно тем, что поставлены властвовать.

— Имеющий власть всегда держит одно плечо в тени.

— Так и есть. Как поживает жемчужина севера, твоя мать, королева Лайтлин?

— Она более не мать мне, великий князь, ибо я оставил родство и семью, когда принес присягу Служителя.

— Странные у вас, северян, обычаи, — и князь лениво потрепал пса по загривку. — Я думаю, что узы крови словом не разрубишь.

— Слово истины острей, чем клинок. Слова клятвы — из таких слов, великий князь. Королева ждет ребенка.

— Наследника Черного престола? Такая новость на вес золота в нынешние скверные времена.

— Все пребывают в радости и веселии, великий князь. Королева часто изъявляла желание снова посетить Калейв.

— О, пусть не торопится! Моя казна понесла страшные убытки в ее прошлый приезд, и мы до сих пор не сумели возместить их!

— В таком случае… возможно, нам следует заключить соглашение, которое бы возместило убытки — и более того, наполнило казну доверху?

Повисло молчание. Варослав поглядел на женщину, и та осторожно пошевелилась. Монеты на платке забрякали.

— Так ты за этим приехал, отец Ярви? Ты хочешь наполнить нашу казну доверху?

— Я ищу помощи.

— Вот оно что. Ты тоже ищешь доли великих мужей среди богатств этого мира.

Все снова замолчали. Колючка поняла: это ведь игра. Словесная, но такая же искусная, как финты и уловки на тренировочной площадке. И даже более опасная.

— Что ж, назови то, что ищешь. Если это, конечно, не союз против Верховного короля в Скегенхаусе.

Улыбка отца Ярви не померкла.

— Я должен был сразу понять: от глаз великого князя правды не скроешь, ибо он зрит сразу в корень. Я — и королева Лайтлин, и король Атиль — опасаемся, что Мать Война может все же раскрыть свои крыла над морем Осколков. А ведь мы этого не хотим, совсем не хотим! У Верховного короля множество союзников, и мы ищем, как уравновесить это. Те, что наживают богатства торговлей с теми, кто плавает вверх и вниз по Священной и Запретной, возможно, должны будут выбрать сторону…

— Воистину, я далек от того, чтобы выбирать сторону. Ты же видел — у меня множество дел, множество врагов, и я не смогу помочь тебе — ибо сам нуждаюсь в помощи.

— Могу ли я спросить: а Верховному королю ты сможешь помочь?

Князь прищурился:

— Ты не первый служитель, что прибыл на юг с таким вопросом…

— Не первый?

— Мать Скейр побывала здесь с месяц назад.

Тут отец Ярви замолчал. Потом спросил:

— Служительница Гром-гиль-Горма?

— По поручению праматери Вексен. Она пришла сюда в сопровождении дюжины солдат Верховного короля и сказала, что как бы чего не вышло, ежели я захочу вывести корабли в море Осколков. Я бы даже сказал — угрожала мне!

Лежавшая под скамьей псина подняла голову и грозно заворчала, с длинных клыков ниточкой стекала слюна и шлепалась на пол.

— Здесь. В моих палатах. Мне бы очень хотелось содрать с нее кожу на площади, но… это было бы недипломатично.

И он что-то прошептал, успокаивая собаку.

— Значит, мать Скейр уехала целой и невредимой?

— А что мне было делать? Она путешествовала на корабле со знаком Верховного короля на носу и отбыла в Первогород. И хотя твое обхождение мне нравится больше, чем ее, боюсь, я смогу дать тебе то же самое обещание.

— Какое же?

— Я готов в равной мере помогать всем моим добрым друзьям на берегах моря Осколков.

— То есть не помогать никому.

Князь Калейвский улыбнулся, и Колючку продрал холодок страха.

— Ты известен как муж большой хитрости и коварства, отец Ярви. Уверен, тебе не нужна помощь с тем, чтобы правильно понять мои слова. Ты знаешь, каково мне. Я сижу между коневодами и великими лесами. Между Верховным королем и Императрицей. На перекрестке всех дорог — и посреди неисчислимых опасностей, которые грозят сокрушить меня.

— Таков общий удел — всем грозят опасности.

— Но князь Калейвский должен иметь друзей на востоке, на западе, на севере и на юге. Князь Калейвский желает, чтобы мир находился в равновесии. Это ему на руку. Князь Калейвский желает переступать через каждый порог как добрый гость.

— Сколько ж у тебя ног?

Собака подняла голову и предостерегающе заворчала.

Улыбка Варослава истаяла, как снег по весне.

— Вот что я тебе скажу. Перестань говорить о войне, отец Ярви. Возвращайся в Гетланд и сделай дорогу гладкой для Отче Мира, ведь таков долг мудрого служителя.

— Я и моя команда можем покинуть Калейв, великий князь?

— Разве могу я силой удержать служителя Атиля? Это тоже было бы… недипломатично.

— В таком случае я покорнейше благодарю за оказанное гостеприимство и за данный совет, столь полезный, сколь и утешительный для моего сердца. Но мы не можем вернуться назад. Мы должны со всей поспешностью плыть в Первогород и просить о помощи там.

Колючка покосилась на Бранда: тот сглотнул. Плыть в Первогород! Да это ж на другом конце света! А в ней всколыхнулась радость — здорово! Ну и страшно немного стало, не без этого.

Варослав лишь презрительно фыркнул:

— Ну, желаю удачи. Боюсь, правда, что от Императрицы вы ничего не получите. К старости она стала еще набожнее и не желает иметь дела с теми, кто не поклоняется ее Единому Богу. Все, что ее интересует, — это бормотание ее служителей. И кровь. Свежая кровь, которую она так любит проливать. Да, и еще эльфьи реликвии. Но чтобы заслужить ее благоволение, придется подарить ей нечто невиданное по силе и могуществу.

— О, великий князь, разве могу я отыскать подобную вещь?

И отец Ярви низко поклонился — ни дать ни взять сама невинность и скромность.

Однако Колючка видела его улыбку — и она была полна коварства и хитрости.

Часть III

Первогород

Удача

Только боги знают: за время путешествия Бранд разочаровался в столь многих вещах, что из них можно было бы собрать приличную кучу. Все оказалось совсем не так, как в историях, что шепотом рассказывали у очагов, и в песнях, что гордо распевали в Торлбю. А еще он узнал, что в историях и песнях про кучу всего вообще не рассказывают!

Например, никто не рассказывает о топях в устье Запретной! И тучах кровососущих насекомых над ними. Никогда не забыть эти серые утра, когда просыпаешься в луже и весь в блямбах от укусов…

Или вот взять бесконечно тянущиеся берега Золотого моря — про них тоже ни слова! А там они заходили в крохотные нищие деревеньки за низенькими нищими оградами, где отец Ярви торговался на странных языках с пастухами, чьи лица солнце выдубило, подобно кожам. Или о галечных пляжах, где команда выставляла кругом плюющиеся искрами факелы и лежала, не смыкая глаз, дергаясь от каждого звука — не идут ли бандиты, ведь они наверняка таятся прямо за границей света и тьмы…

А еще за ними ползла память о схватке с коневодами, и Бранда во снах преследовало лицо человека, которого он убил, и он слышал удары стали о дерево и просыпался в холодном поту.

— Вам смерть пришла!

Бранд просыпался в душной темноте, но слышал лишь громкий стук собственного сердца и тихий стрекот цикад. О сожалениях и горькой памяти в песнях тоже не пели.

А еще в песнях ни словом не упоминали скуку. Каждый день одно и то же: гребешь и гребешь в виду холмистого берега, и так проходит неделя за неделей. А еще накатывала тоска. Он беспокоился за сестру и до слез скучал по вещам, которые всегда ненавидел. Каждый день Скифр отлаивала команды и гоняла Колючку, а Колючка гоняла по очереди всех членов команды — и Бранда в особенности. А Колл каждый день донимал отца Ярви вопросами про растения, раны, политику, историю и пути Отче Месяца на высоком небе — и отец Ярви отвечал и отвечал. Ссадины, тошнота, солнечные ожоги, жара, мухи, жажда, вонь человеческого тела, стершиеся до дыр на заднице штаны, Сафрит, скупо отмеривающая провизию, зубная боль Доздувоя, бесконечные истории о том, как Фрор заработал шрам, каждый раз разные, тухлая еда, понос, мелкие свары, постоянный страх перед каждым встречным, а самое худшее — понимание, что на пути домой каждую милю пути их ждет ровно то же самое.

Да, его разочарования, горести, обиды и несбывшиеся мечты можно было сложить в высоченную кучу.

Но Первогород… о, Первогород превзошел все его ожидания.

Он раскинулся по обеим сторонам широкого мыса, который далеко, на несколько миль, вдавался в пролив — белокаменный, с гордыми башнями и крутыми скатами крыш, высокими пролетами мостов и крепкими стенами в кольце крепких стен. А надо всем парил Дворец Императрицы — сплошные сверкающие купола твердыни столь огромной, что туда можно было бы засунуть Торлбю, и еще осталось бы место для парочки Ройстоков.

А еще по всему городу горели огни, разноцветные! Красные, желтые и голубые, и они подсвечивали голубые вечерние облака, и отливали нежным розовым, и отражались в мелкой волне, на которой покачивались корабли изо всех стран мира, подобные пчелам в огромном улье.

Может, там, по берегам Священной реки, они видели строения величественней, и они помнили, как плыли мимо жутких руин в потрясенном молчании, — но этот город построили люди! Не эльфы! Первогород стоял и цвел не на развалинах и гробницах ушедшей славы, нет! Это было место, где сбывались самые безумные мечты, и жизнь бурлила в нем. Даже издалека Бранд мог слышать городской шум — город звал его! Едва различимый для слуха и прочих чувств зов нашел его, и Бранд ощутил покалывание в кончиках пальцев. Первогород!

Колл залез на мачту, которую успел за время пути покрыть резьбой до середины, и, оглядевшись, забил руками, как крыльями, и завопил, как безумец. Сафрит схватилась за голову, забормотав:

— Все, я сдаюсь. С меня хватит! Нет, если он хочет, пусть прыгает вниз головой! Мне все равно! А ну слезай оттуда, придурок, кому говорят!

— Ты такое когда-нибудь видела? — прошептал Бранд.

И чуть не зашиб челюсть веслом — так низко она у него отвисла.

— Нет ничего подобного этому городу… — отозвалась Колючка, и на похудевшем и ожесточившемся за время путешествия лице проступила безумная ухмылка.

Через бритую половину головы тянулся бледный шрам, а спутанные волосы на другой украшали кольца из красного золота — она их сделала из монеты, которую ей подарил Варослав. Ничего себе запросы у девушки, проворчал Бранд, золото она в косы заплетает! Но Колючка лишь пожала плечами и ответила, что ей все равно, где деньги хранить, почему бы и не в волосах.

Бранд хранил свой золотой в мешочке на шее. Эта монета обещала новую жизнь для Рин, и он собирался беречь ее как зеницу ока.

— Вот он, Первогород, Ральф! — воскликнул отец Ярви, пробираясь между счастливо улыбающимися гребцами к кормовой надстройке. — У меня хорошее предчувствие…

— У меня тоже, — проговорил кормчий, и лицо его покрылось сеткой морщинок, словно бы трещинки пошли по старой глине.

Скифр мрачно смотрела в небо — там кружили птицы.

— Предчувствие, может, и хорошее, вот только предзнаменования плохие.

Она так и не пришла в хорошее расположение духа после боя на Запретной.

Но отец Ярви не обратил никакого внимания на ее мрачное ворчание.

— Мы предстанем перед Теофорой, Императрицей Юга, и передадим ей дар моей матери и увидим то, что увидим.

И он развернулся к команде, распахнув руки, а оборванный плащ захлопал на ветру.

— Друзья! Позади долгий и опасный путь! Мы прошли полмира, чтобы оказаться здесь! Но впереди — конец пути!

— Конец пути… — пробормотала Колючка, облизывая растрескавшиеся губы словно пьяница, завидевший огромный кувшин с элем.

Команда разразилась восторженными кликами.

Бранда вдруг одолел приступ детского озорства, и он зачерпнул воды и вылил ее на Колючку, и брызги засверкали на солнце, а она обрызгала его и спихнула ногой с рундука. А он пихнул ее кулаком в плечо — все равно что в крепкий щит бить, — а она вцепилась ему в драную рубашку, и они покатились между скамьями хохочущей, рычащей и весьма неароматной кучей.

— Ну будет вам, варвары! — важно заметил Ральф, распихивая их сапогом и растаскивая в стороны. — Вы ж в цивилизованном месте! От нас здесь ожидают цивилизованного поведения!

* * *

В порту царил совершеннейшей хаос.

Люди пихались, толкались и колошматились в кровавом свете факелов, а толпа зверела, подобно учуявшему смерть хищнику: запылали пожары, и над головами замелькали кулаки и даже ножи. Перед воротами выстроились воины в диковинных, похожих на рыбью чешую кольчугах. Они свирепо орали на чернь и мутузили особо ретивых древками копий.

— Вроде как это цивилизованное место, не? — пробормотал Бранд, пока Ральф подводил «Южный Ветер» к причалу.

— Самый цивилизованный город мира, — пробормотал отец Ярви. — Хотя обычно это значит, что люди здесь предпочитают всаживать нож не в грудь, а в спину.

— А то ж нарядную рубашечку попачкаешь, а как же… — заметила Колючка, глядя на горожанина, который как раз на цыпочках бежал по причалу, высоко подобрав шелковые одежды.

Здоровенный пузатый корабль с зелеными от гнили шпангоутами очень неудачно накренился посреди гавани — половина весел над водой, пассажиры в панике. Кстати, люди столпились с одного борта, а корабль явно взял больше груза, чем мог. Пока Бранд затаскивал на борт свое весло, оттуда уже, жалостно размахивая руками, свалилось двое человек — а может, их сбросили в воду. В воздухе стоял густой дым, пахло горелым, и в нос бил смрад паники — воняло хуже, чем прелым сеном, а самое страшное, он был заразный, как чума, и люди от него дурели.

— Опять нас постигла злая удача! — расстроился Доздувой, вылезая на причал следом за Колючкой и Брандом.

— Я, ребята, в удачу не верю, — заявил отец Ярви. — Только в предусмотрительность. Ну и непредусмотрительнось. А также в хитрость и наивность.

И он подошел к седому северянину с заплетенной в две косы бородой. Тот невесело наблюдал за погрузкой корабля, весьма напоминающего обликом «Южный Ветер».

— Хорошего дня… — начала было Служитель.

— Ничего подобного! — рявкнул северянин, перекрикивая общий шум и гам. — Спросите кого угодно — разве это хороший день?

— Мы с «Южного Ветра», — представился Ярви. — Пришли вниз по Запретной из Калейва.

— Я Орнульф, капитан «Матери Солнце».

И он кивком указал на потрепанный непогодой корабль.

— Два года тому мы пришли из Ройстока. С той поры мы торговали по весне с алиуками и собрали товар — всем на зависть товар! И специи, и бутылки, и бусы, и прочие женские сокровища — за них бабы душу бы отдали!

И он горько покачал головой.

— И был у нас склад в городе, и прошлой ночью он сгорел дотла. Все погибло. Был товар — и нет товара.

— Мне очень жаль, — быстро отозвался Служитель. — И все же боги пощадили ваши жизни.

— Потому-то мы и хотим убраться отсюда подальше, а то и их потеряем.

Где-то особенно пронзительно, аж волосы дыбом встали, завизжала женщина. Ярви нахмурился:

— А что, здесь всегда так?

— Вы не слыхали, что ль? — удивился Орнульф. — Императрица Теофора вчера ночью преставилась.

Отец Ярви как-то разом сник и слабым голосом спросил:

— А кто ж сейчас правит?

— Слыхал я, что на трон посадили ее племянницу Виалину семнадцати лет от роду. Ее-то и короновали тридцать пятой Императрицей Юга, — фыркнул Орнульф. — Но я почему-то не получил приглашения на празднество.

— Так кто же правит? — снова спросил Ярви.

Северянин быстро отвел глаза:

— Сейчас — толпа. Пока закон спит, народ сводит друг с другом счеты.

— Я так понимаю, народ здесь любит это дело, — хмыкнул Ральф.

— Еще бы, обиды здесь помнят, от дедов к сынам и внукам память передают. Вот с этого-то пожары и пошли — один купец решил другого купца пожечь, из мести. Клянусь, у них могла бы праматерь Вексен злопамятству поучиться…

— А вот на это я бы не закладывался, — пробормотал отец Ярви.

— Дядя юной Императрицы, герцог Микедас, пытается взять власть в свои руки. В городе полно его солдат. Он говорит — для спокойствия горожан в переходный период, ага…

— В переходный период к чему? К тому, что он станет править?

Орнульф проворчал:

— Я думал, ты здесь в первый раз…

— Куда бы ты ни приехал, — пробормотал служитель, — власть предержащие везде одинаковы…

— Возможно, герцог наведет порядок, — с надеждой проговорил Бранд.

— Ему мечей пятьсот понадобится, чтобы только в порту порядок навести, — тяжело уронила Колючка, глядя на мечущуюся толпу.

— У герцога мечей предостаточно, — отмахнулся Орнульф. — Но северяне ему не по нутру. Если у тебя есть патент от Верховного короля, ты тут как сыр в масле катаешься. А у таких, как я, его нет, и мы отсюда выметаемся, пока налогами не обложили — до штанов же разденут…

Ярви плотно сжал узкие губы:

— С Верховным королем у нас не самые лучшие отношения.

— Тогда отправляйся обратно на север, дружище, не мешкай.

— Отправишься на север — попадешь прямиком в сети к князю Варославу, — сказал Бранд.

— Он что, до сих пор не выпускает корабли? — И Орнульф свирепо дернул себя за обе косы, в которые была заплетена борода. — Да проклянут их боги, этих стервятников, нигде нет спасения! И как тут быть честному вору?

Ярви передал ему что-то, и Бранд разглядел, как блеснуло серебро.

— Если честный вор — человек здравомыслящий, он пойдет к королеве Лайтлин в Гетланде и скажет, что его отправил к ней ее служитель.

Орнульф вытаращился на свою ладонь, потом на сухую руку Ярви, а потом снова на него:

— Ты отец Ярви?

— Да.

И тут строй воинов стал оттирать толпу от ворот, хотя людям некуда было отступать.

— Я приплыл сюда ради аудиенции у Императрицы.

Ральф тяжело вздохнул:

— Ну, ежли только Теофора не услышит тебя сквозь Последнюю дверь, говорить придется с Виалиной.

— Императрица умерла в самый день нашего приезда. — Бранд наклонился поближе, чтобы не повышать голос. — Каково теперь твое мнение об удаче?

Отец Ярви испустил длинный вздох. В это время груженая телега съехала с причала и грохнулась в море, лошадь с оборванной упряжью лягалась, выкатив обезумевшие от страха глаза.

— Удаче? О, удача нам совсем не помешает…

За троном

— Я на шута похожа, — рявкнула Колючка, широко шагая по людной улице следом за отцом Ярви.

— Ничего подобного, — живо возразил он. — Глядя на шутов, люди улыбаются. Не твой случай, милая…

Он заставил ее вымыться, а еще заварил какую-то резко пахнущую траву и облил ей голову — чтобы вывести вшей. И теперь она чувствовала себя в новой необмятой одежде голой и даже ободранной, на манер тех несчастных, что висели в порту Калейва. Сафрит выстригла ей полголовы до аккуратной щетинки, потом долго драла костяным гребнем колтуны на другой половине, потом плюнула и бросила это дело, тем более что у гребня три зубчика вылетело. И она выдала Колючке тунику из какой-то выкрашенной в ярко-красный, прям как кровь, цвет ткани, с вышивкой золотом по воротнику, такой тонкой и мягкой, словно на тебе вовсе ничего не надето, а когда Колючка потребовала свою старую одежду, Сафрит показала на кучу горящих тряпок и поинтересовалась, действительно ли она желает снова надеть это.

Колючка была на голову выше Сафрит, но с той не поспоришь — прям как со Скифр. Ежели что ей в голову втемяшится, пиши пропало. Поэтому пришлось надеть звенящие серебряные браслеты и даже ожерелку из красных стеклянных бусин, причем в несколько рядов. Матушка бы руками всплеснула от радости, но Колючка чувствовала себя, словно на нее рабскую цепь навесили.

— Люди ждут от тебя некоторой… — и Ярви махнул сухой рукой в сторону чернокожих людей в шелковых одеждах, расшитых осколками зеркала — те пускали яркие солнечные зайчики, — …некоторой театральности. В их глазах ты будешь выглядеть феерически страшно. Или страшно феерично. В общем, вид у тебя что надо.

— Угу.

Сама-то Колючка знала, что выглядит как полная дура. Потому что когда она наконец вышла вся такая разряженная и надушенная, Колл захихикал, Скифр шумно выдохнула, а Бранд просто молча уставился на нее, как на ходячего мертвеца. Лицо у нее полыхало от стыда — какое унижение! — и до сих пор не остыло.

Какой-то мужик в высокой шапке вытаращился на нее. Она б с удовольствием погрозилась отцовским мечом, но иноземцам в Первогороде запрещали расхаживать с оружием. Она наклонилась и щелкнула зубами — амм! Сработало даже лучше, чем меч, — мужик пискнул и убежал.

— А почему ты не приоделся? — спросила она, пытаясь не отстать от Ярви.

Он обладал удивительным умением просачиваться в самой густой толпе, а вот ей приходилось толкаться изо всех сил, вызывая громкие нарекания пешеходов.

— Ну почему же… — и служитель оправил свое черной одеяние безо всяких вышивок и украшений. — Среди этой пестрой толпы моя одежда как раз выделяется своей скромностью и простотой, приличествующими слуге Отче Голубей.

— Чего?

— Я сказал, что выгляжу как скромный слуга. Это не значит, что я именно таков.

И отец Ярви неодобрительно покачал головой, когда она отчаянно попыталась в который раз оттянуть узкие штаны — портки немилосердно жали на попе.

— Вот честно, Бранд правду сказал: для тебя любое благословение оборачивается проклятием. Другие были бы благодарны — такая красивая новая одежда! Если б от тебя воняло, как от нищенки, как бы я повел тебя во дворец?

— А зачем ты вообще ведешь меня во дворец?

— Мне что, одному туда нужно было идти?

— Ну так можно было взять кого-то, кто не ляпнет ерунды и не сядет в лужу при первом удобном случае. Сафрит. Ральфа. Да хотя бы Бранда! У него лицо… такое, располагающее к доверию.

— У него лицо, располагающее обвести его вокруг пальца. Я, конечно, не отрицаю, что Сафрит, Ральф и Бранд блестяще могут проявить себя на дипломатическом поприще, но ведь может так случиться, что встреча с девушкой ее возраста растопит сердце Императрицы Виалины?

— Это я-то? Сердце растоплю? Смеешься, что ли…

Колючка припомнила, с каким презрением относились к ней в Торлбю девицы, какими взглядами дарили и как мерзко хихикали вслед. Да, она убила в бою восьмерых человек, но все равно, аж мурашки от одних воспоминаний побежали.

— И уж тем более — девушки моего возраста.

— Сейчас все будет по-другому.

— С чего бы это?

— С того, что ты будешь молчать и миленько улыбаться.

Брови Колючки поползли вверх:

— Я? Молчать и улыбаться? Ты уверен?

Ярви прищурился и красноречиво покосился на нее:

— Еще как. А теперь — подожди.

И тут у Колючки упала челюсть: улицу переходили шесть невиданных чудищ, скованных серебряной цепочкой за шею — и какую! Длиной во взрослого мужчину! Чудища шли, позвякивая и грустно покачивая своими чудищными шеями.

— Как же далеко мы от Гетланда… — пробормотала она, глядя им вслед: звери один за другим скрывались в переулке между белых зданий, таких высоких, что улочка казалась ущельем в горах.

И она припомнила влажные темные скалы родины, утренний туман над серой Матерью Море, пар дыхания в утреннем холоде, как они жались у огня долгими вечерами, а мама тихонько напевала вечернюю молитву… Словно в другой жизни все это было… В другом мире. Колючка и представить не могла, что будет по всему этому скучать…

— Эт точно, — ответил Ярви и быстро пошел вперед.

И даже влажная вонючая жара, нависшая над Первогородом, ему нипочем. Колючка знала, что год идет к концу, но осенью здесь жарче, чем в середине лета в Торлбю…

А еще она подумала: это ж сколько миль они проплыли и прошагали? Сколько месяцев гребли… А потом перли эту махину через Верхние волоки. И степь эта — каждый миг ждешь стрелы… Не говоря уж о страшном князе Варославе…

— И Императрица сможет нам помочь, даже если захочет?..

— Не сталью, так серебром, — уверенно ответил отец Ярви и, бормоча извинения на каком-то незнакомом языке, обогнул стайку женщин в темных покрывалах.

Глаза у них были густо накрашены, и смотрели они на Колючку как на сумасшедшую.

— И все равно, хватит ли его, чтоб одолеть всех врагов?..

И Колючка принялась подсчитывать врагов, загибая мозолистые пальцы:

— Ютмарк — это ж родина Верховного короля, они за него, а еще инглинги, и люди из Нижних земель, ванстерцы, островитяне…

— Как это ни странно, дорогуша, но я уже принял это во внимание.

— А на нашей стороне — только тровенцы!

Ярви фыркнул:

— Ха! Этот союз подобен молоку, оставленному на солнцепеке!

— В смысле?

— Долго не протянет.

— Но король Финн же сказал…

— Король Финн — мешок с требухой, его даже в собственных землях высоко не ставят. Он поддержал нас, ибо его честолюбие было уязвлено, но гнев праматери Вексен быстро его образумит… Впрочем, это поможет нам немного потянуть время…

— Но тогда… тогда мы остались одни.

— Мой дядя Атиль и в одиночку встанет против всего мира. Он всегда считал, что последнее слово — за сталью.

— Ответ, достойный храбреца.

— А то.

— Вот только… мудрости в нем маловато.

Ярви улыбнулся:

— С ума сойти. Я-то думал, что ты обучишься мечному бою, а ты — гляди-ка, стала не только искуснее, но и благоразумней! Но не волнуйся. Я что-нибудь придумаю, вот увидишь.

* * *

Как только перед ними раскрылись высокие бронзовые двери дворца, Колючка поняла, что зря расстраивалась, что одета как принцесса. Имело смысл расстраиваться, что она одета как селянка. Здесь даже рабыни выглядели как королевы, а стражники — как герои легенд. Их приняли в зале, под завязку набитом увешанными драгоценностями придворными, разодетыми и надутыми и тем очень напоминающими павлинов, которые неспешно прогуливались в безупречно разбитых дворцовых садах. И таких же бесполезных, как эти пестрые хвостатые птицы, к гадалке не ходи.

Она бы с удовольствием сделалась невидимой или растаяла и стекла в свои новые сапоги, но, увы, сапоги радовали высокой толстой подошвой, а еще она вытянулась за последние несколько месяцев и теперь стала выше, чем отец Ярви. А тот, надо сказать, мало кому уступал в росте. Так что делать нечего: она развернула плечи, задрала голову и состроила мужественную мину, хотя под маской храбрости она отчаянно трусила и истекала потом в своей идиотской алой тунике.

Герцог Микедас сидел в позолоченном кресле на возвышении — причем сидел в весьма непринужденной позе, перекинув ногу через резную ручку. Доспех на нем поражал воображение искусным золотым узором. Судя по виду, герцог был из тех красавчиков, что считают себя неотразимыми. Темнокожий, с живыми блестящими глазами, темные волосы и бородку едва тронула седина, — ну да, красавчик.

— Приветствую вас, друзья, добро пожаловать в Первогород! — И он показал белые зубы в широкой улыбке, которая сразу показалась Колючке подозрительной — наверняка неискренняя. — Ну как, хорошо я говорю на вашем языке, а?

Отец Ярви низко поклонился, Колючка последовала его примеру. «Я кланяюсь — и ты кланяйся», — сказал он. Похоже, кланяться придется очень и очень часто.

— Безупречно, ваша милость. Мы сердечно обрадованы…

— Напомните-ка, как вас там зовут? У меня просто чудо-о-о-овищная память на имена…

— Он отец Ярви, служитель Гетланда.

Это произнесла высокая, худая и очень бледная женщина с наголо выбритой головой. На покрытых татуировками руках у нее звенели и посверкивали эльфские запястья из древнего железа, и золота, и осколков стекла. Колючка оскалилась, но вовремя вспомнила, что плевать на полированный пол в королевском дворце как-то не принято.

— Мать Скейр, — протянул Ярви. — Всякий раз, когда наши пути пересекаются, мое сердце заново переполняет радость.

Служительница Ванстерланда, советчица Гром-гиль-Горма. Та, кого праматерь Вексен отправила к князю Варославу с предостережением — не выводить корабли в море Осколков…

— Хотела бы я сказать то же самое, — проговорила мать Скейр. — Однако ни одну из трех наших встреч я не могу назвать радостной.

И она обратила взгляд льдисто-голубых глаз на Колючку:

— Кто эта женщина? Я не знаю ее.

— А ведь вы уже встречались в Скегенхаусе. Это Колючка Бату, дочь Сторна Хедланда.

Глаза матери Скейр широко распахнулись от удивления, и Колючка почувствовала себя отмщенной:

— Чем вы ее кормите?

— Огнем и оселком, чем же еще, — усмехнулся с улыбкой Ярви. — У нее прекрасный аппетит. Теперь она воин, испытанный в сражении с ужаками!

— Девушка-воин! Как интересно! — судя по голосу, герцога это совсем не впечатлило, он веселился и не скрывал этого. Придворные угодливо захихикали. — Как насчет поединка с одним из моих гвардейцев?

— Ставьте уж сразу двоих, — гаркнула Колючка — ох ты ж, опять брякнула, не подумав. Голос звучал странно, словно и не принадлежал ей: скрипуче и громко.

И дерзко. И совсем по-дикарски — такому негоже звучать среди изузоренных серебром мраморных стен.

А герцог… расхохотался.

— Пот-ря-сающе! Вот она, самонадеянность юности! Моя племянница очень похожа на нее. Она тоже думает, что можно делать что хочешь — и плевать на традиции, и на чувства других людей, даже на… суровую реальность этого мира.

Ярви снова поклонился:

— Правители и те, что стоят у трона, должны всегда помнить о суровой реальности.

Герцог покачал пальцем:

— А ты мне начинаешь нравиться!

— На самом деле, у нас есть общий друг.

— Вот как?

— Эбдель Арик Шадикширрам.

Глаза герцога широко распахнулись, он даже снял ногу с ручки кресла и сел прямо:

— И… как она?

— Увы, ваша милость, она переступила порог Последней двери.

— Умерла?

— Предательски убита своим же рабом.

— Господи ты боже мой… — и герцог откинулся на спинку кресла. — Какая женщина… Была. Когда-то я просил ее руки, да… ну, я был молод, но… — И он помотал головой: — Вы не поверите, но она отказала мне! Отказала! Мне!

— Воистину, удивительная женщина.

— Время утекает, как вода сквозь пальцы… Казалось бы, мы виделись только вчера…

Герцог испустил длинный вздох, и глаза его разом посерьезнели:

— Но к делу.

— Безусловно, ваша милость.

И отец Ярви снова поклонился. Голова его то опускалась, то поднималась — ни дать ни взять яблоко в ведре с водой.

— Меня прислали королева Лайтлин и король Атиль, государи Гетланда. Я покорно испрашиваю аудиенции у сиятельной Виалины, Императрицы Юга!

— Хмммм…

Герцог поморщился, оперся локтем о ручку кресла и принялся теребить бородку:

— Где там, вы сказали, находится ваш Гутланд?

Колючка до боли стиснула зубы, но отца Ярви отличало просто бездонное терпение:

— Гетланд находится на западном берегу моря Осколков, ваша милость. К северу от столицы Верховного короля Скегенхауса!

— Так много стран! Только ученому мужу под силу запомнить все эти иноземные названия!

Придворные снова закивали, одобрительно пересмеиваясь. Колючке нестерпимо захотелось разбить пару угодливых сытых рыл.

— Сейчас столь многие хотят получить аудиенцию… Я бы рад пойти вам навстречу, но… Увы, времена сейчас непростые…

Ярви покивал:

— Конечно, ваша милость.

— Столь многих врагов нужно проучить, столь многих друзей обнадежить… Столь много союзов нужно заключить… увы, некоторые союзы нам важнее, чем… другие. При всем уважении…

Никакого уважения в его голосе не слышалось. Напротив, от герцога за милю несло презрением, как от старого сыра — плесенью.

Ярви поклонился:

— Конечно, ваша милость.

— Императрица Виалина — девушка совсем других статей… Она не такая, как… — и он ткнул пальцем в Колючку, как в беспородную кобылу. — Она… Она очень юна. На нее легко произвести впечатление. Она слишком наивна. Ей еще предстоит многое узнать о том, как на самом деле устроен… мир. Как вы понимаете, я должен быть осторожен. Как вы понимаете, нужно подождать. Терпение и еще раз терпение. Для страны, столь большой, населенной столь многими народами, переправа через бурливую реку, какой является всякая передача власти, может оказаться… непростой. Мы пришлем за вами… во благовремение.

Ярви поклонился:

— Конечно, ваша милость. Могу ли я спросить когда?

Герцог отмахнулся длинными пальцами:

— Во благовремение, отец… как вас там…

— Ярви, — прошипела мать Скейр.

Колючка не была дипломатом, но даже она поняла, что это значит — никогда.

Мать Скейр ждала их в длинной галерее, вдоль стен которой выстроились статуи. За ее спиной маячили двое воинов — хмурый ванстерец и здоровенный парень из Нижних земель с рожей как каменная плита. Настроение располагало к ссоре, и Колючка злобно уставилась на них, но парни, похоже, были сами не промах и глаз не опускали.

Служительница тоже выглядела весьма решительно.

— Не ожидала тебя здесь увидеть, отец Ярви.

— А я вот тебя не ожидал увидеть, мать Скейр.

Хотя по тону сразу стало понятно: ничего неожиданного оба здесь не видят.

— Мы оба прибыли издалека. Я полагал, что ты должна быть рядом со своим королем Гром-гиль-Гормом. Он нуждается в тебе. Кто же еще убедит его идти путем Отче Мира — жаль будет, если Матерь Война увлечет короля к его погибели в Гетланде.

Взгляд матери Скейр стал еще холоднее — хотя куда уж больше, она и так в пол глазами вмораживала.

— И я была бы рядом с ним. Но праматерь Вексен отправила меня с важным поручением.

— Высокая честь.

Уголок губ отца Ярви слегка приподнялся в усмешке: еще бы, оба знали, что это «поручение» — обычная ссылка.

— О, в таком случае ты, должно быть, и впрямь угодила праматери — иначе с чего бы ей тебя сюда отправлять. Говорила ли ты об интересах своей страны? Интересах своего короля и народа — как обязан поступать каждый служитель?

— Я поклялась — и я держу клятву! — рявкнула Скейр. — Верный служитель исполняет волю праматери!

— Верный раб, ты хотела сказать.

— О, ты у нас большой знаток по части рабов. Как, поджили ссадины от ошейника?

Улыбка Ярви стала очень натянутой:

— Вполне.

— Да что ты? — Скейр наклонилась к нему и злобно оскалилась. — Я б на твоем месте быстро собралась и поплыла обратно к морю Осколков. А то, глядишь, новые ссадины заработаешь.

И она решительно двинулась прочь, едва не задев Ярви плечом. Ванстерец с дружком двинулись следом, правда, они с Колючкой успели напоследок обменяться мрачными долгими взглядами.

— Она нам еще подгадит, — прошептала Колючка.

— Да.

— И она в милости у герцога.

— Да.

— И они ее прислали сюда давно.

— Да.

— Значит… значит, праматерь Вексен разгадала твои планы! Опередила тебя!

— Да.

— Чо-то мне кажется, что никакой аудиенции нам не дадут.

Ярви кисло улыбнулся и сказал:

— Видишь? А говорила — я не дипломат, я не дипломат…

Старые друзья

Боги, как же быстро она теперь двигалась! Бранд уже раза в два лучше дрался, чем раньше, и все из-за их тренировочных поединков. Но с каждым днем она совершенствовалась, а он — он безнадежно отставал. Он чувствовал себя неповоротливым хряком, всегда на три шага позади. Один на один он больше не мог ее одолеть, неважно, на земле или на палубе. Даже если рядом двое друзей стояли, все равно казалось, что их слишком мало. Раньше она просто отбивалась, а теперь переходила в нападение и гонялась за ними, как охотник за беспомощной добычей.

— Колл! — крикнул Бранд, быстро приобернувшись. — Заходи слева!

Они рассредоточились по двору ветхого особняка, который приискал им Ярви, пытаясь загнать Колючку в ловушку, — надеялись, что она сунется между ними.

— Доздувой, ты…

Он слишком поздно сообразил, что Колючка заманила гиганта в солнечный угол двора. Доздувой сморщился и пригнулся, когда Матерь Солнце воткнула ему в глаза свои беспощадные лучи.

Колючка налетела на него молниеносно: дотянулась и с размаху долбанула по щиту, да так, что щепки полетели, а потом пырнула его под нижний край в здоровенное брюхо. Гигант зашатался. Хохоча, Колючка успела отскочить, и Бранд лишь глупо располосовал воздух на том месте, где она только что стояла, и, естественно, между ней и Коллом оказалась облупленная колонна, которая поддерживала галерею.

— Б-боги мои, — выдохнул Доздувой.

Он перегнулся пополам, держась за брюхо.

— Неплохо, — заметила Скифр.

Она обходила поединщиков, заложив руки за спину.

— Но не позволяй себе слишком увлечься. Дерись каждый раз, как в последний. Смотри на каждого врага как на злейшего и самого страшного. И не раскрывайся полностью, пусть враг считает тебя неопасной. Даже самый слабый враг.

— С-спасибо на добром слове, — выдавил Бранд, пытаясь отереть мокрую от пота щеку о плечо.

Боги, ну и жара… Чертов город, ни ветерка…

— Отец мой говорил: не возгордись.

Колючка поглядывала то на Колла, то на Бранда — те пытались загнать ее в угол.

— Он говорил: великие воины начинали верить песням о себе, думали, что их может убить только великий герой, — но нет. Великого воина может поразить пустяковая штука!

— Воспалившаяся царапина, — одобрительно покивала Сафрит, наблюдавшая за поединком, уперев руки в боки.

— Истершийся щитовой ремень, — проворчал Бранд.

Он внимательно следил за каждым движением Колючки, вот только ее облипшая от пота рубаха отвлекала — она ж всякое такое тоже облепляла…

— Можно на овечьей какахе поскользнуться! — вставил Колл, подскочил и пырнул Колючку — точнее, попытался, потому что та извернулась, с грохотом врезала ему по щиту и снова выскочила на открытое пространство.

— Слова твоего отца разумны, — сказала Скифр. — Как он умер?

— Убит в поединке с Гром-гиль-Гормом. Судя по всему, он возгордился.

Колючка снова вывернулась: Колл двигался быстро, но она — еще быстрее. Быстрее, чем скорпион. Хотя скорпион добрее и милосердней, чего там… Колючка врезала топором парню по ноге, тот споткнулся и охнул, сделал несколько заплетающихся шагов… Она ударила его мечом в бок, и Колл покатился по дворику с горестным криком.

И Бранд понял — вон он, шанс. Прочь сомнения!

Она еще не выровняла стойку, но все равно сумела отбить его меч — тот с силой ударил ее в плечо. Боги, ну и выдержка, даже не поморщилась. Бранд ударил ее щитом, Колючка зарычала, он припер ее к стенке, с кромки щита так и летела щепка. Они неуклюже сцепились, и на мгновение показалось, что он ее дожмет. Но пока он таранил ее, она каким-то немыслимым образом подцепила его ногу своей, рыкнула, перенесла вес на другую ногу — и он рухнул.

Приземлились они с грохотом, она сверху, он снизу. Боги, какая же она сильная… Бранд был словно Бейл, сражающийся с огромным угрем, вот только этот угорь явно заколотит его хвостярой…

— Ты что делаешь?! Вы в постели, что ль? Убей его! — рявкнула Скифр. — В постели еще успеете наваляться!

Они покатились, сцепившись, и она оказалась сверху, оскалившаяся от натуги, — пыталась придавить его локтем за шею, а он отжимал ее локоть, пытаясь отвести его в сторону, и оба свирепо рычали.

Их лица настолько сблизились, что два ее глаза слились в один. Он мог рассмотреть каждую бисеринку пота на ее лбу. Ее грудь прижималась к его, и он чувствовал каждый ее жаркий, короткий вздох.

И на мгновение помстилось, что они вовсе не дерутся, а… совсем другим занимаются.

И тут послышался стук открываемой двери, и Колючка дернулась и вскочила на ноги, словно вспугнутая кошка.

— Очередная победа? — съязвил отец Ярви.

Он стоял в дверях, а за его плечом маячил хмурый Ральф.

— Естественно, — пожала плечами Колючка, словно ничего такого и не случилось — просто обычный поединок.

В самом деле, а что в нем было необычного?..

И он тоже вскарабкался на ноги и отряхнулся, делая вид, что все в порядке. Вот только лицо у него полыхало. И уши. И вообще все тело горело, от макушки до пяток. Он изо всех сил делал вид, что согнулся пополам просто потому, что ему локтем в ребра заехали, а не потому, что у него… мгм… внизу все встопорщилось. Бранд изо всех сил делал вид, что ничего такого не произошло, все будет по-прежнему. Но нет. Все изменилось в тот день, когда она вошла во дворик в своей новой красивой одежде, и вроде бы она оставалась той же Колючкой, но нет, она внезапно изменилась, и ее щеку приласкал солнечный луч и отразился в глазах, и он смотрел и молчал, потрясенный. И тогда все рухнуло. Или, наоборот, воздвиглось… И он не мог больше смотреть на нее просто как на члена команды, рядом с которым весло ворочаешь. Нет, она, конечно, оставалась членом команды, но вдруг стала кем-то еще, и от этого вдруг стало и радостно, и страшно до ужаса. Что-то изменилось с того мига, как он ее увидел, и теперь, глядя на нее, он смотрел новыми глазами.

Они спали на полу в одной комнате с ободранными стенами. Ну и что, с другой стороны, в одной и в одной, они месяцами вповалку дрыхли. Только теперь он полночи лежал и молча потел в этой духоте и думал — вот, она ведь совсем близко. И прислушивался к шуму ночного города. И к ее медленному сонному дыханию. Думал, как это просто — вот так вот протянуть руку и дотронуться до нее…

И тут он понял, что снова искоса поглядывает на ее задницу, и усилием воли отвел взгляд и уставился в пол.

— Боги, — тихо прошептал он.

По правде говоря, он не знал, к какому конкретно богу следует обращаться с такой проблемой.

— Что ж, я невероятно рад, что хоть кому-нибудь сегодня досталась победа, — еще язвительней проговорил Ярви.

— Что, снова не повезло во дворце? — просипел Бранд, все еще не решаясь распрямиться.

Хоть бы на него внимания не обратили…

— Дворец вообще какое-то злополучное место, — хмуро изрек Ральф и важно кивнул.

— Еще один день коту под хвост, — и Ярви плюхнулся на скамью и горестно сгорбился. — Нам очень повезет, если нас снова обольет помоями герцог Микедас или его племянница…

— Да? Ты же вроде как не верил в удачу? — заметила Колючка.

— На данный момент я надеюсь, что удача в меня еще верит. До чего я дошел, подумать только…

Отец Ярви и впрямь смотрелся неважно, Бранд еще не видел его таким. Даже когда на них напали коневоды, отец Ярви знал, что делать. А теперь Бранд вдруг подумал: а что, если это всего лишь маска? И тут же до него дошло: а ведь отец Ярви всего-то на пару лет старше его, и в его руках — судьба Гетланда. И даже рука-то у него всего одна, потому что вторая — сухая.

— Интересно, как там сейчас в Торлбю? — с тоской в голосе пробормотал Колл, тряся ушибленной ногой.

— Скоро урожай будут убирать… — пробормотал Доздувой, задирая рубаху — собственные синяки осмотреть.

— В полях колосится золотой ячмень… — тихо сказала Скифр.

— На рынки съезжаются торговцы, — и Сафрит принялась играть купцовскими гирьками у себя на шее. — В порту тесно от кораблей… Деньги текут рекой.

— Если только урожай не сожгли ванстерцы, — зло заметил Ярви. — А торговцев не задержала в Скегенхаусе праматерь Вексен. И тогда в полях мы увидим лишь горелую стерню, а порты вымрут. А еще она могла натравить на нас нижнеземельцев. И инглингов. Во главе с Йиллингом Ярким. Тысячи врагов она могла отправить на Гетланд.

Бранд сглотнул, подумав о Рин в хлипкой лачуге в предместье.

— Ты… действительно так думаешь?

— Нет. Пока нет. Но скоро это случится. Время уходит, а я ничего не добился. Однако… на все найдется свой способ.

И служитель уставился в пол, теребя большой палец на сухой руке.

— Полвойны — это война слов. Войны выигрывают словами. Правильными словами, которые говоришь нужным людям. Но у меня нет ни тех, ни других.

— Все будет хорошо, — пробормотал Бранд, отчаянно желая помочь.

Знать бы только как…

— Увы, я не вижу выхода…

И Ярви закрыл бледное лицо руками, и сухая ладонь странно смотрелась рядом со здоровой.

— Нам нужно чудо. Только чертово чудо может нас спасти.

И тут в дверь громко постучали.

Скифр изогнула бровь:

— Мы ждем гостей?

— Мы не слишком обременены друзьями в этом городе, — заметила Колючка.

— Мы вообще не слишком обременены друзьями, — заметил Бранд.

— Может, мать Скейр прислала нам приглашение на праздник? — мрачно предположил Ярви.

— К оружию, — прорычал Ральф.

И бросил Колючке меч. Она поймала его в воздухе.

— Единый Бог, как же я хочу подраться! — обрадовался Доздувой, взвешивая в руке копье. — Только не с ней.

Бранд вытащил из ножен меч, что раньше принадлежал Одде. Сталь казалась до жути легкой после тренировочного меча. От страха, кстати, все проблемы со вздыбленными штанами решились сами собой.

Дверь сотрясалась от ударов, а ведь это была не самая хлипкая дверь.

Колл подкрался к ней и привстал на цыпочки, чтобы заглянуть в глазок.

— Женщина! — свистящим шепотом доложился он. — Судя по виду — богатая!

— Она одна? — спросил Ярви.

— Да, я одна! — глуховато прозвучал из-за двери голос. — И я вам не враг!

— Именно это враг и скажет! — мудро заметила Колючка.

— Друг тоже это скажет! — не менее мудро заметил Бранд.

— Боги знают, как нужен нам друг, — сказал Ральф, мудро накладывая стрелу на тетиву своего черного лука.

— Открывай, — приказал Ярви.

Колл отодвинул засов так быстро, словно тот жег ему пальцы, и отпрыгнул в сторону. В каждой руке он держал наготове по кинжалу. Бранд пригнулся и поднял щит — из-за порога вполне могли полететь стрелы.

Вместо этого дверь медленно, со скрипом приоткрылась, и в щель осторожно просунулась чья-то голова. Действительно, это была женщина. Темнокожая и темноглазая, с черными волосами, небрежно подколотыми усеянными драгоценными камнями шпильками. На верхней губе белел шрам — видно, когда-то давно губу раскроила, и та плохо срослась. Женщина улыбнулась, показывая в выемке белые зубы.

— Тук-тук, — сказала она, проскальзывая внутрь и прихлопывая за собой дверь.

Одета она была и впрямь богато: накидка тонкого белого льна, на шее — золотая цепь, каждое звено в виде раскрытого глаза. Она заломила бровь, увидев, сколько на нее направлено мечей и копий, и медленно подняла руки вверх:

— Сдаюсь-сдаюсь!

Ральф вдруг радостно завопил и отбросил свой лук на пол, кинулся к женщине и сжал ее в медвежьих обьятиях.

— Сумаэль! — воскликнул он. — Боги, как же я по тебе соскучился!

— А я по тебе, Ральф, старый ты хрыч, — засмеялась она, похлопывая его по спине.

И охнула, когда он поднял ее над полом.

— Я сразу что-то такое заподозрила, когда в гавань вошел корабль с именем «Южный Ветер». Остроумно, кстати.

— Чтобы не забывать, откуда мы все вышли, — проговорил Ярви, потирая шею здоровой рукой.

— Отец Ярви, — улыбнулась Сумаэль, высвобождаясь из объятий кормчего. — А я все знаю, хе-хе. Бедняга, ты затерялся в бурном море, и носит тебя по волнам одного-одинешенька, и некому указать верный курс. Правильно?

— Ну хоть что-то в нашей жизни не меняется, — отозвался он. — Я смотрю, у тебя… неплохо дела идут.

— А у тебя хуже некуда.

— Я же говорю — некоторые вещи не меняются.

— Что ж, и не обнимешь меня?

Ярви фыркнул — или всхлипнул:

— Если обниму — боюсь, не смогу выпустить из объятий…

Она подошла, и они обменялись долгими взглядами:

— Ничего, я рискну.

И она положила ему руки на плечи и поднялась на цыпочки, чтобы обнять сильней. Он положил ей голову на плечо, и по исхудалому лицу потекли слезы.

Бранд посмотрел на Колючку, та пожала плечами:

— Ну, теперь понятно, кто такая Сумаэль…

* * *

— Так, значит, это посольство Гетланда? — и Сумаэль ткнула в кучу плесневелой штукатурки.

Таких куч на пыльном полу громоздилось приличное количество.

— Неплохой особнячок ты себе подобрал.

— Я — сын своей матери, — парировал Ярви. — Хотя она, конечно, больше мне не мать.

В облупившемся зале, где они сели обедать, могло бы уместиться человек сорок, но команда как-то разошлась по своим делам, и теперь в пустой комнате гуляло эхо.

— Что ты здесь делаешь, Сумаэль?

— Встречаюсь со старыми друзьями, — и она с улыбкой откинулась в кресле, положив ногу в заляпанном грязью сапоге — обувь странно не вязалась с роскошным одеянием — на исцарапанную столешницу.

— Я помогла дяде с постройкой корабля для Императрицы Теофоры, и все завертелось. В общем, к неудовольствию некоторых придворных, она назначила меня смотрителем императорского флота.

На лицо упала темная прядка, она оттопырила губу и сдула ее прочь.

— С кораблями ты управлялась отлично. У тебя это хорошо получалось. — Ральф смотрел на нее с улыбкой, как на любимую дочку, которая вдруг приехала навестить родителей. — Это — и людей злить.

— Императорские корабли гнили в гавани Ругоры, чуть дальше отсюда. А именно там, так случайно совпало, воспитывалась племянница Императрицы Виалина.

На лицо Сумаэль снова упала прядка, она снова отдула ее.

— Или содержалась в заключении, это как посмотреть.

— Содержалась в заключении? — удивился Бранд.

— Царственные особы здесь не слишком доверяют друг другу, — пожала плечами Сумаэль. — Но Виалине хотелось узнать побольше о флоте. Побольше обо всем. И мы… подружились. Да. А когда Теофора занемогла и Виалину вызвали обратно в Первогород, она попросила меня поехать с ней и… — Сумаэль поддела пальчиком цепочку с глазками и отпустила. Цепочка тонко зазвенела. — Одним словом, обстоятельства сложились таким волшебным образом, что я теперь — советница при особе Императрицы Юга.

— Талант — он не потонет, — одобрительно покивал Ральф.

— Как говно, ага, — проворчала Колючка.

Сумаэль широко улыбнулась:

— По себе судим?

Бранд заржал, Колючка смерила его злобным взглядом, и тот примолк.

— Значит, ты теперь — правая рука самой могущественной женщины мира? — спросил Ральф, поглаживая лысую голову.

— Ну, я же не одна такая.

Прядка упала снова, Сумаэль недовольно скривилась и принялась перекалывать волосы.

— Есть такой совет двенадцати, и большинство из них преданы герцогу Микедасу. Виалина, конечно, Импертрица, но это пустой титул. Вся власть у Микедаса, и он не собирается ею делиться.

— С нами, во всяком случае, он не поделился ничем, — заметил Ярви.

— Как же, наслышана.

Волосы темной завесой упали ей на лицо, сквозь пряди сверкнул хитрый любопытный глаз.

— Но вы, по крайней мере, вышли из дворца с головами на плечах.

— Думаешь, нам удастся не расстаться с ними, если мы здесь задержимся? — спросил Ярви.

Сумаэль покосилась на Колючку:

— Это зависит от того, насколько вы искушены в дипломатии…

— Я умею быть дипломатичной, — прорычала она.

Сумаэль улыбнулась еще шире. Похоже, на эту женщину не действовали никакие угрозы.

— Ты напоминаешь мне капитана корабля, на котором в свое время плавали мы с Ярви.

Ярви расхохотался, а следом расхохотался Ральф. Колючка нахмурилась:

— Это комплимент или оскорбление?

— И то, и другое.

Ярви наклонился вперед и поставил локти на стол, сцепив здоровую и сухую руки.

— Верховный король готовится к войне, Сумаэль. Кто знает, может, он уже начал войну.

— Кто ваши союзники? — спросила она, отбрасывая волосы обеими руками и завязывая их в узел.

— Их меньше, чем нужно.

— Некоторые вещи никогда не меняются, да, Ярви? — Сумаэль проворно закалывала волосы шпильками. — Герцог, в отличие от Теофоры, не слишком-то ревностен в служении Единому Богу, но он намерен сохранить верность союзу с праматерью Вексен. Он поставит на того, кто сильнее.

— Посмотрим, — сказал Ярви. — Мне нужно поговорить с Императрицей.

Сумаэль попыхтела:

— Ну… я попробую. Попробую сделать так, чтобы она вас выслушала. Но большего обещать не могу.

— Ты ничем мне не обязана.

Она посмотрела ему в глаза и не отводила взгляд, пока не вставила в прическу последнюю шпильку. Драгоценные камни в ее навершии заискрились.

— Дело не в том, кто кому обязан. Во всяком случае, в нашем с тобой случае.

Ярви скривился — то ли засмеяться хотел, то ли заплакал. А потом просто откинулся в кресле и длинно выдохнул.

— Я думал, что никогда больше тебя не увижу.

Сумаэль улыбнулась, губа немного разошлась, показывая белый зуб. И Бранд понял, что эта женщина ему, пожалуй, нравится.

— И что?

— Я рад, что ошибся.

— Я тоже.

Та же самая прядка снова упала на лицо, она мрачно оглядела ее, сведя глаза к переносице, потом отдула.

Надежды

Колючка проталкивалась сквозь толпу, которая втекала в храм, — наступал час молитвы. Толпа расступалась неохотно. Сколько ж здесь храмов, и сколько ж в них молящихся…

— Я смотрю, поклонение Единому Богу кучу времени отнимает, — проворчал Бранд, прокладывая себе путь в давке.

С его широкими плечами продираться выходило с трудом.

— Высокие боги и Малые боги занимаются каждый своим делом. А вот Единый Бог, похоже, просто сует нос в дела всех остальных!

— И колокола эти! — Бранд вздрогнул, когда с вершины белой башни у них над головами донесся очередной гулкий удар. — Зараза, аж уши от них гудят, век бы их не слышать…

И он наклонился поближе и зашептал:

— Ты представляешь, они своих мертвых прям так хоронят. Не сжигают. А вот так берут и прям в землю закапывают. И не сжигают!

Колючка покосилась в сторону заросшего двора за храмом: там из земли торчали камни надгробий, шаткие, как зубы нищего, и под каждым, похоже, лежал и гнил труп. Сотни трупов. Тысячи трупов. Склеп, полный покойников, прямо посреди города.

Ее аж испарина прошибла от одной этой мысли, и она тут же ухватилась за мешочек с костями отца.

— Что за город…

Отец любил рассказывать о Первогороде, но ей он нравился все меньше и меньше. Слишком большой. Такой размер подавляет! И слишком шумный! Как тут люди умудряются соображать в таком шуме, непонятно. И здесь слишком жарко! А еще душно, и воняет днем и ночью. Кругом отбросы, мухи, нищие — от всего этого голова кругом идет. И сколько народу вокруг, и все толкаются и идут мимо, никто друг друга не знает, и хотят все только одногу — деньгу урвать. Словно ее саму закопали, и над ней теперь ходят-бродят тыщи и тыщи воров, и она никого не понимает.

— Домой надо ехать, — пробормотала она.

— Да мы ж только сюда приехали!

— Вот и прекрасно. Как приехали, так и уедем. Ненавижу этот город.

— Да ты все ненавидишь.

— Нет, не все!

И она покосилась и перехватила взгляд Бранда, и в животе защекотало так приятненько — опять он отвернулся.

Оказалось, он умел смотреть удивленно, беспомощно, а еще вот так, как сейчас. Как в последнее время он на нее смотрел. Пристально так, волосы на лицо падают, и глаза из-под них горят. Голодные такие. И… испуганные. В тот день, когда они упали друг на друга и лежали, прижавшись, что-то тогда… что-то тогда произошло между ними. Что-то, от чего кровь приливала к лицу. И не только к лицу. И к кишкам — точно приливала. Ну и это… между ног тоже. Но в голову лезли сомнения, причем в таком же количестве, как эти верные, которые в храм набиваются.

Неужели нельзя просто спросить? Ну да, мы терпеть друг друга не могли, но это ж когда было. А сейчас мне кажется, что ты мне нравишься. А я тебе? Боги, дурь-то какая. Она всю жизнь отталкивала от себя людей, и теперь понятия не имела, как их к себе привлекать. А что, если он смотрит на нее как на сумасшедшую? От таких мыслей у нее прям пропасть бездонная под ногами раскрывалась. И вообще, что значит — нравишься? В смысле, нравишься как нравишься? А может, просто вот так вот подойти — и поцеловать его? Она все думала и думала об этом. На самом деле она только об этом и думала. А что, если в этом взгляде нет ничего особенного? Ну смотрит и смотрит парень, подумаешь. А что, если мать права: какому мужчине занадобится такая странная девушка, да еще с таким плохим, строптивым характером? Уж точно не Бранду — он же красавец, на него все девушки заглядываются, он себе любую может выбрать — только скажи…

И вдруг он обхватил ее и пихнул в дверную нишу. Сердце подскочило и затрепыхалось у самого горла, и она даже пискнула, как благовоспитанная девица, когда он крепко прижал ее к себе. Но все уже отскакивали и прижимались к стенам домов — по переулку рысили конные, качались перья на уздечках, сверкала позолоченная броня, и этим всадникам на высоких конях в высоких шлемах плевать было на жмущуюся по обеим сторонам улицы толпу. Наверняка люди герцога Микедаса, кто же еще.

— Так кого-то и задавить недолго, — пробормотал Бранд и мрачно посмотрел им вслед.

— Ага, — просипела она. — Эт точно.

А вообще, хватит себя обманывать. Они просто друзья. Рядом на веслах сидят. Вот и все. Зачем портить это все, пытаясь заполучить то, чего у нее попросту не может быть. Чего она не достойна и никогда не получит. И тут она встретилась с ним взглядом, и он снова смотрел на нее — так, и сердце ее бешено забилось, словно бы она милю против течения прогребла. И он быстро отодвинулся от нее, с бледной и смущенной полуулыбочкой, и пошел вперед через толпу, которая быстро заполняла улицу.

Нет, а что, если он чувствует то же, что и она? И хочет спросить, но боится? И вообще не знает, как спросить? Да с ним каждый разговор выходит опасный, как поединок. А спать с ним в одной комнате — это ж невыносимо просто! Ну да, они ж типа рядом на веслах сидели, что в этом такого, и они бросили на пол свои одеяла и стали смеяться: глянь, какую развалину нам Ярви приискал, окон не надо, солнце сквозь крышу светит… Но теперь она только притворялась, что спит, потому что все думала: он лежит так близко… И иногда ей казалось, что он тоже притворяется, вот, лежит с открытыми глазами и смотрит на нее. Но уверенности у нее не было. И от мысли о том, что она спит с ним рядом, ей становилось муторно на душе. И от мысли, что можно не спать с ним рядом, — тоже муторно.

Я тебе нравлюсь?.. В каком смысле? Ну… нравлюсь я тебе?

Зараза, сплошные загадки какие-то на незнакомом языке, как же это все ему сказать…

Бранд выдохнул и отер лоб — он-то наверняка даже не подозревает, какую бурю вызвал.

— Думаю, мы отплывем сразу же, как заключим сделку с Императрицей.

Колючка попыталась взять себя в руки и говорить нормальным голосом — ну, нормально разговаривать, короче.

— Я думаю, этого не случится.

Бранд пожал плечами. Спокойный и надежный. И доверчивый. Как всегда.

— Отец Ярви обязательно что-нибудь придумает.

— Отец Ярви — человек хитрый и коварный, но он не волшебник. Если бы ты был во дворце и видел этого герцога…

— Сумаэль что-нибудь придумает, вот увидишь.

Колючка презрительно фыркнула:

— У этой бабы, что, Матерь Солнце из жопы восходит, что вы все так на нее надеетесь?

— Ты, я смотрю, не надеешься.

— Я ей не доверяю.

— Ты никому не доверяешь.

Она едва не сказала: «Я тебе доверяю», но вовремя спохватилась и просто засопела.

— А Ральф ей верит, — не отставал Бранд. — Он ей жизнь свою готов доверить, он сам мне сказал. Отец Ярви тоже, а он-то не таков, чтоб каждому встречному-поперечному верить на слово…

— Знать бы, что их троих связывает, — сказала Колючка. — У них явно общее бурное прошлое…

— Знаешь, меньше знаешь — спокойней спишь.

— Это ты спокойней спишь. А я нет.

И она поглядела на него и обнаружила, что он смотрит на нее. Этим голодным испуганным взглядом, и в животе снова защекотало, и она снова бы начала бесконечно пререкаться сама с собой, но тут они вышли к рынку.

На один из многочисленных рынков Первогорода, точнее сказать. Здесь шумели десятки базаров, и каждый величиной с Ройсток. Здесь орали и пихались, и лотки, навесы и прилавки тянулись бесконечными рядами, а между ними толклись люди всех цветов кожи. Звякали огромные весы, щелкали абаки, торговцы выкрикивали цены на всех языках, а вокруг ревели ослы, квохтали куры и гоготали гуси. В ноздри бил немыслимый смрад готовящейся еды, тошнотворно сладкий запах специй, вонь свежего навоза и боги знают чего еще. Да чего угодно! Здесь можно было купить все что угодно! Пряжки на пояса и соль. Пурпурные ткани и идолов. Жутких рыбин с грустными глазами. Колючка крепко зажмурилась и храбро открыла их снова, но пестрая круговерть бурлила и вовсе не думала исчезать.

— Просто мясо, — жалостно протянула Колючка, взвешивая на руке кошелек отца Ярви. — Нам нужно просто мясо.

Сафрит даже не сказала какое. Колючка быстро отодвинулась в сторону — мимо шла женщина в грязном фартуке с козлиной головой под мышкой.

— И с чего нам начать?..

— Подожди-ка.

И Бранд остановился у прилавка, где темнокожий купец торговал низками стеклянных бусин. Он поднял одну, и Матерь Солнце засверкала в желтых стекляшках.

— Красивые, правда? Ну, такие, девушкам нравятся. Ну, в подарок получать.

Колючка пожала плечами:

— Ну, я не очень-то знаю, красивые они или нет. И что девушкам нравится — тоже не очень представляю.

— Но ты ж сама девушка, разве нет?

— Так мне мать твердит.

И она сердито добавила:

— Хотя тут наши мнения не совпадают.

Тогда он показал на другое ожерелье — на этот раз синее с зеленым.

— Тебе какое больше бы понравилось? — И он улыбнулся, только улыбка вышла кривоватой. — Ну, в подарок?

В животе у нее опять защекотало, да так, что чуть не стошнило. Ну вот оно, доказательство, чего ж еще хотеть. Подарок. Ей. Конечно, совсем не такой, какой ей бы хотелось получить, но, может, в следующий раз повезет. Если, конечно, она сумеет подобрать правильные слова. Что ж сказать-то? Боги, что сказать? Язык вдруг распух и перестал помещаться во рту.

— Какое мне больше бы понравилось или…

И она смотрела на него и немного склонила голову на сторону. И попыталась говорить нежным голосом. Даже немного капризным. Хотя как говорить капризным голосом, она тоже не знала! В общем, ей и нежным-то приходилось за всю жизнь раза три разговаривать, а уж капризным никогда. В итоге получилось по-дурацки и ворчливо.

— …или какое мне нравится?

Теперь он смотрел удивленно.

— В смысле… какие ты бы захотела, чтоб тебе отсюда привезли? Если б ты была в Торлбю?

Несмотря на липкую влажную жару, ее продрал холодок — от груди до самых кончиков пальцев. Конечно, это не для нее. Это для какой-то девушки в Торлбю. Конечно. А она-то губу раскатала… А Скифр ведь предупреждала!

— Не знаю, — просипела она, пытаясь пожать плечами, как будто все это была сущая ерунда.

Вот только это была совсем не ерунда.

— Мне-то откуда знать?

И она отвернулась. Лицо ее пылало, а Бранд торговался, а она желала лишь, чтоб земля расступилась и проглотила ее. Прямо как есть, несожженной, как южане хоронят своих мертвецов.

Интересно, кто эта девушка? Для которой он бусы покупает?.. В Торлбю девиц ее возраста не так уж и много… Скорее всего, она ее знает. Скорее всего, она смеялась над ней, Колючкой, тыкала пальцем в спину и мерзко хихикала вслед. Одна из этих красавиц, которые ей мать вечно ставила в пример. Одна из тех, кто умела шить, улыбаться и носить на шее ключ.

Она-то думала, что стала крепкой и твердой, как камень. Что ей удары щита, тумаки и пощечины? Ей же они нипочем, так почему же сейчас так больно? Оказалось, в ее броне все же есть дыры. А ведь она даже не подозревала о них. Отец Ярви не дал им раздавить ее камнями, а вот у Бранда получилось раздавить ее низкой стеклянных бус.

Он все еще улыбался, складывая их в карман.

— Мне кажется, ей понравится…

Тут ее перекосило. Ему даже в голову не пришло, что она могла вообразить — это для нее. Даже в голову не пришло, что она может такое о нем подумать. И словно бы мир померк, разом лишившись всех красок. В нее всю жизнь тыкали пальцем, говорили, что она глупая страшная дура, фу, стыдно такой быть. И вот сейчас она себя действительно почувствовала глупой страшной дурой.

— Какая же я идиотка, — прошипела она.

Бранд растерянно поморгал:

— Чего?

Теперь он смотрел беспомощно. И ей до жути хотелось вот так вот взять и врезать по этой жалостной роже. Но он же не виноват. Она сама во всем виновата, но какой прок бить по роже себя? Она попыталась сделать хорошую мину при плохой игре, но… не вышло. Сил не осталось. Она просто хотела уйти. Куда угодно. И она уже повернулась и пошла… и остановилась как вкопанная.

Путь ей преграждал мрачный ванстерец, который во дворце маячил за плечом матери Скейр. Правую руку он держал завернутой в полу плаща — клинок прятал, к гадалке не ходи. Рядом с ним стоял какой-то крысомордый коротышка, а еще кто-то заходил слева. Наверняка здоровяк из Нижних земель.

— Мать Скейр желает поговорить с тобой, — сказал ванстерец и оскалил гнилые зубы. — Давай, шагай. И без лишнего шума.

— Шагать будешь ты. Без лишнего шума — своей дорогой. А мы — своей, — сказал Бранд, дергая Колючку за плечо.

Она стряхнула его руку, стыд разом обернулся яростью. Вот этим-то придуркам она сейчас и врежет. Хорошо, что они подвернулись под руку.

То есть ей хорошо. А им — нет. Им — очень даже плохо.

— Я тебе покажу без лишнего шума… — прошипела она и бросила серебряную монетку из кошелька Ярви торговцу за ближайшим прилавком.

Там лежали плотницкие интрументы и доски.

— За что это? — сказал он, поймав монетку.

— За ущерб, — отозвалась Колючка и схватила молот.

Размахнулась она так быстро, что ванстерец ничего не успел заметить. Молот заехал ему по черепу, ванстерец отшатнулся с выражением крайнего удивления на лице.

А она подхватила с другого прилавка тяжелый кувшин и разбила ему об голову — пока противник выпрямиться не успел. В кувшине было вино, и оно залило с ног до головы и ее, и ванстерца. Тот стал падать, но она подхватила его и врезала неровно отбитой ручкой кувшина по морде.

Мимо свистнул кинжал — увернулась она инстинктивно, изогнув спину, широко раскрытыми глазами провожая блеснувшее на солнце лезвие. Крысомордый ударил снова, она извернулась, наклонилась над прилавком, торговец завыл над товаром, а она подхватила ведро со специями и запустила их в крысомордого. Тот тут же окутался сладким оранжевым облаком. Закашлял, заплевался, вслепую бросился на нее. Она закрывалась ведром как щитом, кинжал вонзился в дерево, и она выдрала оружие из руки крысомордого.

Он, дурак, бросился на нее с кулаками, но она шагнула вперед, его кулак задел ей щеку, а потом Колючка со всей силы ударила его коленом в живот, а потом между ног. Крысомордый пискнул, она прихватила его за горло, изогнулась и долбанула лбом прямо в нос. На мгновение у нее самой в глазах потемнело, а вот крысомордому пришлось гораздо хуже. Он упал на четвереньки, изо рта потекла кровь, а она широко размахнулась ногой и врезала ему сапогом под ребра, опрокинула на спину — и опрокинула ближайший прилавок с рыбой. Крысомордого тут же погребла под собой чешуйчатая блестящая лавина.

Колючка обернулась: Бранда второй завалил на прилавок с фруктами и пытался всадить ему в лицо кинжал, парень отжимал руку, высунув язык между зубов, сведенные к переносице глаза не отпускали блестящее острие.

Когда тренируешься и встаешь против тех, с кем гребешь на одном корабле, приходится немного сдерживать руку. А вот теперь Колючке не надо было сдерживать руку. И она схватила телохранителя Скейр за запястье и вывернула ему руку за спину. Он заорал — Колючка прижала другой рукой его локоть. Послышался хруст, рука громилы вывернулась под неестественным уголом, кинжал выпал из обмякшей ладони. Он кричал, пока Колючка не перерубила ему шею ударом, которому ее научила Скифр, и он, дергаясь в агонии, упал на соседний прилавок. С прилавка полетела во все стороны битая посуда.

— Ну! Кто на новенького? — прорычала она, но враги… кончились.

Вокруг стояли только насмерть перепуганные лоточники и зеваки. И женщина, закрывающая дочке глаза ладонью.

— Ну что? Я, пожалуй, пойду без лишнего шума, а?! — завизжала она, занося сапог над головой поверженного врага.

— Не надо! — и Бранд схватил ее за руку и потащил прочь, путаясь ногами в обломках и осколках, а люди боязливо расступались.

Они быстро-быстро, иногда переходя на бег, двигались в сторону ближайшего переулка.

— Ты их убила? — пискнул он.

— Надеюсь, что да! — рявкнула Колючка, выдираясь из его рук. — А что ты спрашиваешь? Ты и им бусики хотел купить, да?

— Что? Нас мясо отправили покупать, а не людей мочить!

Они быстро свернули на другую улочку, прошагали мимо группки встревоженных нищих и нырнули в тень какого-то затхлого проулка. Шум рынка постепенно затихал вдалеке.

— Я не хочу, чтобы из-за нас у отца Ярви были неприятности! Не хочу, чтоб тебя раздавили камнями!

Она прекрасно понимала: он прав. И это больше всего выводило из себя.

— Да ты просто трус! — прошипела она.

Нечестно и несправедливо. Но ей не хотелось быть честной и справедливой. В глазу защекотало, она быстро мазнула рукой — на ладони осталась кровь.

— Ты ранена, — сказал он, протягивая к ней руку, — вот…

— Руки прочь от меня! — рявкнула она и с размаху впечатала его в стену.

А потом впечатала его в стену еще и еще. Он весь сжался, закрылся рукой, а она стояла над ним, сжав кулаки, а он смотрел — растерянно, обиженно и испуганно.

И тут у нее в животе снова защекотало, но не как прежде. Неприятно так защекотало. В его глазах она прочитала, что все ее идиотские надежды лежали растоптанные и растерзанные, как те, кого она убила на рынке, и виновата в этом лишь одна она. Нельзя было надеяться. Потому что надежды — они как сорняки. Чем чаще их выдираешь, тем упорнее они прорастают.

И она в отчаянии зарычала — и быстро зашагала прочь.

Сплошные руины

Он все испортил.

Бранд сидел, прислонившись спиной к осыпающейся стене дворика, между Ральфом и отцом Ярви. И наблюдал, как Колючка мутузит Фрора. С тех пор, как они приплыли в Первогород, он половину своего времени проводил, глядя на нее. Однако сейчас он смотрел с горькой тоской сироты в хлебной лавке — вроде как булки разложены, но тебе ж они никогда не достанутся! Кстати, Бранд прекрасно помнил это ощущение. И искренне надеялся, что больше никогда его не будет испытывать.

А ведь что-то же между ними было. Ну, положим, дружба. Дружба же была? Причем им не так-то просто было подружиться, сколько времени на это ушло!

А он… болван он, вот кто. Взял и испортил все.

Он вернулся и обнаружил, что она забрала вещи из их комнаты. И теперь Колючка спала вместе с Сафрит и Коллом. И не сказала почему! А еще она с ним вообще не разговаривала с самого того дня, когда они на рынок ходили. Наверное, заметила, как он на нее смотрит, догадалась, о чем думает. А он и не особо скрывался, что уж там… И вот теперь, судя по тому, как она на него смотрит, точнее, вообще не смотрит, ей тошно стало от одной мысли об этом. Ну и правильно.

Зачем такой, как она — сильной, быстрой и уверенной, — олух вроде него? Да любой с первого взгляда бы понял: она — ух какая! А он — ничтожество. И всегда будет ничтожеством, как отец ему твердил. Забитый тупица, который в детстве выпрашивал объедки и рылся в отбросах, а потом таскал в порту мешки за жалкие гроши. На большее он не способен.

Непонятно как, но у него отлично получилось подвести всех: команду, семью, себя, Колючку. Все он испортил. Не жизнь, а сплошные руины.

Колл отодвинул засов на двери, и во дворик вошла Сумаэль. Ее сопровождали двое: маленькая служанка в плаще с капюшоном и широкоплечий мужик с очень внимательным и хмурым взглядом и шрамом через седую бровь.

Служанка откинула капюшон и оказалась тоненькой темноволосой девушкой с живыми глазами. Она пристально наблюдала за поединком, не упуская из виду ни одного движения. Хотя, конечно, какой это поединок. Фрор был одним из лучших воинов в команде, но Колючке понадобилась всего-то пара мгновений, чтобы уложить его наземь. А у нее даже дыхание не сбилось.

— С меня хватит, — простонал он, одной рукой придерживая ребра и подняв вверх другую — мол, пощадите!

— Неплохо, совсем неплохо, — сказала Скифр, перехватывая тренировочный топор Колючки — та хотела заехать поверженному врагу по ребрам, несмотря на мольбы о пощаде. — Мне очень нравится, как ты сегодня бьешься, моя голубка. Так и надо драться — безжалостно, бессовестно, безо всяких сомнений. Так, кто следующий?..

Доздувой и Колл неожиданно обнаружили что-то невероятно интересное в углах дворика. Взгляд Скифр остановился на Бранде, тот беспомощно вскинул руки — только не я! Колючка пребывала в скверном расположении духа, еще убьет на фиг… Старуха горько вздохнула.

— Боюсь, тебе нечему больше учиться у твоих собратьев. Настал час для поединка с более сильным противником.

И она стащила с себя плащ и бросила его Фрору:

— Как ты получил этот шрам, ванстерец?

— Девушку поцеловал, — проворчал тот, отползая к стене. — С очень острым языком.

— Еще одно доказательство тому, что любовь ранит острее клинка, — заметила Скифр, и Бранд полностью с ней согласился.

Старуха подхватила свои собственные деревянный меч и топор.

— А теперь, голубушка, мы посмотрим, чему ты выучилась…

— Прежде чем вы начнете, — начала Сумаэль, — я…

— Война — зверь с окровавленными клыками! Она никого не ждет!

И Скифр прыгнула вперед, оружие замелькало в смертоносных, как у змеи, выпадах, Колючка извивалась и вывертывалась, уклонялась и парировала удары. Бранд даже сосчитать не мог, сколькими они обменялись, пока он всего-то вздохнуть успел. Восемью? Десятью? Они разошлись столь же неожиданно, как и сошлись, и принялись кружить друг вокруг друга: Колючка, чуть пригнувшись, кралась между колоннами, Скифр — раскачиваясь из стороны в сторону в обманчиво-дремотном ритме, лениво вращая оружием.

— Вот эт, я понимаю, поединок, — пробормотал Ральф и широко ухмыльнулся.

Фрор поморщился и потер ребра:

— Ну да, смотреть — не против нее стоять, эт верно…

Хмурый мужик, который пришел вместе с Сумаэль, что-то тихонько проговорил, и отец Ярви довольно улыбнулся.

— Что он сказал? — шепотом спросил Бранд.

— Что девчонка просто огонь.

Бранд фыркнул:

— Ну это ж ежу понятно…

— Очень хорошо, — проговорила Скифр. — Но ты ждешь, когда я раскроюсь, — и зря. От меня такого подарка не дождешься, милая…

— Ты не раскроешься — я тебя раскрою! — И Колючка бросилась вперед, да так быстро, что Бранд едва успел отскочить назад и чуть не рухнул.

Топор и меч описывали сумасшедше быстрые круги, но Скифр выворачивалась, уклонялась — и каким-то таинственным образом ни один удар не попадал в цель.

— Пожалуйста! — немного громче попросила Сумаэль. — Мне нужно…

— Никаких пожалуйста! Мы на поле боя! — выкрикнула Скифр — и перешла в очередное безумно быстрое наступление, клинки мелькали с такой скоростью, что сливались для зрения, дерево щелкало о дерево, — и вот уже она загнала Колючку в угол, вот ее меч врезался в камень — Колючка поднырнула под него, откатилась, вскочила на ноги — и тут же нанесла удар.

Скифр ахнула, отшатнулась, меч Колючки мелькнул в дюйме от ее носа.

Колл неверяще хихикнул. Отец Ярви надул щеки и длинно выдохнул, глаза его заблестели. Ральф покачал лысой головой, не веря собственным глазам.

— Ничего подобного раньше не видел.

— Замечательно, — прищурившись, сказала Скифр. — Я рада, что моя мудрость нашла в тебе надежное вместилище.

И она закрутила в пальцах топор, да так быстро, что он слился в одно сплошное мелькание.

— Нет, право, замечательно, но ты еще увидишь, что…

— Хватит! — крикнула Сумаэль, и все резко развернулись к ней.

К Брандову удивлению, она упала на одно колено и протянула руку к своей служанке:

— Позвольте вам представить сиятельную Виалину, Владычицу Запретной, Великую герцогиню Напаза, Ужас Алиуков, Защитницу Первогорода и Тридцать Пятую Императрицу Юга.

Сначала Бранд подумал, что это какой-то хитрый розыгрыш. А потом он увидел, что отец Ярви опустился на одно колено, а следом за ним все остальные, и если кто-то поначалу и захихикал, то очень быстро замолчал.

— Боги, — прошептал он, опускаясь на землю сам.

— Извините, — просипела Колючка, быстро последовав его примеру.

Императрица выступила вперед:

— Не нужно извиняться. Это было очень… поучительное зрелище.

Она говорила на общем языке с сильным акцентом, однако в голосе ее звучала спокойная уверенность и был он звучным и приятным на слух.

— Сиятельная… — начал было Ярви.

— Я действительно испускаю лучи?

И Императрица рассмеялась. Весело и дружелюбно, и эхо ее смеха загуляло по всему дворику.

— Давайте обойдемся без излишних церемоний. Мне их хватает во дворце. Там только Сумаэль говорит со мной прямо и без обиняков.

— С моей точки зрения, Сумаэль иногда говорит слишком прямо. — И отец Ярви поднялся и отряхнул колени. — Ваш приход — большая честь для нас.

— Это честь для меня. Вы проехали полмира, чтобы встретиться со мной, — это к чему-то обязывает. Отсюда до моего дворца всего полмили, мне совсем нетрудно их пройти.

— Я не буду напрасно тратить ваше время, Императрица. Давайте перейдем сразу к делу.

И служитель шагнул к ней.

— Вы ориентируетесь в политике? Я говорю о государствах на берегах моря Осколков?

— Немного. Сумаэль мне много рассказывала.

Ярви сделал еще один шаг.

— Боюсь, Матерь Война вскоре распахнет свои кровавые крылья над всеми берегами.

— И вы ищете моей помощи. Несмотря на то, что мы поклоняемся разным богам. Несмотря на то, что моя тетушка заключила союз с Верховным королем?

— Это она заключила союз, не вы.

Императрица сложила руки на груди, сделала шаг в сторону, и они со Служителем стали медленно кружить друг вокруг друга — прямо как только что Колючка со Скифр.

— С чего бы мне заключать новый союз с Гетландом?

— Потому что союз нужно заключать с победителем.

Виалина улыбнулась:

— Вы слишком смелы, отец Ярви.

— Король Атиль сказал бы на это, что слишком смелым быть невозможно.

— Гетланд — маленькая страна, со всех сторон окруженная врагами…

— Гетланд — богатая страна, окруженная бедняками. Королева Лайтлин позаботилась об этом.

— Золотая Королева, — пробормотала Виалина. — Да, слава о ее талантах дошла и до нас. Правда ли, что она нашла способ заключить золото и серебро в бумаги?

— Истинная правда. Это поистине чудесное изобретение, и она с удовольствием поделится этим секретом со своими союзниками!

— Значит, ты предлагаешь мне золото и серебро?

— Верховный король предлагает только молитвы.

— Выходит, для тебя, отец Ярви, нет ничего превыше золота и серебра?

— Золото и серебро ценят превыше всего остального абсолютно все люди. Просто некоторые из них настолько богаты, что могут притвориться — мол, это не так.

Императрица тихонько ахнула.

— Вы просили говорить честно.

И Ярви посмотрел на Колючку и щелкнул пальцами. Та резко встала.

— Однако случилось так, что моя матушка прислала вам нечто, сделанное не из золота и не из серебра. Примите же дар, что прибыл к вам трудной и долгой дорогой по рекам Священной и Запретной из далеких и неизведанных уголков моря Осколков.

И он вытащил черную шкатулку из-под плаща и передал ее Колючке.

— Эльфья реликвия? — ахнула Императрица. В ней боролись страх и любопытство.

Ее хмурый спутник придвинулся ближе и нахмурился еще сильнее.

Колючка неуклюже сунула ей шкатулку. Может, они и одного возраста, но рядом с ней Виалина смотрелась совсем девочкой. Головой она едва доставала до груди Колючки, не говоря уж о плече. Словно сообразив, как странно они смотрятся рядом, Колючка опустилась на одно колено — так она могла протянуть дар под более подходящим углом. Эльфьи буквы по краю шкатулки заблестели в лучах солнца.

— Извините…

— Не стоит извиняться. Вы не виноваты, что я небольшого роста.

Виалина открыла крышку шкатулки, и оттуда полился бледный свет, и глаза ее изумленно расширились. Бранд почувствовал, как Ральф просто окаменел, глядя на такое чудо, Колл охнул, а Фрор пробормотал тихую молитву. Он уже видел этот свет, но все равно ему так хотелось подойти, посмотреть, что там. Но крышка шкатулки закрывала источник света…

— Какая красота… — выдохнула Императрица и протянула руку к свету.

Дотронувшись до лежавшей в шкатулке таинственной штуки, она ахнула, и свет, отражавшийся от ее лица, стал на мгновение из белого розовым, а потом, когда она отдернула руку, снова белым.

— Великий Бог! Оно все еще меняет цвет?

— Да, — кивнула Скифр. — Оно чует ваше присутствие, Императрица, и подстраивается под ваше настроение. Эту вещь нашли в эльфьих руинах Строкома, куда не ступала нога человека со времен Божьего Разрушения. Скорее всего, эта вещь — единственная в своем роде, других таких не осталось.

— А она… не опасна?

— Столь потрясающая вещь не может быть совершенно неопасной. Но да, она вполне безопасна.

Виалина смотрела на то, что лежало в шкатулке, и в широко раскрытых ее глазах отражалось нездешнее сияние.

— Это слишком ценный подарок.

— Как может быть слишком ценным подарком вещь, предназначенная Императрице Юга? — мягко проговорил Ярви и сделал маленький шажок к девушке. — Наденьте это, и ваше сияние станет ослепительно ярким!

— Эта вещь несказанно прекрасна. Но я не могу принять ее.

— Это дар, поднесенный от всего сердца…

Виалина взглянула на него сквозь ресницы:

— Я просила говорить со мной честно, отец Ярви.

И она со щелчком захлопнула шкатулку, и свет погас.

— Я не могу вам помочь. Моя тетушка Теофора дала обещания, которые я не могу нарушить.

И она подняла маленький кулачок:

— Я императрица, могущественней меня нет никого на свете!

И тут же рассмеялась и опустила руку.

— Я ничего не могу тут поделать. Вообще ничего. Нигде. Ни в каком деле. Мой дядя обо всем договорился с матерью Скейр.

— Правительница должна вести плуг по своей борозде и никуда не сворачивать, — сказал Ярви.

— Это проще сказать, чем сделать, отец Ярви. Тут почва очень каменистая, знаете ли.

— Я могу помочь. С уборкой камней.

— Если бы… Сумаэль говорила, что вы хороший человек.

— Лучше, чем многие, — Сумаэль улыбнулась уголком рта. — Я знавала худших, с обеими здоровыми руками.

— Но вы не сможете мне помочь. Никто не сможет.

И Виалина снова накинула капюшон, оглянулась на Колючку, которая все еще стояла на коленях со шкатулкой в руках. А потом Императрица Юга повернулась и пошла прочь:

— Прошу прощения, но я не могу вам помочь.

Да уж, они надеялись совсем на другой исход этой встречи. Но с надеждами всегда так — они, увы, не сбываются.

Никудышный дипломат

Скифр бросилась на нее снова, но на этот раз Колючка была готова к нападению. Старуха удивленно охнула, когда Колючка заехала ей топором по сапогу, — и пошатнулась. Она парировала следующий удар, но потеряла баланс, а следующий выбил у нее из руки меч и уложил на землю.

Но даже на земле Скифр была опасней змеи. Она сыпанула песка в глаза Колючке, перекатилась и запустила в нее топором. С прицельной, надо сказать, точностью. Но Колючка и к этому была готова и подцепила топор в воздухе бородой своего собственного — оружие улетело в угол. А потом свирепо оскалилась и перешла в наступление. И прижала Скифр к одной из колонн, приставив кончик меча к покрытому испариной горлу старухи.

Скифр вздернула седую бровь:

— Это уже на что-то похоже!

— Я победила! — рявкнула Колючка и взбросила свое побитое тренировочное оружие к небу.

Сколько месяцев она даже надеяться не могла, что когда-либо одержит победу над Скифр. Каждое утро она просыпалась, и ее гоняли веслом при свете встающей Матери Солнце. Каждый вечер ее лупасили палкой при свете Отче Месяца, а она оступалась и шлепалась в грязь. Пощечины и удары, удары и пощечины. Но у нее получилось. Она смогла это сделать.

— Я ее победила!

— Ты победила ее, — медленно кивнул отец Ярви.

Скифр сморщилась и поднялась на ноги.

— Подумаешь… Велика честь — одержать вверх над бабулькой, чья боевая слава давно в прошлом! Впереди тебя ждут поединки с по-настоящему сильными врагами! Но… ты молодец. Ты слушала. Много трудилась. Ты стала смертельно опасной. Отец Ярви был прав…

— А я всегда прав! — и служитель улыбнулся.

Но тут же посерьезнел — в дверь заколотили. Он кивнул Коллу, и тот отодвинул засов.

— Сумаэль, — проговорил Ярви — и на лице его снова расцвела улыбка. Он всегда улыбался, когда приходила Сумаэль. — Что привело тебя…

Она скользнула внутрь и сказала, тяжело дыша, как после бега:

— Императрица хочет поговорить с тобой.

Глаза отца Ярви широко распахнулись от удивления.

— Я готов идти немедленно.

— Не с тобой.

Сумаэль смотрела прямо на Колючку.

— С тобой.

* * *

Всю свою жизнь Бранд ощущал себя лишним. Его присутствие было всегда неуместным. Нищий среди богачей. Трус среди храбрецов. Дурак среди умных. Однако, переступив порог Дворца Импертарицы, он понял, что на самом деле значит чувствовать себя случайным идиотом, забредшим не туда, куда надо.

— Боги, — шептал он, пробираясь по очередному выложенному мрамором коридору, сворачивая за очередной угол к золоченой лестнице или оказываясь в зале с высоченными потолками — а тут каждый зал был богаче предыдущего! Он на цыпочках прошел по длинной галерее, в которой горели свечи высотой с человеческий рост. Дюжины таких свечей, и каждая бы стоила в Торлбю дороже, чем он сам, а они здесь, подумать только, горели для случайных посетителей! Здесь же ж даже никто не ходил! И кругом драгоценные камни, серебро, резное дерево, росписи! А вот кресло — это ж скоко сортов дерева пошло на инкрустацию! Это ж кресло стоит больше, чем он за всю жизнь заработал! Может, ему это все снится? Но нет, Бранд точно знал, что с воображением у него туго.

— Ждите здесь, — приказала Сумаэль, когда они поднялись по очередной лестнице и добрались до круглого зала, мраморные стены которого были покрыты такой тонкой резьбой, что сразу вспоминалась изузоренная Коллом мачта со сценками из всяких историй.

— Ничего не трогайте.

И она оставила Бранда наедине с Колючкой. А ведь они с того самого злополучного дня наедине не оставались!

И надо же, где привелось оказаться.

— Богато здесь, — пробормотал он.

Колючка стояла к нему спиной. Она повернула голову, и он увидел, что она хмурится.

— Тебя за этим отец Ярви сюда отправил? Чтоб ты говорил о том, что всякий сам может заметить, ежели не слепой?

— Я не знаю, зачем он меня сюда отправил.

Повисло холодное молчание.

— Слушай, извини, что я тебя тогда утащил. Ну, с рынка. Ты отличный боец, куда лучше меня, надо было тебя в покое оставить, чего это я…

— Да. Надо было, — сказала она, не оглядываясь.

— Просто… просто мне кажется, что ты на меня сердишься, и я тут…

— Ты правда думаешь, что сейчас подходящее время для таких разговоров?

— Нет.

Он прекрасно понимал, что иногда лучше промолчать и ничего не сказать, но сама мысль о том, что она его ненавидит, — эта мысль была нестерпима. Надо попытаться все исправить.

— Я просто…

И он покосился на нее, и она заметила, что он на нее смотрит — ну да, сколько раз уже такое случалось за прошлые недели. Вот только сейчас ее лицо исказила гримаса гнева.

— Заткнись, слышишь, заткнись! — прорычала она, побелев от ярости.

Так, похоже, она ему сейчас в морду заедет.

И он уставился в пол, такой полированный, что в нем отражалось его несчастное и очень глупое лицо, и сказать ему было нечего. И в самом деле, что можно сказать в ответ на такое?

— Если вы, голубки, закончили ворковать, — сказала Сумаэль, входя в дверь, — прошу следовать за мной. Императрица ждет.

— О, мы закончили, не сомневайтесь, — резко ответила Колючка и решительно направилась к дверям.

Сумаэль посмотрела на Бранда, пожала плечами, и два хмурых стражника захлопнули перед его носом двери с замогильным грохотом.

* * *

По саду Колючка шла как во сне: все такое красивое, а еще эти странные переливы цвета — пурпурный заката, мятущееся пламя факелов, огонь в жаровнях, плюющихся искрами при каждом вздохе ветра… И самое главное, ничего здесь не оставили в данном богами облике, ко всему прикоснулась уродующая рука человека. Траву подстригли аккуратно, как бородку сочинителя историй. Деревьям тоже придали самые странные формы. Ветви клонились под тяжестью цветов, испускающих одуряюще сладкий аромат. С причудливо изогнутых ветвей пели и цвиркали птицы, и Колючка еще подумала — а что ж они не улетают? И увидела, что они все привязаны к своим насестам тонюсенькими, толщиной с паутинку, серебряными путами.

Тропинки белого камня извивались меж статуй очень суровых и невероятно худых женщин, сжимавших в тонких руках свитки, книги и мечи. Императрицы прошлого, догадалась Колючка. Смотрят сейчас на нее, думают: как эту жуткую девицу с наполовину выбритой головой сюда пустили? Стражники смотрели с точно таким же вопросом во взгляде. А стражников, кстати, много. И каждый блестящий, как зеркало, меч, каждое посверкивающее копье напоминали — безоружна. Она совершенно безоружна. Она плелась следом за Сумаэль, мимо пруда в форме звезды, мимо фонтана в форме сплетающихся змей, кристально чистая вода которого стекала в пруд, вверх по ступенькам к маленькому странному домику — тоненькие колонны, на них купол, а под куполом круглая скамейка.

А на скамейке сидела Виалина, Императрица Юга.

О, теперь она выглядела по-другому, совсем не так, как во время визита в их полуразвалившийся особняк. Волосы ее затейливо уложили, переплетя золотыми нитями и увешав драгоценностями. На лифе платья поблескивали сотни крошечных зеркал, которые пускали синие и розовые искорки в угасающем свете заката и красные и оранжевые в свете факелов. А поскольку брови ей подвели и соединили темной краской, глаза ее сверкали как звезды.

Колючке часто приходилось чувствовать себя неотесанной дурой, но так сильно, как сейчас, — никогда.

— И… как мне с ней разговаривать?

— Она просто человек, — отозвалась Сумаэль. — Говори с ней как с человеком. Просто с обычным человеком.

— Откуда я знаю, как с обычными людьми разговаривать?!

— Просто будь честной.

И Сумаэль хлопнула Колючку по плечу, да так крепко, что та едва не улетела.

— Вперед.

Колючка осторожно, бочком, подобралась к нижней ступеньке.

— Сиятельная госпожа… — просипела она, пытаясь опуститься на одно колено.

И тут же сообразила, что стоит на лестнице, а на ступеньках это сделать весьма затруднительно.

— Виалина. И, пожалуйста, не надо становиться на колени. Еще неделю назад я была совсем незначительной персоной. До сих пор не могу привыкнуть к этим церемониям.

Колючка неуклюже затопталась посередине лестницы, попыталась сделать шаг назад, закачалась…

— Сумаэль сказала, что вы послали за…

— Как тебя зовут?

— Колючка Бату, сиятель…

— Пожалуйста, зови меня просто Виалиной. Что ж, значение имени Колючка лежит на поверхности. А Бату?

— Мой отец одержал знаменитую победу при Бату. В тот самый день, когда я родилась.

— Он был воин?

— Великий воин. — И Колючка попыталась нащупать мешочек, висевший на шее. — Избранный Щит королевы Гетланда.

— А твоя мать?

— Моя мать… она очень жалеет, что я уродилась такой, как уродилась.

Сумаэль ведь сказала ей, что надо быть честной? Ну вот.

— А моя мать была полководцем. Она погибла в битве с алиуками.

— Славная смерть. Хорошая, — выпалила Колючка и тут же сообразила, что сморозила глупость. — Хотя… для вас, наверное, не очень это было… э-э-э… хорошо.

М-да. Что-то какую-то чушь она порет.

— Мне кажется, сиятельная госпожа…

И тут она вообще смешалась и замолчала, не зная что сказать. Никудышный из нее все-таки дипломат.

— Виалина. Называй меня Виалиной.

И императрица похлопала по скамейке рядом с собой.

— Присядь.

Колючка вошла в павильон, обошла стол, на котором стояло серебряное блюдо с кучей фруктов. Фруктов там лежало столько, что можно было целую армию накормить. И подошла к невысоким, ей по пояс, перилам.

— Боги, — только и смогла она выдохнуть.

Она как-то не придала значения, что они шли все время вверх по лестницам, а теперь до нее дошло — это же самая крыша дворца! А под ногами у нее отвесный обрыв. А внизу — еще сады. А это самая высокая точка, наверное. Перед ней под темнеющим небом лежал Первогород — безумный лабиринт перепутанных улочек, который затягивали синие сумерки. Мерцали огоньки — много огоньков, как звезд в небе. А вдалеке — черное зеркало проливов, а за ними — другие озерца огней. Другие города, деревни. Странные созвездия, слабо мерцающие в синей дали.

— И это все ваше, — прошептала Колючка.

— Все — и ничего.

Что-то ей почудилось знакомое в том, как Виалина сжала зубы и выставила вперед подбородок — ну точно, такое выражение лица она часто видела в материном зеркале. Видать, Императрица тоже навострилась делать хорошую мину при плохой игре…

— Это ж тяжело, наверное, всем этим править… — сказала она наконец.

Виалина немного поникла:

— Да. Непросто…

— Императрица, я в политике не очень-то соображаю.

И Колючка присела на краешек скамьи, искренне надеясь, что это не выглядит неуважительно. Вообще, она как-то не умела правильно и красиво сидеть. И вообще, она больше к веслу привыкла, вот за ним удобно сидеть!

— Я вообще не очень-то во всем этом понимаю. Вы бы лучше с отцом Ярви…

— Я не хочу говорить о политике.

Колючка насторожилась: ну и что теперь?

— Ну тогда…

— Ты женщина.

Виалина подалась вперед, сцепив руки на коленях и пристально глядя Колючке в лицо. Она сидела так близко. И выглядела такой беззащитной. Так близко Колючка ни с кем не сидела. И о таком не разговаривала. И уж тем более с императрицей.

— Ну, так мать мне твердит… — пробормотала она. — Тут у нас мнения расходятся.

— Ты дерешься с мужчинами.

— Да.

— И побеждаешь их.

— Ну, время от времени…

— Сумаэль сказала, что ты одна можешь троих победить! Команда твоего корабля уважает тебя. Я это видела. По их лицам. Они тебя боятся!

— Насчет уважения не знаю. Боятся — а вот это возможно. Но, сиятельная…

— Виалина. Я никогда не видела, чтобы женщина сражалась так, как ты. Я могу научиться тоже? — И прежде чем Колючка успела ответить, Императрица схватила ее за плечо и крепко сжала пальцы. Глаза ее широко раскрылись. — Великий Боже, да ты словно из дерева! Какая же ты сильная!

И она отпустила ее плечо и положила руку на скамью, и Колючка облегченно вздохнула и посмотрела на темную ладошку на светлом мраморе.

— А я — нет. Я слабая.

— Ну, здорового мужика голой силой не одолеешь, — пробормотала Колючка.

Импертрица быстро покосилась на нее, белки глаз казались очень светлыми — это из-за того, что веки накрашены. Пламя факелов отражалось в ее зрачках.

— А чем его можно одолеть?

— Нужно быстрей двигаться, быстрей бить, нужно быть выносливой и быстро соображать, а еще надо не защищаться, а нападать, при любом удобном случае нападать. И драться надо не по-честному, а бессовестно, безжалостно, ни в чем не сомневаясь!

Слова Скифр. Колючка только сейчас поняла, что она не только их наизусть выучила, но полностью их усвоила. Выучила урок, который хотела ей преподать старуха.

— В общем, так меня учили.

Виалина щелкнула пальцами:

— Вот почему я за тобой и послала. Я хочу научиться побеждать. Хочу узнать, как одолеть сильного мужчину. Не в поединке на мечах, но… принципы-то те же! — И Виалина оперлась подбородком о сложенные руки — совсем по-девчачьи, надо же, а ведь она — правительница полумира. — Мой дядя хочет видеть меня в носовой фигуре своего корабля. И даже это кажется ему слишком важной ролью. Потому что носовая фигура — она же на носу корабля!

— А на наших еще на корме есть фигура.

— Вот. На корме его больше устраивает. Чтобы я сидела на троне и улыбалась, а он бы принимал все решения. Но я не желаю быть его марионеткой!

И она сжала кулак и стукнула по столу — да так, что на серебряном блюде подпрыгнул и зазвенел крошечный фруктовый ножик.

— Не желаю, слышишь?

— Ну да, слышу. Но… какая разница?

— Никакой. Мне нужно, чтобы мой дядя стал с этим считаться.

И Императрица устремила в глубь темнеющих садов гневный взгляд.

— Сегодня я снова спорила с ним в совете. Отказалась делать то, что он говорит. Ты бы видела его лицо. Он выглядел так, словно бы я его ножом ударила!

— Пока не ударите — не узнаете, как он будет выглядеть.

— Великий Боже, а я бы хотела его ударить! — усмехнулась Виалина. — Уверена, из тебя-то никто не посмеет сделать марионетку! Смотри, какая ты… — И лицо у нее вдруг сдалалось такое… в общем, на Колючку редко когда так глядели. С восхищением! — Ты же… ты же…

— Некрасивая? — пробормотала Колючка.

— Нет!

— Верзила?

— Нет. В смысле, да, ты высокая, но самое главное… ты… ты свободная!

— Свободная? — и Колючка недоверчиво отфыркнулась.

— Разве нет?

— Я дала клятву служения отцу Ярви. Выполнять все его приказы. Чтобы искупить… в общем, искупить вину.

— А что ты сделала?

Колючка сглотнула.

— Я убила парня. Эдвал его звали, и он не заслуживал смерти, вот. Но я… в общем, убила я его.

Виалина, конечно, была просто человек — ну, так Сумаэль сказала. Несмотря на свою нарядную одежду и этот дворец. А может, и благодаря им… в общем, что-то в ней такое было… что-то такое, что развязало наконец язык.

— Короче, они это… камнями меня хотели за это раздавить, а отец Ярви меня спас. Не знаю почему, но спас. А Скифр научила драться.

И Колючка улыбнулась, пощупав выбритую половину головы. Надо же, она тогда думала, что она такая сильная! А вышло-то, что на самом-то деле она былая слабее слабого…

— Вот… А на Запретной мы дрались с коневодами. И я там их несколько человек убила, не знаю сколько. А потом блевала. А еще мы дрались на рынке, с одними мужиками, мы с Брандом, в общем, дрались. Не знаю, мож, я и там кого убила. Не знаю. Но убить хотела. Я ведь разозлилась, сильно так, из-за этих бус… В общем…

И тут она осеклась, сообразив, что рассказала гораздо больше, чем должна была.

— Бус?.. — удивилась Виалина и наморщила накрашенную черным переносицу.

Колючка прочистила горло:

— Неважно, короче.

— Наверное, быть свободной — это опасно, — заметила Императрица.

— Ага.

— Наверное, мы просто смотрим на других и хотим того, чего у нас нет.

— Ага.

— А на самом деле, у нас у всех есть свои слабости.

— Ага.

— Но ты все равно дерешься с мужчинами и побеждаешь. Несмотря на слабости.

Колючка вздохнула:

— Ну разве что в драке.

Виалина принялась загибать пальчики:

— Так. Значит, бить быстро, быть умной, нападать, а не защищаться, драться бессовестно, бесчестно и безжалостно.

Колючка показала пустые ладони:

— Благодаря этому я получила все, что имею.

Императрица рассмеялась. Громко — а ведь она совсем невеликого росточка. Весело так рассмеялась, широко раскрывая рот.

— Ты мне нравишься, Колючка Бату!

— Вас таких немного, предупреждаю. Иногда мне кажется, что скоро вас таких и вовсе не останется…

И Колючка вытащила шкатулку и протянула ее Виалине:

— Отец Ярви просил вам это передать.

— Я ведь сказала — я не могу это принять.

— А он сказал мне все равно передать это вам.

Колючка закусила губу и осторожно приподняла крышку. И из шкатулки пролился бледный свет, нездешний и завораживающе прекрасный в подступающей темноте. Острые грани эльфьего браслета сверкали, подобно лезвиям кинжалов, переливался полированный металл, взблескивая в свете ламп, в круглом окошке перетекали один в другой, уходя на невозможную глубину, черные круги… Реликвия из другого мира. Мира, погибшего тысячелетия назад. Вещь, рядом с которой неисчислимые сокровища дворца казались дешевыми побрякушками.

Колючка попыталась говорить мягко — как настоящий дипломат. Дипломаты умеют убеждать. Но голос прозвучал даже грубее обычного:

— Отец Ярви — хороший человек. Хитрый, да. Вам нужно с ним поговорить.

— Я и поговорила.

И Виалина оторвала взгляд от браслета и посмотрела в глаза Колючке.

— А ты — будь осторожной. Отец Ярви похож на моего дядю. Такие люди преподносят дары только в том случае, если ждут чего-то взамен.

И она захлопнула шкатулку и взяла ее у Колючки.

— Но я приму это, если ты этого так хочешь. Передай отцу Ярви мою благодарность. Но скажи, что более я ничего не могу для него сделать.

— Я передам.

Колючка оглядела погрузившийся в темноту сад, пытаясь подыскать какие-нибудь подходящие слова, и вдруг заметила: а ведь стражи у фонтана больше нет. Только тени густеют. Все стражники ушли! Они с Императрицей совсем одни остались.

— А что случилось со стражей?

— Действительно, странно, — проговорила Виалина. — А! Вот они идут!

Колючка прищурилась и разглядела шестерых. Они поднимались по лестнице в дальнем конце сада. Шесть имперских гвардейцев в полном доспехе, вооруженных до зубов. Они быстро, звеня бронями, шли к беседке, сталь взблескивала в оранжевом свете факелов. За ними шел еще один человек. Человек в золоченом доспехе, с легкой сединой в волосах — и очень приветливой улыбкой на очень красивом лице.

Герцог Микедас. Заметив их, он весело помахал им.

А у Колючки аж живот свело от нехорошего предчувствия. Она быстро протянула руку к серебряному блюду и прихватила фруктовый ножичек. Так себе оружие, но лучше такое, чем ничего.

Она встала, когда солдаты обогнули фонтан и прошли между двух статуй. Почувствовала, что Виалина тоже встала. Солдаты рассредоточились. Порыв ветра растревожил угли, и в отблеске пламени Колючка увидела лицо одного из них. И узнала его — это был ванстерец, с которым она дралась на рынке. Морда вся в порезах и синяках. А в руке — тяжелый топор.

Герцог Микедас отвесил низкий поклон, но губы его насмешливо кривились, а солдаты его и вовсе не стали кланяться. Виалина заговорила на своем родном языке, герцог ответил, лениво махнув рукой в сторону Колючки.

— Ваша милость, — процедила она сквозь зубы. — Какая честь.

— Прошу прощения, — сказал он на общем языке. — Я как раз говорил нашей сиятельной Императрице, что я просто не мог упустить такой случай! Вы — во дворце! Более того — вы вдвоем, и никого вокруг! Поистине подарок судьбы!

— Что это значит? — резко спросила Виалина.

Герцог заломил бровь:

— Эти смутьяны с севера добрались и до Первогорода! Варвары из Гутланда, или как их там. Хотели втянуть нас в свои грязные делишки! Попытались вбить клин между нами и нашим верным союзником, Верховным королем, который принял веру в Единого Бога всем сердцем! Но у них ничего не вышло!

И он сурово покачал головой.

— И тогда… тогда они подослали во дворец убийцу! Представляете? Убийцу под противоестественной личиной! Они воспользовались неопытностью и наивностью моей дурочки-племянницы, такая жалость…

— И эта убийца — я, что ли? — прорычала Колючка.

— О да! Демона в женском обличье! Хотя, конечно, насчет женского обличья я погорячился, ты слишком… мгм… мускулиста… на мой вкус. Постой-ка! Ты же хотела поединка с двумя моими гвардейцами?

Микедас ухмыльнулся, и солдаты его, все как один, подались вперед. Сталь блеснула в свете факелов.

— Как насчет шестерых, а, цыпа?

Никогда не показывай свою полную силу, пусть тебя считают слабей, чем ты есть. Колючка отшатнулась, сгорбилась — ни дать ни взять испуганная девчонка. На самом деле на нее снизошло странное спокойствие. Словно бы не Последняя дверь раскрылась у самых ног. Она словно бы смотрела на себя со стороны и быстро прикидывала расстояние, приглядывалась к земле и ступеням, статуям, факелам, столу, колоннам — и отвесному обрыву за спиной.

— Негоже Императрице пренебрегать собственной безопасностью! — осуждающе покачал головой герцог. — Но не изволь беспокоиться, дражайшая племянница, я за тебя отомщу!

— Но… почему? — прошептала Виалина.

Колючка чувствовала ее страх — отлично, очень хорошо. Две слабые, испуганные, беспомощные девицы. Она держала фруктовый ножик за спиной. Крепко сжав пальцы. Для воина любой предмет — оружие.

Герцог свирепо ощерился:

— Потому что ты как заноза в заднице. Нам же нравятся девушки с характером, правда? — И он выпятил нижнюю губу и расстроенно покачал головой. — Но всему есть предел. Именно. Всему есть предел.

Отец Колючки всегда говорил: «Хочешь убить — убивай, а не трепись об этом». К счастью, убийца из герцога был неважный — он все трепался, и хвастался, и наслаждался своей властью. А Колючка в это время приглядывалась к врагу, вычисляя, когда и как нанести первый удар.

Герцог, судя по всему, особой опасности не представляет. При нем меч и кинжал, но он их, скорее всего, никогда не вынимал из ножен. А вот остальные… остальные свое дело знают туго. Мечи наголо, щиты, и хорошие причем, наготове, на поясах хорошие кинжалы. И броня тоже неплохая: чешуйки так и блестят в сумеречном свете. А вот горло не закрыто. И локти изнутри не закрыты. И колени сзади. Вот туда и надо бить.

Она одна. Против семерых. Ей стоило большого труда не расхохотаться. Ну это же смешно. Одной против семерых невозможно выстоять. Но приходится довольствоваться тем, что есть, увы.

— Теофора никогда не делала то, что велено, — продолжал счастливо трепаться герцог, — но старую клячу уж поздно было учить ходить под седлом. Я искренне надеялся, что семнадцатилетнюю Императрицу я смогу водить под уздцы… — Тут он вздохнул. — Но некоторые пони просто не выносят уздечки. Они лягаются, кусаются и сбрасывают всадника! Лучше уж пустить их под нож, чем упасть на полном скаку. Трон унаследует твоя кузина Аста. — И он показал ровные зубы в улыбке. — Ей всего четыре года. Вот из этой женщины можно вылепить все что угодно!

В конце концов ему наскучили собственные излияния, и он лениво махнул двум своим людям:

— Давайте, кончайте с ними.

Колючка смотрела, как они приближаются. Один — здоровый, с переломанным, и явно не однажды, носом. Второй — рябой, на губах равнодушная такая улыбочка. Мечи не в ножнах, но и не подняты — а они уже на первой ступеньке. Впрочем, им можно простить некоторую самоуверенность. Но они настолько самоуверенны, что даже не ожидают, что она окажет им сопротивление.

А она окажет.

— Осторожней, ваша милость, — сказал ванстерец. — Она опасна.

— Я тебя умоляю, — фырнул герцог. — Это всего лишь девка. Я слышал, что вы, северяне, отличаетесь невероятным боевым духом и…

Мудрый ждет удобного момента, любил повторять отец Ярви. И никогда его не упускает. Носатый здоровяк поднялся еще на ступеньку и заморгал — свет факелов в беседке слепил его. Потом на его лице появилось выражение легкого удивления. Потому что Колючка подскочила к нему и вспорола горло фруктовым ножом.

Причем вспорола так, что кровь фонтаном забрызгала рябого, и тот вздрогнул и отшатнулся. Его замешательство длилось всего мгновение — но вполне достаточно для того, чтобы выхватить кинжал носатого из ножен на поясе. Тот еще пятился, когда она всадила его рябому под шлем — в тень над ключицей. Прямо по рукоять.

Колючка уперла сапог ему в грудь, рябой хрипло застонал. Она отпихнула его, сбрасывая с первой ступеньки. Тело обрушилось на двоих, шедших следом. Она подхватила его меч, обрезав ладонь о лезвие — но выдрала клинок из слабеющей руки и перехватила окровавленными пальцами за крестовину — как кинжал. Взвизгнула, ударила, лезвие скрипнуло по краю щита и вонзилось следующему солдату под челюсть, пробило насквозь голову и сшибло шлем.

Он рухнул с воплем, меж цапающих пальцев пузырилась кровь, — и упал прямо на герцога, который ахнул и отпихнул его в кусты. И уставился на темные капли на роскошной нагрудной пластине так, словно ему только что нанесли личное оскорбление.

Носатый, пошатываясь, отступал — и выглядел еще более удивленным. Он все пытался сомкнуть края раны на горле, но вся левая половина тела уже вымокла от крови. Колючка решила, что этого уже можно сбросить со счетов.

Так, она уделала троих — благодаря чистой удаче. Но у нее было преимущество неожиданного нападения — а теперь оно все вышло. Итак, все по-прежнему не радужно — одна против четверых.

— Черт, черт, черт! — заорал герцог, вытирая руки о свой запачканный кровью плащ. — Да убейте же их, черт вас задери!

Колючка попятилась, прячась за колонну слева как за щит, быстро переводя взгляд с одного врага на другого, — а они подступали, щиты, мечи и топоры наготове, в свете факелов холодная сталь и холодные глаза взблескивали красным. Она слышала, как за спиной поскуливает Виалина.

— Бранд! — заорала она на пределе легких. — Бранд!

Ярость

А Бранд сидел и таращился на кувшин с водой и кубки, которые наверняка выставили на стол для гостей. Но трогать ничего не решался, хотя пить хотелось до смерти.

Может, это все для знатных гостей, не таких замухрышек, как он?

Он повел плечами, пытаясь отлепить рубашку от тела. Боги, как же здесь жарко и душно, особенно ночью. И он подошел к окну, прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Лицо погладил теплый ветерок. Эх, почувствовать бы сейчас на лице соленый ветер Торлбю…

Интересно, что там сейчас Рин поделывает? И он поднял глаза к вечернему небу и помолился Отцу Миру о ее благополучии. Он так хотел стать воином, найти себе команду, обзавестись новой семьей, что забыл о своей настоящей семье. Да уж, вот он, мужчина, на которого можно положиться. Провалю любое дело, недорого. И он тяжело вздохнул.

И тут ему что-то послышалось. Словно бы кто-то позвал его по имени. Сначала подумал — помстилось, а потом — нет, точно, кто-то зовет! И голос, похоже, Колючкин! А они ж с ней в ссоре, так если зовет — значит, не без причины!

И он распахнул дверь — стражу позвать.

Но стражи не было. Коридор пуст. В конце — лестница. На лестнице темно. Ему послышалось что-то такое — дерутся, что ли, где? И на сердце разом стало неспокойно. Точно: лязг стали, крики — и снова кто-то выкрикнул его имя.

И он побежал.

* * *

Колючка схватила серебряное блюдо, фрукты разлетелись в стороны. Завизжала, пульнула его в ванстерца, но тот пригнулся, держа наготове здоровенный топор, и отступил в сторону — и блюдо отлетело от его плеча и укатилось в кусты.

На ветках бились и кричали растревоженные птички — бедные, беспомощные птички. И она — такая же беспомощная, зажатая между колоннами этой беседки, прямо как в клетке! А рядом с ванстерцем стояли еще двое — один высокий и поджарый, с хорошим таким замахом, с какого хошь расстояния достанет, а второй — крепыш-коротышка с толстой шеей. Герцог топтался у них за спиной, тыкая в сторону Колючки кинжалом и хрипло что-то выкрикивая. Может, он и умен, но вот только слишком привык, что все выходит по его.

— Ну что, нравится тебе по кровавым лужам шлепать? А, старый пердун?

И она выдрала из скобы факел, не обращая внимания на сыплющиеся на руку обжигающие искры.

Толстошеий бросился на нее, и она отбила его меч своим, сталь зазвенела, ударила, из его щита полетели щепки, отступила, пытаясь выгадать время, авось что-нибудь придумается, поскользнулась на рассыпавшихся фруктах и едва не упала на стол. Ее рубанули по ноге мечом — над коленом, левое бедро. Она заорала, поперхнулась криком — высокий выдернул клинок, готовясь нанести последний удар.

В бою тебя ранят, и даже если сильно — не снижай темп, не спотыкайся, не сомневайся. И она ткнула в высокого факелом, и он вовремя поднял щит и попятился вниз по ступеням, а красные уголья высыпались ему на спину, полетел пепел.

Она успела пригнуться, хотя не видела, как замахнулся толстошеий, меч просвистел мимо и врезался в ближайшую колонну, полетела мраморная крошка, тени задергались, мельтеша, уворачиваясь. Колючка ударила, но раненая нога не держала, и меч отскочил от латного оплечья и задержал его лишь на мгновение.

И она видела, как течет ее кровь, такая темная в свете факелов, и дорожка из брызг и капель тянется к самому острию клинка высокого. И она видела перекошенное от ярости лицо герцога. И она услышала, как что-то кричит, перегнувшись через перила, Императрица. Наверное, зовет на помощь, вот только помощь не шла. Толстошеий поставил правую ногу на верхнюю ступеньку, следил за ней, не отрывая холодного взгляда, поверх щита. Высокий пытался отряхнуть угли с загоревшегося плаща.

Драться. Надо драться, пока из нее не вытекла вся кровь. Надо нападать. Причем прямо сейчас.

Она отлепила себя от стола, толстошеий ударил и отпрыгнул вниз по лестнице, перескочив через мертвое тело. Раненая нога не выдержала веса тела, подвернулась, но она знала, что так будет. Упала, перекатилась, не попав под удар меча высокого, а тот бил хорошо, наотмашь, рассеченный клинком воздух взъерошил ей волосы. Она поднялась, опираясь на здоровую ногу, и полоснула его, отступая.

Попала она высокому под колено, тот рыкнул, попытался развернуться и упал на четвереньки прямо ей под ноги. Она завела руки за спину, высоко подняла меч и с размаху ударила его по шлему. Ударила с такой силой, что чуть рука из сустава не вылетела, а зубы щелкнули. Клинок раскололся, осколки полетели во все стороны. Вмятина на шлеме тоже вышла приличная, высокий задергался, судорожно задрыгал ногой, разевая рот в беззвучном крике.

Привалило тебе много удачи в бою, сказал бы Одда, потому что ванстерец решил рубануть ее топором и промахнулся буквально на волосок, тяжелое лезвие вырубило здоровенный кусок мрамора. Колючка отпихнула его факелом, ветерок подхватил последние искры. Нога пульсировала болью и не держала. Вообще.

Толстошеий осторожно наступал, прикрываясь щитом. На все найдется свой способ, говорил отец Ярви, но Колючка не могла его отыскать. Слишком тяжелая рана. И их слишком много. Она крепче сжала рукоять сломанного меча, оскалилась — чтоб враг ничего не понял. Она храбрая и сильная и ничего не боится. Пахло цветами. Цветами и кровью.

— Вам смерть пришла, — прошептала она.

Виалина взвизгнула, когда она прыгнула между колоннами — прямо на спину коротышке, прихватила его за бычью шею, вцепившись в запястье руки, которой он держал меч. Он попытался скинуть ее, щит заходил ходуном — и коротышка раскрылся. Колючка пихнула его, левая нога подвернулась, стрельнула болью, но она ухватилась за его кольчугу и подтянулась вверх, зарычала и всадила сломанный меч ему под подобородок. Он плюнул кровью, Императрица завизжала, когда они вдвоем рухнули на нее.

Колючка откатилась как раз вовремя — мимо просвистел тяжелый топор ванстерца и врезался глубоко в грудь толстошеему, рассекая кольчугу. Колючка из последних сил поползла, потянулась к топору — выдрать, забрать себе. Дыхание обжигало горло, грудь ходила ходуном.

— Бранд! — хрипло крикнула она.

Она услышала за спиной шаги, отшатнулась в сторону, увидела, как сверкнуло железо. Герцог ударил ее в щеку, голова дернулась, но это был какой-то слабый удар, она почти не пошатнулась.

Колючка вцепилась в его золоченую нагрудную пластину.

— И это все, на что ты… — прошипела она, но слова утонули в крови, кровь потекла по подбородку.

Что-то у нее во рту застряло. Холодное, твердое, на языке лежит. И тут она поняла — он ударил ее кинжалом. И кинжал теперь торчит из щеки, а лезвие у нее во рту, и он еще держится за рукоять.

Они смотрели друг на друга в темноте, и оба, похоже, поверить не могли, что так получилось. И что она все еще стоит на ногах. И тут в отсветах факельного пламени она увидела, как в глазах его поднялась холодная злость.

Клинок задвигался у нее во рту — вытащить пытается, и она прихватила его зубами, наподдала герцогу коленом в бок раненой ногой, вывернула голову, выворачивая окровавленную рукоятку кинжала из обмякшей руки. И неуклюже отпихнула его в сторону, пошатнулась. Ванстерец снова ударил топором, задел плечо и снес кучу листьев с куста. Она, прихрамывая, пятилась к фонтану.

У всех есть план — но это до того, как начнешь истекать кровью. Она истекала кровью. Горячая кровь текла по ноге, по лицу. Липкая кровь. И планов больше не было. Она харкнула, полетели кровавые брызги.

Ухватилась за рукоять и вытащила кинжал из лица. Почти без усилий. Может, с зубом каким вытащила, ну и ладно. Боги, как голова-то кружится. Нога больше не саднила, просто занемела. Занемела, а еще было мокро и колено дрожало. Дрожало так, что шлепало о вымоченные в крови штаны.

Как в сон-то клонит…

Она потрясла головой, пытаясь вытряхнуть муть, но стало только хуже — сад остался размытым, да еще и закачался из стороны в сторону.

Герцог Микедас вытащил меч и оттаскивал труп толстошеего, чтобы добраться до Императрицы.

Колючка покачала в руке кинжал — тяжелый какой. Словно к нему наковальня привешена. Пламя факелов плясало, дергалось и искрилось.

— Ну же, — просипела она, но язык распух, и слова не пролезали через него.

Ванстерец с улыбкой загонял ее к фонтану — прочь от беседки.

Она оступилась, ухватилась за что-то, ноги подогнулись, но она не упала.

Она стояла на коленях в воде, в темноте плескались рыбы.

Виалина снова завизжала. Голос уже охрип у нее от такого крика…

Ванстерец замахнулся топором, на лезвии вспыхнул свет, перед глазами Колючки поползли оранжевые пятна.

Императрица сказала — не вставай на колени, но она не может подняться.

Она слушала свое дыхание — громкое, трудное.

Плохо дело.

Боги, как же она устала.

— Бранд, — прохрипела она.

* * *

Он бежал вверх по лестнице.

Вот он, сад, там темно, между цветущих деревьев вьется мощенная белым камнем дорожка, статуи, статуи, стутуи, в тени деревьев лежат мертвые люди, лежат вокруг залитого светом факелов фонтана…

А в фонтане стояла на коленях Колючка, держась за мокрых каменных змей, а в другой руке держала кинжал. А лицо у нее было все как в красных лохмотьях, облипшая одежда порвана, а вода вокруг — розовая от крови.

А над ней стоял человек с топором. Ванстерец с рынка.

Бранд зафырчал, как закипающий чайник. Никогда он не издавал подобного звука и не слышал такого.

И он припустил вниз по дорожке, как разъяренный бык, и ванстерец повернулся к нему, с удивленным таким видом, а Бранд врезался в него с разбегу, сбил с ног, подобно тому, как северный ветер срывает с дерева лист, и, протащив несколько шагов, впечатал в статую.

Удар вышел такой силы, что не только статуя — мир закачался. У Бранда аж зубы щелкнули. Статуя, кстати, не выдержала и переломилась пополам, верхняя часть туловища рухнула и разлетелась в пыль и осколки.

Бранд бы расслышал прерывистый стон ванстерца, но в висках его стучала кровь, подобно штормовой волне Матери Моря, кровь билась, слепила, оглушала. Он обхватил ванстерца за голову и ударил о мраморный пьедестал, раз, два, три, четыре, мраморная крошка летела во все стороны, а череп раскололся, разошелся и треснул, и тогда Бранд сбросил изуродованные останки на дорожку.

Колючка сидела, прислонясь к каменным змеям фонтана, и лицо у нее было очень нехорошего цвета, бледное, как воск, и все в кровавых потеках, и кровь текла и текла из разорванных щек, и изо рта, и с подбородка, темными такими струями.

— Ни с места! — заверещал кто-то.

Какой-то мужик в золоченом нагруднике, с мокрым от испарины лицом. Он держал Императрицу Виалину за шею, приставив к горлу усыпанный драгоценными камнями меч — слишком длинный, таким горло не перережешь.

— Я герцог Микедас! — проорал он, прикрываясь именем, словно щитом.

Но имя — это всего лишь имя. Бранд свирепо оскалился и шагнул вперед. И зарычал, как готовящийся извергнуть пламя дракон. И отпихнул валяющийся поперек дорожки труп.

Герцог быстренько отвел меч от горла Виалины и, дрожа, наставил его на Бранда:

— Предупреждаю, ни с мес…

Императрица перехватила его руку и впилась в нее зубами. Микедас заорал, она вывернулась. Он поднял меч, но Бранд уже налетал на него — и снова фырчал, как чайник, длинно, сипло, булькал, пищал, орал, и было ему не до благих дел и не до стояния в свете. Он просто хотел разорвать этого мужика на части собственными руками.

Меч задел ему голову, отскочил от плеча. Может, порезал, может, нет, Бранду было все равно. Он облапил герцога медвежьей хваткой. Микедас худобой не отличался, но Бранд когда-то держал на своих плечах вес целого корабля. И он поднял герцога Микедаса в воздух, словно соломинку.

Четыре шага вперед он сделал, четыре тяжких шага через темный луг, и он поднимал герцога все выше и выше.

— Да как ты сме… — пискнул тот, и Бранд швырнул его на перила.

Тот на мгновение повис на них, сверкая золоченым доспехом на фоне темного неба, с очень удивленным лицом. Рука его все еще сжимала меч. А потом вопль его превратился в булькающий кашель — и герцог сорвался и упал в темноту.

— Боже правый, — ахнула Виалина.

Откуда-то снизу донесся удар и хруст — ее дядюшка долетел до земли. Потом что-то зазвенело.

А потом все стихло.

Долги и обещания

Колючка открыла глаза. Темно.

Это темнота за Последней дверью?

Она попыталась пошевелиться и застонала от боли.

Разве после смерти боль не отпускает?

Она ощупала повязки на лице — ну да, точно, ее же герцог Микедас пырнул кинжалом в лицо, лезвие прошло через рот. Колючка застонала — горло пересохло, как старая кость.

И она покосилась в сторону яркой щелки, из которой струился свет, отодвинула одеяла и медленно-медленно опустила вниз ноги. Все тело ломило — еще бы, она вся в синяках, ссадинах, да и затекло все. Она снова застонала, попытавшись перенести вес на левую ногу, огненная боль пронзила бедро, поползла вверх по спине, вниз к колену.

И Колючка похромала, подволакивая ногу, опираясь на стену, слабая, как новорожденный жеребенок, делающий первые неуверенные шаги. Боги, как же нога болит! Но тут она поморщилась, и — о боги, а лицо-то как болит, а когда она пискнула от боли в лице, боги мои, а грудь-то, грудь, и из груди боль закарабкалась к горлу, к глазам, и из глаз полились слезы, и она добралась-таки до этой полосы света, а это была щель под закрытой дверью, и слабо толкнула ее. И дверь открылась.

И она пошаркала вперед, прикрывая одной ладонью глаза, потому что слепило, словно она смотрела на солнце в зените, а ведь это всего лишь горела одинокая свечка. Толстая такая свечка, а в воск воткнуты длинные шпильки с драгоценными навершиями. И она увидела осыпающуюся штукатурку, и длинные тени от разбросанных одежд, и темные складки на смятой постели…

И замерла на месте. Это была темная, голая мускулистая спина. И она услышала постанывание, и медленный вздох, и голос мужчины и женщины, и белую руку на темной спине, длинную, усохшую руку с обрубком большого пальца.

— Ой, — просипела она, не в силах оторвать изумленного взгляда, и женщина резко подняла голову.

На лицо упали темные волосы, и на губе у нее был шрам, и в маленькой выемке виднелись белые зубы. Сумаэль. А под ней — отец Ярви.

— Ой.

Колючка не могла двинуться с места, ни вперед, ни назад, и просто уставилась в пол, сама не своя от боли и стыда, пытаясь сглотнуть, но, похоже, в пылающем болючем рту слюны не будет уже никогда.

— Ты очнулась.

И отец Ярви поднялся с кровати и полез в штаны.

Ей очень хотелось сказать: «А не верится», но получилось лишь все то же «ой».

— Марш обратно в постель, пока рана на ноге не открылась.

И служитель обнял ее одной рукой и осторожно повел обратно к темному дверному проему, а она подпрыгивала и шаркала.

На пороге Колючка не выдержала и обернулась: Сумаэль, совершенно голая, потягивалась в постели. Как будто ничего не случилось. И искоса поглядывала на нее прищуренными глазами.

— Болит? — спросил отец Ярви, опуская ее на кровать.

— Угу, — простонала она.

В чаше заплескалась вода, послышался звон ложки — Служитель что-то размешивал.

— Выпей это.

На вкус это было ужасно, и разодранный рот, распухший язык и сухое горло разом вспыхнули от этого пойла, но она все равно проглотила его. И обнаружила, что теперь может говорить.

— Я думала, — просипела она, закидывая ноги обратно на кровать и проверяя повязки на бедре, — ты… клятву принес.

— Я принес слишком много клятв. Приходится нарушать одну, чтобы исполнить другую.

— И кто решает, какие исполнять?

— Я держусь первой.

И он сжал пальцы на здоровой руке в кулак:

— Отомстить убийцам моего отца.

Ее одолевал сон.

— Я думала… ты это… уже сделал… давным-давно…

— Некоторым — да. Но не всем.

И отец Ярви укрыл ее одеялами.

— Спи, Колючка.

И она закрыла глаза и провалилась в сон.

* * *

— Не вставай.

— Сиятельная…

— Господи ты боже мой, сколько раз повторять? Виалина!

Всего-то пара царапин на лице у Императрицы — словно она не разминулась со смертью буквально пару дней назад.

— Я должна… — Колючка поморщилась, пытаясь сесть, но Виалина положила ей руку на плечо и мягко, но твердо уложила ее обратно в кровать.

— Не вставай. Считай это имперским указом.

Колючка для разнообразия решила не сопротивляться.

— Раны тяжелые?

Она хотела было ответить, что нет, но ложь вышла бы неубедительной. Поэтому Колючка пожала плечами, хотя даже это движение причиняло боль.

— Отец Ярви говорит, что я поправлюсь.

Императрица смотрела так, словно это ее ранили. Ладонь ее все еще лежала на плече у Колючки.

— У тебя шрамы останутся.

— Какой воин без шрамов?

— Ты спасла мне жизнь.

— Они бы меня первой убили.

— Тогда ты спасла и себя, и меня.

— Бранд тоже в этом поучаствовал. Мне так сказали…

— И я поблагодарила его. А тебя — еще нет.

Тут Виалина сделала глубокий вдох.

— Я разорвала союз с Верховным королем. Отправила весть птичьей почтой праматери Вексен. Я написала, что, несмотря на то что мы молимся одному и тому же Богу, враг Гетланда — это мой враг, а друг Гетланда — мой друг.

Колючка поморгала:

— Это слишком щедрый дар.

— Теперь я могу позволить себе быть щедрой. Мой дядя правил Империей внутри Империи, но без него все это развеялось, как дым на ветру. Я последовала твоему совету. Удар должен быть быстрым и безжалостным. Я избавилась от предателей в совете. И в гвардии.

И лицо у нее сделалось такое, что Колючка порадовалась, что она не враг Виалины.

— Некоторым удалось бежать из города, но мы их отыщем. Им не скрыться от нас.

— Вы станете великой Императрицей, — просипела Колючка.

— Дядя тоже преподал мне урок. Императрица может быть великой, только если ее окружают великие люди.

— У тебя есть Сумаэль, и…

Виалина сжала пальцы у нее на плече, а потом жалобно, искательно заглянула ей в глаза:

— Ты останешься?

— Останусь, я?

— Ну… моей личной телохранительницей, к примеру? У королев на Севере же есть телохранители, разве нет?

— У них есть Избранный Щит, — прошептала Колючка.

— Как твой отец, да. Ты показала себя более чем достойной этого звания!

Вот оно как. Она может стать Избранным Щитом Императрицы Юга. Стоять за плечом женщины, которая правит половиной мира. Колючка нащупала мешочек, который висел у нее на шее. Нащупала там привычные косточки. Как отец бы гордился! Какие песни спели бы об этом в дымных кабаках, и узких домах, и в высоком Зале Богов в Торлбю?

И тут же ее накрыла такая волна тоски по дому, что она едва не задохнулась.

— Я должна вернуться. Я скучаю по серым утесам. По серому морю. Я соскучилась по холоду!

На глазах вдруг выступили слезы, она их сморгнула.

— Я скучаю по матери. И я… я принесла клятву.

— Не все клятвы стоят того, чтоб их держали.

— Ты держишь клятву не ради клятвы, а ради самого себя.

Это ей давным-давно шепнул отец, когда они сидели у огня.

— Что ж мне, пополам разорваться, что ли?

Виалина закусила губу.

— Нет, половина телохранителя мне без надобности! Но я знала, что ты ответишь. Такую, как ты, не удержать, Колючка Бату, даже на золоченой цепи. Возможно, когда-нибудь ты вернешься ко мне по своей воле. А пока… что ж, у меня для тебя есть подарок. Думаю, лишь передав тебе это, смогу я отблагодарить тебя за то, что для меня сделала.

И она вытащила что-то, и на ее лице заиграл бледный свет, и в глазах вспыхнула нездешняя искра, и дыхание Колючки пресеклось. Виалина протягивала ей эльфский браслет — тот самый, что вынесла Скифр из проклятых развалин Строкома, куда не ступала нога человека со времен Сокрушения Божьего. Дар, который «Южный Ветер» доставил сюда длинной дорогой вдоль берегов Священной и Запретной. Вещь, которую сама Императрица сочла слишком щедрым даром.

— Это… мне? — И Колючка заерзала на кровати, пытаясь отодвинуться от нездешнего чуда. — Нет! Нет, нет и нет!

— Эта вещь принадлежит мне, и я вправе распоряжаться ей, как хочу. Я хочу подарить ее тебе.

— Я не могу принять ее…

— Императрице Юга не отказывают.

В голосе Виалины зазвенела сталь. И она вздернула подбородок и смерила Колючку таким взглядом, что сразу стало понятно — точно, не отказывают.

— На какой руке будешь носить?

Колючка молча протянула левую, и Виалина надела на нее эльфий браслет и защелкнула его, и свет из крошечного оконца стал ярче и сменился на бело-голубой, и металл совершенной огранки, прямо как у драгоценного камня, заблестел, и под стеклом поплыли, сменяя друг друга, круги. Колючка таращилась на реликвию с благоговейным ужасом. Это ж бесценная штука! И красивая. Несказанно красивая. И теперь она у нее на запястье, таком костистом, некрасивом — ни дать ни взять бриллиант в куче навоза.

Виалина улыбнулась и наконец-то отпустила ее плечо.

— Тебе идет.

* * *

Ножницы щелкали над левой половиной Колючкиной головы, и волосы слетали ей на плечо, на перевязанную ногу, на булыжник дворика.

— Помнишь, как я впервые тебя остригла? — спросила Скифр. — Ты выла, как волчонок!

Колючка подхватила срезанную прядку и сдула ее с ладони.

— Человек ко всему привыкает.

— Если старается.

И Скифр отбросила ножницы и смела срезанные волосы.

— И усердно трудится в поте лица своего. До кровавых мозолей.

Колючка провела языком по швам внутри рта — непривычное ощущение, что и говорить. И наклонилась, чтобы сплюнуть розовым.

— С кровью проблем нет, вот ее у меня сколько.

И, поморщившись от боли, вытянула ногу. Эльфий браслет гневно вспыхнул красным, почувствовав ее боль.

— Тренироваться пока будет трудновато.

Скифр сидела, положив одну руку Колючке на плечи, а второй поглаживая щетинку у нее на голове.

— Тренировки закончены, моя голубка.

— Что?

— У меня есть кое-какие дела. Я слишком долго не виделась с сыновьями, дочерьми, внуками. И только конченый дурак станет отрицать, что я исполнила поручение отца Ярви — ты теперь настоящий воин. Смертельно опасный для врага. Точнее сказать, я помогла тебе стать таким воином.

Колючка непонимающе таращилась на Скифр. Сердце вдруг ухнуло в пустоту:

— Ты уезжаешь?

— Ничто не вечно под луной. Но, уезжая, я могу сказать тебе то, что не могла сказать раньше.

И Скифр крепко обняла ее. От нее, как всегда, исходил странный запах.

— У меня было двадцать два ученика, но более всего я горжусь тобой. Никто не трудился так усердно, как ты. Никто так быстро не усваивал уроки. И ты — самая храбрая из тех, кого я обучала.

И она откинулась назад, держа Колючку на расстоянии вытянутых рук:

— Ты доказала, что сильна духом и телом. Что ты верный товарищ. И умелый боец. Друзья тебя уважают, враги боятся. Ты добилась этого. Добилась сама.

— Но… — пробормотала Колючка, на которую эти комплименты сыпались, как кулачные удары, и голова от них шла кругом, — мне столькому еще нужно научиться…

— Воин постоянно учится. Но самые важные уроки он преподает сам себе. Время тебе самой стать мастером.

И Скифр протянула ей топор, по лезвию которого вились надписи на пяти языках.

— Это тебе.

Колючка, конечно, мечтала, что когда-нибудь и у нее будет такое оружие. Легендарное, о котором впору в песнях петь. А сейчас она неловко приняла его и положила на колени. И посмотрела на блестящее лезвие.

— Для воина любой предмет оружие, — пробормотала она. — Что же я буду без тебя делать?

Скифр наклонилась, близко-близко, и глаза ее заблестели. Она крепко обняла Колючку:

— Да все что угодно! Все что хочешь! Не забывай, я владею даром предсказания, и в твоем будущем я прозреваю великие свершения!

Голос ее становился все громче и громче, выше и выше, и она ткнула когтистым пальцем в небо:

— Мы встретимся снова, Колючка Бату, по ту сторону Последней двери, если не успеем встретиться по эту, и я буду слушать твои рассказы о великих подвигах и с гордостью думать, что когда-то и я приложила руку к тому, чтобы ты встала вровень с героями!

— Обязательно будешь, — всхлипнула Колючка.

Она ведь презирала эту странную женщину. Ненавидела. Боялась. Проклинала всю дорогу по Священной и Запретной. А теперь вот оказалось, что она ее любит, как родную мать.

— Удачи тебе, моя голубка. А самое главное — будь готова.

Рука Скифр метнулась, подобно змее, но Колючка перехватила ее за запястье, и старуха не сумела отвесить ей привычную пощечину. Колючка крепко держала ее за дрожащую от напряжения руку и смотрела на наставницу.

Скифр широко улыбнулась.

— И запомни: бей первой.

* * *

Отец Ярви улыбался, снимая повязки.

— Хорошо, очень хорошо.

И он осторожно ощупал едва сросшиеся щеки:

— Все заживает. Ты уже ходишь.

— Шатаюсь, как пьяная.

— Тебе повезло, Колючка. Очень повезло.

— Естественно. Не каждой девушке протыкают обе щеки кинжалом.

— И кто? Герцог королевской крови!

— Да уж, боги улыбнулись мне, я понимаю.

— Он мог бы всадить тебе кинжал в глаз. Или в шею.

И Ярви принялся обтирать ей лицо остро пахнувшей травами тряпицей.

— И потом, разве не лучше получить шрам, чем умереть?

Колючка пощупала языком соленую ямку на месте выбитого зуба. Пока у нее как-то не получалось согласиться с тем, что ей повезло.

— А как шрамы? Скажи мне правду.

— Пройдет время, прежде чем они заживут, но я думаю, что с этим все будет хорошо. Останется звездочка на левой щеке и стрелка на правой. Наверняка, это не просто так. Это какой-то знак от судьбы. Скифр могла бы его истолковать, она в этом деле дока…

Однако Колючке не требовались таланты Скифр, чтобы прозреть свое будущее:

— Я останусь уродиной, да?

— Знавал я людей с увечьями посерьезней твоего.

И отец Ярви многозначительно поводил у нее перед носом искалеченной рукой с единственным пальцем.

— В следующий раз уворачивайся от ножа быстрее.

Она фырнула:

— Легко сказать. Ты когда-нибудь дрался один против семерых?

Он выжал тряпицу над миской, капли окрашивали воду в розовый.

— Я даже одного никогда не мог победить.

— Я видела, как ты выиграл поединок.

Он помолчал. Потом спросил:

— Да? И когда же?

— Когда ты был королем. Я видела, как ты дрался с Кеймдалем на площадке.

Он смотрел на нее растерянно — надо же, ей удалось застать его врасплох!

— А когда ты проиграл, ты потребовал, чтобы он дрался снова, и выставил против него Избранный Щит своей матери. И Хурик протащил Кеймдаля мордой по песку — и ты вышел победителем.

— Воин сражается, — пробомотал Ярви. — Король приказывает.

— Как и служитель.

И он начал прикладывать к ее шрамам что-то жгучее.

— А я вспомнил тебя. Темноволосая девочка. Ты стояла и смотрела.

— Даже тогда ты был хитрым и коварным.

— Жизнь заставила.

— Поездка в Первогород оказалась удачнее, чем все ожидали.

— Благодаря тебе.

И он принялся разматывать бинт.

— Ты сумела сделать то, чего не добился бы ни один дипломат. Империя Юга — теперь наш союзник. Теперь я точно знаю, что поступил правильно, когда не дал раздавить тебя камнями. И ты заслужила награду.

И он постучал пальцем по эльфьему браслету, просвечивавшему сквозь ткань рукава.

— Я бы отдала его обратно, если б сумела расстегнуть.

— Скифр говорит, что его невозможно расстегнуть. Так что носи его с гордостью. Ты заслужила — и его, и многое другое. Я теперь не сын своей матери, но во мне течет ее кровь. Я помню, кому и чем обязан, Колючка. Как помнишь и ты.

— В последние дни мне только и оставалось, что лежать и вспоминать. Вот я Тровенланд, например, вспоминала.

— Еще один союз, на заключение которого никто не надеялся.

— А ты умеешь их добиваться, вопреки всем ожиданиям. Я вот все думала о том человеке, что воду отравил.

— Которого ты убила?

Колючка посмотрела в бледно-голубые глаза служителя и не отвела взгляд:

— Он был из твоих людей?

Отец Ярви не изменился в лице — совершенно. Никак не дал понять, так это или нет. Он спокойно продолжил накладывать повязки, как будто ничего не расслышал.

— Человек большой хитрости и коварства, — продолжила она, — нуждающийся в союзниках, прекрасно осведомленный о вспыльчивости короля Финна… да, такой человек мог подстроить нечто подобное.

Он осторожно заколол повязки булавкой — чтоб не сползли.

— А вспыльчивая девушка, настоящая заноза в жопе, которая ничего не знала и не понимала, могла вполне попасться на такую уловку.

— Такое могло случиться.

— Ну, ты тоже не так уж проста.

И отец Ярви убрал повязки и нож к себе в сумку.

— Но вот что я тебе скажу. Хитрый и коварный человек никогда не раскрывает свои планы. Даже друзьям.

И он похлопал ее по плечу и встал.

— Храни свою ложь как зеницу ока, как семенное зерно — вот что говорила мне моя прежняя наставница. А теперь — отдыхай.

— Отец Ярви?

И он обернулся, черный силуэт четко обрисовался в светлом дверном проеме.

— А если бы я не убила отравителя… кто бы мог выпить эту воду?

Тут повисло молчание. А поскольку Служитель стоял против света, она не могла разглядеть его лицо.

— Некоторые вопросы лучше не задавать, Колючка. Чтобы не узнать ответов.

* * *

— Ральф собирает команду.

И Бранд поддел носком сапога какую-то невидимую пылинку.

— Есть пара новеньких, но в основном — все те же лица. Колл ждет не дождется, когда можно будет приняться за вторую половину мачты. А Доздувой решил податься в проповедники. Нести слово божие в северные земли. И Фрор тоже поплывет с нами.

Колючка дотронулась пальцем до повязок:

— Теперь меня будут доканывать вопросами про шрам…

— Шрамы приличествуют героям, — заявил Бранд, почесывая длинные отметины у себя на предплечьях. — Они напоминают о подвигах.

— М-да, теперь уж меня точно никто красавицей не назовет…

Повисло неловкое молчание.

— Отец Ярви сказал, что ты убил герцога Микедаса.

Одним мерзавцем меньше, но Бранд вздрогнул, как будто воспоминание причиняло ему боль.

— Его убила слишком твердая почва. Я их просто познакомил.

— Я вижу, ты не слишком гордишься подвигом?

— Нет. Мне кажется, я не особо гожусь для Матери Войны, не то что ты. У меня нет твоей…

— Ярости?

— Храбрости. Гнева во мне довольно. Но мне от этого как-то не по себе.

— Отец Ярви сказал, что это ты принес меня сюда. Сказал, что ты спас мне жизнь.

— Ну… на одной же ж скамье сидим…

— Все равно спасибо.

Он смотрел в пол, кусал губу. А потом все-таки решился и посмотрел на нее.

— Прости меня, пожалуйста. За все. За…

Вот опять! Опять этот беспомощный взгляд! Но ей вовсе не хотелось его обнять. Ей захотелось его стукнуть.

— Прости, в общем.

— Да ничего страшного, — сипло проговорила она. — Жизнь есть жизнь.

— Я бы хотел… чтоб все было по-другому.

— Я тоже.

Она очень устала. Все тело болело. И в душе — тоже все болело. И ей совсем не хотелось подбирать вежливые слова.

— Если тебе кто-то не нравится, ты ж не можешь сделать так, чтоб человек нравился, правда?

— Ну… да, — жалостно пробормотал он.

Вот треснуть его, и вся недолга!

— Но мы ж с тобой бок о бок столько времени. Давай… может, будем друзьями, а?

Она ответила холодным, прямо ледяным голосом. Холодным и острым, как изготовленный к бою клинок. Либо так, либо она сейчас разревется. Нет, только не это.

— Нет, Бранд, не думаю, что у нас получится быть друзьями. Ничего уже не поправишь.

Он совсем сник. Словно ему обидно стало! Наверное, виноватым себя чувствует — и правильно! Пусть ему тоже будет больно! Как ей!

— В общем, смотри.

И он повернулся к ней спиной.

— Я буду ждать. Буду нужен — позови.

Дверь закрылась, и она оскалилась на нее, и тут же разболелось лицо. На глазах выступили слезы, она зло смахнула их рукавом. Это нечестно. Совсем нечестно. Но, как выясняется, в любви, как на поле боя, — нет тут честности, совсем нет.

Однажды она уже позволила себе обмануться. И все, довольно с нее этого одного раза. И того много. Не позволять себе надеяться! А то с этими надеждами — как с сорняками, раз не выполол, и все — они пустили корни! И она дохромала до Ральфа и попросила, чтобы ее посадили за другое весло на пути домой.

В конце концов, он ей кое-чем обязан, разве нет?

Очень странные союзники

— Значит, уезжаешь? — спросила Сумаэль.

Ее тяжелые шаги эхом отдавались в пустом коридоре.

— Через неделю, — отозвался отец Ярви. — Если Священная замерзнет, до дома не доберемся. Махнешь с нами, а? И не говори, что не скучаешь по хрусткому белому снегу!

Она рассмеялась:

— О да! Настанет погожий денек, и я сразу так: эх, ну что такое, сейчас бы замерзнуть до смерти! Останешься у нас, а? Разве тебе не по нраву южное солнце?

— Я слишком бледнокожий для него. Сгораю, а не загораю.

И Ярви горько вздохнул.

— А еще есть клятва, которую нужно сдержать.

Улыбка разом изгладилась с лица Сумаэль.

— Я и не думала, что ты серьезно относишься к клятвам.

— К этой отношусь очень серьезно, — тихо сказал отец Ярви.

— И что же, пойдешь против всего мира, чтобы исполнить ее?

— Надеюсь, до этого не дойдет.

Сумаэль фыркнула:

— Ну ты же знаешь, как оно бывает, с надеждами.

— А то, — пробормотал Бранд.

Ему казалось, что на самом деле ведутся два разговора — один явный, а другой тайный. А поскольку с разговорами у него всегда было не очень, да и тайных смыслов он никогда постигнуть не мог, он больше молчал. Как обычно.

Сумаэль распахнула тяжелые двери, те заскрипели на ржавых петлях. В темноте гулко отдавались их шаги.

— Она там, внизу.

Сводчатый коридор уходил в темноту, стены сплошь покрывал старый мох. Что-то метнулось и убежало у них из-под ног, прочь от мигающего света Брандова факела.

— Просто иди за мной, — велел Ярви.

Бранд устало кивнул:

— А что ж мне еще делать?

Они остановились перед решеткой. В темноте Бранд разглядел чьи-то поблескивающие глаза и подошел поближе, выше поднимая факел.

Мать Скейр, некогда служительница Ванстерланда, затем посол праматери Вексен, сидела, привалившись к заросшей мхом стене, свесив бритую голову. Длинные татуированные руки безвольно повисли. На одной болтались аж пять эльфьих браслетов — из золота, стекла и полированного металла. Некогда Бранд исполнялся благоговейного ужаса, глядя на них. А теперь — по сравнению с тем, что носила Колючка, — они казались дурацкой дешевкой.

— А, отец Ярви! — И Скейр вытянула длинную ногу, зазвенев железом. На голой лодыжке темнело железное кольцо, от которого тянулись цепи. — Пришел позлорадствовать?

— Разве что чуть-чуть. Но разве я виноват? Это же ты вступила в заговор с целью убийства Императрицы Виалины, разве нет?

Мать Скейр зашипела:

— Ничего такого я не делала! Праматерь Вексен отправила меня сюда проследить, чтобы этот надутый пузырь Микедас не наделал дел!

— Ну и как, получилось? — вежливо поинтересовался Ярви.

Мать Скейр красноречивым жестом продемонстрировала им железную цепь. Потом со звоном уронила ее на колени.

— Ты же сам все знаешь. Хороший служитель дает мудрый совет, но правитель все равно поступает так, как ему заблагорассудится. Ты привел этого увальня, чтобы попугать меня? — Голубые глаза матери Скейр остановились на Бранде, и хотя она сидела за решеткой, его пробрал холод. — Он совсем не страшный.

— Напротив, я привел его, чтобы сделать тебе приятное! А вот та, что способна напугать кого хочешь, маленько поцарапалась — убить семерых дело нелегкое, сама понимаешь. Но она их убила, спасла Императрицу и разрушила все твои планы.

Бранд не стал его поправлять: на самом деле он убил двоих из этих семи. Но он не гордился убийством, и вообще ему казалось, что такими историями не стоит делиться.

— Но она уже поправляется. Возможно, она напугает тебя потом.

Мать Скейр отвела взгляд:

— Мы оба знаем, что никакого потом для меня нет. Надо было убить тебя тогда, в Амвенде.

— Ты хотела размотать мои кишки и оставить в пищу воронам. Я это очень хорошо запомнил, да. Но Гром-гиль-Горм сказал: зачем убивать, если можно продать?

— Это была его первая ошибка. А вторая — когда он тебе поверил.

— Ну, Горм, как и король Атиль, воин, а воины предпочитают действовать, а не размышлять. Вот почему они нуждаются в служителях. Вот почему он так нуждается в твоих советах. Вот почему праматерь Вексен так хотела разлучить вас. Так мне кажется, во всяком случае.

— Теперь уж я ему ничем не смогу помочь, — проговорила мать Скейр. — Ты, праматерь Вексен и герцог Микедас об этом хорошо позаботились.

— Не знаю, не знаю, — заметил Ярви. — Я, к примеру, отплываю вверх по Священной через неделю. Возвращаюсь в море Осколков.

И он выпятил губы и постучал по ним пальцем.

— Как ты думаешь, Бранд, сможем мы захватить пассажира? Завезем его в Вульсгард?

— Почему бы и нет, — пожал плечами Бранд.

Тут Ярви вздернул брови, словно его только что осенила гениальная мысль:

— А что, может, у нас на борту найдется местечко для матери Скейр?

— Нас покинула одна таинственная лысая женщина, — согласился Бранд. — И освободилось место для другой.

Служительница Горма нахмурилась. Ей, конечно, очень хотелось попасть на борт их корабля, но она не хотела подавать виду.

— Не играй со мной, мальчик.

— А я и не умею, — невозмутимо отозвался Бранд. — Детство, знаете ли, слишком рано закончилось. Не успел научиться.

Мать Скейр медленно поднялась во весь свой немалый рост и прошлепала босыми ногами к решетке — насколько цепи пустили. И чуть подалась вперед. Тени бежали по исхудавшему лицу.

— Ты предлагаешь мне жизнь, отец Ярви?

— Поскольку она в моих руках, я думаю, да. Лучшего применения ей я, по крайней мере, не вижу.

— Угу.

И Мать Скейр заломила бровь:

— Какая замечательная приманка. И никакого крючка внутри, правда?

Ярви тоже наклонился к решетке, так что их лица разделяло не более фута:

— Мне нужны союзники.

— Против Верховного короля? Каких союзников я могу тебе привести?

— В нашей команде есть ванстерец. Хороший парень. Гребет хорошо. И в щитовом строю хорошо ходит, правда, Бранд?

— Ну да. Гребет хорошо.

Бранд вспомнил, как Фрор пел Песнь Бейла на холме над Запретной.

— И со щитом хорош.

— Я увидел, как он дерется плечом к плечу с людьми Гетланда. И понял, что мы очень похожи, — сказал Ярви. — Мы молимся одним и тем же богам под одним и тем же небом. Мы поем такие же песни на том же языке. И мы одинаково страдаем под ярмом Верховного короля, и ярмо это все тяжелее.

Мать Скейр оскалилась:

— А ты спишь и видишь, как бы вызволить Ванстерланд из страшного рабства, да?

— Почему бы и нет? Ведь вместе с Ванстерландом я могу освободить и Гетланд! Мне совсем не понравилось ходить в рабском ошейнике, который на меня надела капитан галеры. И мне совсем не нравится быть рабом выжившего из ума, пускающего слюни старикашки в Скегенхаусе.

— Союз между Гетландом и Ванстерландом? — Бранд мрачно покачал головой. — Мы ж воевали со времен, когда еще никакого Верховного короля не было! С тех пор, как Гетланд стоит! Безумие какое-то.

Ярви повернулся и одарил красноречивым взглядом: мол, чего разболтался?

— Иногда так сразу и не поймешь, где заканчивается безумие и начинаются хитрость с коварством.

— А ведь парень прав.

Мать Скейр вцепилась руками в решетку и повисла на ней, как пьяный на старом друге:

— Нас разделяет вековая вражда, ненависть…

— Нас разделяют мелочные счеты и обычное невежество. Оставь гневные речи воинам, мать Скейр, нас с тобой ждут другие дела. Праматерь Вексен — вот наш истинный враг. Это она сорвала тебя с места и отправила с рабским поручением. Ей плевать на Ванстерланд, на Гетланд — на всех нас. Ей нужна власть, абсолютная власть — вот и все.

Мать Скейр склонила голову к плечу и сощурила холодные голубые глаза:

— Тебе не победить. Она слишком сильна.

— Герцог Микедас тоже был слишком силен, и посмотри, что с ним сталось, — ни власти, ни даже целой черепушки.

Она прищурилась еще сильнее.

— Король Атиль никогда на это не пойдет.

— Я сам разберусь с королем Атилем.

Но она не сдавалась:

— Гром-гиль-Горм никогда на это не пойдет.

— Ты недооцениваешь себя, мать Скейр. Я вот не сомневаюсь в твоих способностях к убеждению.

Глаза ее превратились в ярко-голубые щелки:

— Ну уж с тобой мне здесь не сравниться, отец Ярви.

И вдруг она распахнула глаза и сунула руку сквозь решетки — да так быстро, что Бранд отшатнулся и едва не выронил факел.

— Принимаю твое предложение.

Отец Ярви взял ее за руку, а она с неожиданной силой дернула его к себе:

— Но ты же понимаешь — я ничего не могу обещать.

— Меня теперь не очень интересуют обещания. Если хочешь привлечь кого-то на свою сторону, предложи ему желаемое, а не заставляй клясться.

И Ярви выдернул руку:

— На Священной скоро похолодает — осень. Я припасу теплой одежды.

Потом они вместе шагали через темноту, и отец Ярви положил Бранду руку на плечо:

— Ты молодец.

— Да я ж вообще ничего не сказал!

— Нет, не сказал. Но умный знает, когда нужно молчать, а когда говорить. Ты удивишься, сколько умных людей не в состоянии постичь эту простую вещь.

Сумаэль ждала их у дверей.

— Ну что, получил, что хотел?

Ярви остановился перед ней.

— Я получил все, что хотел, и больше, чем заслужил. И теперь, похоже, время оставить все это и пуститься в путь.

— С судьбой не поспоришь.

— Это точно.

— Ты мог бы остаться.

— Ты могла бы поехать.

— Но в конце концов мы просто те, кто мы есть. Я — советница при Императрице.

— А я — Служитель при короле. Каждый из нас несет свою ношу.

Сумаэль улыбнулась:

— И если тебе нужно взвалить на себя груз…

— Взваливай, а не скули.

— Я буду скучать по тебе, Ярви.

— Я лучшую половину себя оставляю здесь…

И они смотрели и смотрели друг другу в глаза, а потом Сумаэль длинно выдохнула:

— Удачи тебе. И доброго пути.

И зашагала прочь, гордо развернув плечи.

Лицо отца Ярви странно исказилось, и он привалился к двери, словно ноги его не держали. Бранд хотел даже предложить ему руку — ну, опереться, но умный знает, когда молчать, а когда говорить. И вскоре Служитель взял себя в руки без посторонней помощи.

— Собирай команду, Бранд, — сказал он. — У нас впереди долгий путь.

Часть IV

Великие деяния

Прощания

Колючка осторожно, почти нежно втащила весло на палубу и погладила отполированное до блеска дерево последний раз:

— Прощай, мой друг.

Весло, впрочем, не проявило никаких ответных чувств, и с прощальным вздохом она подхватила свой бренчащий рундук и выпрыгнула на причал.

Мать Солнце улыбалась Торлбю с высокого ясного неба, и Колючка запрокинула голову и прикрыла глаза, наслаждаясь соленым бризом — тот нежно целовал ее исполосованные шрамами щеки.

— Вот это, я понимаю, погода, — прошептала она, припоминая удушающую жару Первогорода.

Ральф как раз привязывал носовой конец. Старый кормчий поглядел на нее и покачал лысой головой:

— Смотри-ка, а ведь совсем недавно сидела у меня за задним веслом — а как выросла. И я не только про рост говорю…

— И превратилась из девочки в женщину, — сообщил отец Ярви, выбираясь с палубы «Южного Ветра».

— А из женщины в героя, — сказал Доздувой, прихватывая Колючку в медвежьи объятия. — Помнишь, как те тровенцы пели про тебя песню на Священной? Дьяволица, что положила десять мужей и спасла Императрицу Юга! Женщина, чье дыхание подобно огню, а взгляд — молнии!

— А хвост — подобен змее! — поддержал Фрор, подмигнув ей здоровым глазом.

— Скоко ни смотрел на твою задницу, — заметил Колл, — хвоста не видел! Ой!

Мать треснула его по голове.

Доздувой все еще посмеивался, вспоминая песню тровенцев:

— А как у них рожи вытянулись, когда поняли, что вот она ты, перед ними сидишь!

— А тогда они стали упрашивать тебя выйти на поединок с ними! — Ральф тоже рассмеялся. — Идиоты…

— Ну, мы ж честно предупреждали, — проворчал Фрор. — Что ты сказала им, Сафрит?

— Что, может, огнем она не плюется, но обжечь может.

— И она надрала им их белые задницы! Одному за другим! И скинула их капитана в реку! — проорал Колл, вспрыгнул на леер и пошел по нему, раскинув руки, как заправский канатоходец.

— Хорошо, что он не потонул — замерзло же все, — заметил Ральф.

День был теплый, но Колючка поежилась:

— Боги, как же холодно было на этой Священной…

Да, река рано замерзла. Сначала льдины хрустели под килем «Южного Ветра», а в неделе пути от Верхних волоков река встала намертво. Так что они вытащили корабль на берег и снова превратили его в дом. И прожили там, сбившись, как стадо в зимней овчарне, два морозных месяца.

Колючка продолжила тренироваться — так же усердно, словно Скифр была тут и выкрикивала команды. А может, даже усерднее. Она дралась с Доздувоем, Фрором, Коллом и Ральфом, и хотя видела, что Бранд внимательно наблюдает за поединками, никогда не обращалась к нему.

Она по-прежнему просыпалась на рассвете — в час, когда ее будила Скифр. А может, даже раньше. Она открывала глаза и сквозь пар собственного дыхания смотрела на него. Он спал, грудь медленно приподнималась дыханием, и ей до смерти хотелось прилечь рядом и прижаться к нему — для тепла. Как они это всегда делали. А вместо этого она усилием воли выпихивала себя в ледяное утро и, сцепив зубы от боли в ноге, бежала по снежной белой пустыне. Эльфий браслет полыхал белым морозным светом на ее запястье, и вокруг не было ни души — только поднималась к белому бескрайнему небу одинокая струйка дыма от их лагерного костра.

Она получила, что хотела. О чем мечтала. Что бы там ни говорили Хуннан и ему подобные, она доказала, что она — воин, заслужила почетное место на ладье Служителя. Воин, о чьих подвигах поют песни. Она отправила в Последнюю дверь дюжину человек. Получила из рук самой могущественной женщины в мире бесценную награду. И вот теперь она пожинала плоды своих побед.

Одиночество. Тысячи и тысячи миль ледяной пустоты вокруг.

Раньше Колючка никогда не тяготилась одиночеством. Ей оно никогда не мешало. И вот теперь она стояла на причале в Торлбю и крепко обнимала Сафрит. И стаскивала с леера Колла, ероша его непослушные волосы, а тот смущенно вырывался. А потом она обняла Ральфа и поцеловала его в лысину. А потом ее объятий не избежали Доздувой с Фрором. Хмурый гигант и ванстерец со шрамом, какими же безобразными, страшными, как волки, казались они в момент встречи! А теперь стали ей как братья.

— Проклятье, я ж скучать по вам буду, ублюдки вы поганые!

— Кто знает? — сказала мать Скейр.

Она все еще лежала среди мешков с припасами, скрестив ноги, — впрочем, в этой позе она провела большую часть пути домой.

— Возможно, наши пути снова пересекутся, и очень скоро.

— Надеюсь, что нет, — тихо, чтоб та не услышала, пробормотала Колючка.

И, оглядев знакомые родные лица, решила попробовать в последний раз:

— Как ты получил этот шрам, Фрор?

Ванстерец открыл было рот, чтобы отмочить очередную шуточку. Он всегда держал какую-нибудь наготове. И тут он поглядел на ее исполосованные шрамами щеки и… задумался. А потом сделал долгий вдох и посмотрел ей прямо в глаза:

— Мне было двенадцать. Гетландцы напали прямо перед рассветом. Из нашей деревни почти всех увели в рабство. Мать сопротивлялась, и ее убили. А я пытался сбежать, и их вожак рубанул меня мечом. Они приняли меня за мертвого, и я остался жив. И со шрамом.

Вот, значит, какова правда. Отвратительная и неприкрашенная. Однако Фрор смотрел на нее… как-то странно. Как-то так смотрел, что волоски у нее на шее встопорщились. Ломким, непослушным голосом она все-таки спросила:

— А кто был их вожак?

— Они называли его Хедланд.

Колючка поглядела на меч у своего пояса. Меч, который принадлежал ее отцу.

— Значит, это тот самый меч. Да?

— У богов свои рецепты.

— Но как? Ты отправился в плавание с гетландцами! Сражался плечом к плечу со мной! Хотя знал, что я — его дочь?

— Ну да. Сражался. И совсем не жалею.

Фрор пожал плечами:

— Месть — она ведь только по кругу водит. От крови к крови. Смерть ждет всех нас. Можно пройти свой путь и вступить на ее луг с грузом ненависти на плечах. И я так и ходил, много лет. Уступишь ненависти — и она тебя отравит.

И он сделал глубокий вдох, а потом длинно выдохнул.

— А можешь перестать ненавидеть. Удачи тебе, Колючка Бату.

— Тебе тоже, — пробормотала она, не зная, что сказать.

Она не знала, что и думать, не то что говорить…

И Колючка бросила прощальный взгляд на «Южный Ветер», который смирно покачивался у причала. На белых голубках, увенчивавших нос и корму, облезла белая краска. Этот корабль был ей домом. Целый год. Ее лучшим другом и злейшим врагом. Она знала каждую доску, каждую заклепку. Теперь он ей казался совсем не таким, как перед отплытием. Потертый и побитый, исхлестанный ветрами и непогодой, в шрамах от льдин. Как она сама. И она кивнула ему — с уважением, как старому другу, взвалила рундук на плечо, развернулась и…

И оказалась нос к носу с Брандом. Они стояли настолько близко, что она чувствовала запах его дыхания. Рукава он закатал, так что на предплечьях видны были шрамы. Такой сильный и спокойный. Ладный парень.

— Ну… увидимся, что ли… — сказал он.

Он пристально смотрел на нее, глаза блестели под упавшими на лицо прядями. Последние шесть месяцев она изо всех сил старалась не думать о нем. Получалось из рук вон плохо, и к тому же не добавляло радости. И вообще, как забыть того, кто сидит через три скамьи от тебя. Вот он напрягает плечо, занося весло. Вот его локоть. Вот он обернулся, и видно лицо.

— Ну да, — пробормотала она, уставившись в землю. — Наверное.

И она обошла его, и спустилась по пляшущим доскам настила, и пошла прочь.

Это, конечно, тяжело — вот так вот уйти после того, что они вместе пережили. Может, так только трусы поступают. Но ей надо было забыть все это. Оставить в прошлом разочарования, стыд и глупые надежды. Надо резать по живому — больно, зато помогает.

Черт, а ведь это один в один слова Скифр…

И это здорово.

Торлбю здорово изменился. Все такое маленькое — так ей теперь казалось. И как-то стало здесь серо. И пусто. И на причалах никто не суетится, не то что раньше. И рыбаков раз-два и обчелся, они втаскивали в лодки сети, рыбья чешуя взблескивала серебром. Над воротами стояла стража — сплошь молодые лица, и Колючка удивилась: а где ж остальные? Одного она помнила по тренировочной площадке. Он ее тоже узнал, и глаза у него стали как плошки.

— Это она? — услышала она за спиной.

— Колючка Бату, — прошептала женщина, тихо так, словно заклятие читала.

— О которой в песнях поется?

Значит, слава ее идет впереди нее. Вот оно что. И Колючка развернула плечи — надо ж мужественно выглядеть, и картинно отмахнула левой рукой — чтоб эльфий браслет из-под рукава блестел. И он блестел на солнце и сверкал собственным светом.

И она шла вверх по Кузнечной улице, и покупатели оборачивались вслед, и кузнецы прекращали стучать молотками и тоже смотрели во все глаза, а Колючка шла себе и насвистывала. Песню, которую пели тровенцы, о дьяволице, которая спасла Императрицу Юга.

А почему бы и нет? Она ж заслужила, правда?

По этим крутым улочкам она шла вслед за отцом Ярви, когда он вывел ее из темницы — и повез в Скегенхаус, а потом в Калейв, а потом и в Первогород. Словно сто лет прошло с тех пор, как она последний раз сворачивала в узкий переулок, где каждый камень был ей знаком с детства.

И она услышала шепотки за спиной и увидела, что за ней перебежками движется стайка ребятишек. Сейчас они благоговейно таращились на нее из-за угла. Прямо как некогда на отца, когда тот возвращался в Торлбю. И прямо как он, Колючка весело помахала им рукой. И прямо как он, оскалилась и зашипела, и они с визгом разбежались.

Скифр любила повторять, что история ходит по кругу.

А вот и узкий дом, истертая посередине ступенька, дверь, которую отец украсил резьбой — уж как умел, и вышло не очень. Все как прежде. Но ей было как-то не по себе. Сердце стучало как сумасшедшее, когда она потянулась, чтобы распахнуть дверь. И в последний момент она передумала, сжала ладонь в кулак и постучала. И она стояла на пороге и ждала, испуганная, словно воришка, крепко сжимая висевший на шее мешочек. И думала о том, что ей рассказал Фрор.

Может, отец ее вовсе не такой герой, как она считала раньше. И, может, мать ее вовсе не так уж плоха. Может, в людях всегда есть немного хорошего и немного плохого.

Дверь открыла мать. С другой стороны, а кому еще здесь дверь открывать? Как странно, мать совершенно не изменилась за все это время. А ведь сколько всего случилось… Просто добавилась пара седых волос в прическе, и на мгновение Колючка снова почувствовала себя маленькой девочкой, которая храбрится, чтобы никто не увидел, как она на самом деле разозлена и напугана.

— Матушка…

И она попыталась пригладить спутанные космы на небритой половине головы, дергая за серебряные и золотые кольца в свалявшихся волосах. Бесполезно, эти колтуны и топором не расчешешь. Так, по чему же матушка пройдется сначала: по ее нечесаным волосам? Или по отвратительным шрамам на лице? Или по безобразным лохмотьям? Или…

— Хильд!

И лицо ее озарилось радостью, и она так крепко сжала Колючку в объятиях, что та охнула. И матушка отстранила ее и оглядела с головы до ног со счастливой улыбкой, а потом снова прижала к груди.

— Прости, Колючка…

— Хочешь, называй меня Хильд. Если тебе так нравится.

И Колючка фыркнула и рассмеялась.

— Давно меня так никто не называл, я соскучилась…

— Но тебе же никогда не нравилось!

— За последний год многое изменилось.

— Здесь тоже… С ванстерцами война, король слег, праматерь Вексен не пускает в наши гавани корабли… но об этом потом.

— Да.

И Колючка медленно закрыла за собой дверь и привалилась к ней. И только сейчас поняла, как же устала. Так устала, что чуть не съехала по двери на пол.

— Мы вас ждали еще несколько недель назад! Я уже начала беспокоиться! Хотя нет, беспокоиться я начала прямо с того дня, как вы отплыли…

— Река замерзла, и мы ждали ледохода.

— Но я зря беспокоилась — ты вернулась. Полсвета объехала — и вернулась! И как ты выросла, боги мои!

— Ты ничего не скажешь по поводу моей прически?

Матушка протянула руку и заправила свалявшуюся прядку ей за ухо. Потом осторожно провела кончиками пальцев по исполосованной шрамами щеке.

— Главное, ты вернулась. Живая. Я слышала, как о вас рассказывали такое… Отче Мир, а это что такое?

Матушка ухватила ее за запястье и подняла к глазам, и свет из эльфьего браслета отразился у нее на лице, и в глазах заплясали золотистые отблески.

— Это… — пробормотала Колючка, — это долгая история.

Приветствия

Бранд сказал, что поможет им разгрузиться.

Может, потому, что это было благое дело. А может, потому, что он никак не мог расстаться с командой. Может, потому, что он боялся встречи с Рин. Боялся, что с ней что-нибудь случилось, пока он был в отлучке. Боялся, что она скажет, что это его вина.

В общем, поэтому он сказал: ну, корабль я в этот раз не подниму, уж не обессудьте, но разгрузиться помогу, и сказал себе: это ж благое дело, разве нет? Как выяснилось, совершая благие дела, многие не так уж и бескорыстны, да.

А когда они разгрузились и половина команды разбрелась в разные стороны, он обнял Фрора, Доздувоя и Ральфа, и они вспомнили, что Одда говорил, когда они плыли вниз по Священной, и смеялись над его шутками. И они смеялись и смеялись, пока Матерь Солнце не села за холмы, под которыми стоял Торлбю, и тени не сгустились над мачтой, которую узоры теперь покрывали сверху донизу.

— Смотри, как ты ее разукрасил, Колл! — сказал Бранд, разглядывая резьбу.

— Это рассказ о нашем плавании.

Колл тоже сильно изменился за время пути: по-прежнему дерганый и подвижный, но очерк лица стал тверже, а голос — ниже, и руки крепче. И он нежно провел ладонью по резьбе, в которой искусно чередовались деревья, реки, корабли и фигурки людей.

— Вот здесь внизу — Торлбю, Священная и Запретная текут вверх по этой стороне и вниз по той, а Первогород — он у самой верхушки. Вот тут мы переплываем море Осколков. Вот здесь Бранд поднимает корабль. А здесь мы встречаем Дженнера Синего.

— Какой ты у меня искусник! — сказала Сафрит, крепко прижимая его к себе. — Хорошо, что ты все-таки не сверзился со своей верхотуры…

— Точно, — пробормотал Бранд, разглядывая мачту словно впервые.

Колл показал еще фигурки:

— Скифр посылает Смерть на равнину. Князь Варослав перегораживает цепью Запретную. Колючка сражается с семью солдатами. Отец Ярви заключает союз с Императрицей и…

Тут он наклонился и кое-что подправил в коленопреклоненной фигурке в самом низу. Встряхнул свой видавший виды ножик и сдул стружку.

— А вот и я, мачту разукрашиваю.

Отступил на шаг и широко улыбнулся:

— Готово.

— Работа настоящего мастера, — веско сказал отец Ярви и провел сухой ладонью по затейливой резьбе. — Я думаю выставить эту мачту во дворе цитадели, чтобы каждый гетландец мог увидеть совершенные ради их блага великие дела — в том числе и плоды твоего труда, Колл.

И тут улыбки изгладились с их лиц, и на глазах выступили слезы, ибо они увидели: путешествие их подошло к концу, и пришло время расстаться. Их дороги сплелись в одну, и рука об руку они осилили долгий путь, но теперь они пойдут каждый своей дорогой, подобные листьям, что несет буря, и кто знает, в какую далекую гавань дорога их приведет… Но боги переменчивы, и, возможно, пути их снова скрестятся — кто знает, кто знает…

— Как же мне не везет… — пробормотал Доздувой, медленно качая головой. — Только нашел друзей — и они уже уходят. Злая, злая удача…

— Ох, ну хватит тебе стонать! Злая удача, злая удача… — рассердилась Сафрит. — Вот мужу моему точно не повезло — его угнали в рабство, но он не сдавался, изо всех сил он трудился, чтобы вернуться ко мне, никогда не отчаивался и погиб в бою, сражаясь за свободу своих товарищей!

— Так и есть! — подтвердил Ральф.

— Спас мне жизнь, — сказал отец Ярви.

— Чтобы ты мог спасти мою жизнь и жизнь моего сына.

И Сафрит пихнула Доздувоя в плечо, да так сильно, что серебряные браслеты на его запястье зазвенели.

— Смотри, как ты богат! Ты силен, здоров как бык, и денег у тебя куры не клюют, и у тебя есть друзья, с которыми ты, может быть, снова встретишься!

— Кого только не встретишь на кривой дорожке к Последней двери, эт точно… — пробормотал Ральф, задумчиво теребя бороду.

— Так что это огромная удача, просто огромная! — твердо сказала Сафрит. — Благодари бога, которому ты поклоняешься, за каждый день своей жизни!

— Надо же, такое мне раньше и в голову не приходило, — пробормотал Доздувой, морща лоб от непривычных мысленных усилий. — Но я непременно подумаю над этим! И впрямь, моя жизнь полна скрытых блаженств…

И тут начал тщательно перебирать серебро у себя на запястье.

— Вот только разок в кости сыграю… или пару раз…

И пошел себе туда, где уже горели городские огни.

— Ну вы только посмотрите… Не в коня корм! Никаких уроков не извлек! — сердито сказала Сафрит.

Она стояла, уперев руки в боки, и смотрела вслед Доздувою.

— Можно подумать, их вообще кто-нибудь извлекает, — заметил Ральф.

Бранд протянул ему руку:

— Я буду скучать по тебе.

— А я — по тебе, — сказал кормчий, накрывая своей лапищей его запястье. — Ты хороший гребец, хороший боец, и вот с этим у тебя тоже все хорошо.

И он постучал Бранда по груди и наклонился поближе:

— Пребывать в свете, так ты говорил, парень?

— Я по вам по всем буду скучать.

И Бранд поглядел на Торлбю, на улицу, по которой ушла Колючка, и к горлу подкатил комок. Вот так вот взяла и просто ушла, хоть бы слово сказала. Как будто он никто и звать его никак. Обидно. Очень.

— Ты не волнуйся.

И Сафрит положила ему руку на плечо и сжала пальцы.

— Найдешь себе другую.

— Такую, как она, — нет.

— А это что, плохо? — удивилась мать Скейр. — Да я знаю дюжину девиц в Вульсгарде, которые глаза друг другу выцарапают ради такого парня, как ты.

— А это что, хорошо? — парировал Бранд. — И потом, зачем мне безглазая жена?

Мать Скейр прищурилась, и ему опять стало не по себе.

— А ты женись на победительнице.

— Разумный совет, — согласился отец Ярви. — Однако тебе пора, мать Скейр.

И он мрачно покосился на стражу над городскими воротами.

— Полагаю, в данный момент ванстерцы здесь не слишком желанные гости…

Служительница прорычала:

— Мать Воронов снова танцует на наших границах…

— Вот почему мы, как Служители, должны утвердить волю Отца Голубок, и пусть кулак разожмется и станет раскрытой ладонью.

— Этот твой союз… — И Скейр с недовольным видом почесала бритую голову. — Прекратить вековую вражду — дело не простое, кровь губкой не смоешь…

— Вот это деяние, достойное песен.

— Люди предпочитают песни, в которых льют кровь, ибо они глупы.

И глаза ее вновь превратились в голубые щелки.

— Сдается мне, ты хочешь залечить одну рану, чтобы нанести другую, гораздо более глубокую. Но я дала тебе слово, и я сделаю, что смогу.

— Мы все делаем то, что можем.

И они с отцом Ярви сцепили на прощание руку, и эльфьи браслеты Служительницы зазвенели.

И тут его взгляд, спокойный и ровный, нашел Бранда.

— Благодарю тебя, Бранд, за помощь.

— Я лишь делал то, что положено.

— Я думаю, ты сделал гораздо больше положенного.

— Ну… старался творить добро.

— Возможно, скоро настанет время, когда мне понадобится человек, у которого на уме не высшее благо, а обычное. Пойдешь со мной, коли позову?

— Это будет честь для меня, отец Ярви. Я ж ваш должник. Вы ж меня на корабль взяли.

— Нет, Бранд. Это я обязан тебе.

И Служитель улыбнулся.

— И совсем скоро я намерен вернуть долг.

* * *

Бранд спускался с холма, лавируя между палатками, шалашами и хлипкими хибарами, которые выросли у ворот города, как грибы после дождя. Как же много их стало… Видно, люди бежали от войны с ванстерцами и теперь вот жмутся в страхе к стенам Торлбю.

Сквозь щели в плетеных стенах просачивался домашний свет очагов, в вечернем воздухе разносились голоса, откуда-то доносилась печальная песня. Он прошел мимо большого костра, вокруг которого сидели старики и дети, вихрем взвивались искры, освещая изможденные лица. В воздухе стоял густой запах дыма, навоза и немытого тела. Кислая вонь его детства, но тогда он ее не чувствовал. А теперь он знал, что скоро они выберутся отсюда.

И он шел и то и дело ощупывал кошелек под рубахой. Увесистый такой. В том кошеле лежало красное золото князя Варослава, и желтое золото Императрицы Виалины, и доброе серебро в монетах, на которых отчеканен профиль королевы Лайтлин. Этого хватит на хороший дом у стен цитадели. И Рин ни в чем не будет нуждаться. Он улыбался, открывая скрипучую дверь их хибарки.

— Рин, я…

И осекся, увидев там кучу незнакомых людей. Мужчина, женщина и сколько детей? Пять? Шесть? Все сидели, тесно прижавшись друг к другу, у очага, где он обычно грел усталые ноги. И Рин среди них не было.

— Вы кто такие?

Страх схватил его холодной рукой за сердце, и он положил руку на рукоять кинжала.

— Все в порядке! — И мужчина поднял вверх ладони. — Ты Бранд?

— А кто ж еще? Где моя сестра?

— А ты не знаешь?

— Если б знал, стал бы спрашивать? Где Рин?

* * *

Он стоял перед хорошим домом у самых стен цитадели.

Домом, приличествущим богатой женщине — из хорошего тесаного камня, двухэтажным, с драконьей головой на коньке крыши. Уютный дом, в котором горит огонь в очаге, и свет его льется сквозь щели в ставнях на вечернюю улицу. Красивый дом рядом с ручьем, что течет у глубокой канавы под узким мостом. Чистый и ухоженный дом со свежевыкрашенной зеленой дверью, а над дверью вывеска качается. А на вывеске меч.

— Здесь?

Бранд частенько таскал в дома богатых ящики и бочки и хорошо знал здешние крутые улочки. И эту тоже знал. Но никогда не был в этом доме и понятия не имел, как могла оказаться в нем сестра.

— Здесь, — ответил мужчина и постучал в дверь костяшками пальцев.

Бранд стоял и все не мог решить, какую позу принять, и когда дверь резко распахнулась, как раз перетекал из одной в другую и застыл с глупым видом.

Рин изменилась. Даже больше, чем он. Превратилась в женщину — высокую, с худым лицом. И волосы остригла. И на ней была туника доброго сукна, богато расшитая по вороту, под стать жене богатого торговца.

— Все хорошо, Хейл? — спросила она.

— Уже лучше, — ответил мужчина. — К нам тут вот кто пришел.

И он отступил в сторону, и свет упал на лицо Бранда.

— Рин… — прохрипел он, не зная что сказать, — я…

— Ты вернулся!

И она бросилась ему на грудь, и чуть не повалила на землю, и чуть не задушила в обьятиях.

— Так и будешь стоять на ступеньках и таращиться?

И она затолкала его в дверь.

— Передай привет деткам! — крикнула она удаляющемуся Хейлу.

— Обязательно!

И она пинком захлопнула дверь и стащила рундук с плеча Бранда. А когда она ставила его на пол, выложенный красивой плиткой, с шеи ее свесилась серебряная цепочка с серебряным же ключом.

— Чей это ключ? — пробормотал он.

— Думаешь, я замуж выскочила, пока ты был в отъезде? Это мой собственный ключ к моим собственным сундукам! Ты есть хочешь? А пить? У меня…

— Рин, чей это дом?

Она широко улыбнулась.

— Твой. Мой. Наш.

— Вот этот дом — наш? — Бранд непонимающе вытаращился. — Но… как у тебя…

— Я же говорила тебе, когда-нибудь я и меч откую.

Бранд широко распахнул глаза:

— Сдается мне, то был клинок, о котором впору петь в песнях…

— Король Атиль тоже так решил.

Глаза Бранда чуть из орбит не вылезли:

— Король Атиль?

— Я открыла новый способ плавки стали. С большим жаром. Первый клинок треснул, когда мы его стали закаливать, а второй выдержал. Гейден сказала, что нужно его показать королю. А король встал в Божьем зале и сказал, что последнее слово за сталью и лучше стали он еще не видел. И теперь, как я слышала, он носит мой меч у пояса.

И она пожала плечами, словно покровительство короля Атиля — это так, сущий пустяк.

— А потом все захотели такой меч. И Гейден сказала, что не станет удерживать меня. Сказала, что я должна быть мастером, а она — подмастерьем.

Рин пожала плечами.

— Видать, это благословение Той, что Бьет по Наковальне, как мы и говорили.

— Боги, — прошептал Бранд. — Я-то хотел изменить твою жизнь. А ты… ты сама всего добилась.

— Без тебя — не добилась бы.

И Рин взяла его за запястье и мрачно нахмурилась, заметив шрамы.

— Что случилось? Откуда это?

— Да ничего особенного. Канат соскользнул, когда корабль через Верхние волоки тащили.

— Думаю, это не вся история.

— У меня и поинтересней есть.

Рин сморщила губку:

— Только без участия Колючки Бату, умоляю.

— Она спасла Императрицу Юга от ее дяди, Рин! Представляешь? Императрицу! Юга!

— Я это уже слышала. Про это поют по всему городу. Как она одна с дюжиной солдат расправилась. Потом их стало пятнадцать. В последний раз, когда я слышала про это, уже двадцать или даже больше. А еще она скинула в пропасть какого-то герцога и обратила в бегство орду коневодов, получила в награду эльфью реликвию и подняла на плечи целый корабль. Корабль! Подняла!

И она презрительно фыркнула.

Бранд удивленно поднял брови:

— Я смотрю, в песнях склонны… преувеличивать…

— Ты потом мне расскажешь, как дело было.

Рин взяла лампу и повела его через другую дверь, за которой обнаружилась лестница, уходящая вверх, в темноту.

— Пойди посмотри на свою комнату.

— У меня своя комната есть? — пробормотал Бранд — нет конца чудесам этого вечера!

Как часто он мечтал об этом? Когда у них и крыши над головой не было, и есть было нечего, и на всем белом свете они могли рассчитывать лишь друг на друга?

И она обняла его за плечи, и он наконец-то почувствовал себя дома.

— У тебя есть комната.

Когда тебя неправильно понимают

— Мне, похоже, новый меч нужен.

Колючка вздохнула, нежно опустив на стол отцовский меч. Пламя горна тут же высветило многочисленные царапины и зазубрины. За годы постоянной полировки лезвие стало почти полукруглым, оплетка рукояти висела засаленными клочьями, а дешевое железное навершие едва держалось.

Подмастерье окинула меч Колючки быстрым взглядом, а на саму нее и вовсе не глянула.

— Похоже, что так.

На ней была только обожженная во многих местах кожаная рубаха, перчатки до локтей, а плечи — голые, все в бисеринах пота, видно было, как напрягаются мускулы, когда она ворочала в алеющих углях полосу металла.

— Это хороший меч.

И Колючка провела пальцами по изрубленной стали.

— Отцовский. Много повидал. И с отцом, и со мной.

Подмастерье даже не кивнула в ответ. Не очень-то вежливо с ее стороны, но Колючка сама не отличалась хорошими манерами, и поэтому решила не таить зла на девушку.

— А мастер твой здесь? — спросила она.

— Нет.

А где? Не дождавшись ответа, Колючка все-таки спросила:

— А когда он придет?

Девица фыркнула в ответ, вытащила полоску металла из углей, оглядела ее и пихнула обратно. Фонтаном полетели искры.

Колючка решила начать разговор с начала:

— Я ищу кователя мечей с Шестой улицы.

— Ну так вот она я, — ответила девица, хмуро глядя на лежавшую в углях заготовку.

— Ты?

— Я — кователь мечей с Шестой улицы, да.

— Я думала, ты… старше.

— Похоже, у тебя с этим туго… с думаньем.

Колючка с мгновение прикидывала, оскорбиться ей или нет, и решила не оскорбляться. В конце концов, сколько ж можно оскорбляться, надо и меру знать.

— Мне уже это говорили. Просто не так-то часто увидишь девушку, которая умеет мечи ковать.

Тут она подняла взгляд. Острый такой, пронзительный. В глазах играли отсветы горна, и она смотрела из-под челки, рассыпавшейся по лицу, с такими твердыми и почему-то чрезвычайно знакомыми чертами… Но ладно, сейчас не до этого. Девица-кузнец ответила:

— Как и девушку, которая ими машет.

— Эт точно, — кивнула Колючка и протянула руку. — Я…

Девушка-кузнец вытащила заготовку из горна, да так близко от протянутой руки Колючки, что та быстро отдернула ладонь от раскаленного железа.

— Я знаю, кто ты такая, Колючка Бату.

— А. Ну да.

Видать, слава действительно шла впереди нее. И, похоже, это не так-то здорово. Во всяком случае, не всегда здорово.

Девушка взялась за молот и стала бить по металлу, придавая ему форму клинка. Колючка смотрела, как она бьет по наковальне, и слушала ее музыку — полезная вещь, кстати. Короткие, быстрые удары, ни одного лишнего движения, все точные, четкие, совершенные — как удар мастера меча. С заготовки летела раскаленная пыль. Колючка больше понимала в том, как драться мечом, но даже полный кретин сразу бы понял: эта девица — умелый мастер.

— Говорят, ты куешь лучшие мечи в Торлбю, — сказала Колючка.

— Я кую лучшие мечи в землях вокруг моря Осколков, — сказала девушка, поднимая стальную плашку.

Раскаленный металл светился, на потном лице играли красноватые отблески.

— Отец говорил мне — не возгордись.

— А это не гордыня. Это факт.

— Скуешь мне меч?

— Нет. Не скую.

Вообще-то да, люди, которые в своем ремесле лучшие, часто не утруждают себя вежливостью, но тут творилось что-то совсем странное.

— У меня деньги есть.

— Не нужны мне твои деньги.

— Почему?

— Ты мне не нравишься.

Колючка обычно оскорблений не спускала, но такого поворота беседы не ожидала. Он застал ее врасплох.

— Ну… тогда придется мне искать другого кузнеца.

— Вот и ищи.

— Ну так найду.

— Вот и найди. И пусть он скует тебе меч подлиннее.

И ковательница мечей с Шестой улицы наклонилась сдуть пепел с металла.

— А когда скует, возьми и засунь его себе в задницу.

Колючка схватила свой старый меч со стола и хотела было треснуть наглую девку по голове плашмя, но передумала и развернулась к двери. Но не успела она дойти до нее, как девушка снова заговорила:

— Как ты можешь так обращаться с моим братом?

Да она ж сумасшедшая. Вот оно что!

— Каким еще братом?!

Девушка мрачно покосилась.

— Брандом.

Колючка пошатнулась, как от удара кулаком в подбородок.

— Не тот ли Бранд, что…

— Какой же еще? — и она ткнула себе пальцем в грудь. — Я Рин.

Колючка теперь поняла — точно. Они ж похожи. И она снова пошатнулась и жалобно пискнула:

— Я не знала, что у Бранда есть сестра…

Рин презрительно хмыкнула:

— Откуда тебе знать? Вы всего лишь год проплавали на одном корабле.

— Он ничего мне не сказал!

— А ты спрашивала?

— Конечно! Ну как бы да. — Колючка сглотнула. — На самом деле нет.

— Его год дома не было. — И Рин снова сердито пихнула клинок в уголья. — И вот он заявляется домой, и знаешь, о чем он со мной разговаривает?

— Ну…

И она взялась за мехи и принялась раздувать их с такой яростью, что Колючка вспомнила себя на тренировочной площадке, как она Бранда по морде била…

— Колючка Бату бежала по веслам, пока мы плыли мимо эльфьих руин! Колючка Бату спасла его жизнь, когда они щит к щиту стояли! Колючка Бату заключила союз, который спасет мир! Я уж думала, все, еще раз скажет что-нибудь про Колючку Бату, за нос его укушу! Так что же? Думаешь, что он мне следом сказал, а?

— Ну-у…

— Что Колючка Бату по дороге домой ему ни полслова не сказала. Как мозоль срезала — и забыла. И вот что я тебе скажу, Колючка Бату, чо-то мне кажется, что ты сука стервозная, вот ты кто, он для тебя столько сделал, а ты… В общем, не буду я тебе ковать меч…

— Так, хватит, — рявкнула Колючка. — Ты вообще не знаешь, что между нами было.

Рин бросила раздувать меха и зло поглядела на нее:

— Ну так расскажи!

— Ну…

Вот только этого ей и не хватало. Расчесать эту ссадину, когда она только начала заживать. И потом, она не хотела расписывать, что она сама виновата — ишь, губу раскатала, ну и обожглась. И ей пришлось не смотреть на Бранда, и не разговаривать с Брандом, и вообще с Брандом не иметь дела, и так каждый день, просто потому что она боялась обжечься снова.

— Все наоборот, в общем, было, ты все неправильно поняла!

— А тебе не кажется, что люди слишком часто тебя неправильно понимают? Может, пора уже задуматься: а вдруг это в тебе что-то не так? А?

И Рин вытащила заготовку из горна и грохнула ее на наковальню.

— Ты вообще ничего обо мне не знаешь, — прорычала Колючка — она тоже начала закипать от гнева. — Ты понятия не имеешь, через что мне пришлось пройти!

— А кому щас легко? — пожала плечами Рин и взялась за молот. — Но некоторым проще: они могут оплакивать свои несчастья в большом доме, который купил папа!

Колючка обвела руками новую просторную кузницу на заднем дворе дома под стенами цитадели:

— То-то я смотрю, вы с Брандом бедствуете!

Рин замерла, мускулы взбугрились на плечах, и глаза ее полыхнули яростью. Да такой, что Колючка попятилась, не отрывая глаз от все еще занесенного над наковальней молота.

И тут Рин с грохотом отбросила его в сторону, стащила перчатки и швырнула их на стол:

— Пойдем чего покажу.

* * *

— Мама умерла, когда я была еще маленькой.

Рин вывела их за стены. На наветренную сторону, чтобы вонь помоек не смущала добрых горожан.

— Бранд ее помнит. Немного. А я нет.

Какие-то мусорные кучи уже занесло землей, и они поросли травой. А некоторые были еще свежими, и они смердели гниющими костями и кожурой, тряпками и экскрементами людей и животных.

— Он всегда говорил, что она велела ему творить добро.

Шелудивая псина настороженно покосилась на Колючку — видно, увидела в ней конкурента — и снова принялась обнюхивать отбросы.

— Мой отец погиб, сражаясь с Гром-гиль-Гормом, — пробормотала Колючка, пытаясь показать, что и у нее в жизни не все было гладко.

Честно говоря, ее подташнивало — от вида этого места, от запаха, от самого факта, что она даже не подозревала о его существовании, потому что мусор у них дома вывозили материны рабы.

— Они положили его в Зале Богов.

— А тебе достался меч.

— Без навершия, — выдавила Колючка, пытаясь дышать через рот. — Горм забрал его себе.

— Повезло, тебе осталось что-то от отца.

А вот Рин, похоже, вонь совсем не смущала.

— Мы-то от нашего ничего не получили. Он любил выпить. В смысле… сильно выпить. Он ушел от нас, когда Бранду было девять. Однажды утром взял и ушел, и нам, мне кажется, было лучше без него.

— А кто вас взял к себе в дом? — тихо спросила Колючка: у нее складывалось нехорошее впечатление, что в сравнении с Рин все ее жизненные трудности окажутся полной ерундой.

— Никто.

Рин немного помолчала, давая ей время осмыслить фразу.

— В то время здесь мало кто еще жил.

— Здесь?

— Ну да. Мы рылись в отбросах. Иногда находили что-нибудь съедобное. Иногда находили что-нибудь, что можно было продать. А вот зимой… — Рин поежилась. — Зимой приходилось туго.

А Колючка стояла, слушала и глупо моргала — а что еще прикажете делать? Ей стало холодно, хотя до лета оставалось всего чуть-чуть. Вообще-то ей всегда казалось, что детство у нее было трудное. А вот теперь выходит, что, пока она страдала в своем прекрасном доме, что матушка называет ее, видите ли, не тем именем, которое ей нравится, некоторые дети рылись в помойках в поисках необглоданных косточек.

— Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Потому что это не рассказал Бранд. А ты — не спросила. Мы попрошайничали. И подворовывали.

Рин коротко и горько улыбнулась.

— Но Бранд все твердил, что надо творить добро. И он работал. В порту, в кузнях. Нанимался на любую работу. Работал как ломовая лошадь. И били его так же. Как ту лошадь. Я заболевала, а он меня выхаживал, я снова заболевала, а он снова меня выхаживал. И он все мечтал, что станет воином, и получит место на ладье, и у него будет семья — команда. И он пошел тренироваться. Что-то из снаряжения он выпросил, что-то занял, но ходил и тренировался. А до тренировки и после — работал. А если после этого кому-то нужна была помощь — он приходил и помогал. Нужно творить добро, всегда говорил Бранд, и если будешь добр к людям, люди будут добры к тебе. Он был добрый мальчик. И вырос таким же. Добрым.

— Я знаю, — проворчала Колючка, чувствуя, что все, рана открылась и болит сильней прежнего — из-за чувства вины, которое ее и вскрыло. — И он лучший из людей, из тех, кого я знаю. Так что это, черт побери, вовсе не новость для меня!

Рин вытаращилась:

— Тогда как ты можешь с ним так обращаться? Да если б не он, я б давно вылетела в Последнюю дверь, и ты тоже! И вот она, благодарность за все…

Так. Оно понятно, она могла где-то ошибаться, кое о чем не знать, хотя знать следовало, и вообще не замечать того, что под носом творится, но есть же какой-то предел!

— Так-так-так, а ну-ка, стой, тайная сестричка Бранда! Нет, понятно, ты раскрыла мне глаза: я себялюбива и вообще сука и все такое. Но. Мы с Брандом рядом на веслах сидели. И в команде оно так: один за всех и все за одного. Да, он стоял со мной плечом к плечу, но и я тоже, и…

— Я не об этом! Я о том, что до этого случилось! Когда ты убила того парня. Эдвала.

— Что?

Тошнота накатила сильнее.

— Я помню, что тогда было! Бранд просто стоял и смотрел!

Рин аж рот раскрыла от удивления:

— Слушай, а вы вообще за этот год хоть парой слов перекинулись?

— Нет! Насчет того дела с Эдвалом — нет, уж будь уверена!

— Ну понятно, — и Рин прикрыла глаза и улыбнулась: мол, теперь все ясно. — Он ведь, глупец, никогда не требует благодарности за то, что сделал. Он тебе ничего не сказал.

Колючка ничего не понимала.

— А что он, черт побери, должен был мне сказать?

— Он пошел к отцу Ярви.

И Рин взяла Колючку за плечо, крепко так взяла, и отчеканила, слово за словом:

— И рассказал, что случилось на берегу. Хотя и знал, что поплатится за это. Это дошло до мастера Хуннана. И его не взяли в поход, и лишили его места на ладье, и он не стал воином, и все его надежды пошли прахом.

И тут из Колючкиной груди вырвался странный звук. Какое-то сдавленное кудахтанье. Так клохтает курица, когда ей сворачивают шею.

— Пошел, значит, к отцу Ярви… — просипела она.

— Да.

— Бранд спас мне жизнь. И из-за этого потерял все, о чем мечтал.

— Да.

— А я над ним из-за этого смеялась и издевалась над ним всю дорогу вниз по Священной и Запретной и обратно.

— Да.

— Так чего ж он, мать его, просто не сказал мне, что…

И тут Колючка заметила, как что-то блеснуло в вороте рубахи Рин. И она потянулась к этому блестящему, поддела дрожащим пальцем и вытащила на свет.

Бусы. Стеклянные бусы, синие с зеленым.

Те самые, что Бранд купил на рынке в Первогороде. Те самые, про которые она думала: это для нее. А потом решила, что для какой-то другой девицы в Торлбю. Те самые, которые, как выяснилось, предназначались для сестры. О существовании которой она так и не сподобилась узнать, потому что не пожелала спросить.

Колючка снова жалко кудахнула, только куда громче.

Рин смотрела на нее как на сумасшедшую:

— Что такое?

— Какая же я дура!

— Чего?

— Где он?

— Бранд? В моем доме. В нашем доме.

— Извини.

Колючка уже пятилась.

— Насчет меча потом поговорим!

И она развернулась и побежала к воротам.

* * *

Какой же он все-таки красавец. А сегодня — в особенности. А может, она просто по-другому смотрела на него — ну, после всего того, что узнала.

— Колючка! — Он явно не ожидал ее увидеть — и немудрено. И он тут же забеспокоился: — Что-то случилось?

И тут она сообразила, что выглядит, наверное, кошмарней обычного. И зачем она бежала всю дорогу? Могла бы хотя бы постучаться и ждать, пока откроют, и успела бы перевести дух и вытереть пот со лба. Но она слишком долго ходила вокруг да около. И пришло время говорить прямо. Даже если со лба пот течет.

— Я с твоей сестрой пообщалась, — сказала она.

Он расстроился еще больше:

— Насчет чего?

— Ну, для начала узнала, что у тебя сестра есть.

— Ну это ж ни от кого не секрет.

— Ну, это-то нет.

Он расстроился сильнее:

— И что она тебе сказала?

— Что ты спас мне жизнь. Когда я убила Эдвала.

Он вздрогнул:

— Я же велел ей ничего не рассказывать!

— В общем, она все равно рассказала.

— Так. Может, в дом зайдешь? Если хочешь, конечно.

И он отступил от двери, и она прошла за ним в темный коридор. Сердце стучало сильней и сильней.

— Не стоит благодарности.

— Нет, — ответила она. — Стоит.

— Я ж не хотел совершить… ну, благородный поступок и все такое. Просто хотел сделать… ну, правильно все сделать. Но я все колебался и все никак не мог решиться, а потом все равно все испортил…

Она шагнула к нему:

— Ты ходил к отцу Ярви?

— Да.

— Отец Ярви спас мне жизнь?

— Да.

— Тебя не взяли в поход из-за этого?

Он пожевал губами, словно пытаясь потянуть время и найти отговорку, отпереться от этого — но не сумел.

— Я все хотел тебе рассказать, но…

— Такой, как я, пожалуй, расскажешь…

— Да и я говорить не мастак…

И он откинул волосы и поскреб в голове так, словно она болела:

— Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Это было бы нечестно.

Она растерянно поморгала:

— Значит… ты не просто рискнул всем, чтобы спасти мою жизнь. Ты еще и молчал, чтобы я, видите ли, себя неудобно не чувствовала.

— Ну… можно и так сказать. Наверное.

И он поглядел на нее исподлобья, и глаза его блестели в темноте. И снова этот взгляд. Жадный такой, словно он смотрит и не может насмотреться. А ведь она пыталась вырвать с корнем все эти надежды, и вот они снова расцвели, и снова все в ней всколыхнулось, сильней прежнего.

Она сделала маленький шажок ему навстречу:

— Прости меня.

— Тебе не за что просить прощения.

— Есть за что. За то, как я с тобой обращалась. На обратном пути. Ну и на пути туда тоже. Прости меня, Бранд. Я еще никогда не чувствовала себя такой виноватой. Я вообще никогда не чувствовала себя виноватой. Придется над этим поработать. Прости… я тебя тогда… неправильно поняла.

Он молча стоял. И ждал. И смотрел. И вообще, вообще никак не пытался помочь!

Ну? Просто возьми и скажи это. Неужели это настолько трудно? Ты ж людей убивала! Ну! Скажи это!

— Я перестала разговаривать с тобой… потому что…

Как же трудно слова выговаривать, словно наковальни из колодца тащишь!

— Я… мне…

Словно по тонкому льду идешь и не знаешь, выдержит ли лед следующий шаг или провалишься в полынью с концами.

— В общем, мне…

Она не сумела выговорить «ты мне нравишься». Даже под страхом смерти не сумела бы! И она крепко зажмурилась.

— В общем, я хотела сказать, что… Ого!

И она резко раскрыла глаза. Он дотронулся до ее щеки, кончики пальцев нежно погладили шрам.

— Ты до меня дотронулся.

Ну и глупость она сморозила! Она и раньше была большой мастерицей по этому делу, но тут что-то прямо на удивленье идиотское она сказанула! А то они оба не видят, что он до нее дотронулся. И самое главное, наверняка не просто так.

Он отдернул руку:

— Я думал…

— Нет! — И она перехватила его руку и приложила обратно. — В смысле, да.

Какие теплые у него пальцы. И она гладила его руку своей, прижимая ее к лицу, и это было… Боги.

— Это ж мне не снится, нет?

И он подошел чуть ближе, и видно было, как кадык дернулся — сглотнул.

— Н-нет…

И он смотрел на ее губы. Смотрел так, словно видел там что-то такое очень интересное, и она боялась до смерти, как никогда еще в жизни не боялась.

— Что мы делаем? — пискнула она — со страху голос стал совсем тоненьким. — В смысле, понятно, что мы… да.

Боги, а вот это ложь, она вообще не понимает, что происходит! Вот жалко, Скифр ее не научила любовному искусству! Ну или как это называется…

— В смысле, понятно, что мы сейчас делаем, но ведь…

И он нежно положил ей палец на губы:

— Заткнись, Колючка.

— Ладно, — выдохнула она и поняла, что уперлась ему в грудь рукой, словно желая оттолкнуть. Она ведь так привыкла отталкивать людей, особенно его, и она заставила себя согнуть руку и просто положить ладонь ему на грудь. Оставалось надеяться, он не заметит, как эта ладонь дрожит.

И Бранд подошел поближе, и ей вдруг до смерти захотелось развернуться и убежать, а потом ее разобрал глупый смех, и она глупо булькнула горлом, не давая смеху вырваться, а потом его губы дотронулись до ее губ. Осторожно, очень нежно, в одном месте, в другом, и тут она поняла, что у нее открыты глаза. И она их быстренько закрыла. Еще б придумать, куда девать руки. Прям как деревянная она вся! А потом ее отпустило.

Он ткнулся в нее носом, и ей стало немного щекотно.

Он тихонько кашлянул, она тоже.

И она прихватила его губу своими, потянула, обняла его за шею и прижала к себе, их зубы с клацаньем столкнулись, и они быстренько расцепились.

Вот тебе и поцелуй. Совсем не похоже на то, как она себе это представляла, боги, сколько же раз она это себе представляла. А ей было очень, очень жарко. Может, от бега, но она же сколько бегала, а ни разу так жарко не было.

Она открыла глаза — он смотрел на нее. Вот этим своим взглядом. И челка на лицо падает. Конечно, это был не первый ее поцелуй, но те ей казались детской игрой. А тут все иначе. Это как настоящий бой отличается от поединка на тренировочной площадке.

— Ух, — выдавила она. — А это… приятно.

И она отпустила его руку, и ухватила его за рубашку, и притянула его к себе, и он улыбнулся уголком рта, и она улыбнулась в ответ…

И тут за дверью загремели.

— Рин, — пробормотал Бранд.

И, словно по команде, оба обратились в бегство. Дальше по коридору, как воришки, которых застали на месте преступления, потом они сталкивались боками на лестнице, хихикали, как два дурачка, влетели к нему в комнату, Бранд быстро захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, словно ее дюжина разъяренных ванстерцев штурмовали.

И они притаились в темноте, тяжело дыша.

— Почему мы убежали? — прошептал он.

— Не знаю, — шепнула она в ответ.

— Думаешь, она нас слышит?

— А вдруг? — ужаснулась Колючка.

— Не знаю…

— Значит, это твоя комната?

Он вытянулся, улыбаясь, как король, только что одержавший победу на поле битвы.

— Да. У меня есть своя комната.

— Как и подобает такому герою, — сказала она и обошла ее кругом, внимательно разглядывая.

Много времени это не заняло. В углу стояла кровать с тюфяком, укрытая старым, вытертым до ниток Брандовым одеялом, а в другом стоял, открытый, его рундук. И меч, который раньше принадлежал Одде, у стены. Все. Ну и голые доски пола и голые стены. И тени по углам.

— Мебели не многовато?

— Я еще не все купил…

— Ты еще ничего не купил, — отозвалась она, снова разворачиваясь к нему.

— Здесь, конечно, совсем не так, как во дворце Императрицы, извини уж.

Она фыркнула:

— Я зимовала под перевернутым кораблем с сорока мужиками. Думаю, я как-нибудь потерплю.

Он смотрел на нее не отрываясь. Она подошла поближе. Этот взгляд. Немного голодный. Немного испуганный.

— Значит, останешься?

— Сегодня у меня других дел нет…

И они снова поцеловались — на этот раз крепче. Теперь уж она не волновалась ни из-за сестры Бранда, ни из-за своей матери, воообще ни из-за чего. Она думала только об этом. О поцелуе. Сначала. А потом обнаружилось, что есть и другие части тела… Она удивилась, что это уперлось в ее бедро, и пощупала, а когда сообразила, что это тычется ей в бедро, быстро отстранилась. Потому что почувствовала себя глупо. И испугалась. А еще ей было жарко, и накатило возбуждение, и она вообще не понимала, что чувствует.

— Извини, — пробормотал он, нагнулся и поднял одну ногу, словно пытаясь прикрыть вспухшее под штанами место, и это выглядело так смешно, что она рассмеялась.

Он обиделся:

— Ну и ничего смешного.

— Да ладно тебе.

И она притянула его к себе за руку, и подцепила его ногу своей, и не успел он охнуть от неожиданности, как они повалились на пол, он на спине, а она сверху, оседлав его. Так обычно заканчивались их поединки, только сейчас все было по-другому.

Она прижалась бедрами и задвигалась, взад и вперед, сначала медленно, потом все быстрее. Она вцепилась ему в волосы и подтащила к себе, щетина защекотала ей подбородок, и их губы так тесно прижались друг к другу, что голова заполнилась его обжигающим дыханием.

Она же его сейчас раздавит… Но ей так понравилось ощущение, а потом она испугалась — как же так, ей это нравится! А потом она плюнула и решила, что пусть все идет как идет, а волноваться она будет потом. И она постанывала с каждым выдохом, и тоненький голосок в глубине попискивал, что это глупо и неправильно, но ей было все равно. Он запустил ей руки под рубашку, одна гладила спину, другая ребра, перебирала их одно за другим, и ее сотрясала приятная дрожь. И она отстранилась, тяжело дыша, и посмотрела на него. Он лежал, приподнявшись на локте, и смотрел на нее.

— Извини, — прошептала она.

— За что?

И она разодрала рубашку и стащила ее, и она зацепилась за эльфий браслет на запястье, но все-таки Колючка содрала ее и отбросила.

И на мгновение ей стало стыдно — ну что она за женщина, бледная, плоская, кожа да кости. Но он совсем не выглядел разочарованным, напротив, он обхватил ее, и прижал к себе, и принялся целовать, покусывая губы. Мешочек с костями отца упал ему на глаз, и она закинула его за плечо. И она принялась расстегивать ему рубашку, путаясь в пуговицах, словно они были с булавочную иголку, провела ему ладонью по животу, запустила пальцы в волосы на груди. Браслет светился мягким золотом, и свет этот отражался у него в уголках глаз.

Он поймал ее руку:

— Мы можем… не делать… ну… этого…

Конечно, они могли не делать этого. Более того, наверняка существовала тысяча причин тому, чтобы этого не делать. Но на каждую из этих причин ей было глубоко наплевать.

— Заткнись, Бранд.

И она высвободила руку и принялась расстегивать ему пояс. Она не знала, что дальше делать, но ведь даже у самых дурных получается…

Так что не так-то уж это все сложно, правда?

Как бы один

Они уснули друг у друга в объятиях, но долго это не продлилось. Как же она мечется во сне! Дергается, извивается, дрожит, пинается и катается с боку на бок! После особо удачного удара коленом в бок он проснулся и выкатился из собственной кровати.

Поэтому он устроился на рундуке, на крышке, отполированной до зеркальной гладкости его собственным задом — сколько ж миль туда и обратно он на нем веслом ворочал! Сидел и смотрел на нее.

Она затихла во сне — лицом вниз, руки широко раскинуты. Луч солнца из узкого окна падал ей на спину, одна рука свешивалась с кровати, на полу золотился отблеск света эльфьего браслета. Одна длинная нога высовывалась из-под одеяла, через бедро шел морщинистый шрам, переплетенные золотыми и серебряными кольцами волосы разметались по лицу, и так видел он половину закрытого глаза и маленький кусочек щеки с похожей на стрелу отметиной шрама.

Понятное дело, сидел он с глупой улыбкой. И слушал, как она храпит. Вспоминал, как она храпела ему над ухом, пока они плыли по Священной и Запретной. И как ему это нравилось. И глазам своим не верил — надо же, случилось. Вот она, обнаженная, лежит в его постели.

А потом он вдруг начал беспокоиться.

Что люди-то подумают? Ну, когда узнают, что они… сделали это? Что скажет Рин? И мать Колючки? А если она забеременеет? Он слышал, что с первого раза обычно ничего не бывает, но вдруг? А ведь она скоро проснется. А что, если она больше не захочет быть с ним? И с чего бы ей вообще этого хотеть? И в самом потаенном уголке души зрел самый страшный вопрос. А что, если она проснется и… ничего такого не скажет? Это что ж, получается, у него теперь девушка есть? И что дальше с этим делать?!

— Боги, — пробормотал он и уставился, моргая, в потолок.

В конце концов, они же ответили на его молитвы и привели ее к нему в постель, правда? Ну так с чего бы им забирать ее из постели?

Всхрапнув особенно сильно, Колючка дернулась, потянулась, сжала кулаки, дернула ногами — мускулы ходуном заходили. Высморкнула из носа соплю, утерлась ладонью, протерла глаза другой ладонью и сбросила спутанные волосы с лица. И вдруг застыла, а потом резко вывернула голову и уставилась на него широко открытыми глазами.

— Доброе утро, — сказал он.

Она удивленно пробормотала:

— Значит, это не сон?..

— Похоже, что нет.

Ага. Это самый настоящий кошмар!

Они долго смотрели друг на друга.

— Ты хочешь, чтобы я ушла? — спросила она.

— Нет! — ответил он, пожалуй, слишком поспешно и слишком громко. — Нет. Хочешь, чтобы я ушел?

— Нет.

И она медленно села, натянула одеяло на плечи, выставила колени и широко зевнула.

— Почему? — оказалось, он сказал это вслух.

Она замерла на половине зевка — так и застыла с открытым ртом.

— Что, не задалась вчерашняя ночка, да?

Она вздрогула, словно он залепил ей пощечину.

— Что я сделала не так?

— Ты? Нет! Ты ничего… я о себе говорю вообще-то.

На самом деле он не был так уж уверен, что говорит о себе, но слова вылетали как-то сами по себе:

— Рин же тебе сказала, да? Что мой собственный отец не хотел, чтобы я рождался. Что моя мать не хотела, чтобы я у нее был.

Она нахмурилась:

— Я слышала, твоя мать умерла.

— А разве это не одно и то же?

— Нет. Не одно.

Он не слушал:

— Я вырос, ковыряясь в помойках. Я выпрашивал еду для сестренки. Я возил кости, как раб.

Он не хотел это говорить. Никому и никогда. Но это вырвалось. Само. Как рвота.

Колючка захлопнула рот:

— Я, конечно, сука, дура и задница, Бранд, но не такая уж задница, чтобы заноситься перед тобой из-за всего этого. Ты хороший человек. Человек, которому можно доверять. И все, кто тебя знает, так думают. Колл только о тебе и твердит, Ральф тебя уважает. Ты даже отцу Ярви нравишься — а ведь ему никто не нравится.

Он удивленно поморгал:

— Я же всегда молчу.

— Правильно! Ты слушаешь, что другие люди говорят! А еще ты красивый и хорошо сложен. Мне Сафрит тыщу раз говорила.

— Правда, что ли?

— Они с матерью Скейр целый вечер твой зад обсуждали!

— Ээээ…

— Да от тебя любая девушка без ума будет! К тому же теперь ты не на помойке живешь! Непонятно только, почему ты хочешь, чтобы я была твоей девушкой…

— В смысле?

Ему и в голову не приходило, что она может сомневаться! Она ж всегда выглядела такой уверенной в себе!

Но она только крепче натянула на плечи одеяло и посмотрела на свои босые ноги с недовольной гримасой:

— Я себялюбива.

— Ты… честолюбива, вот. И мне это нравится.

— Я злая.

— Нет. Ты остроумная. И это мне тоже нравится.

Она осторожно потерла шрам на щеке:

— Я страшная.

Тут он зверски разозлился — даже сам от себя такого не ожидал:

— Какой идиот это сказал? Во-первых, это вранье, во-вторых, я ему рыло начищу!

— Я сама могу кому угодно рыло начистить. В этом вся и проблема. Я не… ну, ты понимаешь.

И она вытащила руку из-под одеяла и почесала бритую половину головы.

— Я не такая, какой должна быть девушка. Или женщина. Никогда не была и не буду. Я не умею…

— Чего?

— Ну… улыбаться. Не знаю… шить. Тоже не умею, вот.

— Мне не нужно ничего зашивать!

И он съехал со своего рундука и встал перед ней на колени. Его сомнения рассеялись. Перед этим все как-то расстроилось, и он не позволит этому случиться снова. Упрется изо всех сил — и не позволит.

— Я засматривался на тебя еще с нашего приезда в Первогород. Или даже раньше.

И он протянул руку и накрыл ее ладонь своей. Может, это и выглядело неуклюже, зато все честно.

— Просто я думал, что такая, как ты, — не для меня.

И он посмотрел ей в лицо, отчаянно пытаясь подобрать нужные слова:

— Я когда смотрю на тебя и понимаю, что ты моя… в общем, я чувствую… словно награду выиграл.

— Награду, на которую никто другой не позарился… — пробормотала она.

— А мне плевать на других! — сказал он и опять разозлился — она даже глаза вскинула. — Ежели они такие дурни и сами не видят, что хоть все море обплыви, лучше тебя не сыщешь, — мне же лучше, вот!

И он замолчал, и залился краской, и подумал, что вот теперь точно все испортил.

— Мне приятней слов в жизни никто не говорил.

И она протянула руку и откинула волосы ему с лица. Так ласково и нежно, словно перышко его коснулось. И он думать не мог, что она может быть такой нежной.

— Мне тоже приятного мало в жизни говорили. Ну так и что ж теперь…

Одеяло сползло с ее голого плеча, и он потянул его вниз и провел рукой по ее боку, по спине, и кожа шуршала о кожу, такая теплая и гладкая, и она прикрыла глаза, и его…

И тут внизу раздался грохот. Кто-то колотил во входную дверь, да так, что стало понятно: надо идти открывать. Бранд услышал скрип отодвигаемого засова и чьи-то голоса.

— Боги, — пробормотала Колючка, в ужасе распахнув глаза. — А если это матушка?

Никогда в жизни они так быстро не одевались — даже когда на них в степи коневоды налетели. Они хватали одежду, кидали ее друг другу, спешно натягивали на себя, он путался в пуговицах и в результате застегнул все сикось-накось, потому что смотрел не на пуговицы, а на то, как она на попе штаны поправляет. Краешком глаза.

— Бранд? — послышался голос Рин.

Они застыли без движения, он в одном сапоге, она и вовсе босая, и Бранд осторожно отозвался:

— Да?

— Ты там как? — Рин поднималась по лестнице.

— Хорошо!

— Ты один?

Она уж у самой двери!

— Конечно!

И тут он сообразил: она же ж может войти! И виновато добавил:

— Ну как бы да.

— Ты врать совсем не умеешь. У тебя там Колючка Бату?

— Ну как бы да.

— Так да или нет? Ты там или не там, Колючка, разрази тебя гром?

— Ну как бы да, там, — пискнула Колючка.

Повисло долгое молчание.

— Мастер Хуннан приходил.

На него словно ушат ледяной воды вылили.

— Сказал, что голубка прилетела, с вестью. На Халлебю напали, и все ж ушли воевать на север, и он собирает всех, кто остался, в поход. Кто-то еще испытание не прошел, кто-то раненый, кто-то еще тренируется — в общем, всех таких он собирает. Встречаются на берегу.

— И он позвал меня? — дрожащим голосом спросил Бранд.

— Он сказал, что Гетланд нуждается в тебе. Еще сказал, что всякому мужу, что готов выполнить свой долг, найдется место на ладье.

Место на ладье. Рядом с братьями по оружию, плечом к плечу. И у него будет цель в жизни. Он будет пребывать в свете. И все надежды и мечты, которые, как он думал, давным-давно перегорели, вдруг ожили и всколыхнулись. И он решительно ответил:

— Сейчас спущусь.

Сердце вдруг забилось быстро-быстро. Он слышал удаляющиеся шаги сестры.

— И ты пойдешь под началом этого ублюдка? — спросила Колючка. — После всего того, что он с тобой сделал? Что он сделал со мной?

Бранд стащил с кровати одеяло:

— Я ж не ради него это делаю. А ради Гетланда.

Она презрительно фыркнула:

— Да ладно тебе. Ты ради себя самого это делаешь.

— Ну хорошо, ради себя. А что, я не заслужил?

Она помолчала, перекатывая желваки на скулах:

— Я так поняла, меня он не звал.

— А ты бы пошла под его началом? — спросил он.

И покидал в одеяло кой-какие вещи и завязал его узлом.

— Конечно, пошла бы. А потом морду б ему набила.

— Может, поэтому он тебя и не позвал.

— Хуннан не позвал бы меня, даже если б он горел, а я б стояла рядом с ведром воды. Никто из них не позвал бы. Воины Гетланда, подумаешь. Смешно слышать. Хотя нет, грустно.

И она застыла с сапогом в руке и нахмурилась.

— А ты не потому ли так быстро убегаешь, чтобы от меня избавиться, а? Потому что ежели что, ты так и скажи. Хватит с нас недомолвок…

— Это не так.

А про себя подумал: да ладно? Отчасти ведь так и есть. Ему нужно вздохнуть свободно. Подумать.

— Иногда мне кажется, лучше бы я осталась в Первогороде, — пробормотала она.

— Ты бы тогда никогда со мной не легла.

— Я бы тогда умерла богатой и прославленной, и единственное, о чем бы жалела перед смертью, так об этом.

— Дай мне неделю сроку, — сказал он, перепоясываясь мечом Одды. — Я никуда не сбегаю, но я должен это сделать. У меня может не быть другого шанса.

И она свирепо оскалилась и зашипела:

— Но только неделю! А то пойду и найду себе другого Поднимателя Кораблей!

— Договорились.

И он поцеловал ее. Губы у нее были обметаны, и дыхание кислое — ну и что. И он закинул за спину щит, и подхватил узелок из одеяла, и сделал глубокий вдох, и отправился в стальные объятия Матери Войны.

На пороге он замешкался, словно его что-то остановило, и обернулся. Последний, прощальный взгляд. Ну и проверить: она точно здесь? Это был не сон? Нет, не сон. Вот она сидит. Улыбается. Она так редко улыбалась, и поэтому ему так нравились ее улыбки. Они же на вес золота! И он остался очень доволен, что в этот раз она улыбается не кому-нибудь, а именно ему.

Избранный Щит

С цитаделью Торлбю у Колючки были связаны самые неприятные воспоминания. Последний раз ее сюда привели как убийцу — в цепях. И отправили в подземелье. А перед этим ее привели сюда к телу отца, которое положили в Зале Богов. И он лежал, бледный и холодный, под высоким куполом, и мать всхлипывала рядом, и она посмотрела на суровые лица Высоких богов и поняла: она молилась напрасно. И в ней всколыхнулась память о том дне, и вместе с ней гнев, который она почувствовала тогда, гнев, который полыхал в ней с того самого дня. И она вцепилась в мешочек с костями отца и мрачно оглядела высокие двери Зала Богов.

Во дворе, под огромным кедром, тренировались мальчишки. На той самой площадке, на которой тренировалась и она, Колючка, и наставник выкрикивал команды, а они пытались встать в шаткую и неуклюжую щитовую стену. Какие же они еще маленькие. Неуклюжие, и двигаются медленно. Поверить невозможно, что когда-то и она была такой же.

Но Колл уже вел ее дальше.

— Ты — Колючка Бату?

В уголке площадки сидел старик, закутанный, несмотря на жару, в толстый черный мех. На коленях у него лежал обнаженный меч. Он казался таким высохшим, и сгорбленным, и бледным, что Колючка его сразу не узнала. Даже золотой обруч на лбу не помог.

Она неуклюже припала на одно колено рядом с Коллом и уставилась в траву:

— Да, мой король.

Король Атиль кашлянул, прочищая горло.

— Я слышал, что ты, безоружная, убила семерых и заключила союз с Императрицей Юга. Я не поверил.

И он прищурил слезящиеся глаза и смерил ее оценивающим взглядом:

— Но сейчас думаю, что зря.

Колючка с трудом сглотнула:

— Их было только пятеро, мой король.

— Вы только посмотрите на нее, только пятеро!

И он хрипло хохотнул, покивав старым воинам, что стояли рядом. Ответом стала пара кривых улыбок. Остальные слушали разговор с весьма кислыми минами. Они ее по-прежнему презирали, и никакой подвиг не заставит их уважать наглую девчонку.

— Ты мне нравишься, девочка! — сказал король. — Пожалуй, встану против тебя с деревянным мечом!

Вот так. С деревянным, значит, можно, а в поход — нельзя. И она опустила взгляд, чтобы он не заметил, как ее глаза вспыхнули гневом, — так и во второй раз в подземелье можно загреметь.

— Это будет честь для меня, — выдавила она.

Атиль раскашлялся и поплотней закутался в свою шубу.

— Да уж, встану, как только выздоровлю… Мой служитель готовит поистине волшебные микстуры… Тьфу ты, я от этого горького дерьма скоро ноги протяну…

— Отец Ярви — искусный целитель, мой король, — сказала Колючка. — Я бы умерла, если бы не он.

— Да уж, — пробормотал Атиль, глядя куда-то в сторону. — Надеюсь, его искусность и мне сослужит добрую службу. Я должен отправиться на север и преподать этим ванстерцам урок. У Крушителя Мечей, видите ли, возникли вопросы к нам…

И голос его стал злым и скрипучим:

— И что мы ему ответим?

— Сталь! — прошипела Колючка, и другие воины эхом повторили это слово.

Атиль сжал пальцы на рукояти меча, бледная рука его дрожала. И Колючка подумала, что, пожалуй, вряд ли в ближайшее время он сможет встать против нее в учебном поединке.

— Сталь, — выдохнул он и медленно осел, кутаясь в шубу.

И стал смотреть на тренирующихся мальчишек — словно забыл, что Колючка все еще здесь.

— Отец Ярви ждет, — тихо проговорил Колл.

И повел ее по траве прочь, через темный зал и вверх по длинной лестнице, и сапоги их скрипели на камне в темноте, а крики мальчишек гасли далеко внизу.

— С Брандом все хорошо?

— Откуда мне знать? — резко отозвалась Колючка — и тут же пожалела об этом. — Прости. Надеюсь, что да.

— А вы с ним… — и Колл покосился на нее, — …ну… это самое?

— Я не знаю, что мы с ним это самое, — гаркнула она — тьфу ты, опять вспылила, и опять зря. — Прости.

— Я смотрю, тебе скучно.

— Это потому что мне заняться нечем, — прорычала она. — А кое-кто уплыл, между прочим, навстречу славе и подвигам! А я нет!

Она уже много дней пребывала в самом скверном расположении духа, и нынешний ушат презрения от воинов Атиля не способствовал его исправлению. Целыми днями она терзалась беспокойством. А что, если Бранд вернется и не захочет больше ее видеть? Или она не захочет с ним больше встречаться? Или он вообще не вернется? После того, как они переспали, в голове стало крутиться гораздо больше вопросов, и ни на один из них она не знала ответа.

— Чертовы мужики, — пробормотала она. — Без них было бы гораздо лучше!

— А я-то чем провинился? — удивился Колл.

— Я не про тебя, — улыбнулась она, взъерошив ему волосы. — Пока.

Заскрипела тяжелая дверь, и она вступила в пещеру чудес. В круглую комнату, слабо освещенную мигающими лампами. Здесь пахло специями и пылью, а по стенам тянулись полки с книгами, банками с сушеными листьями и цветными порошками, черепами животных и какими-то палочками, пучками травы и усеянными блестящими кристаллами камнями.

Сафрит тоже была здесь. Она поманила Колючку с лесенки, которая вела к арке с другой дверью.

— Ты, главное, не волнуйся.

— Чего?

— Все будет хорошо, что бы ты ни решила.

Колючка удивленно посмотрела:

— Вот теперь я заволновалась.

В соседней комнате она увидела отца Ярви. Тот сидел на высоком стуле у очага, посох эльфьего металла поблескивал в свете пламени.

Сафрит у самого порога опустилась на колени и поклонилась так низко, что чуть не стукнулась лбом о пол, а Колючка фыркнула и решительно шагнула вперед.

— С каких это пор люди тебе земно кланяются? А, отец Ярви? Я думала, ты отказался от престола…

И тут она огляделась и увидела королеву Лайтлин. Та сидела по другую сторону очага, спустив платье с одного бледного плеча. И прижимала к себе меховой сверток. Конечно, это же принц Друин. Наследник Черного престола.

— Боги.

Они что, сговорились? В каждом углу ее особа королевского рода подстерегает… Она опустилась на одно колено, тут же сбила локтем какой-то кувшин с полки, попыталась поймать его, сбила еще один… в общем, государыню она приветствовала, прижимая к груди груду звякающих осколков и кувшинного содержимого:

— Прошу прощения, моя королева. У меня на колени вставать не очень получается…

И тут же вспомнила, что эти самые слова она произнесла при их последней встрече в порту Торлбю. Перед отплытием. И лицо ее вспыхнуло — прямо как тогда.

Но Лайтлин, похоже, этого не заметила.

— Таковы все лучшие люди.

И она указала на третий высокий стул рядом с очагом:

— Лучше присядь.

Колючка присела, но удобней себя не почувствовала. Королева и служитель склонили головы к плечу, прищурились и разом уставились на нее. Как же они похожи… Они все-таки мать и сын, что бы там ни говорила клятва — мол, что теперь у служителя нет другой семьи, кроме Общины. Оба они смотрели на нее — и молчали. Под этим двойным оценивающим взглядом Колючка почувствовала себя крошечной, величиной с булавочную головку. А принц все сосал и сосал грудь, а потом высунул из меха тоненькую ручку и дернул за золотую прядку.

— Когда мы последний раз виделись, — наконец произнесла Лайтлин, — я сказала тебе: дурак хвастается тем, что собирается сделать. Герой — делает, что должен, без лишних слов. Похоже, ты хорошо усвоила урок.

Колючка изо всех сил пыталась не нервничать. Конечно, Торлбю казался ей теперь маленьким, а славные воины — не такими уж и славными, но Золотая Королева по-прежнему внушала благоговейный ужас.

— Я старалась, моя королева.

— Отец Ярви сказал мне, что ты хорошо училась. И стала смертельно опасной в бою. Он сказал мне, что ты убила шестерых коневодов в бою на Запретной. И что семеро воинов, посланных убить Императрицу Юга, вступили в бой с тобой, и ты, безоружная, всех их убила.

— Мне помогли. У меня была замечательная наставница и хороший человек рядом — хорошие люди, в смысле. В общем, меня… поддерживали. Да. Хорошие люди.

Губы Лайтлин изогнулись в едва заметной улыбке:

— Ты научилась быть скромной…

— Благодаря отцу Ярви я многому научилась, моя королева.

— Расскажи мне об Императрице Юга.

— Ну…

А что рассказывать? Что она совсем не похожа на королеву Лайтлин?

— Ну… она молодая, невысокого роста, умная…

— И щедрая.

Королева посмотрела на эльфий браслет на запястье у Колючки, который вспыхнул розовым — потому что Колючка залилась краской.

— Я пыталась отказаться от подарка, моя королева, но…

— Я отправляла его, чтобы разрушить союз. А он помог заключить новый. Мое вложение обернулось невиданной прибылью, чего мне еще желать? Не жалеешь, что не осталась в Первогороде?

Колючка растерянно заморгала:

— Я…

— Я знаю, что Императрица просила тебя об этом. Просила стоять за ее плечом, защищать от врагов, помогать в деле управления огромным государством. Не каждому делают такое предложение.

Колючка сглотнула:

— Мой дом — здесь.

— Да. И ты изнываешь от скуки в Торлбю, пока праматерь Вексен закрывает берега моря Осколков для наших кораблей, а ванстерцы терзают наши границы. Славная воительница сидит без дела, пока юнцы и старики идут в бой. Мой царственный супруг наверняка показался тебе не слишком умным. Он подобен человеку, что пытается срезать траву на лугу ложкой, а наточенный серп оставляет ржаветь на полке.

И королева посмотрела на младенца у себя на руках.

— Мир меняется. Так суждено. Но Атиль — не из тех, кто легко принимает перемены. У него хребет из стали, а сталь плохо гнется.

— Он не похож на себя прежнего, — тихо сказала Колючка.

Служитель с королевой обменялись взглядами, значение которых она не поняла.

— Он болен, — сказал Ярви.

— И он должен успокоить чувства тех, кто старше и еще менее расположен к переменам, — сказала Лайтлин.

Колючка облизала губы:

— Я совершила много глупостей, так что не мне обвинять в глупости другого человека. Особенно короля.

— Но ты хотела бы выйти на бой?

Колючка вздернула подбородок и выдержала взгляд королевы:

— Таково мое предназначение.

— Должно быть, твоя воинская гордость уязвлена — ведь тебя не взяли в поход.

— Отец говорил: не возгордись.

— Хороший совет.

Принц уснул, и Лайтлин осторожно отняла его от груди и передала Сафрит. И запахнула платье.

— Твой отец некогда был Избранным Щитом королевы. Так ли это?

— Да. При матери короля Атиля, — тихо сказал отец Ярви.

— И что с ним сталось? — спросила королева.

Сафрит укачивала принца, что-то нежно напевая.

Колючка почувствовала, что мешочек с костями враз потяжелел. И кошки на душе заскребли.

— Его убил Гром-гиль-Горм. В поединке.

— Крушитель Мечей. Опасный противник. Злейший враг Гетланда. И вот теперь мы снова воюем с ним. Некогда и у меня был Избранный Щит.

— Хурик, — сказала Колючка. — Я видела его на тренировочной площадке, видела, как он дерется. Это был поистине великий воин.

— Он предал меня, — сказала королева, не отрывая холодного взгляда от Колючки. — Мне пришлось убить его.

Колючка сглотнула:

— Вот оно как…

— И я искала и не находила ему достойной замены.

Повисло тяжелое молчание.

— А теперь — нашла.

Колючка изумленно распахнула глаза. Поглядела на Ярви. Потом снова на королеву.

— Это меня, что ли?

Ярви поднял увечную руку:

— Ну не меня же.

Сердце Колючки бешено забилось:

— Но… я же не прошла испытание. Не принесла присяги…

— Ты прошла куда более суровые испытания, — сказала королева. — К тому же Избранный Щит обязан клятвой только мне, и никому больше.

Колючка соскользнула со стула и встала на колени у ног Лайтлин. В этот раз у нее получилось это сделать, не сшибив ни единого предмета.

— Скажите мне нужные слова, моя королева, и я поклянусь.

— А ты храбрая.

И Лайтлин подалась вперед и нежно дотронулась до шрама на щеке Колючки:

— Но не спеши. Сначала выслушай нас.

— Не приноси поспешных клятв, — проговорил отец Ярви.

— Это не только великая честь, но и тяжелое бремя. По моему слову ты должна будешь выйти на бой. И может так статься, что ты погибнешь в бою.

— Смерть ждет всех нас, моя королева.

Да о чем тут раздумывать? Все же понятно!

— Я мечтала об этом всю жизнь, с тех самых пор, как взяла в руки меч. Я готова. Скажите, что говорить.

— Отец Ярви?

Колл влетел в комнату, запыхавшийся и весь красный от возбуждения.

— Не сейчас, Колл…

— Ворон прилетел!

И он подал служителю крохотную полоску бумаги, испещренную крохотными буквами.

— Весть от матери Скейр. Наконец-то.

И Ярви развернул грамотку у себя на коленях. Быстро пробежал глазами. Колючка восхищенно следила за ним: надо же, он читает! Читает слова, написанные буквами на бумаге! Это ж волшебство, не хуже того, что Скифр в степи показывала!

— И что там сказано? — спросила Лайтлин.

— Гром-гиль-Горм принимает вызов короля Атиля. Он прекратит набеги — до дня летнего солнцестояния. В этот день воины Ванстерланда и Гетланда встретятся в битве у Амонова Зуба.

И Ярви свернул записку и прищурился.

— Что еще?

— Крушитель Мечей тоже шлет нам вызов. Он вызывает короля Атиля биться с ним один на один.

— Поединок, — проговорила Лайтлин.

— Поединок.

— Король не сможет выйти на бой.

И Лайтлин посмотрела на своего сына. На служителя.

— Он не успеет выздороветь к сроку.

— Мы будем уповать на Отца Мира — возможно, до этого не дойдет.

— Твои круги движутся, отец Ярви.

И он смял бумажку и бросил ее в огонь.

— Да, движутся.

— В таком случае мы должны быть готовы выступить на север через неделю.

Королева Лайтлин встала. И выпрямилась. И Колючка, все еще стоявшая перед ней на коленях, подумала, что за такой женщиной можно и на смерть пойти. Ибо она сурова, мудра и прекрасна.

— Хорошо. Пусть она выучит слова клятвы.

Халлебю

Прошел дождь, и пламя пожара угасло. Все сгорело. Или почти все. Из земли торчала пара обожженных остовов. Несколько почерневших печных труб. От деревни Халлебю остался втоптанный в грязь пепел и щепки. По пожарищу бродили какие-то люди, пытались отыскать что-нибудь полезное. Ничего не находили. Еще несколько человек стояли, свесив головы, вокруг только что вывороченной земли.

— Здесь и в лучшие-то времена посмотреть было не на что, — пробормотал Бранд.

— А сейчас и времена-то не лучшие… — отозвался Раук.

На развалинах сгоревшего дома стоял на коленях старик — весь в саже, тонкие волосы развевались на ветру. И хрипло повторял, глядя в небо:

— Они увели моих сыновей. Увели моих сыновей. Увели моих сыновей…

— Бедный дядька…

И Раук утер ладонью текущий нос и поморщился, взвешивая на руке щит. Они как из Торлбю отплыли, он все морщился.

— С рукой что-то? — спросил Бранд.

— Стрелой попали пару недель назад. Ничо страшного.

Выглядел Раук не очень. Какой-то весь исхудавший, изможденный, даже глаза какими-то бесцветными стали — ни следа не осталось от прежнего боевого задора и наглости. Бранд и в жизни не думал, что будет скучать по прежнему Рауку — и на тебе.

— Щит понести?

Раук сначала было вскинулся — мол, как так? А потом враз сник и тихо ответил:

— Спасибо.

И уронил щит, застонал сквозь стиснутые зубы и пару раз крутанул рукой:

— Рана-то плевая, а как болит, зараза…

— Наверняка уж скоро затянется, — подбодрил Бранд, закидывая второй щит за спину.

Похоже, сегодня они им все равно не понадобятся — ванстерцы уже давно ушли. Ну и к лучшему — Хуннан собрал весьма жалкое ополчение. Пара десятков мальчишек в доспехе не по росту, чуть старше Колла, но совсем зеленых. Они стояли и испуганно таращились на пожарище. Несколько седобородых стариков, один и вовсе беззубый, другой лысый, а третий с мечом, заросшим ржавчиной от рукояти до затупившегося кончика. И раненые. Раук, парень, которому выбили глаз, до сих пор кровивший из-под повязок, и еще один, с раненой ногой, от которого толку никакого — он только всех задерживал. Ну и Сордаф, целый и невредимый, насколько мог судить Бранд. Просто Сордаф — он же идиот, это всем известно.

Бранд разочарованно вздохнул. И ради этого он оставил Колючку? Голую. В своей кровати. Вообще без одежды. Да уж, боги свидетели, много дурацких решений он принял в своей жизни, но это — худшее. Пребывать в свете ему захотелось, ага. Лучше б он в тепле сейчас лежал.

Раук растирал руку бледными пальцами.

— Надеюсь, скоро заживет… Как в щитовой стене стоять-то, ежли рука ранена? Ты стоял когда-нибудь?

Раньше он бы с подначкой спросил. А сейчас в голосе звучал лишь страх.

— Да, на Запретной.

Раньше он бы с гордостью ответил. А сейчас ему в голову лезло, как он кинжал всадил в чье-то тело. И ему тоже стало страшно.

— В бою с коневодами. Не знаю, чего они на нас полезли, но… в общем, бой был. А ты?

— Я тоже стоял, да. Стычка была, с ванстерцами, пару месяцев назад.

Раук с шумом втянул в себя сопли, и оба замолчали, вспоминая то, что совсем не хотелось вспоминать.

— Убил кого-нить?

— Угу.

Перед глазами всплыло лицо того коневода.

— А ты?

— Угу, — отозвался Раук, глядя в землю.

— А Колючка шестерых, представляешь? — он произнес это слишком громким и слишком веселым голосом — но боги, как же не хотелось поговорить о том, как он стоял и убивал.

— Ты б видел, как она дралась! Жизнь мне спасла.

— Некоторым нравится, да.

Раук все так же тупо таращился своими бесцветными глазами в землю.

— А остальным, я так понял, нет. Лишь бы это все быстрей кончилось, вот как все думают.

Бранд хмуро оглядел пепелище на месте деревни. А ведь здесь люди жили, надеялись на что-то…

— А помнишь, как раньше все думали? Пойдем в поход, братство, все такое…

— Да, вон оно как все вышло. Не как в песнях.

— Нет, совсем не как в песнях, — и Бранд поддернул оба щита повыше.

— Они увели моих сыновей. Они увели моих сыновей. Они увели моих сыновей…

Мастер Хуннан поговорил с женщиной, которая успела убежать, когда пришли ванстерцы. А теперь шел к ним, засунув правую руку за пояс, более хмурый, чем обычно. Седые волосы развевались на ветру.

— Пришли на закате, два дня назад. Говорит, дюжины две их было, но я думаю, меньше. И при них собаки были. Убили двоих, десятерых увели в рабство, а пятерых или сколько там, кто болен был или слишком стар, в домах спалили.

— Боги, — прошептал кто-то из мальчишек и осенил грудь священным знамением.

Хуннан прищурился:

— Такова война, парень. А ты чего ждал?

— Значит, они уж два дня как ушли.

Бранд поглядел на старика и на парня с раненой ногой.

— И мы не сможем идти быстро. Мы их не догоним.

— Да.

Хуннан смотрел на север, и на скулах у него желваки ходуном ходили. Он смотрел на север, и взгляд его не обещал ничего хорошего.

— Но мы и не можем оставить это неотмщенным. Здесь недалеко ванстерская деревня. Прямо тут, за рекой.

— Риссентофт, — сказал Сордаф.

— А ты откуда знаешь?

Тот пожал плечами:

— Там торжище большое, скотину продают. Мы с дядей по весне туда овец гоняли. Тут брод есть неподалеку.

— Его не стерегут? — спросил Бранд.

— Мы ж не стережем…

— Значит, решено.

Хуннан проверил, как ходит в ножнах меч, и громко объявил:

— Мы переправимся через брод и пойдем на Риссентофт. Давайте, дохляки, вперед шагом марш!

И наставник опустил голову и пошел первым.

Бранд побежал за ним и тихо, чтобы другие не слышали — зачем спорить с вожаком при всех, и так вид у всех унылый — заговорил:

— Мастер Хуннан, подождите. Они плохо поступили с нами, но разве это правильно — делать с ними то же самое?

— Раз мы не можем добраться до пастухов, проредим стадо.

— Это сделали не овцы. И не пастухи. Это были воины.

— Такова война, — скривился Хуннан. — Правильно, неправильно — какое это имеет значение? Король Атиль сказал: последнее слово за сталью. За сталью — значит, за сталью.

Бранд показал на уцелевших жителей Халлебю, копавшихся на пепелище.

— Разве мы не должны остаться и помочь им? Какой смысл сжигать какую-то деревню только из-за того, что она стоит через реку и…

Хуннан резко развернулся к нему:

— Это может помочь следующей деревне! Мы — воины, а не няньки! Я дал тебе второй шанс, парень, но, думаю, зря. Я был прав, в тебе больше от Отче Мира, чем от Матери Войны.

Поглядев на то, что сделала с деревней Матерь Война, Бранд подумал: а чем это плохо-то?

— А если б твоих близких убили, а? Сожгли твой дом? Угнали в рабство твою сестру? Тогда бы ты мстил?

Бранд оглянулся на остальных — люди понуро ковыляли следом. Вздохнул и поддернул два висевших за спиной щита.

— Да, — наконец сказал он. — Я бы мстил.

Правда, все равно непонятно, что в этом во всем хорошего…

Огонь

— Мне, похоже, нужен новый меч.

И Колючка со звоном бросила отцовский клинок на стол.

Рин как раз затачивала чей-то меч. Проведя по нему еще раз точильным камнем, она вскинула хмурый взгляд:

— Где-то я это уже слышала.

— Очень надеюсь, что теперь ты согласишься.

— С чего бы это? Потому что ты переспала с моим братцем?

— Потому что битва грядет. А королева Лайтлин желает, чтобы ее Избранный Щит вышла на бой с достойным оружием.

Рин отложила точильный камень и подошла, отряхивая ладони от пыли.

— Избранный Щит королевы? Ты, что ли?

Колючка вздернула подбородок и гордо ответила:

— Я.

И они так смотрели друг на друга некоторое время, а потом Рин взяла Колючкин меч, прикинула длину, потерла большим пальцем дешевое навершие и положила обратно.

— Ну, если королева Лайтлин так сказала — значит, так оно и есть.

— Вот и славно, — проворчала Колючка.

— Мне понадобятся кости.

— Для чего?

— Чтобы сплавить с железом, которое пойдет на сталь.

И Рин кивнула в сторону блестящего клинка в тисках на верстаке — того самого, что она точила.

— Для этого я использовала кости ястреба. Еще у меня были волчьи. И медвежьи. Умеючи, можно вселить дух животного в клинок. Так что подбери что-нибудь. Для силы. Чтоб клинок стал смертоносным. Что-то значимое для тебя.

Колючка с мгновение подумала, а потом ее осенило! Она улыбнулась — точно. Это то, что нужно. Колючка сняла с шеи мешочек и выложила гладкие от времени, пожелтевшие косточки на стол. Она их столько с собой носила. Настало время найти им хорошее применение.

— Как насчет костей павшего героя?

Рин изумленно вскинула брови:

— Хм. Что ж, отлично.

* * *

Они остановились на усыпанной пеплом прогалине у реки. Стоявшие кольцом камни в центре почернели — здесь что, пожар был?

Рин скинула с плеча здоровенную сумку с инструментами:

— Вот мы и пришли.

— А зачем ты так далеко забралась?

И Колючка сбросила наземь мешки с углем, с наслаждением выгнула спину и вытерла потное лицо ладонью.

— А чтоб никто не узнал, что я здесь делаю. Кстати. Разболтаешь — убью.

И Рин бросила Колючке лопату:

— А теперь иди к реке и накопай мне глины с тиной.

Колючка мрачно покосилась на нее, потрогала языком дырку в зубах.

— Да уж, со Скифр-то поприятней было.

— Это кто?

— Неважно.

Охнув, она вошла по пояс в поток — леденющий! Это летом-то! Но делать нечего, и Колючка принялась выкапывать со дна тину с илом и выбрасывать все это на берег.

У Рин с собой был припасен кувшин. Она положила туда пару сероватых кусков железной руды и черный пепел, оставшийся от костей Колючкиного отца, щепотку песка, две стеклянные бусины, а потом принялась замазывать глиной крышку.

— А стекло для чего? — спросила Колючка.

— Чтоб примеси из железа убрать, — пробормотала Рин, не поднимая глаз. — Чем больше жар в горне, тем чище сталь и крепче клинок.

— Где ты всему этому выучилась?

— Сначала ходила в подмастерьях у кузнечных дел мастера по имени Гейден. Смотрела, как другие работают. Поговорила с купцами, что оружие со Священной возят.

И постучала себя пальцем по голове — на виске осталось грязное пятнышко.

— А остальное сама додумала.

— Гля, какая умная…

— В стали хорошо разбираюсь, да.

И Рин аккуратно поставила кувшин в самой середине каменного круга.

— Мне еще глина нужна.

И Колючка, ежась, снова влезла в воду, а Рин стала устраивать печь. Она навалила угля, потом камней, замазала все глиной, и в результате у нее получилось что-то вроде домика под куполом, высотой где-то ей по грудь, с дверкой-отверстием внизу.

— Помоги мне.

Рин брала глину прямо руками, Колючка тоже. В четыре руки они быстро обмазывали домик.

— Расскажи, каково это? Ну, быть Избранным Щитом королевы?

— Я об этом всю жизнь мечтала, — сказала Колючка и надулась от гордости. — Королева Лайтлин — наилучшая госпожа, для меня честь служить ей.

Рин покивала:

— Ее не зря Золотой Королевой прозвали.

— Да. Это великая честь.

— Понятное дело. Но каково это? Что ты делаешь-то?

Тут Колючка сникла:

— На самом деле ничего особенного. После присяги я только и делаю, что стою столбом за плечом королевы, когда она сидит в монетном дворе, и сурово гляжу на купцов, которые к ней приходят чего-то выпрашивать. Они словно на иноземном языке разговаривают, ни слова не разумею в их тарабарщине…

— Не жалеешь, что согласилась? — спросила Рин, загребая очередную пригоршню серой вязкой массы.

— Нет! — резко ответила Колючка, но потом, подумав и пошлепав ладонями по глине, добавила: — Немного. Но такое со мной не в первый раз случается.

— Я смотрю, ты вовсе не такая, как кажешься. Снаружи — бой-баба, а внутри…

Колючка вздохнула:

— Да мы все такие. Не такие, как кажемся.

* * *

Рин осторожно подула на лопату, и угли ярко заалели, а потом легла на живот и засунула все в отверстие в печи. И принялась дуть, до красноты раздувая щеки. Потом села на корточки, глядя, как занялись наконец угли и в отдушине заплясало рыжее пламя.

— А что у вас с Брандом? — спросила она.

Колючка, конечно, понимала, что ее обязательно об этом спросят. Но что ответить, так и не придумала.

— Не знаю.

— Слушай, разве это такой сложный вопрос?

— Ну вот представь себе — да.

— Так. Ты что, бросила его?

— Нет, — ответила Колючка — и сама удивилась, насколько уверенно прозвучал ее голос.

— А он? Что он сказал?

— Мы обе знаем — Бранд тот еще молчун. Так что я не удивлюсь, если да, он не захочет больше меня видеть. Я не из тех, о ком мужчины мечтают. Ну ты понимаешь.

Рин нахмурилась, помолчала, а потом сказала:

— Вообще-то, мужчины все разные. И мечтают о разном. Женщины, кстати, тоже.

— Но он же сбежал! При первой же возможности!

— Он так долго хотел стать воином. И вот ему выпал шанс.

— Ну да.

И Колючка горько вздохнула.

— Я-то думала, после того, как мы… ну ты понимаешь… станет проще.

— Не стало?

Колючка поскребла бритую голову, нащупала среди щетины безволосую полоску шрама.

— Неа, ни хрена не стало. Я вообще перестала понимать, что происходит, Рин. То есть я очень хочу… но я не понимаю. Я ни на что не гожусь. Только мечом махать.

— Откуда ты знаешь? Может, в тебе откроется талант раздувать мехи?

И Рин бросила их рядом с печным отверстием.

— Если нужно взвалить на себя груз, — пробормотала Колючка, опускаясь на колени, — взваливай, а не скули.

И она сжала зубы и взялась за мехи, и раздувала их до тех пор, пока плечи не заболели, в груди не осталось дыхания, а рубашка не вымокла от пота.

— Поддай еще! — приказывала Рин. — Еще жару!

И стала что-то тихо напевать — оказалось, молитвы. Тому, кто Возжигает Пламя, Той, кто Бьет по наковальне, и Матери Войне, Матери Воронов, что собирает мертвых и превращает ладонь в кулак.

Колючка раздувала мехи до тех пор, пока в воздуховоде не вспыхнуло натуральное пламя ада. В сгущающейся темноте отверстие пылало, как пасть дракона. Она, конечно, вместе со всеми перетащила корабль через Верхние волоки, сначала туда, потом обратно, но так, как сегодня, она еще не ухайдакивалась.

Рин фыркнула:

— Отойди, убивица. Я покажу, как это делается!

И она взялась за мехи, спокойная такая, и сильная, и стала раздувать их мощными размеренными движениями — прям как ее брат с веслом управлялся. Угли разгорелись еще сильней, а на небе высыпали звезды, и Колючка пробормотала свою собственную молитву. Молилась она отцу и привычно поискала пальцами мешочек, но кости отца сплавлялись сейчас со сталью — и это было правильно.

И она влезла в реку и долго пила, а потом отмокала, а потом приплелась обратно и взялась за мехи снова, воображая, что это голова Гром-гиль-Горма, и раздувала и раздувала их, и одежда ее высохла у печи, а потом вновь вымокла от пота. А в конце они работали бок о бок, вместе, и жар упирался своей тяжелой рукой Колючке в лицо, из воздуховода вырывалось красно-синее пламя, а от спекшейся глины шел дым, и в ночное небо взвивались искры, а над вершинами развалился толстый и белый Отче Месяц.

И только когда руки у Колючки уже отваливались, а в груди уже не осталось дыхания, Рин сказала: «Хватит», и они, черные от сажи, упали на спину и лежали, как две вытащенные на берег рыбы.

— И что теперь?

— Теперь ждем, когда остынет.

И Рин вытащила из мешка здоровенную бутыль и выдернула пробку.

— Ну и напьемся мальца.

И она сделала хороший глоток, горло в пятнах сажи дергалось, когда она глотала. А потом утерла рот и передала бутылку Колючке.

— Вижу, ты знаешь дорогу к сердцу женщины!

И Колючка прикрыла глаза и вдохнула запах доброго эля, а потом попробовала его на язык, и проглотила, и облизнула сухие губы. Рин положила лопату на печку, исходящую переливающимся жаром — жарила шипящий на раскаленном металле бекон.

— А ты, я погляжу, и смелая и умелая, а?

— Много кем пришлось работать.

И разбила в лопату яйца — те тут же запузырились.

— Значит, битва будет?

— Похоже на то. При Амоновом Зубе.

Рин посолила яичницу.

— А Бранд там будет сражаться?

— И он, и я. Впрочем, у отца Ярви другое мнение. Но с ним всегда так.

— Я слышала, он хитрый и коварный человек.

— Без сомнения. Но он не слишком-то любит рассказывать про свои хитрости.

— А хитрецы — они все такие.

И Рин перевернула бекон ножом.

— Горм вызвал короля Атиля на поединок. Чтобы все в поединке, а не в битве решилось.

— Поединок? Ну так Атиль — он же мечник, каких поискать!

— Был. Раньше. Сейчас он тяжело болен.

— Доходили слухи, да…

И Рин сняла лопату с печи и села на землю, а лопату положила между ними. От запаха яичницы с беконом Колючка чуть слюной не захлебнулась.

— Вчера видела его в Зале Богов, — сказала Колючка. — Пытался выглядеть молодцом, но, несмотря на все отвары отца Ярви, еле на ногах держался.

— Дело плохо. Раз битва-то надвигается…

И Рин вытащила ложку и передала ее Колючке.

— Да уж. Куда уж хуже.

И они принялись запихивать в рот дымящуюся яичницу, и Колючка готова была поклясться, что ничего вкусней в жизни не едала — еще бы, как у мехов умаялись.

— Боги, — с набитым ртом проговорила она, — женщина, которая умеет жарить отличную яичницу, кует отличные мечи — и к тому же приносит отличный эль? Если с Брандом не выйдет, я за тебя замуж выйду.

Рин фыркнула:

— Если парни по-прежнему будут обходить меня стороной, я, пожалуй, соглашусь!

И они весело рассмеялись. А потом они ели, пили — и немного напились, не без этого. А печка все полыхала и полыхала жаром.

* * *

— Как же ты храпишь!

Колючка резко проснулась, протерла глаза — оказывается, на сером небе уже показалась Матерь Солнце.

— А то я не знаю.

— Ну что, пора вскрывать печь. Посмотрим, что у нас получилось.

Рин принялась разбивать печь молотом, а Колючка отгребала в сторону все еще дымящиеся угли, прикрывая лицо ладонью — ветер то и дело сносил на нее пепел и золу. Рин взялась за щипцы и извлекла раскаленный, желтый от жара кувшин.

Выставила его на плоский камень, разбила, отгребла в сторону белую пыль и вытащила изнутри какую-то штуку — прямо как ядрышко ореха из скорлупы.

Сталь, сплавленная с костями отца. Пламенеющий темно-красным слиток, величиной с кулак.

— Ну как, получилось? — спросила Колючка.

Рин постучала по слитку, перевернула его — и медленно улыбнулась.

— Да. Получилось.

Риссентофт

В песнях гетландцы Ангульфа Полуногого бросились на ванстерцев подобно ястребам с вечернего неба.

Полусброд мастера Хуннана бросился на Риссентофт подобно стаду баранов с высокой лестницы.

Парень с больной ногой не мог идти, уже когда они подошли к реке, и им пришлось оставить беднягу на южном берегу. Остальные вымокли до нитки на переправе, а у одного парнишки течением утянуло щит. А потом они заплутали в вечернем тумане и только ближе к вечеру, усталые, стучащие зубами и злые, набрели на деревню.

Хуннан треснул не в меру говорливого юнца по кумполу, велел всем молчать и жестами разделил отряд на несколько групп по пять человек и отправил осмотреть улицы. Точнее, не улицы, а утоптанную грязь между хибарами.

— Не отставать! — зашипел Бранд на Раука — тот сильно отстал, щит болтался на безвольной руке, а сам парень выглядел совсем бледным и усталым.

— Да тут нет никого, — проворчал беззубый старик, и оказалось, что он прав.

Бранд прокрался вдоль стены и заглянул в распахнутую дверь. Ни души. Даже собак нет. Жилье смердело нищетой — привычный запах. Но отсюда и вправду все сбежали.

— Видно, услышали, что мы подходим, — пробормотал он.

Старик поднял бровь:

— Да ну?

— Тут кто-то есть! — испуганно заорал кто-то, и Бранд сорвался с места и выскочил из-за плетня со щитом наготове.

В дверях дома стоял старик с поднятыми руками. Не большого дома. Или там красивого дома. Просто дома. Сгорбленный, с заплетенными на ванстерский манер седыми волосами. Вокруг стояли, наставив копья, трое Хуннановых парней.

— Я безоружен, — сказал он, поднимая руки еще выше. Руки у него дрожали — неудивительно. — Я не хочу драться.

— Некоторые из нас тоже не хотят, — сказал Хуннан и прошел сквозь строй парней. В руке он держал меч. — Но иногда драка сама нас находит.

— У меня ничего нет.

Старик беспокойно оглядывался на окруживших его воинов. А они все прибывали в числе.

— Пожалуйста. Только не жгите мой дом. Мы его с женой строили.

— А где она? — спросил Хуннан.

Старик сглотнул, горло под серой щетиной судорожно дернулось.

— Умерла прошлой зимой.

— А как насчет жителей Халлебю? Они тоже не хотели, чтобы их дома сожгли.

— Я знаю людей из Халлебю. — Старик облизал губы. — Я к этому отношения не имею.

— Однако ж знаешь, что там случилось, правда?

И Хуннан ударил его мечом и рассек руку. Брызнула кровь, старик вскрикнул, пошатнулся, оползая наземь, ухватился за дверной проем.

— Ух, — сказал кто-то из юнцов.

Хуннан зарычал и рубанул старика по затылку. Звук был такой, словно бревно треснуло. Тот, содрогаясь, перекатился на спину. Изо рта торчал язык. Потом он затих, по каменному порогу растеклась кровь, наполняя алым глубоко вырезанные руны богов, охранявших дом.

Те же самые боги стерегли дома в Торлбю. Видимо, сегодня они были заняты чем-то другим.

Бранд стоял и смотрел в холодном оцепенении. Все случилось так быстро, что он не успел ничего сделать. Даже подумать не успел, что надо бы это остановить. Это просто случилось, а они стояли вокруг и смотрели. И все, теперь ничего не поправишь.

— Рассредоточиться, — сказал Хуннан. — Обыскать дома, потом поджечь их. Сжечь здесь все.

Лысый старик неодобрительно покачал головой, и Бранду стало муторно и гадко, но они сделали, как приказано.

— Я останусь здесь, — сказал Раук, бросил щит на землю и сел на него.

Бранд плечом выбил дверь ближайшего дома и застыл на месте. В низенькой комнатушке, прям как у них с Рин когда-то, у очага стояла женщина. Тощая, в грязном платье, всего на пару лет постарше Бранда. Она стояла, уперевшись рукой в стену, смотрела на него и тяжело дышала. Видимо, напугалась до смерти.

— Ты там как? — спросил Сордаф из-за двери.

— Хорошо… — ответил Бранд.

— Ах ты мать твою! — толстяк довольно осклабился, сунув голову внутрь. — Кто-то тут есть, как я погляжу!

И он размотал веревку, отрезал часть своим кинжалом и дал Бранду.

— Везет тебе, парень, ее по хорошей цене продать можно!

— Да, — сказал Бранд.

Сордаф вышел, покачивая головой:

— В войне ж удача главное, кому-то везет, а кому-то, мать его, нет…

Женщина молчала — и он тоже. Бранд навязал ей на шею веревку, не слишком туго и не слишком свободно, но она даже не двинулась. Он обмотал другой конец вокруг запястья, чувствуя себя странно окоченевшим. В песнях воины именно этим и занимаются, разве нет? Рабов захватывают! Нет, это совсем не похоже на благое деяние. Вообще не похоже. Но если б не он, ее б захватил кто-то другой. Потому что так поступают все воины.

Снаружи уже подпаливали дома. Женщина застонала, увидев тело старика. Застонала снова, увидев, как вспыхнула крыша ее лачуги. Бранд не знал, что ей сказать. Что сказать другим. Он привык молчать и потому не сказал ничего. У одного парнишки слезы текли, когда он поджигал дома — но он все равно их подпаливал один за другим. Скоро воздух заполнил запах гари, трещало в огне дерево, вспыхнувшая солома улетала высоко в ночное небо.

— Какой в этом во всем смысл? — пробормотал Бранд.

Раук просто потер раненое плечо.

— Всего одна рабыня, — недовольно проговорил Сордаф. — И сосиски. Разве это добыча?

— Мы сюда не за добычей пришли, — строго сказал мастер Хуннан. — Мы пришли сюда совершить благое дело.

А Бранд стоял с женщиной на веревке и смотрел, как горит деревня.

* * *

Они молча ели черствый хлеб, растянувшись на холодной земле. Никто не разговаривал. Они еще не ушли из Ванстерланда и опасались разводить костер, и каждый сидел, погруженный в свои мысли, в темноте и мрачном молчании.

Бранд дождался рассвета — в черной туче над головой зазмеились серые полосы. Он все равно не спал. Все думал о том старике. И о том, как парнишка плакал, подпаливая крышу. Слушал, как дышит женщина — она теперь его рабыня, собственность. Просто потому, что он навязал ей на шею веревку и сжег ее дом.

— Поднимайся, — прошипел Бранд, и она медленно встала.

Он не видел ее лица, но, судя по поникшим плечам, она не собиралась сопротивляться.

На часах стоял Сордаф. Толстяк дул в ладони, растирал их и снова дул.

— Мы пойдем прогуляемся, — скзаал Бранд, кивнув на ближайшую рощицу.

Сордаф ухмыльнулся:

— Еще бы. Ночка-то холодная…

Бранд повернулся к нему спиной и пошел прочь, время от времени дергая за веревку — женщина шла за ним. Они шли через подлесок, молча, под сапогами Бранда хрустели ветки. Вскоре лагерь остался далеко позади. Где-то ухнула сова, и он затащил женщину подальше в кусты, подождал, прислушался — никого.

Он не знал, сколько идти до опушки. Когда они вышли из леса, Мать Солнце уже поднималась на востоке — маленькое серое пятнышко. Он вытащил подаренный Рин кинжал и осторожно срезал веревку с шеи женщины.

— Иди, — сказал он. Она стояла и не двигалась. Он показал пальцем: — Иди. Иди домой.

Она сделала шаг, оглянулась, сделала еще шаг, словно не верила и думала, что это какой-то розыгрыш.

Он стоял и не двигался.

— Спасибо, — прошептала она.

Бранд поморщился:

— Не за что меня благодарить. Просто иди. Уходи.

Она побежала. Он смотрел ей вслед, как она убегает дорогой, которой они возвращались, через мокрую траву, вниз по покатому склону. Матерь Солнце поднималась все выше, и он теперь видел вдали Риссентофт — крохотное черное пятнышко, над которым все еще поднимался дым.

Наверное, Риссентофт выглядел так же, как Халлебю. До войны.

И теперь они опять выглядели одинаково.

Замерзшие озера

Королевская свита остановилась в виду лагеря. Лил дождь, в долину ручейками стекали алые огоньки факелов, под темнеющим небом горели тысячи костров. Воины Гетланда собирались на битву. Колючка спрыгнула с коня и подала королеве руку. Лайтлин, конечно, никакая помощь не требовалась — она управлялась с лошадью гораздо лучше Колючки. Но той очень хотелось быть хоть в чем-то полезной.

В песнях Избранный Щит защищал королеву от подосланных убийц, или доставлял тайные послания прям в пасть врага, или сражался в поединках, о которых потом слагали легенды. Оказалось, в жизни все не так, как в песнях. Надо было это давно понять.

Она совершенно потерялась среди огромного множества слуг и рабов, сопровождавших Золотую Королеву подобно хвосту кометы, осаждавших ее бесчисленными вопросами, на каждый из которых у нее находилось время ответить, даже если она в этот момент кормила грудью наследника престола. Король Атиль, конечно, сидел на Черном престоле и все такое, но после нескольких дней в обществе королевы Лайтлин Колючка поняла, кто на самом деле правит Гетландом.

И если с Виалиной их соединяла девичья дружба, то с Лайтлин и намека на такое быть не могло. Никаких задушевных разговоров и просьб называть по имени. Лайтлин была раза в два старше Колючки. Она была женой, матерью, непревзойденным коммерсантом, управительницей огромного хозяйства. Красивая, хитрая, коварная и очень сдержанная. Настоящая женщина. Такая, какой Колючке не стать никогда.

— Благодарю, — пробормотала она, принимая руку Колючки и грациозно — а что она делала не грациозно? — соскальзывая с седла.

— Я всегда к вашим услугам.

Лайтлин не отпустила ее руку.

— Нет. Ты рождена не для того, чтобы торчать за моей спиной на скучных переговорах в монетном дворе. Ты рождена, чтобы сражаться.

Колючка с трудом сглотнула:

— Так дайте же мне шанс.

— Очень скоро ты его получишь.

Лайтлин наклонилась к ней и крепче сжала Колючкину ладонь:

— Клятва верности — обоюдоострое оружие. Однажды я это упустила из виду, но это больше не повторится. Нас с тобой ждут великие дела. О которых будут петь в песнях.

— Мой король? — В голосе отца Ярви звучало беспокойство.

Атиль едва не упал, слезая с лошади, а теперь стоял, ухватившись за плечо служителя, и тяжело дышал, сжимая обнаженный меч. И выглядел он так, что краше в гроб кладут.

— Мы договорим позже, — сказала Лайтлин, отпуская руку Колючки.

— Колл, вскипяти воды! — приказал отец Ярви. — Сафрит, неси травы!

— Я видел, как этот человек отшагал тысячу миль по ледяной пустыне, — тихо сказал Ральф. Он стоял рядом с Колючкой и, сложив руки на груди, смотрел на Атиля. — Король совсем плох.

— Да. — И Колючка проводила взглядом короля, которого буквально затаскивал на себе в шатерь служитель. — А ведь нам в бой идти. Злая удача…

— Отец Ярви не верит в удачу.

— А я не верю в кормчих, а они почему-то ходят за мной по пятам.

Ральф засмеялся и спросил:

— Как здоровье матушки?

Колючка хмуро покосилась на него:

— Ей, как всегда, все не нравится.

— Все ссоритесь?

— Ну, раз уж ты спросил, отвечу: гораздо меньше, чем раньше.

— Да ты что? Похоже, кто-то из вас двоих повзрослел!

Колючка сердито прищурилась:

— А может, кого-то из нас двоих один старый мудрый воин научил ценить семью?

— Ну, тогда вам точно очень повезло в жизни.

И Ральф, глядя в землю, смущенно подергал себя за бороду:

— Я вот тут подумал… наверное, следует мне повидаться с ней.

— Ты просишь у меня разрешения?

— Нет. Но мне все равно хотелось бы его получить.

Колючка закатила глаза и пожала плечами:

— Кто я такая, чтобы становиться между двумя юными возлюбленными?

— Я тоже не стал бы этого делать… — и Ральф красноречиво показал глазами на что-то за ее плечом. — Так, пойду-ка я займусь чем-нибудь полезным…

Колючка обернулась и увидела приближающегося Бранда.

Вообще-то она очень хотела его увидеть. Но стоило этому произойти, как она отчаянно занервничала. Так, словно впервые выходила на тренировочную площадку, причем против него. Они же давно друг друга знают, правда? Но она почему-то не знала, как себя с ним вести. Подначивать и подшучивать, как гребцы на корабле? Жеманиться, как девица, у которой руки просят? Принять царственно-холодный вид, как королева Лайтлин, у которой просят в долг? Осторожничать, как опытный игрок при игре в кости?

Он подходил все ближе, а она с каждым его шагом отступала все дальше на скользкий лед, на замерзшее озеро, и лед скрипел под ее ногами, и в любой момент могла раскрыться полынья. Раскрыться — и поглотить ее.

— Колючка, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.

— Бранд, — сказала она и тоже не отвела взгляда.

— Что, дождалась меня все-таки, а?

Ага. Значит, подшучиваем и подначиваем.

— Женихи в очередь выстраивались перед моим домом — от порога до самого порта. О моей несказанной красоте ходят легенды, ты ж в курсе.

И она зажала одну ноздрю пальцем и смачно сморкнулась на траву.

— У тебя новый меч, — сказал он, поглядывая на ее пояс.

Она поддела пальцем ничем не украшенную крестовину и выдвинула клинок из ножен наполовину. Он вытащил меч целиком, сталь тихонько зазвенела.

— Работа мастера, лучше которого на берегах моря Осколков не сыскать…

— Она молодец, да.

И Бранд провел пальцем по желобку с клеймом Рин, взмахнул мечом крест-накрест, поднял к глазам и смерил взглядом. Мать Солнце вспыхнула на блестящей стали, кончик сверкнул искоркой.

— Не было времени навесить на него что-нибудь нарядное, — сказала Колючка. — Но он мне и без украшений нравится.

Бранд тихонько присвистнул:

— Отличная сталь.

— Сплавлена с костями героя.

— Серьезно?

— Ну, отцовские пальцы слишком долго висели без дела на моей шее.

Он улыбнулся и вернул ей меч, и она обнаружила, что улыбается в ответ.

— Так вроде ж Рин тебе отказала?

— Королеве Лайтлин не отказывают.

На лице Бранда проступило прежнее растерянное выражение:

— В смысле?

— Королева посчитала нужным, чтобы у ее Избранного Щита был приличный меч, — сказала она, задвигая клинок в ножны.

Бранд вытаращился на нее с открытым ртом.

— Я знаю, что ты думаешь, — поникла Колючка. — Ведь у меня даже щита нет.

Тут он захлопнул рот и сказал:

— Думаю, ты и есть щит, причем самый лучший. Был бы я королевой, выбрал бы тебя.

— Извини за прямоту, но королевой тебе не стать.

— Ага, никакое платье не налезет, — и он медленно покачал головой и снова улыбнулся. — Надо же… Колючка Бату — Избранный Щит!

— А у тебя как дела? Еще не спас Гетланд? Я видела, как вы на берегу собирались. Грозное войско юных героев. Не считая парочки грозных вояк преклонного возраста.

Бранд поморщился:

— Спасли, как же. Ничего мы не спасли. Старика в деревне убили. И сосиски сперли. Сожгли деревню, потому что она стояла на ванстерской стороне реки. Женщину в рабство угнали.

Бранд поскреб в голове.

— Я ее отпустил.

— Доброе дело сделал, да?

— Хуннан бы с тобой не согласился. Он бы всем раструбил, какой я недоделанный дурак, но тогда пришлось бы признать, что весь этот поход был дурацкий, так что… — Бранд вздохнул с растерянным видом. — В общем, завтра я приношу воинскую присягу. Вместе с какими-то юнцами, которые не знают, за какой конец меч держать.

Колючка сказала голосом отца Ярви:

— Отче Мир оплакивает методы! А Матерь Война радуется результатам! Ну что, доволен?

Бранд опустил глаза:

— Д-да. Наверное.

— Что, недоволен?

— Ты когда-нибудь жалела, что убила кого-то?

— Нет. А что, должна?

— Да нет. Я просто спросил.

— Да нет.

— Значит, тебя и впрямь Матерь Война коснулась.

— Коснулась? — фыркнула Колючка. — Да она мне затрещину дала. Коснулась…

— Я всегда хотел стать воином. Ну, знаешь, братство, плечом к плечу и все такое…

— А знаешь, когда получаешь то, о чем давно мечтал, всегда разочарование наступает.

— Почему же. Иногда оно того стоит, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Теперь-то она точно знала, что значит этот взгляд. А что, если через это замерзшее озеро вполне возможно переправиться? Просто идти шаг за шагом. Страшно, да, но ведь и здорово тоже! И она сделала крохотный шажок навстречу:

— Ты где спишь?

Он не отступил:

— На свежем воздухе, где ж еще.

— Избранному Щиту полагается шатер.

— Хочешь, чтоб я обзавидовался?

— Да нет, он совсем маленький.

И она сделала еще один шаг:

— Но в нем есть кровать.

— Ну-ка, ну-ка…

— И холодно там.

Еще один шажок. Теперь они оба улыбались.

— Одной-то спать.

— Дело поправимое. Могу договориться с Сордафом, он тебе в одеяло напердит — сразу согреешься.

— Сордаф, конечно, мужчина видный, но не в моем вкусе.

И она протянула руку и отвела волосы ему с лица.

— Я кое о ком другом думала.

— Люди смотрят, — тихо сказал Бранд.

— А мне плевать.

Трусость

Они построились и стали на колени. Трое парнишек и Бранд. Двое с копьями набежали на того старика. Третий плакал, когда дома поджигал. А он отпустил единственную рабыню, которую они увели.

Молодцы. Отличные воины, все как один.

Но какие уж есть. А вокруг стояли воины Гетланда в полном вооружении. Совсем скоро Бранд и эти юнцы вступят в их братство. И встанут с ними плечом к плечу в бою с Гром-гиль-Гормом и его ванстерцами. И там, в условленном месте, все они шагнут в объятия Матери Войны.

Король Атиль сильно изменился за тот год, что Бранд его не видел, причем не к лучшему. Кожа его посерела и стала такого же цвета, что и седые волосы, слезящиеся глаза обвелись темными кругами. Он ссохся в своем кресле и едва шевелился, словно Королевский Обруч давил ему на лоб страшной тяжестью. В руках он держал меч, и руки его заметно дрожали.

Отец Ярви сидел на высоком табурете рядом с королем, королева Лайтлин, с очень прямой спиной, сидела с другой стороны: плечи назад, сжатые в кулаки руки на коленях, бледные глаза пристально следят за толпой. «Супруг мой болен, но я сильна как никогда», — говорил ее вид.

Колючка стояла за плечом королевы, выпятив подбородок, и вызывающе смотрела на собравшихся. Руки она сложила на груди, выставив пылающий ослепительным белым светом эльфий браслет на всеобщее обозрение. Поистине она выглядела как героиня легенд, как настоящий Избранный Щит — от наполовину выбритой головы до пят. Бранд смотрел и не верил, что эта женщина выбралась из его постели всего-то час назад. Ну, хоть что-то приятное во всем этом…

Король медленно обвел взглядом мальчишек и Бранда, потом покашлял, прочищая горло.

— Вы молоды, — сказал он таким сиплым и тихим голосом, что его заглушал хлопающий на ветру полог шатра. — Но мастер Хуннан счел вас достойными присяги в пору, когда Гетланд осажден врагами.

И он немного приподнялся в кресле, и Бранд разом припомнил славного мужа, чьим речам он внимал на морском берегу в Торлбю.

— Мы двинемся к Амонову Зубу навстречу ванстерцам. В такой битве каждый щит на счету!

Тут его скрутил приступ кашля, и он просипел:

— За сталью последнее слово…

И обессиленно упал в кресло, а отец Ярви наклонился и что-то прошептал ему на ухо.

Вечно хмурый мастер Хуннан вышел вперед с мечом в руке и встал над первым мальчишкой.

— Клянешься ли ты в верности Гетланду?

Парнишка сглотнул:

— Клянусь.

— Клянешься ли ты верно служить своему королю?

— Клянусь.

— Клянешься ли ты стоять плечом к плечу со своими товарищами в щитовой стене и повиноваться приказам?

— Клянусь.

— Тогда поднимись, воин Гетланда!

Мальчишка встал, скорее испуганный, чем счастливый, и все вокруг ударили себя кулаками в грудь, и заколотили рукоятями топоров в щиты, и затопали ногами, выражая свое одобрение.

У Бранда разом в горле пересохло. Скоро и его очередь подойдет! Это день, который он будет с гордостью всю жизнь вспоминать! Но тут он вспомнил пепел Халлебю и Риссентофта, истекающего кровью на пороге собственного дома старика, женщину, которую он вел на веревке… нечем тут гордиться, если честно…

Толпа радостно завопила, когда второй мальчишка в третий раз сказал «клянусь» и стоявший за его спиной воин дернул его наверх, как рыбку из пруда.

Бранд поглядел в глаза Колючке, та улыбнулась уголком рта. Он бы улыбнулся в ответ, но его снедали сомнения. Мать, умирая, наказывала: твори добро. Разве добро он творил в Риссентофте?

Третий мальчишка опять плакал, принося свои клятвы, но воины сочли их слезами счастья и гордости, и орали громче прежнего, и звон оружия действовал Бранду на нервы.

У Хуннана заходили на скулах желваки, и взгляд стал еще суровей, когда он шагнул к Бранду. Толпа затихла.

— Клянешься ли ты в верности Гетланду?

— Клянусь, — просипел Бранд. Во рту разом стало сухо.

— Клянешься ли ты верно служить своему королю?

— Клянусь, — просипел Бранд, и сердце бешено заколотилось.

— Клянешься ли ты стоять плечом к плечу со своими товарищами в щитовой стене и повиноваться приказам?

Бранд открыл рот, но слова не шли. Молчание затягивалось. Улыбки исчезали с лиц. Все взгляды были устремлены на него. Поскрипывал доспех, воины тревожно переминались с ноги на ногу.

— Ну? — резко сказал Хуннан.

— Нет.

Повисло ошеломленное молчание, похожее на затишье перед грозой, а потом толпа удивленно зароптала.

Хуннан смерил его неверящим взглядом:

— Что?

— Поднимись, юноша, — донесся до него скрипучий голос короля.

В ропоте толпы теперь слышалась ярость.

— О таком мне еще не приходилось слышать. Почему ты отказываешься принести клятву?

— Потому что он трус, — рявкнул Хуннан.

Толпа зароптала сильнее, послышались гневные выкрики. Мальчишка, стоявший рядом с Брандом, смотрел на него удивленно раскрытыми глазами. Ральф сжал кулаки. Отец Ярви заломил бровь. Колючка зло скривилась и шагнула вперед, но королева предостерегающе подняла палец.

Поморщившись от напряжения, король поднял исхудалую руку, и толпа затихла. Атиль не отводил глаз от Бранда:

— Я спросил его, не тебя.

— Может, я и трус, — сказал Бранд, и странное дело, голос его прозвучал громче и смелей, чем обычно. — Давеча мастер Хуннан убил старика-фермера, и я струсил и не остановил его. Мы сожгли деревню, и я струсил и не возразил. Во время испытания он выставил троих учеников против одного, и я струсил и не посмел заступиться. А ведь воин должен защищать слабых от сильных! Разве нет?

— Лжешь! Будь ты проклят! — взревел Хуннан. — Да я…

— Ты! Придержи язык! — рявкнул отец Ярви. — Говорить будешь, когда король разрешит!

Наставник смерил его ненавидящим взглядом, но Бранду было все равно. У него словно камень с души упал. Словно он все время нес на себе «Южный Ветер», а тут вдруг избавился от ноши. И он впервые за все время с тех пор, как покинул Торлбю, чувствовал, что наконец-то пребывает в свете.

— Бесстрашный воин, говорите? — И он указал на Колючку. — Вот она. Колючка Бату, Избранный Щит королевы. В Первогороде она одна сражалась с семью воинами и спасла Императрицу Юга. По всему морю Осколков поют о ней песни! А вы — вы набираете в войско мальчишек, которые не знают, с какой стороны браться за копье! Что это за самоубийственная гордость? Что это за глупость? Я мечтал стать воином. Служить тебе, мой король. Защищать свою страну. Встать плечом к плечу с братьями по оружию.

И он посмотрел Хуннану прямо в глаза и пожал плечами:

— Если быть воином значит именно это — тогда нет, я не хочу быть воином.

Толпа снова вскипела гневными криками, и снова король Атиль поднял дрожащую руку и призвал всех к тишине.

— Многим здесь не по нраву твои речи, — сказал он. — Но это не речи труса. Среди мужчин есть и те, кого коснулся Отче Мир.

Усталый взгляд его перешел на отца Ярви, потом упал на Колючку, и одно веко задергалось.

— А среди женщин бывают такие, кого коснулась Матерь Война. Смерть… ждет нас всех.

И вдруг лежавшая на мече рука задрожала сильнее обычного.

— Но каждый из нас должен отыскать… достойную дорогу… к ее… двери…

И он чуть не выпал из кресла. Отец Ярви соскочил со стула и успел его подхватить. Меч соскользнул с колен и упал в грязь. Служитель с Ральфом подняли короля с кресла и увели в шатер. Голова Атиля безвольно качалась. Ноги волочились по грязи. Толпа роптала все громче и громче, теперь в ее голосе слышался страх.

— Король меч уронил!

— Плохая примета…

— Не будет нам удачи в бою!

— Нет нам милости от богов…

— Успокойтесь! — Это поднялась королева Лайтлин и окатила толпу ледяным презрительным взглядом. — Что я вижу? Воинство Гетланда или толпу судачащих рабынь?

Она подняла из грязи королевский меч и прижала его к груди, как делал это король. Но руки ее не дрожали, и глаза глядели твердо, и голос звучал громко и уверенно.

— Сейчас не время для сомнений! Крушитель Мечей ждет нас у Амонова Зуба! Король не с нами, но мы знаем, что он сказал бы!

— Последнее слово за сталью! — выкрикнула Колючка, и эльфийский браслет вспыхнул яростным красным.

— Сталь! — взревел мастер Хуннан, вскидывая меч.

С железным шорохом обнажались мечи, и острия их грозно вздымались к небу.

— Сталь! Сталь! Сталь! — взревела в тысячу глоток толпа.

И только Бранд стоял и молчал. Он всегда думал, что добро и благо — это когда ты сражаешься плечом к плечу с братьями. А теперь оказалось, что, возможно, благо заключается в том, чтобы не сражаться вовсе.

Назначенное место

Воинства Ванстерланда и Гетланда стояли друг против друга над глубокой зеленой равниной.

— Какая трава высокая, здесь, наверное, хорошо овец пасти, — заметил Ральф.

— Или сойтись в бою.

Колючка, прищурившись, оглядела выстроившихся ванстерцев: фигуры воинов четко выделялись на фоне яркого неба, иногда в свете Матери Солнца вспыхивали клинки. Ванстерцы стояли в не слишком плотной щитовой стене, между яркими пятнами щитов остро торчали копья, над центром вяло болталось темное знамя Гром-гиль-Горма, перед строем маялась кучка лучников, а на флангах стояли легковооруженные застрельщики.

— Словно в зеркало глядимся, так похоже на нашу армию, — пробормотал отец Ярви.

— Вот только над ними чертова эльфья башня торчит, — мрачно отозвалась Колючка.

Над дальним концом ванстерских порядков вздымался Амонов Зуб — плетенная из эльфьих металлических прутьев полая внутри башня, коническая, узкая. Громадина в тридцать человеческих ростов, торчащая над скальным выступом.

— А для чего ее построили? — восхищенно разглядывая Зуб, спросил Колл.

— Кто ж теперь скажет? — отозвался служитель. — Сигнальная башня? Памятник эльфьему высокомерию? Храм Единого Бога, которого они разбили на множество богов?

— Я скажу тебе, чем она станет, — и Ральф обвел мрачным взглядом собранное в ее тени войско. — Могильным памятником. Здесь сотни и сотни лягут.

— Сотни и сотни ванстерцев, — резко отозвалась Колючка. — И потом, нас больше.

— Да, — согласился Ральф. — Но битвы выигрывают опытные воины, а числом мы их почти не превосходим.

— К тому же Гром любит прятать своих конников, — заметил отец Ярви. — И да, наши армии почти равны по численности.

— И у них есть король, а у нас… — и Ральф оглянулся на лагерь.

Атиль не вставал с одра болезни с прошлого вечера. Поговаривали, что Последняя дверь уже раскрылась перед ним, и отец Ярви не отрицал этого.

— Даже победа в этой битве ослабит Гетланд, — сказал служитель. — И праматерь Вексен знает это. Этот бой — часть ее плана. Она знала, что король Атиль примет вызов. Мы выиграем лишь в том случае, если битвы не будет.

— И что, у тебя наготове какое-то эльфье волшебство, чтобы остановить ванстерцев? — спросила Колючка.

Отец Ярви бледно улыбнулся:

— Надеюсь, немного служительской магии нам поможет.

Колл оглядывал войско на том краю долины, пощипывая редкую щетинку у себя на подбородке.

— Интересно, Фрор там?

— Вполне возможно, — ответила Колючка.

А ведь они с ним тренировались, смеялись, дрались и гребли на одном корабле.

— А что ты будешь делать, если вы встретитесь в бою?

— Убью, наверное.

— Тогда лучше уж вам не встречаться, — и Колл поднял руку. — Едут!

Гормово знамя в центре двинулось с места, от строя отделился отряд всадников и порысил вниз по склону. Колючка проложила себе дорогу среди отборных королевских воинов и подошла к Лайтлин, но королева жестом отослала ее.

— Держись сзади, Колючка. И капюшона не снимай.

— Мое место рядом с вами.

— Сегодня ты не мой щит, сегодня ты мой меч. Иногда меч лучше не показывать до времени. Когда время придет, ты узнаешь.

— Да, моя королева.

Весьма неохотно Колючка вновь накинула капюшон, подождала, пока королевская свита тронет коней, и, сгорбившись в седле подобно вору, которому не место в песнях о героях, поехала последней. А они скакали вниз по склону, мягкая земля комьями летела из-под копыт. С ними мчались два знаменосца — один с золотым штандартом Лайтлин, второй с серым Атиля. Знамена весело хлопали на ветру.

Ванстерцы все приближались. Двадцать самых славных их воинов — в высоких шлемах, суровых, с заплетенными в косы волосами, с золотыми кольцами в кольчугах. А впереди скакал человек в ожерелье из наверший мечей поверженных врагов, четырежды обернутом вокруг мощной шеи. Человек, который убил отца Колючки. Гром-гиль-Горм, Крушитель Мечей, в полном блеске боевой славы. Слева скакал его знаменосец, здоровенный раб-шенд в усаженном гранатами рабском ошейнике, черное знамя развевалось над ним. А справа ехали двое крепких светловолосых парнишек. Один насмешливо улыбался и вез за спиной огромный щит Горма, а второй презрительно кривил губы и держал здоровенный Гормов меч. А между ними и королем, сжав зубы так крепко, что жилы вздулись на бритой голове, скакала мать Скейр.

— Привет вам, гетландцы!

Копыта гигантского жеребца Горма глухо затопали, когда он придержал коня в болотистой низине. Гром улыбался яркому небу.

— Матерь Солнце улыбается нашей встрече!

— Хорошее предзнаменование, — заметил отец Ярви.

— Для кого из нас? — засмеялся Горм.

— Возможно, для нас обоих? — И королева Лайтлин дала шенкелей своей лошади.

Колючка умирала как хотела двинуться следом — она ж должна защищать королеву! — и с трудом удержалась, чтобы не всадить пятки в бока своему скакуну.

— Королева Лайтлин! Вижу, красота ваша и мудрость не подвержены действию времени…

— Равно как ваша сила и мужество, — ответила королева.

Горм задумчиво почесал в бороде:

— Когда я в последний раз был в Торлбю, меня не удостоили столь вежливых речей!

— Мой муж говорит: хороший враг — лучший дар богов. Что ж, у Гетланда такой враг есть — Крушитель Мечей.

— Вы мне льстите, и мне, не скрою, это по нраву. Но где же король Атиль? Я так хотел обновить узы дружбы, соединившие нас в Божьем зале!

— Боюсь, супруг мой не сможет с вами встретиться, — сказала Лайтлин. — Сегодня я за него.

Горм недовольно выпятил губы:

— Жаль, такой прославленный воин не сможет участвовать в битве! Но Матерь Воронов никого не ждет, даже великих.

— У нас есть выбор, — и Ярви подъехал поближе. — Мы можем избежать кровопролития. И тем избавить северян от ярма Верховного короля в Скегенхаусе.

Горм заломил бровь:

— Ты не только служитель, но и волшебник?

— Мы молимся одним и тем же богам, поем песни об одних и тех же героях, страдаем от такой же погоды. И все же праматери Вексен раз за разом удается стравить нас. Если сегодня при Амоновом Зубе начнется бой, при любом победителе в выигрыше останется только она. А ведь Ванстерланд и Гетланд, объединившись, могут достигнуть столь многого!

Отец Ярви подался вперед в седле:

— Так давайте же разожмем кулак и протянем открытую ладонь! И заключим союз!

Колючка при этих словах ахнула от удивления — и не она одна. По рядам воинов с обеих сторон пробежал ропот, кто-то выругался, люди обменивались сердитыми взглядами. Но Крушитель Мечей поднял руку, призывая войско к тишине.

— Смелая идея, отец Ярви. Вы, без сомнения, известный своей хитростью человек. И говорите словами Отче Мира, как и подобает служителю.

Горм с недовольным видом пожевал губами, длинно выдохнул через нос и вздохнул.

— Но, боюсь, это невозможно. Моя служительница придерживается иного мнения.

Ярви удивленно заморгал и поглядел на мать Скейр:

— Разве?

— Я говорю о моей новой служительнице.

— Приветствую, отец Ярви.

Гормовы молодые оруженосцы разъехались, чтобы дать дорогу другому всаднику. Укутанному с ног до головы в плащ всаднику на бледном коне. Она опустила капюшон, и ледяной ветер растрепал желтые волосы, а глаза на изможденном лице вспыхнули лихорадочным блеском. Улыбка же ее полнилась такой злобой и горечью, что хотелось отвести взгляд и не смотреть.

— Думаю, вы знакомы с матерью Исриун, — пробормотал Горм.

— Одемово отродье, — прошипела королева Лайтлин — похоже, появление Исриун явно не входило в ее планы.

— Вы ошибаетесь, моя королева, — и Исриун криво улыбнулась. — Моя единственная семья теперь — Община. Так же, как и у отца Ярви. Наша единственная мать — праматерь Вексен. Разве не так, братец? После того, как сестра Скейр не справилась с поручением в Первогороде, праматерь утратила к ней доверие.

У Скейр дернулась щека.

— И праматерь отправила меня занять ее место.

— И ты позволил? — пробормотал Ярви.

Горм снова пожевал губами, и вид у него был кислей прежнего.

— Я принес клятву верности Верховному королю и не могу нарушить ее.

— Сила Крушителя Мечей равна его мудрости, — сказала Исриун. — Он знает свое место в порядке вещей, мудро устроенном Единым Богом.

Горм скривился еще больше, но промолчал.

— А вот вы в Гетланде свое место явно забыли. Праматерь Вексен требует наказать вас за высокомерие, наглость и вероломство! А сейчас Верховный король собирает великую армию из людей Нижних земель и инглингов — тысячи и тысячи воинов! И он призывает на битву сильнейшего из них — Йиллинга Яркого! Он их возглавит! Море Осколков не видело армии многочисленней этой! Они пойдут на Тровенланд во славу Единого Бога!

Ярви фыркнул:

— И ты заодно с ними, да, Гром-гиль-Горм? Нравится тебе ползать на коленях перед Верховным королем? И класть земные поклоны перед его Единым Богом?

Ветер забросил прядь длинных волос на покрытое шрамами лицо Горма, но тот сохранял неподвижное спокойствие статуи.

— Я держу клятвы, которые дал, отец Ярви.

— И все же, — продолжила Исриун, нервно ломая руки, — Община всегда ратует за мир. Единый Бог даст вам прощение, хотя вы его и не заслуживаете. Избегать кровопролития — богоугодный замысел. Поэтому мы держимся нашего предложения — пусть поединок королей разрешит наш спор.

Тут она злорадно оскалилась:

— Правда, Атиль слишком стар, слаб и болен. Он не сможет вступить в бой. Без сомнения, таково наказание Единого Бога за вероломство.

Лайтлин покосилась на Ярви, и служитель незаметно кивнул.

— Атиль выслал меня вместо себя, — сказала она, и сердце Колючки, и без того часто бившееся, заколотилось о ребра. — Вызов королю — это вызов и королеве.

Мать Исриун презрительно рассмеялась:

— И ты сразишься с Крушителем Мечей, позолоченная королева?

Лайтлин оскалилась:

— Ты, верно, забыла, детка. Королева не сражается. Вместо меня на бой выйдет мой Избранный Щит.

И тут на Колючку снизошло страшное спокойствие, и на ее скрытом капюшоном лице расцвела улыбка.

— Это жульничество! — тявкнула Исриун — теперь она уже не улыбалась.

— Это закон, — отрезал Ярви. — Служитель короля обязан знать его. Вы вызвали нас на бой. Мы приняли вызов.

Горм отмахнулся огромной лапищей, словно от надоедливой мухи:

— Жульничество это или по закону, мне все равно. Я выйду против любого, — в голосе звучала скука. — Показывай свого поединщика, Лайтлин, и завтра на рассвете мы встретимся на этом поле, и я убью его, и сокрушу его меч, и повешу его навершие на мою цепь.

И он обвел глазами войско Гетланда.

— Однако твой Избранный Щит должен знать, что Матерь Война дохнула на меня в колыбели, и предсказано, что не дано мужу убить меня.

Лайтлин изогнула губы в ледяной улыбке, и тут все щелкнуло, как детали в замке, и стало на место, и замысел богов в отношении Колючки Бату стал очевиден.

— Мой Избранный Щит — не муж.

Настало время обнажить меч. Колючка сорвала и отбросила плащ. В гробовом молчании воины Гетланда расступились, и она тронула своего коня и поехала между ними, не сводя глаз с короля Ванстерланда.

И когда он увидел ее, лоб его прорезала глубокая складка.

— Гром-гиль-Горм, — тихо сказала она, поравняв коня с Ярви и королевой. — Крушитель Мечей.

Конь матери Исриун шарахнулся в сторону.

— Творитель Сирот.

И Колючка придержала лошадь рядом с ним, и на его хмурое лицо пал отсвет яростного алого света ее эльфийского браслета. А она нагнулась к нему и прошептала:

— Тебе конец.

Храбрость

Потом они некоторое время лежали не шевелясь. Ее волосы щекотали лицо, ребра упирались в его ребра с каждым жарким вдохом. Она поцеловала его открытый рот, потерлась носом о щеку, а он лежал и не шевелился. Она соскользнула с него, вытянулась рядом с довольным ворчанием, и он лежал и не шевелился. И она прижалась к нему, положила голову на плечо, и дыхание ее замедлялось, замедлялось, замедлялось, а он лежал и не шевелился.

Наверное, он должен был держать ее крепко, как скряга держится за свое золото, досуха выжать каждый миг, пока они еще вместе.

Но Бранд… не мог. Ему было муторно и погано на душе. А еще он боялся. И ее потная кожа липла к его, и жар ее тела душил, и он вывернулся из ее объятий и встал, запутался в темноте головой в пологе, с проклятиями захлопал ладонью и отбросил его. Полог захлопал и обвис, покачиваясь.

— Ты решил наказать мой шатер за недостойное поведение? — донесся до него ее голос.

Ее скрывала темнота. Только на плече отражался полумесяц света — видно, она приподнялась на локте. Глаза блестят. И золото в волосах.

— Значит, ты с ним сразишься?

— Ну да.

— С Гром-гиль-Гормом.

— Разве что он устрашится и не явится.

— С Крушителем Мечей. Творителем Сирот.

Имена тяжко падали в глухую темноту. Имена, от которых у самых великих воинов поджилки тряслись. Имена, которыми матери пугали непослушных детей.

— Сколько раз он выходил на поединки?

— Говорят, раз двадцать.

— А ты?

— Ты знаешь сколько, Бранд.

— Знаю. Нисколько.

— Ну, примерно.

— Сколько людей он убил?

— Кладбища полны ими.

Теперь ее голос звучал сурово, и на одеяло падал злой красный отблеск браслета.

— Больше, чем кто-либо на море Осколков.

— Сколько наверший мечей у него болтается на цепи? Сотня? Две сотни?

— И среди них то, что принадлежало моему отцу.

— Хочешь пойти по его стопам?

Браслет вспыхнул сильнее, осветил сердитые складки у губ.

— Ну, раз ты спросил, отвечу. Я собираюсь убить этого здоровенного ублюдка и бросить его труп воронам.

Повисло молчание, снаружи кто-то прошел с факелом, рыжий свет осветил Колючкину щеку, на щеке проступил шрам в форме звездочки. Бранд опустился на колени, лицом к лицу с ней:

— Мы можем уехать.

— Нет. Не можем.

— Отец Ярви. Это он подбил тебя на это. Это все обман, мошенничество чистой воды. Как с этим отравителем в Ялетофте. Это его хитрый план…

— А хоть бы и так? Я не ребенок, Бранд, я все понимаю. Я дала клятву отцу Ярви. И королеве. И я прекрасно понимала, что к чему. Я знала, что должна буду выйти на поединок. Я знала, что могу умереть, защищая ее.

— Если поедем верхами, к утру будем уже в десяти милях отсюда.

Она сердито отпинала одеяло и опрокинулась на спину, закрыв руками лицо.

— Мы не сбежим, Бранд. Ни ты, ни я. Я сказала Горму, что ему пришел конец. Все очень расстроятся, если я не явлюсь, как ты считаешь?

— Мы можем поехать на юг, в Тровенланд. Наняться на корабль, поплыть вниз по Священной. В Первогород. Виалина приютит нас. Ради всех богов, Колючка, он же Крушитель Мечей…

— Бранд, хватит! — рявкнула она, да так неожиданно, что он отшатнулся. — Думаешь, я всего этого не знаю? Думаешь, у меня в голове все это не крутится, как чертов осиный рой? Думаешь, я не знаю, что по всему лагерю люди сидят, задают себе те же самые вопросы — и получают те же самые ответы?

И она наклонилась вперед, блеснув глазами:

— Я скажу, что ты можешь для меня сделать, Бранд. Ты можешь стать единственным человеком в лагере, который думает, что я выиграю. Или просто притвориться, что так думает. Это не твой выбор, а мой. Я его сделала. А ты выбирай — хочешь ты стать со мной плечом к плечу или нет.

Он стоял на коленях и моргал, словно ему только что залепили пощечину. Затем он сделал длинный вдох и выдохнул.

— Я всегда буду рядом. Буду стоять плечом к плечу с тобой. Всегда.

— Я знаю. Просто это я должна сегодня бояться.

— Прости.

И он протянул руку и дотронулся в темноте до ее лица, и она прижалась щекой к его ладони.

— Просто… Мы так долго к этому шли. Я не хочу тебя терять.

— А я не хочу теряться. Но ты же знаешь — именно для этого я и рождена.

— Если кто и победит его, так это ты.

Еще б поверить в это…

— Я знаю. Но у меня не слишком много времени.

И она взяла его за запястье и потянула в постель.

— И я не хочу потратить его на разговоры.

* * *

Бранд сидел с Колючкиным мечом на коленях и полировал его.

Он отполировал его до зеркального блеска, от рукояти до блестящего кончика. Звезды погасли, и небо посветлело, и Матерь Солнце поднялась из-за Амонова Зуба. Сталь сверкает. Клинок наточен. Но он водил и водил по нему тряпицей, бормоча молитвы Матери Войне. Точнее, он бормотал одно и то же, одно и то же:

— …пусть она не умрет, пусть она не умрет, пусть она не умрет…

Чего не имеешь, то и хочешь. А когда получаешь, вдруг наваливаются сомнения. И тогда ты понимаешь, что можешь это потерять, — о, тогда оказывается, что тебе это так нужно, так нужно…

Отец Ярви бормотал свои собственные молитвы, приглядывая за стоявшим на огне горшком. Время от времени он бросал туда высушенные листики то из одного мешочка, то из другого. Варево пахло немытыми ногами.

— Хватит уже полировать-то, — сказал он.

— Я не могу быть рядом с ней.

И Бранд перевернул меч и принялся яростно протирать его с другой стороны.

— Все, что я могу, это полировать меч и молиться. И я собираюсь этим заниматься до упора.

Бранд знал, что Колючка не выкажет страха. Но она сидела, положив локти на колени и свесив руки, и даже немного улыбалась, и эльфий браслет на ее запястье ярко горел. На левой у нее был стальной наруч — и все, доспеха она не надела. Только кожаную куртку, прошитую стальными кольцами, туго перевязанную ремнями и поясом, чтобы ничего не болталось. И не за что было ухватиться. Над ней стояла королева Лайтлин и заплетала ее спутанные волосы, туго-туго, умело и быстро, словно убирала ее к свадьбе, а не к бою. Обе они не выказывают страха — храбро держатся, да. Две самые храбрые женщины в лагере. Которым есть что терять в случае поражения. Им двоим больше всех нужна победа.

И тут Колючка поглядела на него, и Бранд кивнул в ответ. И тоже не выказал страха. Во всяком случае, сделал все, чтобы не показать, как боится. А что он мог еще сделать? Это да полировать меч и молиться.

— Она готова? — пробормотал отец Ярви.

— Это Колючка. Она всегда готова. Что бы себе ни думали эти идиоты.

Воины начали собираться с первым светом, и теперь вокруг стояла и перешептывалась целая толпа. Люди толпились между шатрами и заглядывали друг другу через плечо. Мастер Хуннан стоял в первом ряду и хмурился так, что казалось, кожа сейчас со лба слезет. Бранд видел их недовольные лица, чувствовал их злость и растерянность. Как это так, какая-то девка сразится за честь Гетланда, а они, присягнувшие воины, будут стоять праздно и смотреть. И кто, главное дело? Девка, которая не прошла испытание. Девка, которую обвинили в убийстве. Она ж даже кольчуги не надела! И щита у ней нет!

Колючка явно плевала на все их перешептывания и уничтожающие взгляды. Она поднялась — высокая, стройная, быстрая, как паук, прям как Скифр, только выше, и шире в плечах, и сильнее. И она раскинула руки и пошевелила пальцами, сжала зубы, прищурилась и оглядела долину.

Королева Лайтлин положила ей руку на плечо.

— Да пребудет с тобой Матерь Война, мой Избранный Щит.

— Она всегда со мной, моя королева, — отозвалась Колючка.

— Время близко.

И отец Ярви перелил свое варево в чашку и протянул ее здоровой рукой:

— Выпей это.

Колючка принюхалась и отшатнулась:

— Как воняет-то!

— Все полезные отвары пахнут плохо. Это обострит твои чувства, приглушит боль. И ты будешь двигаться быстрее.

— А это не жульничество?

— Мать Исриун воспользуется любыми средствами, будь уверена.

И Ярви снова протянул ей исходящую паром чашку:

— Поединщик королевы должен победить. Остальное — пыль под ногами.

Колючка зажала нос и выпила чашку до дна. Потом сморщилась и сплюнула.

Ральф шагнул вперед, держа щит на манер подноса. На нем лежали два только что наточенных кинжала.

— Точно кольчугу не наденешь?

Колючка покачала головой.

— Скорость — вот мой доспех и главное оружие. Я буду двигаться быстро, нападать неожиданно, и всегда нападать, а не защищаться. А вот они мне пригодятся.

И она взяла клинки и вложила их в ножны на груди и на боку.

— Еще один — пусть он принесет тебе удачу.

И Бранд протянул кинжал, который сковала Рин, тот, что он брал с собой на корабль. Тот, что спас ему жизнь в степи.

— Я его сберегу, не волнуйся, — и Колючка засунула его за пояс сзади.

— Пусть он тебя убережет, — пробормотал Бранд.

— Сколько у тебя клинков, — усмехнулся отец Ярви.

— Меня однажды застали врасплох безоружной, и мне не понравилось, — сказала Колючка. — Лучше умереть до зубов вооруженной.

— Ты не умрешь. — Бранд хотел, чтобы в голосе чувствовалась уверенность. Хотя сердце его разрывалось. — Ты убьешь этого ублюдка.

— Да. — И она наклонилась поближе: — Я щас обосрусь от страха.

— А по тебе не скажешь.

— Страх делает тебя осторожной, — пробормотала она, сводя и разводя руки. — Страх помогает выжить.

— Без сомнения.

— Эх, была бы здесь Скифр…

— Тебе больше нечему у нее учиться.

— Немного эльфьей магии нам бы не помешало. Так, на всякий случай.

— Ага, чтоб тебе славы не досталось? Нет уж.

И Бранд показал ей меч, сначала одну сторону, потом другую. Края клинка морозно взблескивали — еще бы, он с первым светом стал их надраивать.

— Не сомневайся.

— Не буду, — сказала она и пристегнула меч сбоку.

И протянула руку за топором.

— А ты почему сомневался? Тогда, на берегу?

Бранд задумался. Перебрал в уме весь этот долгий, странный год. Вспомнил тот день, песчаный берег и что на нем случилось.

— Я хотел творить добро.

И он крутанул топором. Лезвие, испещренное письменами на пяти языках, вспыхнуло.

— Однако если подумать, я просто дурак.

— Если б не сомневался, ты бы меня победил.

— Может быть.

Колючка просунула топор в петлю.

— Я бы провалила испытание, и Хуннан в жизни не дал бы мне второго шанса. Я бы не убила Эдвала. Меня бы не обвинили в убийстве. Я бы не поступила в ученицы к Скифр, не проплыла бы на корабле по Священной, не спасла бы Императрицу, и обо мне бы не пели песни.

— А меня бы взяли в поход, — сказал Бранд. — И я стал бы гордым воином Гетланда и делал то, что прикажет мастер Хуннан.

— А моя мать выдала бы меня замуж за какого-нибудь старого дурака, и я бы неправильно носила его ключ и отвратительно шила.

— И ты не вышла бы на поединок с Гром-гиль-Гормом.

— Нет. И мы бы… и между нами бы ничего не было.

Он долго смотрел ей в глаза:

— Я ни о чем не жалею.

— Я тоже.

И она его поцеловала. Последний поцелуй перед бурей. Мягкое прикосновение ее губ. Горячее дыхание в холоде утра.

— Колючка? — рядом стоял Колл. — Горм уже вышел.

Бранду хотелось заорать в голос, но он заставил себя улыбнуться.

— Быстрей начнешь, быстрей убьешь его.

Он вытащил меч Одды и принялся колотить рукоятью в Ральфов щит, и остальные сделали то же самое, и ударили в щиты, и грохот пошел по войску, и все закричали, зарычали, запели. Она, конечно, совсем не тот поединщик, которого бы они выбрали, но она вышла постоять за Гетланд.

И Колючка, гордо выпрямившись, шла сквозь грохочущий строй, и воины расступались перед ней, как земля перед плугом.

Шла биться насмерть с Крушителем Мечей.

Сталь

— Я тебя заждался, — сказал Гром-гиль-Горм своим певучим голосом.

Он сидел на высоком стуле, а по сторонам стояли на коленях его оруженосцы с мечом и щитом. Беловолосый улыбался Колючке, другой смотрел волком, словно сам собирался броситься в бой. А за ними, у восточного края площадки для поединка, выстроились двадцать ближних дружинников Горма. Там же стояла матерь Исриун — глаза на худом лице горели злобой, ветер трепал волосы. Рядом мрачно переминалась с ноги на ногу матерь Скейр. А за ними собрались сотни воинов. Темные их силуэты четко вырисовывались на фоне неба, в котором уже ярко светила поднявшаяся над Амоновым Зубом Матерь Солнце.

— Подумала — пусть еще немного поживет.

Конечно, она храбрилась. Рядом шли королева Лайтлин и отец Ярви. Следом — двадцать лучших воинов Гетланда. И вот она ступила на пятачок примятой скошенной травы. На таких обычно тренировались: восемь шагов в длину и в ширину, по углам воткнуты копья.

Пятачок, на котором умрет либо она, либо Гром-гиль-Горм.

— Не слишком ценный подарок.

Крушитель Мечей пожал плечами, и железные кольца кольчуги с золотым узором тихо зазвенели.

— Когда Последняя дверь близко, время тянется слишком медленно.

— Возможно, Последняя дверь ближе к тебе, чем ко мне.

— Такое возможно.

И он прихватил пальцами одно из болтавшихся на цепи наверший:

— Ты ведь Колючка Бату?

— Да.

— О которой песни поют.

— Да.

— Та, что спасла Императрицу Юга?

— Да.

— И кто получила от нее в награду бесценную реликвию.

Горм поглядел на эльфийский браслет, полыхавший красным у Колючки на запястье, и удивленно поднял брови:

— А я думал, песни врут.

Она пожала плечами:

— Некоторые — да.

— Что бы ты ни сделал, скальдам все мало, правда?

Горм взял у улыбающегося мальчика щит — здоровенный, крашенный черной краской. Край весь в зазубринах — прощальных подарках от людей, которых он убил на вот таких площадках.

— Я тебя уже где-то видел.

— В Скегенхаусе. Ты стоял на коленях перед Верховным королем.

Он дернул щекой — все-таки она его задела этими словами.

— Все мы становимся на колени перед кем-нибудь. Я бы тебя узнал, но ты сильно изменилась.

— Да.

— Ты дочь Сторма Хедланда.

— Да.

— Это был славный поединок.

Хмурый мальчик протянул Горму меч, тот сжал пальцы на рукояти и вытащил его из ножен. Чудовищных размеров у него клинок, Колючка бы с ним только двумя руками смогла управиться. А ему он был словно ивовая веточка.

— Ну что ж, будем надеяться, и о нашем споют что-нибудь веселое.

— Не рассчитывай на тот же исход, — сказала Колючка, наблюдая за отблесками Матери Солнца на его мече.

Он силен, замах у него серьезный, и доспех отличный, но все эти железяки много весят, так что у нее преимущество в скорости. Она выдержит дольше. А вот кто из них в бою хитрее, покажет время.

— Я выходил на поединок раз двадцать, и отправил в могилу множество храбрецов, и понял одно. Никогда не рассчитывай на тот же исход.

Горм осматривал ее одежду, оружие — прикидывал и оценивал, точно так же, как и она. Интересно, какие преимущества он увидел? И какие уязвимые места?

— Впрочем, я ни разу еще не бился с женщиной.

— Это будет первый и последний раз. Это твой последний бой.

И она гордо вздернула подбородок.

— Дыхание Матери Войны не защитит тебя от меня.

Она надеялась, что он разозлится, а если разозлится, значит, будет действовать безрассудно. Но король Ванстерланда лишь печально улыбнулся:

— Ох уж эта юношеская самоуверенность. Предсказано, что я не паду от руки мужа.

И он встал, и его громадная тень протянулась по примятой траве: гигант, о которым пели скальды, распрямился во весь свой немалый рост.

— А не что я паду от твоей руки.

* * *

— Матерь Война, не дай ей погибнуть, — раз за разом выговаривал Бранд, до боли сжимая кулаки. — Матерь Война, не дай ей погибнуть…

Когда поединщики заняли свои места, на равнину опустилась нездешняя тишина. Только ветер посвистывал в траве да птицы хрипло и громко перекликались в свинцовом небе. Тихонько позванивал доспех на нервно переминающихся с ноги на ногу воинах. Мать Исриун вышла на площадку и встала между ними:

— Вы готовы убивать? Вы готовы умереть? — И она подняла руку с гусиным пером. — Готовы ли вы предстать перед судом Единого Бога?

Горм высился над ней, как гора, — широкий щит впереди, огромный меч наготове.

— Мать Война будет моим судьей, — прорычал он.

Колючка пригнулась и свирепо оскалилась.

— Плевать, кто там судья. — И она повернула голову и сплюнула. — Я готова.

— Тогда начинайте! — воскликнула Матерь Исриун, и бросила перышко, и быстро убежала с площадки.

Перышко медленно-медленно падало, и сотни глаз с обеих сторон следили за ним. Порыв ветра подхватил его, оно запорхало. И падало, падало… Все затаили дыхание.

— Матерь Война, пусть она не умрет, Матерь Война, пусть она не умрет…

* * *

В тот миг, когда перышко коснулось травы, Колючка прыгнула. Она хорошо помнила уроки Скифр. Они вошли в ее плоть и кровь. Всегда нападай. Бей первая. И последняя. Нападай!

Шаг — и в лицо ей ударил ветер. Горм стоял неподвижно и смотрел. Второй — и она растоптала перышко на траве. Он все еще не двигался с места. Третий — и она налетела на него с боевым кличем, размахнулась топором Скифр, снизу ударила мечом, откованным из костей отца. А вот теперь он двинулся навстречу, и ее клинок столкнулся с его, а топор выбил щепы из его щита.

И в то же мгновение она поняла, что еще никогда не сражалась с человеком такой страшной силы. Она привыкла, что человек пятится, когда она бьет по щиту, привыкла, что, когда бьешь, противник отступает. Но бить по Гормову щиту было все равно что рубить старый дуб. А когда столкнулись их мечи, боль стрельнула от ладони до кончика носа, а зубы щелкнули.

Однако не в правилах Колючки тушеваться после достойного отпора.

Горм опрометчиво выставил левый сапог, и она припала к земле, пытаясь зацепить его бородой топора и повалить на спину. Но с ловкостью, какой не ожидаешь в такой махине, он отступил назад, закряхтел, занося огромный меч — и ударил, как скорпион хвостом. Она едва успела увернуться — тот просвистел под хитрым углом, щеку захолодило. Таким ударом можно перерубить все что угодно — щит, шлем, голову.

Но она изогнулась, выжидая, когда он откроется — а ведь он не может не открыться после такого удара! — но ничего подобного! Горм управлялся со своим чудовищным клинком аккуратно и четко, без гнева и пыла — прям как матушка с иголкой. И глаза у него оставались спокойными-спокойными — он прикидывал, выжидал, и дверь его щита так и не приоткрылась.

Итак, первая схватка окончилась вничью. Она отбежала на позицию — ждем другого удобного случая. Ждем, когда он все-таки откроется.

Медленно, осторожно Крушитель Мечей шагнул к центру площадки, глубоко уперев в грязь левую ногу.

* * *

— Так его! — выдохнул Ральф, когда Колючка бросилась на врага, осыпая его ударами. — Так его! — клинок загрохотал о Гормов щит, высекая щепы, Бранд сжал кулаки, ногти впились в ладони.

Он охнул, когда Колючка перекатилась, не попав под удар Гормова меча, сверкающей дугой свистнувшего мимо, шутя отбила жуткий удар и отскочила подальше, на безопасное расстояние. Она качалась и пошатывалась, словно пьяный, водя клинками туда и сюда, как это делала Скифр, и Горм внимательно следил за ней поверх щита, пытаясь отыскать закономерность в ее хаотичных движениях.

— А он осторожный, — прошипела королева Лайтлин.

— Мы сорвали с него броню пророчества, — проговорил отец Ярви. — И он боится ее.

Король Ванстерланда медленно шагнул вперед, вдавливая сапог в землю с такой силой, словно закладывал камень в основание монумента собственной славе. Он пребывал в неподвижности, Колючка же, напротив, непрестанно двигалась.

— Словно Матерь Море против Отче Тверди, — пробормотал Ральф.

— Матерь Море всегда побеждает, — сказала Лайтлин.

— Со временем, — тихо добавил отец Ярви.

Бранд морщился и искоса поглядывал на поединщиков — смотреть туда не было сил, и не было сил отвести глаза.

— Матерь Война, пусть она не умрет, Матерь Война, пусть она не умрет…

* * *

Гормов щит был как ворота цитадели — Колючка не пробилась бы сквозь эту преграду даже с тараном и двадцатью дружинниками. И обойти тоже не получалось. Никогда ей не приходилось видеть такого искусного обращения со щитом. Как быстро он закрывался, а прятался за ним еще быстрее! Но он держал его слишком высоко. С каждым осторожным шагом его левая ножища выдвигалась все дальше, все больше высовывалась из-под края щита — как неразумно, как неправильно… И каждый раз, когда она это видела, ей казалось — вот оно, уязвимое место в его защите.

Завлекательно. Очень завлекательно.

Может, слишком завлекательно?

Только дурак будет думать, что у такого воина нет пары финтов в запасе. А Колючка отнюдь не дура. Будь быстрее, выносливей, умней, говорила Скифр. У нее есть свои финты, да.

И она уставилась на этот сапог, и облизнулась, как кошка на мясо, и смотрела долго, чтобы он заметил взгляд, — и бросилась вперед. Он ударил мечом, но она ждала этого удара, и увернулась, и рубанула Скифровым топором — но не ногу, как он ждал, а на уровне плеча. Глаза его расширились, он отшатнулся, вздернул щит, поймал на него топор, но лезвие все равно ударило его в плечо, и кольчужные кольца полетели, как пыль из выбиваемого ковра.

Она ждала, что он отступит, может, даже упадет, но он просто пожал плечами, словно муху отогнал, и пошел вперед, сокращая расстояние — слишком близко для удара мечом! Р-раз! И он двинул ее щитом по губам, и она пошатнулась и попятилась. Боли нет, сомнений нет, голова не кружится! От боли она стала только яснее! Горм взревел, Матерь Солнце блеснула на стали, и она поднырнула под пронесшийся со свистом клинок.

Что ж, эта схватка тоже завершилась вничью. Но теперь они оба ранены.

Кровь на его кольчуге. Кровь на кромке его щита. Кровь на ее топоре. Кровь на губах. Она оскалилась, и зарычала, и сплюнула красным в траву между ними.

Кровь

Завидев кровь, воины взывыли, подобно псам, и подняли шум, подобный шуму битвы.

Ванстерцы со своего края долины выкрикивали проклятия и молитвы, а гетландцы со своей стороны ревели, подбадривали и сыпали бесполезными советами. Топоры грохотали о щиты, мечи о шлемы, и к небу подымался гвалт, полный ярости и похоти, способный поднять мертвых из курганов или пробудить богов от спячки.

Ибо людям более всего по нраву смотреть, как другие сражаются со Смертью — ведь это дает им ощутить вкус жизни.

А у края площадки, среди рычащих и орущих ванстерцев, Бранд видел, как побелела от ярости матерь Исриун, а матерь Скейр рядом с ней спокойно прищурилась.

Горм размахнулся в заплечном ударе, Колючка увернулась, меч сверкнул совсем близко и взрыл землю, из длинной раны полетели вверх трава и комья. Бранд сунул в рот кулак и закусил костяшки пальцев — сильно, до боли. Стоит ему раз достать ее — все, конец, развалит напополам одним ударом. А поединок словно еще вчера начался, а он как затаил дыхание, так ни разу и не выдохнул…

— Матерь Война, пусть она не умрет…

* * *

Колючка танцевала, кружила по площадке. Это ее трава. Эта трава принадлежит ей. Она королева этой грязи. Она не слышала вопли воинов, не смотрела ни на Лайтлин, ни на Исриун, ни на Ярви. Даже на Бранда не смотрела. Мир сжался до нее и Сокрушителя Мечей и нескольких футов травы у них под ногами. И ей нравилось то, что она видела.

Горм уже дышал тяжело, и пот бежал по нахмуренному лбу. Доспех на нем тяжелый, но она не ожидала, что это даст о себе знать так скоро. Он вот-вот выронит щит! Ха! А она может так кружиться часами. Она тренировалась часами, днями, неделями, всю дорогу вниз по Священной и Запретной и обратно.

Она кинулась на него, целясь мечом поверх щита. Слишком высоко, чтобы он нырнул под клинок, и он нырнул, но, как она и рассчитывала, поднял щит. А теперь — шаг в сторону, цепляем топором, верхней кромкой бороды Скифрова топора, по лезвию бегут письмена на пяти языках. Она хотела дернуть щит вниз, заставить его открыться, может, даже сорвать с руки — но просчиталась. Он взревел и резко дернул щит вверх, топор вылетел у нее из руки и, кувыркаясь, улетел высоко в воздух.

Однако в это мгновение тело его осталось без защиты, а Колючку учили бить и не сомневаться. Меч ее свистнул под нижней кромкой его щита и ударил в бок. Он чуть согнулся, переступил ногами. Острие пробило кольчугу и вошло в плоть.

Но удар не остановил его.

Он зарычал, отмахнул мечом, она попятилась, выпад, назад, он ударил снова, еще сильнее, сталь со свистом рассекла воздух, но она уже пятилась, не отпуская его глазами, и снова закружила вокруг.

Он развернулся к ней, и она увидела прореху в кольчуге, болтающиеся кольца и кровь в ране. И она видела, как он бережет бок, когда становится в стойку, и улыбнулась. В левой руке она теперь держала самый свой длинный кинжал.

Топор она потеряла, но в этой схватке победа — за ней.

* * *

О, теперь-то они ее славили. Как же, она ранила Гром-гиль-Горма! Мастер Хуннан вскинул вверх сжатый кулак, заревел одобрительно. Теперь-то воины, что еще недавно смотрели на нее сверху вниз, оглушительно колотили мечами в щиты, славя ее доблесть.

А те, кто умел складывать висы, уже наверняка нанизывал строки песни в честь ее победы. Они чувствовали вкус победы. А Бранд — нет. У него во рту стоял вкус страха. Сердце колотило о ребра, как молот Рин о наковальню. Он охал и дергался от каждого движения на площадке. И никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным. Он не мог творить добро. Не мог творить зло. Он вообще не мог ничего поделать!

Колючка рванулась вперед, ударила мечом под щит, да так быстро, что Бранд с трудом проследил за ней. Горм опустил щит, но она уже вскинулась и полоснула поверх щита кинжалом. Горм дернулся назад, отступил на шаг — через все его лицо, через подглазье, нос, щеку, протянулась красная полоса.

* * *

На нее снизошла радость битвы. Или это так действовал отвар отца Ярви.

Дыхание рвалось из груди, она плясала, не касаясь травы. Сладкая кровь во рту, кожа горит, как в огне. Она улыбнулась, так широко, что покрытые шрамами щеки чуть не лопнули.

Порез под глазом Горма кровил, по лицу, с перерубленного носа, змеились струйки крови, стекали в бороду.

Он начал уставать. Он был ранен. Он терял бдительность. В ее глазах он был взвешен и измерен и знал это. Она видела страх в его глазах. И сомнение. И он боялся и сомневался все сильнее.

Щит он держал еще выше — прикрывал раненое лицо. Стойка стала менее собранной, державшая меч рука ослабела. Он еще дальше, чем обычно, выставил левую ногу — совсем без прикрытия, колено дрожит.

Может, в начале боя это был финт, но разве теперь ее удержишь такими финтами? Ее дыхание — огонь, слюна ее — молния! Она — буря, что налетает с ветром. Она — воплощенная Мать Война.

— Тебе конец! — крикнула она и не услышала собственного голоса в общем гвалте.

Она убьет Крушителя Мечей и отомстит за отца, и слава ее прогремит по всему морю Осколков! Величайший воин в мире, вот кем она станет! И подвиг ее воспоют в песнях!

Она кружила вокруг него, а он поворачивался вслед за ней, и теперь она оказалась спиной к ванстерцам, спиной к востоку, и она увидела, как Горм сощурился, ибо лучи Матери Солнце били ему прямо в глаз, и он сморщился и отвернулся, и оставил ногу без защиты. Верхний финт, крепче держим рукоять, уворачиваемся от неуклюжего удара и… и она, торжествующе заорав, размахнулась мечом — мощным, круговым ударом.

Клинок, откованный из стали и костей отца, врезался в Гормову ногу над щиколоткой — Колючка вложила в этот удар всю свою силу, весь свой гнев — и все свое умение. Вон он, момент торжества! Она отомстила!

Но вместо того, чтобы разрубить плоть и кость, лезвие врезалось в металл с громким лязгом, и руку пронзила такая боль, что Колючку повело вперед, и она потеряла равновесие.

На нем поножи. Под сапогами — поножи, сталь блестит под разрезанной кожей.

И он бросился вперед, быстрый, как змея, и ни следа не осталось от его наигранной усталости, и он рубанул сверху вниз, их клинки столкнулись, и меч выпал из ее онемевших пальцев.

Она полоснула его кинжалом, но он поймал его на щит и ударил умбоном ей в ребра, она попятилась, едва не упала — ее словно лошадь лягнула.

Горм смотрел на нее поверх щита, и теперь настала его очередь улыбаться.

— Ты сильный противник, — сказал он. — Самый опасный из тех, с кем мне пришлось сражаться.

И он шагнул вперед и закованной в сталь ногой втоптал ее меч в грязь.

— Но тебе конец.

* * *

— О боги, — просипел Бранд, и холод продрал его до костей.

Колючка сейчас билась двумя кинжалами, такими ни до чего не достанешь, а Гром гонял ее по площадке, рубя с плеча своим огромным мечом. Куда девалась его слабость!

Воины Гетланда мгновенно замолчали, а вот ванстерцы заорали с удвоенной силой.

Бранд молился, чтобы Колючка держалась подальше от гиганта, но умом понимал, что ее единственный шанс в том, чтобы подобраться поближе. И точно, она поднырнула под очередной удар с плеча и кинулась вперед, пырнула правой, верхним, змеиным ударом, но Горм дернул щит вверх, и кинжал вонзился между двумя досками и намертво застрял там.

— Прикончи его! — прошипела королева Лайтлин.

Колючка полоснула Гормову правую руку своей левой, кинжал заскрипел по кольчужным кольцам и рассек плоть, потекла кровь, и огромный меч выпал из лапищи Горма.

А может, он его сам бросил. Потому что она ударила снова, а он поймал ее за запястье, и пальцы его сомкнулись с лязгом, от которого Бранд перегнулся пополам, словно его ударили под дых.

— О боги, — просипел он.

Дыхание

Колючка потянулась было за Брандовым кинжалом, но ее локоть налетел на болтающийся Гормов щит. Тот наступал, тесня ее. Левое запястье он держал мертвой хваткой и тянул вверх, эльфий браслет врезался в плоть. Тут он сбросил щит и ухватил ее за правый рукав.

— Попалась! — зарычал он.

— Нет! — и она извернулась, словно бы пытаясь высвободить руку, и он подтянул ее ближе. — Сам ты попался!

И она дернулась, используя его силу против него самого, и долбанула его лбом в подбородок. Голова его откинулась, она заехала ему коленом под ребра и с яростным криком выдрала правую руку.

Последний шанс. Последний. Она выхватила из-за спины Брандов кинжал и ткнула им Горму в шею — тот как раз наклонялся к ней.

Он закрылся щитовой рукой, и кинжал проткнул ее насквозь, гарда в виде сплетенных змей впечаталась ему в ладонь. Она зарычала, нажимая сильней, щит его болтался на ремнях, но он невероятным усилием сдержал клинок, и его блестящий кончик остановился буквально в волоске от шеи. Он смотрел на нее, и на зубах вскипала розовая от крови слюна.

И тут он сомкнул пальцы пробитой ладони на ее кулаке. И крепко сжал их. Все, попалась.

Она подалась вперед всем телом, напрягла каждую мышцу — вонзить ему кинжал в горло! Но сильного силой не одолеешь, а на свете нет сильней человека, чем Крушитель Мечей. Он выставил вперед плечо, глухо зарычал и, дрожа от напряжения, стал теснить ее к краю площадки. Горячая кровь струилась из проткнутой руки, по рукояти кинжала, по ее намертво сжатому кулаку.

* * *

Бранд горестно застонал, когда Горм нажал сильней и Колючка упала на колени. Ванстерцы ликовали.

Эльфий браслет пылал алым сквозь его сжатый кулак, и видна была каждая белая кость. Горм сжимал ладонь все крепче. Она застонала сквозь сжатые зубы, кинжал выпал из разжавшихся пальцев левой руки, отскочил от плеча и упал в траву. А Горм отпустил запястье и перехватил ее покрепче — за горло.

Бранд попытался шагнуть к площадке, но отец Ярви перехватил его за одну руку, Ральф за другую и оттащили его прочь.

— Нет, — прошипел кормчий ему на ухо.

— Да! — взвизгнула матерь Исриун, заходясь от восторга.

* * *

Нечем дышать.

Закаленное тренировками тело Колючки сопротивлялось изо всех сил, но Горм был гораздо, гораздо сильнее. И он отжимал ее, отжимал все дальше и дальше. Его пальцы сдавливали правую руку, сомкнутую на рукояти Брандова кинжала, да так, что кости трещали. Она зацапала по траве левой, где же кинжал, где он… кинжал не находился. Она треснула его кулаком по ноге, но силы убывали, попыталась дотянуться до лица и лишь беспомощно дернула за бороду.

— Убей ее! — визжала мать Исриун.

Горм прижимал ее к земле, с оскаленных зубов капала кровь, горячие капли шлепались о щеку. Грудь ходила ходуном, в горле прощально хлюпало.

Нечем дышать. Лицо горело. Вокруг орали, но она ничего не слышала — в ушах шумело. Она вцепилась Горму в руку, впилась в нее ногтями, но это рука из стали, из дерева, безжалостная, как корни деревьев, что прорастают с годами в скалы и разбивают камень.

— Убей ее!

Она видела лицо матери Исриун, дикую радость на нем, слышала ее вопли:

— Верховный король приказывает! Единый Бог повелевает!

Горм покосился на свою служительницу, и щека его дернулась. Хватка чуть ослабла — а может, ослабла связь Колючкиной души с телом… улетаю… улетаю…

Нечем дышать. В глазах темнело. Она видела Последнюю дверь, время финтов и уловок ушло. Смерть отодвинула засов, широко распахнула дверь. Колючка заколебалась на пороге.

Но Горм не толкнул ее в спину.

Словно бы сквозь завесу она увидела, как собрался хмурыми складками его лоб.

— Убей ее! — заверещала мать Исриун, и верещала она все громче и громче, пронзительней и пронзительней.

— Праматерь Вексен приказывает! Праматерь Вексен приказывает, слышишь ты или нет!

И тут окровавленное лицо Горма перекосилась, и от глаза к губам по нему прокатилась дрожь. И он вдруг перестал скалиться и сжал губы. И хватка правой его руки ослабла, и Колючка со всхлипом вздохнула, и мир в ее глазах перевернулся, потому что она завалилась на бок.

* * *

Бранд неверяще смотрел, как Горм отпустил Колючку и та упала. А ванстерец медленно повернулся к своей служительнице. Голодный рев воинов постепенно стих, и толпа по обе стороны долины погрузилась в молчание, словно бы весь шум куда-то слился, оставив после себя настороженную тишину.

— Я — Крушитель Мечей.

Горм осторожно положил правую руку на грудь.

— Какое безумие обуяло тебя, что ты говоришь со мной столь дерзко?

Исриун ткнула пальцем в Колючку, которая перекатилась на живот и жалостно блевала в траву.

— Убей ее!

— Нет.

— Праматерь Вексен приказывает…

— Хватит с меня приказов праматери Вексен! — вдруг взревел Горм, выпучив глаза на окровавленном лице. — Я устал от высокомерия Верховного короля! Но более всего, мать Исриун… — тут он оскалился от боли и выдернул Брандов кинжал из своей ладони, — …я устал от твоего голоса. Меня бесит твое блеянье, женщина.

Лицо матери Исриун залила смертельная бледность. Она попыталась отступить назад, но татуированная рука матери Скейр прихватила ее за плечи и не дала двинуться с места.

— Ты нарушишь данные им клятвы? — пробормотала Исриун, изумленно раскрывая глаза.

— Нарушу ли я данные клятвы?

И Горм стряхнул с раненой руки щит, и тот покатился по траве.

— Нет чести в том, чтобы держать их! Я нарушаю их! Разбиваю! Плюю на них! И сру на них тоже. Прям на каждую, понятно?! — Он навис над сжавшейся Исриун с окровавленным кинжалом в руке.

— Верховный король повелевает, да? Праматерь Вексен приказывает, да? Старый козел со своей свинюкой — я отрекаюсь от них! Я бросаю им вызов!

Тоненькая шея Исриун задрожала — она сглотнула.

— Если ты меня убьешь, войны не миновать.

— О, войны точно не миновать. Матерь Воронов расправила свои крылья, женщина.

И Горм медленно поднял откованный Рин кинжал, и Исриун не отпускала глазами блестящее острие.

— Перья ее — мечи. Слышишь, как они звенят?

И он улыбнулся.

— Но мне нет нужды убивать тебя.

И он бросил кинжал, и тот подкатился к Колючке, которая как раз стояла на четвереньках и блевала в траву.

— Зачем убивать, если можно продать? Не правда ли, мать Скейр?

И прежняя, точнее, уже новая служительница Горма улыбнулась ледяной, как северное море, улыбкой.

— Возьмите эту змею и наденьте на нее ошейник.

— Вы поплатитесь за это! — дико заверещала Исриун. — Поплатитесь!

Но Гормовы воины уже волокли ее вверх по восточному склону.

И Крушитель Мечей обернулся, отмахнув раненой рукой. С пальцев капала кровь.

— Ты не передумала заключить со мной союз, Лайтлин?

— Ванстерланд и Гетланд ждут великие дела! Никто не сможет противостоять нам! — отозвалась Золотая Королева.

— Тогда я принимаю твое предложение.

И над долиной пронесся потрясенный вздох, словно бы все стояли, затаив дыхание, а теперь выдохнули.

А Бранд вывернулся из рук Ральфа и побежал.

* * *

— Колючка?..

Голос доносился откуда-то издалека, эхом отдавался в темном туннеле. Голос Бранда. Боги, как здорово-то — Бранд зовет…

— Все хорошо? — сильные руки легли ей на плечи, потянули вверх.

— Я возгордилась, — просипела она.

Горло саднило, во рту болело. Она попыталась встать на колени — не вышло, голова закружилось, она чуть не упала, но он подхватил ее.

— Но ты жива.

— Ага, — прошептала она — надо же, из блестящего тумана выплыло лицо Бранда.

Боги, как же хорошо — вон он, Бранд…

— Все закончилось, — и он обнял ее за плечи и поднял на ноги, она застонала.

Переставлять ноги было совсем невмоготу, он вел ее. Какой же он сильный. Не давал упасть.

— Понести тебя?

— Хорошая мысль.

И она поморщилась, увидев собравшихся над долиной воинов Гетланда.

— Нет уж, я лучше пойду. Почему он не убил меня?

— Послушал мать Исриун и передумал.

Пока они медленно поднимались вверх по склону к лагерю, Колючка обернулась. Гром-гиль-Горм стоял посреди площадки, окровавленный, но не побежденный. Мать Скейр уже зашивала ему руку. А правой он держал руку королевы Лайтлин, скрепляя таким образом союз Ванстерланда и Гетланда. Два злейших врага стали теперь друзьями. По крайней мере, на данный момент.

А за ними, сложив на груди руки, стоял Ярви и улыбался.

Несмотря на все молитвы, вознесенные Матери Войне, в выигрыше сегодня остался Отче Мир.

В свете

Бранд еще пару раз звонко ударил по заготовке, затем сунул ее обратно в угли. Полетели и закружились искры.

Рин недовольно поцокала языком.

— Легкая рука — это не про тебя, да?

— Легкая рука — у тебя, — улыбнулся ей Бранд. — Разве не приятно чувствовать себя мастером?

Но она уже смотрела не на него, а на дверь.

— К тебе пришли.

— Отец Ярви, какая честь для нас.

И Бранд отложил молот и вытер лоб ладонью.

— Пришли купить меч?

— Долг служителя — открывать дорогу Отче Миру, — сказал Ярви, заходя в кузню.

— Хороший служитель не чурается дружбы и с Матерью Войной, — заметила Рин.

— Мудрые слова. А ныне еще и своевременные.

Бранд с трудом сглотнул:

— Значит, все-таки война?

— Верховный король еще долго будет собирать воинов. Но да, я думаю, что будет война. И все же. Для мечника война — хлеб.

Рин взглядом указала на Бранда:

— Как по нам, так худой мир лучше доброй ссоры. Говорят, король Атиль пошел на поправку.

— Силы возвращаются к нему, это верно, — отозвался Ярви. — Вскоре он снова начнет терзать своих воинов на тренировочной площадке, с твоим мечом в руке.

— Да славится Отче Мир, — сказала Рин.

— Отче Мир и твои умения, — добавил Бранд.

Ярви отвесил скромный поклон.

— Делаем, что можем. А как боги обходятся с тобой, Бранд?

— Неплохо, — и он кивнул на сестру. — Если бы не тирания мастера, мне б и работа нравилась. Оказалось, я соскучился по кузне.

— Лучше колотить по чушкам, чем разговаривать с людьми.

— Сталь, в отличие от людей, не врет, — сказал Бранд.

Отец Ярви покосился на него. Эдак с хитрецой, словно что-то прикидывая. Впрочем, а когда он смотрел иначе?

— Мы можем поговорить наедине?

Бранд посмотрел на Рин, которая уже раздувала мехи. Она пожала плечами:

— Сталь еще и терпелива.

— А ты нет.

— Идите, раз надо.

И она сердито прищурилась:

— Пока я не передумала.

Бранд стянул перчатки и вывел Ярви в маленький дворик, в котором стоял шум текущей воды. Он сел на скамью, которую вырезал для них Колл. Солнце пробивалось сквозь листву дерева, под которым стояла скамья, пятнами ложились тени, ветерок обвевал потное лицо. Бранд указал отцу Ярви место рядом с собой.

— Приятное местечко.

И служитель улыбнулся Матери Солнце, игравшей с листьями.

— Вы с сестрой молодцы. Хороший дом, хорошее ремесло.

— Это все она. Я пришел на готовое.

— Нет, без тебя бы она не справилась. Я-то помню, как ты держал на плечах вес «Южного Ветра».

И Ярви поглядел на шрамы на Брандовых предплечьях.

— О таком подвиге должны слагать песни скальды.

— Ну их, эти песни.

— Я смотрю, ты взрослеешь. Как Колючка?

— Уже тренируется. Почти весь день.

— Железная женщина.

— Ее коснулась Матерь Война, эт точно.

— И все же она стала иглой, что сшила два великих союза. Возможно, ее и Отче Мир коснулся.

— Только ей этого не говорите.

— Ну а вы… мгм… все еще вместе?

— Да. — Бранд сильно подозревал, что служитель знает ответы на свои вопросы, но каждый новый вопрос таил в себе другой. — Можно и так сказать.

— Хорошо. Это хорошо.

— Ну да, — вздохнул он, припоминая, как ругались они этим утром.

— Что, не очень хорошо?

— Да нет, хорошо, — сказал он, припоминая, как они потом мирились. — Просто… Я всегда думал, что раз у тебя есть девушка, дело сделано. А оказалось, тут еще надо работать и работать.

— Не бывает легких путей, — сказал отец Ярви. — Вы разные, и каждый из вас силен в том, в чем другой слаб, и так вы друг друга поддерживаете. Хорошее это дело, жаль, что редко случается человеку найти того, кто…

Тут он нахмурился, глядя на качающиеся на ветерке ветки, словно бы вспомнил о чем-то давнем и очень неприятном.

— …того, с кем ты составляешь единое целое.

Бранд помолчал, а потом решился:

— Я тут подумал… в общем, хочу расплавить золотой, который князь Варослав подарил.

— Ключ хочешь сковать?

Бранд отбросил носком сапога пару опавших листьев.

— Она-то, наверное, предпочла бы кинжал… но ключ — это ж традиция. Как вы думаете, что на это скажет королева Лайтлин?

— У королевы было три сына и ни одной дочери. Думаю, она очень привязана к своему Избранному Щиту. Но еще я думаю, ее вполне можно убедить.

Бранд еще попихал листья сапогом.

— Люди, наверное, будут шептаться, что это мне надо носить ключ. Меня в Торлбю не очень-то любят.

— Королевские дружинники тебя и впрямь не слишком жалуют, это точно. Особенно мастер Хуннан. Но я также слышал, что враги — это цена успеха. Я так понимаю, что и цена убеждений тоже.

— И цена трусости.

— Только глупец назовет тебя трусом, Бранд. Встать перед лицом воинов Гетланда и сказать то, что ты сказал?

Отец Ярви тихонько присвистнул.

— Люди не сложат об этом песен, но ты проявил редкое мужество.

— Ты правда так думаешь?

— Да. И мужество — не единственное твое достоинство.

Бранд даже не знал, что сказать в ответ на это, и потому промолчал.

— А ты слышал, что Ральф пустил в переплавку то, что заработал в путешествии, и тоже сделал ключ?

— Для кого?

— Для матери Колючки. На следующей неделе они сочетаются браком в Зале Богов.

Бранд растерянно поморгал:

— Ничего себе.

— Ральф стареет. Он этого, конечно, никогда не признает, но ему действительно настало время уйти на покой.

И Ярви покосился на Бранда:

— Я подумал, что ты вполне можешь занять его место.

Бранд снова заморгал:

— Я?

— Я как-то сказал тебе, что мне может понадобиться человек, который хочет творить добро. Так вот он мне понадобился.

— Ага.

Опять у него не получилось сказать ничего вразумительного.

— Если хочешь, присоединяйся к Сафрит и к Коллу. Станешь частью нашей маленькой семьи.

Отец Ярви взвешивал каждое слово, и ни одно из них не было случайным. Он знал, что делал.

— Ты будешь рядом со мной. С королевой. И ее Избранным Щитом. Кормчий ладьи служителя.

И Бранд припомнил, как стоял у руля, а команда колотила по веслам, и солнце сверкало на волнах Запретной.

— Будешь стоять у правой руки человека, который стоит у правой руки короля.

Бранд молчал, барабаня пальцами. Да уж, такие предложения на дороге не валяются. И кто он такой, чтобы ими разбрасываться? И все-таки что-то его удерживало.

— Вы, отец Ярви, хитрый и коварный человек, а я — я не семи пядей во лбу.

— Если б хотел, был бы умнее. Но мне нужны твоя сильная рука и доброе сердце.

— Могу я задать вам вопрос?

— Можешь. Но смотри, я же отвечу.

— Как долго вы планировали поединок Колючки с Гром-гиль-Гормом?

Ярви прищурил свои бледные глаза:

— Служитель имеет дело с подобиями, возможностями и шансами. Но мысль пришла мне довольно давно.

— Когда я подошел к вам в Зале Богов?

— Я же говорил тебе, что благо — оно очень разное для всех людей. Я рассмотрел возможность того, что женщина, владеющая мечом, в будущем сможет вызвать на бой Горма. Он великий, прославленный воин, и он обязательно примет вызов женщины. Но в душе его поселится страх. Он будет бояться женщины больше, чем любого мужчины.

— Вы верите в пророчество?

— Я верю в то, что он в него верит.

— Вот почему вы отдали ее в обучение к Скифр.

— Это одна причина. Вторая — Императрица Теофора обожала диковинки, но поединки ей нравились тоже. И я подумал, что девушка-воительница с далекого севера способна пробудить ее любопытство, и так мы добьемся приема во дворце, а я сумею преподнести ей дар. Однако Смерть открыла перед Теофорой Последнюю дверь до того, как я смог осуществить свой план.

Ярви вздохнул.

— Хороший служитель всегда стремится заглянуть в будущее, но грядущее подобно земле, заволоченной туманом. События не всегда устремляются в прорытое для них русло.

— Это вы про мать Скейр?

— Да, я надеялся, что этот план сработает.

Отец Ярви прислонился спиной к стволу дерева.

— Мне нужен был союз с ванстерцами, но мать Исриун вмешалась и все испортила. Однако она вызвала короля на бой. Поединок — лучше, чем битва, так я рассудил.

Он говорил спокойно, даже холодно — словно не о людях шла речь, а о фигурках на доске.

У Бранда вдруг пересохло во рту:

— А если б Колючка умерла?

— Тогда мы бы спели печальную песнь над ее курганом и прославили ее подвиг в веселых песнях.

Ярви смотрел на Бранда глазами мясника, который прикидывает, какую скотинку лучше зарезать.

— Но мы бы не стали сражаться с ванстерцами и впустую тратить силы. Мы с королевой Лайтлин бросились бы к ногам праматери Вексен вымаливать прощение. Король Атиль поправился бы, и его честь осталась бы незапятнанной. А через некоторое время мы могли бы предпринять еще одну попытку.

Что-то такое было в словах отца Ярви, отчего у Бранда внутри головы начиналась щекотка. Какая-то мысль все вертелась и вертелась и отказывалась облекаться в слова…

— Мы все думали, король Атиль вот-вот шагнет в Последнюю дверь… Откуда вы знали, что он поправится?

Ярви помолчал, открыл было рот — а потом закрыл его. И посмотрел на дверь, откуда доносились удары молота Рин, и снова на Бранда.

— Я думаю, ты хитрей, чем кажешься.

Бранд чувствовал себя так, словно шел по тонкому весеннему льду и тот скрипел под сапогами. Но поворачивать назад поздно.

— Если я буду стоять с вами плечом к плечу, я должен знать правду.

— Я однажды сказал тебе, что правда — дело хорошее, вот только она у каждого своя. Моя правда в том, что король Атиль — железный человек, а железо твердое, а если наточить — то и острое. Вот только не гибкое. Не гнется, а сразу ломается. А иногда от человека требуется гибкость.

— Он никогда бы не заключил мир с ванстерцами.

— А нам нужен был этот мир. Без них мы бы остались одни против полумира.

Бранд медленно кивнул: что ж, головоломка сложилась.

— Атиль бы принял вызов Горма.

— Да. И сразился бы с ним, ибо гордость не позволила бы отступить, и погиб, ибо он слабеет с каждым годом. Я обязан оберегать короля. Для его собственного блага и для блага страны. Нам нужны союзники. И мы отправились на поиски союзников. И я их нашел.

Бранд припомнил, как служитель стоял над огнем и бросал в горшок засушенные листья.

— Вы его отравили. Вашего собственного дядю.

— У меня нет больше дяди, Бранд. Я отказался от семьи, когда вступил в Общину.

И Ярви снова прищурился:

— Иногда великое благо приходится сшивать из маленьких зол. Служитель не может позволить себе роскоши творить одно лишь добро. Служитель должен печься о высшем благе. И выбирать меньшее зло.

— Имеющий власть всегда держит одно плечо в тени, — пробормотал Бранд.

— Так и есть.

— Я понимаю. Я не сомневаюсь в вас, но…

Отец Ярви растерянно поморгал, и Бранд с удивлением понял, что никогда не видел его удивленным.

— Ты что же… отказываешь мне?

— Матушка наказывала мне пребывать в свете.

Некоторое время они сидели, глядя друг на друга, а потом на лице отца Ярви проступила улыбка:

— Я восхищаюсь тобой, Бранд. Ты молодец.

И он встал, и положил руку ему на плечо:

— Но если Матерь Война раскроет свои крылья над морем Осколков, все земли погрузятся во тьму.

— Надеюсь, что нет, — твердо сказал Бранд.

— Ну что ж. — Отец Ярви отвернулся. — Ты знаешь, как оно с ними случается, с надеждами.

И он пошел обратно в дом, а Бранд остался сидеть в тени дерева и мучиться мыслями, правильно он поступил или нет.

— Мне нужна помощь! — позвала из кузни сестра.

Бранд встрепенулся и встал:

— Иду!

Буря идет

Колючка шагала по песку, закинув табурет на плечо. Начался отлив, и ветер свистел над мокрым песком, рваные облака бежали друг за другом по синюшному небу.

Вокруг тренировочной площадки стояла плотная толпа, все орали, а когда она, прокладывая себе дорогу, отпихивала их с дороги, сердито огрызались, а увидев, кто их толкнул, быстро замолкали.

Она поставила табурет рядом с копьем в углу.

Двое парнишек, обменивавшихся ударами, замялись и вытаращились на нее. А она перешагнула через табурет и решительно уселась на него.

Мастер Хуннан нахмурился:

— Избранный Щит королевы почтила нас своим присутствием!

Колючка подняла руку:

— Прошу, не надо аплодисментов.

— Здесь могут находиться только воины Гетланда и те, кто готовится стать воинами Гетланда!

— Эт точно. Но несмотря на это, среди вас, может, и найдется пара достойных воинов, я уверена. Но вы продолжайте, продолжайте, я вас не задерживаю.

— Еще б ты задерживала! — гаркнул Хуннан. — Хейрод, ты следующий!

Поднялся широкоплечий крепыш с розовыми пятнами на пухлых щеках.

— И ты, Эдни.

Ей было лет двенадцать, не больше. Худющая и низенькая. Но держалась она молодцом и встала в позицию, хотя щит ей был явно великоват и болтался в руке.

— Начинайте!

Никаким искусством здесь и не пахло. Мальчик пошел в атаку, пыхтя как бык, Эдни ударила его по плечу, он просто отмахнулся от ее меча, налетел на нее и повалил на землю. Щит слетел с ее руки и укатился колесом по песку.

Мальчик поглядел на Хуннана, ожидая, что тот объявит об окончании схватки, но наставник молча смотрел на него. Хейрод сглотнул, шагнул вперед и неохотно попинал Эдни. И только тогда Хуннан поднял руку и приказал остановиться.

Колючка смотрела, как девчушка поднялась, утирая текущую из носа кровь. Девчушка храбрилась изо всех сил. И тут Колючка вспомнила, сколько раз ее здесь валяли по песку, сколько пинали, как смеялись над ней. Подумала о своем последнем дне здесь и об Эдвале, умершем от ее деревянного меча. Да уж, наверняка мастер Хуннан рассчитывал, что она это припомнит.

Тут он — удивительное дело! — улыбнулся. Нехорошо так улыбнулся.

— Ну и как тебе поединок?

— Мальчишка — кабан кабаном. Драться не умеет вообще.

И она зажала одну ноздрю и смачно сморкнулась на песок.

— Но это не его вина. И он, и она учились у одного и того же учителя. И вот ему должно быть стыдно за эту схватку.

По рядам воинов пробежал шепоток, и улыбка быстренько изгладилась с лица Хуннана, уступив место привычной хмурости:

— Ну если ты такая умная, может, покажешь нам, как надо?

— Именно за этим я сюда и пришла, мастер Хуннан. Мне-то нечему у тебя учиться, как ты понимаешь.

И она указала на Эдни.

— Я забираю ее.

И она показала на девочку постарше, крупную и очень серьезную:

— И ее.

И еще на одну девчушку с очень бледными глазами.

— И ее. Вот им я покажу, как надо. Я буду учить их каждый день, и через месяц мы вернемся и увидим то, что увидим.

— Это что же выходит? Заявилась сюда и забираешь моих учеников? Не будет такого!

— Очень даже будет. Ибо я здесь с благословения короля Атиля.

Хуннан облизал губы, сообразив, что королю возражать не стоит. Однако тут же пришел в себя и бросился в атаку.

— Хильд Бату, — презрительно кривясь, сказал он. — Ты провалила испытание. Ты не сумела стать воином. Ты проиграла в поединке Крушителю Мечей.

— О да, я проиграла Горму, — и Колючка потерла шрам на щеке и улыбнулась. — Но он не сломал мой меч.

И она поднялась и положила ладонь на рукоять.

— А ты — не Горм.

И пошла на Хуннана.

— Считаешь, что дерешься лучше меня?

И она подошла так близко, что едва не отдавила ему ноги.

— Ну так дерись со мной.

И она наклонилась так, что их носы почти касались, и процедила:

— Дерись. Дерись. Дерись. Дерись. Дерись. Дерись.

Хуннан морщился каждый раз, когда она произносила это слово, но молчал.

— Разумный поступок, — похвалила она его. — Я сломала бы тебя, подобно сухой ветке.

Она отодвинула его плечом и обратилась к остальным воинам:

— Вы, верно, думаете, что это нечестно! Но на поле боя нет места честности! Однако старый Хуннан и впрямь уже не тот, как несколько лет назад. Если кто-то из вас считает себя ровней Горму — пусть выйдет против меня! Ну! Кто хочет выйти против меня?

И она поворачивалась вокруг своей оси, переводя взгляд с лица на лицо. Все молчали. Только ветер свистел.

— Никто не хочет? — и она презрительно фыркнула. — Выше нос, вы еще сможете выйти на бой. Впереди столько боев и столько битв — на всех хватит! Я слыхала, Верховный король собирает войско. Из Нижних земель, островитян, инглингов. Тысячи воинов. Идет буря, и у Гетланда на счету будет каждый меч. И каждый мужчина, и каждая женщина, способная поднять его. Вы трое, за мной. Мы вернемся сюда через месяц.

И она подняла руку и ткнула пальцем в Хуннана:

— А вы, мальчики, ждите.

И она забросила табурет на плечо и пошла прочь с площадки, широко шагая по песку в сторону Торлбю. Не оглядываясь.

Но она слышала шаги девочек за спиной.

Благодарности

Как всегда, искренне благодарю людей, без которых книги бы не было:

Брен Аберкромби, чьи глаза устали читать это.

Ника Аберкромби, чьи уши устали слышать об этом.

Роба Аберкромби, чьи пальцы устали переворачивать страницы.

Лу Аберкромби, чьи руки устали поддерживать меня.

А поскольку нет человека, который был бы сам по себе, как остров, я приношу искреннюю благодарность:

За то, что заронил в меня семя этого замысла: Ника Лейка.

За то, что вырастил из саженца дерево: Роберта Кирби.

За то, что вырастила на дереве золотые яблоки: Джейн Джонсон.

А теперь, поскольку фруктовая метафора себя исчерпала, хочу поблагодарить всех, кто помогает печатать, публиковать, рекламировать, иллюстрировать, переводить и, самое главное, продавать мои книги по всему миру, но в особенности: Наташу Бардон, Эмму Куд, Бена Норта, Джейми Фроста, Тришу Нарвани, Джонатана Лайонза и Джинджер Кларк.

Людям, которые каким-то образом умудряются помочь мне выглядеть стильно:

За неувядающий энтузиазм и поддержку в любых обстоятельствах: Джиллиан Редферн.

И всем писателям, чьи пути когда-либо скрещивались с моими — в интернете, в баре и время от времени даже в книгах, всем, кто помогал, советовал, смеялся и щедро делился идеями, которые так приятно было позаимствовать.

Вы сами знаете, кто вы…

Полвойны

(Перевод Николая Иванова)

Прежде чем в дом

войдешь, все входы

ты осмотри,

ты огляди, —

ибо как знать,

в этом жилище

недругов нет ли.

Старшая Эдда.

Речи Высокого[1]

Часть I

Слова — это оружие

1. Гибель

— Нас разгромили, — произнес король Финн, не поднимая глаз с кубка эля.

Он прав — Скара окинула взглядом пустой чертог. Прошлым летом здесь крыша ходила ходуном: герои наперебой бахвалились жаждой сечи, горланили боевые песни да швырялись зароками одержать победу над сбродом Верховного короля.

Как часто бывает у мужчин, их речи оказались куда воинственнее мечей. Несколько месяцев пролетело в праздности, и они, один за другим, слиняли прочь, не стяжав ни добычи, ни славы. Лишь горстка невезучих осталась у главного очага, чье пламя низко поникло, совсем как удача Тровенланда. Прежде в многостолпном чертоге, названном Лес, располагалось без счета воинов, ныне здесь насельничали одни только тени. Толпились горькие разочарования.

Их разгромили. Мало того — безо всякого боя.

Ну, конечно, мать Кире смотрела на это иначе.

— Мы заключили договор, государь, — поправила она, обкусывая мясо, точно привередливая кляча — охапку сена.

— Договор? — Скара в порыве гнева ткнула ножом свою нетронутую еду. — Мой отец погиб, но удержал Мыс Бейла! А вы отдали праматери Вексен ключ от его крепости без единого взмаха меча. Вы пообещали воинам Верховного короля свободный проход через наши земли! На что ж тогда, по-вашему, похож разгром?

Невозмутимый взгляд матери Кире просто бесил.

— Ваш дед — в кургане, женщины Ялетофта рыдают над телами своих сыновей, на месте дворца — головешки, а вы, принцесса, в рабском ошейнике прикованы к трону Верховного короля. Вот на что, по-моему, похож разгром. А мы заключили договор.

Лишенный державной гордости, король Финн обмяк, точно из-под паруса выдернули мачту. Скара всегда считала, что дедушка несокрушим, словно сам Отче Твердь. Видеть его таким, как сейчас, — невыносимо. А может, невыносимо помнить о детской вере в деда.

Сейчас она смотрела, как дед жадно льет в себя эль и пихает золоченый кубок — чтобы снова его наполнили.

— Что скажешь ты, Синий Дженнер?

— На советах высокородных мужей, государь, я стараюсь больше молчать.

Синий Дженнер, старый, пронырливый попрошайка, был, скорее, разбойником, чем купцом. На его выдубленном ветрами лице морщины словно секли зубилом — оно напоминало голову чудища на носу старого корабля. Будь на то власть Скары — такого не пустили бы даже в порт, не говоря о столе ее совета.

Ну, конечно, мать Кире смотрела на это иначе.

— Капитан — тот же король, только правит не страной, а кораблем. Ваш опыт пойдет принцессе Скаре на пользу.

Опыт по части унижений.

— Ага, пират обучит меня делам государства, — пробубнила под нос Скара, — вдобавок пират-неудачник.

— Хватит брюзжать. Неужто зря я убила столько часов, натаскивая вас изъясняться, как подобает принцессе? Как подобает королеве? — Мать Кире вскинула подбородок, и ее голос вольно зазвенел, отражаясь от потолочных балок. — Раз вы считаете свои слова достойными внимания — произносите их гордо: пусть они летят на весь зал, пусть ваши устремления и надежды переполнят дворец и пронзят сердце каждого, кто их услышит! А если вы стыдитесь собственных мыслей — пожалуйста, промолчите. От улыбки с вас не убудет. Вы что-то сказали?

— Такое, значит, дело… — Синий Дженнер поскреб в седых волосках, пока не отвалившихся от черепа, огрубелого от непогод и в жизни не знакомого с гребнем. — Праматерь Вексен подавила восстание в Нижнеземье.

— Руками своего пса, Йиллинга Яркого, который поклоняется не богам, но самой Смерти. — Дедушка сдернул со стола кубок — невольник еще не закончил наливать, и эль выплеснулся на столешницу. — Говорят, дорогу на Скегенхаус он сплошь огородил виселицами.

— Верховный король обратил взор на север, — продолжал Дженнер. — Ему не терпится приструнить Атиля и Гром-гиль-Горма, а Тровенланд…

— Лежит на его пути, — закончила мать Кире. — Не горбьтесь, Скара, это неприлично.

Скара ответила злобным взглядом, однако поерзала плечами, стараясь принять ту насквозь неестественную позу — спина прямая, как доска, шея вытянута, — о которой пеклась служительница. Сиди так, будто к твоему горлу приставили нож, — вечно твердила она. — Разнеживаться — не для принцессы.

— Я — человек свободолюбивый, и я не сторонник ни праматери Вексен, ни ее Единого Бога, ни ее законов — тем паче поборов. — Синий Дженнер уныло потер скособоченную скулу. — Но когда Матерь Море раздувает шторм, капитан всеми способами должен спасать то, что можно. Мертвецу не надо свободы и даром. А от гордости и живым толку мало.

— Мудрая речь. — Мать Кире наставительно покачала пальцем Скаре. — Сегодня побили, значит, выиграешь завтра. А мертвый — проиграл навсегда.

— Трудновато бывает отличить мудрость от трусости, — огрызнулась Скара.

Служительница заскрипела зубами.

— Клянусь, я учила тебя лучшему поведению, нежели оскорблять гостей. Благородны не те, кого почитает знать, а те, что готовы уважить простых людей. Слова — это оружие. С ними нужно уметь обращаться.

Дженнер скромным жестом отмел любые мысли о нападках.

— Несомненно, принцесса Скара вправе так судить. Я знавал многих, куда храбрее меня. — Он невесело улыбнулся, обнажая кривой ряд зубов с дырами в строю. — И повидал, как одного за другим их зарывали в землю.

— Долголетие и отвага — обычно плохие супруги, — произнес король, снова осушая кубок.

— Короли и эль — тоже не лучшая пара, — возразила Скара.

— У меня, внучка, кроме эля ничего не осталось. От меня ушли мои воины. Меня бросили союзники. Их клятвы были клятвами ясного неба: крепки как дуб при свете Матери Солнца, но подзавяли, когда сгустились тучи.

Ни для кого не секрет. День за днем Скара бегала на причалы, горя нетерпением своими глазами увидеть, сколько кораблей из Гетланда приведет Железный король Атиль, сколько бойцов из Ванстерланда будут сопровождать знаменитого Гром-гиль-Горма. День за днем, пока листья сперва проклевывались из почек, потом покрывали траву пестрой тенью, а потом бурели и отпадали. Никто так и не появился.

— Верность — черта собак. Людям она обычно не свойственна, — заметила мать Кире. — Лучше отказаться от замысла, чем строить его на людской преданности.

— На чем же тогда его строить? — поинтересовалась Скара. — На трусости?

Старым казался дед, когда повернулся к ней с влагой на глазах и пивным духом. Старым и разбитым.

— Ты всегда была храброй, Скара. Храбрее меня. В твоих жилах — Бейлова кровь.

— И в твоих, государь! Ты учил меня, что звон мечей — это лишь полвойны. А другая половина ведется здесь. — И Скара прижала кончик пальца к виску — так сильно болела голова.

— Ты всегда была умницей, Скара. Умнее меня. Ведомо богам, ты и птицу уговоришь слететь с неба, коли захочешь. Что ж, берись за эту половину войны. Прояви хитроумие, которому будет под силу повернуть вспять воинство Верховного короля и избавить нашу землю и наш народ от меча Яркого Йиллинга. Вот тогда ты спасешь меня от позорного договора с праматерью Вексен.

Скара опустила взгляд на покрытые соломой полы, лицо горело от стыда.

— Как бы хотелось мне быть на такое способной. — Но она была девушкой семнадцати лет и, текла ли кровь Бейла в ее жилах иль нет, достойных героя решений в голову не приходило. — Прости, дедушка, мне так жаль.

— Мне тоже, дитя. — Король Финн устало поник на сиденье и махнул, чтобы несли еще эля. — Мне тоже.

— Скара.

Из тревожного сна ее выбросило в темноту. Лицо матери Кире призрачно маячило в мерцании одинокой свечи.

— Скара, вставай.

Спросонья она отпихнула меховые одеяла. Снаружи невнятный шум. Крики и хохот.

Она протерла глаза.

— Что такое?

— Ты должна пойти с Синим Дженнером.

Тут Скара заметила и купца, притаившегося на пороге ее покоев. Черная косматая фигура, прикован к полу.

— Что?

Мать Кире потянула ее за руку.

— Пора идти, немедленно.

Скара уже собралась спорить. Как обычно. А потом разглядела выражение лица служительницы и подчинилась без единого слова. Ни разу прежде она не видела мать Кире напуганной.

Шум снаружи больше не походил на смех. Рыдания. Безумные голоса.

— Что происходит? — сумела выдавить она.

— Я совершила страшную ошибку. — Глаза матери Кире перебегали на дверь и обратно. — Я поверила праматери Вексен. — Она скрутила с плеча Скары золотое обручье. То самое, что в давнюю пору Бейл Строитель надевал перед битвой. Рубин на золоте играл при свече темно-алыми, словно пролитая кровь, гранями.

— Это вам. — Она протянула обручье Синему Дженнеру. — Если вы поклянетесь довезти ее невредимой до Торлбю.

Разбойник вскинул смущенный взгляд.

— Клянусь. Клянусь солнцем и луной.

Мать Кире до боли крепко сжала обе ладони Скары.

— Что бы ни случилось, ты должна выжить. Это теперь твой долг. Ты обязана выжить и вести выживших за собой. Сражаться за Тровенланд. Встать на защиту народа, если… больше его защищать будет некому.

От страха у Скары перехватило горло, и она едва вымолвила:

— Сражаться? Но…

— Как тебя учила я. Учила старательно. Слова — твое оружие. — Служительница вытирала слезы со щек Скары, а та даже не поняла, что плачет. — Твой дед прав — ты умна и отважна. А теперь ты должна стать сильной. Больше ты не дитя. Не забывай — в твоих жилах струится кровь Бейла. Иди же.

Дрожа в легкой сорочке, Скара поковыляла босиком за Синим Дженнером — в темноту. Уроки матери Кире укоренились так глубоко, что даже в страхе за жизнь она беспокоилась, подобающе ли одета. Пламя за узкими окнами роняло на присыпанный соломой пол кинжальные тени. Слышались крики паники. Собачий лай. Внезапно он оборвался. Тяжелый стук, как будто валят могучее дерево.

Как будто топорами по двери.

Они тишком пробрались в гостевые покои, где пару месяцев назад плечом к плечу вповалку спали воины. А теперь валялось лишь протертое до дыр одеяло Синего Дженнера.

— Что происходит? — прошептала она, не узнавая свой надтреснутый голос.

— Йиллинг Яркий нагрянул со своими сподвижниками, — сказал Дженнер, — свести счеты праматери Вексен. Ялетофт уже полыхает. Прошу прощения, принцесса.

Скара вздрогнула, когда он что-то продел вокруг ее шеи. Ошейник из плетеной серебряной проволоки: негромко звякнула изящная цепочка. Наподобие тех, какими перевязывают волосы девушки инглингов.

— Отныне я рабыня? — прошептала она, когда Дженнер прицепил конец цепи на свое запястье.

— Вы должны ею казаться.

От грохота снаружи Скара съежилась. Забряцал металл, и Дженнер прижал ее к стене. Задул свечу, погружая во мрак. Но она заметила, как разбойник достал нож — Отче Месяц тускло блеснул на лезвии.

Теперь зазвучал вой, там, за дверьми: тонкий, цепенящий. Звериный визг, а не человеческие голоса. Слезы щипали веки, Скара зажмурилась и взмолилась. Заплетаясь, заикаясь, бессмысленно и бестолково. Всем богам и никому.

Легко быть храброй, когда крохотная Последняя дверь маячит так далеко, что пусть о ней переживают другие. А сейчас ледяное дыхание Смерти в затылок заморозило всю ее храбрость. Прошлой ночью ей так привольно было судить о трусости! Теперь она узнала, что это такое.

Последний протяжный вскрик — и тишина. Почитай, хуже недавнего шума. Ее потянуло вперед, несвежее дыхание Дженнера обдало щеки.

— Надо идти.

— Я боюсь, — прошелестела она.

— Я тоже. Но ежели мы уверенно выйдем к ним, то может статься, язык нас выведет на свободу. А станем прятаться и попадемся…

Ты одолеешь страх, лишь выйдя ему навстречу, — так говорил дед. — Спрячешься от него — и он одолеет тебя. Дженнер со скрипом приоткрыл дверь, и Скара заставила себя выскользнуть следом. Колени тряслись так отчаянно, что едва не стучали друг о друга. Босая нога поскользнулась на мокром. У двери сидел мертвец, вокруг него почернела от крови солома.

Его звали Борид. Раньше этот воин служил ее отцу. В детстве катал ее на плечах — с их высоты она срывала персики в саду под стеной Мыса Бейла.

Щиплющие глаза притягивал шум голосов. Взгляд пополз по сломанному оружию, по расщепленным щитам. По новым трупам — скрюченным, сгорбленным, распластанным меж резных колонн, в честь которых дедов чертог и прозвали Лесом.

В свете коптящего очага собрались мужчины. Именитые воины: кольчуги, клинки и кольца-гривны пылали цветами огня, громадные тени вытягивались по полу ей навстречу.

Мать Кире стояла с ними, там же стоял и дед. На нем криво сидела надетая в спешке кольчуга, седые волосы растрепаны после сна. И двум своим пленникам вежливо и любезно улыбался стройный воин. Лицо его было мягким, беззаботным, как у ребенка. Вокруг него — пустота. Никто из прочих убийц не смел даже ступить с ним рядом.

Яркий Йиллинг, тот, кто поклоняется не богам, но самой Смерти.

Его веселый и беззаботный голос прокатился эхом по необозримому залу.

— Я надеялся выразить уважение принцессе Скаре.

— Мы отослали ее к родственнице, Лайтлин, — ответила мать Кире. Тем самым голосом, который спокойно и твердо наставлял, поправлял, одергивал Скару каждый день ее жизни, но нынче в нем звучал незнакомый оттенок ужаса. — Там тебе до нее ни за что не добраться.

— Ничего, мы до нее доберемся и там, — сказал один из бойцов Йиллинга, громадный мужик с шеей как у быка.

— Уже скоро, мать Кире, скоро, — добавил другой, с длинным копьем и рогом на поясе.

— Король Атиль придет, — с жаром проговорила она. — Он спалит ваши корабли и загонит вас в море.

— Как же он спалит корабли, когда их защищают могучие цепи Мыса Бейла? — поинтересовался Йиллинг. — Цепи, к которым вы дали мне ключ.

— Гром-гиль-Горм придет, — не умолкала она, однако голос упал почти до шепота.

— Мечтаю об этом. — Йиллинг протянул обе руки и ласково откинул волосы матери Кире за плечи. — Но для вас он придет слишком поздно.

Он вынул меч, золотой коготь обвил на эфесе огромный алмаз, зеркальная сталь вспыхнула так ярко, что пронзила мрак, и перед взором Скары замигало белое пятно.

— Всех нас ждет Смерть. — Король Финн глубоко вдохнул, раздувая ноздри, и тяжело, но горделиво ступил вперед. Вновь обретая облик славного мужа своих ушедших дней. Он обвел взглядом палаты и среди высоких колонн приметил Скару. И, решила она, самую чуточку ей улыбнулся. А затем упал на колени. — Сегодня ты отнимаешь жизнь у короля.

Йиллинг пожал плечами:

— Что короли — что холопы. Для Смерти мы все на одно лицо.

Он пырнул дедушку Скары туда, где шея смыкается с плечом. Скорый и смертоносный, как удар молнии, клинок нырнул по рукоять — и тут же обратно. Король Финн успел только охнуть — и умер мгновенно, и повалился лицом в очаг. Скара замерла, застыла на месте: сковало дыхание, сковало мысли.

Мать Кире таращилась на тело мертвого повелителя.

— Праматерь Вексен дала мне обещание… — запнулась она.

Пит-пат, пит-пат, капала с острия меча кровь.

— Обещания — узы для слабых.

Он крутнулся с изяществом танцора, в тени мелькнула сталь. Ударила черная струя, и голова матери Кире гулко стукнулась об пол, а тело осело вниз, словно в нем не было никаких костей.

Скара издала судорожный стон. Все это наверняка кошмар. Выверт горячечного бреда. Ей захотелось лечь. Ресницы дрожали, тело обмякло, но плечо до боли крепко сжимала ладонь Синего Дженнера.

— Ты — рабыня и только, — прошипел он, жестко ее встряхнув. — Ты по-нашему не говоришь. Ты по-нашему не понимаешь.

Она попыталась унять рваные всхлипы, но тут легкие шаги простучали по полу, направляясь к ним. Кто-то вдалеке завопил, да так и вопил без остановки.

— Так, так, — послышался мягкий голос Яркого Йиллинга. — Явно нездешняя парочка.

— Никак нет, господин. Меня Синим Дженнером кличут. — У Скары в голове не укладывалось, как ему удается разговаривать столь дружелюбно и рассудительно. Открой рот она, и оттуда полезут одни слюнявые поскуливания. — Я торгую под разрешением Верховного короля, недавно вернулся с верховий Священной реки. Мы шли в Скегенхаус, и ураган сбил нас с курса.

— Должно быть, ты был в тесной дружбе с королем Финном, раз гостишь в его палатах.

— Мудрый купец дружит со всеми, господин.

— С тебя льется пот, Синий Дженнер.

— Если честно, я вас боюсь.

— И верно, мудрый купец. — Скара почувствовала ласковое прикосновение к подбородку — ей подняли голову. Она посмотрела в лицо тому, кто только что убил двух стариков, которые растили и воспитывали ее с самого детства. На его вежливой улыбке до сих пор не высохли капли их крови, а она так близко к нему, что может сосчитать на носу веснушки.

Йиллинг выпятил полноватые губы и звонко присвистнул.

— И торгуешь чудесным товаром. — Он пропустил ладонь сквозь ее волосы, намотал на пальцы тонкую прядь и слегка потянул, мазнув по щеке кончиком пальца.

Ты обязана выжить. Обязана вести выживших за собой. Она стесала, притупила страх. Притупила ненависть. Через силу сделала безжизненное лицо. Ничего не выражающее лицо невольницы.

— Так я выкуплю ее у тебя, купец? — задал вопрос Йиллинг. — За твою жизнь — почему нет?

— С удовольствием, господин, — вымолвил Синий Дженнер. Скара так и знала — мать Кире просто дура, раз поверила этому пройдохе. Она поглубже вдохнула, чтобы выпалить проклятие. Крючковатый палец разбойника впился ей в плечо. — Но мне нельзя ее продавать.

— По моему обильному и кровавому опыту… — Яркий Йиллинг поднял багряный меч и прижал плашмя к щеке, как девчушка — любимую куклу. Алмазное навершие разгоралось красными и желтыми искрами. — Один острый клинок рассечет целый моток любых «нельзя».

Седой кадык Дженнера подскочил от волнения.

— Я ей не хозяин, чтоб продавать. Она — подарок. От князя Варослава из Калейва самому Верховному королю.

— Ясно. — Йиллинг медленно убрал меч от лица, от прижатого клинка на коже осталось красное пятно. — Слыхал я, что Варослав из тех, кого страшится мудрый.

— По правде говоря, шутить князь не любит.

— Когда власть человека расцветает, его чувство юмора вянет. — Йиллинг нахмурился на кровавый след, что сам оставил между колонн. Между трупов. — Верховный король тоже такой же. Было б неблагоразумно лямзить у них подарки.

— На всем пути от Калейва я повторял те же самые слова, — сказал Дженнер.

Яркий Йиллинг щелкнул пальцами, словно треснул кнутом, глаза загорелись мальчишеским задором.

— Придумал! Мы подкинем монетку. Орел — ты забираешь эту милку в Скегенхаус, мыть ноги Верховному королю. Решка — я тебя убью и распоряжусь ею с большей пользой. — Он шлепнул Дженнера по плечу. — Ты что-то сказал, мой новый друг?

— Праматери Вексен это небось придется не по нутру, — сказал Дженнер.

— Да ей не по нутру вообще все. — Йиллинг широко улыбнулся, гладкая кожа вокруг глаз собралась в добродушные морщинки. — Но я склоняюсь лишь пред одной женщиной. И это вовсе не праматерь Вексен, не Матерь Море, не Матерь Солнце и даже не Матерь Война. — Он подбросил монету высоко: золото вспыхнуло под необъятным и тусклым сводом Леса. — А только Смерть.

Он выхватил монету из тени.

— Короля и крестьянина, господина и слугу, сильного и слабого, мудрого и глупого — всех нас ждет Смерть. — И он раскрыл кулак, на ладони сверкнула монета.

— Эхе. — Синий Дженнер уставился на нее. — Сдается, меня она еще чуток обождет.

Они неслись прочь сквозь разоренный Ялетофт. Горячий ветер раскидывал охваченную огнем солому, ночь вскипала криками, мольбами и плачем. Скара не поднимала глаз, как полагалось вышколенной рабыне, рядом не было никого, кто велел бы не горбиться, — и ее страх понемногу таял, превращаясь в чувство вины.

Они вскочили на борт судна Дженнера и тут же отчалили. Команда бормотала молитвы и благодарила Отче Мира за спасение от резни, весла скрипели, наращивая ритм, — пока меж ладей захватчиков они скользили в открытое море. Полумертвая Скара плюхнулась возле груза, чувство вины постепенно стекало в лужу скорби: она смотрела, как пламя охватывает прекрасный дворец короля Финна, а вместе с ним и ее прошлую жизнь. Огромный резной щипец чернел на огненном фоне, а потом обрушился в фонтане клубящихся искр.

Пожарище надо всем, что только знала принцесса, умалялось, Ялетофт стал далеким огненным пятном в темноте, паруса трепетали, и Дженнер приказал повернуть на север, в Гетланд. Скара стояла и глядела назад, глядела в прошлое. Слезы высохли на лице, когда ее скорбь смерзлась в холодную, твердую, железную глыбу ярости.

— Я еще увижу свободный Тровенланд, — прошептала она, сдавливая кулаки. — Увижу, как заново отстроят дедушкины палаты, а тушу Йиллинга Яркого расклюют вороны.

— Покамест главное, увидеть вас завтра живой, принцесса. — Дженнер снял с ее шеи невольничий ворот и укутал плащом ее дрожащие плечи.

Она подняла глаза, осторожно потирая отметину от серебряного шнура. — Я напрасно осуждала тебя, Синий Дженнер.

— Ваше суждение было недалече от истины. Я творил куда худшее зло, чем вы себе представляете.

— Зачем же тогда рисковал ради меня жизнью?

Он, похоже, на минуту задумался, почесывая подбородок. Потом пожал плечами.

— Потому что вчерашний день уже не изменишь. А завтрашний — можно. — Он вложил что-то в ее ладонь. Обручье Бейла — рубин наливался кровью при свете луны. — Кажется, это ваше.

2. Мира не будет

— Ну, когда же они появятся?

Отец Ярви сидел, прислонив к дереву сутулую спину. На коленях его умостилась древняя книга. Почти казалось, что он заснул: зрачки под отяжелевшими веками перестали скользить по написанному.

— Я служитель, а не провидец, Колл.

Колл мрачно оглядел святые подношения богам на поляне. Безголовые птицы, кувшины высохшего эля. Покачивались связки костей на бечевках. Собака, корова и четыре овцы висели на иссеченных рунами ветвях. У перерезанных глоток животных суетилась мошкара.

Не обошлось и без человека. Тело, судя по мозолям на шее, невольника — на спине грубо начертали рунный круг. Пальцы касались окровавленной почвы. Грандиозное жертвоприношение Той, Что Взращивает Семя от какой-нибудь мечтающей о ребенке богачки.

Колл не шибко жаловал святые рощи. В них у него возникало чувство, будто за ним подсматривают. Себя-то он считал малым честным, но свои тайны найдутся у каждого. И свои тягостные сомнения тоже.

— Что за книга? — спросил он.

— Трактат об эльфийских древностях, написанный двести лет назад сестрой Слодд из Реерскрофта.

— Опять вы взялись за запретные знания?

— Знания с тех времен, когда целью Общины Служителей было копить, а не выпалывать мудрость.

— Обуздать возможно лишь познанное, — пробурчал Колл.

— В дурных руках всякое знание, равно как и всякая сила, станет опасным. В каком деле его применять — вот что важно. — С этими словами отец Ярви лизнул палец на высохшей кисти и перевернул страницу.

Колл мрачно покосился на безмолвный лес.

— Мы что, и впрямь пришли слишком рано?

— Обычно бой выигрывает тот, кто первым подошел к месту схватки.

— Разве мы собирались не на мирные переговоры?

— Мирные переговоры и есть поле битвы служителя.

От тяжкого вздоха Колл пришлепнул губами. Он пристроился на пенек с краю поляны, на почтительном расстоянии от подношений богам. Вынул ножик и ясеневую заготовку, которой начерно уже придал нужную форму. Та, Что Бьет По Наковальне, с высоко занесенным молотом. Подарок для Рин, когда он вернется в Торлбю. Если вернется, а не окончит свои дни, болтаясь на дереве на этой самой поляне. Он снова пошлепал губами.

— Боги наделили тебя многочисленными дарами, — пробурчал отец Ярви, не отрывая глаз от книги. — Умелыми руками и смекалкой. Привлекательными вихрами песочного цвета. Неунывающим остроумием — порой немного не к месту. Но хочешь ли ты и впрямь стать великим служителем, стоять у плеч королей?

Колл сглотнул.

— Хочу, вы же знаете, отец Ярви. Больше всего на свете.

— Тогда тебе придется многому научиться и прежде всего — терпению. Собери свой разум-мотылек в кулак, и однажды ты изменишь мир, как мечтала твоя мама.

Колл мотнул головой и услышал, как под рубашкой цокнули гирьки на ремешке вокруг шеи. Эти гирьки его мать, Сафрит, носила, заведуя кладовыми — почетный знак того, что отмеряла и взвешивала без обмана. Будь храбрым, Колл. И во всем старайся быть первым.

— Боженьки, я до сих пор скучаю по ней, — пробормотал он.

— Я тоже. А сейчас замри и все внимание на меня.

Колл свесил руки.

— Мои глаза приросли к вам, отец Ярви.

— Закрой их. — Служитель захлопнул книгу и встал, отряхивая со спины палые листья. — И слушай.

Шаги, из глубины леса. Колл убрал поделку, но нож оставил, сунув лезвием в рукав. Большинство проблем решит правильно выбранное слово. Но по опыту Колла, сталь с правильной заточкой способна отлично уладить оставшиеся.

Из-за деревьев на поляну ступила женщина в черном балахоне служителя. Ее огненно-рыжие волосы с боков были выбриты, а сверху, примазанные, топорщились в виде гребня. На коже возле ушей наколоты руны. Суровым было ее лицо — и от движений челюстью становилось еще суровее: она жевала кору сонной ветлы. На губах — лиловые пятнышки.

— Вы рано, мать Адуин.

— Не так рано, как вы, отец Ярви.

— Мать Гундринг всегда повторяла: приходить на встречу вторым — неприлично.

— Что ж, надеюсь, вы простите мою невоспитанность.

— Смотря какие известия от праматери Вексен вы принесли.

Мать Адуин вскинула голову.

— Ваш повелитель, король Атиль со своим союзником Гром-гиль-Гормом нарушили клятвы Верховному королю. Они отбросили протянутую руку дружбы и обнажили против него мечи.

— Его рука дружбы давила на нас тяжким гнетом, — сказал Ярви. — Уже два года, как мы ее стряхнули, и оказалось — без нее дышится куда легче. Два года как Верховный король не брал городов, не выигрывал битв…

— А сколько раз бились Атиль и Гром-гиль-Горм? Если не считать ежедневных перепалок друг с другом? — Адуин краешком рта сплюнула сок, и Колл беспокойно потеребил нитку на рукаве. Тут она попала в цель. — Вы, отец Ярви, наслаждались удачей, пока Верховный король не отрывал взгляд от восстания в Нижнеземье. Восстания, к разжиганью которого, слыхала я, вы приложили руку.

Ярви, сама невинность, заморгал:

— Разве по силам мне поднимать людей на борьбу за сотни миль от себя? Я что — волшебник?

— Кое-кто поговаривает, что да, но хоть волшба, хоть удача, хоть хитроумие уже ничего не изменят. Восстание смято. Яркий Йиллинг сходился в поединках с тремя сыновьями Хокона и зарубил их по очереди, одного за другим. Его владению мечом нет равных.

Отец Ярви присмотрелся к единственному ногтю на своей сухой руке, будто проверял, хорошо ли тот выглядит.

— Король Атиль с вами не согласится. Он побил бы этих трех братьев разом.

Мать Адуин пропустила пустое хвастовство мимо.

— Яркий Йиллинг — человек нового склада, у него современный подход. Он предал клятвопреступников мечу, а его сподвижники сожгли их терема вместе с семьями.

— Жечь целые семьи. — Колл резко сглотнул. — Какой улучшенный подход.

— Наверно, вы еще не слышали, что Яркий Йиллинг сделал потом?

— Говорят, он отменный танцор, — сказал Колл. — Он что, станцевал?

— О да. Через проливы, да в Ялетофт, с визитом к вероломному королю Финну.

Вот теперь настала тишина — и ветер прошелестел в листьях, подношения на дереве скрипнули, и по шее Колла пробежал холодок дрожи. Мать Адуин негромко причмокнула корой и сладко улыбнулась.

— Ах. Над этим и ваш шут не заржет. Ялетофт лежит в развалинах, чертог короля Финна в пепелище, а воинов его рассеял ветер.

Ярви еле заметно нахмурился.

— А где же сам король?

— По ту сторону Последней двери. С ним и его служитель. Их смерть была предначертана в тот самый миг, когда вы завлекли их обманом в свою обреченную шайку.

— На поле боя, — задумчиво пробормотал отец Ярви, — правил нет. Современнее некуда.

— Яркий Йиллинг уже засеивает Тровенланд пламенем, расчищая дорогу армии Верховного короля. Армии, превосходящей числом песчинки на полосе прибоя. Величайшему воинству, выходившему маршем с тех пор, как эльфы воевали Единого Бога. К середине лета он будет у ворот Торлбю.

— Будущее окутано туманом, мать Адуин. Оно запросто может нас удивить.

— Не нужен пророческий дар, чтобы видеть грядущее. — Она вытащила свиток и растянула его, тонкие руны густо испещрили бумагу.

— Праматерь Вексен называет вас с королевой Лайтлин подлыми изменниками и чародеями. Отпечатанные Лайтлин монеты Община Служителей сим документом нарекает колдовскими амулетами эльфов, а всякого, кто их использует, — объявляет вне закона.

Колл дернулся — в подлеске хрустнул сучок.

— Вы будете изгоями для всего мира, равно как Атиль, Гром-гиль-Горм и любой, вставший под их знамена.

А вот сейчас появились воины. Мужчины из Ютмарка — продолговатые щиты и квадратные застежки плащей. Колл насчитал шестерых, а сзади услышал еще не менее двух и с трудом заставил себя не оборачиваться.

— Вы обнажили мечи? — удивленно спросил отец Ярви. — На священной земле Отче Мира?

— Мы молимся Единому Богу, — прорычал боец в шлеме с золотой гравировкой, их капитан. — Как по нам — это обычная грязь.

Колл оценил нацеленные на него острые взгляды и острые лезвия. Ладони стало скользко на рукояти потайного ножа.

— Ну, попали, — пискнул он.

Мать Адуин выпустила свиток из рук.

— Но даже сейчас, несмотря на вашу измену и подлость, праматерь Вексен предлагает вам мир. — Она воздела очи к небу, по лицу скользнула тень от листьев. — Взаправду, Единый Бог милостив!

Отец Ярви прыснул со смеху. Колл глазам своим не верил — настолько бесстрашным казался служитель.

— Полагаю, ее милость имеет свою цену?

— Изваяния Высоких богов должны быть разбиты. Отныне на всем море Осколков воцарится Единый Бог, — ответила Адуин. — Каждый ванстерец и гетландец обязан платить годовую десятину в Общину Служителей. Король Атиль и король Гром-гиль-Горм сложат свои мечи к ногам Верховного короля, умоляя его о прощении, и принесут новую присягу.

— Старая оказалась непрочной.

— Поэтому вы, мать Скейр и юный принц Друин останетесь у Вексен в заложниках.

— Хммм. — Отец Ярви поднял высохший палец и постучал по щеке. — Предложение заманчиво, беда только — летом в Скегенхаусе малость сыровато.

Стрела промелькнула перед лицом Колла — его обдуло ветерком полета. И беззвучно вошла в плечо вожаку отряда, сразу над ободом щита.

Из леса выпорхнули новые стрелы. Один воин вскрикнул.

Другой схватился за стрелу, угодившую в лицо. Колл подскочил к отцу Ярви и рванул его вниз, увлекая за ствол ближайшего священного древа. Тут же на них кинулся ратник, занося меч. И тогда его путь преградил Доздувой, огромный, как дом. Взмах его великой секиры сшиб нападавшего с ног и отбросил прочь, взбивая палые листья.

Сплелись проворные тени — секли, кололи, стукались о подношения богам, те раскачивались на ветвях. Через несколько кровавых мгновений бойцы матери Адуин присоединились к королю Финну за Последней дверью. Их капитан, задыхаясь, кривился на коленях: шесть стрел упокоились в его кольчуге. Он пытался встать, орудуя мечом, как клюкой, но красная сила стремительно покидала его через раны.

На поляне показался Фрор. Одна рука его обхватывала тяжелый топор. Второй он бережно расцепил застежку на золоченом шлеме капитана. Искусное изделие стоило немалых денег.

— Вы пожалеете об этом, — выдохнул капитан: на губах кровь, седые волосы липли к потному лбу.

Фрор неспешно кивнул.

— Мне уже тебя жалко. — И хватил капитана по темени — тот опрокинулся, распростав руки.

— Уже можно меня отпускать, — сказал отец Ярви и похлопал Колла по боку. Только сейчас он понял, что накрыл служителя всем телом, как в бурю мать закрывает ребенка.

— А сразу вы не могли мне сказать, что задумали? — спросил он, отталкиваясь от земли.

— Чего не знаешь — того не выдашь.

— Вы не доверились тому, что я справлюсь?

— Доверие — оно как стекло, — произнес Ральф. Он закинул на плечо свой могучий роговой лук и, протянув широкую ладонь, помог Ярви подняться. — Чудесная вещь, но только придурку взбредет в голову полагаться на его прочность.

Поляну со всех сторон окружили бывалые воины Гетланда и Ванстерланда, среди них мать Адуин казалась отчаянно одинокой. Колл едва ее не жалел, но понимал — его жалость не принесет никому даже наименьшего блага.

— Похоже, моя подлость взяла верх над вашей, — сказал Ярви. — Уже дважды ваша госпожа пыталась иссечь меня с лика мира, но пока вот он я, перед вами.

— Ты своей подлостью славен, паук. — Мать Адуин плюнула ему под ноги лиловой отрыжкой. — Твой Отче Мир теперь доволен священной поляной?

Ярви пожал плечами.

— Ох, он-то — бог милостивый. Но, вообще-то, согласен, разумнее на всякий случай задобрить его жертвой. Повесить вас на одном из этих деревьев и перерезать горло.

— Так чего ждете? — вырвалось у нее.

— Помилование убеждает в могуществе нагляднее казни. Возвращайтесь к праматери Вексен. Спасибо ей за сведения, они наверняка нам еще пригодятся. — Он бросил жест на мертвецов — тех уже привязывали за ноги, чтобы вздернуть на ветвях святой рощи. — Спасибо и за щедрые подношения Высоким богам. Боги будут вам, несомненно, признательны.

Отец Ярви внезапно рванулся к ней, скаля зубы. Маска соскользнула с матери Адуин, и Колл ясно разглядел под ней страх.

— Но передайте первой из служителей, что я подтер задницу ее предложением! Я поклялся отомстить убийцам отца. Поклялся луною и солнцем. Передайте праматери Вексен: пока мы с ней живы, никакого мира не будет!

3. Не пролить крови

— Я тебя щас прикончу, сука с половиной волос! — ругаясь и брызжа слюной, Рэйт пошел на нее. Рэкки поймал его за левую руку, Сориорн за правую — вдвоем им удалось его забороть. В конце концов, навык сложился у них уже спокон веку.

Колючка Бату не двинулась. Если не считать вздутых желваков с выбритой стороны головы.

— Давайте-ка все просто остынем, — высказался ее муж, Бранд, и замахал ладонями, как пастух в попытке усмирить встревоженную отару. — Ну будет вам, мы же союзники, а? — Никакой он не мужик, а здоровенная, сильная корова. Твердости — ни на зуб. — Давайте, ну хоть минутку… давайте пребывать в свете.

Рэйт всем объявил, что он думает об этом предложении, сумев выкрутиться из хватки брата настолько, чтобы плюнуть Бранду в лицо. К сожалению, не попал, но его намек поняли.

Колючка закусила губу:

— По-моему, псина нарывается на взбучку.

У каждого есть своя больная мозоль — сейчас наступили на Рэйтову. Он тут же расслабился и обмяк, опустил голову набок и, скалясь в ленивой ухмылке, покосился на Бранда.

— Слушай, Колючка, может, лучше взамен я прибью твою робкую женушку?

Он здорово наловчился затевать драки и неплохо умел их заканчивать, но никак не был готов к той скорости, с какой Колючка бросилась к нему.

— Ты труп, мудак с молочными волосами.

Рэйт отшатнулся, едва не повалив на причал брата и Сориорна. Чтоб ее оттащить, понадобилось трое гетландцев — старый мастер оружия Хуннан, пожилой лысый кормчий Ральф и Бранд, чья покрытая шрамами рука заломила ей шею. Здоровенные мужики пыхтели от напряжения, но ее кулак, даже сбившись с курса, все равно дал хорошего тумака Рэйтовой макушке.

— Мира! — прорычал Бранд, борясь изо всех сил с брыкающейся женой. — Ради богов, прошу мира!

Но всеми овладел отнюдь не мирный настрой. И гетландцы, и ванстерцы уже выкрикивали новые оскорбления. Рэйт увидел чей-то побелевший кулак на рукояти меча, услышал шорох, с которым Сориорн извлек кинжал из ножен. Он чуял запах скорого насилия, и оно угрожало зайти гораздо дальше, чем он намеревался вначале. Но что вы от насилия хотите? Такова его суть. Оно редко растет в пределах отведенной заранее грядки.

Рэйт раздвинул губы в полуулыбке-полуоскале: в груди разгоралось ярое пламя, дыхание забурлило в глотке, затрепетали тугие мышцы.

Еще немного, и сказители воспели б сражение на мокрых от дождя пристанях Торлбю, когда бы не явился Гром-гиль-Горм. Точно бык сквозь стадо блеющих коз, шествовал он, рассекая ожесточенную давку.

— Хорош! — проревел владыка Ванстерланда. — Чего тут расчирикались, пичужки?

Сутолока стихла. Рэйт стряхнул с себя брата, улыбаясь волчьей усмешкой, и Колючка оторвалась от мужа, рыча проклятия. Впереди у Бранда неуютная ночка, но для Рэйта все сложилось как нельзя лучше. В конце концов, он приехал драться, и его не слишком заботило с кем.

С воинственным видом гетландцы расступились, пропуская короля Атиля. На руках у него, как дитя, лежал обнаженный меч. Само собой, Рэйт его ненавидел. Всякому доброму ванстерцу полагалось ненавидеть гетландского короля. Но в остальном таким человеком, как он, стоило восхищаться: суровый, с волосами серого цвета, как железный брус — и столь же жесткий и неподатливый, он произносил мало слов, но побеждал во многих боях. Сумасшедший блеск впалых глаз говорил о ледяной пустоте там, куда обычно боги помещают в людей милосердие.

— Ты меня расстроила, Колючка Бату, — проскрежетал он грубым, словно мельничные жернова, голосом. — От тебя я ждал лучшего.

— Всем сердцем каюсь, государь, — хрипло буркнула она, меча кинжалы из глаз сперва на Рэйта, потом на Бранда, который поморщился, словно кинжалы от нее ему далеко не в новинку.

— А я от тебя лучшего и не ждал. — Гром-гиль-Горм насупил на Рэйта черную бровь. — Но, по крайней мере, надеялся.

— Нам что, безропотно сносить оскорбления? — огрызнулся Рэйт.

— Тот, кто желает упрочить союз, стерпит детские обзывалки, — сухо прозвучал голос матери Скейр.

— А наш союз подобен судну в штормовых морях, — проговорил отец Ярви со своей слащавой улыбочкой, что прямо криком просила обуха. — Затопите его своими дрязгами, и поодиночке мы пойдем на дно.

В ответ на это Рэйт зло заворчал. Он ненавидел служителей и их двуличные речи об Отче Мире и наибольшем благе. Как по нему, лучшее средство против любой неприятности — пробить ее насквозь кулаком.

— Мужи Ванстера оскорблений не забывают. — Горм упер палец в пояс, где топорщились боевые ножи. — Однако меня одолела жажда, и, поелику мы — гости… — Он подтянулся, цепь, сделанная из наверший мечей побежденных врагов, поползла по его могучей груди. — То я, Гром-гиль-Горм, Крушитель Мечей, Творитель Сирот, король Ванстерланда, верный и любящий сын Матери Войны… войду в город вторым.

Его воины сердито зароптали. Они целый час ругались и спорили, кто войдет первым, а теперь эта битва проиграна. Их государь встанет на менее почетное место, значит, меньше чести достанется им, и, боги, как же они колючи в вопросах чести!

— Мудрый поступок, — прищурившись, произнес король Атиль. — Только не жди ответных подарков.

— Волк не нуждается в подарках овец, — молвил Горм, сверкнув глазами в ответ. Ближняя дружина короля Атиля, подбоченясь, шагала мимо. Золоченые пряжки, рукояти и кольца-гривны сверкали на солнце. Наглецы зазнались, как никогда. Рэйт оскалился и харкнул им под ноги.

— Отведь псина, — ехидно ухмыльнулся Хуннан. Рэйт бы прыгнул на старого выродка и вышиб ему мозги о причал, да только Рэкки приобнял его и на ухо проворковал:

— Тише, братик, остынь.

— Синий Дженнер! Вот так сюрприз!

Рэйт хмуро оглянулся через плечо и увидел, что отца Ярви увлек в сторонку какой-то старый моряк с просоленной рожей.

— Надеюсь, приятный, — произнес Дженнер, пожимая руки Ральфу, словно давнему одновесельнику.

— Поживем — увидим, — ответил служитель. — Ты приехал принять золото Лайтлин?

— Я приму чье угодно золото, только предложи. — Дженнер с опаской пострелял глазами по сторонам, как будто собрался поведать о тайном кладе. — Но меня привели сюда причины поважнее золота.

— Важнее золота? — усмехнулся Ральф. — Да ты ли это?

— Намного важнее. — Дженнер вывел вперед кого-то, кто прятался за его спиной, — и Рэйту словно пробили черепушку кинжалом, и боевой задор вытек из него моментально.

Она была невысокой и худенькой и утопала в полинялом плаще. Волосы переплелись нечесаным клубком: облаком темных локонов, что сбивались и трепетали на соленом ветру. Кожа ее была бледной, ободок ноздрей розоватый, а скулы — хрупкие и изящные, казалось, готовы надломиться от грубого слова.

Она смотрела прямо на Рэйта большими глазами, темными и зелеными, как Матерь Море пред бурей. Она не улыбалась. И не проронила ни слова. Печальная и торжественная, полна загадок, и у Рэйта встали дыбом все волоски. Никакой удар секирой по голове не смог бы так его вырубить, как этот единственный взгляд.

Несколько мгновений отец Ярви стоял, придурковато раззявив рот. Потом захлопнул его, клацнув челюстью.

— Ральф, отведи Синего Дженнера и его гостью к королеве Лайтлин. Немедленно.

— То был готов убить за право пройти первым, то вообще идти не хочешь? — Рэкки смотрел на него, и до Рэйта дошло, что ратники Горма уже вышагивают вслед за гетландцами, едва не лопаясь от высокомерия. Наверстывают свое за то, что идут вторыми.

— Кто была та девушка? — просипел Рэйт. Перед глазами все кружило, как у пьяного, резко вырванного из хмельной дремоты.

— С каких пор ты стал волноваться о девушках?

— С тех самых, как увидел эту. — Он поморгал, глядя в толпу, надеясь доказать брату и себе, что она ему не померещилась. Но девушка пропала.

— Видать, красуля что надо, раз отвлекла тебя на целую минуту от перебранки.

— Подобных ей я еще не встречал.

— Прости, брат, но женщин ты и в самом деле встречал немногих. Ты ж у нас по части драк. — С ухмылкой Рэкки взвалил на себя громадный черный щит Гром-гиль-Горма. — А по части баб — я, помнишь?

— Ты мне про это вещаешь без устали. — Рэйт водрузил на плечо тяжелый королевский меч и двинулся вслед за братом. И почувствовал, как увесистая длань повелителя потянула его назад.

— Ты, Рэйт, меня крепко расстроил, — Крушитель Мечей придвинул его к себе. — В этих краях полно людей, которых худо иметь во врагах, но я боюсь, что в лице Избранного Щита королевы Лайтлин ты выбрал как раз наихудшего.

Рэйт окрысился.

— Она, государь, меня не пугает.

Горм с лету влепил ему оплеуху. В смысле, оплеуху для Горма. Для Рэйта — будто б его хватили веслом. Он пошатнулся, но король поймал его и притянул к себе.

— Меня ранит не то, что ты пытался ее зацепить, но то, что ты не сумел. — Он вмазал другой стороной ладони, и губы Рэйта посолонели от крови. — За каким лешим мне пес, который тявкает? Мне нужен пес, который вонзает клыки. Убийца. — И он отвесил третью пощечину. У Рэйта загудела голова. — Боюсь, Рэйт, в тебе еще прячется зернышко жалости. Раздави его, пока ты сам им не подавился.

На прощание Горм потрепал Рэйта по голове. Как отец треплет сына. А может — как охотник гончего пса.

— Столько крови, чтобы насытить меня до конца, тебе, малыш, никогда не пролить. Ты знаешь об этом и сам.

4. В безопасности

Гребешок из шлифованной китовой кости шшух-шшухал по волосам Скары.

Игрушечный меч принца Друина хрусть-бум-бамкал по сундуку в углу.

Голос королевы Лайтлин бу-бу-бубнил без роздыху. Она будто почувствовала — воцарись молчание, и Скара начнет орать, а потом опять орать, и не остановится никогда.

— За тем окном, в южной части города, стоят лагерем люди моего мужа.

«Почему они не пришли к нам на помощь?» — хотелось завизжать Скаре, когда она недвижно уставилась на кромешное поле военных шатров, но рот, как положено, понес пристойную чепуху:

— Должно быть, их очень много.

— Две с половиной тысячи преданных гетландцев со всех концов нашей страны.

Скара почувствовала, как сильные пальцы королевы Лайтлин слегка повернули ей голову. Бережно, но очень твердо. Принц Друин издал боевой клич писклявого двухлетки и атаковал гобелен. Гребешок снова пошел шшух-шшух-шшухать, словно ни одна на свете напасть не устоит против опрятно уложенных волос.

— За этим окном к северу — стан Гром-гиль-Горма. — Огни зыбко мерцали в сгущавшихся сумерках, как звезды по небесному полотну, рассыпанные на темных склонах холмов. — Мне и привидиться не могло: две тысячи ванстерцев, на виду у стен Торлбю.

— Уж точно не с мечами в ножнах, как эти, — резко бросила Колючка Бату из глубины комнаты, — так воин бросает во врага секиру.

— Я видела стычку в порту… — пролепетала Скара.

— Боюсь, не последнюю, — Лайтлин цокнула языком, распутывая узел. У Скары вечно не получалось справиться с волосами, но королева Гетланда не та женщина, которую отпугнет одна-другая непослушная прядь. — Завтра состоится всеобщий сход. Пять часов перебранки кряду, помяни мое слово! Если мы его переживем и никто не погибнет, я посчитаю это подвигом.

И Лайтлин повернула Скару к зеркалу. Безмолвные невольники королевы выкупали ее и оттерли, а замызганную ночнушку сменили на зеленые шелка, привезенные из дальнего путешествия в Первоград, и живо подогнали их по размеру. Шелка с парчовой каймой ничуть не уступали в красоте и изяществе ни одному платью, что Скара носила прежде — а ей доставалось немало прелестных вещиц. До того много, и до того заботливо их развешивала мать Кире, что иногда принцессе казалось: это платья носят ее.

Ее окружили высокими стенами, могучими воинами, рабами и роскошью. Ее голове полагалось кружиться только от облегчения. Но как у бегуньи, остановившейся передохнуть на минутку, а после обнаружившей, что не в силах стоять на ногах, безмятежный уют принес Скаре лишь слабость и ломоту во всем теле. Она чувствовала себя разбитой и внутри, и снаружи, одним большим синяком. Ей уже хотелось вернуться назад, на корабль Синего Дженнера под названием «Черный Пес», чтобы там трястись от холода, пялиться на капли дождя и трижды в час на содранных коленях подползать поблевать за борт.

— Их носила моя мама, сестра короля Финна. — Лайтлин осторожно закрепила серьгу. С золотых цепочек, тонких, как паутинка, на плечо Скары, казалось, капали малиновые самоцветы.

— Очень красиво, — всхрипнула Скара, вложив все силы, чтобы не забрызгать зеркало рвотой. Она не узнавала глядевшую оттуда девушку: боязливую, красноглазую, хрупкую. Та казалась ей собственным привидением. Возможно, она так и не вырвалась из Ялетофта. Возможно, она до сих пор там — в рабстве у Яркого Йиллинга, навсегда.

В глубине зеркала Колючка Бату присела на корточки возле принца, подвинула его ручонки на деревянной рукояти и замурлыкала, объясняя, как делать правильный взмах. Когда он хватил ее по ноге, девушка взъерошила светлые волосы мальчика и улыбнулась. Шрам-звездочка сморщился на ее щеке.

— Молодец.

Но у Скары не шел из головы меч Яркого Йиллинга, его алмазный эфес, вспышка в блеклой темноте Леса — и грудь у девушки в зеркале начала тяжко вздыматься, задрожали ладони и…

— Скара. — Королева Лайтлин крепко обняла ее за плечи. Суровые и проницательные серо-голубые глаза привели ее в чувство, возвращая в настоящее. — Расскажешь мне, что там произошло?

— Дедушка ждал, когда придет подмога. — Слова бесцветно гудели, словно вдалеке жужжала пчела. — Мы ждали воинов Атиля, воинов Горма. Никто не пришел…

— Говори.

— Он совсем пал духом. Мать Кире убедила его пойти на мировую. Она отправила голубя, и праматерь Вексен прислала орла с ответом. Если мы сдадим крепость Мыс Бейла и распустим по домам воинов Тровенланда, если позволим армии Верховного короля свободно пройти по нашей земле, — она простит нас.

— Но прощение Вексен неведомо, — промолвила Лайтлин.

— Она послала в Ялетофт Яркого Йиллинга, поквитаться с нами. — Скара сглотнула кислые слюни, и вздрогнула тонкая шея бледной девушки в зеркале. Личико принца Друина сморщилось от бойцовской решимости: он рубил Колючку игрушечным мечом, а она пальцами отбивала удары. Детский воинственный клич звучал точь-в-точь как тот вой, полный ярости и боли, раздававшийся в темноте, все ближе к ней с каждой минутой. Все ближе к ней с каждым днем.

— Яркий Йиллинг отрубил голову матери Кире. Пронзил деда мечом — тот упал прямо в очаг.

У королевы Лайтлин расширились зрачки.

— Все это произошло… на твоих глазах?

Облако искр, отсветы на улыбках воинов, густая кровь капает с острия меча. Скара судорожно вздохнула и кивнула.

— Я сбежала под видом рабыни Синего Дженнера. Яркий Йиллинг подбросил монету, чтобы решить, надо ли убить и его… но монета…

Монета до сих пор вращалась перед ней в полумраке, до сих пор искрилась огненным цветом.

— Той ночью с тобой были боги, — прошептала Лайтлин.

«Тогда почему они убили мою семью?» — захотелось заорать Скаре, но девушка в зеркале вместо этого болезненно улыбнулась и забормотала благодарственную молитву Той, Что Бросает Жребий.

— Они послали тебя ко мне, родная. — Королева крепко сжала Скару за плечи. — Здесь ты в безопасности.

Всю жизнь вокруг нее высился Лес, подобный несокрушимой горе — и от него остался лишь пепел. Его высокий щипец, простояв двести лет, отныне — груда головешек. Тровенланд разорвали на части, как дым рвется ветром. Отныне не в безопасности больше никто — и нигде.

Скара поймала себя на том, что чешет щеку. На ней до сих пор отпечаток холодных пальцев Яркого Йиллинга.

— Здесь все ко мне так добры! — пролепетала она и постаралась унять едкую боль от отрыжки. Слабый живот с самого детства, а с тех пор, как она скатилась со сходней «Черного Пса», ее кишки крутило-мотало столь же нещадно, сколь мысли.

— Ты из нашей семьи, а важнее семьи в жизни нет. — На прощание обняв, королева Лайтлин отпустила ее. — Мне надо поговорить с мужем и сыном… то есть с отцом Ярви.

— Разрешите спросить… Синий Дженнер все еще тут?

Неудовольствие королевы было осязаемым.

— Человек этот не многим лучше пирата…

— Вы можете прислать его ко мне? Пожалуйста!

Лайтлин казалась непробиваемой, как кремень, однако отчаяние в голосе Скары расслышала.

— Пришлю. Колючка, принцесса вынесла суровые испытания. Побудь вместе с нею. Пошли, Друин.

Принц-карапуз серьезно посмотрел на Скару:

— Пока-пока. — Бросил деревянный меч и побежал за матерью.

Скара разглядывала Колючку Бату. Снизу вверх — девушка возвышалась над ней в полный рост. Избранный Щит обходилась без расчесок сама: с одной стороны голова выстрижена до полущетины, а с другой — волосы скручены в узелки, косички, да на всклокоченные пряди нанизано целое, средней руки, состояние в золотых и серебряных кольцах-гривнах.

Поговаривали, эта женщина билась насмерть против семи мужчин и победила. Эльфийский браслет — награда за подвиг — полыхал желтым огнем на запястье. Эта женщина вместо шелков носила клинки, а вместо драгоценностей — шрамы. Под каблуком ее сапога треснут любые приличия, и извинений от нее не дождешься. Эта женщина не станет вежливо стучаться, скорее проломит дверь собственным лбом.

— Я что, узница? — намеревалась с вызовом бросить Скара, но наружу вышел лишь мышиный писк.

По лицу Колючки нелегко прочитать ее мысли.

— Вы — принцесса, принцесса.

— По моему опыту, разница невелика.

— Видать, вам не приходилось быть узницей.

Презирает, и кто ее в этом бы упрекнул? У Скары перехватило горло, говорить едва удавалось.

— Сейчас ты наверняка думаешь о том, какая я слабая, податливая, избалованная дуреха.

Колючка сделала резкий вдох.

— На самом деле я вспоминала, каково было мне увидеть мертвого отца. — Суровое лицо не смягчилось ничуточки, однако смягчился голос. — Я задумалась о том, что бы почувствовала, если б его убивали на моих глазах. Прямо передо мной, и ничего нельзя сделать — только смотреть.

Скара открыла рот, но с губ не слетело ни слова. Не презрение, нет — но искренняя жалость. И жалость осекла ее резче любой насмешки.

— Я знаю, каково это, когда делаешь вид, будто все — трын-трава, — продолжала Колючка. — Знаю получше многих.

Скара чувствовала, что голова у нее вот-вот разлетится на части.

— Я думала о том, что… выпади мне ваша доля… моим слезам не хватило бы моря.

И Скару прорвало беспощадными, немыслимыми и глупыми рыданиями. Глаза зажмурились, и текли, и горели. Ребра колотила дрожь. Судорожно ухало, клокотало дыхание. Руки опустились, от неистового плача заболело все лицо. Какая-то крошечная ее часть беспокоилась о том, что это далеко не пристойное поведение, но все остальное в ней никак не могло перестать.

Простучали быстрые шаги, и ее, как ребенка, сгребли в охапку, обхватили тесно и крепко, как дедушка, когда они смотрели, как отец горит на погребальном костре. Она вцепилась в Колючку, и заскулила в ее рубаху, и залепетала какие-то недослова, сама не понимая какие.

Колючка не двигалась и ничего не сказала, только долго-долго прижимала Скару к себе. Пока рыдания не сменились на всхлипы, а всхлипы — на рваные полувздохи. И тогда, бережно и мягко, Колючка отстранила ее от себя, выудила кусок белой ткани и, сама насквозь мокрая от слез, промокнула пятнышко на платье Скары и протянула ей этот платок.

— Я им оружие чищу. Однако, сдается, твое лицо куда более ценно. А может, и более смертоносно.

— Извини меня, — прошептала Скара.

— Было б за что. — Колючка щелкнула по золотому ключу у себя на шее. — Я реву куда громче, когда поутру просыпаюсь и вспоминаю, за кем я замужем.

И Скара всплакнула и прыснула со смеху — разом, и выдула из носа громадный пузырь. Впервые после той ночи она почувствовала себя кем-то навроде прежней принцессы. Наверное, все-таки она выбралась из Ялетофта.

Пока она вытирала лицо, в дверь настойчиво постучали.

— Это Синий Дженнер.

Было что-то обнадеживающее в его неказистости, когда он, сутулясь, проковылял внутрь. Везде одинаков — что на корме судна, что в королевских покоях. Его присутствие прибавляло сил. Такого человека ей как раз не хватало.

— Ты меня помнишь? — спросила Колючка.

— Такую даму попробуй забудь. — Дженнер присмотрелся к ключу у нее на шее. — Поздравляю с замужеством.

Она фыркнула.

— Только муженька моего не вздумай поздравить. По этому случаю он до сих пор в трауре.

— Вы посылали за мной, принцесса?

— Посылала. — Скара всморкнула остатки слез и расправила плечи. — Какие у тебя дальнейшие планы?

— Из меня не ахти какой планировщик. Королева Лайтлин предложила мне сражаться за Гетланд и назначила достойную цену, но, вишь ты, война — дело молодых. А я, наверно, пущу «Черного Пса» вверх по Священной… — Он окинул взглядом Скару и скривился. — Я пообещал матери Кире позаботиться, чтобы вы добрались до родни…

— И, одолев все опасности, обещание исполнил. Не подобает мне просить о большем.

Он скривился сильнее.

— Но все-таки просите?

— Я надеялась, что ты останешься со мной.

— Принцесса… я старый налетчик. Двадцать лет, как миновали мои лучшие дни. Да и в лучшие дни — я был не из лучших.

— Не сомневаюсь. Когда я впервые тебя увидала, то подумала: он источился от непогоды, как чудище на носу старого корабля.

Дженнер поскреб седую скулу.

— Верно подмечено.

— Скверно подмечено. — Скара посадила голос, но, прочистив горло, отдышалась и продолжала: — Мне стало ясно только теперь. Истрепанное носовое чудовище бросало вызов ярости самых свирепых бурь, но, несмотря на ненастья, приводило корабль домой. Лучший мне ни к чему. Я ищу преданного.

Незнамо как, но Дженнер скривился еще сильней прежнего.

— Всю жизнь, принцесса, я был свободным. Я не заглядывался ни на кого — лишь на неизведанный окоем. Не кланялся никому — лишь ветру…

— И окоем отблагодарил тебя? Вознаградил ветер?

— Признаюсь, хиловато.

— А я — сумею. — Она обхватила его шершавую ладонь обеими своими. — У свободного человека должна быть цель в жизни.

Он потупился на свою руку в ее ладонях, затем поднял глаза на Колючку.

Та пожала плечами.

— Воин, который дерется лишь за себя, — ничем не лучше убийцы.

— Ты испытан на деле, я могу на тебя положиться. — Скара вновь вернула к себе внимание разбойника и не отпускала его. — Останься. Прошу, пожалуйста.

— О, боги-боги! — Задубелая кожа под глазами Дженнера собралась от улыбки в мешковатые складки. — Вот как мне теперь ответить отказом?

— Не нужно отказа. Ответь, что поможешь мне.

— Я ваш человек, принцесса. Клянусь. Клянусь луною и солнцем. — На миг он примолк. — Но все же, помочь вам — в чем?

Скара сделала прерывистый вдох.

— Помнишь, я сказала, что увижу свободный Тровенланд и заново отстроенный дворец деда, а тушу Яркого Йиллинга склюют вороны?

Синий Дженнер поднял мохнатые брови.

— За Йиллингом стоит вся мощь Верховного короля. Говорят, целых пятьдесят тысяч мечей.

— Звон мечей — всего лишь полвойны. — Она прижала палец к виску, так сильно болела голова. — Другая половина ведется здесь.

— Значит… вы что-то задумали?

— Что-нибудь на ум да взбредет. — Она выпустила руку Синего Дженнера и повернулась к Колючке. — Ты ходила на корабле в Первый Град с отцом Ярви?

Колючка настороженно поглядела на Скару вдоль своего не раз перебитого носа, пытаясь разгадать, что стоит за этим вопросом.

— Айе, мы с отцом Ярви ходили в плавание.

— Ты дралась в поединке с Гром-гиль-Гормом.

— Было и такое.

— Ты — Избранный Щит королевы Лайтлин.

— Знаете сами.

— И, стоя за ее плечом, далеко не раз встречалась с королем Атилем?

— Поболе многих.

Скара смахнула с ресниц последние слезы. Больше плакать ей не дозволено. Придется быть храброй, сильной и умной, какой бы слабой и боязливой ни чувствовала себя она. Пора сражаться за Тровенланд, ведь больше сражаться некому, и слова станут ее оружием.

— Расскажи мне про них, — проговорила она.

— Что вы хотите узнать?

Знание — сила, — повторяла мать Кире, когда Скара жаловалась ей на обрыдлые, бесконечные уроки.

— Я хочу узнать все.

5. За нас обоих

Рэйта подбросило, вырывая из сна. Кто-то его схватил.

Одним рывком он поймал мерзавца за глотку и припечатал к стене. Зарычал, брызжа слюной, и вскинул нож.

— О боги, Рэйт! Это я! Я!

Вот только теперь, в беглом свете факела под коридорным сводом, Рэйт разглядел, что вцепился в собственного брата — и уже тянулся перерезать ему горло.

Сердце бухало, что твой молот. Некоторое время ушло на то, чтобы разобраться, где он. В цитадели Торлбю. В коридоре у Гормовой двери, запутанный в одеяле. Там, где и должен быть.

— Ты так меня не буди, — сварливо бросил он и с трудом разжал пальцы левой руки. Когда он просыпался, их постоянно сводило.

— Не будить? — прошептал Рэкки. — Да ты б своими криками перебудил весь Торлбю. Опять сны?

— Нет, — буркнул Рэйт и откинулся к стене, скребя ногтями виски. — Не знаю.

Сны, полные огня. Потоков дыма и смрада пожарищ. Безумных отблесков в глазах воинов, в глазах псов. Безумных отсветов на лице той женщины. Ее воплей, пока она выла в ужасе за детей.

Рэкки протянул флягу, Рэйт выхватил ее и прополоскал рот: и сверху, и внутри саднили болячки от Гормовых тумаков — ладно, уже не впервой. Плеснул водой на ладонь, размазал по лицу. Его знобило от холодного пота.

— Не нравится мне это, Рэйт. Боюсь я за тебя.

— Ты — боишься за меня? — В потасовке меч Горма сшибли на пол. Рэйт поднял его и крепко прижал к груди. Если владыка увидит, что его оружие без присмотра стынет на плитах, то закатит еще одну оплеуху, а может, чего и похуже. — Это что-то новенькое.

— Не совсем. Я о тебе уже давно беспокоюсь. — Рэкки тревожно покосился на дверь королевской опочивальни, придвинулся и вкрадчиво зашептал: — Ведь мы запросто можем взять и уйти. Разыщем корабль, что увезет нас по Святой и Запретной — как ты любишь повторять. Как любил повторять, во всяком случае.

Рэйт кивнул на дверь.

— По-твоему, он нас возьмет и отпустит? А мать Скейр помашет нам с улыбкой на прощание? — Он фыркнул. — Это ж вроде тебе полагается быть из нас умным? Мечтать приятно, но обратного пути у нас нет. Забыл, как мы жили раньше? Как мерзли, как недоедали, как вечно тряслись от страха?

— Разве ты больше не трясешься от страха? — Рэкки произнес это так кротко, что в Рэйте тут же закипела лютая злоба. Закипела и смыла отголоски кошмарных снов. Злоба — неплохой ответ на большинство бед, надо сказать.

— Не совсем! — рявкнул он, потрясая мечом Горма так, что брат невольно отпрянул. — Я — воин, и в этой войне я намерен завоевать себе славу и, заодно, столько колец, чтобы нам уже никогда не пришлось голодать. Здесь мое место по праву! Не за это ли право я бился?

— Айе, за него ты и бился.

— Мы служим королю! — Рэйт силился вызвать в себе ту, прежнюю, гордость. — Величайшему воителю на всем море Осколков. Непобежденному — ни в поединке, ни в битве. Ты у нас часто молишься. Ну, так воздай благодарность Матери Войне за то, что мы на стороне победителей!

Рэкки сидел, подпирая спиной могучий, в боевых засечках, щит Горма, и таращился на брата. В зрачках мигали сполохи факела. Странное дело, откуда на его лице, столь явно напоминающем Рэйтово, возникало совершенно несхожее выражение? Порой они казались драконьими головами на двух штевнях: навеки делят одно и то же судно, но обречены глядеть в разные стороны.

— Впереди неслыханное человекоубийство, — понуро пробормотал Рэкки. — Небывалое.

— Согласен, — проговорил Рэйт и улегся. Повернувшись к брату спиной, он обнял меч Горма и натянул на плечо одеяло. — На то и война.

— Не люблю я, когда убивают.

Рэйт попытался обронить, будто о пустяке, но не справился с голосом:

— Я готов убивать за нас обоих.

Тишина.

— Вот этого я и боюсь.

6. Чуткие руки

Колл выстучал последнюю руну, сдул древесную пыль и улыбнулся. Ножны закончены, он хорошо потрудился и был доволен итогом.

Он издавна любил работать с деревом: оно не скрывает тайн, не произносит лживых слов и нанесенный на него сегодня узор останется на своем месте и завтра.

Это тебе не ремесло служителя, свитое из дыма и угадаек. Где слова — инструменты поковарнее долота, а люди переменчивы, как Матерь Море.

Спину словно обожгло теплом. Это Рин потянулась через его плечи и подушечкой пальца провела вдоль палочки одной из рун.

— Что они означают?

— Пять имен Матери Войны.

— О, боги, какая тонкая работа. — Рука ее скользнула по темному дереву, задерживаясь на резных мореходах, зверях и деревьях. Фигурки искусно перетекали одна в другую. — У тебя чуткие руки, Колл. Самые чуткие из всех.

Она надела на кончик ножен свою работу: блестящую оковку, которой кузнечные инструменты придали сходство с головой змея. Наконечник сел идеально — подогнан, как ключ к замку.

— Представь, какие прекрасные вещи мы сотворим с тобой вместе. — Ее зачерненные от железа пальцы проскользнули, как в пазы, между его — побуревших от дерева. — Согласись, что это судьба? Мой меч. Твои ножны. — Другая ее рука прошлась поперек его бедра, всколыхнув легкой дрожью. — И наоборот, твой…

— Рин…

— Ладно, ладно — не меч, а кинжальчик. — Смех слышался в ее голосе, щекотал ему шею. Он был влюблен в ее смех.

— Рин, нельзя. Бранд мне как брат…

— Так не ложись в постель с Брандом — и не будет тебе горя.

— Я — ученик отца Ярви.

— Не ложись с отцом Ярви. — Губы слегка прикоснулись к его шее, и по телу пробежали мурашки.

— Он спас маму. Спас мне жизнь. Он освободил нас.

Губы плясали уже возле самого его уха: от их гремящего шепота он втянул голову в плечи, зацокали гирьки на ремешке.

— Как это он тебя освободил, коль ты собою распоряжаться не вправе?

— Я перед ним в долгу, Рин. — С каждым вдохом ее грудь прикасалась к его спине. Пальцы сплелись, крепко обхватив его ладонь. Девушка была не слабее его. Вероятно — сильнее. Чтобы сохранить ясность мысли, пришлось прикрыть глаза.

— Когда война отгремит, я пройду испытание служителя, и принесу клятву служителя, и стану зваться брат Колл, и у меня не будет ни семьи, ни жены… ах!

Ее рука шурхнула между его ног.

— А до тех пор-то чего стесняешься?

— Ничего. — И он повернулся к ней, сунул руку в ее стриженые волосы, потянул к себе. Оба рассмеялись и сразу же поцеловались, жадно и влажно, напнулись на верстак, и сбитые инструменты с лязгом и грохотом посыпались на пол.

Когда он сюда приходил, примерно так все всегда и оканчивалось. Вот почему он шел сюда снова и снова.

Гладко, как лосось, она вывернулась из его рук, подскочила к зажиму на верстаке, схватила оселок и принялась скрупулезно изучать клинок, над которым трудилась, — будто прозанималась все утро одной заточкой.

Колл заморгал:

— Что за…

Грохнула дверь, и в мастерскую вошел Бранд. Колл заметался посреди комнаты — с могучим шатром в штанах.

— Хей, Колл, — поприветствовал Бранд. — Чего это ты тут делаешь?

— Ножны зашел закончить, — выдавил он. На лице полыхнул багрянец, он быстро повернулся к верстаку и смахнул на пол стружку.

— Ну, дай-ка гляну. — Бранд водрузил на плечо Колла руку. Боженьки, рука-то здоровенная: перекатываются мускулы, шрам от каната опоясал запястье. Колл вспомнил, как на его глазах Бранд подставил плечи под вес целого корабля, который иначе неминуемо раздавил бы Колла насмерть. Потом он прикинул, каково будет огрести такой ручищей по морде, если Бранду откроется все, чем его сестра и Колл занимались. И сглотнул — с превеликим трудом.

Но Бранд всего лишь смахнул с лица резчика соломенные волосы и заулыбался.

— Прекрасная работа. На тебе божья благодать, Колл. Тебя отметили те же боги, что и мою сестру.

— Она… очень… богобоязненная девушка, — Колл неловко ерзнул, приводя в порядок штанины. Рин за спиною брата свирепо выпятила надутые губы.

Слава богам, Бранд вечно ничего не замечал. Силен, предан и мягок нравом, как упряжная лошадь, он мог, однако, служить настоящим образцом невнимательности. Наверное, нельзя жить в браке с Колючкой Бату, если не научиться пропускать мимо себя уйму неприятных вещей.

Колл попробовал его отвлечь:

— Как там Колючка?

Бранд замешкался, словно решал в уме сложную головоломку.

— Колючка — как Колючка. Но я об этом знал, когда брал ее в жены. — Он усмехнулся Коллу в своем беспомощном духе. — По-другому и быть не могло.

— С такой, как она, непросто жить вместе.

— Расскажу каково, когда заживем! Полсуток она с королевой, половину остального времени упражняется нещадней прежнего, а дома уснула б скорей, тогда, глядишь, не найдется повод для ссоры. — Он утомленно почесал затылок. — Хотя и об этом, когда женился, я тоже знал.

— С такой, как она, непросто жить порознь.

— Эхехе. — Бранд уставился в пустоту, словно престарелый солдат, которому до сих пор никак не осмыслить кровавых ужасов прошлого. — Ей как два пальца сварить драку из самой мирной крупы. Но всякое стоящее дело — нелегкое. Я люблю ее, пускай она и такая. За то, что она такая, я и люблю ее. — Лицо его вновь прорезала та беспомощная усмешка. — Ну, зато без приключений — ни дня.

Громко стукнули в дверь. Бранд встряхнулся и пошел открывать. Рин, дурачась, изобразила воздушный поцелуй. Колл изобразил, как нежно прижимает его к сердцу, а Рин изобразила, как окатывает рвотой верстак. Когда она так себя вела, он млел от любви.

— Рад тебя видеть, Бранд. — Колл вскинул голову. Неожиданно было повстречаться с наставником в кузнице Рин.

— Взаимно, отец Ярви.

Долгое совместное путешествие роднит по-особому. И хотя столь несхожих, как Ярви и Бранд, найти было трудно, мужчины обнялись, и служитель шлепнул сухой рукой по спине кузнеца, как побратима.

— Как успехи в делах клиночных? — окликнул он Рин.

— Без добрых клинков людям не обойтись никогда, — отозвалась она. — А как нынче в деле плетения слов?

— Без добрых слов людям тоже вечно невмоготу.

При взгляде на Колла служитель сменил улыбку на привычную строгость.

— Я так и чувствовал, что ты окажешься здесь. Солнце перевалило за полдень.

— Уже? — Колл кинулся стаскивать фартук и запутался в лямках. Выбравшись, швырнул рабочую одежду на пол и отряхнул руки от древесной пыли.

— Вообще-то, обычно ученик приходит к наставнику. — Посох из эльфийского металла звонко застучал об пол в такт походке служителя. — Ты мой ученик или нет?

— Конечно, ваш, отец Ярви, — выпалил Колл, виновато отодвигаясь подальше от Рин.

Ярви бегло сощурился — на одного, на другую. Ничего, ясно дело, не упуская. Мало кто столь же внимательно все замечал, как он.

— Скажи мне, что ты покормил голубей.

— И клетки вычистил, и новые травы рассортировал, и двадцать страниц летописи Гетланда, записанной матерью Гундринг, прочитал, и пятьдесят слов по-калейвски выучил. — Нескончаемые вопросы Колла доводили его мать до безумия, но обучение на служителя давало столько ответов, что голова грозила лопнуть.

— Невежество питает страх, Колл. Знание страх убивает. А как у тебя с движением звезд? Ты перечертил карты, что я дал?

Колл схватился за голову.

— Ей-боженьки, простите меня, отец Ярви. Попозже обязательно перечерчу.

— Не сегодня. Через час начинается большой сход, а перед этим надо разгрузить корабль.

Колл с надеждой взглянул на Бранда:

— Я не силен передвигать короба…

— Сосуды. И передвигать их надо очень осторожно. Дар Императрицы Виалины проделал весь путь по Святой и Запретной.

— Вы имеете в виду — подарок от Сумаэль? — заметил Бранд.

— Подарок от Сумаэль. — При этом имени отец Ярви мечтательно улыбнулся. — Наше оружие против Верховного короля…

Он смолк и шагнул между Коллом и Рин, придерживая посох на сгибе локтя. Здоровой рукой приподнял ножны и, чтобы рассмотреть руны, повернул изделие на свет.

— Матерь Война, — бормотнул он. — Воронья Мать. Оперенная Сталью. Сбирательница Павших. Та, Что Сжимает Твою Ладонь В Кулак. Это вырезал ты?

— А есть другой, способный так сделать? — заметила Рин. — Окантовка важна не меньше меча. Добрый клинок обнажают редко, значит, люди будут глазеть на ножны.

— Когда ты принесешь обет служителя, Колл, искусство резьбы по дереву понесет утрату. — Ярви тяжело вздохнул. — Но мир нельзя изменить долотом.

— Можно. Пусть понемногу, — Рин сложила на груди руки и вперила в служителя взгляд. — Но, главное, к лучшему.

— Его мать просила меня сделать сына настоящим мужчиной.

Колл бешено замотал головой за спиною наставника, но Рин затыкаться не собиралась.

— Кое-кому дорог тот мужчина, которым он уже сделался, — твердо сказала она.

— Значит, это все, чем ты бы хотел заниматься, Колл? Вырезать фигурки и руны? — Отец Ярви со стуком бросил ножны на верстак и положил свою высохшую руку ему на плечо. — Или ты бы желал стоять у плеч королей и править курсом эпохи?

Колл хлопал ресницами — на одного, на другую. Боженьки, он не хотел огорчать их обоих, только куда деваться? Отец Ярви освободил его. А есть ли сын раба, который не желал бы встать у королевского плеча и не бояться будущего, прожить жизнь почитаемым и могущественным?

— Курсом эпохи, — виновато потупившись, пробубнил он. — Наверно…

7. Друзья по несчастью

Рэйт совсем свихнулся от скуки.

На войне, по идее, полагается драться.

А война с Верховным королем явно сулила самую крупную драку, о какой только можно мечтать. Но теперь он понял: чем крупнее война, тем большая доля в ней болтовни. Болтовни, ожидания и просиживания задницы.

Здесь благородный люд расселся по трем длинным, расставленным подковой, столам. Богатство кубков возвещало о звании и знатности пьющих. С одной стороны располагались гетландцы, напротив них — ванстерцы, а посередине стояла дюжина кресел для тровенландцев. Пустых, поскольку из Тровенланда так никто и не прибыл, и Рэйт бы с удовольствием последовал их примеру.

Речь отца Ярви нагоняла зевоту:

— Семь дней назад я встречался с посланницей праматери Вексен.

— Надо было взять и меня! — сердито воскликнула мать Скейр.

— К сожалению, не вышло — не было времени. — Ярви жестом здоровой руки показал, что искреннее его не сыскать на всем свете. — Однако вы потеряли немного. Мать Адуин попыталась меня убить.

— Я ее уже люблю, — шепнул брату Рэйт, и тот захихикал.

Рэйт предпочел бы постель со скорпионом десятку слов от этого прохиндея с одним кулаком. Рэкки взял привычку звать его Пауком, и служитель, без дураков, таким и был: тощим, неприметным и ядовитым. Но, если ты не муха, паукам ты без надобности. Отец же Ярви плел тенета на людей, и нельзя было предсказать заранее, кому грозило в них угодить.

Немногим лучше и его подмастерье. Долговязый пацан — волосы как у пугала, на бороде кусками не пойми какого цвета щетина, сам суетливый, дерганый, глаза бегают. И лыбится, вечно лыбится, будто всем он друг, но так дружбу Рэйта не завоюешь. Ярость во взгляде, ненависть или боль не обманут. А под улыбкой можно спрятать, что хочешь.

Отстраняясь от гомона, Рэйт запрокинул голову на необъятный купол Зала Богов. Внушительная постройка, правда, какой прок от зданий, кроме как жечь их дотла, Рэйт не знал. Каменные Высокие боги скрестили на нем осуждающие взгляды, и Рэйт нахально скривился в ответ. Кроме редких, в полсердца, молитв Матери Войне, не ведал проку он и в богах.

— Праматерь Вексен объявила нас изменниками и колдунами. По ее указу нас надлежит стереть с лица земли. — Отец Ярви бросил на стол свиток, и Рэйт застонал. В свитках еще меньше проку, чем в зданиях и богах. — Она вознамерилась нас уничтожить.

— И никакого мирного предложения? — спросила королева Лайтлин.

Отец Ярви на миг покосился на ученика и покачал головой.

— Никакого.

Королева горестно вздохнула.

— Я надеялась хоть на малую зацепку для переговоров. Кровопролитие не сулит выгоды.

— А это смотря как и чью кровь проливать. — Горм мрачно воззрился на пустые кресла. — Когда ж король Финн пожалует к нам со своею мудростью?

— И через тысячу лет не наступит тот срок, — сказал Ярви. — Финн мертв. — Эхо его слов сгинуло в вышине Зала Богов. На потрясенное собрание опустилось безмолвие. Даже Рэйт разул уши.

— В залог мира Мать Кире сдала ключ от Мыса Бейла. Праматерь Вексен нарушила обещание. По ее слову Яркий Йиллинг отплыл в Ялетофт. Он убил короля Финна и спалил город до основания.

— Выходит, подмоги из Тровенланда ждать нечего. — Сестра Ауд, пухленькая ученица матери Скейр, при этой вести едва не ударилась в слезы. Рэйт лишь усмехался. Может, они хоть сейчас зашевелятся.

— Одна из жертв осталась в живых. — Королева Лайтлин щелкнула пальцами, и, покачнувшись, двери Зала Богов распахнулись. — Дочь государя Финна, принцесса Скара.

Яркий свет дня очертил два черных силуэта в проеме. Когда они ступили внутрь, по шлифованным плитам пола протянулись длинные тени. Одним оказался Синий Дженнер, такой же потрепанный и лохматый, как тем разом на причале. Кто рядом с ним, догадаться было труднее.

Платье тончайшей зеленой ткани переливалось, искрилось на ней в мутном факельном свете. Отведены назад плечи, и тени сгущались в ямках ключиц. Самоцветы из серег текли ручьем: вниз, вдоль тонкой шеи, и вверх, по хрупкому плечу. Багрянцем горел кровавый камень на золотом обручье. Темные волосы, что прежде клубились призрачным роем, нынче умащены, заплетены и заколоты в сверкающие завитки.

Боги, как она переменилась! Но Рэйт ее тут же узнал.

— Это она, — выдохнул он. — Та дева, в порту!

Рэкки придвинулся и прошептал:

— Я в тебе, братик, души не чаю, но ты замахнулся чутка высоковато.

— Я обязана воздать благодарность. — Бледной смотрелась она и хрупкой, как яичная скорлупа. Однако голос прозвенел чисто и громко в тот миг, когда огромные зеленые глаза Скары обратились к нависавшим над ней Высоким богам. — Хвала богам, что унесли меня из лап Яркого Йиллинга. Спасибо добрым хозяевам, что приютили меня в годину одиночества. Моей тетушке, королеве Лайтлин, чьи проницательность и хитроумие известны всем, но чья глубина сострадания открылась мне лишь недавно! И Атилю, Железному Королю, чьи железная воля и железный закон на слуху по всему морю Осколков.

Король Атиль слегка шевельнул бровью. Так и должно выражать восторг при этом старом медвежьем капкане вместо лица.

— Добро пожаловать в семью, принцесса.

С низким, изящным поклоном Скара обратилась к ванстерцам:

— Гром-гиль-Горм, король Ванстерланда, Крушитель Мечей — для меня честь ступить под вашу необъятную тень. Я б до ночи пересказывала легенды, что ходили в Ялетофте о вашей силе и знаменитой удаче в бою. Но как ни старайся я, ваша цепь все равно куда более красноречивый сказитель.

— Прежде я считал, что ей не занимать красноречия. — Горм оттянул пальцем цепь из наверший, срубленных с клинков убитых им противников. Четырежды обернулась она вокруг могучего древа его шеи. — Пока не услыхал ваши речи, принцесса. Теперь же не знаю и сам.

Слова, и ничего более. Но даже Рэйт, умеющий льстить не лучше собаки, разглядел, насколько выверенно отмыкала гордость властителей каждая похвала — так ключ входит в замочную скважину. Погода в Зале Богов уже прояснилась. Союз держав и так обильно полили уксусом. Скара предложила медку, и все на него набросились с удовольствием.

— Великие государи, — обратилась она, — мудрые государыни, достославные воины и искусные служители, собравшиеся здесь. — Она прижала к животу узенькую ладонь, и Рэйту показалось, что он заметил, как та дрожит. Однако девушка сцепила руки и продолжала: — Я молода и не имею права заседать среди вас, но никого другого выступить от имени Тровенланда нет. Не ради самой себя, но во благо моего бедного народа, беззащитного перед полчищами Верховного короля, я молю вас: позвольте мне занять дедушкино кресло.

Может, дело было в том, что она не примкнула ни к одной стороне. Может, в том, что была юна, скромна и не имела друзей. Или в музыке ее голоса — но, как бы то ни было, когда он звучал, в зале творилось настоящее волшебство. Только что в общий гвалт нельзя было вставить и слова, даже протолкнуть на острие копья, а теперь собрание гордецов и героев окутало задумчивое молчание.

Заговорил король Атиль, будто ворона закаркала после соловьиной трели:

— Неучтиво отказывать в столь изысканно поданной просьбе.

Наконец-то два короля нашли, на чем им сойтись.

— Это нам пристало молить вас присесть, принцесса Скара, — молвил Горм.

Рэйт смотрел, как легко принцесса ступает к креслу, предназначавшемуся для короля Финна. Походкой столь плавной, что кувшин эля не упал бы с ее головы. Утонченность момента подпортил только Синий Дженнер. Моряк плюхнулся рядом, как гребец на рундук у весла.

Горм насупился на старого торговца.

— Принцессе не к лицу столь жалкая свита.

— Не стану спорить, — сверкнул Синий Дженнер дырявой ухмылкой. — Поверьте, я не вызывался на это место.

— Правителю потребуется служитель, — заметила мать Скейр. — Для помощи в выборе наименьшего зла.

Ярви настороженно нахмурился со своей половины зала.

— А также большего блага.

— Совершенно верно. Моя ученица, сестра Ауд, сведуща в языках и обычаях моря Осколков. Вдобавок она — искусный и сообразительный лекарь.

Рэйт едва не расхохотался. Сестра Ауд остолбенело вылупила глаза на наставницу и казалась столь же сообразительной, как вареная репа.

— Замечательно, — произнес Горм, — однако, помимо верных советов, принцессе необходима и верная стража.

Льдом покрылся голос Лайтлин:

— Мою племянницу защищают мои воины.

— А от них-то кто ее защитит? Я выделю своего личного меченосца. — Увесистая Гормова длань шлепнула Рэйта по плечу, как удар молнии, и пришибла его веселье насмерть. — Моего чашника. Я вручаю ему свою жизнь всякий раз, когда пью, а я выпиваю частенько. Рэйт будет спать за вашей дверью, принцесса, и стеречь надежнее любого пса.

— Надежней бы развести за ее дверью гадючий выводок, — буркнула Колючка Бату, и Рэйт не более нее светился от счастья. Он бы глазел на Скару весь день напролет, но быть сорванным с места, за которое бился всю жизнь, и отданным ей в рабы — участь не из приятных.

— Государь мой… — зашептал он под сердитый ропот со всех углов. Годами Рэйт с братом вместе прислуживали королю. И то, что его можно взять и выбросить, не моргнув глазом, поразило как нож под ребра. К тому же кто тогда позаботится о Рэкки? Давно ясно, что сильный-то из них — Рэйт.

Горм надавил жестче.

— Она — племянница Лайтлин, — проурчал он. — Почитай, гетландка. Не спускай с нее глаз.

— Но моя обязанность — сражаться за вас, а не играться в няньку при…

Огромные пальцы сжались с сокрушительной силой, и Рэйт невольно охнул.

— Никогда не заставляй меня просить дважды.

— Друзья! Прошу вас! — воскликнула Скара. — У нас слишком много врагов, чтобы спорить друг с другом! С благодарностью принимаю ваши советы, сестра Ауд. И вашу защиту, Рэйт.

Рэйт окинул глазами собрание. Все эти холодные взгляды сейчас скрестились на нем. Королевское слово сказано. Оруженосцу добавить нечего — как гончему псу на хозяйской охоте.

Взвизгнули ножки кресла: он встал и деревянными пальцами стянул с плеча перевязь великого меча Горма. Этот меч он точил, чистил, всюду таскал, спал с ним в обнимку целых три года. И настолько привык к его тяжести, что сейчас почувствовал себя кривобоким. Стоило бы швырнуть его на пол, но как себя перебороть? Он безропотно прислонил оружие владыки к креслу, на прощание потрепал по плечу остолбеневшего брата и в один миг из королевского меченосца перешел в ручные собачки принцессы.

Тишина осерчала, когда шарканье его шагов вторглось в ее владения, и Рэйт бревном упал на сиденье подле новой хозяйки. Наголову разбитый безо всякого боя.

— Не пора ли вернуться к вопросам войны? — проскрежетал король Атиль, и сход по новой пошел рядиться, кто в этих вопросах главнее.

Скара не удостоила новую зверушку и взглядом. С чего бы? С тем же успехом они могли родиться в разных мирах. Она казалась Рэйту хрустальной: строгой и совершенной, как древняя работа эльфийских рук. Спокойна, уверенна и безмятежна на совете великих, словно горное озеро под звездным небом.

Девушка — женщина, — которая не ведает страха.

8. Бейлова кровь

Даже перед самим Ярким Йиллингом Скара не была так напугана.

Ночью она не поспала и секунды — без передышки перелопачивала в уме, что ей надо сказать и как ей это сказать, перетряхивала уроки матери Кире, вспоминала дедушкины речи, шептала во тьме молитвы Той, Что Прорекла Первое Слово.

На завтрак она не съела и крошки — без передышки крутило живот от волнения. Ощущение такое, будто задница вот-вот в самом деле отвалится. И неотвязная мысль: что будет, если посреди сего благородного общества принцесса не выдержит и как следует перднет?

Сжав пальцы добела, она цеплялась за подлокотники, словно ее швыряло бурное море. Из мглы Зала Богов выплывали сердитые лица. Надо, невзирая на труд, в них вчитаться, как учила мать Кире. Разгадать их, раскрыть скрывающиеся за ними надежды, тревоги, тайны — и обратить своему делу на пользу. Она прикрыла глаза, вновь и вновь повторяя про себя дедушкины слова. Ты всегда была храброй, Скара. Храброй. Всегда храброй.

Едва ль навевал ей спокойствие и этот Рэйт, молодой ванстерландец. Чего уж там — он поражал своим видом. Поражал — как секирой в кадык. Суровый, бледный, твердый, как чеканное серебро; под порванным ухом глубокий порез, и гневливо наморщился лоб; короткие волосы, рассеченные брови и даже ресницы — белесые, словно из него выжали, выдавили всю теплоту и осталась одна ледяная надменность.

С тем же успехом они могли родиться в разных мирах. С виду суров и задирист, как бойцовый пес, а среди этих смертельно опасных людей спокоен и невозмутим, как волк во главе собственной стаи. Ему бы впору скалить зубы в ряду Сподвижников Йиллинга Яркого — и Скара сглотнула отрыжку, и попыталась представить, будто его тут нет.

— Всех нас ждет Смерть. — Скрежет короля Атиля эхом звенел в ушах. Властитель, верно, стоял у края каменного колодца, где она тонула на дне. — Мудрый воин выберет меч. Собьет врага с толку, застигнет врасплох и ударит в самое сердце. Последнее слово всегда остается за сталью. Мы должны напасть первыми.

На Атилевой половине зала предсказуемо поднялся одобрительный шум. На Гормовой — предсказуемое ворчание.

— Мудрый воин не летит сломя голову в руки Смерти. Он выберет щит. — Горм ласково погладил громадный черный щит, который носил Рэйтов близнец. — И выманит врага на свою, удобную местность, и сокрушит, сам диктуя условия схватки.

Король Атиль хмыкнул.

— И чего ты завоевал, выбрав щит? В этом самом зале я вызвал тебя на бой; из этого зала ты слинял, как побитая шавка.

Сестра Ауд пробралась вперед. Ее лицо напомнило Скаре о персиках, поспевавших у стен Мыса Бейла: пухлое, круглое, в розоватых крапинках и пушистых тонюсеньких волосках.

— Государи, делу не поможет…

Но Гром-гиль-Горм прогрохотал поверх ее слов, точно грозовой раскат над птичьим щебетом.

— Крайний раз, когда гетландец выходил против ванстерца, твой славный меч куда-то запропастился, о Железный Король. Взамен себя ты послал драться бабу, и я побил ее, но решил сохранить ей жизнь…

— Можем повторить, когда вам будет угодно, о здоровенный кусок говна, — рявкнула Колючка Бату.

Скара заметила, как Рэйт стиснул подлокотник кресла. Шрамы исчеркали толстые костяшки на большой бледной руке. На руке, чья естественная форма — сжатый кулак. Скара придержала его запястье и встала на ноги первой.

— Мы должны отыскать середину! — в голос воззвала она к сходу. По правде говоря, истошно взвизгнула. И поперхнулась, когда все глаза уставились на нее, приветливо, как строй нацеленных глевий. — Мудрый воин наверняка возьмет и щит, и меч, чтобы в нужный момент использовать и то и другое.

Казалось, с этим ну никак не поспоришь, однако совет преодолел эту трудность.

— Обсуждать стратегию положено тем, кто поведет корабли, — высказал упертый, как дуб, король Атиль.

— От вас нашему союзу прибыток — лишь одна судовая команда, — высказал, оглаживая цепь, Гром-гиль-Горм.

— Неплохая команда, — заметил Дженнер. — Но что одна — то одна, спору нет.

Сестра Ауд предприняла новую попытку:

— Надлежащие правила сходов, изложенные Ашенлир в стародавние времена, наделяют равными голосами всех участников союза, независимо от… вне зависимости… — сестра перехватила взгляд своей бывшей наставницы, матери Скейр, полный лютой северной вьюги, и голосок ее сгинул под необъятными сводами Зала Богов.

Спокойствие в голосе далось Скаре не без труда.

— Я привела бы и другие суда, будь жив мой дед.

— Вот только он умер, — отрезал Атиль, не утруждаясь учтивостью.

Горм косо посмотрел на соперника.

— А перед этим предал нас праматери Вексен.

— А вы что, оставили ему выбор?! — гаркнула Скара. Волна вскипевшей в ней ярости застала всех врасплох, в первую очередь ее саму. — Надо думать, его союзники наперебой спешили с подмогой, а не препирались, кому где усесться, пока он погибал в одиночку!

Если слова и впрямь были оружием, то эти вонзились в цель. Не тратя даром минуту предоставленной ей тишины, она придвинулась и — крохотные, да — уперла в стол кулачки, как прежде делал дед.

— Яркий Йиллинг гонит пламя пожаров в глубь тровенских земель! Выкашивает любые остатки сопротивления. Мостит дорогу для огромной армии Верховного короля. Он мнит себя неуязвимым! — После того как высокомерие Йиллинга наждаком прошлось по гордыне собравшихся, она мягко добавила: — Но свои корабли он позабросил.

Серые глаза Атиля сощурились.

— Корабль — самое верное оружие воина. Его источник припасов, его путь отступления.

— Его кров и очаг. — Горм, тщательно приглаживая, пропустил бороду сквозь пальцы. — Где же стоят ладьи Яркого Йиллинга?

Скара облизнула губы.

— В гавани Мыса Бейла.

— Ха-ха! — На татуированном предплечье матери Скейр загремели эльфийские талисманы, служительница единым жестом отмела весь замысел. — Под надежной защитой непроходимых цепей!

— Возведенная эльфами крепость, — проговорил отец Ярви, — неприступна.

— Нет! — возглас Скары, как хлопок, отразился от купола. — Там я родилась и знаю слабые места.

Атиль раздраженно скривился, однако Лайтлин легонечко опустила невесомую ладонь на его сжатый кулак.

— Позвольте ей высказаться, — прильнув, промурлыкала королева. От взгляда на жену грозное и суровое лицо короля на миг смягчилось, и Скара призадумалась: взаправду ли этот человек из железа иль все же из плоти, как прочие, вот только заперт в железной клетке собственной славы.

— Говорите, принцесса, — молвил он и, откидываясь в кресле, перевернул ладонь, чтобы взять Лайтлин за руку.

Скара вытянула шею, чеканно вбивая слова во все концы зала, стараясь всеми силами наполнить чертог своим устремлением и надеждой и заставить каждого слушателя принять их точно собственные. Так, как учила мать Кире.

— Эльфийские стены непробиваемы, но часть их была разрушена при Сокрушении Божием, а бреши заделаны уже людьми. И Матерь Море неустанно подтачивает их основание.

Чтобы их укрепить, дедушка возвел два огромных устоя у скал в юго-западном углу. Эти подпоры так велики, что стоят почти вплотную. Проворный парень мог бы вскарабкаться между ними и помочь взобраться другим.

— Проворный дурень, — буркнул Горм.

— Ну пускай пара-тройка проберется внутрь, — произнес Атиль. — Яркий Йиллинг — испытанный вождь. Он не сглупит и не бросит главные врата без охраны…

— Есть еще один путь — калитка, потайная. Такой ширины, чтоб пройти по одному. Но она позволит проникнуть в крепость остальным вашим воинам. — У Скары перехватило голос от неистовой жажды убедить сход, однако под рукой оказался Синий Дженнер, куда лучший дипломат, чем казалось с первого взгляда.

— Мои познания невелики, — сказал он, — но я знаю море Осколков, и Мыс Бейла есть замок к нему и ключ. Крепость властвует над проливами Скегенхауса. Вот почему праматерь Вексен так рвалась ее заполучить. Пока крепость в руках Яркого Йиллинга, он способен нанести удар куда угодно, но если мы ее у него отберем… — С этими словами он обернуся и подмигнул Скаре.

— То одержим достойную песен победу, — отозвалась она, — и уже сами подставим под удар трон Верховного короля.

Загудели бормотки. Знатные мужи взвешивали вероятность успеха. Скара привлекла их интерес, однако оба короля — быки строптивые, им нелегко впрячься в одно на двоих ярмо.

— Что, если корабли увели из бухты? — выскрежетал из себя Атиль. — Что, если вас подвела память о слабых местах Мыса Бейла? Что, если Йиллинг прознал про них и уже выставил стражу?

— В таком случае всех нас ждет Смерть, государь Атиль. — У этих противников кротостью бой не выиграть. — Вы говорили, что надо бить в сердце. Сердце Йиллинга — его спесивая гордость. Его корабли.

— Игра на удачу, — заурчал Горм. — Слишком много может пойти не так…

— Чтоб одолеть того, кто сильнее, необходимо рисковать. — Скара бухнула по столу кулачком. — Вы говорили, что недруга надо встречать на своей, знакомой земле? Какую же землю вы предпочтете сильнейшей крепости на море Осколков?

— Эта земля — не моя, — грумкнул Горм.

— Зато — моя! — У Скары снова надломился голос, но она вынудила себя не умолкнуть. — Забыли?! Кровь самого Бейла течет в моих жилах!

Скара почувствовала их колебания. Ненависть их друг к другу и жажда славы, их страх Верховного короля и подневольная обязанность казаться бесстрашными — все закачалось на лезвии меча. Вот, ей почти удалось их поймать, но вдруг пройдет миг — и они откинутся в креслах и, точно голуби в привычные клетки, опять нырнут за обильно вскиданные валы своей распри?

Там, где подводит разум, — сказала однажды мать Кире, — может сгодиться безумие.

— Наверно, вам стоит узреть эту кровь! — Скара протянула руку и сдернула с пояса Рэйта кинжал.

Он порывисто попытался перехватить ее, но было поздно. Яркий кончик кинжала она приставила под большой палец и рассекла свою ладонь до самого корня мизинца.

Она собиралась пролить лишь пару изящных алых капель, но Рэйт взаправду точил ножи на совесть. Кровь рассеялась по столу, брызнула поперек груди Синего Дженнера и заодно на пухлое лицо сестры Ауд. Все дружно ахнули. Наиболее потрясенно — сама Скара, но отступать некуда — лишь сломя голову в атаку.

— Ну? — Она вознесла кулак под взоры Высоких богов, кровь полосами ползла по предплечью и беззвучно капала с локтя. — Вы, горделивые воины, обнажите ль мечи и прольете свою кровь вместе с моей? Предадитесь ли Матери Войне, положась на удачу и добрую сталь? Или забьетесь в уголок и будете дальше жалить друг друга словами?

У Гром-гиль-Горма перевернулось кресло, когда он встал во весь свой огромный рост. Он скривился, и желваки его вздулись, и Скара отпрянула — сейчас неудержимая ярость великана сомнет ее. А потом поняла, что он прикусил язык. И выплюнул на стол алый сгусток.

— Войско Ванстерланда отплывет через пять дней, — рыкнул Крушитель Мечей, на его бороду сбегала кровь.

Поднялся король Атиль. Его вечно обнаженный меч заскользил по изгибу локтя, пока не уперся острием в стол. Гетландец взялся за клинок под крестовиной и сжал так, что побелели костяшки. Кровавая струйка наполнила желобок и потекла дальше, вниз, и расплылась темной слизью вокруг стального острия.

— Ратники Гетланда отбудут через четыре.

С обеих сторон помещения воины заколотили по столам, забряцали оружием и вознесли ликованье при виде крови, которая наконец пролилась, несмотря на то, что ее явно было недостаточно для победы и основная часть принадлежала семнадцатилетней девчонке.

Скара отодвинулась назад — внезапно голова закружилась. Кинжал подхватили с ладони. Сестра Ауд вспорола рукав и оторвала кусок ткани, а потом взяла Скару за запястье и принялась умело перебинтовывать кисть.

— Сгодится, пока не зашью. — Служительница глянула исподлобья. — Пожалуйста, больше так не делайте, принцесса.

— Не беспокойтесь… ай! — Боги, становится больно. — Думаю, урок мной усвоен.

— Пока победу праздновать рановато! — объявил отец Ярви, успокаивая шум. — Первым делом надо решить, кто будет взбираться.

— Никто не сравнится в силе и умениях с моим знаменосцем, Сориорном. — Горм оттянул усыпанный блескучими гранатами ошейник высокого невольника-шенда, стоявшего рядом. — Он трижды пробегал по веслам туда и обратно на нашем пути из Ванстерланда — в бурное море.

— Вы не найдете другого, столь ловкого и расторопного, как мой ученик, Колл, — сказал отец Ярви. — Что засвидетельствует любой, кто видел, как он карабкается по утесам за яйцами. — Гетланцы кивнули, все как один. Все, кроме самого ученика. Казалось, от такого предложения его затошнило — так же, как сейчас Скару.

— Устроим дружеское состязание? — предложила королева Лайтлин. — Выясним, кто лучше?

Умно, отметила Скара. Прекрасный повод этим задиристым баранам отвлечься от боданий друг с другом, пока не повстречают врага.

Сестра Ауд осторожно положила забинтованную кисть Скары на стол.

— Как равноправный участник союза, — возвестила она, — по древнему закону и давнему обычаю, Тровенланд также должен быть представлен на подобных состязаниях.

На этот раз она не стала пересекаться с морозным взглядом матери Скейр, и, довольная своим вкладом, откинулась в кресле.

У Скары восторг был потише. Нет у нее ни сильных, ни расторопных. Один Синий Дженнер.

В ответ на ее короткий взгляд он раздвинул кустистые брови и буркнул:

— Для меня и ступеньки — соревнование.

— Я взберусь за вас, — сказал Рэйт. До этого она не видала его улыбки. Казалось, на холодном лице полыхнуло пламя. Глаза сверкали смело и бесшабашно. И, да — сейчас он поражал сильнее всего. — Все лучше, чем болтать, правда?

9. Возможность

— Нам с тобой поболтать покамест не выпадала возможность, — молвил Синий Дженнер.

— Я не привык молоть языком, — буркнул Рэйт.

— Привык молотить кулаками?

Рэйт не откликнулся. Надо, кулаками и подтвердит.

— Я слежу, чтобы принцессу никто не тронул. — Рэйт кивнул на дверь. — Поэтому стерегу здесь, снаружи.

— Айе, — Дженнер прищурился. — А сам-то не тронешь?

— А если трону — то что? — Рэйт шагнул к старому разбойнику, выпятил зубы прямо в лицо, будто вот-вот укусит. Здесь надо показать себя первым головорезом, падким до крови. Дашь слабину — конец. — Как бы ты мне, старичок, помешал?

Синий Дженнер не отступил, только поднял морщинистые ладони.

— Я сказал бы: «Эй, парнище, хорош. Старые хрычи вроде меня не дерутся с такими, как ты, удальцами», а потом бы тут же свалил, тихо и молча, чтобы тебя не тревожить.

— Точняк, — прорычал Рэйт.

— А потом навестил бы свою команду и выбрал шестерых ребят покрупнее. Со средних скамей: привычных тянуть весла и на ногу легких. И когда стемнеет, двое из них заботливо укрыли бы тебя этим тепленьким одеялком. — Разбойник обратной стороной ладони пригладил одеяло за Рэйтовым плечом. — А потом оказалось бы, что остальные четверо захватили с собой по крепкой деревяхе, и колошматили бы они этот сверточек, покуда внутри все твердое не станет мягким. После эту кашу-малашу мы бы отволокли назад к Горм-гиль-Горму — прямо так, в одеяле, поскольку негоже пачкать у принцессы Скары полы. И я разъяснил бы Крушителю Мечей, что, увы, паренек, которого он отрядил, оказался трохи вспыльчив и толку из него не вышло.

Тут Дженнер улыбнулся. Обветренное лицо сморщилось складками, как старый башмак.

— Однако не надобно мне новых горьких утрат. Ведают боги, их у меня и без того наплодилось немало. Я бы лучше дал тебе возможность самому показать, что на тебя стоит полагаться.

Надо признать, ответ хороший. От ума, но и с железом внутри. Выставил Рэйта недотепистым душегубом — и ему это совсем не понравилось. Куда лучше быть душегубом умелым. Он отодвинулся, признавая за Дженнером право на чуть большее личное пространство и много большее уважение.

— А вдруг на меня полагаться не стоит?

— Дай человеку возможность исправиться. Знаешь, большинство людей в моей жизни были б не против ее принять.

В жизни Рэйта попадались совсем другие люди.

— Считаешь, старик, твой опыт не подведет?

— Что ж, малыш, вместе и выясним. Хочешь еще одеяло? Тут, снаружи, и простудиться недолго.

— Студило меня и покруче. — Рэйт предпочел бы второе, но пришлось показать, что ему все нипочем. Поэтому он поплотнее закутался в то одеяло, что было, и сел, прислушиваясь, как стихает шорох шагов старика. Не по себе без Гормова меча. Не по себе без брата. Но стылый сквозняк, стылые камни, а с ними и стылая тишина сейчас, в общем-то, были такими, как прежде.

Как знать, будут ли прежними сны?

10. Как надо побеждать

— Начинаете взбираться, когда я ударю в колокол.

— Слушаюсь, о королева, — каркнул Колл. Немногие люди на свете повергали его в такой трепет, как королева Лайтлин, — и почти все они сейчас здесь, наблюдают. Такое чувство, будто здесь половина обитателей всех земель моря Осколков: жмутся во дворике цитадели под сенью могучего кедра, теснятся в проемах окон или жадно глазеют с крыш и бойниц.

Король Атиль стоял на ступенях Зала Богов, отец Ярви опирался на посох по его правую руку, рядом Ральф почесывал седину за ушами и угощал Колла ухмылкой, наверняка предназначенной его подбодрить. Напротив них, на тщательно отмеренном, той же высоты помосте стоял Гром-гиль-Горм, и золотой зигзаг вкованных в кольчугу нитей сверкал под рассветным солнцем. После него склонил колено беловолосый щитоносец, и мать Скейр метала пламя из сощуренных голубых глаз.

Рин, как всегда, нашла себе место — на высокой крыше, сразу слева от Колла. И как только он голову поднял, замахала как припадочная, со всех сил тряся пятерней на удачу. Боженьки, вот бы и Коллу сейчас оказаться бы с ней, наверху. А еще лучше — в кузнице. А в постели и совсем здорово. Он прогнал эту мысль. В конце концов, с нею стоит Бранд — и не вечно же ему быть невнимательным.

Королева Лайтлин подняла длинную белую руку и указала на макушку кедра. Там, на самой высокой ветви, искрилось золото.

— Победит тот, кто принесет принцессе Скаре ее обручье.

Колл встряхнулся — с пяток до макушки, пытаясь стряхнуть с себя зуд туго натянутых нервов. Затем вскинул глаза на мачту, врытую посередине двора, ту, что покрывал резьбой от основания до шпиля, — рядом стояла Колючка.

Боженьки, как он этой мачтой гордился! Своим трудом, искусными изображениями, но и своим вкладом в легендарные события, о которых повествовала резьба. В том путешествии свершилось немало отважных деяний, и сейчас ему необходимо набраться отваги. Победа ему по плечу, в этом сомнений нет. В чем он сомневался — а по сердцу ли? Всем известный умник, он то и дело загонял себя в глупейшие из углов.

Он выдавил один из тех своих вздохов, от которых шлепал губами.

— У богов дурацкое чувство юмора.

— Само собой. — Бывший Гормов чашник, Рэйт, невесело оглядел толпу. — Когда в Вульсгарде я садился на шнек, ни за что б не подумал, что приеду сюда лазить по деревьям.

Он наклонился, словно хотел поделиться секретом, и Колл не удержался и тоже придвинулся.

— А тем более, что стану нянькой при тощаге девчонке.

Принцесса Скара стояла между пялившей глаза сестрой Ауд и взъерошенным Синим Дженнером и казалась совершенной и хрупкой, как глиняные статуэтки, которые Колл в давнюю пору рассматривал в Первом Граде, пытаясь догадаться, как же их изготавливали.

— У красивых людей слишком легкая жизнь, — заметил он. — Им везде все достается в первую очередь.

— Уверяю тебя, у нас, красавцев, жизнь так же трудна, как у прочих, — сказал Рэйт.

Колл смерил его взглядом.

— А ты не такая уж сволочь, как показалось мне поначалу.

— О, ты меня еще толком не знаешь. Смотри-ка, кое-кто подходит к делу чертовски серьезно.

Гром-гиль-Гормов шенд-знаменосец оголился по пояс. На широкой спине горела сетка шрамов, напоминая раскидистый вяз. Есть на что засмотреться: поджарые мускулы играли и перекатывались, когда он потягивался, крутил торсом, делал наклоны.

Рэйт же просто стоял и чесал царапину под ухом.

— Мне-то казалось, мы собрались лезть на дерево, а не танцевать напоказ.

— И мне. — Колл ухмыльнулся. — Должно быть, нам забыли сказать.

— Меня зовут Рэйт. — И Рэйт по-дружески протянул ладонь.

Подмастерье служителя улыбнулся в ответ.

— Колл. — И пожал руку. Рэйт так и знал, что пожмет, — слабые люди всегда готовы принять дружбу сильных. Улыбка парня быстро увяла, когда оказалось, что у него не получается вырвать руку обратно.

— Ты чего де…

Королева Лайтлин ударила в колокол.

Рэйт дернул пацана на себя и боднул его головой в лицо. Рэйт умел лазить, но не сомневался, что в лазании двое других его превосходят. Если он хотел победить — а побеждать ему хотелось всегда, — лучше всего устроить состязания по какому-нибудь иному виду. Например, по боданию людей в лицо он настоящий мастер — как только что убедился Колл.

Рэйт саданул его три раза по ребрам, сложил пополам булькающего кровью с разбитого рта, потом схватил за рубаху и швырнул вниз головой на столы, где сидели какие-то гетландцы.

Он услышал, как позади разразился хаос, толпа взревела проклятия, но кровь уже загремела в ушах, и в уме осталось одно лишь дерево. Сориорн уже подтягивал на ветви свое длинное и мощное тело, и если он возьмет хороший старт, Рэйту ни за что за ним не угнаться.

Он грузно разбежался, вскочил на одну из нижних ветвей, раскачался и перемахнул на ту, что повыше. Ветки тряслись от его веса. Новый прыжок, вытянулся на всю — и поймал Сориорна за лодыжку, и потащил его вниз. Сломанный сучок снизу вверх процарапал сопернику помеченную шрамами спину.

Сориорн лягался и угодил по губам, но Рэйта вкус собственной крови не останавливал никогда. Он зарычал и подналег, волоком подтягиваясь выше, без внимания к скребущим веткам, без внимания к прострельной боли в левой руке, снова ухватил Сориорна за лодыжку, потом за пояс и, наконец, за гранатовый невольничий ошейник.

— Ты что творишь? — рассвирепел знаменосец, стараясь сбить противника локтем.

— Побеждаю, — прошипел Рэйт, протаскивая свое тело на следующий круг ветвей.

— Горму нужна моя победа!

— Я служу Скаре, забыл?

Рэйт кулаком заехал Сориорну четко промеж ног, и тот выпучил очи. Рэйт врезал ему по губам, и тот запрокинул голову. Рэйт укусил его за руку, сжимавшую сук, и с сиплым вскриком Сориорн разжал хватку и провалился вниз, сквозь ветки. Об одну он спружинил темечком, другая свернула его пополам, а после третьей перекрутился в воздухе — и снова, и снова, пока не врезался в землю.

Жаль, жаль, но кому-то надо выиграть, а значит, кому-то надо упасть.

Рэйт, не мешкая, понесся выше, туда, где редела крона. Отсюда видно за стены цитадели: серебрится Матерь Море, лес мачт — дюжины кораблей теснятся в гавани Торлбю. Здесь потные виски лобзает просоленный ветер.

Он скрутил обручье с побега у самой макушки. Стоило надеть его себе на запястье, но как ты его натянешь, его ведь подгоняли по руке-веточке Скары. Поэтому он сунул браслет в цепь на поясе и начал спуск.

Ветер окреп, и заходило ходуном все древо. Скрипели сучья, иголки терлись об Рэйта сверху донизу, пока он перехватывал руки. Краем глаза он засек какой-то белесый промельк, однако, когда посмотрел вниз, увидел лишь, как Сориорн тщетно пытается взгромоздиться на нижние ветви. Мелкого служки и духу нет. Небось, уполз в слезах по разбитой роже. Пусть он верхолаз и отменный, но никакого стержня внутри. А тому, кто в одиночку полезет в крепость Мыс Бейла, без стержня нельзя.

Рэйт оттолкнулся и спрыгнул на землю.

— Сученок! — взвыл Сориорн, не выпуская ветку. Должно быть, он повредил ногу, когда упал, и сейчас осторожно держал ее на весу, не шевеля пальцами.

Рэйт расхохотался и двинулся мимо. А потом подскочил вплотную и плечом под ребра приложил Сориорна к стволу, да так крепко, что дыхание вылетело у того со сдавленным полусвистом.

— А ты — сука, — бросил победитель над стенавшим в пыли Сориорном. Досель знаменосец всегда был Рэйту добрым другом.

Поэтому уж он-то должен был знать, как опасно оставлять свой бок настолько открытым.

— Принцесса Скара.

Она окинула Рэйта рассерженным, как она надеялась, взглядом.

— Это состязание я не назвала бы честным.

Он пожал плечами, глядя ей прямо в глаза.

— Хотите сказать, что Яркий Йиллинг рыдает ночами, если кого обманет?

Скара зарделась. Его дубовое обхождение с людьми не менялось ничуточки, когда он обращался к ней. Мать Кире пришла бы в ярость. Может, поэтому Скара и не разозлилась сама. К такой неотесанной прямоте она не привыкла, было в ней нечто живое, естественное. И даже нечто притягательное.

— Так я должна отправить пса поймать пса? — спросила она.

Рэйт грубо хихикнул.

— Вы отправите убийцу убить убийцу. — Он потянулся к мошне, и тут ухмылка его пошла на убыль.

Вот тогда-то из-за ствола кедра и вышел Колл, задержавшись на миг, чтобы помочь Сориорну подняться. Рассечена губа, нос распух и в крови, зато улыбка до ушей.

— Чего потерял, дружок? — поинтересовался он, глядя, как Рэйт перетряхивает одежду. Бравым жестом он извлек, несомненно из ниоткуда, обручье, что в старину Бейл Строитель надевал перед битвой. И по всем правилам отвесил поклон. — Полагаю, это ваше, принцесса.

Рэйт только рот раскрыл.

— Ворюга…

Улыбнувшись шире, Колл обнажил кровавые зубы.

— Хочешь сказать, Яркий Йиллинг рыдает ночами, если кого-то ограбит?

Рэйт дернулся за обручьем, но Колл был слишком быстр и тут же подкинул блистающее золото в воздух.

— Ты продул игру. — Он выхватил обручье прямо из сжимавшихся пальцев ванстерца, шустро перебросил из левой руки в правую, и ладонь Рэйта сомкнулась на пустоте. — Не продуй заодно и чувство юмора!

На глазах Скары Колл еще раз подкинул обручье — и Рэйт стиснул кулаки.

— Довольно! — Пока не приключилось новых бед, Скара шагнула меж ними и поймала украшение в воздухе.

— Победил Гетланд! — возвестила она, протягивая надетый браслет к плечу.

Гетландцы разразились ликованием. Ванстерцы вели себя куда тише, при виде того, как Сориорн повис у матери Скейр на плече и мелко подпрыгивает, ковыляя прочь. Что касается скромной свиты самой Скары, то Рэйт смотрелся проглотившим топор, а Синий Дженнер стоял в слезах, но лишь от того, что без удержу хохотал.

Колючка Бату сложила ладони чашей и крикнула, перебивая шум:

— Кажись, ты не зря тратил время верхом на этой мачте!

— Верхом на мачте научишься большему, чем в покоях служителя! — откликнулся Колл. Сейчас он наслаждался рукоплесканием и раздавал друзьям воздушные поцелуи.

Скара тихонько произнесла:

— Ты хоть сам понял, что выиграл? Право в одиночку забраться в полную врагов неприступную крепость.

Его улыбка поблекла, когда она взяла за запястье и подняла над головой в знак победы его обмякшую руку.

11. Первопроходец

Новая вспышка молнии очертила отвесные стены Мыса Бейла — черные зубцы на фоне алмазного неба. Боженьки, дорога вверх такая длинная…

— А уже поздно говорить, что я не согласен с планом? — проверещал Колл сквозь завывание ветра, гул дождя и рокот ударов Матери Моря об их суденышко.

— Да нет — говори что вздумается, — в ответ проревел Ральф, по лысине тек ручеек. — Лишь бы наверх залез!

Ветер подсекал и метал в лица изможденных гребцов соленые брызги. Гром трещал так, что дрожь пронзала весь мир, но Колл и так уже дрожал сильней некуда, пока их лодчонка рыскала и качалась — все ближе и ближе к скалам.

— По-моему, здешние небеса не предвещают добра нам! — воскликнул он.

— Как и здешние воды! — крикнул Доздувой, борясь с веслом, как с необъезженной кобылицей.

— Дурная судьбина повсюду!

— От судьбы не уйти — дурной или доброй! — Колючка взвесила в руке абордажную кошку. — Важно одно — как ты ее примешь.

— И то правда, — сказал Фрор, кривой глаз белел на обмазанном смолой лице. — Тот, Кто Разговаривает Громом, сегодня за нас. Его дождь загонит их головы под крышу. Его рык заглушит наше прибытие.

— Упасет — и не развеешься золой от его молнии. — Колючка хлопнула Колла по спине и едва не вышибла с лодки.

Толща стен в основании состояла из эльфийского камня — ныне треснутого и покореженного. Ржавые прутья торчали в прорехах — опутанных водорослями, усиженных раковинами морских блюдечек. Ральф гнул спину и скрипел зубами над кормилом, помаленьку разворачивая лодку боком.

— Полегче! Полегче! — Новая волна подхватила их, закинув желудок Колла прямо в рот, а потом понесла бортом на камни. Заскрежетала, завизжала древесина. Он уцепился за планширь, уверенный, что остов лодки вот-вот переломится, и Матерь Море, вечно голодная до теплых человечьих тел, грядет за ними, чтобы уволочь в свои хладные объятия. Однако потертая обшивка держала, и он шепотом благодарил то дерево, которое им ее даровало.

Колючка забросила кошку, и крюк с первого раза застрял между древних металлических стержней. Девушка уперлась ногами в обшивку и, не разжимая зубов, стала подтягивать лодку.

Перед Коллом открылись два контрфорса — два могучих устоя, о которых рассказывала принцесса Скара. Уже люди возвели их из грубо тесанных блоков, и Матерь Море на протяжении многих лет обгладывала глыбы, выедая раствор. Промеж устоев темнела расселина, камень поблескивал сырою слизью.

— Ты представь, будто лезешь на мачту! — сказал Ральф.

— Под мачтой разъяренное море не редкость, — обронила Колючка в упорной борьбе с веревкой, на зачерненных смоляным варом плечах упруго выступили жилы.

— Вот только редкость разъяренные воины над, — пробубнил Колл, вглядываясь в бойницы.

— Точно вару не нужно? — спросил Фрор, предлагая флягу. — Оттуда заметно, как ты будешь лезть…

— Я ж не боец. Если меня накроют, то я, скорее, их уболтаю, чем отобьюсь.

— Готов? — перебил Ральф.

— Нет!

— Тогда шуруй неготовым — скоро волны разнесут нашу лохань по хворостинкам!

Колл забрался на планширь — одной рукой схватился за штевень, другой продернул слабину на канате, который обвязал через грудь и распустил витками меж рундуков гребцов. Мокрая, эта веревка весила немало, и чем выше он поднимется, тем тяжелей будет вес. Лодка съехала вбок, обтерлась о подножие устоя. Непокорная вода, встряв между древесиной и камнем, фонтаном брызнула вверх, и Колл непременно бы вымок, когда б дождь и море уже не промочили его насквозь.

— Держите ровно! — окрикнул Ральф.

— Держал бы, — отозвался Доздувой, — да Матерь Море против!

Мудрый терпеливо ждет своего часа, — как постоянно твердил отец Ярви, но ни за что его не упустит. Очередная волна приподняла лодку, Колл неслышно взмолился Отче Миру о том, чтобы снова увидеть Рин, — и прыгнул. Сейчас, тщетно царапая камень, он с воем полетит прямиком в Последнюю дверь. Однако щель меж двух громадных подпор была глубже человеческого роста и как раз нужной ширины. Колл вошел в нее и прилепился с такой легкостью, что аж чуть не расстроился.

— Ха! — бросил он через плечо, в восторге от негаданного спасения.

— Не смейся! — прикрикнула Колючка, по-прежнему налегая на крюк. — Лезь!

Крошащаяся кладка в обилии предоставляла выемки для рук и ног, поэтому поначалу он продвигался быстро и мурлыкал под нос. В воображении скальды заводили песнь о Колле Хитроумнике, который стремительно, как гагара в полете, покорил неприступные стены Мыса Бейла. Рукоплескания в его честь во дворе цитадели Торлбю лишь раздразнили вкус. Кажется, быть знаменитым, почитаемым и любимым не так и плохо. Совсем не плохо.

Однако боги обожают смеяться над людским счастьем. Как хорошая мачта, устои постепенно сужались к вершине. Желоб между ними мельчал, ветер и ледяной дождь хлестали в него напрямую и отвешивали Коллу такие оплеухи, что он перестал слышать собственный напев. Хуже того, щель ширилась, тянуться за опорой приходилось все дальше, пока не осталось иного выбора, как оставить один контрфорс и лезть по углу между другим быком и стеной. Холодные, как лед, обросшие склизким мхом камни вынуждали то и дело стопорить подъем, чтобы отлепить с лица мокрые волосы, вытереть саднящие руки и подышать теплом на занемевшие пальцы.

Последняя пара шагов людской отвесной стены длилась дольше всего прежнего вкупе. За плечом тянулось убийственной длины вервие — отяжелевший от дождя канат гнул к земле сильнее доспехов, мотался под ветром и обдирался о края расселины. Коллу в жизни не выпадало более сурового испытания. Мышцы стонали, их сводило и дергало — предел выносливости позади. Даже зубы ломило от боли, но повернуть обратно было еще опасней, чем двигаться дальше.

Колл выбирал выемки и уступы столь же тщательно, как корабельщик обстругивает киль, зная, что одна ошибка — и камни у подножия размозжат его в рыбий корм. Напряженно осматривал кладку при свете луны и вспышках зарниц, выгребал грязь со мхом из стыков — камни крошились здесь, как заветренный сыр. Он старался не думать о зияющей пропасти под собой, о свирепых воинах, возможно, поджидающих наверху, или о…

Камень раскололся под закоченелыми пальцами, и рука потеряла захват, накреняясь над пропастью, он заскулил, каждая жилка на сведенном от напруги предплечье полыхала огнем. Он ногтями скреб камни, раздирая старый плющ, пока, наконец, не обрел устойчивость.

Он вжался в стену и наблюдал, как камешки сыплются вниз, скачут вдоль веревки к разломам среди эльфийских глыб к челноку, который мотает сердитая зыбь.

Показалось, будто мать прислонилась к его груди и напомнила, как грозила пальцем и отчитывала оседлавшего мачту сына.

Слазь оттуда, пока башку не разбил!

— Но не могу ж я всю жизнь просидеть под одеялом? — прошептал он под гулкое буханье сердца.

Сладость облегчения Колла была достойна легенды, когда он заглянул через бойницу и увидел, что боевой ход, шире дороги, под секущими каплями дождя — покинут и пуст. Он со стоном перевалился через край, подволок за собой веревку и плюхнулся на спину. И лежал, глотая воздух, пытаясь вновь нагнать кровь и разработать отекшие пальцы.

— Вот тебе и приключение, — прошептал он. Оскальзываясь, приподнялся на четвереньки и уставился на Мыс Бейла. — Бо-о-женьки мои…

Отсюда, сверху, сразу верилось, что перед тобой сильнейшая крепость мира и ключ ко всему морю Осколков.

Тут высились семь безмерных башен с безмерными же стенами между ними: шесть построили эльфы — на идеальной глади камня поблескивала влага, а одну, кургузую и неуклюжую — люди, чтобы заткнуть брешь, оставшуюся после Божия Сокрушения. Слева от Колла пять башен вырастали из Отче Тверди, две же справа выдавались за край утесов, вынесены в Матерь Море. Натянутые меж ними цепи срезали волны, закрывая путь в гавань.

— Боженьки вы мои! — опять прошептал он.

Гавань кишела судами — в точности по слову принцессы Скары. Не меньше пяти десятков — от малюсеньких до здоровенных громад. Флот Йиллинга Яркого, как младенец, мирно спал под надежной защитой могучих эльфокаменных рук крепости. Голые мачты едва-едва шевелились — как бы ни ярилась Матерь Море снаружи.

От причалов сквозь скальный берег поднимался длинный скат до просторного внутреннего двора. Там вкруговую громоздилось с дюжину зданий, разной постройки и возраста. Крыши складывались в несочетаемую путаницу мшистого тростника, треснутой черепицы, блестящей под ливнем слюды; вода из разломанных труб орошала мощеный двор. Целый город лепился к изнанке исполинских эльфийских стен — свет просачивался из щелей сотен от непогоды забранных ставнями окон.

Колл вывернулся из объятий веревки, а после проклял свои непослушные пальцы, пока обмытывал ею зубцы и остервенело затягивал мокрые узлы, чтоб выдержали наверняка. Наконец он вымучил из себя улыбку:

— Пойдет.

Вот только боги обожают посмеяться над людским счастьем, и его улыбка моментом сошла на нет, стоило лишь обернуться.

По боевому ходу навстречу ему тяжело трусил воин: в одной руке копье, в другой мерцает фонарь. По ссутуленным плечам ратника хлопал отяжелевший от капель плащ.

Первым позывом было бежать. Но первопроходец заставил себя повернуться к стражнику спиной, равнодушно опереть башмак о бойницу и безмятежно разглядывать море, словно лишь здесь на всем свете ему дарован кров и приют. И безмолвно взмолился Той, Что Прядет Небылицы. Так или иначе, от Колла ей доставалась уйма молитв.

Услыхав близкий шорох сапог, он повернулся с ухмылкой:

— Здорово! Приятный вечерок, чтоб побродить по стенам.

— Не скажи. — Ратник поднял фонарь и пристально присмотрелся к собеседнику. — Я тебя знаю?

По говору похож на ютмарчанина, и Колл бросил кости, положившись на удачу:

— Не-а, я из инглингов.

Подсунь человеку добрую ложь, и он сам выложит тебе правду.

— Из парней Люфты?

— А то. Люфта отправил меня на стены с проверкой.

— Серьезно?

Если доброй лжи одной несподручно, то на выручку сгодится и правда:

— Айе. Видишь, эти два устоя? Люфте втемяшилось в голову, что кто-нибудь сможет пролезть наверх между ними.

— Такой ночью?

Колл подхихикнул:

— Знаю, знаю, ума в этом — как в шапке, полной лягушек, но если Люфте втемяшится…

— А здесь чего? — встревоженно спросил ратник, озирая веревку.

— Чего здесь такого чего? — переспросил Колл, вставая перед ней. Ложь вся вышла, а вместе с нею и правда. — Ты чего?

— Вот того, твою… — Стражник выкатил глаза, в тот миг, когда черная ладонь склеила ему рот, а черное лезвие продырявило шею. За его лицом показалось лицо Колючки, не отчетливее тени под струями ливня — одни глаза выделялись белым на обмазанной смолой коже.

Она бережно опустила на загородку поникшее тело воина.

— Куда мы денем труп? — Колл на лету поймал выпавший фонарь. — Нельзя его тут…

Колючка подхватила мертвеца за сапоги и вытолкала в пустоту. Колл раззявил рот, глядя, как быстро он летит вниз. У подножия тело ударилось о стену и, изломанное, кануло в набежавшие волны.

— Вот туда и денем, — сказала девушка. Позади через стену перемахнул Фрор. Со спины он стащил секиру и сдернул ветошь, которой оборачивал обмазанное варом лезвие.

— Погнали.

Колл оторопело двинулся следом. Колючку он любил, но его пугало, с какой легкостью та могла убить человека.

Лестница во двор оказалась именно там, где обещала Скара, с натеками дождевой воды по серединам истоптанных ступеней. Колл было снова замечтался о том, какой урожай почестей он пожнет, если сработает этот безумный план, когда услыхал снизу гулкий голос, и сразу забился в тень.

— Идем внутрь, Люфта. Тут адский ветродуй.

Голос побасовитее отвечал:

— Дунверк велел сторожить калитку. Кончай скулить как падла.

Колл всмотрелся за край. Под лестницей на ветру трепетал холщовый навес, снизу на камни лился свет костра.

— Эта наша калитка не такая и потайная, — шепнула на ухо Колючка.

— Как червяки из яблок, — шепнул он в ответ, — в свое время тайны выползают на свет.

— Будем драться? — буркнула Колючка. Первая ее мысль, конечно, про драку.

Как подобает достойному служителю, Колл взялся торить путь для Отче Мира.

— Перебудим всю крепость.

— Я назад в эту щель не полезу, — заявил Фрор. — Ни за какие коврижки.

— Дайте мне плащ, — прошептал Колл. — Созрела мыслишка.

— Не поздновато созрела-то? — прошипела Колючка.

Колл пожал плечами, натянул капюшон и потряс конечностями, стараясь расслабиться, — мышцы до сих пор в напряжении после подъема.

— Мысли приходят тогда, когда приходят.

Он оставил друзей на ступенях, а сам беззаботной походкой порысил вниз, мимо полуразвалин конюшни, где с прогнившей тростниковой крыши капала вода. Отсюда уже видать людей — семерых воинов на корточках возле костра. Под их навес задувал ветер и колыхал языки пламени. В отсветах костра Колл заметил массивную дверь калитки на стыке стен. Ее перемыкал толстый засов — в древесине глубокими насечками выбито имя Той, Что Крепит Замки. Резчик выдохнул туманное облачко, собрался с храбростью и зашагал к огню, оживленно махая рукой.

— Ох, ну и гадская погодина! — Колл пригнулся под сырым холстом, откинул капюшон и взъерошил мокрые волосы. — Я б не так промок, вздумай я искупаться!

Все хмуро уставились на него — он ответил ухмылкой:

— Но, сдается мне, летом в Инглефолде еще хреновей? — Он похлопал одного по плечу, пробираясь поближе к двери, и пара других захихикала.

— Я тебя знаю? — буркнул здоровяк, сидевший у самого костра. По серебряным запястьям и грубому обхождению Колл признал в нем командира.

— Не-а. Я из Ютмарка. Меня прислал Дунверк. У меня, Люфта, для тебя есть послание.

Здоровяк харкнул, а Колл порадовался, что угадал верно.

— Давай выкладывай, пока я не оглох от старости, как все мужики в нашем роду.

Игра началась.

— Дунверк прознал, что готовится штурм. Ванстерцы с гетландцами решили взять нашу крепость и спалить корабли.

— Штурмовать эти стены? — прыснул от смеха один. — Вот придурки!

Колл сочувственно кивнул.

— Я, когда услыхал, подумал о том же. И до сих пор не переменил мнение.

— Об этом донес тот шпион?

Колл сморгнул. Неожиданный поворот.

— Айе, тот самый шпион. Как бишь его там зовут?..

— То знает один Яркий Йиллинг. У него спросить не пробовал?

— Я настолько глубоко его уважаю, что язык не повернулся отрывать человека от дел. Значит, вот: враги на подходе к главным воротам.

— Придурки, говорите? Да у них бошки поотрывало! — Люфта с досадой облизнул зубы. — Вы, четверо, со мной. Сходим до ворот и проверим. Вы, двое, стойте здесь.

— Я посторожу, не волнуйтесь! — воскликнул Колл, когда мужчины встали и побрели под дождь. Один выставил над головою щит, прикрыться от ливня. — Мимо меня никакой гетландец не проскочит!

На двоих оставленных у костра без слез не взглянешь. Один молодой, но уже с залысиной, у другого красное пятно во всю рожу, будто вином окатили. Зато кинжал у него загляденье: серебряная крестовина так и сверкает. Кинжал напоказ красовался на поясе, похоже, мужик им одним и кичился, хотя, знамо дело, снял его с какого-нибудь убитого тровенландца.

И как только Люфта унес свои уши подальше, этот тут же принялся жаловаться:

— Большинство ребят Йиллинга сейчас обносят Тровенланд вдоль и поперек, а мы — торчи здесь!

— И не говори, это страсть как несправедливо. Но все ж. — Колл стянул Фроров плащ и устроил целое представление, вытрясая из него воду. — Сдается, на море Осколков не сыскать местечка, где б человеку сиделось у огонька под такой же надежной защитой, как здесь.

— Поосторожней! — забухтел Красная Рожа. Дождинки с ткани брызнули ему прямо в глаза. Он так остервенело отмахивался от плаща, что Колл одной рукой без труда подцепил кинжал с его пояса. Восхитительно — чего только человек не прошляпит, если его отвлечь!

— Приношу извинения, государь!

С этими словами Колл попятился и слегка ткнул Залысину под дых:

— По такой жаре освежиться, как твой сосед, самое то, правда?

И под развевающимся плащом просунул кинжал за пояс уже этому.

— Поглядите, я вам покажу поразительные чудеса!

Пока никто из них не успел вставить и слова, он поднял руку повыше, и медная монетка заплясала взад-вперед по костяшкам. Глаза обоих ратников прилипли к его вертким пальцам.

— Медь, — промурлыкал Колл, — медь, снова медь, и р-раз… серебро!

Он перекрутил ладонь, лихо поддел кистью блеснувший медяк, и между пальцев оказалась зажата серебряная монета. Лик королевы Лайтлин заиграл в свете костра.

Залысина насупился и подался вперед.

— Как ты это делаешь?

— Ха! Сейчас покажу, в чем фокус. Подай-ка на секунду свой кинжал.

— Какой кинжал?

— Твой кинжал. — Колл указал на пояс. — Вот этот.

Красная Рожа вскочил.

— Какого хрена у тебя делает мой ножик, а?

— Чего? — Залысина вылупил очи на пояс. — Как…

— Единый Бог суров к воровству. — Колл набожно воздел ладони. — Это давно всем известно.

Черная рука Колючки припечатала рот Красной Роже, а ее черный нож проколол ему шею. Почти в тот же миг голова Залысины дернулась — Фрор секирой разнес ему затылок. Глаза инглинга собрались в кучку, он что-то пробормотал, пустил слюну и повалился на бок.

— Шевелись, — прошипела Колючка, опуская своего на землю. — Покуда их друганы не пришли к одному со мной мнению о том, какой ты двуличный хорек.

— Повинуюсь, о, Избранный Щит, — Колл вынул из скоб рунный засов и сдвинул створку, раскрывая калитку.

12. Убийца

Одинокое пятнышко света замерцало сквозь бурю, и, как спущенная с поводка гончая, что уже хлебнула крови, Рэйт ринулся вперед.

Он стремглав летел по мокрой траве со щитом и секирой, до боли в костяшках сжимал топорище под краем лезвия.

Разумеется, меч красивее топора, но красивое оружие, подобно симпатичным людям, любит попривередничать.

Меч требует осмысленной ловкости, а когда Рэйта охватывало ликование боя, церемониться невмоготу. Был случай, он клинком плашмя охаживал воина по голове, пока не свернул и голову, и меч так, что после ни то, ни то совсем уже ни на что не годилось. Топоры куда менее ранимы.

Небо опять озарила молния. Могучий Мыс Бейла черным пятном завис над морем, гонимые ветром дождинки застыли, прежде чем их заслонила ночь. Тот, Кто Разговаривает Громом изрыгнул миру свою досаду — так близко, что у Рэйта подскочило сердце.

Во рту до сих пор стоял вкус съеденного хлебца. Каравай из муки с кровью солонил язык. Ванстерцы считали, что это приносит удачу в сражении, однако Рэйт был убежден: ярость в бою важнее удачи. Он крепко, до ломоты, впился зубами в деревянный колышек во рту. Однажды в неистовстве схватки, он чуть не отгрыз себе язык, и с тех пор, когда надвигался бой, всовывал меж челюстей надежную перемычку.

То чувство, когда бросаешься в бой, несравнимо ни с чем. Нет подобия ощущению в миг, когда ты рискуешь всем, сделав ставку на свое мастерство, свою силу и волю. Пускаешься в пляс на пороге Последней двери. Плюешь в лицо самой Смерти.

В горячечном порыве он оторвался и от Гром-гиль-Горма с Сориорном, и даже от своего брата Рэкки. Облитые дождем эльфийские стены и огонек у их подножия мчались ему навстречу.

— Я здесь.

Пацан отца Ярви — и тени собрались на его лице — поднял повыше фонарь, указывая на проход, сокрытый в углу башни.

Рэйт рванул туда, отталкиваясь от стен, перескакивая ступени по три за раз, заполняя узкий туннель рычащими вздохами: ноги горят, в груди горит, мысли горят, звонкий лязг, ругань, вопли вытеснили все из головы, когда он выбежал наверх, на площадку.

Не останавливаясь, он выкроил взглядом сплетенные в схватке тела, высверки оружия, брызги и щепу, засек смоляной оскал Колючки Бату, пронесся мимо нее и всей мощью врезался в сердце боя.

Щит хрустнул о зубы противника — тот отлетел, выронив меч. Шатаясь, подался назад другой — копье, что нацеливалось ударить Колючку, по широкой дуге ушло в сторону.

Рэйт кого-то рубанул, и тот заорал — надломленно, надрывно, с металлическим призвуком. Вот следующий: удар щитом, скрежет о чужой щит. Шипя и мусоля во рту слюнявый колышек, Рэйт дико, безудержно напирал, теснил этого мужика. Сцепился вплотную, прямо можно поцеловаться, лицо орошало вражьей кровавой слюной. Рэйт снова его пересилил, добавил коленом, заставил потерять равновесие. Раскатистый шлепок — в шею противника мясисто вклинился меч Колючки, клинок защемило, пока тот падал. Девушка отпустила рукоять и пнула от себя льющее кровь тело.

Кто-то рухнул, весь опутанный развевающимся холщовым навесом. Кто-то кричал у Рэйта над ухом. Что-то звякнуло по шлему, и все стало белым, слишком ярким, не разглядеть — однако он и вслепую сек наотмашь поверх щита, хрипел, кашлял.

Некто обхватил его, и Рэйт врезал ему в лоб торцом топорища, врезал еще — тот уже заваливался, втоптал его стиснутую ладонь, поскользнулся и чуть не сверзился — булыжники заплыли дождевой водой пополам с кровью.

Внезапно он потерялся — в каком направлении враг? Двор крепости подбрасывало и трясло, как корабль в разгар шторма. Он увидел Рэкки, кровь на белесых прядях, меч, которым тот колол, и злость полыхнула внутри его снова, и Рэйт вклинился туда, сомкнул свой щит со щитом брата, толкался, бодался, рубил. Что-то шарахнуло его в бок, он пошатнулся, напнулся на костер и протопал сквозь огонь, взметая искры.

Вспыхнула сталь, он резко уклонился, лицо ожгло, что-то царапнуло по шлему, скособочив его от удара. Рэйт нырнул вдоль древка этого копья и попытался вогнать щит в лохматую харю, застрял, и тут понял, что щиту конец — две досточки болтались на гнутом ободе.

— Сдохни, сука! — брызгал он словами — бессвязно отплевывался через колышек, лупцуя с размаху вражий шлем, пока тот не потерял форму от вмятин. В сознании забрезжило, что он попадал по стене: серые щербины полосовали камень, рука отваливалась от ударов.

Кто-то его потянул за плечо. Колючка, с краповой россыпью на черном лице. Она показывала куда-то алым ножом, и ее алые губы складывали слова, но Рэйт их не слышал.

Преогромный меч рассек дождевую морось, расколол щит, а щитоносца швырнул на стену в кровавом ливне. Рэйт узнал этот клинок. Ибо три года таскал его, прижимал к себе во тьме, как возлюбленную, слушал его песнь под точильным камнем.

Гром-гиль-Горм выступил вперед, высок, как гора. Дюжины золоченых, инкрустированных наверший сияли на длинной цепи, щит черен, как ночь, а меч светел, как Отче Месяц.

— Вам смерть пришла! — взревел он, так зычно, что казалось, сотряс в недрах земли самые кости Мыса Бейла.

Храбрость бывает хрупкой. Стоит панике охватить одного, и она разойдется быстрее оспы. Быстрее пожара. Ратники Верховного короля благополучно грелись за укрепленными стенами, не ожидая напасти страшней, чем промозглый ветер. И вот средь бури восстал Крушитель Мечей во всей боевой мощи и славе — и все они разом дрогнули и побежали.

Одного Колючка зарубила секирой, Горм схватил другого за шкирку и саданул головой об стену. Рэйт рванул с пояса нож, прыгнул на спину бросившемуся в бегство воину и колол: получай, получай! Бросился на другого, но ноги разъехались, и, провихляв шаг-другой, он наскочил на стену и рухнул.

Все расплывалось. Он попробовал встать, но колени решили по-своему, поэтому только сел. Колышек вывалился, щипало ободранное небо. Во рту привкус железа и дерева. Человек рядом с ним лежал и смеялся. Смеялся над ним. Мимо протопали башмаки, нога ненароком перекатила лежавшего. Мертвец ни над кем не смеялся. Разве только сразу над всеми.

Рэйт зажмурился крепко-крепко, потом открыл глаза.

Сориорн добивал раненых. Тыкал копьем деловито, словно опускал в лунки саженцы. Сквозь калитку до сих пор прибывали воины: с лязгом извлекали клинки, переступали через убитых.

— Брат, тебе вечно надо первым лезть в бой? — спросил Рэкки. Он разомкнул застежку и стянул с Рэйта шлем, а потом наклонил ему голову, чтоб осмотреть порез. — Неймется обеспечить мне славу более красивого брата?

Слова казались чужеродными на ободранном языке Рэйта:

— Самому-то тебе явно не справиться. — Он подвинул брата и вступил в бой с непослушным телом, пытаясь подняться, стрясти с руки обломки щита, а из головы вытряхнуть серую муть.

Просторен был Мыс Бейла. Под высью эльфийских стен кишели соломенные и сланцевые крыши. И везде — треск, грохот, крики. Ванстерцы с гетландцами, как хорьки в кроличьей клетке, прочесывали крепость и вытаскивали людей Верховного короля из укрытий, растекались по длинному скату, ведущему в бухту, строились полукольцом у двойных дверей, покрытых резными рисунками. Король Горм и король Атиль стояли средь них.

— Коль надо, мы тебя выкурим дымом! — проорал дверным доскам отец Ярви. Точно вороны, служители слетаются сразу, как кончится бой, чтобы всласть поковыряться в еще теплой изнанке победы. — Что ж ты сразу-то не вышел сражаться?

Из-за дверей послышалось глухое ворчание:

— Доспехи долго надевал. У них застежек невпроворот.

— Сия мелочь умеет дурачить персты крупного мужа, — согласился Горм.

— Но теперь доспехи на мне! — отозвался голос. — Среди вас есть именитые бойцы?

Отец Ярви устало вздохнул.

— Здесь Колючка Бату, Атиль, Железный Король, Гром-гиль-Горм, Крушитель Мечей.

За дверью довольно хрюкнули:

— От столь громких имен и поражение не горько. Соблаговолит ли кто из них сразиться со мной?

Колючка сидела на ступенях неподалеку, морщась от того, что мать Скейр сдавила ей рану, чтобы выпустить кровь.

— За вечер я насражалась с лихвой.

— И я. — Горм передал Рэкки свой щит. — Да пусть огонь пожрет этого неподготовленного дурня с его мелкими пряжками на доспехах.

Ноги Рэйта шагнули вперед. Ладонь его поднялась кверху. Его рот проговорил:

— Я выйду против…

Рэкки обхватил его руку и силой ее опустил.

— Не выйдешь, брат.

— Единственное, что в жизни верно, — так это смерть. — Король Атиль пожал плечами. — Я буду биться с тобой.

Отца Ярви поразил ужас:

— Государь…

Атиль оборвал служителя одним взглядом, глаза его ярко блеснули.

— Прыткие бегуны сграбастали себе всю славу. Теперь я заберу свою долю.

— Уговор! — прозвучал голос. — Я выхожу!

Загремел засов, и двери широко распахнулись. Лязгнули щиты — полукруг воинов изготовился принять натиск атаки. Но на крепостной двор ступил лишь один человек.

Он был могуч. На мускулистой, плотной шее сбоку витая наколка. Крепкая кольчуга с травлеными пластинами наплечников, на бугристых предплечьях множество золотых браслетов. Рэйт одобрительно буркнул, ибо, судя по виду, с таким не зазорно сразиться. Большие пальцы воин непринужденно сунул за пояс и осклабился на полумесяц неприятельских щитов. Презрительно, как и подобает герою.

— Ты король Атиль? — засопел боец, выдувая струйку пара из широкого, приплюснутого носа. — Ты старше, чем утверждают песни.

— Эти песни складывали какое-то время назад, — проскрипел Железный Король. — Тогда я был помоложе.

Кто-то рассмеялся, но только не этот воин.

— Я — Дунверк, — взрычал он. — Быком прозвали меня люди. Верен Единому Богу, предан Верховному королю, Сподвижник Йиллинга Яркого.

— Что подтверждает одно — ты не умеешь выбирать ни друзей, ни королей, ни богов, — сказал отец Ярви. На этот раз смех был погромче, и даже Рэйту пришлось признать шутку достойной.

Однако поражение надежно гробит веселье, и Дунверк стоял как каменный.

— Поглядим, когда Йиллинг вернется и напустит на вас, клятвопреступников, Смерть.

— Мы поглядим, — бросила Колючка с ухмылкой, хоть в этот миг мать Скейр проталкивала иглу сквозь мышцу на ее плече. — Ты-то умрешь и больше ничего не увидишь.

Дунверк не спеша вытащил меч — вдоль кровостока протянулись выгравированные руны, рукоять исполнена в виде золотой головы оленя, ветвистые рога составляли крестовину.

— Если я одержу победу, вы пощадите остальных моих людей?

Против горы мышц Дунверка Атиль выглядел старой костлявой курицей, однако вовсе не выказывал страха.

— Не одержишь.

— Ты слишком самонадеян.

— Коли сотня, да с лишним моих мертвых противников могли б говорить, то сказали бы, что самонадеян не зря.

— Надо мне предупредить тебя, старче, что бился я по всему Нижнеземью и не нашлось там того, кто устоял бы со мной в поединке.

По искаженному шрамами лицу Атиля пробежала судорога улыбки.

— Надо было тебе в Нижнеземье и оставаться.

Дунверк бросился вперед с высоким и твердым замахом, но Атиль, проворный, как ветерок, увернулся — до сих пор баюкая меч на сгибе локтя. Дунверк сделал мощнейший выпад, и король с презрительным высокомерием шагнул в сторону, свободно свесив оружие вдоль тела.

— Бык! — подняла хохот Колючка. — И то правда, дерется, как бешеная корова.

Дунверк взревел, рубя направо-налево, от орудования таким тяжелым клинком на лбу выступил пот. Воины потихоньку пятились, укрываясь щитами: вдруг какой сбившийся с пути противовзмах заденет их — и толкнет прямиком в Последнюю дверь. А король Гетланда отпорхнул от первого удара, пригнулся под вторым — меч Дунверка полоснул лишь его седые волосы — и под высверк стали вынырнул на открытое место.

— Дерись со мной! — с ревом повернулся Дунверк.

— Уже, — молвил Атиль и, подхватив край плаща, вытер лезвие, а затем бережно пристроил меч обратно на предплечье согнутой руки.

Дунверк выругался и прянул к нему, но нога воина подвернулась, и он упал на колено. Кровь хлынула через верх голенища, разлилась по булыжной площадке. Вот тогда до Рэйта дошло, что Атиль рассек под бедром Дунверка главную вену.

Со всех сторон зазвучал шелест благоговейного придыхания, и Рэйт ахнул, не выделяясь среди прочих столпившихся воинов.

— Слава Железного Короля взошла не на голом месте, — шепнул Рэкки.

— Надеюсь, Яркий Йиллинг владеет мечом получше тебя, Дунверк Бык, — сказал Атиль. — Ты старика попотеть не заставил.

И вот тогда Дунверк улыбнулся, блуждая остекленелым взглядом где-то не здесь.

— Все вы увидите, как владеет мечом Яркий Йиллинг, — прошептал он с лицом бледным, как воск. — Все до одного.

И повалился на бок, на блесткую гладь собственной крови.

Все согласились, что это была великолепная смерть.

13. Моя земля

Матерь Солнце, мазок на восточном краю окоема, укутала своих детей, звезды, серо-стальною пеленой рассветного неба. Впереди вздымалась крепость, этим бесцветным утром мрачная, как насыпной могильник. Над ней в предвкушении кружили вороны.

— Хотя бы дождь прошел, — пробормотала Скара, откидывая капюшон.

— Тот, Кто Разговаривает Громом сейчас обрушивает свое недовольство на сушу, — молвила королева Лайтлин. — Он, как все мальчишки, порой наводит большой переполох, но надолго его не хватает.

Она вытянула руку и щекотнула принца Друина под подбородком.

— Передашь его мне?

— Нет, — Скара крепче обняла малыша. — Мне не тяжело. — Эти ручонки на шее прибавляли ей сил. А силы нужны ей сейчас прежде всего.

Мыс Бейла, сияющий символ соединенного Тровенланда, помнился ей другим. Селение под сенью крепости, где она однажды отплясывала на летнем празднестве, лежало в развалинах, дома покинуты — или сожжены. Садовую рощу перед ветхим, людских рук участком стены душил плющ, в сорняках гнили прошлогодние фрукты. Прежде яркие знамена украшали огромные ворота меж двух воспарявших эльфийских башен. Сейчас под бойницами на скрипучей веревке покачивал босыми ногами висельник.

С него содрали и золотые украшения, и сверкающую кольчугу; отобрали позолоченный клинок — и все же Скара сразу узнала его лицо.

— Один из сподвижников Йиллинга Яркого. — Невзирая на меховую накидку, ее пробрал озноб. — Один из тех, кто сжег Ялетофт.

— И все равно висит, — отметила Лайтлин. — Похоже, молитвы Смерти не откладывают встречи с ней.

— Встречу с ней ничто не отложит, — прошептала Скара. Наверно, его смертью следовало насладиться, как стоило бы возблагодарить Матерь Войну за свободу хотя бы этого клочка Тровенланда. Но внутри ее гуляло лишь эхо страха перед ним, еще живым, наряду с ужасом от того, что этот страх не отпустит ее никогда.

Кто-то срубил дуб-великан, что рос во дворе. Пристройки, жавшиеся к древним эльфийским стенам, без его тени казались сирыми и неприглядными. Вокруг пня на избитых булыжниках отдыхали воины, большей частью пьяные и упивающиеся еще сильнее: мерились трофеями и ранами, начищали оружие, обменивались россказнями.

Начинающий скальд складывал вирши: без конца выкрикивал одну и ту же строку, пока другие, грохоча от смеха, подбирали ему продолжение. Прядильщик молитв бубнил славословия богам за победу. Где-то кто-то стенал от боли.

Скара сморщила нос:

— Чем так воняет?

— Всем, из чего сделаны люди, — негромко ответила сестра Ауд, глядя, как пара невольников волочет какую-то ношу.

Скара содрогнулась в холодном поту, когда стало ясно, что это труп, и снова, о ужас, когда поняла, что его подтаскивают к целой куче таких же мервых тел. Переплелись голые конечности, белые, в подтеках и пятнах подсохшей крови; отвисали безмолвные рты, распахнуты незрячие глаза. Гора мяса, что еще ночью была людьми. Мужчинами, в которых были вложены годы непосильного труда: родить их и вырастить, научить ходить, говорить, сражаться. Скара прижала к себе принца Друина, заслоняя ему взор.

— Должно ли ему на это смотреть? — шепнула она, желая ничего не видеть самой.

— Он станет королем земли Гетской. Такова его судьба. — Лайтлин бесстрастно окинула взглядом тела. Столь грозной женщины Скара еще не встречала. — Он должен научиться принимать это с радостью. Как и ты. В конце концов, это ведь твоя победа.

Скара сглотнула ком.

— Моя?

— Мужчины начнут выяснять, у кого была волосатее грудь и громче рев. Барды споют о пламенной стали и пролитой крови. Но затея была целиком твоей. Твоя воля вдохновила ее. Твои слова привели этих людей к твоей цели.

Слова — это оружие, — учила мать Кире. Скара таращилась на мертвецов во дворе Мыса Бейла, а видела мертвых в дедушкиных палатах, и вместо воздаяния за преступление перед ней вставали уже два преступления, и поверх боли от одного наваливалась вина за второе.

— Не чувствуется, что это победа, — прошептала она.

— Поражение ты видела. Что тебе больше нравится?

Скара припомнила, как стояла на корме «Черного Пса», как на ее глазах донебесное пламя проедало щипец дедова дворца, — и ей стало не о чем спорить.

— Ты очень впечатлила меня там, на сходе, — промолвила Лайтлин.

— В самом деле? Мне показалось… что вы на меня обозлились.

— На твою речь в защиту себя и своей страны? С тем же успехом можно злиться на снег — с какой стати он падает в холода! Тебе ведь всего восемнадцать зим?

— Будет, в этом году…

Лайтлин покачала головой.

— Семнадцать. Ты обладаешь истинным даром.

— Мать Кире и дедушка… всю мою жизнь учили меня, как быть предводительницей. Как разговаривать и что говорить. Как строить доводы, читать по лицам, завоевывать сердца… Вечно считала себя плохой ученицей.

— Сильно сомневаюсь. Однако война обнажает в нас мощь, о какой мы и не подозреваем. Король Финн и его служитель готовили тебя на славу, но никому не под силу вложить то, чем ты обладаешь. Тебя коснулась Та, Что Произнесла Первое Слово. Свет, засиявший в тебе, заставляет людей тебя слушать. — Королева без улыбки посмотрела на Друина — мальчик пялил глазенки на бойню. — Предчувствую, что будущее моего сына висит на нити твоего дара.

Скара выкатила глаза.

— Мои дары в сравнении с вашими — свеча рядом с Матерью Солнцем. Вы — Золотая Королева…

— Гетланда. — Ее взгляд резанул Скару, прямо и остро. — Ведают боги, я пыталась направлять наш союз, сперва мягкими речами к миру, а после подстрекательством к бою. Однако королю Атилю я жена, а королю Горму — извечный враг. — Она смахнула локон с лица Скары. — Ты же — ни то ни другое. Судьба поставила тебя уравновесить их. Сделала стержнем весов, на которых качается наш союз.

Скара уставилась на нее.

— У меня нет на это сил.

— Так разыщи их. — Лайтлин наклонилась к ней и приняла на руки принца Друина. — Власть — это тяжелый груз. Ты, родная, еще молода, но уже должна научиться нести эту ношу, иначе она тебя раздавит.

Когда королева отъехала, вместе со стражей, рабами и слугами, сестра Ауд надула щеки — ее круглое лицо еще сильней округлилось:

— Королева Лайтлин — истинный кладезь хорошего настроения.

— Обойдусь без хорошего настроения, сестра Ауд. А вот хороший совет пригодится.

Ее удивило, с какой радостью она встретила Рэйта живым, однако он как-никак был целой третью ее двора и, бесспорно, самой приятной на вид. Они с братом хохотали за костерком, и Скара почувствовала укол неуместной ревности — так легко им было друг с другом. Невзирая на то, что эти двое вышли разом из одной и той же утробы, различить их было легче легкого. Рэйт со шрамом на губе и свежим порезом вдоль лица. Тот, кто глядит с подначкой и вызовом, даже в глаза Скаре — так, что ей самой тяжело отвести взгляд. А Рэкки — это тот, кто вообще избегал ее взгляда, кто сейчас, при ее приближении расшаркался со всем почтением и вежеством.

— Ты завоевал себе отдых, — сказала она, усаживая его жестом. — Это я не вправе стоять в одном ряду с теми, кому не занимать опыта в кровопролитии.

— Вы и сами пролили немного крови на сходе, — высказал Рэйт, скользнув глазами по ее забинтованной ладони.

Она поймала себя на том, что прикрывает эту ладонь другой.

— Всего лишь собственной.

— Как раз, чтобы лить свою кровь, и требуется отвага. — Рэйт сморщился, тыркнув длинную царапину посреди белесой щетины. Отметина его вовсе не портила. Если на то пошло, красила.

— Мне передали, ты хорошо сражался.

— Он всегда хорош в битве, принцесса. — Рэкки с ухмылкой стукнул брата по руке. — Первым вбежал в ворота! Без него мы бы, поди, до сих пор сидели снаружи.

Рэйт пожал плечами.

— Когда любишь сражаться, бой — дело не трудное.

— И тем не менее. Мой дед постоянно говорил, что те, за кого воюют, должны, не скупясь, платить воинам. — И Скара сняла с запястья одно из серебряных наручных колец, подарков от Лайтлин, и протянула ему.

Рэкки и Рэйт дружно выпучили глаза. Браслет изрядно искромсали ножом, в прошлом не раз проверяя подлинность серебра, но Скара хорошо знала цену вещам. Она давно заметила, что ни один из братьев не носил колец-гривен, и понимала — для них это не безделушка. Рэйт сглотнул, потянувшись к подарку, но Скара не разжимала ладонь.

— Ведь ты воевал — за меня?

Их глаза встретились, пальцы едва не соприкоснулись. От волнения нервы зазвенели, как струны. Потом он кивнул.

— Я сражался за вас.

Он неотесан и груб, однако ж не пойми отчего в ее голову забежала мысль: каково это, целовать его? Сзади прочистила горло сестра Ауд. Скара почувствовала, как вспыхнули щеки, и быстро отдала браслет.

Рэйт втиснул в него руку, такую толстую, что концы обручья едва сходились. Награда за хорошую службу. И, вместе с тем, отличительный знак того, что ныне он в услужении, и метка, чей он слуга.

— Нужно было прийти к вам после битвы…

— Ты был мне нужен в бою. — Скара отбросила мысли о поцелуях и подпустила в голос немного железа. — А сейчас тебе нужно пойти со мной.

Она пронаблюдала, как Рэйт обнял на прощание брата, встал, блеснув ее серебром на запястье, и отправился вслед за ней. Быть может, он не ее человек, но теперь становилось понятно, для чего королевам Избранный Щит. Ничто так не вселяет уверенность, как проверенный в деле убийца у твоего плеча.

Когда ребенком Скара играла в главном чертоге Мыса Бейла, зал был необозримо велик. Нынче же он оказался узким, тусклым и пропах гнилью. Протекала крыша, и на стенах скапливалась сырость; из окна, смотревшего на серую Матерь Море, на пол падали три луча — копья пыльного света. Грандиозное изображение Ашенлир в облике королевы-воительницы, что покрывало целую стену, вздулось и покоробилось; на кольчуге девы взошла плесень, а лица сотни боготворивших ее стражников выцвели в мутные кляксы. Подходящий образ к незавидной участи Тровенланда.

Однако Бейлов престол все стоял на помосте, сделан из светлого дуба, вырубленного из корабельного киля. Переплетенные волокна отшлифованной за многие годы древесины сиденья лоснились до блеска. Некогда здесь восседали короли. До тех пор пока прадед дедушки Скары не посчитал кресло чересчур узким для своей задницы, а зал чересчур узким, чтобы вместить все его тщеславие. Тогда он велел соорудить в Ялетофте новый престол, а вкруг него возвести новый чертог, будущее чудо света. На постройку Леса ушло двадцать восемь лет, к ее завершению он уже умер и его сын успел постареть.

А потом Яркий Йиллинг спалил Лес в одну ночь.

— Похоже, бой еще не окончен, — проворчал Рэйт. Горм с Атилем испепеляли друг друга взглядами по бокам от Бейлова престола, вокруг каждого ершились служители и взбудораженные воины. Боевое братство не продержалось дольше жизни последнего из врагов.

— Надо тянуть жребий… — скрежетал король Атиль.

— Вы получили сатисфакцию, убив Дунверка, — сказал Горм. — Сиденье должно принадлежать мне.

Отец Ярви растер висок костяшками сухой руки.

— Боги, смилуйтесь, это всего лишь кресло. Мой ученик смастерит вам еще одно.

— Это не какое-нибудь кресло. — Скара сглотнула ком, шагнув на помост. — Во дни былые здесь сидел Бейл Строитель. — Король Атиль и его служитель недовольно повернулись к ней слева. Горм и его служительница — справа. Она — планка весов между ними. Должна ею быть.

— Сколько кораблей мы захватили?

— Шестьдесяь шесть, — ответила мать Скейр. — Среди них позолоченное чудище о тридцати парах весел — говорят, личная ладья Яркого Йиллинга.

Отец Ярви одобрительно кивнул.

— Ваш замысел оказался превосходным, принцесса.

— Я лишь посеяла семена, — молвила Скара, низко кланяясь двум королям. — Урожай сняла ваша храбрость.

— Матерь Война сопутствовала нам, и доброе оружие не подвело в бою. — Горм повращал одно из яблок мечей на своей цепи. — Но в этой твердыне отнюдь не безопасно. Праматери Вексен хорошо известна ее значимость: и для военных целей, и символическая.

— Это щепка, воткнутая в ее плоть, — сказал Атиль. — И не пройдет много времени, как она постарается выдернуть занозу. Вам следует вернуться в Торлбю, принцесса, вместе с моей женой. Там вас не коснется опасность.

— Мое почтение к вам не имеет границ, государь Атиль, но вы ошибаетесь. Отец мой также прекрасно знал о важности этой крепости. Знал настолько крепко, что погиб, защищая ее, и был похоронен здесь, в могильнике возле матери. — До боли ровно выпрямив спину, как учила мать Кире, Скара опустилась в кресло, где некогда сидели ее предки. Ей надо быть сильной, несмотря ни на что, пусть в животе и крутит, как в маслобойке. Надо вести выживших за собой. Больше некому.

— Здесь земля Тровенская. Моя земля. То самое место, где мне следует быть.

Отец Ярви устало улыбнулся.

— Принцесса…

— Неверно. Я — королева.

Повисла тишина. А потом на ступени взобралась сестра Ауд.

— Королева Скара полностью в своем праве. Она садится на Бейлов престол, как единственный живой потомок короля Финна. Незамужние женщины занимают это кресло единолично — так гласят решения прошлых веков. — Ее голосок мелко затрепетал под убойным взором матери Скейр, но совсем не умолк. — В конце концов, и королева Ашенлир была не замужем, когда одержала победу над инглингами.

— Ну и кто среди нас новая Ашенлир? — недобро ухмыльнулась мать Скейр.

Сестра Ауд встала по левую руку от Скары на причитающееся служителю место и решительно скрестила предплечья.

— Это нам предстоит выяснить.

— Королева вы там иль принцесса, Йиллингу Яркому наплевать, — грохнул Горм, и при этом имени Скару накрыло знакомым страхом. — Он не склонится ни пред одной женщиной, кроме лишь самой Смерти.

— Он наверняка уже выступил в путь, — добавил Атиль. — И он горит местью.

Ты одолеешь страх, лишь выйдя ему навстречу. Спрячешься от него, и он одолеет тебя. Скара дала им минуту выждать, взяв передышку, чтобы приглушить сердцебиение перед ответом:

— Что ж. На это я и рассчитываю.

Часть II

Мы — меч

14. Юная любовь

Ладонь она запустила ему в волосы, притянула ниже, к себе. На щеках тепло ее учащенного дыхания, они прижались лоб ко лбу — крепко-крепко друг к другу. И долго лежали, переплетясь, скинув на пол меховые одеяла. В молчании.

Ни слова не было сказано, с тех пор как Колл пожелал до свиданья Колючке на пристани, и, будто вор за тугим кошельком, крадучись двинулся через темнеющий город. В молчании Рин отперла дверь и завела гостя в свой дом. В свои объятия. В свою постель.

Колл обожал слова, но, став подмастерьем служителя, в них утопал. В словах истинных и лживых, написанных, произнесенных — и невысказанных. Сейчас его устраивало молчание. В тишине можно на время забыть как о долге перед отцом Ярви и долге перед Рин, так и о том, что не существует способа расплатиться с обоими. Какие б слова он ни отыскал, чувствовал себя едино обманщиком.

Рин прислонила к его щеке загрубелую ладонь и выскользнула из-под него, поцеловав напоследок. Он влюбленно рассматривал подвижные тени по ее бокам, пока она выуживала с пола и натягивала на себя его рубаху. Он сердцем любил, когда она надевала его одежду — без спроса, безо всякой необходимости спрашивать. От этого они становились еще ближе друг к другу. А еще подол рубахи ниспадал только до половины ее ягодиц — и это он тоже любил без ума.

Она присела на корточки, ключ от замков ее дома свесился на цепочке. Подбросила в очаг полено. Вверх поплыли искры, и огонь озарил ей лицо. За этот вечер не было произнесено ни единого слова, но, как все хорошее, тишина не могла длиться вечно.

— Итак, ты вернулся, — проговорила она.

— Только на одну ночь. — Колл слегка надавил на переносицу, до конца не зажившую после бурной встречи с Рэйтовым лбом. — В Ройсток прибыл калейвский князь. Королева Лайтлин плывет на встречу с ним, и ей под рукой надобен служитель. Отец Ярви весь в делах — пытается удержать на плаву наши просевшие союзы, поэтому…

— …Колл Сильномогучий приходит на помощь! Сбывается твоя мечта управлять судьбами мира. — Рин поплотнее запахнула рубаху, в уголках глаз отразилось пламя. — Уже в служителях у Золотой Королевы — и даже не проходя испытания!

— Ага, вот только… потом-то придется пройти. И принять обеты служителя.

Слова упали между ними, как с неба чаячий помет. Но если Рин они и причинили боль, по ней этого не заметишь. Не та порода. И это в ней он тоже любил.

— На что похож Мыс Бейла?

— По мне, весьма смахивает на большущую крепость из эльфийского камня на берегу моря.

— А ты такой остряк, прям иногда обхохочешься. Каково, говорю, на него было взбираться?

— Героям неведом страх перед опасностью.

Она ухмыльнулась.

— Значит, все-таки обоссался?

— Хотел, только мой пузырь с перепугу сжался, как кулак государя Атиля. Потом несколько дней не мог выдавить и капли.

— Колл стал бойцом!

— Пусть лучше другие идут в бой. — Колл постучал себя по голове. — Полвойны проходит здесь, как постоянно напоминает королева Скара.

— Королева, вот как, — хмыкнула Рин. — Встретить мужика бы, которого не сразила мудрость этой девицы.

— По-моему, тут главное дело не в мудрости, а во всяких там женских… — Колл невнятно помахал перед собой. — Украшениях, нарядах…

Рин вскинула бровь.

— Ясно в чем, по-твоему, главное!

— Спору нет, она — существо из прекрасной сказки. — Он завел руки за голову и крепко, до дрожи, потянулся. — Но, по-моему, налети шквал, и ее просто сдует. Мне нравятся женщины, стоящие на Отче Тверди обеими ногами.

— Приземленные? И это, по-твоему, комплимент? — Она трубочкой свернула язык, и плевок зашкворчал в огне. — Твои уста служителя — чистый мед!

Гирьки матери цокнули на шее, Колл перекатился на локоть.

— По мне, красивой женщину делает не благородная кровь и не платье, но то, на что она способна сама. Мне нравятся женщины с сильными руками, те, кому не страшен ни запах пота, ни тяжкий труд, ни что бы то ни было. Нравятся женщины, не обделенные гордостью и честолюбием, сметливые зубоскалочки и сноровистые мастерицы. — Слова, да и только, однако сказанное — правда. Или, по крайней мере, правда наполовину. — Вот почему я не встречал никого прекраснее тебя, Рин. И я умолчал о заднице, не сравнимой ни с чьей на всем море Осколков!

Она отвернулась к огню с приподнятыми угоками губ.

— Вот так-то лучше. Ажно ты и бросал слова на ветер.

Довольный собой, Колл разомлел. Улыбка Рин сводила с ума — когда он был ее причиной.

— Зато как сладок аромат его дуновения!

— Ага. Не то, как ты обычно пускаешь ветры. Готовишься лестью водить за нос князя Варослава?

Тут его самодовольство подкосилось и рухнуло. По всем статьям, калейвскому князю по вкусу, скорее, свежуемые палачом узники, нежели веселые хохмачи.

— Обсуждать его задницу я, верно, остерегусь. Могу вообще не размыкать губ, пусть разговорами занимается королева. Не раскрыв рта, чем я его оскорблю?

— Наверняка придумаешь чем. Что Варослав хочет?

— А чего хотят могущественные властители? Больше власти, больше могущества. Ну, по словам Колючки. Плавание в Ройсток ей совсем не по нраву. Ей бы только драться.

Рин встала.

— Обычно она и дерется.

— Вот и сегодня настроение у нее препоганое. Этой ночкой мне б не хотелось оказаться Брандом.

— Брат справится. — Она снова юркнула в постель, ему под бочок. Приткнула локоть, на груди топорщилась его мужская рубаха. — Они друг друга любят.

Глаза Рин, такие близкие, смотрели не отрываясь, и Коллу стало весьма неуютно. Словно он загнан в угол на этой узкой кровати. Приперт к стене теплом любимой женщины.

— Наверно. — Он взбрыкнул и перевернулся на спину, хмурясь на потолок. Ему предстоят великие свершения. Стоять у плеч королей и тому подобное. Как же он сумеет изменить мир, когда его держит Рин? — Не знаю, вряд ли любви подвластны любые вопросы. Как ты считаешь?

Она отвернулась, натянув меховое одеяло до живота.

— Очевидно, нет.

Поскольку мужчины нынче далеко, в порту Торлбю трудилось куда больше обычного женщин. Распутывали сети, раскладывали утренний верткий улов. Маловато и стражи: старики да пацанва Колловых лет, еще не прошедшие свое испытание воина. А с ними и девчонки — те, кого натаскивала Колючка. В остальном же никто б со стороны не подумал, что война уже началась.

Прошлой ночью шесть потрепанных ладей причалили после долгого путешествия вверх по Святой реке. Загорелые моряки сносили на берег шелковые ткани, вино и всевозможные диковины юга. Королева Лайтлин загружала четыре корабля для поездки в Ройсток, и воздух звенел от криков ее челяди, от лая бродячей шавки, которую палками гнали от рыбы, от смеха детей, шмыгающих среди подвод, от курлыканья чаек — зоркие подбиралы мотали круги в вышине, высматривая просыпанное зерно.

На востоке вставала все та же яркая Матерь Солнце, и Колл, прикрываясь ладонью, вгляделся в направлении Ройстока, а потом от души втянул соленого дыхания моря.

— Ветер пахнет удачей!

— И рыбой. — Рин вздернула нос. — Четыре корабля? Чтоб довезти одну женщину?

— И ее служителя! — Колл выпятил грудь и ткнул себя большим пальцем. — Человеку такого ранга требуется подобающая свита.

— А капитаны свяжут вместе два корабля, чтоб уместить твою раскатанную губищу?

— А заодно и норов Избранного Щита, — вполтона добавил он, услыхав, как яростные команды Колючки рассекают портовый гомон. — О значимости женщины судят по подаркам, которые она раздает, и людям, которые ей служат. Королева Лайтлин намерена произвести впечатление на Варослава и дарами, и сопровождением.

Рин покосилась исподлобья.

— А меня сопровождаешь ты. Что же скажут про меня?

Колл ее приобнял, радуясь тому, как удобно устроилась его рука на талии девушки.

— Обзавидуются твоему изысканному, тонкому вкусу, не говоря о невероятной везухе, а заодно… боженьки!

Толпа сдвинулась, и на глаза ему попался Бранд, поигрывающий огромной клетью, словно внутри той ничегошеньки не было. Силач пригнулся под перекладиной, где висели, сверкая на солнце, рыбины величиной со здорового мальчугана. Одна еще подрагивала, не расставшись с жизнью, и, казалось, бросала на Колла укоризненный взгляд.

Так же сейчас смотрела и Рин, уперев руки в боки.

— Тоже мне, отважный покоритель Мыса Бейла. — Девушка высунула язык и похабно, с оттяжечкой, векнула.

— Сильных много, мудрых — единицы. Он нас заметил?

— Если вскарабкаешься на эту рыбину, осмотришься и наверняка поймешь.

— Ты такая забавница, порой иногда обхохочешься. — Он отпихнул рыбу кончиком пальца и всмотрелся в просвет. — Давай лучше прощаться прямо сейчас.

— Всегда есть причина поторопить разлуку. Вот она, юная любовь. Не совсем та прелесть, о которой поют. — Она вцепилась в его воротник, притянула к себе, почти что за шкирку. Самый быстрый из поцелуев, и Рин отстранилась, а он, замерев, подставил губы и закрыл глаза. А когда открыл, она, к его разочарованию, уже уходила прочь. От неожиданного всплеска вины и тоскливости его по-глупому, безудержно потянуло хоть капельку продлить прощание.

— Увидимся через пару недель!

— Если тебе не по заслугам повезет! — не обернувшись, откликнулась она.

Где-то невдалеке Брюньольф Молитвопряд заунывно гудел, раздавая напутственные благословения. Колл подбоченился и пошел пробираться сквозь толчею, огибая фуру овечьего настрига.

И ему на плечо опустилась тяжелая рука.

— Надо словечком перемолвиться. — Бранд, хоть и здоровенный мужик, умел неплохо подкрадываться, когда хотел.

Колл наспех взмолился Той, Что Вершит Суд о милости, которую, ясное дело, не заслуживал.

— Со мной? О чем же?

— О князе Калейва.

— А-а! — То, что правитель, славный сдиранием кожи с живых людей, оказался предпочтительной темой беседы, говорило о многом. — Вот ты про что!

— Варослав — не тот муж, кому безнаказанно переходят дорогу, — сказал Бранд, — а у Колючки привычка задевать таких людей за живое.

— Да, но и она не из тех дам, что позволят перейти дорожку себе!

Бранд испытующе посмотрел в ответ.

— Вот котелок с кровавой похлебкой и поставили на огонь.

Колл откашлялся.

— Ясно, к чему ты клонишь.

— Главное, не позволяй ей встревать в неприятности.

— Такой даме, как она, попробуй чего-нибудь не позволь — тем паче во что-нибудь встрять!

— Поверь, ничего нового ты мне сейчас не сказал. Лучше вообще уводи ее от неприятностей прочь.

Выводить корабль из грозовой бури и то работенка полегче, но делать нечего, только протянуть, сдувая щеки:

— Буду стараться.

— И, знаешь, не лезь в неприятности сам.

Колл усмехнулся.

— На это у меня хватает сноровки. — Приободрившись, он с ожиданием взглянул на увитую шрамами и мускулами ручищу Бранда. Та даже не дрогнула.

— Понимаю, я не самый остроглазый из жителей нашего Торлбю. Но как ты думаешь, напрочь ли я тупой?

Колла так перекосило, что один его глаз захлопнулся, а другой вылупился на Бранда:

— Не надо в нос. Он у меня до сих пор не ожил, как тот черт беловолосый боднул.

— Я тебя, Колл, бить не собираюсь. Рин вольна выбирать самостоятельно. И я считаю, что ее выбор удачен.

— Серьезно?

Бранд окинул его ровным взглядом.

— Если отбросить твой долг принять обеты служителя и отказаться от семейных уз.

— А. Ты про обеты. — Будто сам лишь сейчас уделил им внимание, будто не часами отрабатывал речь, не переживал, как прозвучат слова клятвы, не грезил о дальнейших деяниях, о том, чья благородная глава вторит кивком его мудрости, какие невероятные решения предстоит принять и какое наименьшее зло и большее благо закачаются на весах его выбора…

— Вот именно про обеты, — подтвердил Бранд. — Мне кажется, ты завис между Рин и отцом Ярви.

— Поверь, ничего нового ты мне сейчас не сказал, — прошамкал Колл. — Я молил Того, Кто Направляет Стрелу, указать верный путь.

— А он не спешит откликнуться?

— Отец Ярви говорит, что богам угодны те, что сами решают свои проблемы. — Колл просветлел. — А у тебя, знать, уже готов ответ?

— Лишь тот, к которому пришел и ты.

— А-а.

— Выбрать, наконец, одно или другое.

— У-у. Не по душе мне такая развязка.

— А то. Но ты, Колл, отныне мужчина. Тебе нельзя свешивать лапки и ждать, пока кто-нибудь все утрясет.

— Я — мужчина. — Плечи Колла поникли. — Когда успел стать?

— В свой черед, как и все.

— Знать бы только, что это значит — быть мужчиной.

— Наверно, для каждого из нас это значит свое. Богам вестимо, я не мудрец, но кой-че допирает и до меня: жизнь состоит не в том, чтобы из чего-то лепить совершенство. — Бранд перевел взгляд на Колючку, увлеченно потрясавшую кулаком перед носом одного из воинов королевы. — Всех нас ждет смерть. Ничто не вечно. Благодарно принять, что уже обрел на пути, и примириться с этим — такова жизнь. Недовольный тем, что имеет… эхм, сдается, не будет доволен и тем, что получит потом.

Колл, опешив, сморгнул:

— А ты точно не мудрец, проверял?

— Будь с нею честен. Этого она заслуживает.

— Знаю, — пробормотал Колл, виновато опустив глаза на дощатый причал.

— Ты сделаешь все как надо. А нет, ну что-ж… — Бранд потянул его поближе. — Тогда я тебя и побью.

Колл вздохнул.

— Хорошо, когда впереди что-то ждет.

— Увидимся по возвращении. — Бранд отпустил его, хлопнув по плечу. — До тех пор твори добро и пребывай в свете, Колл.

— И ты, Бранд, и ты.

Запрыгнув на борт королевина судна, Колл подумал и уже не впервой, что зря считал себя чересчур умным. Зарубка на память — для следующего раза, когда он возомнит себя невероятным умником.

Он усмехнулся. Так похоже на слова матери, что показалось, будто ее голос произнес эту мысль внутри головы. И он стиснул старые гирьки на шее и поднял глаза на мачту, опять вспоминая, как срывалась на крик мать, когда он висел на верхотуре. Ох уж эти извечные, ненавистные материнские запреты! Сейчас он отдал бы все, чтоб о нем снова так волновались и сверхмеры пеклись.

Он повернулся и наблюдал, как королева Лайтлин печется о своем сыне. Наследник престола казался совсем крохой в окружении слуг и рабов, два инглинга, телохранителя в серебряных ошейниках, возвышались над ним как утесы.

Королева поправила на малыше застежку плаща, пригладила соломенные волосенки, поцеловала в лоб и повернулась к судну. Один из рабов встал на колено у борта и подставил спину вместо ступеньки.

— Здесь все будет хорошо, о королева, — возгласил Брюньольф Молитвопряд, одна рука жреца на плече Друина, другая осеняла отплытие затейливым благословлением. — И пусть Та, Кто Стелит Путь, невредимой приведет вас домой!

— Пока! — отозвался принц, и не успела мать помахать ему на прощание, выскользнул из-под ладони Брюньольфа и, хохоча, помчался к городу, а свита бросилась его ловить.

Лайтлин опустила руку и крепко сжала поручень.

— Хотелось бы мне его взять, но я доверяю Варославу всего лишь… чуточку меньше, чем подколодной гадюке. Одного сына у меня забрал меч, второго — Община служителей. Потери третьего я не вынесу.

— Государыня, принц Друин в безопасности, как нигде более, — Колл подыскивал слова, которые произнес бы отец Ярви. — Торлбю вдалеке от сражений и, как всегда, под надежной охраной. Городские стены еще не взял ни один захватчик, и цитадель неприступна.

— И Мыс Бейла был неприступен. Ты одолел его.

Колл отважился ухмыльнуться.

— Какое счастье, что на свет редко рождаются люди, одаренные моими талантами.

Лайтлин фыркнула со смешком:

— И ты уже нахватался скромности истинного служителя.

Последней на борт взошла Колючка.

— Уцелей, — донеслось от Бранда, когда она топала по причалу.

— Айе, — буркнула девушка, перекидывая ногу через борт. И застыла, когда на нее упала тень королевы: одна нога на корабле, а другая снаружи.

— Отдать сокровище юной любви юнцам — почитай, что выкинуть, — процедила Лайтлин. Она воззрилась на город, сомкнув за спиной ладони. — Моя служба — знать цену вещам, так прими мое слово: в жизни ты не найдешь богатства дороже. Скоро, совсем скоро, станет бурым зеленый лист.

Избранного Щита пронзил ее острый взгляд.

— Я считаю тебя способной пристойней вести себя с мужем.

Колючка поморщилась.

— Считаете, о королева, или приказываете мне себя так вести?

— Для Избранного Щита любая прихоть королевы — указ с печатью.

Колючка, встряхнувшись, перевела дух, спустила ногу обратно на пристань и потопала назад к Бранду.

— По повелению государыни, — пробормотала она, зачесывая пальцами, как гребнем, спавшую на его лицо прядь. Обняла за шею, потянула к себе. Впилась поцелуем, долгим, жадным, обхватила так крепко, что повисла на муже, оторвав носки сапог от причала, а гребцы горланили в поддержку, хохотали и стучали веслами.

— Прежде я не считал вас проникнутой чувствами, о королева, — пробормотал Колл негромко.

— Значит, врасплох мы захвачены оба, — ответила Лайтлин.

Колючка разорвала объятия, вытерла губы, эльфий браслет сиял золотом на запястье.

— Я люблю тебя, — услыхал Колл сквозь портовый шум, как хрипло буркнула она. — И прошу твоего прощения за мои вечные выходки.

Бранд ответил задорной улыбкой, провел пальцами по шраму-звездочке на ее щеке.

— Я люблю твои выходки. Уцелей.

— Айе. — Колючка кулаком ткнула ему в плечо, а затем горделиво пересекла причал и одним махом вскочила на борт.

— Так устроит? — напружинилась она.

— Я вся растаяла, — прошелестела Лайтлин едва только с тенью улыбки. Повелительница в последний раз бросила взор на цитадель, а затем кивнула кормчему:

— Отчаливай.

15. Королева пустого места

Они робко проталкивались в залу — дюжины с три, худые, как попрошайки, грязнючие, как ворье. Парочка с мечами. У прочих — дровяные топоры, мясницкие тесаки, охотничьи луки.

Одна девка, с полкопной спутанной шевелюры, сжимала копье из черенка от мотыги и лезвия старой косы.

Рэйт пшикнул сквозь зубы, разбередив незаживший порез:

— Герои оказали честь нам прибытием.

— Одним воителям вложили в руку меч на боевой площадке, — забормотал над ухом Синий Дженнер. — Подобно тебе, они с ним всю жизнь. Другим в руки швыряют топор, когда Матерь Война расправляет крылья. — Старик следил, как отряд отребья оробело склоняет колени перед помостом.

— Надобна отвага — идти воевать, когда ты этого не хотел, не обучен и не готов.

— В мою руку меча не вкладывали, старикан, — отрезал Рэйт. — Мне пришлось рвать его из сотни других рук за острый конец. И меня волнует не недостаток храбрости, а нехватка умения.

— По счастью, ты припас за дверью еще тысячу отборных воинов. Позови, пусть войдут следующими.

Рэйт сердито скосил глаза, но не нашелся с ответом. Тем, кто не лез за словом в карман, был Рэкки.

— Не отважных и не умелых награждает Матерь Война. — Дженнер кивнул на оборванцев. — А тех, кто правильно распорядится тем, что у них есть.

В этом деле Скара была настоящей искусницей. Ополченцев в лохмотьях она приветствовала с такой благодарностью, словно то князь Калейвский, Императрица Юга и в придачу дюжина герцогов Каталии привели ей подмогу.

— Спасибо за то, что явились, друзья мои. — С неподдельным участием она подалась вперед на седалище Бейлова престола. Невелика собой, девушка каким-то образом заполняла его целиком. — Мои соотечественники.

Склонись они пред самой Ашенлир, на их лицах не сыскалось бы благодарности искренней. Предводитель, бывалый воин с ряхой в засечках, как на колоде разделки мяса, прочистил глотку.

— Принцесса Скара…

— Королева Скара, — поправила сестра Ауд, чопорно надув губки. Ясно дело, она обвыкалась и не без удовольствия, к новой жизни — выйдя из тени матери Скейр. Рэйт закатил глаза, но, однако, не ему ее обвинять. В тени матери Скейр подчас завывали морозные вьюги.

— Простите, о королева… — замялся воин.

Но Скара, кажется, вообще не отбрасывала тени.

— Это мне пристало просить извинений. За то, что вам пришлось сражаться одним. Мне пристало воздать вам хвалу. За то, что вы пришли воевать за меня.

— Я воевал за вашего отца, — у мужчины перехватило дыхание. — Воевал за вашего деда. И за вас я буду сражаться до смерти.

А остальные тряхнули головами, заедино подтвердив сказанное.

Одно дело — обещать не щадить живота, совсем другое — кинуться на острую сталь; особенно, коль из металла доселе под рукой было только ведро для дойки. Не столь давно Рэйт с братом ухихикались бы над преданностью этих лапотников. Но Рэкки тут нет, а Рэйту сейчас не до смеха.

Прежде он всегда знал, как лучше всего поступить, и большинство поступков оканчивалось секирным лезвием. Вот так вершились дела в Ванстерланде. Однако Скара управлялась с заботами по-своему, и наблюдать ее подход оказалось даже приятно. Чем дольше за ней наблюдать — тем приятней.

— Откуда вы родом? — участливо вопросила она.

— Почти все мы из Окенбю, государыня, из города и ближних усадеб.

— Ох, знаю я ваш город! Там у вас такие замечательные дубы…

— Были, пока Йиллинг Яркий не сжег их, — бросила женщина с лицом угловатым и жестким, как топорик за ее поясом. — Пока не сжег все.

— Айе, но и мы поддали ему огоньку. — Воин опустил закопченную ладонь на плечо стоящего рядом молодого парня. — Сожгли часть его припасов. Спалили шатер с его людьми внутри.

— Они натанцевались там до упаду, — прорычала женщина.

— Я завалил одного, когда он поссать отошел! — выкрикнул мальчишка сорванным голосом, а потом, пунцовый, уставился в пол: — Государыня, я не…

— Храбры деяния каждого из вас. — Рэйт заметил, как отвердели жилы на кистях Скары, когда ее узенькие ладони стиснули подлокотники престола. — Где же Йиллинг сейчас?

— Ушел, — сказал парнишка. — Он стоял лагерем на побережье, у Харентофта. Потом, в одну ночь, свернулся и выступил.

— Когда? — вмешался Дженнер.

— Двенадцать дней назад.

Старый налетчик обеспокоенно потеребил вразлет торчащую бороду.

— Тревожно мне что-то.

— Его корабли в нашем плену, — напомнил Рэйт.

— Но ведь у Верховного короля есть и другие. Может, Йиллинг уже разоряет любой другой край моря Осколков.

— Да ты, старикан, просто бочка тревог, — заворчал Рэйт. — Если б он до сих пор жег здесь усадьбы, ты б успокоился?

— Нет, я б и тогда волновался. Вот что такое быть старым.

Скара подняла руку, призывая к тишине.

— Вас нужно накормить и определить на постой. Коль вы снова захотите сражаться, у нас есть оружие, добытое у ратников Верховного короля. Корабли тоже есть.

— Мы будем сражаться, о моя королева, — произнес пожилой воин, а другие тровенцы при всей никудышности состроили, как могли, воинственные рожи. Им не занимать отваги, но пока сестра Ауд провожала отряд на кормежку, Рэйт нарисовал в уме картину, как эти удальцы преграждают путь несчетным полчищам Верховного короля, — и следующая картина была вовсе безрадостной.

Когда двери закрылись, Скара со стоном повалилась на тронную спинку, прижимая к животу руку. Ясно дело, эти улыбки берут свою дань.

— Итак, теперь команд стало шесть?

— И все готовы за вас умереть, моя королева, — подтвердил Дженнер.

Рэйт шумно вздохнул.

— Хорошо, раз готовы. Как нагрянет армия Верховного короля, этим они и займутся.

Дженнер открыл было рот, но Скара опять подняла руку.

— Он прав. Сижу на королевском сиденье, но без Горма и Атиля у моих стен моя власть — ничто. — Она встала, сверкнув камнями-подвесками на серьгах. — А Горм и Атиль, не говоря об их праздных бойцах, по новой примеряются к глоткам друг друга. Знать бы, одумаются они или нет.

Рэйт не питал несбыточных надежд. По совету Дженнера, Скара наконец-то уломала королей поработать над обороной: срубить деревья, разросшиеся у крепости, укрепить человечий участок стен и выкопать ров. Добиться обоюдного согласия на эту малость стоило целого дня служительских прений.

Скара подобрала юбки и небрежно махнула Рэйту идти следом. Ему до сих пор не по нутру получать приказы от девицы, и Дженнер наверняка подметил это.

Старый разбойник взял его за руку.

— Послушай, малыш. Ты — боец, и видят боги, без бойцов нам никак. Но тот, кто повсюду ищет бой, хм… довольно скоро найдет, что последний бой явно был лишним.

Рэйт ощерил клыки:

— Все, что я нажил, я вышиб из этого мира своим кулаком.

— Айе. Ну так и много ты нажил? — Возможно, в словах хрыча и завелось привидение смысла. — Ладно, ты только ее береги, угу?

Рэйт стряхнул его руку.

— Не ослабляй беспокойство, дедуля.

Снаружи, под солнцем, Скара сокрушенно качала головой над пнем посреди двора.

— Помню я, как здесь высилось могучее Древо Твердыни. Его срубили. Сестра Ауд считает это дурной приметой.

— Бывают люди, которым повсюду мнятся приметы. — Наверно, Рэйту в конце любой фразы стоило добавлять «моя государыня», но слова не укладывались на языке. Любезничать — не для него.

— А ты сам?

— Мне всегда казалось, что боги посылают удачу тем, кто богат на раздачу побоев и беден на жалость. С этим я и рос.

— Где же ты рос? В волчьей стае?

Рэйт раздвинул брови.

— Айе. Более-менее так.

— Сколько тебе лет?

— Точно не знаю. — Скара изумленно захлопала ресницами, а он пожал плечами. — У волков нелады со счетом.

Она направилась к воротам. За ними двинулась ее невольница, опустив наземь взгляд.

— А как же ты стал меченосцем самого короля?

— Нас выбрала мать Скейр. Меня и брата.

— Значит, ты ее должник.

Рэйт подумал о суровых очах и не менее суровых уроках служительницы и сгорбился, вспоминая не одну пройденную порку.

— Айе. Наверно, вы правы.

— И Крушитель Мечей — твой кумир.

Рэйт подумал об оплеухах, о распоряжениях, о кровавой службе, которую нес в приграничье.

— Он величайший воитель на всем море Осколков.

Зоркие глаза Скары стрельнули по сторонам.

— Так он отправил тебя меня защищать — или на меня доносить?

У Рэйта словно земля ушла из-под ног. Правда, он не сказать, что твердо стоял на ногах, с тех пор как послан был ей в услужение.

— Осмелюсь сказать — и то и другое. Но защитник из меня куда лучше, нежели доносчик.

— Или лжец, видится мне.

— Из нас с братом умный — он.

— Значит, Крушитель Мечей мне не верит?

— Как говорит мать Скейр — не предают лишь враги.

Скара усмехнулась, ступая во мрак проведенного эльфами хода:

— Служители еще не то скажут.

— Айе, служители. Но вот что я вам скажу. Если то понадобится ради вашей защиты, то за вас я умру.

Она заморгала, сглотнула, встрепенулся мускул на ее тонкой шее. «Поразительно дивное чудо», — подумал он.

— А если то понадобится для доносительства, то я слишком туп, чтобы проникнуть в ваши планы.

— Ах. — Ее взгляд пробежал по его лицу. — Ты просто-напросто дурачок-красавчик.

Рэйт редко краснел, но сейчас к щекам явно прилила горячая кровь. На стену щитов с зазубринами секир и копий он бы кинулся безоглядно, но один высверк глаз этой лозинки рассыпал в прах всю его храбрость.

— Э-э-э… красоту я, наверное, оставлю вам самой. А ту часть, где дурак, — отрицать не буду.

— Мать Кире всегда наставляла: лишь глупцы зовут себя умными.

Усмехаться подошла очередь Рэйта:

— Служители наговорят, больше слушайте.

Хохот Скары разлетелся во тьме. У такой крохотной девчушки такой громадный смех. Удалой и разухабистый, как у матерой солдатни, что за элем травит байки в пивной. «Поразительно дивное чудо», — опять подумал Рэйт.

— Айе, — отсмеялась она, — служители. Так почему ж Крушитель Мечей отрядил тебя?

Словно под неумеющим плавать разверзлась пучина.

— Э-э?

— Почему честного простака отправили выполнять работу пройдохи?

От этих слов он заугрюмился — как раз, когда они вышли на солнечный свет.

Повезло — от ответа он оказался избавлен.

За воротами собралась изрядная толпа, но работа не продвинулась вперед ни на шаг. Если не считать за задел гневные взгляды, едкие колкости и открытые оскорбления, что, если честно, Рэйт, как правило, считал. Ванстерцы против гетланцев, все тот же обычный расклад, настолько утомительный, что даже он устал его наблюдать. Рэкки и старый гетландец, Хуннан, с рожей красной, как отшлепанная задница, стояли против друг друга в самой середке. Оба взъерошились, как коты. У Рэкки в руках мотыга, у Хуннана — лопата, и, видимо, все шло к тому, что скоро они воткнут свои инструменты — и явно не в землю.

— Эгей! — взревел Рэйт, бросаясь туда, и оба повернули к нему головы. Он вклинился между ними, увидал сведенные скулы Хуннана, и лопата старика дрогнула. Боги, до чего ж горит огнем жажда двинуть ему лбом, врезать кулаком, схватить за плечи и разорвать морду зубами. Рэйт обнаружил, что уже оскалился, готовясь приступить к делу. Его многолетняя выучка, всегда срабатывающая сама собой, возопила против, но Рэйт молниеносно выбросил руку и вместо этого выхватил лопату. И тут же, пока гетландскому старику не хватило времени на раздумье, спрыгнул в канаву рва.

— Разве мы не союзники? — И рьяно принялся рыть и отбрасывать землю, осыпая Хуннана с Рэкки градом комков. Пришлось тем расступиться в разные стороны. — Я что здесь, один работы не боюсь? — Рэйт, может, и не выдающийся ум, но то, что у него под носом, он видел ясно, а если чему и выучился у Скары, так это тому, что воинов на свою сторону гораздо легче привлечь, если начнешь их стыдить, а не кусать зубами.

Так и вышло. Первым вниз соскочил Рэкки с мотыгой. За ним поспешило еще несколько ванстерцев. Не желая уступать, Хуннан поплевал на ладони, отобрал лопату у ближайшего бойца, полез в ров и замахал черенком как бешеный. Ну и недолго осталось ждать, как по всей длиннющей траншее закопошились воины, соревнуясь, кто сильнее задаст Отче Тверди трепку.

— Когда ты в последний раз останавливал драку? — бормотнул ему Рэкки.

Рэйт ухмыльнулся.

— Ну, было дело, останавливал пару драк кулаками.

— Не забудь, кто ты такой, братик.

— Я на память не жалуюсь, — рыкнул Рэйт, отступая, чтобы Рэкки с замаху снес мотыгой неподатливый корень. Подняв голову на ворота, он увидел улыбку Скары и не удержался — улыбнулся в ответ. — Но ведь каждым новым утром начинается новая жизнь!

Рэкки покачал головой.

— Больно короткий поводок надела на тебя эта девка.

— Не спорю, — промолвил Рэйт. — Но я видал поводки и пожестче.

16. Власть

Сестра Ауд с тревогой рассматривала содержимое горшка.

— Выглядит вроде благополучно.

— Как может одна какашка быть благополучнее другой? — поинтересовалась Скара.

— Наваливши благоприятную кучу, счастливчики завсегда этак спросят, королева. Ваша кровь исходит без перебоев?

— По обычаю, ей полагается течь каждый месяц.

— И ваше лоно не намеревается нарушать этот обычай?

Скара сверкнула на сестру Ауд самым льдистым взглядом, на какой оказалась способна.

— Мое лоно ведет себя безупречно. Расслабьтесь. Я никогда даже не целовалась с мужчиной. Мать Кире строго об этом пеклась.

Ауд деликатно кашлянула.

— Прошу прощения за бесцеремонность, но теперь за ваше благополучие отвечаю я. Для Тровенланда ваша кровь ценнее любого злата.

— В таком случае, радуйся, Тровенланд! — воскликнула Скара, переступая край ванны. — Я поставляю кровь без перебоев!

Невольница королевы Лайтлин насухо ее вытерла, забрала вязанку хвороста и сбрызнула Скару пахучей водой во имя Того, Кто Взращивает Семя. Средь Малых богов его место, но, бесспорно, на девиц королевской крови он взирал свысока.

Служительница помрачнела. Служительница Скары. Ее прислуга. И тем не менее она относилась к сестре в основном не иначе, как к придирчивой хозяйке:

— Вы ели, о королева?

— А чем мне еще заниматься за завтраком? — Скара не уточняла, что те крошки, которые она протолкнула в себя, непрестанно просились наружу. — Я всю жизнь была стройной. — Щелчок пальцев, и рабыня спешно поднесла ей длинную мантию. — И не желаю, чтобы меня осматривали, как товар в бараке торговца людьми.

— Приятного мало, государыня. — Сестра Ауд предупредительно отвела взор. — Но, боюсь, уединение — та роскошь, что непозволительна власти. — Ее согласный тон выбешивал почему-то еще больше напористых придирок матери Кире.

— Несомненно, вы едите за нас обеих, — огрызнулась Скара.

Сестра Ауд лишь улыбнулась, углубив ямки на рыхлом личике.

— Я всегда была в теле, однако на моем здоровье не покоится будущее целой страны. Надо заметить, к счастью. Принеси королеве перекусить. — Она махнула невольнице, и девушка откинула длинную косу и подняла поднос с утренними явствами.

— Нет! — сварливо возразила Скара, тонюсенький аромат уже стиснул желудок, рука отдернулась назад, словно стремясь сбросить кушанье на пол. — Убери отсюда еду!

Невольница вздрогнула, будто бы гнев обратился в занесенный хлыст, и Скара мгновенно почувствовала угрызения совести. Потом ей на ум пришли слова матери Кире, высказанные после того, как дед продал няню и Скара проплакала много дней. Убиваться по рабу — убиваться напрасно. Поэтому она отослала прислужницу нетерпеливым взмахом, на манер, как ей показалось, королевы Лайтлин. В конце-то концов, сама она королева или кто?

Боги-боги. Она — королева! В животе снова зашлись колики, тошнота защекотала стенку горла, и Скара удушливо кхекнула — наполовину булькнув, наполовину зарычав от безнадежности. Она сомкнула кулак, словно решила врезать, проучить взбунтовавшееся чрево. Как надеяться подчинить королей своей воле, когда не сладить с собственным желудком?

— Что ж, перед сегодняшним сходом надо многое успеть, — произнесла сестра Ауд, поворачиваясь к двери. — Разрешите оставить вас, государыня?

— Вы вечно ничего не успеваете.

Служительница приостановилась, глубокий вздох сотряс ее плечи. Потом повернулась с твердо лежащими на груди руками.

— Здесь, со мной, вы можете разговаривать как вам угодно. — С первого взгляда сестра Ауд казалась как персик, мягкой, но Скара уже не единожды припоминала, что внутри персика — крепкая косточка, о которую разиня запросто сломает зуб. — Но негоже так вести себя королеве. Проявите себя такой перед Гормом и Атилем, и все ваши достижения вмиг рассыплются в пыль. Вы недостаточно сильны, чтобы показывать другим подобную слабость.

Скара окаменела, готовая уже взорваться от гнева, как вдруг ей открылась правота сестры Ауд. Скара вела себя так, как привыкла общаться с матерью Кире. Она капризничала, как набалованное дитя. Дедушка, щедрый на все — на злато и на слова, сейчас бы здорово огорчился.

Скара зажмурилась, веки защипало от подкативших слез, набрала воздуху и встряхнулась.

— Вы правы, — сказала она. — Так разговаривать не пристало и нищенке, не то что королеве. Извините.

Сестра Ауд медленно распрямила руки.

— Королеве не за что просить извинений, тем паче у своего служителя.

— Тогда прошу принять благодарность. Знаю, вы ко мне не просились, но ваша служба стала мне верным подспорьем. Я сыздавна представляла, как однажды становлюсь королевой, как беседую со знатью в светлых чертогах, как принимаю мудрые решения во благо моего народа… Только мне и не снилось, что это настанет так скоро и так много ляжет на кон, и дедушка не подскажет, как поступить. — Она утерла глаза ладонью. — Мать Кире готовила меня нести бремя власти, но оказалось… к этой ноше нельзя быть готовым заранее.

Служительница опешила.

— Учитывая обстановку, вы, я бы сказала, взялись за него замечательно.

— Буду стараться не выронить. — Скара вымучила улыбку. — Если вы и дальше будете поправлять мои соскальзывающие пальцы.

Сестра Ауд улыбнулась в ответ.

— Почту за честь, моя королева. Взаправду. — Она чопорно поклонилась и тихо закрыла за собой дверь. Скара мельком глянула на невольницу и вспомнила, что даже не знает, как ту зовут.

— Прости меня и ты, — негромко вырвалось у нее. Невольница, кажется, ужаснулась, и Скара догадывалась почему. Пока рабыня всего лишь полезная своей хозяйке вещь, она в безопасности. Но если рабыня обретет лицо, ей могут оказать покровительство. Ее даже могут полюбить, как Скара полюбила няню-кормилицу. Но личности также легко позавидовать, легко обвинить и возненавидеть.

Вещью жить безопасней.

Скара щелкнула пальцами.

— Принеси расческу.

В дверь глухо постучали, следом резкий рык Рэйта:

— Здесь отец Ярви. Он хочет с вами поговорить.

— Безотлагательно, королева Скара, — послышался голос служителя. — Об обоюдно полезном деле.

Скара тщетно прикладывала к животу ладонь — бурлистый желудок не желал покоя. Отец Ярви вполне любезен, однако своим взором отнимал у нее силы, будто наперед знает, что она скажет, и уже подготовил ответ.

— В моих жилах Бейлова кровь, — протянула она про себя. — Бейлова кровь, Бейлова кровь. — И сжала перебинтованный кулак, пока порез не вспыхнул прозрачной болью. — Пригласите его.

Даже мать Кире не сыскала бы упрека тому, как держал себя отец Ярви. Он вошел с почтительно склоненной головой, в здоровой руке нес посох из скрученного и щелистого эльфийского металла, а сухую, дабы не оскорбить взор королевы, убрал за спину. Следом пробрался Рэйт, по обыкновению, угрюмо наморщив лоб. Соломенные волосы прилипли к виску — он спал на ее пороге, а изрытую шрамами руку подпирало древко секиры.

Скара давно прекратила помышлять, как его поцелует. Нынче в ее голову лезли мысли о том, чем бы они занялись после… Она быстро отвела глаза, но те настойчиво возвращались обратно. В конце концов, мечтать ведь не вредно?

Служитель Гетланда отвесил величавый поклон.

— О королева! Мне оказана честь предстать перед вами.

— Позже у нас назначен сход. Нельзя ли переговорить, когда я буду одета? — И она плотнее запахнула мантию.

Вот теперь он поднял голову. Серо-голубые глаза холодны, как осенняя морось.

— Пусть вас это не беспокоит. Я принес обеты служителя. В этом отношении я не мужчина. — И зыркнул на Рэйта.

Смысл его намека очевиден. Рэйт, спору нет, был мужчиной во всех отношениях. Скара ощутила на себе его взгляд из-под белесых ресниц, ни на малую толику не взволнованный всякими там уместностями и пристойностями. Едва ли ему знакомы вообще эти слова. Ей следовало сейчас же выставить его вон.

— Оставайтесь оба, — сказала она. С Рэйтом и его секирой над плечом отца Ярви ее власть возрастала. Благопристойность — самое важное в жизни принцессы. Вот только власть для королевы гораздо важнее. И, пожалуй что, глубоко внутри ее жила сокрытая частица, которой нравилось то, как Рэйт на нее смотрит. Нравилось то, что так смотреть явно не подобает. — Расскажите же, что у вас такое безотлагательное.

Если молодой служитель Гетланда и был захвачен врасплох, его улыбчивая маска даже не дрогнула.

— Как правило, битвы выигрывает та сторона, что первой явилась на поле боя, королева, — произнес он.

Скара поманила рабыню, заставив ту просеменить с расческой и маслом. Пусть отец Ярви усвоит, что он не настолько весом, чтобы прервать ее утренний обиход.

— Я вышла на бой?

— Вы — ценный и роковой союзник в бою. Союзник, в чьей поддержке я чрезвычайно нуждаюсь.

— Как нуждались в моем убитом деде? — отбрила она. Грубовато, слишком жестко — так выказывают слабость. Она подпилила острые края в голоске. — Мать Кире считала, что короля Финна вы завлекли в союзники обманом.

— Вернее сказать, я убедил его, моя государыня.

Она наставила бровь на Ярви в зеркальце.

— Тогда убедите, коли сумеете, меня.

Посох кротко звякнул об пол, когда служитель подступил ближе, так плавно и неуловимо, что казалось — едва ли сдвинулся с места.

— Наступление армии Верховного короля не заставит себя долго ждать.

— В чем же тут прозорливость, отец Ярви?

— В том, что я знаю, где и когда оно произойдет.

Скара перехватила и оттолкнула запястье невольницы, не успела гребенка коснуться волос. И повернулась, щуря глаза.

— Через шесть ночей он попытается переправить через проливы войско из Ютмарка. В самом узком месте, чуть западнее Ялетофта… точнее, развалин Ялетофта.

У нее перехватило дыхание. Город в огне предстал перед глазами. Ночное небо, светлое от пламени. Дымная вонь — от сожжения ее прошлой жизни. Разумеется, он старается высечь искру над трутом ее страха, над трутом ее злости. И у него получилось.

Края ее голоса затвердели острее прежнего.

— Откуда вы знаете?

— Знать — обязанности служителя. На суше наши соединенные силы уступают во много раз, но у нас отличные корабли и превосходные моряки, а лучшие суда Верховного короля сидят в плену, в бухте под нами. У нас превосходство на море. Мы обязаны ударить, пока они переправляются через проливы.

— Всеми моими шестью ладьями? — Скара снова уткнулась в зеркальце и скомандовала рабыне. Девушка продернула серебряную рабскую цепь на плече и беззвучно подошла, берясь за расческу.

— Всеми шестью ладьями, о королева… — Ярви подплыл еще чуточку ближе. — И одним вашим голосом.

— Ясно. — На самом деле нечто подобное Скара уяснила сразу, как только его представили из-за двери. Ее титул — дымок, да и только, ее войско — шестеро разбойничьих шаек, ее земли едва ли выходят за пределы стен Мыса Бейла. Все, что у нее есть, — чужое, взятое взаймы: ее невольница, страж, служитель, зеркальце, самое одежды, что она носит. И только голос в совете принадлежал именно ей.

Отец Ярви опустил тон до пылкого шепота. Такого шепота, который склоняет твою голову ниже, ближе, влечет разделить его тайну. Но Скара упорно не шевелилась, упорно замкнула на замок свои мысли и своим упорством заставила его приблизиться самому.

— Мать Скейр противится любому моему слову, поскольку эти слова произношу я. Боюсь, что Гром-гиль-Горм опять состорожничает, и этот шанс мы упустим, а иного может нам и не выпасть. Но если данная стратегия будет исходить от вас…

— Хех, — утробно усмехнулась Скара. Не делай поспешный выбор, — наставляла ее мать Кире. — Даже если ответ ясен, потяни решение — покажи свою силу. Вот она и тянула, а пожалованная королевой Лайтлин рабыня осторожно забралась на табурет и искусными пальцами собирала ее волосы, укладывала витками и закалывала.

— Волей обстоятельств вы — на вершине власти, о королева. — Отец Ярви шагнул еще ближе, и за съехавшим его воротником Скара увидела сеточку тонких шрамов вкруг шеи. — И вы вцепились во власть, словно ястребица в пичугу. Можно ли мне рассчитывать на вашу поддержку?

Она посмотрела на себя в зеркале. Отче Мир, кто эта женщина с резким взглядом? Надменна, горда и тверда, как кремень? Ястребица, не иначе. Уж точно не она, Скара, в чьем животе клокочут мучительные тревоги.

Сделай властный вид — и власть у тебя, — поучала мать Кире.

Когда рабыня подвесила серьги, она расправила плечи. Раздула ноздри, шумно переведя дух. И едва заметно кивнула.

— На этот раз.

Ярви, с поклоном, просиял:

— Вы столь же мудры, сколь прекрасны, государыня.

Рэйт, после того, как запер дверь, вернулся в опочивальню.

— Не верю я брехливой этой сволоте. — Настолько неуместно и неподобающе, что Скара не удержалась от смеха. Никто из встреченных Скарой людей не выпускал наружу так мало, как отец Ярви, и никто не оставлял так мало внутри, как Рэйт. Любая мысль была написана черным по белому на его грубоватом, потрепанном, симпатичном лице.

— Отчего? — спросила она. — Оттого ль, что он счел меня красивой и мудрой?

Рэйт не сводил с нее взор.

— Если муж сказал правду два раза, это не значит, что он не лжив.

Значит, и Рэйт считает ее красивой и мудрой. Как же приятно! Однако не дело давать ему это понять.

— Отец Ярви предоставил нам возможность нанести удар по Верховному королю, — молвила она. — Я не собираюсь ее упускать.

— Стало быть, ему вы доверились?

— Не обязательно доверять человеку, чтобы его использовать. В конце-то концов и мой придверник, бывало, лил эль в чашу Грому-гиль-Грому.

Рэйт сугрюмился сильнее прежнего, теребя прорез в мочке уха.

— Возможно, лучше всего не верить никому.

— Благодарю за совет. — Скара посмотрела ему в глаза в зеркале. — Можете идти. — И, щелкнув пальцами, велела рабыне принести платье.

17. Мнение свиней

Прошло два года, как Колл побывал в Ройстоке, и поселение это, подобно опухоли, расползлось ввысь и вширь на своем заболоченном островке.

Деревянные щупальца протянулись над водой на шатких сваях. Дома, точно настырные раковины-прилипалы, лепились к извилистым дамбам. Халупы надстраивались над хибарами под всеми углами, лишь бы не вровень. Внизу — гнилая чащоба бревен-подпорок, сверху — сотни труб обволокли город дымным покровом. Отдельные комочки — срубы, сараи, хижины разлетелись по сторонам, как брызги харкотины, впивались во всякую кочку, лишь бы сухую, лишь бы держалась лачуга — здесь, посреди трясины и топей в широком устье Священной.

Столько тесаной древесины в одном месте Колл еще не встречал.

— Разрастается, — заметил он, морща нос. — По-моему, развитие налицо.

Колючка попросту зажала ноздри.

— Вонь развели — прямо в лицо. — Ядреная смесь вековых пластов навоза и соленой гнили водорослей с едкой приправой от коптилен рыбы, красилен тканей и дубилен шкур гасила Колловы вдохи в глубине горла.

Но королева Лайтлин была не из тех, кого отпугнет от намеченных дел запашок.

— Ройстокские заправилы растолстели на торговых путях вдоль Священной, — сказала она. — Вместе с ними отек жиром и город.

— Варослав прибыл откусить свой кус мяса. — Колл невесело разглядывал приближающиеся причалы. — И немало кораблей он привел.

Глазами, суженными в щелки, Колючка обвела длинные и поджарые суда.

— Я насчитала тринадцать.

— Многовато, если просто показывать силу, — задумчиво промурлыкала Лайтлин. — Полагаю, калейвский князь решил тут остаться хозяйничать.

Снаружи припекала Матерь Солнце, однако в палате стояла холодина. Князь Варослав восседал во главе длинного стола, столь гладкого, что можно было разглядеть расплывчатые отражения друг друга.

И отражения одного только князя хватало, чтобы Колла не отпускала тревога.

Он не был крупным мужчиной, не носил оружия. На его голове, подбородке и даже на надбровных дугах не росло ни волоска. На лице не проступало ни гнева, ни презрения, ни скрытой угрозы — только каменное бесстрастие, отчего-то пугающее сильней свирепого рыка. За ним полукругом встали воины — отряд рьяных головорезов. И другой полукруг — коленопреклоненные рабы в тяжелых оковах. Подле князя его стройная, как копье, подручная: с косынки вокруг лба подмигивают пришитые монеты.

Девять градоначальников Ройстока сидели по одну сторону стола, между Варославом и Лайтлин. Разодетые напоказ в тончайший шелк с дорогими каменьями, однако тревога ясно читалась на лице каждого. Словно судовая команда, без руля дрейфуя в северных льдах, от безвыходности уповает на течение, что невредимо пронесет их меж двух могучих айсбергов. Закрадывалось подозрение, что на этой встрече все их упования тщетны.

— Королева Лайтлин, Зарница Севера. — Голос Варослава был сух и вкрадчив, словно шелест опавших листьев. — Боги возлюбили меня, вновь осияв вашим лучезарным ликом.

— Великий князь, — ответствовала Лайтлин. Ее окружение смиренно склоняло голову за спиной королевы. — Море Осколков содрогается от вашей поступи. Примите поздравления в честь вашей славной победы над народом конных табунов.

— Если угодно звать победой всякий мах хвоста, которым лошадь отгоняет мух. Мухи все равно слетаются снова.

— Я привезла вам подарки. — Два невольника Лайтлин, близнецы с пучками волос, до того длинными, что могли б их наматывать на руку, выдвинулись вперед, держа сундуки наборного дерева, привозной роскоши из самой далекой Каталии.

Однако князь поднял руку — Колл заметил на мозолистых пальцах глубокие канавы, продавленные многократными занятиями стрельбой из лука:

— И у меня есть подарки для вас. Обменяемся ими позже. Сперва стоит обсудить дело.

Золотая Королева удивленно приподняла золотую бровь:

— Какое же?

— Великую реку Священную и деньги, что текут по ней, — и то, как мы их между нами разделим.

Лайтлин, крутнув кистью, отослала невольников обратно.

— Разве заключенные меж нами договоренности не питают выгодой нас обоих?

— Скажу прямо, мне бы хотелось питаться повыгодней, — произнес Варослав. — Мой служитель изобрел разные способы этого добиться.

Тишина.

— У вас есть свой служитель, великий князь? — спросил Колл.

Варослав обратил на Колла стылый взгляд, и ученик почувствовал, как у него, прячась под теплый живот, поджимаются яйца.

— Для правителей моря Осколков они, по всей видимости, обязательны. И я подумал, стоит купить такого и мне.

Он едва наклонил лысую голову — и одна из рабынь встала и откинула капюшон, и утробно зарычала Колючка.

Кроме тонкой пряди над ухом, все волосы женщины выстригли до соломенной щетины. Ее вытянутую, тонкую шею опоясывал рабский ворот из серебра, а запястье обхватывал браслет, и между ними натянулась тонкая цепь, недостаточно длинная, чтобы считаться удобной.

На щеке наколот вздыбленный конь — клеймо княжьей собственности, однако похоже, что поработить ее ненависть так и не удалось. С розовыми жилками глаза, утопленные в синих глазницах, сверкали ею, выплескивали на весь зал.

— Боженьки, — пробормотал Колл под нос, — вот так невезуха.

Ее лицо он узнал. Исриун, дочь изменника Одема, брата короля Атиля, некогда нареченная отца Ярви, затем служительница Ванстерланда, но дерзнувшая перечить Крушителю Мечей — и проданная за это в рабство.

— Одемова тварь снова клацает на меня зубами, — прошипела королева Лайтлин.

Самый видный из градоначальников, востроглазый пожилой купец с серебряными цепочками поверх платья, прочистил горло:

— Грознейший великий князь! — Голос лишь на секунду дрогнул, когда глаза Варослава скользнули к нему. — И досточтимая королева Лайтлин, эти вопросы затрагивают всех нас. Если мне дозволено будет…

— По устоявшемуся обычаю, скотник и мясник делят вырезку, не спрашивая у свиней их мнения, — перебил Варослав.

На мгновение тишина поглотила все. Затем изящная подручная калейвского князя неторопливо наклонилась через стол к отцам города и оглушительно хрюкнула, точь-в-точь как боров. Ближайший к ней отпрянул и сжался. Все побледнели. Да, за этим столом они поназаключали много прибыльных сделок, однако до дрожи ясно, что сегодня им уже не светит провернуть ничего.

— Что вы хотите, великий князь? — задала вопрос Лайтлин.

Исриун что-то зашептала над ухом Варослава, мягко касаясь прядью княжеского плеча. Ее огненный взор метнулся к Лайтлин, потом обратно.

Лицо ее хозяина оставалось непроницаемой маской.

— Лишь справедливого.

— На все найдется свой способ, — по-деловому сухо произнесла королева. — Предположим, мы выделим вам сверху десятую часть от десятой части каждого груза…

Исриун опять наклонилась, шепча, шепча, пальцы с обгрызенными ногтями поглаживали наколку на щеке.

— Четыре десятых с десятой части, — мерно прогудел Варослав.

— Четыре десятых так же далеки от справедливости, как и Ройсток от Калейва.

В этот раз Исриун не озаботилась озвучивать свои слова через хозяина, а просто бросила в лицо Лайтлин ответ:

— На поле боя справедливости нет!

Королева сощурилась:

— Так, значит, вы приехали биться?

— Мы к битве готовы, — молвила Исриун, презрительно кривя губы.

Пока она шепчет ядом в княжьи уши, с него где сядешь, там и слезешь. Колл припомнил людей с содранной кожей, висельников на калейвских причалах и проглотил слюну. Варослава не раздухарить подначками, не задобрить лизоблюдством, не подколоть хохмами. Здесь сидел муж, дерзнуть на которого никто из прочих мужей не отважится. Человек, чья власть зиждется на слепом страхе.

Лайтлин и Исриун сошлись в единоборстве, схватились умело и люто, ничуть не уступая поединкам на боевой площадке. Без жалости колошматили друг друга мерами и ценами, кололи десятиной и отбивали удары низким процентом. — А Варослав спокойно сидел в кресле, накрытый маской — своим бесстрастным и гладким лицом.

Лишь одна возможность брезжила перед Коллом, и он просунул пальцы под сорочку, трогая гирьки. Бедная мать кричала, чтобы он слазил с мачты. Разумеется, на палубе безопасней. Но если ты возжелал изменить мир, то придется брать на себя риск. И не раз.

— Великий княже! — И удивился сам — голос прозвенел легко и чисто, будто у Рин в кузнице. — Не лучше ли вам вернуться в постель, а завершенье дел возложить на вашу служительницу?

Быть может, пережить необъятный ужас сподручнее трусу, нежели храбрецу, ибо он сталкивается со страхом изо дня в день. Колл заставил ноги ступить вперед, заставил губы сложиться в улыбку и простодушно панибратски всплеснул руками.

— Вижу я, что решения за вас принимает племянница короля Атиля. Змея, что источает яд даже в оковах. К чему тратить время и притворяться? В конце-то концов… — и Колл положил одну руку на грудь, а другой указал на Исриун — …по устоявшемуся обычаю скотник и мясник делят вырезку, не спрашивая, — а теперь вытянул обе руки на королеву Лайтлин и Варослава князя, — у свиней их мнения.

Разлилась неверящая, невероятная тишина. Потом стража Варослава встрепенулась, пришла в движение. Один выругался на языке коневодов. Другой сделал шаг и потянулся к изогнутому мечу. Потом резко, с оттяжечкой, хряснуло — Колючка тыльной стороной ладони заехала Коллу по морде.

Было б здорово заявить, что на пол он упал специально, но, правду говоря, его словно саданули кувалдой. С трудом приподнялся на локте с саднящей рожей и кружащейся головой — королева Лайтлин, встав над ним, метнула гневное пламя:

— За это ты у меня отведаешь батогов.

Канавчатая ладонь Варослава лениво приподнялась, осаживая воинов, и Колл почувствовал, как моча замерзает в пузыре от его пристального, холодного взгляда. Всего несколько дней назад ученик внушал себе: прекрати считать себя большим умником!

Иным хоть кол на голове теши.

Исриун припала к Варославому уху:

— За это вы обязаны затребовать его шкуру…

Ойкнув, она осеклась, когда князь рывком цепи пригнул ее книзу.

— Больше не объясняй мне мои обязанности. — И он отшвырнул Исриун к двери, а Колючка с пугающей силой схватила за руку Колла и поволокла следом.

— Отлично проделано, — шепнула она. — Я тебя не очень больно?

— Лупишь, как девчонка, — пискнул он, когда она, как мешок, выкинула его в придверную палату и с грохотом захлопнула створки.

— Небось, рад по уши, — сердито буркнула Исриун.

Колл медленно сел, ощупал губу, отвел от лица алые пальцы.

— Сильней бы радовался, не разбей в кровь мне рот.

— Хохочи от счастья! — Исриун обнажила зубы, скорее в агонии, нежели в улыбке. — Ведают боги, на твоем месте я заливалась бы смехом. Я была королевской дочкой! Была служителем у самой праматери Вексен! А сейчас… — Она тряхнула плечом, и в ее шею впился ошейник, но как бы ни напрягались мышцы, цепь не давала выпрямить руку. — На твоем месте я б хохотала надо мной до упаду!

Колл покачал головой, поднимаясь на ноги.

— Не на моем. Я знаю, каково быть рабом. — Он помнил подвал, где держали их с матерью. Ту темноту. Тот запах. Он помнил тяжесть ошейника и что почувствовал, когда отец Ярви приказал его сбить. Позабыть такое непросто. — Прости. Пользы от этого никакой, но я прошу твоего прощения.

Наколотый на лице Исриун конь встрепенулся, когда она проскрипела зубами:

— Я делала лишь то, что нужно. Вставала за тех, кто стоял за меня. Я старалась исполнить свой долг. Я старалась держать слово.

— Я знаю. — Колл поморщился, опустив глаза. Ну какой из него настоящий мужчина? — Но то же самое приходится делать и мне.

Прошло много времени, прежде чем отворились двери и в приемную ступила королева Лайтлин.

— Вы добились уговора, государыня? — спросил Колл.

— Поскольку яд выдавили из раны. Твоя задумка была тонка и искусна. По-моему, из тебя выйдет превосходный служитель.

На Колла повеяло таким теплом, что скрыть улыбки не получилось. Похвала могущественных хмелит. Он искренне поклонился как можно ниже.

— Вы слишком добры ко мне.

— Не стоит и упоминать, что если ты снова выкинешь подобный фортель, то взаправду отведаешь батогов.

Колл поклонился еще ниже.

— Вы безгранично добры ко мне.

— Оставался последний вопрос, на котором мы с князем все никак не сходились.

Колючка насмешливо посмотрела на Исриун.

— Твоя цена.

— Моя? — пробормотала она с расширенными зрачками.

— Я давала за тебя чудесный красный самоцвет и девку, что ухаживает за моей прической. — Лайтлин пожала плечами. — Но Варослав запросил еще и сотню серебряных гривен.

Лицо Исриун перекосило, зажатое между страхом и непокорством.

— И ты заплатила?

— За такие деньги я куплю хороший корабль с моряками и прочим. Зачем столько платить ради зрелища, как какую-то чернавку топят в помойной яме? Хозяин заждался, и он сегодня не ласков.

— Я вам еще отомщу! — рявкнула Исриун. — Тебе и твоему калеке-сынку! Я поклялась!

И тогда Лайтлин улыбнулась улыбкой ледяной, как Крайний Север, где не тают снега, и Колл задумался, не беспощаднее ли она Варослава?

— Враги — плата за успех, рабыня. Я наслушалась с тысячу подобных пустых клятв. И до сих пор безмятежно сплю. — Королева щелкнула пальцами. — Идем, Колл.

Он оглянулся напоследок на Исриун — девушка добела туго намотала звенья цепи на пальцы, уставившись в открытые двери. Но отец Ярви вечно твердил, что хороший служитель трезво смотрит на мир и спасает, что в его силах. Колл поспешил за Лайтлин.

— Государыня, что вы ему отдали? — спросил он, пока гетландцы спускались по витой лестнице, где за окнами ворочалась Матерь Море.

— Варослав не дурак, и змеюка Исриун наподсказывала ему много дельного. Он знает, что мы слабы. Он решил расширить свою власть на север, вверх по Священной до побережий моря Осколков. — Она сбавила голос. — Мне пришлось отдать ему Ройсток.

Колл оторопел. Ничто из сегодняшнего не соответствовало напутствию Бранда пребывать в свете.

— Княжеский дар. Но разве город наш, чтобы его отдавать?

— Он Варославов, чтобы его забрать, — произнесла Лайтлин, — разве что мы или Верховный король его остановим.

— Мы с Верховным чуточек заняты друг другом, — прорычала Колючка.

— Мудрый не воюет совсем, и лишь глупец ведет сразу несколько войн.

Колючка кивнула стоящим у покоев королевы ратникам и толкнула створки.

— Чует мое сердце, Ройстоком Варослав не ограничится.

Переступая порог, Колл представил безжизненный взгляд князя, и его затрясло.

— Мое чует, что Варослав не ограничится и краем мира.

— Назад! — гаркнула Колючка, отпихивая королеву к стене. Ее топор взмыл так стремительно, что чуть не отхватил Коллу бровь.

В тени дальнего угла, на столе, ногу на ногу, кто-то сидел. Лохматый оборванный плащ, капюшон надвинут. От ударов взлетевшего сердца Колл едва не уронил кинжал на ногу. Проворные пальцы теряют прыть, когда щеку холодит дыхание Смерти.

На счастье, поколебать Колючку оказалось труднее.

— Говори, — ощерилась она, вмиг приняв боевую стойку между королевой и их посетителем. — Не то убью.

— Моим топором меня и зарубишь, Колючка Бату? — Клобук колыхнулся, в тени сверкнули глаза. — А ты, Колл, вырос. Помню, как ты висел на мачте «Южного Ветра», а мать все орала, чтоб ты слезал. Помнится, ты упрашивал показать тебе волшебство.

Топор Колючки плавно опустился.

— Скифр?

— А что бы просто не постучаться? — вмешалась Лайтлин, отстраняя Колючку и разглаживая платье до всегдашнего лоска.

— Когда стучишься, могут не отворить, Златая Королева. А моя дорога была долгой — из краев под Альюксом, вверх по Запретной и по Священной, в обществе Варослава-князя. Впрочем, без его ведома. — Капюшон Скифр обвис, и Колл сорвался на вздох. Даже в полутьме он разглядел, что левую половину лица гостьи избороздили ожоги, полброви пропало, а в стриженой седине там и сям повылазили плеши.

— Что случилось? — проговорила Колючка.

Скифр улыбнулась. Вернее, улыбнулась половина ее лица. Другая сжалась и перекрутилась, как старый кожух.

— Праматерь Вексен послала людей на юг, голубка. Наказать меня за воровство талисманов из запретных развалин Строкома. — Она зыркнула на эльфий браслет на Колючкином запястье — тот пульсировал ярким бело-голубым светом. — Они сожгли мой дом. Они убили моего сына с женой. Они убили даже сыновей моего сына. Но этим людям оказалось невдомек, что убить меня не слишком легко.

— Память праматери Вексен долго лелеет обиды, — полушепотом произнесла Лайтлин.

— У других тоже долгая память — и это она узнает. — Скифр выпятила подбородок, пестрые ожоги будто блеснули. — Праматерь Вексен пригласила ко мне Смерть. Хороший тон требует вернуть любезность. Я зрела знамения. Я наблюдала за птицами в небе. Я разгадала написанное рябью волн. Ты отвезешь меня через море Осколков, в Торлбю. Тебе еще хочется увидеть колдовство, Колл?

— Ну… нет? — Но, как часто казалось, людям нравилось его расспрашивать, не проявляя особого интереса к ответам.

— Мне надо переговорить с отцом Ярви. — Скифр растянула губы и с обнаженными зубами пролаяла: — А после я иду на войну!

18. Пепел

Флот Атиля изготовился харкнуть в рожу Верховному королю.

Рыжеволосый тровенландец, встав во весь рост на скале, ревел строфы баллады об Ашенлир — без никакой мелодичности, зато с небывалою силой. То любимое закаленными вояками место, где ближняя дружина королевы готовилась к смерти в доблестной схватке. Все вокруг подпевали одними губами знакомые слова о том, как воины в последний раз ласкали точилами лезвия, рывками набрасывали тетивы и туго затягивали пряжки.

Стоило полагать, что идущие в бой скорее предпочтут песни, в которых герои доблестно уцелеют в битве, чтобы потом умереть своей смертью — старыми, толстыми и богатыми. Но вот таковы они, воины — не много смысла в их поступках, если вдумчиво разобраться. Одна из причин, по которым Рэйт старался ни во что особо не вдумываться, коли можно этого избежать.

С кораблей поснимали любой лишний вес, припасы повываливали на берег, дабы освободить место для большего числа бойцов. Иные из них решили надеть кольчуги — из страха перед клинком иль стрелой. Другие решили снять — из страха перед холодными объятиями Матери Моря. Таков безрадостный выбор — игра безумца на все, что есть в жизни и когда-нибудь будет. Только вот из таких решений войны и состоят.

Всяк солдат по-своему изыскивал себе храбрость. Вымучивал недозабавные шутки и перебарщивал с хохотом, или бился об заклад, кто пожнет больше трупов, или распоряжался, как поделить его вещи, если сам до заката уйдет в Последнюю дверь. Некоторые хватались за святые обереги или за памятки от любимых женщин, обнимались и хлопали соратников по спинам, вопили друг перед другом — с вызовом или братской поддержкой. Другие стояли молча, отстраненно пялились на Матерь Море, туда, где вскоре свершится их рок.

Рэйт был готов. Был готов уже много часов. Много дней. С тех самых пор, как они укрепили ров и Скара вместе с Атилем проголосовали за битву.

Поэтому он повернулся к бойцам спиной, устремив жесткий взгляд на обугленные городские руины над прибрежным песком, и глубоко втянул запах морской соли и дыма. Занятно, что никому не надо наслаждаться вздохами до поры, пока не близок последний из них.

— Он звался Вальсо.

— А? — оглянувшись, откликнулся Рэйт.

— Этот городок. — Синий Дженнер пальцами причесывал бороду — налево, потом направо, потом обратно. — Давеча тут стоял недурный рынок. Ягнята по весне. Рабы по осени. Короче, сонная заводь, зато, когда народ возвращался с набега, творилось буйство. В той усадьбе я провел не одну жаркую ночку. — Он кивнул на покосившийся дымоход, до сих пор торчащий среди мешанины паленых балок. — Кажись, тут и стояла. Только представь, каково оно. Распевать песни с ребятами — нас уже и в живых почти не осталось.

— У тебя был звонкий голос?

Дженнер усмехнулся.

— Я так считал, когда выпью.

— По ходу, больше здесь не запоют. — Рэйт попытался понять, сколько семей строило уют под кровом этих сожженных срубов. Под кровом всех жилищ тровенландского побережья вдоль их морского пути на запад. Хутор за хутором, село за селом, город за городом обращены в пепел, в призраков.

Рэйт поразминал пальцы левой руки — опять застарелая боль в костяшках. Не скрыть от богов — он и сам изрядно спалил. Засматривался с радостным замиранием сердца, как в ночи скачет пламя, и становился могучим, как бог. Кичился этим, хвастался, возносился от Гормовой похвалы. Не думать о пепле — такой в свое время он решил сделать выбор. О пепле и тех непутевых, что все потеряли. И о тех непутевых, кто погиб. Кто сгорел. Однако сны не выбирают.

Говорят, боги шлют тебе те, которые ты заслужил.

— Спору нет, Йиллинг Яркий обожает жечь, — промолвил Дженнер.

— А чего ты ждал? — буркнул Рэйт. — Он ведь поклоняется Смерти?

— Значит, послать его с ней на встречу — добрый поступок.

— Это война. О добре здесь лучше забыть.

— Ты и не вспоминаешь!

Он ухмыльнулся, заслышав этот голос, так похожий на его собственный, и повернулся навстречу брату, залихватски вышагивающему меж моряков команды «Черного Пса».

— Глазам не верю, сам великий Рэкий, щитоносец Гром-гиль-Горма! Кого же теперь король заставил таскать его меч?

Рэкки изобразил свою уклончивую ухмылочку, которой Рэйт так до конца и не научился, несмотря на одинаковые с братом лица.

— С трудом, но нашел кой-кого, кто в атаке не спотыкается о собственные ноги.

— То есть не тебя?

Рэкки хмыкнул.

— Оставил бы шутки мужикам поумнее.

— А ты б оставил драки дядькам покрепче. — Рэйт обхватил его — полуобнял, полупридушил и прижал к себе. Он всегда был тем, кто сильнее. — Не дай Горму себя затоптать, понял, братка? Без тебя я не мыслю будущей жизни.

— Не дай Атилю себя утопить, — выворачиваясь на волю, ответил Рэкки. — Я тебе гостинец принес. — Он протянул краюху красноватого хлеба. — Раз уж безбожники-тровены не жрут последний кусок.

— Сам знаешь, я в удачу не верю, — сказал Рэйт, запихивая в рот ломоть с кровяным привкусом.

— Зато верю я, — произнес Рэкки, отступая назад. — Как закончим, повидаемся — охренеешь от моей добычи!

— Охренею, если сумеешь хоть что-то добыть, сачкун! — И Рэйт запустил в брата остатками хлеба, раскидывая крошки.

— Сачкуны больше всех и хватают, братюня! — уворачиваясь, откликнулся Рэкки. — Народ любит попеть про героев, но стоять рядом с ними в сражении — кому оно надо!

И вот братик уже среди команд отправляется в бой вместе с Крушителем Мечей. В бой вместе с Сориорном и другими дружинниками Горма. Парнями, которых Рэйт знал полжизни, и то была ее лучшая половина, и он сжал кулаки — душу рвало, тянуло двинуть за братом. Тянуло опять за ним приглядеть. В конце концов, сильным-то был он.

— Ты по нему скучаешь?

Стоило полагать, что со временем пора к ней уже пообвыкнуть, однако при виде остроскулой мордашки Скары из мозгов Рэйта по-прежнему вышибало все мысли. Сейчас повелительница следила, как Рэкки держит путь сквозь толпу воинов.

— Вы провели вместе всю жизнь.

— Айе. И меня от него уже тошнит.

Видимо, Скару он не убедил ни капли. У нее чутье угадывать то, что творится в его башке. Быть может, там и загадок-то никаких.

— Если сегодня мы выиграем, есть надежда, что придет время для Отче Мира.

— Айе. — Хотя обычно у Матери Войны возникают другие соображения.

— Тогда ты сможешь присоединиться к брату и снова лить вино Горму в чашу.

— Айе. — Хотя теперь такая картина нравилась Рэйту все меньше и меньше. Пускай его честь и ущемляет служение псом у Скары, она все равно гораздо милее Крушителя Мечей. К тому же, надо сказать, тут не приходится каждую минуту доказывать, что ты самый суровый головорез. И, надо добавить, если доказать не получится, по голове тебя никто лупить не станет.

Самоцветы на серьгах отразили вечернее солнце — Скара повернулась к Синему Дженнеру.

— Сколько нам придется ждать?

— Недолго, моя королева. У Верховного короля слишком большое войско и слишком мало судов. — Он кивнул в сторону скалистого выступа на мысу, черного пятна, под которым мерцали непостоянные воды. — Они будут высаживаться по чуть-чуть, вот за этим уступом. Когда Горм сочтет, что время приспело, он продудит в рог и сомнет тех, кто на суше. А мы в тот момент уже будем на веслах и постараемся застигнуть как можно больше нагруженных кораблей посреди пролива. Во всяком случае, Атиль замыслил все именно так.

— Скорее, отец Ярви, — вполголоса произнесла Скара, глядя на море. — Вроде довольно все просто.

— К сожалению, говорить всегда проще, чем делать.

— У отца Ярви есть новое оружие, — донесла сестра Ауд. — Подарок от Императрицы Юга.

— У отца Ярви вечно что-нибудь есть, — Скара вздрогнула, прикоснулась к щеке, затем отвела алые пальцы.

Это бродил среди воинов прядильщик молитв с жертвенной кровью — подношением Матери Войне. Жрец стенал святые напутствия, макал в чашу багровые пальцы и брызгал удачей в бою на людей.

— На доброе оружие в битве, — пояснил Рэйт.

— Меня там не будет. — Скара уставилась на развалины Вальсо, сжав губы ровной, сердитой линией. — Мечом бы я взмахнула с большим удовольствием.

— Я взмахну вашим мечом. — И, прежде чем сам осознал, что творит, Рэйт встал на колено, прямо на камни, и протянул ей секиру, держа в обеих ладонях. Словно Хордру Избранный Щит из напевов.

Скара посмотрела, удивленно приподняв бровь:

— Это же топор.

— Мечи — для парней красивых и умных.

— Быть одним из двух уже неплохо. — Сегодня ее волосы были стянуты в толстый темный пучок, и она перекинула его через плечо, и, подобно Ашенлир из песни, наклонилась, не отрывая своих глаз от его, и поцеловала стальное лезвие. Рэйту не стало б так жарко, поцелуй она самого его в губы. Сплошное дурачество, но почему б людям не подурачиться, коль впереди уже разинула пасть Последняя дверь?

— Буде Смерть на воде ты узришь, — проговорила она, — подвинься, и дай ей пройти.

— Гоже воину под руку со Смертью ступать, — вставая, отозвался Рэйт. — Так недругов с нею ему посподручней знакомить.

А теперь вниз, навстречу Матери Морю, на волнах плывет и играет закат. Вниз, навстречу сотне кораблей — их качает прилив, стая резных чудищ беззвучно рычит, шипит, скрежещет. Вниз, вместе с воинством спешащих братьев, лишь их умение, отвага и пыл преградят Последнюю дверь, людской поток стекает, встречает набежавший поток воды.

Внутри забурлило пьянящее варево восторга и страха, когда оказалось, что Рэйт сидит у самого штевня — как всегда, среди тех, кто первым примет бой. В глотке уже зазудело веселье схватки.

— Ты бы хотел сейчас к Крушителю Мечей? — спросил Дженнер.

— Нет, — ответил Рэйт и не слукавил. — Один умный мужик как-то сказал мне, что на войне главное — правильно распорядиться тем, что у тебя есть. Нет воина ужаснее Крушителя Мечей, когда упрет он стопы в Отче Твердь. — Телохранитель подмигнул Дженнеру. — Но, сдается, ты, старый проныра, знаешь ладьи как облупленные.

— Нос от кормы отличить сумею. — Синий Дженнер шлепнул его по плечу. — Приятно встретить тебя на борту, мальчуган.

— Постараюсь не подвести, старикашка. — Рэйт намеревался выдавить едкую колкость, подобно тому, как подначивал брата, но слова вышли наружу спокойно и просто. Даже слегка надломленно.

Дженнер улыбнулся, дубленое лицо смялось складками.

— Не подведешь. Слушай короля.

Атиль взобрался на рулевой мостик своего корабля, одной рукой баюкая меч, одну ногу уперев в скругленный брус поручня, одной ладонью держась за штевень у кованой морды оскаленного волка. На нем не было ни кольчуги, ни щита, ни шлема, королевский венец ярко вспыхивал в седых волосах. Он полагался на свое мастерство, на добрую сталь, на издевательское небрежение Смертью, что устрашало его врагов и восхищало соратников, а предводителю это куда важнее брони.

— Добрые други! — воззвал он скрипучим, перетирающим голосом, утихомирив шумок на бортах. — Храбрые братья! Витязи Гетланда и Тровенланда! Довольно вам уже ждать. Сегодня мы воздадим Матери Войне должное. Сегодня — наш багряный день, кровавый день, день стервятников. Сегодня наш бой!

Рэйт зарычал во все горло, и все, кто рядом.

— Этот день служители опишут в своих древних книгах, — возгласил Атиль, — и скальды воспоют его у вечернего очага. Об этом дне вы поведаете отпрыскам ваших внуков, и вас переполнит гордость — ведь вы были здесь! Мы — меч, что срубит ухмылку с Йиллинга Яркого, мы — ладонь, что отвесит пощечину праматери Вексен. Гром-гиль-Горм и его ванстерцы разобьют отряды Верховного короля о неумолимого Отче Твердь. Мы загоним их в холодные руки Матери Моря.

Король словно вырос, седые волосы разметало вкруг заскорузлого лица, вкруг лихорадочно ярких глаз.

— Всех нас ждет смерть, братья. Прошмыгнете ли вы трусливо мимо нее в Последнюю дверь? Или встретите ее с поднятой головой и мечом наголо?

— Меч наголо! Меч наголо! — И по всей водной глади клинки с неудержимым свистом покинули ножны.

Атиль ответил суровым кивком.

— Я не служитель. Других слов я не припас. — Он снял меч с согнутого локтя и вскинул ввысь, пронзая небо. — За меня поговорит мой клинок! Слово за сталью!

Взлетели приветствия, мужи затарабанили, заходили кулаками по веслам. Тупили тщательно заточенные клинки о кованые кромки щитов, вздымали лезвия к небу — над каждым судном засверкал стальной лес, и Рэйт кричал громче всех.

— Ни за что б не подумал, что услышу, как ты славишь короля Гетланда, — шепнул Дженнер.

Рэйт кхекнул, в горле запершило.

— Айе, верно. Лучшие соратники получаются из злейших врагов.

— Ха. Ты, малыш, начал учиться.

Потянулось долгое затишье. Любой слабый звук гремел, как гром. Легонько отзывается древесина под сапогом Рэйта, ленивый прибой омывает пляж. Шелестит кожа — Синий Дженнер трет мозолистые ладони, неразличимо бормочут последние молитвы Матери Войне. Скрипят уключины, и хрипло курлычет чайка, заложив круг над флотом, а потом улетая на юг.

— Добрый знак, — произнес король Атиль и резко рубанул, опуская меч.

— Взяли! — взревел Дженнер.

И все взялись за весла, молодая кровь горячилась от испуга и ненависти, от голодухи по добыче и жажды прославиться. Как борзой, спущенный с поводка, «Черный Пес» помчался в море, вперед Атилева флагмана с серыми парусами, высокий нос рассеивал брызги, соленый ветер трепал Рэйту волосы. Древесина стонала, вода грохотала о бока корабля, и поверх шума он слышал, как истошно орут другие кормчие, как понукают свои команды вступить первыми в битву.

Вот для чего он был создан. И стало так радостно, что Рэйт запрокинул голову и по-волчьи завыл.

19. Со стороны

Сердце Скары бултыхалось где-то во рту, когда она уцепилась за корень и подтянулась к гребню травяного наката. Не самое царственное поведение, что быстренько отметила сестра Ауд, но Скара просто не усидела бы, грызя ногти на камушках, пока решалась судьба Тровенланда.

Пусть поучаствовать в сражении не в ее силах. По крайней мере, она может на него смотреть.

Поверхность выровнялась, и, пригибаясь, девушка медленно двинулась дальше. С юга открывалось зазубренное побережье Ютмарка. Покатые холмы, серые дюны, потом искристые воды самих проливов и, наконец, наполовину пересекшие их корабли.

— Флот Верховного короля, — шепнула сестра Ауд, от подъема ее лицо сильней обычного походило на персик.

Весла окунаются в море, кораблей несколько дюжин. Есть поджарые и лоснистые, построенные для битвы, есть толстобрюхие торговцы — наверняка набитые воинами, которых праматерь Вексен послала на север. Воинами, чья цель — разметать их союз и раздавить Скарин крохотный очажок Тровенланда, как равнодушный мальчишка давит жука.

Накатила жаркая злость, она стиснула кулачки, торопливо проделала последние шаги до макушки возвышенности на их мысу и встала между отцом Ярви и матерью Скейр. Служители глядели на запад. Длинный пляж простирался вдаль, туда, где тонула Матерь Солнце.

— О боги! — выдохнула она.

Галечное взморье кишело, бурлило людьми, словно то муравьи облепили свое порушенное жилище. Раскрашенные точки щитов. Блестит, перемигивается сталь. Цветастые знамена реют на ветру, отмечая места сбора команд. Тех солдат Верховного короля, что уже высадились на берег. Две полные ходки всеми галерами, а то и три. Сотни воинов. Тысячи. Не верилось, что они настоящие.

— Как же их много, — прошептала она.

— Чем большим мы позволим переправиться, — сказала мать Скейр, — тем больше Гром-гиль-Горм застигнет на этом берегу. Тем больше мы их убьем.

Последнее слово вонзилось жестко, как смертельный кинжал, и Скара, комок тревоги, схватилась одной рукой за другую.

— Как думаете… — голос упал до каркающего хрипа, когда она насилу выговорила это имя: — Йиллинг Яркий здесь, с ними? — Она снова увидела его спокойное, мягкое лицо, услышала его тонкий, мягкий голос, ощутила кожей эхо ужаса той ночи и взбеленилась от собственной трусости. Она, пропади все пропадом, королева. Королевам бояться нельзя.

Отец Ярви коротко взглянул на нее.

— Всяк истинный герой командует с переднего края.

— Он не герой.

— Всякий герой для кого-то злодей.

— Герой он или злодей, — молвила мать Скейр, ее голубые, такие голубые глаза были прикованы к разбросанным внизу ратям, — своих бойцов он не подготовил.

Она была права. Они выстроились в щитовую стену среди дюн, выше пляжа, отгородясь от темного и мрачного леса. Посередине строя воткнули шест с солнцем о семи лучах — солнцем Единого Бога, но даже Скара, чей боевой опыт не многим превышал наблюдения за пацанвой на площадке для упражнений за дедушкиным дворцом, могла определить, что шеренги их скверны, изогнуты и полны прорех.

— Праматерь Вексен насобирала народу со всех краев света, — сказал отец Ярви. — Они не приучены вместе сражаться. Они даже не говорят на одном языке.

Флот короля Атиля, громадная стрела из кораблей, обогнул мыс, чайки, кружившие над пенным следом, повернули обратно, к пепелищу сожженного Вальсо. Должно быть, на судах Верховного короля их заметили: некоторые разворачивались, чтобы встретить угрозу, некоторые — чтобы плыть назад, другие ускорили ход к берегу. Цеплялись весла, ладьи толкались в неразберихе.

— Внезапность на нашей стороне, — сестра Ауд наконец перевела дух. — Внезапность — половина битвы.

Скара мрачно покосилась на нее:

— Сколько битв прошло с вашим участием?

— Я верю в наш союз, государыня, — сказала служительница, складывая на груди руки. — Я верю в Крушителя Мечей, в короля Атиля и в Синего Дженнера тоже.

— И в Рэйта, — нежданно для себя добавила Скара. Мало того, что произнести это вслух — она даже не сознавала, что в него верит.

Сестра Ауд повела бровью:

— А вот в него почему-то не так.

Заревел, раскатился протяжный зов рога, глубокий гул, от которого, казалось заходили ходуном все внутренности.

Мать Скейр встряхнулась и выпрямилась.

— Крушитель Мечей явился на пир!

И разом из-за деревьев посыпались воины, единой волной устремляясь на прибрежные дюны. Скара догадывалась, что они бегут со всех ног, но отсюда казалось — ползут, словно мед течет на морозе.

Она обнаружила, что ухватилась забинтованной кистью за плечо сестры Ауд. Такой испуганной ей не доводилось быть с ночи, когда горел Лес, но теперь к страху примешивалось почти невыносимое возбуждение. Ее судьба, удел всего Тровенланда, участь союза трех стран, будущее самого моря Осколков закачались на острие меча! Едва хватало сил просто стоять и смотреть, и не было сил отвести взгляд.

Из строя людей Верховного короля выбежал воин, неистово махая руками, он пытался укрепить стену щитов перед натиском. Доносились его ломаные вопли, обрывочные, не различимые на ветру, но уже слишком поздно.

Крушитель Мечей занес свою длань. Она увидела парящее черное знамя, сталь вспыхивала под ним, как барашки на гребне волны.

— Вам смерть пришла, — шептала она.

Заныло лицо — нельзя с такой силой напрягать скулы, щипало в груди — нельзя так часто глотать воздух. Она взмолилась Матери Войне, темным, жестоким прошением — чтобы захватчиков смели с ее земли и сбросили в море. Чтобы она, до того, как сядет Матерь Солнце, плюнула на труп Яркого Йиллинга и забрала у него назад свою храбрость.

По-видимому, ответ на ее молитву разворачивался прямо перед глазами.

Черным шквалом ванстерцы слетели с травянистых уступов, ветер нес отголоски их боевого клича, раскатистые и чуждые, и, будто стена из песка пред великим водяным валом, центр кривого щитового заслона начал крошиться. Девушка почувствовала прикосновение ладони Ауд и крепко сжала руку служительницы.

Люди Горма ударили в переминающийся строй, и Матерь Война расправила крылья над тровенландским брегом и с улыбкой обозрела побоище. Ее гласом был шторм металла. Грохот, подобный тысяче кузниц и сотне скотобоен.

Порой, по неведомой прихоти, ветер швырял в ухо Скаре целые слова, фразы или окрики, полные гнева, боли или боязливой мольбы, и тогда она вздрагивала, будто это произносили над ее плечом.

Отец Ярви шагнул вперед: побелелые пальцы обхватывают посох эльфийского металла, глаза неукротимо пожирают песчаный берег.

— Так, — прошипел он. — Да, вот так!

Правое крыло войска Верховного короля медленно, нехотя прогибалось, и вдруг, в одно мгновение бойцы ринулись прочь, спасаться — назад, на галечник, оружие полетело на землю. Но оттуда бежать было некуда, лишь только в руки Матери Моря, а обнимала она, спору нет, неласково и неуютно.

На дюнах повыше несколько сцепок ратников Верховного короля еще держали оборону, стремясь увековечить в преданиях свою стойкость. Но то были лишь островки посреди потопа. И Скара воочию убедилась, какой разор способна учинить над могучей армией паника, и выучила назубок, как может переломить битву сверхмалый миг, и смотрела, как золотую эмблему Единого Бога валят и топчут сапогами преданные Матери Войны слуги.

В кильватере Гормова натиска серый пляж пещрили темные груды, словно водоросли после ненастья. Поломанные щиты, поломанные секиры. Поломанные людские тела. Вытаращенные глаза Скары обшаривали остатки побоища: она пыталась хоть примерно оценить число павших. А потом резко сдавило горло, так туго, что ей никак не удавалось сглотнуть.

— Это я, это сделала я, — прошептала она. — Мое слово. Мой отданный голос.

Сестра Ауд, утешая, пожала ей руку.

— И вы поступили верно, моя королева. Сбереженные жизни здесь будут стоить потерянных жизней впоследствии. Это — наибольшее благо.

— Наименьшее зло, — пролепетала Скара, вспоминая уроки матери Кире, однако ее позаимствованная на время служительница ошиблась. То, что она почувствовала, было отнюдь не виной. То был трепет перед могуществом собственной власти. Наконец-то она действительно ощущала себя королевой.

— Погребальные костровые сегодня ночью умаются, — сказал отец Ярви.

— А потом, в свою очередь, и вульсгардские торговцы рабами. — На сей раз тон матери Скейр выражал одобрение с оттенком зависти. — Пока что все протекает по вашему замыслу.

Отец Ярви присмотрелся к морю, поерзал челюстью, исхудалое лицо исказилось.

— Пока что.

На Отче Тверди враг разбит наголову, но в проливе острие флота короля Атиля только сейчас дотянулось до спутанного клубка судов Верховного короля. На самом переднем краю Скара заметила синий парус, наполненный ветром, прикусила нежную кожу под ногтем и на языке почуяла кровь.

20. Убийца

— Ты, главное, не выкидывай глупостей, ладно? — попросил Синий Дженнер.

Рэйт вспоминал боевую площадку в Вульсгарде. Как повалил там парня, вдвое крупнее себя, — настолько силен и быстр оказался собственный удар. Как глазел на соперника, сжавшегося в пыли. Припомнил, как тень от его сапога упала на лицо побитого парня. Как непомерная ладонь Гром-гиль-Горма легла на плечо.

Чего же ты ждешь?

Он сосредоточился на флоте Верховного короля: мельтешат натянутые леера, и грузно хлопают весла, парусину бичует ветер, и жилы рвут моряки.

— В бою есть только одна глупость — околачиваться сзади, — прорычал он и сунул в рот тот закаленный в стычках колышек-перемычку. Зубы нашли свои вмятины — точно, как две половинки разбитой чаши.

Скоро скользящий киль «Черного Пса» прорезал волну, окатил ливнем гребцов и воинов, пригнувшихся между весел.

Рэйт мельком оглянулся на берег. Край суши подпрыгивал — это Матерь Море поднимала и опять бросала «Черного Пса». Подумалось, смотрит ли на них сейчас Скара, подумалось о ее глазах, огромных, зеленых — того и гляди поглотят, как топь. Потом мысли перескочили к Рэкки, одному среди шквала битвы, и некому прикрыть ему спину — и Рэйт стиснул ручку щита так крепко, что застонали сбитые костяшки.

Корабли Верховного короля стремглав мчались навстречу, различимы рисунки на щитах: выцветшие ворота, голова вепря, четыре меча выложены в квадрат. За краем борта видны натянутые скулы гребцов. Когда встречная ладья накренилась, разглядел наведенные луки — и над водой понеслись стрелы.

Рэйт припал за щитом, услышал, как против лица щелкнул острый наконечник, откинулся через плечо и перекатился. Другая стрела упокоилась рядышком, впившись в планширь. Стало жарко дышать, он языком поправил колышек и плотнее свел зубы.

Позади зазвенели тетивы, по дуге взмыли ответные стрелы — подхваченные ветром, быстрым градом сыпались на корабли Верховного. Кормчие Атиля ревели, требуя ходу. Вражье оружие колотило в щиты, в борта и весла, ратники вокруг собирали отвагу в кулак, настраивались убить, настраивались умереть, и Рэйт осилил новый вдох и был как все, и тук, тук, тук, топорищем о планширь отстукивал биение сердца.

— Влево! — зычно взревел Синий Дженнер, выбрав мишень. Корабль, верно, из Нижнеземья — без головы зверя, лишь закручивался резной завиток на носу. Его команда налегала вовсю — отвернуть, зайти по кругу и встретить «Черного Пса» грудь в грудь. Кормчий тужился над рулевым веслом, но ветер был против него.

— Сердце железное! — вступил рев. — Глава железная! Руки железные!

— Вам смерть пришла! — завопил кто-то, и прочие подхватили крик, и Рэйт рвал с ними голос, хотя из-за колышка во рту получалось лишь рычать и брызгать слюной. Не выдержав, как разгорается, обжигает дыхание, он рубанул секирой в набортный брус, полетели щепки. Снова над водой рыскали разозленные стрелы, гремели молитвенные призывы и боевые кличи. «Черный Пес» кромсал волны навстречу нижеземскому судну, команда на том борту пучила глаза и пятилась, и Рэйт почуял их страх, почуял их кровь, выпрямился во весь рост и оглушительно взвыл.

Киль вспорол древесину с сотрясающим, расшибающим грохотом, весла повырывало, они трещали, разламывались, соскальзывали с груди «Черного Пса», будто копья. Задрожала обшивка, воинов замотало — сейчас им надо цепляться, кто за что может. От удара корабль из Нижнеземья покосился набок, моряки послетали с рундуков, один лучник упал, и стрела его понеслась ввысь, навстречу заходящей Матери Солнце.

Над пробуренной килем брешью зазмеились крючья-захваты, вонзая свои железные пальцы. Один зацепил нижеземца под локоть и уволок, верещащего, в воду.

— Взяли! — взревел Дженнер, и корабли потащили друг к другу, между бортами провис клубок рваных канатов с застрявшими веслами. Рэйт оскалился и поставил ногу на планширь.

С небес рухнул камень, цокнул по голове ратнику, стоящему рядом. Мужик распростерся на палубе с широкой вмятиной на шлеме — окровавленный край смялся и съехал на нос.

Чего же ты ждешь?

Он оттолкнулся и прыгнул, перелетел над пенной водой и упал среди людского скопления, копье проскоблило о щит, едва не скрутив его с руки.

Рэйт отмахнулся секирой, зарычал, рубанул снова, пуская слюну, плечом повалил противника, заметил, как другой, рыжебородый заносит свою секиру. На ремешке вокруг шеи недруга крыло галки — амулет, наделяющий быстротой. Наделил недостаточно. Под глаз воткнулась стрела, и рыжий бессильно зашарил руками по древку.

Рэйт ударил сам, попал рыжему в голову наповал. О корабельный бок разбилась волна, друг и враг — все разом промокли насквозь. Брызги морской воды, брызги крови, повсюду давят, толкают, сшибают, орут. Котел обезумевших харь. Зыбкое море приподняло корму судна, и Рэйт навалился под уклон, оттесняя щитом врагов, всхрапывал и стонал — волчья повадка, волчья душа.

В едином шквале сливалось все: треск досок, лязг металла и надсадные вопли, буря металась в голове Рэйта, пока сама черепная коробка не зазвенела ей в такт. Пока не раскололась, пока не лопнула от нее. Палубу затянула морская слизь, кровавая жижа. Сотрясение. Дерущиеся закачались, затоптались, переступая и спотыкаясь: корабль качнулся назад и с хрустом притерся бочиной к другой ладье. На ней зверя на штевне так густо истыкали стрелами, что тот стал вылитый еж.

Укол копьем, острие целит в него, но смятение уже властвовало над нижеземцами, и не было боевитости в том ударе. Рэйт — слишком быстр, слишком горяч для противника — обогнул наконечник, словно размотал себя вокруг копья и следом размотал сверкающий диск — свою секиру, и вогнал ее в плечо копейщика, и силой удара опрокинул его через планширь, в накатившую воду.

Жалость — это слабость — так заставляла повторять их мать Скейр, прежде чем накормить хлебом. — Сжалился — проиграл.

Рэйт двинул левой, наотмашь в обвод, и краем щита влепил гребцу в пасть, тот заковылял, задохал — подавился своими зубами.

Синий Дженнер цепко держался за штевень, сапог на борт — расставлял людей потрепанным мечом по местам. Выкрикивал какие-то слова, но Рэйт теперь — здоровенный пес. Если он раньше и разумел людскую речь, то это было давным-давно и далеко не в здешних краях.

Судно столкнулось с другим кораблем. Человек за бортом издал булькающий вскрик, и его раздавило между обшивок. Вспышка, взметнулось пламя, наполнило светом клинки, испуганные лица резко обернулись к огню.

Боевое снаряжение отца Ярви, с дальнего юга. Горшок с огнем перекувырнулся в воздухе и разбился, на толстобрюхой барже расцвел пожар. С палубы посыпались люди — горят, визжат. Снасти превратились в насечки из пламени, огненные лужи расплывались на самой Матери Море.

Ладонь Горма легла Рэйту на плечо. Чего же ты ждешь?

Он зарубил еще одного, раздавил сапогом павшего, рассек спину другому — не стоит пытаться бежать. Рэйт оружием пробивал дорогу через корабль. Впереди высокий воин, на наноснике шлема сияет золото, на руках кольца-монеты ярко блеснули, поймав луч заходящего солнца.

Рэйт сблизился, полуприсел в низкой стойке, зарычал, обдавая слюнями палубу, людей и тени, плясавшие вокруг них. Пожар проливал пестрящий свет.

Оба скакнули друг на друга одновременно. Секира взвизгнула о меч, меч лязгнул о щит, пинок, потеря равновесия и удар, проминающий палубу, — Рэйт едва успел откатиться.

Он пошел по кругу, дрожали влажные губы. Неудобно ступать, раскачивается секира. Вот оно — его тень вытянулась по палубе в сторону капитана. Матерь Солнце низко, сейчас она упадет врагу на глаза. Упала — и Рэйт тут же метнулся вперед.

Бородой секиры сбил, сковырнул щит. У капитана длинней досягаемость, но Рэйт привалился вплотную и головой боднул его в рот, под самый золоченый наносник.

Тот ударился, вцепился за планширь, секира Рэйта хрумкнула о дерево, и капитанские пальцы закрутились в воздухе, за борт вывалился меч. Предводитель попытался встать. Рэйт, с ревом роняя розовую пену, врезал ему в низком замахе и попал под завернувшийся подол кольчуги. Треснуло, колено капитана выгнулось в обратную сторону, и он со стоном упал на ладони.

Шлепок от Горма ужалил Рэйта в щеку. Да ты настоящий убийца!

Он глодал колышек и рубил, рубил и рубил, заливался слюной и соплями, пока наконец оказался не в силах одолеть очередной взмах, и тогда приткнулся к борту. Кровь на лице, кровь во рту.

Над водою стелился дым: из глаз текло, в горле першило.

По крайней мере здесь битва окончена. Мертвецы. Вопят недобитки. Ладья дрейфует — волна поигрывает распростертыми телами, тихонько подталкивает ими киль. У Рэйта разъехались колени, и он плюхнулся на задницу, под тень резного завитка на штевне.

Новые корабли Атиля резали волны. Мелькали стрелы, валились крючья, ратники перескакивали с ладьи на ладью, воины дрались, голосили, умирали — черные тени в закатных сумерках. Пламя расползлось на большие торговые галеи и ревело в полумраке, весла — факелы великанов — перекрещивались огненными узлами.

— Вот это вышла драчка так драчка. — Кто-то положил на колени Рэйту шлем капитана и постучал по нему. — В тебе, парень, что — совсем нету страха?

Рэйт не сразу сумел разомкнуть сведенные челюсти и ободранным языком вытолкнуть изо рта слюнявый, замусоленный колышек.

Порою казалось, что в нем ничего-то и нет, кроме страха. Потерять свою службу. Остаться одному. Страха перед тем, что он натворил. Что мог натворить.

Только одно не пугало его — только бой.

21. Победа

Черной невидью стала земля, когда днище первых кораблей пробороздило песок. Темно-синюю ткань небес надсекло облако и искололи острия звезд. Вдали, среди потемневших вод, догорали остатки флота праматери Вексен.

Команды спрыгивали в прибой, хохоча, барахтались в пенных наплывах волн. Глаза победно сияли в свете сотни разведенных на берегу костров.

Скара караулила их, до того томимая жаждой выяснить, кто уцелел, кого ранило, кто погиб, что сама едва не бросилась в воду, лишь поскорее бы узнать и не мучиться.

— Вон, вон там! — указала, разглядев, сестра Ауд, и Скара увидела носовую голову «Черного Пса». Его команда резво трусила по отлогому галечнику. При виде улыбающегося Синего Дженнера голова закружилась от облегчения, а потом идущий рядом воин стянул шлем, и, подняв голову, Рэйт весело ухмыльнулся королеве. И сочла бы мать Кире это пристойным иль нет, но Скара помчалась по пляжу им навстречу.

— Победа, королева! — провозгласил Дженнер, а Скара подбежала к нему, обняла и схватила за уши. И пригнула голову старика, чтобы чмокнуть его в жиденькую макушку.

— Я знала, знала, что вы не подведете!

Дженнер залился краской и качнул головой.

— Благодаря вот этому пареньку. Он убил капитана, в поединке, муж против мужа. В жизни не видел, чтоб дрались храбрее.

Ярко горели у Рэйта глаза, ярко и бесшабашно, и, сама не успев понять, Скара обняла и его, в нос ударил терпкий, потный запах, почему-то нисколечко не противный. Боец непринужденным махом вскинул ее в воздух, закружил, невесомую, словно сделанную из соломы. Смеялись оба — победа пьянила.

— Мы захватили для вас трофеи, — сказал он, переворачивая холщовый мешок, — и звонкая река колец-монет полилась на песок.

Сестра Ауд примостилась на корточки, зарываясь в золото с серебром, круглое личико зарябилось ямками в улыбке.

— Это явно не повредит казне Тровенланда, государыня!

Скара положила руку служительнице на плечо:

— Теперь у Тровенланда будет казна. — С этими деньгами она начнет кормить свой народ, а то и отстраивать заново то, что спалил Йиллинг Яркий, — и будет, наконец, королевой, а не девкой с титулом, сотканным из дыма.

— Должна признаться, когда вы сели рядом со мной в первый раз, то не внушали мне больших надежд.

— Я не внушал надежд и себе, — молвил он.

Дженнер сгреб его в охапку и разлохматил белесые волосы.

— Немудрено, королева. С виду этот хмырь совсем ненадежный!

— Мели, мели, старикашка, — Рэйт отшвырнул от себя руку Синего Дженнера.

— Вы проявили себя как могучие воители — оба, — Скара выбрала два золотых обручья и одно протянула Дженнеру. Как бы нынче гордился дед, глядя, как она одаривает собственных воинов. — И как преданные друзья. — Она взяла Рэйта за толстое запястье и окольцевала вторым украшением. Скрытая сгустившейся вокруг темнотой, девушка позволила пальцам пройтись по обратной стороне его кисти. Он перевернул руку, и ее большой палец пересек грубую ладонь легким касанием — сперва туда, потом обратно.

Скара подняла голову — его глаза смотрели лишь в глаза ей. Как будто больше никого не осталось на всем белом свете. Такое поведение мать Кире никак не назвала бы благопристойным. И не назвал бы никто другой. Наверно, только поэтому Скару прошиб озноб и приостановилось дыхание.

— Сталь произнесла свое слово! — раздался тяжелый вопль, и девушка отдернула руку, обернулась и увидала, как по песку чеканит шаг король Атиль, а отец Ярви радостно улыбается за его плечом. Кругом бойцы поднимали в салюте мечи, секиры и копья, щербленные сегодняшней работенкой лезвия ловили отсветы костров и разгорались расцветками пламени — казалось, что король и его присные движутся сквозь огненное море.

— Матерь Война вышла биться за нас! — Из тьмы среди дюн возвысился Гром-гиль-Горм, на лице, полном шрамов, добавился свежий, борода слиплась комочками крови. Подле него брел Рэкки с огромным королевским щитом, заполучившим свои зарубки. С другого бока Сориорн нес охапку взятых в бою мечей. Следом за ними мягко ступала мать Скейр, тонкие губы чуть шевелились, воркуя благодарственную молитву Вороньей Матери.

Двое великих королей, двое прославленных витязей, двое старинных недругов встретились и оглядели друг друга поверх тлеющего костра. И ликованье, и смех примолкли на всем заполоненном людьми берегу, и Та, Кто Выпевает Ветер, выдала бойкую трель и разметала огнистые вихри искр по галечнику и дальше, в морские темные воды.

Тогда Крушитель Мечей выпятил свою небывалую, широченную грудь — вспыхнула цепь из яблок мечей его павших врагов — и молвил громоподобным раскатом:

— Глянул я в море, узрел я корабль быстровеслый, серой гагарой скользит над водою — встречь Верховного ладьи, скворцы-недомерки раскинуты в море. Железом окована мачта его, металл в ратоборцев десницах. Железо во взоре его капитана, пощады в бою он не ведал. Железной косою провел по волнам он корабль. Накошено трупов — алчь Матери Моря насытит.

По воинам пробежал железный ропот. Гордость от собственной силы, от силы их вожаков. Гордость от песен — впредь слушать их сыновьям, и это прельщало бойцов пуще золота.

Атиль широко распахнул свои безумные очи, позволил мечу соскользнуть с локтя и острием упереться в землю. Грубым голосом, точно скрежет точильного камня, воскликнул он:

— А я оглянулся на сушу, и вот, собирается войско. Черно было знамя, что ветер трепал по-над ними. Черен был яростный гнев, что отведали вражьи ряды. Сброшены в море Верховного рати. Стали гром бушевал — то кололись щиты и дробились шеломы. И разгрома останки багровый прибой омывает. Войны-Матери алчь утолят трупы недругов павших.

Над пламенем костра короли пожали друг другу руки, и к небу вознесся могучий приветственный рык, полился шум — воины лупцевали по покоробленным щитам зазубренными клинками, бухали кулаками в кольчужные плечи товарищей, а Скара хлопала в ладоши и смеялась со всеми.

Синий Дженнер раздвинул брови.

— Слог вполне выразительный, на скорую-то руку.

— Потом скальды заточат его поострее! — Скара узнала, что значит одержать большую победу, — и это чувство должно быть воспето. Верховного короля прогнали с родины ее предков, и в первый раз после того, как она покинула подожженный Лес, у нее полегчало на сердце…

Тут она вспомнила ту безучастную улыбку, в капельках дедовой крови, и вздрогнула:

— Яркий Йиллинг был среди мертвых? — выпалила она.

Гром-гиль-Горм обратил к ней мягкие темные глаза:

— Я не заметил следов ни этой смертепоклонной псины, ни его сподвижников. На песке мы перерезали сброд, слабовооруженный и под началом у слабаков.

— Отец Ярви! — рядом со Скарой протиснулся мальчишка и дернул служителя за полу. — Прибыл голубь.

По непонятной причине живот потянуло холодом неспокойства. Отец Ярви приткнул эльфийский посох на локоть и развернул на свет клочок бумаги.

— Откуда прибыл?

— С побережья за Ялетофтом.

— Мои люди следят там за морем… — Он отступил, взгляд полз по неразборчивым закорючкам.

— Есть новости? — спросил король Атиль.

Ярви оцепенело сглотнул, внезапный порыв затрепыхал бумагой в его ладони.

— Войско Верховного короля пересекло проливы к западу от нас, — пролепетал он. — Десять тысяч его воинов высадились на Тровенских землях и уже движутся маршем.

— Что? — не поверил Рэйт. Губы продолжали улыбаться, но лоб сморщился в замешательстве.

Совсем рядом народ неуклюже притопывал под дудочку, хохотал, напивался, праздновал, но лица около двух королей враз омрачились.

— Это правда? — произнесла Скара тоном помилованного узника, которому сказали, что за другое преступление его все-таки казнят.

— Правда. — И Ярви скомкал бумажку и бросил ее в огонь.

Мать Скейр зашлась-залаяла безрадостным смехом:

— Все, что здесь было, — сплошной обман! Праматерь Вексен махала ладошкой у нас перед глазами, пока другой рукой наносила настоящий удар.

— Уловка, — одними губами произнес Синий Дженнер.

— И она пожертвовала всеми этими людьми? — Скара никак не могла этого осмыслить. — Ради уловки?

— Ради большего блага, государыня, — шепнула сестра Ауд. Поодаль потухла пара костров — на галечник плеснула волна, неся холод.

— Она выбросила, как рухлядь, самые худые корабли. Самых слабых бойцов. Мужичье, которое больше не надо кормить, вооружать и обхаживать. — Король Атиль утвердительно кивнул. — Такую безжалостность не грех уважать.

— Я-то думал, это Матерь Война нам так улыбнулась, — Горм хмуро уставился в ночное небо. — А получается, ее благосклонность пала на кого-то еще.

По мере того как расходились известия, музыка глохла, а с ней и все празднество. Мать Скейр угрюмо ощерилась на Ярви:

— Вздумал перехитрить праматерь Вексен, а она облапошила и тебя, и нас вместе с тобой. Дурак самонадеянный!

— От вас премудростей я что-то не слышал! — огрызнулся отец Ярви, на впалом, искаженном злостью лице чернели тени.

— Перестаньте! — взмолилась Скара, вставая между ними. — Теперь, как никогда, мы должны быть едины!

Но голоса прорезались, забубнили со всех сторон. Невыносимый гул, наподобие того, что звучал за дверью в ночь, когда воины Верховного короля вошли в Ялетофт.

— Десять тысяч солдат? Да это втрое больше того, что мы сегодня разбили!

— Вдвое больше, чем у нас!

— А через проливы, того и гляди, нахлынут еще!

— Выходит, Верховный король раздобыл себе другие корабли.

— Нужно напасть на них прямо сейчас, — зло рявкнул Атиль.

— Нужно отступить, — прорычал Горм. — Заманим их в наши земли.

— Перестаньте, — Скара надрывала голос, но взять подходящий тон не получалось никак. Сердце выпрыгивало из ушей. Что-то шумное кувыркнулось с черных небес, она успела лишь ахнуть. Рэйт поймал ее за локоть, утянул себе за спину и рванул наголо кинжал с пояса.

Птица брошенным камнем слетела на плечо матери Скейр. Ворона сложила крылья, не мигая уставилась желтыми ободками глаз.

— Яркий Йиллинг пришел! — проверещала она. И тотчас Скара опять оказалась во тьме, а за окнами безумствовал пожар и бледная рука тянулась к ее лицу. Нутро королевы взболтнулось, задрожали колени, и, чтоб не упасть, ей пришлось уцепиться за руку Рэйта.

В молчании мать Скейр отшелушила огрызок бумаги от вороньей лапки. Молча прочла знаки-насечки, лишь каменное лицо закаменело сильнее прежнего. Безмолвствуя, Скара чувствовала, как страх оседает, твердеет глубоко внутри, как сугроб, неподъемной глыбой навалился на грудь, едко царапает в горле.

Она припомнила, как говаривал дед. Счастье победы — прекрасное чувство. Но всегда мимолетное.

Ее голос был мал, а ночь — огромна:

— Что там?

— Снова темные вести, — ответила мать Скейр. — Теперь известно, где побывал Яркий Йиллинг.

22. Цена

Ральф любил повторять: нету лучше местечка, чтобы отдохнуть от хлопот, чем нос корабля, который идет на всех парусах. Тут твой злейший враг — ветер, а главное беспокойство — о накате следующей волны. Мудрая истина в понимании Колла, и он радостно склабился, вцепившись в шею носовой фигуры, наслаждался каплями брызг на лице и на губах — солью.

Но богам только дай посмеяться над человеческим счастьем.

Стремительная рука змеиным броском обвила его плечи. Пусть не столь чудовищная рука, как у Бранда, но с не менее устрашающей силой. Стертые костяшки в порезах, эльфий браслет за победу в одиночку над семью мужчинами источал неяркое оранжевое свечение.

— Почти дома. — Колючка вкусно вдохнула своим свернутым носом и кивнула на показавшийся на окоеме зубчатый краешек гетландских всхолмий. — И ты, дай угадаю, снова помчишься к Рин?

Колл вздохнул.

— Зачехли шипы. Бранд уже со мной побеседовал.

— Бранд в беседе голос повышать не любит. Он — человек отходчивый. Богам ведомо, приходится быть таким, чтоб со мной уживаться. Но я — жена Бранда. — Колючка прищелкнула по червленному золотом ключу на цепочке. — Значит, и Рин мне сестра. И я так легко не отстану. Ты-то всегда мне нравился, хоть мне и не нравится никто, но, видишь ли, на что мой намек?

— Зоркий охотничий глаз здесь без надобности, — повесил голову Колл. — Я будто заперт, а стены сжимаются. Представить невмоготу, как честно обойтись с ними обоими? С Рин и отцом Ярви?

— То есть невмоготу представить, как с обоих слупить то, что ты хочешь?

Он виновато блымнул на нее исподлобья.

— Я бы хотел быть любимым в то время, как меняю мир к лучшему. Это ужасно, да?

— Только если ты под конец не добьешся ни того ни другого, а попутно развалишь, что было. — Колючка вздохнула и сочувственно потрепала его по плечу. — Слаба отрада, но мне ли не знать доподлинно, каково тебе? Я дала клятву королеве Лайтлин служить ее Избранным Щитом, я принесла Бранду обет любить его как жена, и, оказалось, им досталось не лучшее, чего оба по праву достойны.

Колл покосился с удивлением. Чудно, но это обнадеживало, сознавать, что Колючка, сама несгибаемая решимость, тоже вынашивает свои сомнения.

— Навряд ли они с тобой согласятся.

Она усмехнулась.

— Навряд ли они станут спорить. Чувствую ясно, на то и на то меня не хватает, а кто бы в здравом уме довольствовался половинкой? Я ведь не нарочно стала, это самое, ну… — Она сжала правую ладонь в кулак и поморщилась. — Скаженным каким-то злыднем.

— Не нарочно?

— Нет, Колл. Вовсе нет.

— И что ты собираешься делать? — спросил он.

Она пшикнула, сдувая грубые, рубцеватые щеки.

— Кажись, стараться изо всех сил. А что будешь делать ты?

Колл пшикнул сам и взглянул в сторону дома.

— Ни хрена не соображу, что.

Он сдвинул брови, заметив на голубом небе сероватую размазню.

— Это дым? — И выскользнул из-под руки Колючки. Запрыгнул на бочку, а с нее — на мачту. Подошла и стала у борта королева, напряженно всматриваясь на запад. Ветер подхватывал и швырял ее золотую гриву.

— Дурные знаменья, — забормотала Скифр под капюшоном, наблюдая за птицами, кружащими за кормой. — Кровавые знаки.

Колл подтянулся на рею, перекинул ноги. Одной рукой он обхватил верхушку мачты, другой заслонил от солнца глаза и пристально всмотрелся в направлении Торлбю. Сперва из-за корабельной качки он ни шиша не увидел, но потом Матерь Море на секунду утихла, и Колл неплохо успел разглядеть пристань, городские стены и цитадель…

— Боженьки, — крякнул он. Через горб подъема пролегал клин черноты — рассекая самое сердце города.

— Что тебе видно? — воскликнула королева Лайтлин.

— Пожар, — ответил Колл, по загривку пробежали мурашки. — Пожар в Торлбю.

Пламя вымело порт. Где прежде толклись горожане, где трудились рыбаки и выкрикивали цены торговки — среди паленых обломков вихрились пыльные призраки. Ни один причал не устоял, все, покореженные, рухнули в воду. Почернелая мачта одной затонувшей ладьи торчала из нахлестывающих волн, а вон там горевал покинутый носовой зверь другой.

— Что тут стряслось? — хрипло выдавил кто-то. Отовсюду несло горелой древесиной.

— Причаливай на песок! — сердито перебила Колючка, добела сжимая кулаки на планшири.

В тягостной тишине они гребли, не отрывая от города глаз: дыры на месте знакомых домов на кряжистом склоне зияли болью, как вырванные зубы в кровавой улыбке любимой. Постройки выгорели до каркасов, в окнах пустота, как в глазах покойника, обугленные скелеты швеллеров оголились до непристойности. Дома до сих пор откашливали завитки серой мглы, а сверху без устали кружили вороны, благодарственно каркая своей железноперой матери.

— Ой, боженьки вы мои, — закхекал Колл. Шестая улица, где стояла кузница Рин, где они работали вместе, где вместе смеялись и валялись в постели, стала сплошной полосой черных обломков, осененная цитаделью. Ученик похолодел до кончиков пальцев. Страх — дикий зверь: нельзя было даже вдохнуть, как люто он скреб когтями.

В тот миг, когда киль проскреб гальку, Колючка соскочила со штевня, а следом и Колл, не замечая холода. Барахтаясь на песке, он едва не влепился в нее, так резко она замерла.

— Нет же, — услышал Колл ее шепот, и она поднесла руку ко рту, и ладонь мелко дрожала.

Он поднял голову на пляжный спуск, на курганы давно умерших владык. Там, на дюнах, среди трав, бичуемых морским ветром, собрались люди. Собралось несколько дюжин: поникшие плечи да склоненные головы.

Похоронное шествие — и страх стиснул крепче.

Колл попытался положить ладонь на Колючкино плечо, чтобы стало полегче ей, а то и себе — кто его разберет. Но она вывернулась и побежала, раскидывая каблуками песок, и Колл следом.

Послышалось гудение низкого голоса. Брюньольф Молитвопряд выпевал псалмы Отче Миру, Той, Кто Записывает, и Той, Кто Судит, и Смерти, что стережет Последнюю дверь.

— Нет, — пролепетала Колючка и покарабкалась в дюны, им навстречу.

Речь Брюньольфа запнулась. Тишина — лишь ветер блуждал по траве да воронья веселица в вышних потоках. Побелелые лица обернулись к ним: блестящие слезами, придавленные потрясением, сведенные гневом.

Колл заметил Рин и облегченно охнул, но благодарное восславление оборвалось, когда он разглядел, как скручены ее губы, как смято лицо, разглядел мокрые щеки. Следом за Колючкой он двинулся к ней, колени подкашивались — безрассудно желая увидеть все самому и отчаянно желая ни на что не смотреть.

Он увидел величественную погребальную краду, хвороста уложили по пояс.

Он увидел тела. Боги, сколько их там? Две дюжины? Три?

— Нет же, нет, нет, — шептала Колючка, продираясь к ближайшему из них.

Колл увидел, как ветер перебирает темные волосы, увидел бледные руки на широкой груди, по запястьям вились застарелые вздутые шрамы. Отметки героя. Отметки его великого подвига. Подвига, который спас Колла от смерти.

Он неслышно придвинулся к Рин, взглянуть на лицо, лицо Бранда, холодное, белое, с одним темным, без крови, разрезом под глазом.

— Мои вы боги… — надломленно каркнул он, не в силах поверить.

Бранд всегда был спокоен и тверд, несокрушим, как скала, на которой возвели Торлбю. Он не мог умереть. Не мог, и все.

Колл накрепко зажмурил режущие глаза, открыл их, а тот покоился на том же месте, недвижим.

Бранд ушел за Последнюю дверь, вот и весь сказ о нем. Весь сказ, и иного уже не сложить.

И Колл по-дурацки всхрапнул, в носу забуравила боль — и слезы щекотно полились по щекам.

Над Брандом склонилась Колючка, эльфий браслет на запястье сделался черен и мертв. Кротким касанием смахнула локон с лица. Стянула с себя цепочку, баюкая, приподняла голову Бранда и нарядила на него, протолкнула золотой ключ под сорочку. Лучшую из его рубах, не надетую им ни разу — вечно не было случая, а сейчас жена мягко подбивала ее перед, ласково гладила дрожащими пальцами, снова и снова.

Рин крепко обхватила его, вернувшегося, и Колл положил ей на талию руку — вялую, хилую и бесполезную. Ощутил беззвучные рыдания, девушку трясло от них, и открыл уже рот, но не произнес ни звука. Ему полагалось не лазить за словом в карман. Но толку сейчас в словах?

И он стоял и молчал, беспомощный, как тогда, когда его мама умерла и лежала на погребальном костре, а говорил отец Ярви, ибо Колл не мог молвить и слова. А мог лишь смотреть, опустив взгляд, и думать об утратах.

Безмолвная толпа расступилась, пропуская королеву Лайтлин: развевались ее золотые волосы, а мокрое, просоленное платье липло к телу.

— Где принц Друин? — зарычала она. — Где мой сын?

— Жив-здоров, в ваших покоях, о моя королева, — произнес Брюньольф. Подбородок Молитвопряда пропал в складках шеи, когда он обратил печальный взор на краду. — Слава Бранду, он предупредил, ударил в колокол. Охрана Друина рисковать не стала. Они обрушили Воющие Врата и запечатали цитадель.

Зло сощуренные глаза Лайтлин скользнули по трупам.

— Кто это сделал?

Эдни, одна из девчонок, которых натаскивала Колючка, с пропитавшимся бинтом на голове, сплюнула наземь.

— Йиллинг Яркий и его сподвижники.

— Йиллинг Яркий, — негромко процедила Лайтлин. — В последнее время его имя на слуху слишком часто.

Медленно выпрямилась Колючка. На лице ее не было слез, однако Колл слышал сдавленный стон в каждом вдохе. Рин щипнула ее за плечо, но Колючка не обернулась, не пошевелилась, будто бы стояла во сне.

— Он нагрянул на двух кораблях, — продолжала Эдни. — Или на трех. Ночью. Город взять мало сил, а поджечь в самый раз. Днем раньше приехали какие-то тровены, назвались купцами. Похоже, они его и впустили. А потом он и сподвижники растеклись по улицам и бросились все поджигать.

— Бранд заслышал их шум, — у Рин заплетался язык. — Побежал звонить в колокол. Сказал, что должен предупредить горожан. Сказал, что добро не велит бездействовать.

— Коль не он, вышло б куда поганей, — сказал пожилой воин с рукой на перевязи, а когда сморгнул, из налитых слезами глаз поплыли влажные полосы. — Первым делом я услыхал колокол. Потом только увидал повсюду пожар. Хаос пожирал все, а в самой сердцевине его хохотал Яркий Йиллинг.

— Смеялся и убивал, — добавила Эдни. — Мужчин, женщин, детей.

Брюньольф с отвращением помотал головой.

— А чего еще ждать от выродка, который чтит не богов, а одну только Смерть?

— Они наперед знали, где стоит стража. — Эдни сомкнула кулачки. — Какой дорогой пойти. Какое здание подпалить. Знали, где наша сила, а где слабина. Они вообще все знали!

— И все же мы дали отпор, государыня. — Прядильщик молитв положил пухлую руку на плечико Эдни. — Вы бы гордились, глядя, как смело дрались ваши люди! Милостью божией мы их прогнали. Увы… Воронья Мать сполна взыскала с нас дань.

— Этот должок за праматерью Вексен, — пробормотал Колл, утирая нос. — И ни за кем другим.

— Колючка, — шагнула вперед королева. — Колючка. — Лайтлин крепко встряхнула ее за плечи. — Колючка!

Колючка заморгала, будто едва отошла ото сна.

— Я остаюсь, — объявила королева, — я обязана попытаться исцелить раны Торлбю и присмотреть за теми, кто выжил.

Стоны Колючкиного дыхания начали перетекать в утробное порыкивание. По бокам изуродованного шрамами лица вздулись желваки.

— Я иду воевать.

— О да. И, даже сумей, я бы не стала тебя останавливать. — Королева вскинула голову. — Колючка Бату, ты свободна от клятвы. С этой минуты ты не Избранный Щит. — Королева приблизилась, голос кромсал, как клинок. — Отныне ты — наш меч! Меч, который мщением падет на Йиллинга Яркого!

Колючка ответила тяжелым кивком, ладони сжались в подергивающиеся кулаки.

— Клянусь.

— Государыня, — влезла Эдни, — одного из них мы поймали.

Лайтлин прищурилась.

— Где он?

— В оковах и под стражей, в цитадели. Он не сказал нам ни слова. Но по доспехам и кольцам-гривнам мы опознали в нем одного из сподвижников Яркого Йиллинга.

Колючка обнажила все зубы. Эльфий браслет засиял опять, но теперь жарко, как уголь в печи: зарумянил алым закостенелые впадинки лица, заискрился кровавыми блестками в уголках глаз.

— Он скажет мне, — прошептала она.

Часть III

Мы — щит

23. Чудовища

— Дорогие соратники, — начала Скара. — Дорогие друзья. — Точно назвав друзьями, она хоть на малую долю перестанет воспринимать их как врагов. — Мне показалось разумным созвать только нас шестерых, чтобы обсудить наше положение без слишком частых… заминок. — Подразумевая шквал мелочных придирок, выпадов и угроз, которые душили прошлые, полносоставные сходы.

Король Атиль и король Горм насупились друг на друга. Отец Ярви и мать Скейр насупились друг на друга. Сестра Ауд сидела, угрюмо откинувшись в кресле. Вздох моря, неторопливый бриз, всколыхнул траву на курганах, и Скара поежилась, хоть денек и выдался теплым.

Дружеские посиделки на свежем воздухе. Порхали бабочки — в цветах, что взросли на могилах родителей, едва ли хранимых памятью Скары. Дружеские посиделки в составе двух королей, трех служителей и ее самой. А также гнева праматери Вексен, который довлел над ними, обещая смолоть всех в труху.

— Наше положение… — Мать Скейр то и дело вращала на тонкой руке одно из своих эльфийских запястий. — Довольно-таки плачевно.

— Десять тысяч бойцов Верховного короля обрушились на нас, — проговорил Атиль. — И среди них полощутся стяги именитых героев.

— И каждый день из Ютмарка переправляются новые полчища, — проговорил Горм. — Наш долг — отступить. Наш долг — покинуть Тровенланд.

Скара содрогнулась. Покинуть Мыс Бейла. Покинуть родной край и осиротевший народ. Покинуть дедову память. Ей стало тошно от этой мысли. Вернее, стало еще тошнее.

Атиль наклонил обнаженный меч, и тот заскользил по ладони, пока не уткнулся в траву.

— Я не вижу возможности победить таким способом.

— А каким способом видите? — возмутилась Скара, с трудом заставляя себя сидеть ровно и клеить маску королевской выдержки, вместо того чтобы с плачем забиться под свое кресло. Однако Атиль, с лицом жестче здешних утесов, лишь осторожно провернул клинок.

— Сам я всегда готов уповать на удачу в бою, но я не один. Мой долг — заботиться о сыне и жене. Мой долг — заботиться о том, что я им оставлю.

Скара почувствовала, как подкатывает отрыжка, и подавила спазм. Если даже Железный Король не заявляет, что сталь должна сказать свое слово, дело и впрямь худо.

Мать Скейр повернула обритую голову и сплюнула через плечо.

— Пожалуй, пришла пора посылать птицу праматери Вексен.

Отец Ярви фыркнул:

— Мать Адуин ясно дала понять, что между нами мир невозможен.

— По вашим словам.

Ярви опасно сузил глаза:

— Я, по-вашему, вру?

Взгляд Скейр полыхнул в ответ:

— Обычно да.

— Король Финн помирился с праматерью Вексен, — надломленно молвила Скара. — Как видите, не прогадал!

Но оба короля сидели в гнетущем молчании, а мать Скейр подалась вперед, уперев в колени предплечья, покрытые рунными наколками.

— Любая война — лишь предвестие мира. Те же переговоры, где вместо речей — мечи. Давайте обратимся к праматери Вексен, пока нам есть чем торговаться.

— Никакой торговли не будет! — рявкнул шершавый голос. — Не будет никакого мира!

Из-за ближнего кургана выступила Колючка Бату. Сначала Скару охватила радость, ведь именно такая женщина нужна под рукой, когда против тебя неодолимые ставки. Но Колючка дернула за цепь и выволокла вслед за собой заплетающегося пленника со связанными сзади руками и окровавленным мешком на голове. А позади них Скара заметила женскую фигуру, скрытую ободранным плащом с надвинутым капюшоном. И наконец встретила взгляд Колючки — в почерневших глазницах кипела неудержимая ярость, на которую было больно смотреть.

— Йиллинг Яркий напал на Торлбю, — пролаяла она, пинком бросая пленника на колени перед тремя владыками и тремя их служителями. — Он спалил полгорода. Королева Лайтлин с сыном остались там, ухаживать за ранеными. Он убивал мужчин, женщин, детей. Он убил… — Она судорожно закашлялась, но оскалила зубы и, овладев собой, вскинула подбородок. Глаза сверкали. — Он убил Бранда.

Горм угрюмо покосился на свою служительницу. Кулак Атиля побелел на рукояти. Зрачки отца Ярви расширились. Он словно растекся по сиденью.

— Боги… — долетел шепот. С лица служителя стекли все краски.

— Соболезную… — заикаясь, выдавила Скара. Она помнила, как Колючка обнимала, утешала ее, когда принцессу только что привезли в Торлбю. Как же хотелось ей сейчас отплатить тем же самым! Но лицо воительницы исказила такая злоба, что Скара боялась на нее посмотреть, а не то что дотронуться.

Новоприбывшая откинула рваный капюшон. Темнокожая южанка, тощая как хлыст, и левая сторона лица вся в ожогах. Некогда при взгляде на них Скара бы вздрогнула, но нынче она обвыклась к увечьям.

— Приветствую достославных королей, достославных королев, достославных служителей! — Она поклонилась, показав выдранные проплешины в коротких седых волосах.

— В землях Альюкса меня называют Сан-нара-Скан. В Калейве кличут Скарайои, Бродяга По Руинам.

— Как тебя зовут здесь? — отрубила мать Скейр.

— Это Скифр, — негромко протянул отец Ярви.

— Скифр-ведьма? — Губы Скейр скривились от омерзения. — Расхитительница эльфийских диковин? Осужденная праматерью Вексен?

— Та самая, голубушка, та, — улыбнулась Скифр. — Праматерь Вексен сожгла мой дом и перебила родню, поэтому я заклятый враг вашего заклятого врага.

— Лучший вид друга. — Крушитель Мечей насупился на скованного. — А насчет этого гостя нам сыграть в угадайку?

Колючка фыркнула и сорвала мешок с его головы.

С первого взгляда на пленника Скаре совсем подурнело. Измочаленная рожа, раздувшаяся синяками. Глаз заплыл и не открывался, белок другого отек краснотой.

Вдруг она осознала, что избитый ей знаком. Он был одним из тех, кто стоял в палатах Леса в ночь, когда дворец сгорел. Одним из тех, кто рассмеялся, когда король Финн повалился в очаг. Разумеется, ей полагалось его ненавидеть — но при взгляде на это обезображенное лицо ее охватила лишь жалость. Жалость и отвращение к тому, что с ним сотворили.

Будь великодушна к врагу, как к другу, — твердил вечно дед. — Не ради него, но ради самой себя.

Однако Колючка настроена была отнюдь не великодушно.

— Перед вами Асборн Бесстрашный, сподвижник Яркого Йиллинга. — Она погрузила пальцы в волосы узника, облепленные кровавой коркой, и запрокинула ему голову, выворачивая к себе. — Его схватили во время набега на Торлбю, и, в конце концов, страх-таки в нем мы нашли. Давай, червяк, скажи им то, что выкладывал мне!

Асборнов рот трепыхался, дрябл и беззуб, и отрывисто каркал:

— Яркому Йиллингу… пришло послание… Напасть на Торлбю… Когда… и где… и как нападать. — Скара ежилась с каждым сырым хрипом и ыканьем. — Среди вас… есть предатель.

Отец Ярви придвинулся ближе, его сухая клешня сжалась издевательским подобием кулака:

— Кто он?

— Один Йиллинг ведает. — Кровящий глаз сверлил Скару. — Быть может, сейчас он здесь… сидит среди вас. — Разбитый рот изогнулся в рдяной улыбке. — Быть может.

Колючка саданула ему по роже, сшибая на землю, занесла руку для нового удара…

— Колючка! — вскрикнула Скара, хватаясь за грудь. — Нет! — Колючка уставилась на нее, кривясь одновременно от бешенства и от скорби. — Пожалуйста, если ты его мучишь, ты мучишь себя. Мучишь всех нас. Умоляю, смилуйся хоть немного!

— Смилуйся? — Колючка харкнула, слеза прокатилась по рубцеватой щеке. — А они смилостивились над Брандом?

— Не более, чем над моим дедушкой. — У Скары самой защипало глаза, и она подалась вперед в припадке отчаяния. — Но ведь мы должны быть человечнее их!

— Нет. Мы должны быть бесчеловечнее. — Колючка свирепо вздернула Асборна за цепь, замахнулся тугой кулак, но пленник лишь шире осклабился:

— Грядет Йиллинг Яркий! — проклокотал он. — Грядет Йиллинг Яркий и ведет с собой Смерть!

— Ох, а Смерть уже здесь. — Скифр повернулась, поднимая руку. Ее ладонь сжимала какую-то штуку из потемневшего металла.

От оглушительного треска Скара подскочила на стуле, из зытылка Асборна плюнул красноватый туман, и сподвижника откинуло набок, его волосы затлели.

Похолодев от ужаса, Скара пялилась выпученными глазами.

— Храни нас, Война-Матерь, — прошептал Горм.

— Что ты сделала? — с визгом вскочила мать Скейр, опрокидывая стул на траву.

— Возрадуйтесь, голубочки, ибо я принесла вам залог будущей победы. — Скифр воздела в небо смертельную вещицу, из отверстия на конце веял белый дымок. — Я знаю, где сыскать подобные чуда. Талисманы старых дней, пред которыми мощь этого вот — детский лепет. Эльфийскую сброю, выкованную допреж Сокрушения Божия!

— Где? — уцепился Ярви, и Скара была потрясена пылом в глазах служителя.

Скифр свесила голову набок.

— В Строкоме.

— Вы чокнулись! — взвыла мать Скейр. — Строком под запретом Общины. Любой, кто туда отправится, заболеет и простится с жизнью!

— Я там бывала. — Протянув длинную руку, Скифр указала на светящийся оранжевым эльфий браслет на запястье Колючки. — Оттуда я вынесла эту побрякушку, и моя тень покамест при мне. Для меня не существует запретных земель. Я Бродяга По Руинам, и там мне известны любые тропы. Даже те, что избавят нас от недуга Строкома. Одно ваше слово, и я вложу вам в руки оружие, против которого не устоит ни один боец, ни один витязь, ни одна армия.

— И ниспошлешь на всех нас проклятие? — огрызнулась мать Скейр. — Вы что, лишились остатков разума?

— Я пока кое-что сохранил. — Король Атиль спокойно поднялся с места, невозмутимо прошествовал к телу Асборна, бесстрастно присел на корточки. — Великий воин — тот, кто еще дышит, когда на пир слетаются вороны. Великий король — тот, кто увидит, как горят трупы его врагов. — Он пальцем заткнул ровную дырочку в Асборновом лбу, и сумасшедшее пламя, казалось, уже угасшее, вновь разгорелось в его глазах.

— Последнее слово всегда остается за сталью. — Он высвободил палец, окрашенный алым, и с интересом его изучил. — А это — не что иное, как сталь, в другом облике.

Скара прикрыла глаза, впиваясь в подлокотники кресла. Надо успокоить одышку и унять бурленье в желудке, разбавить обуявший ужас. Ужас пред таинственным колдовством. Ужас пред убийством пленного у нее на глазах. Ужас пред тем, что лишь ей одной было на него не начхать. Она должна быть храброй. Должна быть умной. Должна быть сильной.

— Рекэ надлежит ей быть вложенной в ножны, покуда все мы не порезались, — молвил Горм.

— А я рекэ, надлежит ей быть вложенной в сердце Яркого Йиллинга! — рявкнула Колючка.

— Мы все понимаем, что с горя ты с глузду съехала, — отрезала мать Скейр. — Эльфья волшба? Только вдумайтесь, что вы несете! Нам грозит новое Божие Сокрушение! Да вдобавок, с предателем в наших рядах!

— С предателем, который сжег Торлбю, — гаркнула Колючка, — о чем вы годами мечтали! С предателем, что продался Верховному королю, с которым вас подмывает помириться!

— Хорошенько подумай, прежде чем бросать мне обвинения, страхолюдная…

Скара с усилием разжала веки.

— Мы все принесли много жертв! — воскликнула она. — Все теряли друзей, дома, семьи. Мы обязаны держаться сплоченно, не то поодиночке праматерь Вексен нас передушит.

— Мы посягнули на владычество Верховного короля, — произнес отец Ярви, — а власть — все, что у него есть. Все, что есть он. Он не способен отвернуть назад, как нельзя отступить и нам. Мы уже избрали нашу стезю.

— Это ты избрал ее за нас, — выпалила мать Скейр. — По одному чертову шажочку за раз! И этот путь ведет прямиком к нашей гибели.

Скифр разразилась лающим смехом:

— Без меня, голубки мои, вы тут вдосталь натюкались, нашаривая ощупью этот свой путь. Конечно, во всем есть риск. У всего есть цена. Но я только что показала вам запретные чары въяви, а Матерь Солнце, гляньте-ка, так же светит!

— Мы правим, поскольку люди в нас верят, — веско сказал Горм. — Как твое волшебство повлияет на их доверие?

— Вы правите, поскольку люди боятся вас, — возразил отец Ярви. — Такое оружие, как это, послужит только вящему страху пред вами.

Скейр зашипела, как кошка:

— Это — зло, отец Ярви.

— Это — наименьшее зло, мать Скейр. О славных победах слагают отличные песни, но и бесславные победы не хуже, коль над ними чуток поработают барды. А вот славные поражения — поражения, и только.

— Нам нужно время на раздумье, — подала голос Скара, опуская протянутые ладони, словно утихомиривала стаю драчливых псов.

— Времени мало. — Скифр выбросила руку и поймала сухой листок. — Сыплется песок в часах, и Яркий Йиллинг подступает все ближе. Готовы ли вы совершить то, что должно, чтобы разбить его? Иль пускай он побьет вас? — Она смяла, растерла лист и, отходя назад, подняла ладонь над головой, предоставляя бризу развеять пыль.

— Как по мне, голубочки, выбора нету вовсе!

— Примирению не бывать! — рыкнула Колючка Бату, перекидывая натянутую цепь через плечо. — Пока Яркий Йиллинг и я оба живы. Это я вам обещаю! — И она повернулась и пошла прочь вслед за Скифр, пятки Асборнова трупа проминали в траве две канавки, пока она волокла убитого за собой.

Горм неспешно поднялся, с тяжкой смурой на загрубелом в сражениях лице.

— Давайте завтра на рассвете проведем большой сход, где и решим судьбу нашего союза. И как бы не судьбу всего моря Осколков.

Следующим встал король Атиль.

— Нам надо многое обсудить, отец Ярви.

— Беспременно, государь, но сначала я должен переговорить с королевой Скарой.

— Превосходно. — Атиль вскинул свой обнаженный меч и прижал сгибом локтя. — А я пока что попытаюсь не дать Колючке Бату в поисках предателей поубивать всех ванстерцев на белом свете. Пошли птицу королеве Лайтлин. Передай, пусть поцелует за меня сына. — Он двинулся к Мысу Бейла. — Передай ей, к ужину, боюсь, опоздаю.

Прежде чем заговорить, Скара выждала, пока король Атиль не пропал из виду и мать Скейр не скрылась, горько качая бритой головой.

— Вы знали о том, что сегодня случится. — Она укладывала в уме куски событий, пока те не состыковались друг с другом. — Поэтому вы попросили меня позвать на встречу только нас шестерых. Чтобы слух об эльфьих талисманах не просочился наружу.

— Мало кто… вдумчив, как вы, моя королева. — Лесть, липкая лесть. Она решила не позволить ей себя подчинить. — Сузить круг не повредит никогда. Особенно, если средь нас и в самом деле предатель.

Здравый смысл налицо, но Скара все равно хмурилась.

— Я ведь могу и устать приплясывать под вашу дудку, отец Ярви.

— Ту музыку, под которую все мы пляшем, наигрывает праматерь Вексен, и я поклялся дудочницу оборвать. Вам предстоит принять великое решение, королева.

— Одно следует за другим, без передышки.

— Такова плата за власть. — Ярви опустил взгляд на окровавленные травинки, и на миг показалось, что его снедает та же болезнь, что и ее. — Простите. Я только что узнал, что самый лучший человек из тех, кого я встречал, мертв. Порой трудновато… выбирать правильную дорогу.

— Порой все дороги — кривые. — Скара попыталась представить, что б на ее месте сделал дед. Каким бы советом снабдила ее мать Кире. Но таких уроков ей не преподали. Моря, куда ее занесло, не значатся на картах, и надвигалась буря, и путеводные звезды не сияли на небе. — Отец Ярви, так как же мне поступить?

— Однажды один мудрый муж сказал мне, что у короля есть один долг — побеждать. Остальное — пыль. То же касается и королевы. Примите предложение Скифр. Если мы чем-нибудь не уравновесим чаши весов, Верховный король нас просто сметет. Праматерь Вексен над вами не смилостивится. Народ Тровенланда не пощадят. Яркий Йиллинг не поблагодарит вас за снисхождение. Себя спросите, как бы он поступил, будь он вами?

Скара не смогла остановить накатившую дрожь.

— Значит, мой удел — превратиться в Яркого Йиллинга?

— Пускай Отче Мир зайдется слезами от выбранных средств — Матерь Война улыбнется достигнутой цели.

— А когда немирье окончится, — прошептала она. — Что за мирную жизнь мы себе завоюем?

— Вы хотите быть милосердной. Пребывать в добре и свете. Я понимаю вас. Я восхищен вами за это. Но, королева… — Отец Ярви приблизился, удержал ее взгляд и вкрадчиво произнес: — Милосердным бывает лишь победитель.

Никакого выбора не было. Она знала об этом, стоило Скифр на деле применить свое колдовство. Глядя на отца Ярви, она понимала, что знал об этом и он. Он разглядел это еще в дальней дали и правил их судном так осторожно, что ей казалось, будто это она держит руль. Но еще она знала другое — что как только войска Верховного короля стянутся ближе, ее чужая, заемная власть вывалится из рук. Должно быть, это голосование для нее — последнее. И нужно выиграть хоть что-то — для дедушки, для ее народа, для Тровенланда. И для себя.

— Я потребую плату. — Она бросила взор на зубцы могучего Мыса Бейла, черные на белом небе. — Вы должны убедить короля Атиля дать бой Йиллингу здесь.

Отец Ярви испытующе взглянул на нее. Будто глазами мог докопаться до того, что ею движет. Может, и правда мог.

— Сражаться вдали от дома не по душе моему государю. А Горму — подавно.

— Тогда я побеседую с матерью Скейр. Посмотрим, что предложит она за голос против вашего. — Скара окинула взмахом эльфийский оплот, нависший над могильником матери. — Сильнее этих укреплений нет. Если мы удержимся здесь, Яркий Йиллинг придет за нами. Из-за уязвленной гордыни. Из-за того, что не сможет вести войско дальше, оставив нас в своем тылу. Мы сосредоточим, скуем здесь людей Верховного короля, всех разом. Мы станем щитом, о который разобьется сила праматери Вексен. Вы уедете искать свое колдовское оружие… — Она постаралась не выказать омерзения, исподволь глянув на кровавые травы — туда, где упал Асборн. — А когда вернетесь, мы сокрушим армию Йиллинга одним ударом.

Ярви вдумчиво изучал ее.

— Звучит мудро, но воинов не заставишь внять мудрости.

— Воинам нравится блескучий металл и сказки о доблести, а также баллады, где сталь говорит свое слово. Одну из таких, смею просить, вы могли бы пропеть королям. Вы, часом, не наделены чудным певчим голоском, отец Ярви?

Он удивленно изогнул бровь.

— Так уж вышло, что да.

— Я не покину крепость, за которую погиб мой отец. Я не покину страну, за которую умер мой дед.

— Тогда я выйду на бой бок о бок с вами, о королева. — Ярви зыркнул на сестру Ауд. — Вам есть что добавить?

— Я открываю рот, когда королеве Скаре надобен мой совет, — ответила та сострадательнейшей улыбкой. — Кажется, она превосходно пообщалась с вами и без меня.

Отец Ярви усмехнулся и побрел через курганы к лагерю короля Атиля.

— Вот это настоящий хитрец, — прокурлыкала сестра Ауд. — Такой мужчина любой поступок заставит казаться мудрым ходом.

Скара покосилась на нее.

— Мне не требуются знамения, чтобы понять, когда пришло время для «но».

— Его игра от безвыходности. Он отправится в запретную краину, и ведьма Скифр поведет его под руку. — Сестра Ауд приглушила голос. — Да, он отправится в преисподнюю, а в проводники взял дьявола и хочет, чтоб мы шли за ним? Что, если они не найдут никаких талисманов? Тогда нас припрут к стене Мыса Бейла, окружив десятью тысячами солдат. А если найдут? — Она уже перешла на исполненный страха шепот. — Мы не боимся устроить новое Сокрушение Мира?

Скара задумалась о сожженных усадьбах, о погорелых селах, о развалинах дедушкиных чертогов.

— Мир разрушен уже давно. Без этого оружия Верховный король победит. Победит праматерь Вексен. — Она опять прочувствовала комок тошноты и сглотнула. — Победит Яркий Йиллинг.

Плечи сестры Ауд поникли.

— Я перечу не из ревности к вашим решениям, государыня. — Она мрачно посмотрела вослед отцу Ярви. — Но боюсь, уничтожая одно чудовище, вы создаете другое.

Скара бросила последний взгляд на отцовский курган.

— Раньше я думала, что в мире живут герои. Но мир, сестра Ауд, наоборот, полон чудовищ. — Отвернувшись от погребений, она двинулась назад, к Мысу Бейла. — И, пожалуй, лучшая в нем надежда — на то, что самые страшные из них в наших рядах.

24. Ложь

Рин ничего не делала наполовину. Колл ее любил и за это.

Как только они добрались до Мыса Бейла, она раздобыла наковальню, отыскала незанятое местечко в подвальном закутке, разложила в строгом порядке инструменты и принялась за работу. В такое время кузнецу не до отдыха, объявила она ему.

С тех самых пор она вечно тут, внизу, в жаркой, пропахшей углем темноте — кует, затачивает и склепывает. Он даже начал за нее волноваться, причем больше, чем за себя, а такое случалось не часто.

Колл ласково опустил ладони ей на руки — пусть ее руки полежат спокойно, хоть немного.

— Никто не будет тебя ругать, если ты прервешься.

Она стряхнула его с себя, продолжая шлифовать металл.

— Если прервусь, то начну думать. Думать я не желаю.

Он снова потянулся к ней.

— Я знаю. Слушай, Рин…

— Хватит вокруг меня суетиться.

— Прошу прощения.

— Хватит просить прощения.

— Ладно, подавись своим прощением.

Она прервала работу, сердито скривившись:

— Твои хохмы невыносимы!

Была не была. Он ухмыльнулся:

— Прошу прощения.

Ее улыбка едва мелькнула и пропала. Он обожал быть причиной ее улыбок, но сегодня ждать их больше нечего. Она уперлась кулаками в скамейку, опустила голову в плечи и отстраненно уставилась на зарубки по древесине.

— Я без конца думаю о том, что должна сказать ему. Открываю рот, чтобы заговорить с ним. Оглядываюсь, чтобы его позвать. — Она скривила губы, словно намеревалась заплакать, но нет — больше никаких слез. — Его нет. Он ушел и никогда не вернется. Каждый раз, как вспомню об этом, себе не верится. — Она горько покачала головой. — Брат не скупился ни для кого ни на доброе слово, ни на добрый поступок. И чего хорошего это ему принесло?

— Зато немало доброго принесло им, — сказал Колл. — Им этого не забыть. Не забыть и мне. — Бранд спас ему жизнь и просил его об одном. О правильном поступке по отношению к Рин. — Я уже бывал на твоем месте. — Голос надломился, почитай, совсем пропал. — Терял кого-то родного.

— А я уже бывала на твоем. Пыталась кого-то утешить. Когда умерла твоя мама.

Тогда все и началось между ними. Не вспышкой, подобной молнии, но медленным прорастанием, словно древо пускало корни в землю. Рука Рин обнимала его за плечи, когда отец Ярви читал заупокойную матери. Ладонь Рин лежала в его ладони, когда тело клали в курган. Смех Рин журчал в кузнице, куда он пришел посидеть, просто, чтобы с кем-то побыть. Тогда она была рядом. Ответить тем же — самое малое, что надо сделать ему. Даже если горло здесь сжимается от удушья.

— Просто побудь здесь, и все. — Она снова взялась за шлифовку, на щеках блеснул пот. — Только скажи, что будешь рядом.

— Я буду рядом, — пересилив, выдавил он, хоть до безумия жаждал уйти и вдохнуть свежий воздух и за это ненавидел себя. — Обещаю тебе…

Послышалась тяжелая поступь на лестнице, и Колл позорно обрадовался шансу отвлечься. Радовался, пока он не увидел, кто пригибается под притолокой. Не кто иной, как беловолосый чашник Гром-гиль-Горма, Рэйт, чей лоб столь неласково повстречался с Колловым носом под старым кедром в Торлбю.

— Ты, — бросил он. Пальцы слепились в кулаки.

Рэйт поморщился.

— Айе. Это я. Прости. Как твой нос? — Вероятно, вот эдак воин приносил извинения, но сердце отозвалось на них только болью.

— Слегонца покривел, — отрезал Колл. — Сдается все ж, твоя честь пострадала сильнее.

Рэйт пожал плечами.

— Она давно развалилась на части. Я знал, что ты лазаешь вдвое лучше меня, не то б не стал бодать ни за что. И как ты сюда смог забраться! Страх берет от такой чертовой высотищи!

В таком комплименте злиться было явно не на что — от этого-то Колл и взбесился как никогда.

— И какого же черта от меня тебе надо? — Под конец голос дрогнул, вышло словно щенок тявкнул на взрослого волка.

— Да ничего. — Рэйт блымнул на Рин, глаза задержались на голых, в капельках пота, плечах, и Коллу совсем не понравилось то, как он на нее смотрит. — Это ты — оружейница с Шестой улицы?

Рин утерла лоб передником и пристально посмотрела в ответ. Если на то пошло, то Коллу не понравился и ее взгляд на ванстерца.

— Мою кузницу сжег Яркий Йиллинг вместе с почти всей Шестой улицей. Теперь я, скорее, оружейница с подземелий Мыса Бейла.

— Отчего Мыс Бейла лишь выиграл. — Легкая поступь, и в мастерскую нырнула королева Скара. Она казалась еще худощавее, чем в прошлый раз, с острыми ключицами, а среди кузнечной испарины и сажи столь же не к месту, как белая лебедь в свинарнике.

Колл вскинул брови, так же, как Рин.

— Государыня, — проворчал он.

Большие зеленые глаза Скары остановились на Рин.

— От всей души сожалею о смерти вашего брата. Все, кого я только не слышала, отзывались о нем с добром.

— Да, верно. — Рин насупилась, опустив взгляд на лавку. — Добрых людей первыми прибирает Матерь Война.

— Будем молиться, чтоб поскорей пришел черед Отче Мира, — молвил Колл.

Королева Скара покосилась с не меньшим, чем у Колючки Бату, презрением к этому деланому благочестию.

— Сразу — как только Йиллинг Яркий сдохнет и сгниет.

— Я не дружна с молитвами, но за это я помолюсь, — сказала Рин.

— Говорят, вы куете мечи. Лучшие мечи на море Осколков.

— Я ковала клинок королю Атилю. Ковала Колючке Бату. — Рин размотала сверток, лежащий на скамье, чтоб показать свой последний труд. Меч, над которым они с Коллом работали вместе. — Вот этот я сделала для того, кто погиб в Торлбю на прошлой неделе.

— Ты вырезала и ножны? — Рэйт провел толстым пальцем по поверхности дерева. — Они прекрасны.

— Я занимаюсь металлом, — ответила Рин. — По дереву трудится Колл.

Рэйт обернулся к нему.

— Тогда твоим даром в самом деле стоит гордиться. Я б тоже хотел уметь создавать разные вещи. — Он скривился, сжимая кулак. Как будто руке было больно. — Но, к сожалению, умею только ломать.

— Для этого много трудиться не надо, — бормотнул Колл.

— Мне нужен меч, — произнесла Скара. — И кольчуга, по моему росту.

Рин с опаской оглядела молодую королеву сверху донизу. Даже просто стоять в доспехах ей вряд ли окажется под силу — куда уж там биться!

— Вы собираетесь в бой?

Скара улыбнулась.

— Упаси, боги. Но с виду я должна быть в полной готовности к бою.

25. Чересчур много служителей

— Мать Скейр, рада приветствовать!

Первый мимолетный взгляд на Гормову служительницу поведал Скаре, что ее визит мало кого бы обрадовал. Ученая мать вечно была прямолинейной и грубой, но нынче ее лицо заострилось, как стамеска, — и столь же светилось добросердечием.

— Извиняюсь за состояние моих покоев, нам пришлось обставляться с пустого места. — Мебель и утварь понатырили отовсюду, занавесями служили трофейные стяги, и сам Синий Дженнер не сказал бы, откуда взялся матрас с гусиным пером. Но именно в этой опочивальне Скара появилась на свет, а арки трех просторных окон глядели на двор принадлежащей ей крепости. Куда ей было переезжать?

— Отведаете вина? — Хозяйка едва было не поманила невольницу, но мать Скейр намертво оборвала ее жест.

— Я явилась не за вином, королева. Я пришла обсудить ваш голос в поддержку отца Ярви.

— Я голосую во благо и из интересов Тровенланда.

— А что, второе Божие Сокрушение пойдет Тровенланду на пользу? — Злость лязгнула в голосе Скейр. — Что, если отец Ярви не сладит с древним волшебством? А если справится, тогда что? Думаете, потом он его добровольно отринет?

— А бесчинства армии Верховного короля Тровенланду, выходит, полезнее? — Скара, чувствуя, что сама срывается на визг, безуспешно старалась сохранять спокойствие. — Полезнее позволить Йиллингу дожечь те крохи, что пока он не сжег?

Глаза матери Скейр сузились в смертоносные прорези стрельниц:

— Не ваша воля движет вами, моя королева.

— Не перестаю удивляться: всем, кроме меня, известно, что мною движет. — Скара нахохлила бровь на сестру Ауд. — Бывало ль хоть еще какой королеве ниспослано столь много служителей?

— По крайней мере, это бремя я вам облегчу, — сказала Скейр. — Коли у вас на уме встрять в безумства отца Ярви, моей обязанностью станет не спускать с него глаз. Вместе с тем, моего государя нельзя оставлять без служителя. — Она протянула длинную, увитую наколками руку и щелкнула пальцами: — Время игр вышло, сестра Ауд. Возвращайтесь обратно на свое место, приглядывать за воронами.

Круглое личико Ауд осунулось, и Скара едва подавила позыв омрачиться самой. До сей минуты она не подозревала, насколько привыкла полагаться на свою служительницу. Насколько стала ей доверять. Насколько ее любить.

— Я не велела ей оставлять службу.

— Ах, не велели? — фыркнула мать Скейр. — Она — моя ученица, отправленная к вам внаем, а не в подарок. И коль вы настолько глупы, что не догадались сами, — она доносила мне обо всем. С кем вы беседовали и что говорили. Все ваши пожелания и просьбы. Если на то пошло, то и состав вашего стула по утрам. Насколько я уяснила, ваши какашки, как и та, что их, хм, вырабатывает, малость того… худосочны.

Ауд пришибленно пялилась под ноги, пухлые щеки еще никогда не алели так ярко. Скаре следовало бы обо всем догадаться. Да она, наверное, и догадывалась. И все равно, открытие полоснуло и нанесло глубокую рану. На миг она утратила речь. Но только на миг. А как бы ответил дедушка, если б его так унизили в его вотчине, в его крепости, в собственных покоях?

Стоило сестре Ауд несмело шагнуть к дверям, как Скара, выставив руку, загородила ей путь.

— Вы не поняли! Я не согласна отпустить ее со службы, потому как только сегодня утром она принесла мне обет преемницы матери Кире. Мать Ауд — новый служитель Тровенланда, и ее место — подле меня.

Приятно смотреть, как ошеломили мать Скейр эти новости. Единственной, кто сильнее остолбенел, была сама Ауд. Она таращилась то на бывшую госпожу, то на новую круглыми, как блюдца, глазами. Однако сообразительная толстушка недолго пребывала в растерянности.

— Все верно, — Ауд расправила плечи и гордо вытянулась. Такую осанку одобрила бы придирчивая мать Кире. — Я поклялась королеве Скаре исполнять долг ее служителя. И собиралась вам об этом сказать.

— А вы испортили весь сюрприз, — сладко улыбнулась Скара. И правда, от улыбки-то никому не убудет.

— За это вы еще поплатитесь, — утвердительно кивнула мать Скейр. — Помяните мою речь.

Скара потеряла терпение:

— Напомните, когда придет время платить. А сейчас вы уйдете сами или я должна велеть Рэйту выбросить вас в окно?

Гормова служительница еще раз шикнула с омерзением и поплелась из покоев, грохнув напоследок дверью.

— М-да, — Скара шмыгнула, перевела дух и, прижав ладонь, попыталась успокоить в груди молотилку. — Взбодрились.

— Моя королева, — прошептала сестра Ауд, не поднимая омертвелых глаз. — Очевидно, я не заслуживаю вашего прощения.

— И от меня вы его не добьетесь. — Рука Скары доверительно легла молодой женщине на плечо. — Поскольку ничего дурного не совершили. Я никогда не сомневалась в вашей верности. Но всегда знала, что она разделена надвое. Мать Скейр была вашей владычицей. Теперь же вы выбрали меня. И за это я благодарна. Очень, от души, благодарна. — Скара крепко сжала ей плечо, подступив ближе. — Но отныне ваша верность обязана быть нераздельной.

Сестра Ауд посмотрела в ответ, под ресницами набухло чуточку влаги.

— Клянусь вам, государыня, луною и солнцем. Я стану верным служителем вам и Тровенской земле. Я позабочусь о теле вашем вперед моего. Я позабочусь о чаяниях ваших вперед моих. Я никому не открою вашу тайну и ничего не утаю от вас. Я — ваша. Такова моя клятва.

— Спасибо, мать Ауд. — Скара потрепала ей плечо и отпустила. — Богам ведомо, я никогда так отчаянно не нуждалась в добром совете.

26. Верность

Рэйт пробирался, огибая костры и палатки, через расположение воинов Ванстерланда. В прошлом он сотню раз обходил солдат на роздыхе — перед поединками, перед набегами, перед сражениями. Ему было приятнее находиться здесь, чем где-то. Здесь он как дома. Вернее — быть бы ему здесь как дома… Сейчас все немножко не так, как раньше.

Народ устал, народ измучился вдали от семейств и родимых полей, и народ понимал, в какой переплет они угодили. Сомнение — вот что глядело на Рэйта с залитых светом лиц. Вот что журчало в разговорах, в смешках и в песнях. Страх — вот чем от них пахло.

Сегодня не он один шлялся по лагерю. Смерть прогуливалась неподалеку, ставя на обреченных клеймо, и кого б она ни миновала — всякого пробирал озноб.

Он направился в сторону, к невысокому холмику с единственным костерком на вершине, решительно зашагал в гору, позади стихала болтовня. Рэкки у огня стоял коленями на попоне, держа между ног Гормов щит. Сосредоточенно драил ветошью блесткую кромку. Как здорово, боги, его увидеть. Словно отчий дом предстал перед скитальцем.

— Хэй, братуха, — произнес Рэйт.

— Хэй-хэй. — Рэкки обернулся — словно его отражение в зеркале. В волшебном зеркале, которое Хоральд привез из дальних поездок, — оно казало человеку одни его лучшие стороны.

Присесть рядышком с братом было уютно, как вдеть ноги в пару любимых сапог. Рэйт немножко молча понаблюдал за работой, потом опустил взгляд на свои пустые руки:

— Чего-то не хватает.

— Если ты про свои мозги, внешность или чувство юмора, то всем этим не обделили меня.

Рэйт хрюкнул со смеху.

— Я про меч, который сейчас бы тер.

— А че, ножны королевы Скары прочистки не требуют?

Рэйт бросил быстрый взгляд и увидел под носом Рэкки именно ту уклончивую улыбочку. И опять хрюкнул.

— Я давно в боевой изготовке, но высочайшего повеления пока не слыхать.

— Я бы сильно губу не раскатывал. Ну, пока ждешь, всегда неплохо пожрать. — И Рэкки кивнул на старый прокопченный котелок над огнем.

— Кролик? — Рэйт прикрыл глаза и принюхался в длинную затяжку. Как в добрые времена, когда они делили надвое одну еду, одну надежду — и одного хозяина. — Кого люблю, так это кролей.

— А то ж. Кто ж тебя да меня лучше знает, чем мы друг друга?

— Никто. — Рэйт посмотрел исподлобья. — Так чего хошь-то?

— А просто так нельзя брату еду сварганить?

— Канешн, можно, только отродясь не бывало. Чего удумал?

Рэкки отложил великий щит Горма и пригвоздил брата взглядом.

— Смотрел я на тебя с юной владычицей Тровенланда, с тем ейным пиратом-развалиной и пухломордым недоразумением в служителях — и ты казался счастливым. Ты, у которого вечно несчастный вид.

— Зря ты так на них, — насупился Рэйт. — Мы ведь все заодно, не так ли?

— Точно? А то народ тут начинает интересоваться, мол, может, ты вообще возвращаться не хочешь?

Рэкки всегда умел его побольнее ужалить.

— Я, что ли, просил хоть о чем-то? Все, чем я занимаюсь, стараюсь как можно лучше справляться там, куда меня поставили! Все отдам — только б вернуться!

Из-за спины донесся ответ:

— Рада слышать.

Он больше не беспомощное дитя, но от этого голоса съежился, как щенок в ожидании пинка. Еле заставил себя повернуться, принудил себя посмотреть в синие-синие глаза матери Скейр.

— Соскучилась я по тебе, Рэйт. — Она опустилась на корточки, тощие предплечья на коленях, свисают сухощавые кисти. — Наверно, пора тебе обратно, на законное место.

Рэйт сглотнул, во рту вдруг стало сухо. Наполнять королевскую чашу, носить королевский меч, драться бок о бок с братом? Снова стать самым лютым, суровым, кровавым? Опять взяться за поджоги с убийствами и однажды ощутить на шее гнет собственной цепи из наверший мечей?

— Это — все, что мне надо, — просипел он. — Ничего другого не желаю и не желал.

— Знаю, — произнесла служительница успокоительным тоном, который страшил больше жесткого. — Знаю. — Она потянулась и поскребла у него в голове, словно у кутенка за ушком. — Только сослужи королю еще одну службу.

От ее прикосновения плечи Рэйта холодно задрожали.

— Назовите ее.

— Боюсь, что отец Ярви продел в прекрасный носик королевы Скары кольцо. Боюсь, он водит ее, куда ему вздумается. Боюсь, что он сведет ее прямо в могилу, куда все мы, спотыкаясь, попадаем следом.

Рэйт зыркнул на брата, но помощи от него не дождался. Такое бывало не часто.

— Полагаю, ей хватает своего ума, — смущенно пробормотал он.

Мать Скейр насмешливо фыркнула:

— Отец Ярви помыслил нарушить святые заветы Общины и вывезти из Строкома эльфийское оружие.

— Эльфийское?

Зашипев, она придвинулась, а Рэйт отдернул голову.

— Я видела это оружие! Ослепленный невежеством, он замыслил разнуздать волшебство, которое сокрушило Бога. Я знаю, ты не самый умный из двух, но неужто не видишь, что стоит на кону?

— Но никто не войдет в Строком и не выйдет живым…

— Здесь ведьма Скифр, а она сможет и выйдет. Если только сучка отдаст Ярви свой голос.

Рэйт облизал губы.

— Давайте я поговорю с ней…

Скейр выбросила руку, а он не удержался, сжался в комок, но она всего лишь мягко, прохладно прислонилась к его щеке.

— Я что, по-твоему, такая немилосердная злюка, что брошу тебя в битву слов против отца Ярви? Нет-нет, Рэйт, ни за что. Болтун из тебя неважный.

— Но тогда…

— Ты — убийца. — Брови служительницы нахмурились, словно он расстроил ее, с ходу не выпалив о своем призвании. — Тебе придется убить ее.

Рэйт оторопело вылупился. Что ему еще оставалось? Он пялился в глаза матери Скейр и леденел.

— Нет… — прошептал он наконец, и ни одно слово в мире еще не звучало так слабо. — Пожалуйста…

Мольбою мать Скейр не проймешь никогда. Она только покажет ей твою никчемность.

— Нет? — Кисть ее, как клешня, вцепилась ему в лицо. — Пожалуйста?

Он попытался убрать голову, но сила вся вышла, и она притянула его к себе, едва не тыкая носом.

— Это не просьба, малыш, — шикнула она, — это — приказ твоего государя.

— Но ведь узнают, что это я… — проскулил он, выцарапывая оправдания, словно пес зарытую кость.

— Я все продумала за тебя. — Мать Скейр двумя длинными пальцами извлекла малюсенький сосуд, скляночку с чем-то вроде воды на донышке. — Ты ж был чашником у короля. Накапать вот этого в кубок королевы едва ль сложнее. Одна капля — больше не надо. Она не будет мучиться. Она заснет и никогда не проснется. И тогда эльфийскому сумасшествию придет конец. И, быть может, наступит мир с Верховным королем.

— Король Финн тоже надеялся на мир.

— Король Финн не знал, что предложить.

Рэйт снова сглотнул.

— А вы знаете?

— Начнем с отца Ярви в клетке. — Мать Скейр запрокинула набок голову. — Вместе, скажем, с южной половиной Гетланда. А то, что лежит к северу от Торлбю, отойдет нам. Разве не прекрасно? Я убеждена, что праматерь Вексен прислушается к этому доводу…

Мать Скейр подняла безжизненную руку Рэйта, перевернула кисть и положила склянку на ладонь. Совсем крохотулька. И он припомнил слова Скары. Почему честного простака отправили выполнять работу пройдохи?

— Вы послали меня к ней, потому что я убийца, — пробормотал он.

— Нет, Рэйт. — Мать Скейр снова обхватила его лицо, наклонила к себе. — Я отправила тебя потому, что ты — нам верен. Пора заявлять о награде. — Она встала, возвышаясь над ним. — Завтра, в это же время, ты вернешься туда, где тебе пристало быть. Возле короля. — Она повернулась, чтобы уйти. — И возле брата.

Рэйт ощутил на плече руку брата.

— Скольких людей ты убил, братишка?

— Известно, я в подсчетах не силен.

— Раз так, что такое еще разочек?

— Есть разница убивать того, кто готов убить тебя первым, и убивать кого-то, кто… — Кого-то, кто ничем тебя не обидел. Кого-то, кто был к тебе добр. Кого-то, кого ты…

Рэкки потянул его за рубаху.

— Разница лишь в том, что сейчас всем нам куда больше выигрывать и терять! Если ты не пойдешь на это… живи тогда сам по себе. Тогда мы оба будем порознь.

— А что сталось с мечтой вместе отчалить по широкой Священной?

— Ты велел мне возблагодарить Войну Матерь за то, что мы на стороне победителей, и оказался прав! Давай не будем притворяться, что ты кончал одних воинов. Сколько раз я составлял тебе компанию? Как насчет бабы из той усадьбы? Как насчет ее детей…

— Сам знаю, что я наделал! — Закипел гнев, Рэйт сомкнул больную ладонь на склянке и потряс кулаком перед братом. — Не для нас ли обоих? — Он схватил Рэкки за грудки, тот пошатнулся, сбил с огня котелок и разлил кроличью похлебку на траву.

— Брат, хорош. — Рэкки взял его за плечи, скорее обнимая, чем стараясь перебороть. Чем сильнее ожесточался Рэйт, тем больше смягчался брат. Он же знал его лучше всех. — Кто присмотрит за нами, если не мы сами? Сделай, ладно? Ради меня. Ради нас.

Рэйт посмотрел брату в глаза. Вот сейчас близнецы как будто и не похожи. Он всосал сквозь зубы воздух и потихоньку выдохнул, и с выдохом ушла и потасовка.

— Сделаю. — Он свесил голову, уставился на пузырек на ладони. Мало он уже поубил, чего уж там? — Я все пытался сочинить пристойную отмазку, но… умный-то из нас — ты.

Кулак крепко сжался.

— А я — убийца.

Рин в основном молчала, пытливо разглядывала свой труд, с обрезками проволоки во рту. То ли от того, что рядом девушка ее лет, то ли от возбуждения перед предстоящим сходом, но Скара болтала за обоих. О своей юности в твердыне Мыса Бейла и обрывках воспоминаний о родителях. О резных колоннах Леса в Ялетофте и о том, как сгорели чертоги, и о своих надеждах заново их отстроить. О тровенах и их крае и о том, как она с божьей помощью избавит народ от угнетения Верховного короля, свершит месть над Йиллингом Ярким и сохранит наследие погибшего деда. Сестра Ауд, ныне мать Ауд, утвердительно кивала, с суровой миной — соответственно новому положению.

Рэйт не поддакивал. Он бы полюбил это прерасное будущее и охотно сделался бы его частью, однако он разбирался в жизни. Его растили не в крепости и не в королевских покоях, и рабы не припадали к нему на каждый чох. Он когтями выцарапывал себе путь, без никого, кроме брата за плечами.

Он провел рукой по рубахе, чувствуя под тканью небольшую склянку. Он знал, кем он был. Знал, за какую работу брался.

А потом ему улыбнулась Скара. И было так, словно Матерь Солнце избрала его и из всех людей сияла только над ним.

— Как вы в такой тяжести сражаетесь? — молвила она, встряхнувшись и зазвенев кольчужными кольцами. — Ничего себе груз!

Решимость Рэйта растаяла, как масло на очажном камне.

— К ней привыкаешь, о, моя королева, — каркнул он.

Она посмурнела:

— Тебе нездоровится?

— М-мне? — заикнулся он. — Неужели?

— Когда ты научился обходительным манерам? Боги, жарища-то какая! — Она вцепилась в ворот кольчуги и пуховый поддоспешник. Столь оживленной она еще не была: румяная, глаза горят, на лице легкий блеск. Она щелкнула пальцами рабыне:

— Принеси, будь добра, мне вина.

— Я принесу, — отозвался Рэйт, быстро шагнув к кувшину.

— С чего бы не воспользоваться услугой лучших в своем деле. — Скара ухмыльнулась Рин, кивком указывая на него. — Он был королевский чашник.

— Ага, был, — про себя буркнул Рэйт. И будет снова. Если сумеет завершить одно дело.

Биение сердца застилало слова Скары, он не разбирал, о чем она говорит. Медленно, тщательно, удостовериваясь, что его не выдадут трясущиеся руки, он нацедил вина. В кубке оно смотрелось, как кровь.

Он хотел быть воином. Мужчиной, поднявшим оружие за короля, доблестным на бранном поле. А кем стал? Мужчиной, который сжигает усадьбы. Который платит злом за доверие. Который травит женщин.

Он проговорил себе — так надо, так должно поступить. За короля. За брата.

Он чувствовал спиной взгляд матери Ауд, когда принял глоток, что полагался чашнику — убедиться, что вино не опасно для более благородных губ, чем его. Он услышал ее шаг, ему навстречу, а затем Скара произнесла:

— Мать Ауд! Вы-то знали отца Ярви до того, как он стал служителем?

— Знала, государыня. Он и тогда был беспощадным…

Рэйт услышал, как служительница двинулась обратно, и, не осмеливаясь дыхнуть, выдавил из-под рубахи пузырек матери Скейр, ослабил пробку и обронил в чашу одну только каплю. Больше одной капли не требовалось. Посмотрел, как круг на поверхности ширится и пропадает, и спрятал склянку. Внезапно подкосились колени. Он оперся на кулаки.

И сказал себе — нету другого пути.

И взял обеими руками кубок и повернулся.

Скара качала головой, пока Рин подбивала кольчугу в талии, подбирала звенья, чтобы сидело как надо, закрепляя крученой проволокой.

— Клянусь, ты ловка со сталью, почитай, как моя старая портниха с шелком.

— Благословение Той, Что Бьет В Наковальню, государыня, — пробормотала Рин, отходя назад, прикинуть результат своего творения. — В последнее время божья милость, правда, не со мной.

— Все переменится. Поверь, так и будет.

— Вы говорите, как брат. — Рин печально улыбнулась, зайдя Скаре за спину. — Похоже, закончили. Я расшнурую ее и займусь подгонкой.

Скара гордо выпрямилась перед подошедшим с вином Рэйтом, водрузила руку на кинжал за поясом. Кольчуга переливалась в свете масляных ламп.

— Ну, как? Сойду за воителя?

Боги, он говорить разучился. Колени тряслись, когда он преклонил их перед ней — по-особому, как прежде пред Гормом после всякой стычки или поединка. Как преклонит пред ним снова.

— Когда б так выглядела каждая стена щитов, — умудрился сказать он, приложив все силы. — Вы бы без хлопот гнали мужиков в атаку на вражин. — И поднял чашу, протягивая обеими руками.

И сказал себе — выхода нет.

— И я привыкну к пригожим парням у моих ног. — Она рассмеялась тем самым смехом. Разухабистым и удалым. И потянулась за кубком.

27. Сделка

— Где же она? — пробормотал отец Ярви и опять зыркнул на двери.

Колл не привык видеть наставника встревоженным, и от этого забеспокоился сам. Будто и так мало хлопот — сегодня решалась судьба всего мира!

— Может, одевается, — шепнул он в ответ. — По моему впечатлению, она из тех, кто по такому случаю уделит немалое время нарядам.

Отец Ярви обжег его взглядом, и Колл, сам не желая, усох, сидя в кресле.

— А по моему впечатлению, она — человек, способный учесть заранее, сколько времени понадобится, чтобы по такому случаю одеться. — Он наклонился к ученику. — Как ты считаешь?

Колл прокашлялся, снова кидая взор на двери.

— Где же она?

На другой стороне Бейловой залы, под боком у Гром-гиль-Горма, довольная собой мать Скейр расцветала с каждой минутой. Будто они с отцом Ярви сидят на чашах гигантских весов, и падение одного неминуемо окрыляет другого.

— Нам предстоит война! — возвестила она, и воины-ванстерцы вокруг нее раздраженно заворчали. — Яркий Йиллинг, будьте уверены, красавицы королевы дожидаться не станет. Мы обязаны проложить себе курс, не то дрейф отнесет нас к погибели.

— Мы осведомлены об этом, мать Скейр, — скрежетнул король Атиль и наклонился к отцу Ярви. — Где же она?

Заскрипела и приоткрылась половинка двойной двери. Мать Ауд суетливо шмыгнула в щель и застыла, растрепанная, как растерявшая птенцов утка. Все глаза обратились к ней.

— Ну что? — грубо бросил отец Ярви.

— Королева Скара…

Горм сощурился:

— Да-да?

— Королева Скара… — Мать Ауд прильнула к двери, всматриваясь в притвор, а потом, с заметным облегчением, отступила. — Здесь.

Двери широко распахнулись, и в полумрак ворвалась Матерь Солнце. Все собрание туповато заморгало на прошествовавших в зал тровенландцев.

Впереди высокомерно ступала королева Скара — с горделиво поднятой головой и копной-облаком черных волос. Заря высекала огонь из красного камня на обручье, из самоцветов на серьгах, сверкала на кольчужной накидке — королева явилась в полном боевом облачении: на боку кинжал, а под рукой шлем с позолотой. Рэйт шел следующим, свесив голову, откованный Рин меч покоился в вырезанных Коллом ножнах — смотрелись они, надо сказать, превосходным образцом его мастерства.

Рин сама себя превзошла. Скара казалась истинной королевой-воительницой, пускай и была нелепо худой для ратных занятий, а такая прическа оказалась бы роковой помехой в настоящем бою. Доспешно позвякивая, королева маршировала между представителями Ванстерланда и Гетланда, не удостаивая себя взглядами ни вправо, ни влево, и воины топали вслед за ней.

Улыбка матери Скейр испарилась. Ее слямзил у служительницы отец Ярви. Обмякнув изрубцованной рожей, на юную королеву таращился Гром-гиль-Горм. Король Атиль на волосок приподнял брови. Настолько изумленным Колл его прежде не видел.

Сестра Ауд и Синий Дженнер уселись по обе стороны от королевы Скары, но она не коснулась Бейлова престола, бросила на стол позолоченный шлем и уперла свои железные кулачки. Позади полукругом встали воины. Рэйт опустился на колено, сдвинул меч и протянул его вперед рукоятью.

Все знали, что Скара ни за что б не вынула этот клинок из ножен. Чистая постановка, почти чудачество. Почти, но не совсем. Ибо над ними во всю стену раскинулось полотно, где победоносная Ашенлир, простоволосая и одетая в кольчугу, принимала меч у коленопреклоненного оруженосца, и Колл глазел то на королеву из преданий, то на королеву из жизни — и завороженно осознавал их сходство.

Улыбка отца Ярви расплылась:

— О, вот это здорово.

Мать Скейр не настолько воодушевилась:

— Обставить свое появление вы любите, — проговорила ехидно.

— Простите, — молвила Скара. — Я готовилась к бою. — Да, королева низенькая и худощавая, зато голос — как у отважного витязя. Последнее слово она пролаяла со свирепостью самой Колючки, и даже мать Скейр заметно вздрогнула.

Колл наклонился к отцу Ярви:

— Думаю, теперь она здесь.

— Союзники! — воскликнула Скара, среди тишины голос зазвенел ясно и проникновенно, словно она отродясь повелевала солдатами. — Мои дорогие гости. Короли, служители и воины Ванстерланда и Гетланда!

Рэйт отважился наскоро пробежаться по тем, кого всегда числил в друзьях. Крушитель Мечей не сводил глаз со Скары, зато мать Скейр смотрела прямо на Рэйта. С таким исступлением ярости он сталкивался впервые, хоть прежде служительница не раз стервенела, как Смерть. Губы Сориорна кривила ненависть. Но вправду невыносимым оказался лишь один взгляд — Рэкки. Безгневный, беззлобный — разочарованный. Так смотрит тот, кого предал самый близкий. Рэйт потупился в пол, дыхание хрипло змеилось в глотке.

— Сегодня нам предстоит великое решение! — говорила Скара. — Поднять ли против Верховного короля запретное оружие или отступить перед ним.

Рэйт не прислушивался. Он вспоминал прошлую ночь. Как стоял перед девушкой на коленях, готовый выполнить назначенное. А потом услышал ее смех — и пальцы его предали. Кубок упал, и отравленное вино забрызгало пол, и Скара отшутилась по поводу пригодности королевских чашников, а он лег за ее порогом и всматривался во тьму, как верный сторожевой пес, каким и был.

Лежал без сна, думая, на что он себя обрек.

— Я — королева Земли Тровенов! — возвестила Скара. — Кровь Бейла течет в моих жилах. Пусть другие бегут от Верховного короля, но я — больше никогда. Я поклялась отомстить Йиллингу Яркому, и я вырежу свое воздаяние на его мертвой туше. И пусть моим последним вздохом станет крик непокорства! Я подниму на врага любое оружие. — Она в упор сверкнула глазами на мать Скейр. — Любое оружие. И на бой я выйду здесь. Я не покину Тровенланд. Я не покину Мыс Бейла.

Единственное, чего добивался от жизни Рэйт, — права служить королю своей страны и сражаться вместе с родным братом. И он оттолкнул от себя все это вмиг и больше никогда этого не получит. Отные, как и говорил вчера Рэкки, он живет сам по себе. Меченосец для девки, у которой даже нету сил вынуть меч из ножен.

— Что скажете вы, государь Атиль? — окликнула она.

— Скажу, среди нас не найдется воина, не посрамленного вашей отвагой, государыня Скара. — Железный Король улыбнулся. Рэйт ни за что не надеялся полюбоваться этим зрелищем. — Всех нас ждет Смерть. Для меня будет честью встречать ее бок о бок с вами.

Рэйт заметил, как Скара проглотила ком, когда повернулась к ванстерцам.

— Что скажете вы, государь Горм?

Вес стальной рубахи расплющивал ее. Парилка под ней ее испекала. Скаре приходилось через не могу держаться прямо, держаться гордо, гвоздями приколачивать к лицу надменность и вызов. Она, будь оно проклято, королева! Она королева, она королева, она королева…

— Посрамленного вашей отвагой? — бешено огрызнулась мать Скейр. — Тут не найдется воина, не отвращенного вашей игрой и притворством. Вы что — сумеете выхватить меч? Я уж не говорю, взмахнуть им во гневе! И вы подстроили, чтобы мы отдали свои жизни за ваше пустое королевство, за ваше пустое чванство, за вашу…

— Довольно, — мягко прервал Горм. Кажется, его темные глаза не отпускали Скару, с тех пор как она вступила в зал.

— Но, государь мой…

— Сядьте, — сказал Крушитель Мечей. Мать Скейр бесновато заскрипела зубами, но повалилась обратно на стул.

— Вы хотите, чтобы я воевал за вашу твердыню, — спокойно изрек Горм напевным голосом. — Вдали от дома сыграл своей жизнью и жизнью моей дружины. Предстал перед бессчетным полчищем Верховного — за посулы эльфийской волшбы от облыселой ведьмы и однорукого мошенника. — Он открыто, по-дружески улыбнулся. — Ну, ладно.

— Государь… — шипела мать Скейр, но он утихомирил ее, подняв здоровенную лапу — до сих пор глядя только на Скару.

— Я буду за вас воевать. Ради вас любой ванстерландский мужчина убьет или отдаст жизнь. Я стану вашим щитом — сегодня, завтра, в каждый день моей жизни. Но я хочу кое-что взамен.

Залу залило безмолвие самой Смерти. Скара опять проглотила ком.

— Назовите цену, о великий король.

— Вы.

Под чужой кольчугой пробежали мурашки. Вскипела отрыжка, и главное, что хотелось Скаре сейчас, было затопить стол собрания рвотой. Но мать Кире, скорее всего, не сочла бы это пристойным ответом на предложение короля о браке.

— Долгие годы я посвятил поискам королевы, — сказал Крушитель Мечей. — Женщины, равной мне в хитрости и отваге. Женщины, способной заставить плодиться монеты в казне. Женщины, способной подарить мне отпрысков, которыми я бы гордился.

Скара поймала себя на взгляде на Рэйта, и тот ответил тем же, раззявив рот, но что он мог предложить, кроме меча, который ей не поднять?

Отец Ярви побелел. Очевидно, такого развития он не предвидел.

— Такую, что отдаст вам Тровенланд, — отрезал он.

Гормовы навершия мертвецов тихонько забряцали, когда он пожал крутыми плечищами.

— Такую, что соединит Тровенский и Ванстерский края и поможет вести их дорогой славы. Королева Скара, я прошу вашей руки, крови и помыслов, а взамен предлагаю свои. Думаю, этот обмен без обмана.

— Королева… — зашуршала мать Ауд.

— Невозможно, — вставил Синий Дженнер.

Но пришла очередь Скары мановением утихомирить советников. Потрясение было всеохватным, но королеве нельзя пребывать в шоке чересчур долго. Больше она не ребенок.

С Крушителем Мечей подле себя она, возможно, удержит Мыс Бейла. Осуществит месть за дедушку. Увидит труп Яркого Йиллинга. С ключом от Ванстерланда на шее она, возможно, отстроит Ялетофт, выкует будущее для Тровенланда.

Ее тошнит льстить, упрашивать, пресмыкаться. Играть на взаимном соперничестве. Она сыта висящим на ниточке титулом. Делить с Гром-гиль-Гормом постель Скаре далеко не в охотку. Но делить его власть — совсем другой случай.

Пускай он раза в два ее больше. Пускай он раза в два ее старше. Пускай он морщинист, страшен, жесток и предельно далек от мужа, какой грезился ей в детских снах. Спящие рано или поздно проснутся. По-видимому, мать Кире одобрила бы этот союз. В конце концов, мир полон чудовищ. Наверно, лучшее, на что можно надеяться, — привлечь наиболее ужасное из них на свою сторону.

Навряд ли у нее вообще есть выбор. Она заставила себя улыбнуться.

— Согласна.

28. Выбор

— Готов? — спросил отец Ярви, складывая книги в сундук. Его излюбленные чтения — запретные записи об эльфьих развалинах и эльфьем наследстве. — Мы отправляемся с приливом.

— Полностью готов, — сказал Колл. Имея в виду, упакован. А к путешествию, что предстояло, он не подготовится никогда.

— Сходи к Ральфу. Проверь, хватит ли нам эля удержать на плаву храбрость команды. До Фюрфинге пять дней вдоль побережья, даже при попутном ветре.

— На попутный ветер закладываться нельзя, — негромко произнес Колл.

— Конечно нет. Особенно, когда будем пересекать проливы у Строкома.

Колл робко сглотнул. Он бы с радостью оттягивал просьбу до скончания веков, но чем дальше — тем хуже, а достаточно худо выходит и так.

— Отец Ярви… — боженьки, ну что он за трус! — А может… мне лучше остаться?

Служитель поднял голову.

— Как это?

— Пока вас нет, королю Атилю, вероятно, понадобится…

— Он не станет вступать в торговые сделки, крутить фокусы с монеткой или украшать резьбою кресло. Он будет воевать. Думаешь, король Атиль не обойдется в сражении без твоих советов?

— В общем…

— Здесь царствует Матерь Война, — Ярви покачал головой и опять занялся книгами. — Те из нас, кто обучен говорить от имени Отче Мира, должны отыскать свои способы ему служить.

Колл попытался по новой.

— Сказать откровенно — мне страшно. — Хороший лжец вплетет в полотно столько правды, сколько сумеет, а честней этих слов еще не произносили на свете.

Отец Ярви свел брови:

— Как и воин, служитель обязан властвовать над своим страхом. Страх должен оттачивать его суждения, а не застилать взор туманом. Думаешь, я не боюсь? Да я трепещу в ужасе. Постоянно. Но я делаю то, что должно.

— А кто решает, что является должным?

— Я. — Отец Ярви захлопнул крышку сундука и подошел к ученику. — Нам выпала неслыханная возможность! Служитель есть искатель знания, а ты — в большей степени, чем иные. Я не встречал более любознательного ума. Нам выдался шанс научиться у прошлого!

— Повторить прошлые ошибки? — буркнул Колл и тут же раскаялся в этом, отец Ярви обхватил его за плечи.

— По-моему, кто-то хотел изменить мир? Стоять у плеч королей и править курсом эпохи? Вот что я тебе предлагаю!

Боженьки, он очень этого хотел. Отец Колл, почитаемый и грозный. Тот, с кем никто не разговаривает свысока, от кого никто не отмахивается и уж наверняка никакой белобрысый громила не бодает в лицо. Он мучительно вытолкнул из себя:

— Я вам признателен, отец Ярви, но…

— Ты дал обещание Рин.

Колл захлопал ресницами:

— Я…

— Ты не самая сложная для чтения книга, Колл.

— Я дал обещание Бранду! — выболтал он. — Я нужен ей!

— Ты нужен мне! — отрубил отец Ярви, стискивая его плечи. Сухая, увечная — однако рука наставника смогла сдавить так, что Колл ойкнул. — Ты нужен Гетланду! — Служитель совладал с собой и опустил руки. — Как я тебя понимаю, Колл, поверь — как никто! Ты хочешь творить добро и пребывать в свете. Но ты уже не мальчишка. Знаешь сам — простых ответов не существует. — Ярви, будто от боли, поморщился, глядя на пол. — Когда я освобождал вас с мамой из рабства, то не ждал ничего взамен…

— Тогда зачем об этом так часто напоминать? — хватил сплеча Колл.

Отец Ярви поднял глаза. Озадачен. Даже немного задет. Достаточно, чтоб Колла застигло знакомое чувство вины.

— Потому, что я дал Сафрит обещание. Вырастить тебя настоящим мужчиной. Сделать человеком, которым она бы гордилась.

Того, кто творит добро. Того, кто пребывает в свете. Колл повесил нос.

— Я все думаю о поступках, которые мог совершить иначе. Думаю о… предложении, сделанном матерью Адуин.

Зрачки Ярви расширились.

— Отвечай! Неужели ты рассказал о нем моей матери?

— Никому я не рассказал. Только… если б мы ей сказали, может, она сумела бы найти способ помириться…

Плечи отца Ярви заметно поникли.

— Слишком высока цена, — тихо пророкотал он. — Ведь ты это знаешь.

— Знаю.

— Нельзя идти на риск надломить наш альянс. Превыше всего — единство. Это ты тоже знаешь.

— Знаю.

— В речах праматери Вексен правда и не валялась. Ты знаешь и это.

— Знаю, но…

— Но, может, Бранд остался бы жив. — Внезапно отец Ярви постарел на много-много лет. Старый, больной, согбенный непосильным бременем вины. — Ты считаешь, ко мне не приходит изо дня в день тысяча подобных мыслей? Долг служителя во всем сомневаться, но всегда выражать уверенность. Нельзя допустить, чтобы тебя парализовало бездействие от того, что что-то может случиться. Тем паче от того, что могло случиться когда-то.

Он свел усохшую кисть в кулак, будто собрался себя стукнуть.

— Ты обязан старательно выбирать наибольшее благо. Ты обязан на совесть искать наименьшее зло. А после обязан отряхнуться от сожалений и дальше смотреть только вперед.

— Я понимаю. — Колл понимал, что проиграл. Понял это заранее, не успев начать разговор. Ведь, в конечном счете, на проигрыш он и надеялся.

— Я еду, — сказал он.

Ей не надо было ничего говорить, что ж — тем лучше. Сомнительно, что ему достало бы смелости.

Рин посмотрела на него — и больше ничего не потребовалось. Сведя скулы, она вновь принялась за работу.

— Ясно, ты сделал свой выбор.

— Будь моя воля, никакого выбора б не было, — как жалкий воришка, пролепетал он.

— Но он был — и ты выбрал.

Лучше бы она ударилась в слезы, или в бешенстве набросилась на него, или умоляла бы передумать. Он разработал трусливенький планчик, как вывернуть нападки против нее самой. Но холодному равнодушию возражать было нечем.

Слюнявое:

— Мне так жаль, — стало верхом бессилия, на какое он только способен. Интересно, а этим достижением гордилась бы мать? Впрочем, какая разница.

— Не жалей. И так мы убили друг на друга уйму времени. Мне, кроме себя, винить некого. Бранд предупреждал, что так выйдет. Он вечно долбил, мол, ты под завязку набит собственными устремлениями, так что надеждам других просто некуда поместиться.

Боженьки, вот это удар, как кулаком по яйцам. Он открыл рот, дабы ляпнуть, мол, нечестно, но против приговора умершего чем оправдаться? Особенно, когда сам сбился с ног, доказывая его правоту.

— А я — нет, что ты! Я же своим умом живу! — цыкнула Рин сквозь сжатые зубы. — Пожалуй, последним посмеялся Бранд, да?

Колл, шаркнув, придвинулся к ней. Пускай он не мог дать ей то, что она хотела, не мог дать то, в чем она нуждалась, но хотя бы мог избавить ее от опасности. Хоть этим с ней расплатиться. Расплатиться с Брандом.

— Яркий Йиллинг будет здесь через несколько дней, — бормотнул он. — А с ним — тысячи воинов Верховного короля.

Рин фыркнула:

— Твой постоянный треп об очевидном помогает тебе казаться проницательным? Мне, надо сказать, он давно приелся.

— Ты должна вернуться в Торлбю.

— Для чего? Мой брат погиб, от дома — обгорелая скорлупа.

— Здесь опасно…

— Если мы проиграем здесь, как думаешь, в Торлбю окажется безопасно? Я, скорее, останусь тут и буду делать все, что смогу. Так поступил бы Бранд. Именно так он и поступал. — О, боги, храбрости у нее не отнять. В отличие от него. И это в ней он тоже любил.

Того не ведая, он потянулся к ее плечу:

— Рин…

Она отбросила его руку, сжала кулак, будто собиралась ударить. Само собой, за дело. Однако не в том она настроении, чтоб облегчать ему расставание. Не скрывая брезгливость, девушка отвернулась:

— Уйди. Ты свой выбор сделал, брат Колл. Успехов тебе — живи дальше.

Что оставалось на это ответить? Не было нужды переживать, что Рин расплачется. Это он всмаркивал слезы, улизнув из подвальной мастерской. Ни разу в жизни он не был столь далек от того настоящего мужчины, которым стремился стать.

На эльфийский причал Мыса Бейла падали редкие капли. Дождь волочил по миру завесу хмури, как раз под стать Коллову настрою. Плевки с небес, как шарики росы, собирались на плечах меховой накидки стоящего на рулевой надстройке Ральфа, клеили волосы к твердоскулым лицам загружающих трюм гребцов. Был бы с ними Фрор или Доздувой… но команду, с которой Колл ходил по широкой Священной, развеяло по свету. Этих же соратников он, почитай, и не знал.

— Что за мордашка как на поминках, голубок? — не преминула расспросить Скифр. Длинный палец ужом выполз из рукава и основательно ковырнул в носу. — Ты ж в одно время все приставал, чтоб я показала тебе колдовство!

— Верно, а вы тогда сказали мне, что я молод и безрассуден, что когда сильно рискуешь, платишь страшную цену, и чтоб я молился сразу всем богам, каких знаю, чтобы не увидеть колдовства.

— Хе. — Она сдвинула брови на результат обследования ноздрей, потом щелбаном отправила его туда, где суда Горма, суда Атиля и захваченные суда Йиллинга Яркого покачивались на приливной волне. — Это я переборщила со строгостью. Но ты-то молился?

— Видимо, недостаточно искренне. — Он покосился на старуху. — Вы говорили, что колдовством можете причинить много вреда и гораздо меньше пользы.

— Идет война. Я здесь, чтобы причинять вред.

— Не слишком обнадеживающе звучит.

— Ага.

— Где вы научились колдовать?

— Не отвечу.

— Не ответите или не хотите отвечать?

— Не хочу и не отвечу.

Колл вздохнул. С каждым ее ответом его знания лишь уменьшались.

— Вы и впрямь в сохранности доставите нас в Строком?

— Доставлю в Строком? Конечно. В сохранности? — Она пожала плечами.

— Тоже не слишком обнадеживающе.

— Ага.

— А мы найдем там оружие?

— Столько, что самой Матери Войне девать некуда.

— А если мы найдем, куда его деть… второго Сокрушения Божия не сотворится?

— Если при этом сломаем хребет праматери Вексен, то пусть творится что угодно.

— А вот это совсем уж не обнадеживает.

Скифр уставилась в седое море.

— Если, по-твоему, я здесь, чтобы тебя обнадежить, то ты явно не прав.

— Почему хоть раз — и то не по-людски? — Отец Ярви супился на длинный скат пористого эльфьего камня, что вел в крепостной двор. По нему приближалась тонкая человечья фигура. Высокая обритая человечья фигура, руки в наколках, унизаны эльфийскими запястьями. — Мать Скейр, вот так нежданность! Вы ж не хотели участвовать в этом безумии?

Служительница Ванстерланда отвернулась и харкнула.

— Я бы хотела, чтобы в этом безумии никто не участвовал, но мой король избрал свою стезю. Моя задача — следить, чтобы он двигался по ней к победе. Поэтому я еду с вами.

— Ваше общество — сплошное удовольствие. — Ярви подошел к ней. — Пока вы рады мне помогать. Встанете у меня на пути — пожалеете.

— Стало быть, мы друг друга поняли, — проговорила мать Скейр, закусывая губу.

— Всегда понимали, чего уж.

Колл потихоньку вздохнул. На чем еще века стоять союзу, коль не на обоюдных подозрениях и ненависти?

— Давай, по веслам! — раздался зов Ральфа. — Я тут со временем не молодею!

29. По примеру Гудрун

Позднее лето, прекрасное утро. По воле Матери Солнца капли ночного дождя заиграли в траве, как драгоценные опалы.

— Это наш самый слабый участок, — произнес Рэйт.

Ясно даже не великому воителю. Северо-восточный угол крепости был как ножом великана снят во время Сокрушения Божия, и короли далеких дней, чтобы заткнуть брешь, выстроили башню. Худо сложена была она и покинута, крыша провалилась, птицы кишмя усиживали загаженные пометом балки. Людская примыкавшая к ней стена накренилась наружу, вперед выдавались обшарпанные бастионы.

— Башня Гудрун, — прошелестела Скара.

— Как она получила это имя? — заинтересовалась мать Ауд.

Скару донимало до отвращения, когда мать Кире наставляла ее в этом предании, но теперь оказалось, что, как и большинство уроков служительницы, она хорошо его помнила.

— Гудрун была внучкой короля Тровенланда.

— Незавидное начало, — с хрипотцой заметила мать Ауд. По утрам служительница бывала сварливой. — Однако есть сказки, где потом дело оборачивалось на лад.

— Эта — не из тех. Любовь к мальчишке-конюшонку поразила деву.

— Экое безрассудство.

— Полагаю, только любовь выбирает, кого поражать.

Мать Ауд нахохлила бровь:

— Как правило, нетрудно заметить загодя, как она несется с копьем, и вовремя убраться с дороги.

— Ну вот, Гудрун не смогла. В те дни в Тровенланде было три короля, и дед сосватал ее одному из двух прочих. Дева попыталась бежать, за это он здесь, на башне, повесил ее возлюбленного, а саму заточил наверху, до тех пор, пока она не усвоит свой долг.

Мать Ауд поскребла волосы, собранные в пучок:

— Мне как-то трудно представить, откуда тут взяться счастливой концовке.

— Ее и не будет. Гудрун выбросилась из бойницы и умерла в крепостном рву.

— Будем надеятся, не все мы последуем ее примеру, — вмешался Рэйт.

— Самоубьемся из-за любви? — уточнила Скара.

— Умрем в крепостном рву.

Рэйт, невеселый и прежде, последние дни казался мрачнее тучи. Глупо было объяснять дурной настрой чем-то помимо подхода десяти тысяч вооруженных недругов, однако Скара нет-нет да задумывалась: не ее ли уговор с Гормом тому виной? Она сама была далеко не в восторге от принятого решения, но уже ничего не попишешь.

Королева тяжело вздохнула. Есть поводы для беспокойства и поважнее чьих-либо чувств, даже ее собственных.

Ее отвлек стук копыт — из ворот хлынули всадники. Сотни две, а то и больше конных в походной колонне. Градом сыпались комья, пока они грохотали мимо землекопов, до сих пор углублявших ров, и далее по слякотному полю, где выросли становища Горма и Атиля. На пригорок вразвалку ковылял Синий Дженнер, и Скара крикнула ему:

— Это кому неохота встречать здесь судьбину?

— Колючке Бату, — ответил Дженнер, оглядываясь на скачущих всадников. — Но лишь потому, что Яркий Йиллинг подходит, на ее вкус, дюже медленно. Она повела двести самых удалых гетландцев вредить ему всем, чем смогут.

— А навредить они смогут изрядно, — прошелестела Скара, наблюдая как всадники вытекают из-под тени Мыса Бейла, пересекают брошенную деревню и устремляются к северу.

— У нас все равно нету корма для коней, государыня. — Поравнявшись, Дженнер остановился и упер руки в боки. — Корма для людей и то маловато. Яркий Йиллинг спалил большинство подворий на сотню миль, а большинство уцелевших обнес подчистую. Атиль с Гормом подсчитали, что остаться может лишь тысяча воинов. Так что те, кто беспокоится о семьях, кому собирать урожай, сядут на корабли и поплывут на север — до Торлбю и дальше.

Скара остолбенела.

— Мы же уступим в числе один к десяти.

— Чем хуже соотношение, тем громче слава, — буркнул Рэйт. — Где-то я такое слышал…

— Зато останутся одни отборные бойцы. — Дженнер, как обычно, пытался взбодрить команду. — Их хватит с избытком для обороны стен, пока не прибудет отец Ярви. Четыре сотни ванстерцев, четыре сотни гетландцев, сотня кузнецов, поваров, слуг. И наша сотня.

— У нас так много желающих остаться?

— Государыня, в пять раз больше готовы умереть за вас — и я смог выбрать сотню тех, кто, пока будет этим заниматься, прикончит парочку солдат Верховного.

— Склоняю голову в почете, — молвила Скара, — от всей души. Но тебе самому зачем быть с ними? Ты уже сделал куда больше, чем…

Синий Дженнер всхрапнул, усмехаясь:

— Я остаюсь — и делу конец. Я пообещал ребятам с весел до черта заплатить, когда вы побьете Верховного короля. Ну и дурнем же я буду выглядеть, коль не выполню обещанного. Впрочем, вам-то стоит уехать.

Пришел ее черед прыскать со смеху.

— Да как я заставлю других рисковать жизнью, если спрячусь, сберегая свою?

— Моя королева, — сказала мать Ауд, — для Тровенланда ваша кровь много ценнее, чем…

— В моей крепости властвую я. Единственное лицо, кто вправе распоряжаться мной, — это Верховный король. А поскольку я подняла против него восстание — что ж, не повезло вам. Я остаюсь, и на этом закончим.

— Тогда останусь и я, — испустила вздох мать Ауд. — Место целителя подле раненых. Место служителя — у королевы.

У Скары слезы подступили к глазам от горячей, безудержной благодарности. И если раньше она навряд ли избрала бы их в советники, то сейчас не променяла б ни на кого.

— Боги отняли у меня дедушку. — Скара одной рукой обвила мать Ауд, другой — Синего Дженнера и крепко сжала в объятиях. — Но зато ниспослали два надежных столпа для опоры!

Мать Ауд угрюмо оглядела себя.

— Больно приземистый я столп.

— Вы все равно превосходно меня поддерживаете. Ступайте. — Скара подтолкнула их к крепости. — Наберите мне сто таких ратников, чтоб от их пинка у Йиллинга отвалились яйца.

— Наберем, королева, — ухмыльнулся в ответ Синий Дженнер. — И раздадим им самые тяжелые сапоги.

Скара осталась с Рэйтом. Под ногами дерн, тянется нескончаемая птичья трель. Из канавы рва доплывали окрики землекопов. Ветерок лениво перебирал травинки. Скара не косилась по сторонам. Но знала — он за ее плечом.

— Можешь уехать, — сказала она. — Если хочешь.

— Я говорил, что умру за вас. Я не бросал слов впустую.

Она оглянулась — к Рэйту отчасти вернулась былая развязность: вновь дерзок, опасен и никаких тебе извинений — и с улыбкой отозвалась:

— Рано. Мне по-прежнему нужен кто-то — отпугивать незваных гостей.

— На это я тоже сгожусь. — Он улыбнулся в ответ. Своей жестокой, голодной улыбкой во все зубы, которая не сходила слишком долго, чтобы счесть это случайностью. Достаточно долго, чтоб знакомое волнение окатило теплой дрожью все тело.

Отчасти Скару так и подмывало последовать примеру Гудрун. Начхать на пристойности и пойти валяться на сене со своим конюшонком. Хотя бы узнать, каково там валяться. Но гораздо большая ее часть заливалась хохотом от таких рассуждений. Ей не вскружить голову страстью. Ей это непозволительно. Она — королева, суженая Крушителя Мечей Гром-гиль-Горма. На нее уповает целая страна. Собственно, как бы она ни сетовала, ни ныла и ни бунтовала против матери Кире, тогда все заканчивалось одним — принцесса исправно выполняла свой долг.

Вот и сейчас, вместо того, чтобы вцепиться в Рэйта, как тонущая девица в коряжину, и целовать, как если б он прятал во рту секрет бессмертия, Скара проглотила слюну и мрачно глядела на башню Гудрун.

— Для меня дорого, — заговорила она, — твое решение сражаться ради меня.

— Не берите в голову. — На минутку облака закрыли солнце, и драгоценные опалы в траве превратились в холодную воду. — Приличному убийце не обойтись без тех, ради кого убивать.

30. Тысяча

Сориорн был выдающийся лучник и на фоне кровавого заката смотрелся героем легенд: нога уперта в бойницу на краю башни Гудрун, спина упруго выгнута — натянут боевой лук, свет горящего наконечника играет на решительно-суровом лице.

— Жги, — сказал Гром-гиль-Горм.

Взгляды тысячи отборных воинов Тровенланда, Ванстерланда и Гетланда устремились за огненной полосой. Стрела описала кривую в вечернем небе и впилась в палубу корабля Йиллинга. Оттуда соскочило голубоватое пламя — с легким придыханием занялось масло южан. В единый миг огненная вспышка окутала всю ладью, даже отсюда, со стены, Рэйт, казалось, ощущал ее жар.

Он огляделся по сторонам, заметил улыбку Скары, подсвеченную неярким мерцанием. Это была ее задумка. В конце концов, корабль — кров и очаг для воина.

Пришлось трудиться как проклятым: поднимать отбуксированный корабль на катки, тянуть в гору на крепостной двор. Ломило спину, ладони содраны — Рэйт внес свой вклад на совесть. Королева одарила Синего Дженнера позолоченным флюгером с мачты, король Горм отодрал серебряные скобы — расплавить на кубки, король Атиль забрал крашеный красный парус — ткачихам из Торлбю будет меньше работы. Чтоб судно могло пролезть в главный входной проем, мачту пришлось свалить, и искусная резьба стесалась о ворота, но в итоге его выпихнули наружу.

Яркий Йиллинг оценит их старательное «добро пожаловать на Мыс Бейла», надеялся Рэйт. В любом случае, вид пылавшего корабля вдохновлял защитников. Тут тебе и задор, и хохот, и унижения, которыми поливали Йиллинговых дозорных, невозмутимо сидевших на конях вне досягаемости стрел. Воодушевление, однако, длилось недолго.

Армия праматери Вексен начала прибывать.

Войска размеренно шли по северному тракту упорядоченной колонной, железным змеем. В голове огромный штандарт Верховного короля; тут и там над скоплением воспаряло солнце Единого Бога о семи лучах; прапоры сотни с лишним знатных витязей вяло покачивались в вечерней тиши. Они приближались, топоча по останкам погибшей деревни, прибывая и прибывая — вытянутый хвост терялся в дымке у горизонта.

— Новые все подходят — когда они кончатся? — услышал Рэйт шепот Скары.

— Я-то надеялся, что разведчики ошиблись с их численностью, — пробурчал Синий Дженнер.

— Похоже, ошиблись, — рыкнул Рэйт. — Слишком мало назвали.

На стенах издевательский смех сменялся мрачными ухмылками, а потом еще более мрачными хмурыми минами. Могучий змей раскололся надвое, обогнул крепость, как волна обтекает остров, и воины Нижеземья, Инглефолда и Ютмарка взяли Мыс Бейла в кольцо — от восточных до западных скал.

Они не нуждались в показном, вызывающем бахвальстве. Их число само говорило на языке грозы и бури.

— Матерь Война простерла над Мысом Бейла крылья, — пробормотала Ауд.

Теперь подходила армада повозок, ломящихся от припасов, а за ними бесконечные толпы рабов и домочадцев, торговцев и слуг, жрецов и барышников, землекопов и гуртовщиков вместе с мычащим и блеющим стадом коров и овец, чье поголовье посрамило бы любой скотный рынок.

— Целый город в пути, — пробормотал Рэйт.

Смыкалась тьма, и лишь сейчас показался арьергард — река мерцающих факелов. С виду из диких земель — пламя высвечивало костяные бунчуки, голые торсы иссечены шрамами, обмазаны боевой раскраской.

— Шенды, — определил Рэйт.

— Не заклятые ли враги Верховного короля? — спросила Скара, голос звенел пронзительнее обычного.

Губы матери Ауд были сжаты в тонкую линию.

— Праматерь Вексен, должно быть, убедила их стать нашими заклятыми врагами.

— Говорят, они пожирают пленников, — бормотнул кто-то.

Но Синий Дженнер гневно сверкнул глазами на ропчущего:

— Не попадайся в плен.

Рэйт примерился вспотевшей ладонью к рукоятке щита и оглянулся на гавань, где под оградой цепей до сих пор полно кораблей, готовых унести тысячу защитников подальше…

Он надкусил язык, впиваясь, пока не почувствовал кровь, и заставил глаза вернуться к воинству, что собиралось у стен. Прежде он никогда не боялся сражений. Может, потому, что соотношение сил было всегда в его пользу. А может, оттого, что тогда не терял ни службы, ни семьи, ни надежды вернуть их назад.

Говорят, тех, кому нечего терять, стоит бояться. Но сильнее всего боятся они сами.

— Смотри! — Скара ткнула в ряды Верховного короля.

Кто-то пеший шел к крепости. Вразвалку — так бы ты шагал не к вражьему острогу, а во дворец к приятелю. Воин в ярких доспехах — они отражали отсветы горящего корабля и, казалось, тоже пылали. Воин с длинными волосами — их растрепал ветер — и чудно мягким, юным, симпатичным лицом. Он не надел щита, и его левая рука свободно покоилась на эфесе.

— Йиллинг Яркий, — зарычал Дженнер, обнажая последние оставшиеся зубы.

Йиллинг остановился — он давно пересек расстояние выстрела — улыбнулся забитым людьми бойницам и позвал, светло и чисто:

— Короля Атиля часом там с вами нет?

Приятно было услышать голос короля Атиля, точь-в-точь такой же небрежный и грубый — хоть один враг перед ним, хоть десять тысяч.

— Ты тот муж, которого кличут Йиллингом Ярким?

Йиллинг вычурно пожал плечами:

— Кому-то надо им быть.

— Тот самый, кто убил пятьдесят человек в битве при Форнхольте? — выкрикнул Горм с крыши башни Гудрун.

— Трудно сказать. Я убивал, а не подсчитывал.

— Тот, кто одним ударом срубил носовую голову с корабля принца Конмера? — задал вопрос Атиль.

— Все дело в запястье, — объяснил Йиллинг.

— Тот, кто подло убил короля Финна и его беззащитого служителя? — гаркнула Скара.

Йиллинг улыбался и улыбался.

— Айе, тот самый. Эх, вы бы видели, что я прямо сейчас учинил с ужином. — Он весело похлопал по животу. — Настоящую бойню!

— Ты помельче, чем я ожидал, — бросил Горм.

— А ты побольше, чем я осмеливался надеяться. — Йиллинг намотал на палец длинный локон. — Здоровые мужики забавно и долго грохочут, когда я сбиваю их с ног. Я смущен, обнаружив Железного Короля с Крушителем Мечей запертыми, как хряки в свинарнике. Я считал — они-то наверняка с удовольствием померяются со мной во владенье мечом, сталь на сталь.

— Терпение, друг. — Горм облокотился на зубец, свесив руки. — Дай срок, познакомимся поближе — глядишь и убью.

Атиль строго кивнул.

— Добрый враг, почитай, как добрый друг, созревает не сразу. С конца сказку не сказывают.

Приторная Йиллингова усмешка расширилась.

— Тогда я жду своего часа и искренно рассчитываю убить вас обоих, когда он пробьет. Жаль отказывать скальдам — у них вышла б замечательная песня об этом.

Горм вздохнул.

— Скальды так и этак найдут, о чем спеть.

— Где Колючка Бату? — спросил Йиллинг, озираясь, словно она могла спрятаться во рву. — Я убивал женщин, но не таких, как она, знаменитых.

— Несомненно, она тебе лично представится, — сказал Атиль.

— Несомненно. Такова судьба любого сильного воина — однажды встретить на своем пути более сильного. Сие наше благо и наше проклятие.

Атиль опять кивнул.

— Всех нас ждет смерть.

— Вот именно! — Йиллинг раскинул руки, перебирая пальцами. — Долгие годы я томлюсь по моей любимой повелительнице, но настолько умелого воина, чтоб нас с нею познакомил, пока не сыскал. — Он повернулся к пылающему кораблю. — Вы сожгли мою лодку?

— Любезный хозяин отведет гостю местечко у огонька, — воскликнул Горм, и шквал глумливого хохота пронесся над бойницами. Рэйт вымучил пришибленный смешок, пусть и ценой геройских усилий.

Однако Йиллинг только повел плечами:

— Глупая трата. Корабль-то был превосходный.

— После захвата твоих кораблей сами не ведаем, к какому их делу пристроить, — прогудел Горм.

— К тому же у вас не хватает людей их занять, — молвил Йиллинг, вновь обрывая веселье. Он вздохнул, обращаясь к пламени. — Его носовую фигуру я вырезал сам. Ладно, что сгорело — сгорело, такое у меня присловье, и его не разгореть обратно.

Скара вцепилась в кладку.

— Ты безо всякой цели спалил пол-Тровенланда!

— Ага! А вы, наверно, юная Скара, королева недогорелых ошметков. — Йиллинг надул полноватые губы и вперил обиженный взгляд. — Хотите, стройте из меня злодея, ваше величество, вините за все ваши утраты, но я не нарушил ни единой клятвы и преследовал благородную цель: заставить вас склониться перед Верховным королем. А еще… пожар — это так мило!

— За один миг сгорает, что строилось целую жизнь!

— Вот это и мило. Но ты, как ни крути, все едино скоро склонишься перед Верховным.

— Не бывать этому, — взревела она.

Йиллинг погрозил пальцем.

— Все так говорят, пока им не подрежут на ногах сухожилия. А потом, поверь, они быстро опускаются наземь.

— Это всего лишь слова, — проговорил Синий Дженнер, увлекая Скару от края. Но если слова — оружие, то Рэйту показалось, Йиллинг в этой стычке взял верх.

— Ты явился сюда стоять и брехать? — Горм широко потянулся и сладко зевнул напоказ. — Или взять наши стены? Даже коротышки забавно хрустят, когда я сбрасываю их с такой высоты, а я сейчас не прочь поразмяться.

— Ух-х, справедливый вопрос! — Йиллинг присмотрелся к синюшному небу, потом к своей рати, усердно окружающей Мыс Бейла кольцом острой стали, которое непрерывно росло. — Во мне сейчас два намерения… давайте кинем жребий и предоставим Смерти решать. Идет, королева Скара?

Скара судорожно дернулась и покрепче схватилась за руку Дженнера.

— Орел — мы идем за вами, решка — мы остаемся! — И Йиллинг щелчком подбросил монетку, оранжевый промельк при свете своей горящей ладьи, дал ей упасть в траву и, подперев бока, уставился вниз.

— Ну что? — окликнул Горм. — Орел или решка?

Йиллинг разразился хохотом.

— Не знаю. Она укатилась! Бывает же, а, Крушитель Мечей?

— Айе, — с какой-то досадой буркнул Горм. — Бывает!

— Пускай лежит там до завтра. У меня предчувствие, что вы никуда отсюда не денетесь.

Воитель Верховного короля, по-прежнему с улыбкой на нежном, гладком лице, повернулся и беззаботно направился к своему строю. На расстоянии двух выстрелов лучника от стен там принялись вколачивать в землю колья.

Терновый обруч, шипами внутрь.

31. Запретный город

Ни воспаленный бред, ни ночной морок, ни кошмарная блажь безумца не могли сравниться с явью Строкома.

«Южный Ветер» медленно плыл по широкому кругу безветренных вод. Потайное море протянулось на мили, с каймою из островов — одни скорее обломки скал, иные не охватить и взглядом, но все они поросли зданиями. Расколотые кубы, разбитые башни, торчат перекрученные персты из растресканного эльфийского камня и по-прежнему сияющего эльфийского стекла. Выдвинутые к краю сооружения наполовину утоплены в темной воде. Тысячи и тысячи, а потом еще тысячи пустых окон сердито таращились вниз, Колл попытался представить, сколько же эльфов тут обитало, сколько погибло при столь чудовищном бедствии, но сразу понял, что такие числа ему неизвестны.

— Вид еще тот, — изрек шепотом отец Ярви величайшее из когда-либо сказанных преуменьшений.

Кругом тишина. Не кружат птицы над головой. За кормой не плескается рыба. Лишь уключины скрипят да команда бормочет молитвы. Испытанные не единожды гребцы пропускали взмахи и цеплялись веслами оттого, что глазели по сторонам в благоговейном ужасе, и Колл благоговел и ужасался сильнее прочих на этом судне.

Ведали боги, он никогда не притязал зваться храбрым. Но, похоже, отвага не заведет тебя в ту беду, куда втянет трусость.

— Та, Что Выпевает Ветер, гневается, — проворчала мать Скейр, вглядываясь в истерзанное небо — вселенскую воронку лиловых кровоподтеков, разрезанной алой плоти и полночной черни, без единой звезды. Тучи готовились рухнуть и сокрушить весь мир своим весом.

— В этом краю ветер — всего лишь ветер. — Скифр сняла с себя и отбросила в сторону спутанные талисманы, святые знаки, намоленные обереги и зубы, приносящие удачу. — Здесь богов нет.

Колл куда охотнее согласился бы на гневных богов, чем на то, что богов нету вовсе.

— О чем вы говорите?

Скифр выпрямилась у штевня и раскинула руки. Рваный плащ реял, будто она — огромная, не от мира сего птица, носовое чудовище из безумного сна, что указывает им гибельный путь.

— Это — Строком! — раздался ее пронзительный крик. — Величайшая из разрушенных обителей эльфов! Приглушите бесполезные молитвы, ибо сами боги боятся ступить сюда!

— Умеешь утешить, — пробурчал отец Ярви.

Команда выпучила на нее глаза, иные втянули головы, словно собирались с концами скрыться между собственных плеч. Все, как один, матерые, лихие бойцы, но ни битвы, ни невзгоды, ни лишения не могли подготовить их к этому.

— Не надо было сюда соваться, — прохрипел старый косоглазый гребец.

— Над этим местом проклятие, — бросил другой. — Кто забредет — заболеет и помрет.

Отец Ярви встал перед Скифр, спокоен, как хозяин у себя в доме.

— Один взмах за раз, други! Я понимаю ваши страхи — и они пусты! А шкатулки, которые раздаст вам королева Лайтлин, когда мы вернемся, наоборот — будут полны деньгами до краев. Эльфов не стало тысячи лет назад, а Бродяга По Руинам укажет нам безопасный путь. Здесь нечего опасаться. Положитесь на меня. Я хоть раз вас вел неверным курсом? — Остережения сменились ворчанием, однако даже посулами богатства не удалось добиться ни единой радостной улыбки.

— Туда! — выкрикнула Скифр, показывая на поднимающиеся из воды скошенные ступени, до того большие, что могли быть сооружены для ног великанов. — Высаживай нас на берег.

Ральф скомандовал грести пореже, налег на рулевое весло и плавно подвел их к цели. Киль проскрежетал о камешки.

— Отчего вода так спокойна, разве такое бывает? — услышал Колл его бормотание.

— Оттого, что здесь все мертво, — сказала Скифр. — Даже вода. — И спрыгнула на ступени.

Как только отец Ярви положил руку на планширь, мать Скейр перехватила его увечное запястье.

— Еще не поздно отказаться от этого безумия. Один шаг на проклятую землю, и мы нарушим самый священный запрет Общины.

Ярви вырвал руку.

— Мать Скейр, любой запрет, не гнущийся перед бурей, обречен быть порушен. — С этими словами он соскочил с корабля.

Колл набрал побольше воздуха и, не дыша, ринулся через борт. Не будучи немедленно сражен насмерть, как только сапоги коснулись камня, он существенно подуспокоился. Собственно, земля как земля. Впереди, в тенистых низинах меж зданий, никакого движения, разве что болтался трос или отслоившийся кусок обкладки раскачивался под нестихающим ветром.

— Мох не растет, — проговорил он, садясь на корточки у кромки моря. — Ни ракушек, ни водорослей.

— В этих морях не живет ничего, кроме снов, — ответила Скифр. Она выудила что-то из-под ветхой хламиды. Диковинную бутылочку, и когда перевернула ее, на розоватую ладонь вывалились пять продолговатых бусин. Они были похожи на червивые семена фасоли, наполовину белые, наполовину красные, и, присмотревшись вблизи, Колл на каждом заметил истертую надпись, выбитую крошечными буквицами. Рунами эльфов — едва ли стоило добавлять. Колл захотел осенить себя божьим знаком, как вдруг вспомнил, что боги отсюда далеко, и довольствовался тем, что сквозь рубашку ощупал гирьки. Это его хоть немного утешило.

— Каждый должен съесть по фасолине, — заявила Скифр и тут же запрокинула голову, бросила в рот одно зерно и проглотила.

Мать Скейр уставилась на них еще более едко и насмешливо, чем обычно:

— А если я не съем?

Скифр пожала плечами:

— Я никогда не была такой дурой, чтобы отвергать святое правило моих учителей о том, что надо всегда съедать одну фасолину, когда идешь в эльфьи руины.

— А вдруг они ядовиты?

Скифр наклонилась к служительнице:

— Хотела бы я тебя убить — просто перерезала б глотку и отдала труп Матери Морю. Веришь, нет, но я часто об этом задумывалась. Быть может, здесь ядовито все вокруг, а это — лекарство?

Отец Ярви хватанул фасоль с ладони Скифр и быстро проглотил.

— Хватит стонать, ешьте фасолину, — сказал он, угрюмо взирая в глубь суши. — Нашу стезю мы избрали, и она будет виться вперед еще долго. Ральф, пока нас нет, народ пусть ждет и не волнуется.

Пожилой кормчий закончил подвязывать носовой канат к здоровому валуну и заглотил свою фасолину.

— Не волноваться — это ты многого просишь.

— Тогда пусть просто будут здесь, — ответила Скифр, подсовывая Коллу ладонь и то, что на ней лежало. — Будем надеяться, дней через пять вернемся.

— Пять дней в этом краю? — Фасоль застряла на полпути к его расрытому рту.

— Если повезет. Развалины тянутся на многие мили, и не так легко отыскать нужные тропки.

— Как ты их выучила? — спросила Скейр.

Скифр расслабленно свесила голову набок.

— А как люди учат все остальное? Слушая тех, кто ходил туда прежде. Двигаясь по их стопам. А со временем прокладывая собственный путь.

Скейр поджала губы.

— В тебе, ведьма, и правда один лишь дым да загадки?

— В свое время, быть может, увидишь во мне и другое. Бояться тут нечего. Кроме Смерти уж точно. — Она опять наклонилась к матери Скейр и шепнула: — А разве она не стоит за плечом каждый день?

Фасолина неприятно протолкнулась в глотку, но вкуса не имела, и на самочувствие не повлияла никак. Ею явно не вылечить ни боль от тоски, ни вину, ни гнетущую обреченность.

— А что с остальной командой? — шепнул он, мрачно косясь на судно.

Скифр подернула плечами:

— Фасолин у меня только пять. — Она повернулась и пошагала навстречу руинам, за ней по пятам тронулись служители Ванстерланда и Гетланда.

Боги-боги, и почему он не остался с Рин? Все, что он в ней любил, затопило его волной страдания. Уж лучше выйти против десяти армий Верховного короля, чем проникнуть в проклятое безмолвие Строкома.

Колл перекинул через плечо поклажу и пустился за остальными.

32. Раны

Люди валялись на полу, плюясь и корчась от боли. Молили о помощи и, бормоча, звали маму. Сыпали бранью сквозь стиснутые зубы, рычали, кричали и истекали кровью.

Боги, сколько же в человеке крови. Скара поверить не могла, что так много.

В углу поставили прядильщика молитв, бубнить молебны Тому, Кто Сращивает Рану, и кадить сладковатым дымом из чаши, в которой тлела кора. Несмотря на это, вонь пота, мочи и всех жидкостей, что содержит тело, удушала. Скаре пришлось прижать ладонь ко рту, к носу, почитай к глазам — и глядеть, раздвинув пальцы.

Мать Ауд, вовсе не высокая женщина, царила здесь, возвышаясь над всеми — похожая уже не на персик, а на древо с глубокими корнями, что ими плодоносит. Лоб ее избороздили морщины, негустые волосы липли от пота к скулам, рукава закатаны, и видно, как под красными пятнами на предплечьях вздуваются крепкие мышцы. Мужчина, которым занималась целительница, стоило ей ощупать рану на бедре, выгнул спину, а потом заметался и завизжал.

— Кто-нибудь, держите его! — зарычала она. Рин оттерла Скару, поймала запястье раненого, не церемонясь, придавила его к столу. Мать Ауд извлекла из растрепанного пучка волос костяную иглу, зажала в зубах, продела нитку и принялась зашивать. Мужчина ревел, всхрапывал, брызгал слюной.

Скара припомнила, как мать Кире рассказывала про разные органы, поясняла их назначение, называла богов-покровителей. Она повторяла: принцесса должна разбираться, как устроен ее народ. Однако если даже знать, что внутри человека кишки, их лицезрение способно повергать в ужас.

— Они шли на приступ, взяв лестницы, — рассказывал Синий Дженнер. — Довольно храбро. Я б на их месте поостерегся. Видать, Яркий Йиллинг положил немало денег-колец тем, кто одолеет стены.

— Одолеть сумели немногие, — заметил Рэйт.

Скара смотрела, как над кучей грязных бинтов роятся мухи.

— Достаточно, чтобы натворить нам бед.

— Нам? — Она и не знала, что Дженнер умеет хихикать. — Видели б вы, что мы творили с ними! Если до возвращения отца Ярви нас не постигнут горести хуже, скажу я вам — нам крупно свезло. — Должно быть, Скару перекосило от ужаса, потому как он замялся, встретившись с нею взглядом. — Ну, это… может, да — не этим парням…

— Он нас проверял, — лицо Рэйта бледно, на щеках царапины. Скара и знать не хотела, как он их заработал. — Прощупывал, где мы уязвимы.

— Что ж, мы прошли проверку, — сказал Дженнер. — Во всяком случае, в этот раз. Надо бы опять выйти на стены, моя королева. Такой малый, как Яркий Йиллинг, не отступится после первой запинки.

К тому времени на стол сестры Ауд клали уже нового пострадавшего, пока служительница отполаскивала руки в лохани с трижды освященной водой, уже розовой от крови. Этот был крупнотелый гетландец, чуть постарше Скары; о том, что он ранен, говорило только темное пятнышко на кольчуге.

На шее Ауд побрякивал набор маленьких ножиков, нанизанных на шнур. Одним из них она рассекла сейчас ремешки доспехов, потом Рин стянула их со стеганым поддоспешником. Показался едва заметный порез на животе. Мать Ауд склонилась, надавила, следя, как сочится кровь. Мужчина охнул и распахнул рот, но издал только беззвучный выдох, задрожали одутловатые щеки. Сестра Ауд принюхалась к ране, чертыхнулась и выпрямилась.

— Здесь мне ничего не поделать. Кто-нибудь, спойте ему отходную.

Скара вытаращилась. Человека походя приговорили к смерти. Но лекарю не избежать страшного выбора. Кого еще можно спасти. А кто уже мясо.

Тем временем мать Ауд двинулась дальше, а Скара на трясущихся ногах, с желудком, подкатившим ко рту, еле заставила себя подойти к умирающему. Заставила себя взять его за руку. Спросила:

— Как тебя зовут?

Шепот его был не громче придыхания

— Сордаф.

Она стала выпевать молитву Отче Миру о даровании беспечального покоя этому воину. Молитву, которую в детстве, на ее памяти, пела мать Кире по умершему отцу. Слова с трудом покидали горло. Она наслушалась о доблестных смертях на поле брани. Больше не надо строить догадки, что это значит.

Раненый не сводил с нее выпяченных глаз. А может, не сводил с кого-то за ней. Со своих родных, к примеру. С недоделанного и недосказанного за короткую жизнь. С тьмы за порогом Последней двери.

— Что мне для тебя сделать? — прошептала она, столь же крепко сжимая его руку, как и он сжимал руку ей.

Он попытался заговорить, но вышло лишь проскулить, губы оросила кровь.

— Кто-нибудь, принесите воды! — заверещала королева.

— Нет нужды, государыня. — Рин осторожно разомкнула их сцепленные пальцы. — Его больше нет. — Тут Скара осознала, что рука молодого мужчины обмякла.

Она поднялась.

Закружилась голова. Колючий жар охватил ее.

Кто-то орал. Надсадно, бурливо, не по-людски. В промежутках меж воплями она слышала, как дудит прядильщик молитв. Курлычет, курлычет, выклянчивает помощь, вымаливает милость.

Она шатко двинулась к двери. Чуть не упала, вывалилась во двор. Стошнило. Чуть не упала в рвоту. Смяла в горсти подол, убирая с пути новой рвоты. Смахнула со рта длинную сосульку желчи. Привалилась к стене. Затряслась.

— Худо вам, государыня? — Мать Ауд вытирала тряпицей руки.

— Мой желудок вечно слаб, — выкашляла Скара. Опять скрутил позыв, но на этот раз наружу вышли лишь едкие слюни.

— Всем нам приходится где-то запирать наши страхи. Особенно, когда никому нельзя их показывать. По-моему, свои вы прячете в животе. — Ауд тихо положила руку на плечо королевы. — Место, как место. Не хуже других.

Скара посмотрела на двери. Оттуда, из полумрака, стоны раненых долетали смутно и неразборчиво.

— Это случилось из-за меня? — потерянно прошептала она.

— Королеве не избежать трудных решений. Но при этом должно достойно сносить их последствия. Чем быстрее вы убегаете от прошлого, тем скорее оно вас настигнет. Остается одно — повернуться к нему лицом. Объять его. С его помощью мудрее подготовиться к будущему. — Служительница отвинтила с фляжки колпачок и протянула ее Скаре. — Воины равняются на вас. Чтобы им увидеть отвагу, вам не нужно сражаться.

— Я не воспринимаю себя королевой, — залепетала Скара. Она отхлебнула глоточек, и спиртное донизу обожгло ее разъеденную глотку. — Внутри я трусиха.

— Тогда ведите себя, будто вы смелая. Внутри никто не чувствует себя опытным. Никто не чувствует себя зрелым. Поступайте так, как поступала бы великая королева. Тогда вы ею и будете, кем бы себя ни воспринимали.

Скара выпрямилась и расправила плечи.

— Вы мудрая женшина и великий служитель, мать Ауд.

— Я ни то ни другое. — Служительница наклонилась к ней, подворачивая рукава выше. — Но я стала неплохо притворяться ими обоими. Вас опять тянет блевать?

Скара покачала головой, сделала новый жгучий глоток из фляжки и, передав ее обратно, смотрела, как вливает питье в себя Ауд.

— Говорят, в моих жилах кровь Бейла…

— Забудьте про Бейлову кровь. — Ауд стиснула предплечье королевы. — Ваша собственная ничем не хуже.

Скара судорожно перевела дух. И за своей служительницей последовала во тьму.

33. Совесть

Рэйт стоял на возведенном людьми участке стены возле башни Гудрун и разглядывал исполосованный, вытоптанный, утыканный стрелами дерн перед кольями, отмечавшими порядки солдат Верховного короля.

Он толком не спал. Кемарил за Скариной дверью. Снова в полудреме видел ту женщину, ее детей и вскакивал в холодном поту, сжимая кинжал. Вокруг ничего, тишина.

Пять дней с начала осады, и каждый день враги шли на стены. Несли лестницы, ивовые загородки — закрываться от ливня стрел, града камней. Шли храбро, с лихим задором в глазах, с лютой божбой на устах — и, разбитые, храбро отступали назад. Из тысячи защитников они положили немногих, но все равно их атаки не прошли бесследно. От бессонницы каждый воин Мыса Бейла красноглаз, от страха — серолиц. Перевидаться со смертью один шальной миг — это одно. Но шеей чувствовать ее ледяное дыхание вчера, сегодня, изо дня в день — людям вынести не под силу.

Почти на границе выстрела лука набросали огромные горбы свежей земли. Могильники для каждого павшего за Верховного короля. Копают до сих пор. Отсюда слышно, как скребут почву лопаты, как жрец мелодично голосит песнопения — по-южански превозносит южного Единого Бога. Рэйт вскинул голову, провел плашмя ногтями по старому порезу на шее, поморщился. Воину пристало ликовать над вражьими трупами, но никакого ликования внутри его давно не осталось.

— Борода мешает? — зевая, подковылял Синий Дженнер. Он приглаживал непослушные жидкие пряди, а те после этого лохматились хуже прежнего.

— Чешется. Странно, почему посреди такой заварухи нас все одно донимают разные мелочи?

— Жизнь — череда вредных пакостей, включая Последнюю дверь под конец. Побрился бы ты, да и все.

Рэйт продолжал чесаться.

— Мысленно я всегда умирал бородатым. И, как бывает с мечтами, здесь меня ждет подвох.

— Борода — это борода, и только, — Дженнер заскреб в своей собственной. — В метель харю греет, иногда не дает еде упасть на пол, но, слушай, знавал я одного мужика. Он отрастил бородищу длиннее некуда, и она попала в узду его коня. Мужика протащило через изгородь и переломило шею.

— Погиб от собственной бороды? Стыдоба-то какая.

— Мертвые сраму не имут.

— Мертвые вообще ничего не имут, — молвил Рэйт. — Из Последней двери возврата ведь нет?

— Может, и нет. Зато на этой стороне от нас чуточек, да остается.

— А? — вяло откликнулся Рэйт, равнодушный к наблюдению старика.

— Наши призраки селятся в памяти тех, кто нас знал. Тех, кто нас любил, ненавидел.

Рэйт подумал о лице той женщины, в слезах, крупно сверкавших в ответах пламени. Прошло столько времени, а лицо не тускнеет. Он поработал кистью — тут же прорезалась застарелая боль.

— Тех, кто нас убил.

— Айе. — Взгляд Синего Дженнера устремился куда-то вдаль. Может, к личным зарубкам, отмечающим покойников. — Тех особенно. Ты как сам, ничего?

— Однажды сломал руку. До конца так и не вылечил.

— Такого не бывает, чтобы вылечил и забыл. — Синий Дженнер всморкнулся, громко прохаркнулся, пожевал губами и закрутил плевок через стены. — Кажется, этой ночью Колючка Бату познакомила с собой наших гостей.

— Айе, — согласился Рэйт. Сквозь крыло лагеря Яркого Йиллинга пролегал выжженный шрам, и, судя по запаху горелой соломы, она хорошо потрудилась над его обозами с сеном.

— С этой девкой здорово дружить и очень, очень плохо ссориться. — Дженнер хихикнул. — Она мне понравилась, еще когда в первый раз наткнулся на них у Запретной.

— Ты ходил по Запретной? — спросил Рэйт.

— Три раза.

— На что она похожа?

— Сильно смахивает на большую реку.

Рэйт уже глядел мимо, на покосившийся проход в башню Гудрун. Оттуда только что вышел Рэкки. Морской бриз ерошил светлые волосы, пока он тревожно всматривался в Йиллинговые огромные погребальные насыпи.

Дженнер вопросительно поднял бровь.

— Давай, может, помогу?

— Некоторые вещи положено делать самому. — Минуя старичину-разбойника, Рэйт потрепал его за плечо.

— Брат.

Рэкки не взглянул на него, только на виске его вздрогнула жилка.

— Кто — я?

— Не знаю, но ты обалденно здорово на меня похож.

Рэкки не улыбнулся.

— Иди лучше своей дорогой.

— Почему? — Но не успев это произнести, Рэйт ощутил присутствие некой могучей силы и нехотя развернулся. Крушитель Мечей пригнулся в проеме прохода и шагнул под утреннее солнце. За его плечом следовал Сориорн.

— Смотри-ка, кто тут рассекает, — пропел Горм.

Сориорн тщательно поправил свой гранатовый невольничий ошейник.

— Это Рэйт. — Он, как обычно, произносил мало слов, да и те — очевидны.

Горм прикрыл глаза и стоял, вслушиваясь в отдаленные распевы жрецов Единого Бога.

— Вот настоящая музыка! Что еще так успокаивает по утрам, как не псалмы врага по погибшим?

— Может, арфа? — бросил Рэйт. — Я люблю слушать арфу.

Горм открыл глаза.

— Ты серьезно считаешь, будто шутки срастят сломанное тобою?

— Они не повредят, государь. Я хотел бы вас поздравить с помолвкой. — Хоть и трудно представить, от чьей бы помолвки он был в наименьшем восторге. — Скара будет королевой всему миру на зависть, а в приданое принесет с собой Тровенланд.

— Бесспорно, выигрыш высок. — Горм простер руку и взмахом обвел воинов, что со всех сторон окружали крепость. — Но перед тем, как я предъявлю на него права, остается одна ерундовинка — разбить здесь Верховного короля. Твоя неверность вынудила меня поставить все на изворотливость отца Ярви, взамен нашим с матерью Скейр планам замириться с праматерью Вексен.

Рэйт кинул взгляд на Рэкки, но брат не отрывал глаз от камней под ногами.

— Я и не думал…

— Я развел псов не для того, чтобы они думали. Я держу их ради послушания. Мне ни к чему беспородные шавки, которые не желают прибегать по свистку. Которые не рвут клыками, когда я велю рвать. Таким никудышным созданиям под моим кровом приюта нет. Я предупреждал тебя, когда разглядел в тебе зернышко жалости. Я предвидел: придет время — и ты им подавишься. Так и вышло. — Горм отвернулся, качая головой. — Столько ребят, готовых сто раз убить, только б оказаться на твоем месте — и угораздило же меня взять тебя!

— Одно расстройство, — добавил Сориорн и с прощальной ехидной усмешкой двинулся за хозяином.

Рэйт остался стоять в тишине. Было время, он выделял Гром-гиль-Горма среди прочих людей, восхищался им. За его силу. За безжалостность. Мечтал стать на него похожим.

— С трудом верится, что когда-то я боготворил этого козла.

— Вот здесь мы отличаемся, — протянул Рэкки. — Я-то всю жизнь его ненавидел. Тут, однако, другой расклад. Мне без него по-прежнему не обойтись. Что ты задумал провернуть?

— Ничего я не думал. — Рэйт насупился на брата. — Не так-то легко убивать того, кто не сделал тебе ничего плохого.

— Никто и не обещал, что будет легко.

— Ладно, все нетрудно, если не тебе этим заниматься. Я смотрю, ты у нас любитель серьезных дел, — отчеканил Рэйт, пытаясь понизить голос, а заодно опустить кулаки, — вот только делать их приходится мне!

— Ладно, значит, ты мне уже не помощник? — Рэкки ткнул пальцем в сторону Бейловой залы. — Раз выбрал эту сучку вместо родного…

— Не называй ее так! — рявкнул Рэйт, кулаки его набухли. — Я просто выбрал ее не убивать!

— И вот куда нас занесло. Вовремя ты решил помучиться совестью. — Рэкки повернул голову к могилам. — Буду молиться за тебя, братик.

Рэйт хмыкнул.

— Вспомни селян на границе. Как думаешь, они молились, когда мы явились в ночи? Молились, да так горячо, как только хватало сил!

— Ну и что?

— Молитвы не уберегли их от меня. С какой стати молитвы спасут меня от какого-нибудь другого подонка? — И Рэйт отправился вдоль стены, назад к Синему Дженнеру.

— Неприятности? — спросил старый налетчик.

— Выше крыши.

— Семья есть семья. Полагаю, рано или поздно брата ты переубедишь.

— Возможно. Правда, Крушитель Мечей не настолько уступчив.

— По нему заметно — уступать он не любит.

— Я с ним завязал. — Рэйт плюнул со стены. — И с собой завязал. С тем, кем я был.

— Тебе нравилось им быть?

— В то время — еще как. Хотя, сдается мне теперь, я был самым настоящим гадом. — Лицо той женщины не хотело его отпускать, и он проглотил ком и уставился на старые плиты под ногами. — Откуда люди узнают, что поступают правильно?

Дженнер устало пшикнул, сдувая щеки.

— Я полжизни прожил, делая все вкривь и вкось. Почти всю оставшуюся половину старался кривить хоть малость ровнее. Те пара-тройка раз, когда я действительно правильно поступал, удались, в основном, по случайности.

— А ты, среди всех моих знакомых, наверно, будешь… самый лучший человек.

Глаза Синего Дженнера выскочили на лоб:

— Ну, спасибо за похвалу. И как мне тебя жаль.

— И мне, и мне, старикашка. — Рэйт наблюдал, как по стану Яркого Йиллинга елозят маленькие фигурки. Бойцы выползали с постелей, собирались у костров, раскладывали завтрак. Может, где-то там старик с юнцом смотрят, задрав головы, на их стену и тоже мелют какую-то чушь.

— Как считаешь, сегодня они навалятся снова?

— Айе, и это меня почему-то странно тревожит.

— Лестницам ни за что не одолеть эти стены. До скончания века.

— Не одолеть, и Йиллинг знает об этом. Тогда зачем тратит силы впустую?

— Держать нас в страхе. Держать на взводе. Осада это или нет? Как-то же ему надо до нас добраться.

— Желательно так, чтоб горела звездой его слава. — Дженнер кивком указал на могилы. — Вы после битвы роете большие курганы для каждого ратника?

— В большинстве кучей сжигаем, но эти единобожьи поклонники чудно обходятся с покойниками.

— И зачем так близко к нашим стенам? От врага прячут боль. Потери не подсовывают под нос неприятелю, даже если они на тебе не сказываются.

Рэйт поднял руку и вытер с уха старую запекшуюся корку.

— Правильно понял, у тебе объяснение готово?

— Вижу, ты начал уважать мое мнение. — Дженнер вытянул подбородок и почесал шею. — Я тут сообразил, что, вполне вероятно, Йиллинг командует идти на штурм лишь для того, чтобы обзавестись телами для похорон.

— Он — что?

— Он поклоняется Смерти, ведь так? А людей у него полно — отстегнуть не жалко.

— На черта убивать людей, только ради того, чтоб похоронить?

— А чтоб мы думали, будто он ничем больше не занят. Но, чует моя шея, ночи напролет, всего лишь в выстреле из лука от самого неукрепленного участка, он роет не только могилы.

С минуту Рэйт пялился на него, потом на бурые горбы за стеною. По спине пронеслась холодная дрожь.

— Они прокладывают подкоп под стены.

34. Пыль

Для мальчишки, которого против воли заставили возмужать, Колл насмотрелся на разные города. На суровый Вульсгард по весне и бурливый Калейв летней порой, на славный и мощный эльфьими стенами Скегенхаус и прекрасный Ялетофт, до того, как тот был предан огню. Он побывал в долгом путешествии по извилистой Священной, пересекал волоки и открытую степь, а под конец, раззявив очи, замирал от чудес Первограда, величайшего людского поселения на свете.

Рядом с эльфийскими руинами Строкома все они — ничтожная мелюзга.

Колл ступал, не отставая от Скифр и двух служителей, по черным дорогам, шириной с рыночную площадь Торлбю. Дороги то вгрызались в землю наполненными эхом туннелями, то громоздились одна над одной на могучих опорах из камня, сплетаясь в бредовые, исполинские узлы, а сверху разбитые глаза из стекла печально взирали на запустение. Искатели шли в безмолвии, каждый наедине с собственными тревогами. За судьбы мира, за тех, кого любит, за самого себя. На пути ничего живого. Ни травинки, ни птицы, не проползло ни жука. Лишь тишина и вековечный распад. Все вокруг, миля за милей, невероятные достижения прошлых эпох — ветшало, разлагалось в прах.

— Каким этот город был при эльфах? — зашептал Колл.

— Неописуемым в своем размахе, свете и шуме, — ответила Скифр, торя путь с высоко вскинутой головой. — В упорядоченной суматохе жителей, в их ожесточенном соперничестве. А тысячи лет, как умолк.

Она вскользь провела пальцами по завитым перилам — поднесла к лицу, присмотрелась в облепившую их серую пыль, лизнула, растерла и сурово сощурилась вдаль, на потресканную и вспученную дорогу.

— Что ты видишь? — спросил Колл.

Скифр скособочила опаленную бровь.

— Пыль — и ничего больше. Здесь не бывает других примет, ибо здесь нет будущего, в которое можно вглядеться. Только пыль.

С высокого помоста, соединявшего два здания, обвалился металлический змей и сейчас лежал, изогнутый, поперек дороги.

— Эльфы мнили себя всемогущими, — заговорила Скифр, когда они перелезали через змея. — Мнили себя выше Бога. Думали, им по плечу сотворить заново все вещи мира по своим грандиозным лекалам. Взгляните же воочию на их наивное недомыслие! Не имеет значения, сколь велико и славно творение — время уничтожит его. Не имеет значения ни сила слов, ни сила мысли, ни сила заповедей — все неотвратимо возвратится в хаос.

Скифр рывком запрокинула голову, и ее плевок взмыл в воздух, описал правильную дугу и размазался по проржавелому металлу.

— Король Атиль утверждает, что последнее слово за сталью. Скажу вам — его взгляд недалек. Пыль — вот за чем последнее слово, вот ответ на любые вопросы — сейчас и всегда.

Колл испустил вздох.

— А вы просто кладезь бодрости.

Лающий смех Скифр разорвал тишину, отразился от мертвых фасадов зданий и заставил Колла подпрыгнуть. Чуждое здешнему краю созвучье. Ученик даже по-глупому испугался, что проводница навлекла на них чью-то злобу, хотя здесь некого злить уже тысячи и тысячи лет.

Старуха похлопала его по плечу и поспешила за отцом Ярви и матерью Скейр.

— А это смотря что тебя бодрит, паренек.

По вечерней заре они осторожно пробирались между сооружений, настолько высоких, что улица между ними превратилась в ущелье. Даже их развалины пронзали шпилями небо, несчетные квадраты эльфова стекла до сих пор переливались, перемигивались с закатными сумерками лиловым, оранжевым и розовым цветом. Перекрученные металлические жерди отростками высовывались с вершин зданий, словно колючки чертополоха.

Тут Коллу на ум пришла Колючка, и он про себя о ней помолился, несмотря на то что здесь его не слышал никто из богов. Когда умер Бранд, что-то умерло и в ней. Наверно, никому нельзя пройти через войну столь же живым, как в мирные дни до нее.

На дороге стали появляться провалы и выбоины, путь перегораживали помятые железные громадины, на них шелушилась пузырчатая краска. Попадались мачты высотой как десять мужчин, увешанные мотками шнуров. Эти шнуры свисали меж зданиями, как тенета пауков-великанов. Везде начертаны эльфийские знаки: буквицы намалеваны на дорожном камне, прицеплены к гнутым шестам, над каждым разбитым окном или дверью горделиво развернуты полотна знамен.

Колл засмотрелся на один ряд знаков, с грозным вызовом нанесенных вдоль всей крыши строения. Последняя, с рост человека, руна уныло покачивалась, прихваченная за один уголок.

— Повсюду одни письмена, — негромко произнес Колл. Шея затекла их рассматривать.

— Эльфы не запирали слова для избранных, — сказала Скифр. — Они позволяли знанию расходиться средь всех, как огню. И с радостью раздували его пламя.

— И сами сгорели в нем, — прошипела мать Скейр. — Сгорели дотла.

Колл удивленно таращился на громадный символ.

— Вы понимаете, что он значит?

— Допустим, я смогу определить эти буквы, — сказала Скифр. — Может, даже разберу слова. Но мир, в котором они звучали, ушел безвозвратно. Кто же теперь проникнет в их смысл?

Они миновали расколотое окно, по краям рамы по-прежнему торчали пластины стекла, и Колл увидал, что изнутри на них скалит зубы женщина.

До того потрясенный, что не сумел заорать, он на ходу врезался в Скифр, бешено тыча пальцами в очертания призрака. Но старуха лишь посмеялась.

— Она, малыш, тебя не тронет.

И Колл разглядел, что это лишь картина — изумительно точная в мелочах, но оплывшая и блеклая. Женщина подняла локоть и показывала золотое эльфийское запястье, с широкой улыбкой, будто ей невероятно радостно его носить. Высокая и стройная, необыкновенно одетая, но тем не менее женщина.

— Эльфы, — пробормотал он. — Были такие… такие, как мы?

— Ужасно схожи и до жути отличные, — ответила Скифр. Ярви со Скейр подошли и встали рядом. Все пристально изучали выцветшее лицо, лицо из-за пелены веков. — Они были гораздо мудрее, многочисленнее и могущественнее, чем мы. Но, как и мы, чем более могущественными становились, тем желаннее стремились обрести еще большую мощь. Как и у людей, внутри эльфов имелась пустота, которую невозможно было заполнить. Ничем из этого… — Скифр простерла руки к необъятным развалинам, беспокойное дуновение волновало ее плащ. — Ничем из этого они довольствоваться не могли. Да, такие же, как мы, завистливые, честолюбивые, безжалостные. Точно такие же жадные.

Она вытянула длинное предплечье, длинную кисть, длинный палец и указала на лучезарную улыбку женщины.

— И жадность их уничтожила. Ты меня слышишь, отец Ярви?

— А то, — ответил он, поправил мешок на плече и, как обычно, целеустремленно двинулся прочь. — И спокойнее проживу без эльфийских уроков, зато с эльфийским оружием.

Мать Скейр нахмурилась ему в спину, перебирая пальцем свой набор древних браслетов.

— Лучше б, скажу я вам, наоборот.

— Что же будет потом? — окликнул наставника Колл.

Отец Ярви оглянулся не сразу.

— Мы поднимем орудия эльфов на Яркого Йиллинга. Мы пронесем с собой их колдовство через море в Скегенхаус. Мы разыщем праматерь Вексен и Верховного короля. — В его голосе зазвучала смертельная грань. — И я исполню то, в чем поклялся луною и солнцем. Отомщу убийцам отца.

У Колла пересохло во рту.

— Я имею в виду — что потом?

Учитель окинул подмастерье недобрым взглядом.

— Поищем брод, когда дойдем до реки. — Он повернулся и продолжил путь.

Вполне вероятно, он и правда не задумывался наперед. Вот только Колл знал, что отец Ярви не из тех, кто покидает пажить будущего, не посеяв семена новых замыслов.

Боженьки, неужто Скифр права? И они ничем не отличаются от эльфов? Игрушечная флотилия в необъятном кильватере бовых кораблей, но плывет тем же курсом? Он представил опустевший Торлбю, исполинскую усыпальницу, где народ Гетланда сгорел без следа, и оставил после себя лишь тишину да пыль. Хорошо, если сохранится обломок его резной мачты, призрачный отголосок для тех, кому придется ломать над ним голову в будущем.

Колл бросил последний взгляд на счастливое лицо тысячелетней покойницы и заметил, как что-то блеснуло среди осколков стекла. Золотое запястье, совершенно такое же, как на картинке, и Колл просунул руку и положил его себе в карман.

Едва ли эльфийская женщина станет по нему тосковать.

35. Чрево Отче Тверди

— Там опасно, — угрюмо напомнила Скара.

Удачный момент Рэйту, чтоб задрать нос и отбахвалиться геройским присловьем. Не так давно его было бы не заткнуть. «На это я и рассчитываю», или «с опасности я обычно начинаю завтрак», или, лучше, «для врагов»! Но получилось только сдавленное:

— Айе. Но мы должны остановить подкоп, пока его не подведут под стены…

Добавить нечего. Они и так знали, что стоит на кону.

Все.

Рэйт обернулся к добровольцам — лица, кромки щитов, лезвия мечей в целях ночной скрытности обмазаны золой. Две дюжины самых проворных гетландцев, две дюжины самых пылких ванстерцев — и он.

Крушитель Мечей тянул против короля Атиля жребий за право возглавить их — и выиграл. Пока они ждали своего часа, великан стоял и улыбался, смакуя каждый вдох, словно ночь была пропитана цветочным ароматом. Не выказывал ни малейшего страха — как не выказывал никогда, Рэйт отдавал ему должное. Но то, что раньше казалось храбростью, теперь выглядело настоящим безумием.

— К тебе не станут относиться хуже, если ты не пойдешь, — проговорила Скара.

— Я стану хуже к себе относиться. — Если только такое возможно. Рэйт на мгновение встретился взглядом с братом, и Рэкки отвернулся, его темное от пепла лицо отвердело. Со всех сил доказывает, что готов быть тем из них, кто суровый боец, пускай оба знали: нет, не готов. — Надо присмотреть за спиною брата.

— Даже если он не желает, чтобы ты ему помогал?

— Раз так, то особенно.

Рэкки держал на плече один из здоровых глиняных кувшинов, в которых плескался южный огонь отца Ярви. Другой у Сориорна. Рэйт припомнил, с каким ослепительным жаром это вещество пожирало суда Верховного короля, как выбрасывались в воду горящие моряки. Затем представил, каково смазывать им лесовины в подземном походе и подносить туда факел — и его отвага получила весомую оплеуху. Интересно, сколько еще ударов она сможет выдержать? Не так давно его не страшило ничего. Или он себя так постоянно обманывал?

Боги, скорее бы выйти.

— Хуже нету долго ждать, — пробубнил он.

— Хуже, чем получить ножом, сгореть или остаться под завалом?

Рэйт сглотнул.

— Нет. Не хуже.

— За меня не бойтесь, о моя королева. — Горм шагнул к ним, сунув большие пальцы за неохватный пояс — он все любил принимать на свой счет. Короли, что поделать. В их донебесном самомнении, как правило, причина как восшествия на престол, так и падения. — Матерь Война дохнула на меня в колыбели, — затянул он свою воистину припевку. — Предсказано, что ни один муж не в силах лишить меня жизни.

Скара вопросительно сдвинула бровь:

— А как быть, если на вашу голову рухнет гора земли?

— Э, Отче Твердь тоже меня обожает и не станет давить в Йиллинговой яме. Я буду охранять вход, пока другие отправятся надрываться с лопатами. Но советую вам научиться чихать на смертельную угрозу.

Судя по бледности, Скара, скорее, на нее наблюет.

— Почему?

— Не будь Смерти, заниматься войной глупо и скучно. — Горм стянул через голову великую цепь и передал ей. — Окажите честь, сохраните сие в целости до окончания дела. Некрасиво, если она загремит прямо у прикорнувшей Смерти над ухом.

Как только владелец цепи грузно отошел, Скара растерянно уставилась на ниспадавшие с ладоней навершия мечей. Серебро, золото и прелестные камни сияли в факельном свете.

— Так вот оно: каждый из них — мертвец, — с придыханием прошелестела она, бледная, словно глядела им в лица. — Десятки, дюжины.

— Не считая тех, кто был без меча. Или совсем безоружны. Когда он их убивал.

Не так давно при виде этой цепи Рэйт раздувался от гордости — состоять при таком достославном воителе! Не так давно он мечтал выковать свою. А теперь задумался, на какую длину уже б протянулась его цепь, и от этой мысли испытал мерзкое недомогание, не слабее, чем было на лице у Скары, когда та подняла взгляд:

— Этого я не хотела.

Боги, она красавица. Точно внутри ее свет, и чем темнее вокруг, тем ярче суждено ей сиять. Он задумался, и не впервые: что бы случилось, будь они другими людьми, встреться они в другом месте, в другое время? Она — не королева, и он — не убийца. Но ничего не поделать, ты тот — кто ты есть.

— И никто бы не хотел, — хрипло каркнул он.

— Пора. — Горм аккуратно куснул последний каравай, передал хлеб дальше и скрючился, помещая огромное тело в узкий проход.

Каждый, следуя за ним, отхватил по куску, каждый, без дураков, гадал — не последний ли он в его жизни. Рэйт шел в конце, сжевал, что влезло в рот, а остаток раскрошил в кулаке и бросил за спину — дар детям Войны-Матери, воронам. Он хоть не шибко верил в удачу, но понимал — сейчас нельзя пренебрегать ничем.

Вниз по спуску, сквозь эльфийские стены, под общий гул дыхания в каменной галерее. Той самой, по которой Рэйт ломился на штурм без страха и сомнений, в упоении боевой горячкой — каких-то несколько недель назад. У двери, толщиной с ладонь, стоял Синий Дженнер, готовый запереть ее на три засова за ними. Он хлопал по спине каждого вылезавшего из тьмы воина.

— Вернись живым, — шикнул старик-налетчик. — Остальное побоку. — И втолкнул Рэйта под арку и далее, в прохладную ночь.

Покров тумана стелился с Матери Моря, и Рэйт прошептал ей спасибо. Он воспринял туман как дар, утраивающий его шанс пережить эту ночь. Слева во мраке мерцали сумеречными мазками костры солдат Яркого Йиллинга. Справа темнели утесы стен Мыса Бейла.

Чтобы бежалось быстрее, они не надели кольчуг, черные, как уголь, согнулись вдвое, призраки во мгле, стремительные и неслышные. Точило опасности заострило все Рэйтовы чувства, любой вздох и поступь шагов казались ударами в барабан, в носу стояла ночная сырость и гарь далеких костров.

Один за другим они проскальзывали в канаву рва, пробирались по ее заболоченному дну. Сапог Рэйта стукнулся о нечто твердое. Труп. Трупы повсюду — несобранные, несожженные, непогребенные, вперемешку с обломками лестниц, камнями-снарядами, щитами погибших.

Вот тьме он увидел Гормову улыбку. Король наклонился к Сориорну и прошептал:

— Здесь Матерь Война поработала на славу.

От последнего каравая во рту кислило, и Рэйт сплюнул — они уже выкарабкивались из канавы, мужчины молча протягивали руки, помогая друг другу подняться. Шипели проклятия, оскальзываясь, оступаясь. Сапоги месили почву в липкую грязь.

Они скользили вперед, по траве, истыканной стрелами, урожаем неудачных атак Йиллинга Яркого, густо, как стелющейся по ветру осокой с верховых болот Ванстерланда. Когда крепость осталась позади, Рэйт услышал отдаленные крики, лязг стали. Король Атиль отправился на вылазку, надеясь отвлечь внимание Яркого Йиллинга от раскопа.

Очертания предметов зыбко трепетали во мгле, движения бойцов превращали их в тени-обманки. Змеи сплетались воедино и распадались. Волчьи пасти. Человечьи морды. Лица тех, кого он убил, беззучно вопили о мести. Рэйт разогнал их взмахом щита, но они опять собрались перед взором. Он убеждал себя: мертвое мертво, но признавал правоту Синего Дженнера. Людские призраки селятся в памяти тех, кто их знал. Кто их любил, ненавидел. А особенно тех, кто убил их.

Точеные колья нарисовались во мраке, Рэйт боком проскочил между ними и сжался во тьме по ту сторону ограды, во все глаза всматриваясь в ночь.

Он разглядел бугры свежих могил — или выработки Йиллинговых шурфов. По краям горели огни. Горм указал на них мечом, и отряд разделился, молниеносно убравшись за ближний отвал. Не сказано ни единого слова. Ни в едином слове нет надобности. Свое дело они знали.

У костра отдыхали двое бойцов. Так сиживали и Рэкки с Рэйтом. Один иглой ковырял ремень, другой, с попоной на плечах, настороженно следил за шумом ложного нападения Атиля. И обернулся, как раз, когда примчался Рэйт.

— Что за…

Стрела Сориорна неслышно вошла ему в рот. Его спутник, хватаясь, зашаркал, замешкался с поясом. Прошелестело пепельно-черное лезвие Горма, и голова воина завертелась, падая в темноту.

Рэйт перескочил опрокинутый труп, нырнул в траншею между кучами вынутой почвы. Присел у темного входа с факелами по бокам.

— Пошли, — шепнул Горм, и его воины растеклись полумесяцем. Рэкки коротко помолился Той, Что Освещает Путь, и чрево Отче Тверди поглотило его, с кувшином южного огня на плече. Сориорн и Рэйт отправились сразу следом.

Тьма, и пляшут тени от гнутых бревен, подпорок нависшей почвы. Волосы притирают корни растений. Он не горняк, но мог сообразить, что этот ход копали в спешке — струйки земли осыпались по стенкам, пока бойцы забирались все глубже в его недра. Глаза Рэйта прикованы к ссутуленной спине Сориорна.

— Боги, — шептал тот, — да оно готово и без нашей помощи рухнуть.

Жарко, и жара все росла, пот капал с бровей, одежда липла от влаги, пока Рэйт пробирался вперед. Он сунул секиру в петлю на поясе и извлек кинжал. Если дойдет до драки, то здесь, внизу, негде размахнуться. Придется схватываться вплотную, чуя дыхание противника.

Они протиснулись в камору, освещенную одной тусклой лампой. На земляном полу раскиданы кирки, лопаты и бочки. Грубо, сикось-накось сколоченный горбыль держал потолок. Остальной лес свален в кучу. Два неосвещенных туннеля уходили вглубь, к основанию башни Гудрун, не иначе, и Рэйт просеменил к одному из них, буравя взглядом темноту.

Слышно или нет, как там кто-то скребется? Роет? Рэкки уже выкрутил затычку кувшина и расплескивал его содержимое на все вокруг, сделанное из дерева.

— Огня берегись! — рявкнул Рэйт на Сориорна, когда тот задел лампу, и сам повесил светильник на крюк. — Один недогляд, и нас тут похоронит.

— Верно подмечено, — закряхтел знаменосец и усадил свой смертельный сосуд на широкий локоть, другой рукой прикрывая лицо. Боги, в застойном воздухе от вещества несло. Жгучая вонь, от которой всех троих пробрал кашель. Глаза щипало. Рэйт сунулся во второй туннель, утирая рукавом слезы. Поднял голову и увидел двоих, таращившихся на него. Один с мотыгой, второй с лопатой, оба раздеты по пояс и перепачканы сажей.

— Вы новые землекопы? — спросил первый, косясь на Рэйтов щит.

Лучшие из бойцов долго не размышляют. Недолго думают перед дракой, недолго после и совсем не думают во время. Обычно бьющий первым и есть тот, кто в конце на ногах. Поэтому Рэйт щитом выбил у работяги мотыгу и с ходу нанес укол в шею. По подземелью брызнула кровь.

Второй горняк взмахнул лопатой, но Рэйта вынесло вперед, и они столкнулись. Удар слетел со щита, мужика втащило в стену. Оба храпели друг другу в лицо — так близко, что Рэйт мог высунуть язык и лизнуть его. Вместо этого он пробил под кромку щита, дико, остервенело, бил кулаком с острой сталью на конце — и копатель храпел и булькал под каждым ударом, а потом Рэйт отступил, и тот съехал вниз. И остался сидеть, с руками на вспоротом животе, черная кровь на щите, кинжале и на ладони Рэйта.

Рэкки таращился, раззявив рот, как всегда, когда брат вступал в смертельную схватку. Но время копить сожеления о прошлом придет позже.

— Завершайте! — Рэйт торопливо вбежал в земляной ход, по которому они пришли, глотнуть чуточку свежего воздуха. От едкого смрада кружилась голова. Снаружи слышался неясный шум боя. — Скорей!

Рэкки опрокинул вверх дном кувшин, кашляя, пропитывал жидкостью опоры, стены и землю. Сориорн выбросил свой — там до сих пор бурлило масло, — протолкнулся мимо Рэйта и рванул наружу. Шум наверху стал громче.

— Боги! — услышал Рэйт надломленный вскрик Рэкки и резко повернулся.

Один из горняков, с выкаченными, сумасшедшими глазами, шатаясь, ступил в камору. Алая рука до сих пор стискивала разорванные внутренности. Другой рукой он поймал Рэкки и зарычал сквозь зубы, брызжа красной харкотиной.

По всем законам, он уже должен отправиться за Последнюю дверь. Но Смерть — любовница ветреная и вечно придумывает свои правила. Только она в силах объяснить, чем этот работяга ей приглянулся настолько, что получил пару лишних минут.

Рэкки не удержал кувшин, борясь с раненым горняком, — глина разлетелась о бревно. Оба пошатнулись, обоих окатило масло.

Рэйт сделал шаг, уронив челюсть, но слишком далеко он стоял.

Сцепившиеся наткнулись на стойку опоры, и Рэкки отвел кулак для удара. Локоть его попал в лампу и сорвал ее с крюка.

Она падала медленно-медленно, отрисовывала перед взором Рэйта яркое пятно, и не существовало того, что он мог бы поделать. Он расслышал, как сам поперхнулся воздухом. Увидел, как свет от крохотной лампы разливается по маслянистому полу. Успел заметить, как повернулся Рэкки, и разглядеть его широченные глаза.

Рэйт упал за щит и вжался в землю. Что он еще мог поделать?

Затем в узеньком подземелье стало светлее, чем днем.

36. Храбрый труд

Разумеется, женщине полагается рыдать от облегчения, когда ее нареченный жених живым приходит из боя. Однако стоило Крушителю Мечей первым показаться в калитке, очи Скары не увлажнились ничуть.

В его громадном щите, у обода, торчал отломленный наконечник стрелы, а в остальном — король невредим. Он сбил ладонью стрелу и словно поискал взглядом, кому бы вручить щит. А потом помрачнел.

— Эхе. — И поставил щит у стены.

Скара выдавила улыбку.

— Рада вашему возвращению, государь. — Хотя с большей радостью поздравила бы с возвращением другого.

— Говоря по правде, королева Скара, я рад, что вернулся. Драться ночью — веселого мало. Тем не менее подкоп мы обрушили.

— Спасибо богам! Что будет дальше?

Он улыбнулся, белозубо на зачерненной пеплом роже.

— Дальше они пойдут копать новый.

Тайные бойцы стягивались в крепость. Все измотанные. Некоторые не без потерь. Мать Ауд тут же бросилась помогать, рядом Рин присела на корточки с тяжелыми щипцами в руке и уже срезала окровавленную куртку с раны первого воина.

— Где Рэйт?

— Они с братом находились в туннеле, когда загорелось масло. — Невольник передал Горму воды, и великан принялся стирать с лица пепел.

У Скары перемкнуло горло, почти лишив ее способности к речи:

— Он мертв?

Горм сурово кивнул:

— Я научил его сражаться, убивать и умирать. И он применил сразу три своих умения.

— Только два, — тут же выпалила она. От прилива радости закружило голову.

Рэйт, волоча ноги, выполз из тени. На голове его запеклась грязь, зубы скрипели, рука покоилась на плече Синего Дженнера.

— Эхе! — Горм не поверил глазам. — Да, бойцом из них всегда был он.

Скара бросилась навстречу, подхватила Рэйта под локоть. Его рукав был разорван, опален и в каких-то непонятных пузырях. Потом с ужасом дошло — это не рукав, это его кожа.

— Ваша рука, о боги! Мать Ауд!

Рэйт ничего не замечал.

— Рэкки погиб, — прошептал он.

Раб подал Горму миску с мясом, только с вертела. Мясо походило на руку Рэйта — мать Ауд уже сорвала горелую ткань, — и еда внутри Скары взболтнулась.

А Крушитель Мечей, если и хранил где-то страхи, то не в желудке, определенно.

— После боя у меня аппетит хоть куда, — промычал он с полным ртом мяса, разбрызгивая жирые капли. — Так на так, этим вечером мы у Матери Войны в любимцах.

— А как насчет Рэкки? — повысил голос Рэйт. Ауд раздосадованно цыкнула — он вырвал из ее рук свое недозабинтованное предплечье.

— Я обещаю вспоминать о нем с любовью. В отличие от других, он доказал свою преданность.

Скара подметила, что кулак Рэйта сомкнулся на топорище секиры, подрагивали проступившие жилы, — и быстро пробралась к нему, загораживая собой.

— Ваша цепь, государь. — Руки тряслись от тяжести гремучих железяк, отнятых у мертвецов.

Горм нагнул голову, и это приблизило их друг к другу так, как никогда ранее. Ее руки заведены ему за шею, словно в неловком объятии. Пахло сырыми шкурами, как от дедушкиных собак.

— С годами цепь разрослась, — распрямляясь, произнес он.

Вот так, вплотную, он еще больше. Ее макушка едва ли дотягивалась до его шеи. Станет ли она носить с собой табуретку, чтобы целовать мужа? В другой раз шутка вышла б обхохотаться. Сейчас ей не до смеха, скорее наоборот.

— Хранить ее было честью. — Она страстно хотела попятиться, но не могла и, опустив руки, стала располагать на его груди эти кричащие, отвратительные поминальные принадлежности.

— Когда мы поженимся, я отрежу кусок и вам.

Похолодев с головы до пят, она с ужасом уставилась на него. Навек оказаться опутанной цепью мертвецов…

— Я не вправе ее носить, — подавленно пролепетала она.

— Пожалуйста, не скромничайте понапрасну! Лишь полвойны — звон мечей, а другую половину вы великолепно отвоевали своей отвагой и мастерством. — С улыбкой он повернулся и отошел. — Ваш храбрый труд стоит сотен убитых недругов.

Скара пробудилась рывком, руки вцепились в меховые одеяла, уши стягивала тишина.

Ничего.

Она теперь плохо спит. Каждую ночь воины Йиллинга Яркого приходят по два, по три раза.

Они пробовали заплыть в бухту, в кромешной темноте храбрые ратники сражались с приливными волнами. Но часовые на башнях напичкали их стрелами, и тела смельчаков остались болтаться на цепях входа в гавань.

Они срубили дерево, забрали в железо торец ствола и бросили на штурм, как таран. Храбрые ратники сверху прикрывали щитами, и звон оголовья о врата разбудил бы и мертвых. Но створки ворот, почитай, даже не поцарапались.

Они засыпали крепостной двор ворохом горящих стрел, острия летели сквозь ночь, как падающие звезды. В основном безо всякого вреда отскакивали от песчаника и сланца, однако некоторые угодили в солому. У Скары грудь разодрало от дымной тучи, голос осип от визгливых приказов пропитывать крыши водою. Ладони стерты об ведра, что сама таскала с колодца.

От конюшен, где она девочкой впервые села на пони, остался обугленный остов, но остановить огонь удалось. Под конец она залезла на стену — пусть и перемазанная сажей. Зато победно провизжала вслед отступавшим лучникам:

— Спасибо за стрелы!

Огнем и водой, через стены и под ними — не срабатывало ничего. Мыс Бейла был сильнейшей крепостью моря Осколков, его защита — отборные воины трех народов-воителей. За одного их павшего Яркий Йиллинг терял двадцать своих.

Но подкрепления все прибывали. Каждое утро Матерь Солнце вставала над новыми бойцами из Ютмарка, Инглефолда и Нижеземья. Над новыми костеносными, лютоглазыми шендами. Над новыми кораблями у бухты, отрезавшими оборону от любой подмоги. Боевой дух защитников после мелких побед, как буек, подлетал кверху, но жуткий итоговый подсчет с каждым днем ухудшался. Подвалы матери Ауд через край наполнились ранеными. От причала дважды отправлялись подожженные ладьи с командами из мертвецов.

Скаре казалось, будто они копают канавы, чтобы остановить прилив. Одну волну они отразят. Может быть, отразят десять. Но прилив все равно победит.

Она влажно и кисло отрыгнула, загнала тошноту назад и скинула ноги с постели. Зажала голову в ладонях и утробно, протяжно завыла.

Она — королева. Ее кровь дороже всякого золота. Ей полагалось скрывать страх, а напоказ выставлять глубокомыслие. Она не способна орудовать мечом, поэтому должна вести другую половину войны и воевать лучше Яркого Йиллинга. А заодно — лучше отца Ярви и матери Скейр. На нее смотрит народ. Народ, который связал с ней свое будущее. Ее обложили со всех сторон чаяниями, нуждами и ожиданием — и живых и мертвых людей. Она словно продирается сквозь терновый лабиринт. Учитывать дюжину мнений, помнить сотню наставлений, обязательно выполнить тысячу задуманных блистательных дел, и еще десять тысяч дел, никем не предусмотренных и неприглядных…

Ее глаза скользнули к двери. С той стороны, у порога, спал Рэйт. Или просто лежал.

Она не понимала, что именно к нему чувствует. Но знала одно — ни к кому другому она не чувствовала ничего подобного никогда. Вспомнилось, как ее бросило в холод от вести о его гибели. И радостное тепло, когда он вернулся живым. Огненная искра, стоило пересечься их взглядам. Сила, которой она наполнялась с ним рядом. Голова ее четко осознавала — он ей никудышная пара, во всех, как ни крути, отношениях.

Но все остальное в ней чувствовало иное.

Она встала — тяжело ухало сердце; беззвучно пересекла покои — босые ноги холодил камень. Покосилась на комнатушку, где спит невольница, но у той хватит соображения не соваться в дела хозяйки.

Уже у самой двери рука ее замерла, закололо кончики пальцев.

Его брат погиб. Она убедила себя, что нужна ему, а ведь на самом деле это он нужен ей. Нужен, чтобы забыть о долге. Нужен, чтобы забыть о стране и народе и сделать что-то для себя. Нужен, чтобы узнать, на что похоже, когда тебя целует, обнимает и хочет тот, кого ты избрала сама. Узнать, пока не стало поздно.

Мать Кире повырывала бы ей все волосья при одной только этой мысли, но Мать Кире ушла за Последнюю дверь. Сейчас, среди ночи, когда Смерть скребется в стены, не так уж важно, что прилично, что нет.

Дрожащими пальцами Скара отомкнула задвижку, прикусила губу, только бы не нарушать тишину.

И потихоньку, потихоньку приоткрыла дверь.

37. Никакой любовник

После Рэйт закрыл глаза и перевел дух. Кого-то обнять и чтобы обняли тебя — а больше ничего не надо. И он скользнул забинтованной рукой по ее голой спине и крепко прижал к себе.

Рэкки погиб.

Это вновь и вновь открывалось ему, как впервые. Вновь он кидал последний взгляд на лицо брата перед огненной вспышкой — и земля рушилась.

Она поцеловала его. Не резко и не поспешно, но он понял, это — поцелуй на прощание, и как мог, пытался его продлить. Ему доводилось целоваться не часто. Может, больше уже и не доведется. Он растратил уйму времени не пойми на что, и теперь каждый зряшный миг казался невыносимой потерей. Она прислонила ладонь к его груди, мягко надавила. Отпустить было нелегко.

Сдерживая стон, Рэйт скинул ноги на тростниковую циновку, схватился за ребра, бок — одна большая вмятина. Он смотрел, как она одевается: черная, перед белой занавеской. При тусклом свете глаз выхватывал мелкие подробности: перекаты мускулов на спине; жилки на стопе; румянец вдоль скулы, когда она отвернулась. Нельзя понять, улыбается она или хмурится.

Рэкки погиб.

Рэйт опустил взгляд на завязанную руку. На минуту он позабыл о боли, теперь она вернулась вдвойне. Он потрогал предплечье и вздрогнул, вспоминая, как в последний раз мелькнуло лица брата, так похожее и непохожее на его лицо. Словно они — две звериных головы на носу и корме одного корабля, вечно глядящие в разные стороны. А теперь голова только одна, и корабль без курса отдан на волю течения.

Она подсела рядком.

— Болит?

— Будто до сих пор обгорает. — Он шевельнул пальцами, и предплечье ожгло до локтя.

— Может, чем помогу я?

— Никто ничем не поможет.

Они сидели бок о бок, в молчании, ее ладонь неподвижно лежала на его руке. Сильные, но нежные, ее ладони.

— Оставаться нельзя. Прости.

— Я знаю.

Он собрал раскиданную одежду, но пока одевался — начал плакать. Вот пытался непослушной обожженной кистью застегнуть пояс, а через миг зрение расплылось, и плечи сотряслись от беззвучных всхлипов.

С таким надрывом он не плакал никогда. Ни разу в жизни. Сколько бы ни был бит, сколько бы ни терял, сколько бы надежд ни развеялись прахом, рядом всегда стоял Рэкки.

Но Рэкки погиб.

И теперь, начав плакать, как остановиться? Как возвести запруду заново, когда поток уже хлещет в разлом? Вот в чем беда с твердым и несгибаемым характером. Если однажды твоя закалка треснет, обратно ты себя уже не соберешь.

Она обхватила его голову, уткнула лицом себе в плечо. Тихонько баюкая, покачиваясь вперед-назад.

— Шшшш, — зашелестела она ему на ухо. — Шшшш.

— У меня не было родных, кроме брата, — прошептал он.

— Я знаю, — отвечала она. — И у меня.

— Станет ли легче?

— Наверно. Понемногу.

Она приладила на нем пояс — протащила потерую лямку сквозь потертую пряжку, пока он стоял, свесив руки. Он никогда не мечтал быть рядом с женщиной, которая бы застегивала ему ремень, но это оказалось приятным. Никогда рядом не было того, кто бы за ним ухаживал. Разве что Рэкки.

Но Рэкки погиб.

Она подняла голову — слеза прочертила полосу и на ее лице. И он потянулся утереть слезу, стараясь быть мягким, как она. В его кривых, ноющих, коростовых, сбитых пальцах совсем не ощущалось ласки. Не ощущалось, будто руки его сгодятся на что-то, кроме убийств. Брат то и дело твердил, что любовник из него никакой. Но он все равно старался.

— Я не знаю даже, как тебя зовут, — проговорил он.

— Я — Рин. — И она отодвинула занавеску алькова, где притулилась ее койка.

Он похромал из кузницы вверх по ступеням, одна рука прислонена к стене. Миновал круглую печь, где три женщины пекли хлеб, а мужчины с деревянными тарелками стояли у раздачи голодной толпой. Прохромал через двор, светло сиял высокий, толстый Отче Месяц. Миновал выгоревшие конюшни. Как и он, выгоревшие дотла.

Рэйту послышался чей-то смех. Он мотнул головой в ту сторону, прорезалась улыбка. Голос-то Рэкки!

Но Рэкки погиб.

Он обхватил себя руками и брел мимо мертвого пня крепостного древа. Сегодня не зябкая ночь, но его знобил холод. Наверно, чересчур тонка порванная рубаха. А может, порванная кожа.

По длинной лестнице вверх, ноги шаркали в темноте, вдоль длинного коридора, окна глядят на мерцание Матери Моря. Там движутся огоньки. Фонари на судах Яркого Йиллинга: следят, чтобы к мысу Бейла не подоспела подмога.

Он застонал, опускаясь медленно, как старик, у двери Скары. Ломота во всем теле. Натянул поверх колен одеяло, затылком откинулся на прохладный эльфийский камень. Ему удобства без надобности. Тем из двоих, кто мечтал о рабах и расшитых тканях, был Рэкки.

Но Рэкки погиб.

— Ты где был?

Он дернулся, оборачиваясь. Щелочка приоткрытой двери, и оттуда выглядывает Скара. На голове клубок темных локонов, лохматый после сна, как в тот день, когда он впервые ее встретил.

— Простите, — запинаясь, выговорил он, стряхивая одеяло. Поднялся и всхрипнул от боли, схватился за стену, чтоб обрести устойчивость.

Неожиданно она выпорхнула в коридор и взяла его под локоть.

— Тебе лучше?

Он — испытанный воин, меченосец самого Гром-гиль-Горма. Он — губитель жизней, высечен из ванстерландского камня. Ему неведома жалость, неведома боль. Вот только никак не выходит это произнести. Слишком плохо ему. Так плохо, что кости не держат.

— Нет, — прошептал он.

Он поднял взгляд и осознал, что на ней одна ночная сорочка и что при пламени факела ее стройный силуэт просвечивает сквозь ткань.

Он заставил себя сосредоточиться на лице. Стало хуже. Она смотрела на него живо и жадно, будто волчица на тушу коровы, и его вдруг бросило в жар. От взгляда ее он почти потерял зрение. От ее запаха занялся дух. Он слабо пошевелился, надеясь убрать ее руку, но вместо этого подвел девушку ближе, к себе, впритык. Она слегка отстранила его, втиснула руку под разбитые ребра — он только охнул, — а другую опустила ему на лицо и потянула вниз.

Она поцеловала его, ничуть не нежно, впилась в рот, прошлась зубками по рассеченной губе. Он распахнул глаза — она смотрела на него, словно оценивала произведенный эффект. Большой палец прижимался к его щеке.

— Хера себе, — прошептал он. — В смысле… государыня…

— Не зови меня так. Не сейчас. — Ее рука скользнула к его затылку, зацепила крепко, кончик носа притерся к его носу — вверх, потом с другой стороны — вниз. Она снова поцеловала его, и в голове стало легко, как у пьяного.

— Идем со мной, — протянула она, обжигая дыханием щеки, и повлекла его к двери, едва не волоком — ноги до сих пор опутаны одеялом.

Рэкки то и дело твердил, что любовник из него никакой. Рэйт представил, что сказал бы брат, услыхав про эту ночь.

Но Рэкки погиб.

Он резко остановился.

— Мне нужно рассказать одну вещь… — Что еще слезы не высохли, как он плакал в чужой постели? Что она помолвлена с Гром-гиль-Гормом? Что недавним вечером он ее чуть не убил и до сих пор прячет в кармане яд? — На самом деле, не одну.

— Позже.

— Позже может быть слишком поздно.

Она скрутила в горсти его рубаху и подтащила к себе. В ее руках он был беспомощней тряпичной куклы. Он и не думал, что у нее столько сил. А может, сам оказался куда слабее, чем возомнил.

— Хватит с меня разговоров, — зашипела она. — Хватит с меня пристойных поступков. Возможно, завтра все мы умрем. Идем же.

Возможно, завтра все они умрут. Если Рэкки преподал ему хоть один урок, то наверняка об этом. Ладно. Люди редко выигрывают схватки, в которых хотят проиграть. И он погрузил пальцы в колыхливое облако ее волос, поцеловал, укусил ее губки, почувствовал язычок у себя во рту, а неудержимый гнет всего остального куда-то схлынул. Он и она сейчас здесь, в темноте. Мать Скейр, Крушитель Мечей, Рин и даже Рэкки далеко-далеко отсюда. Там, где рассвет.

Она ногой пихнула к стене одеяло, втолкнула Рэйта в дверь и клацнула задвижкой.

38. Талисманы

— Вот оно, то самое место, — произнесла Скифр.

Оно представляло собой просторный чертог с вознесенными ввысь ярусами — усыпанный обломками кресел, тусклый от грязевой корки на окнах. Входящих встречал закругленный стол, над ним висела некая штука, наподобие огромной монеты, по краю отчеканены эльфийские письмена. За ним целая стена из стекла, но оно побито — хрустнуло под башмаками Колла, стоило ему ступить под свод арки. Одна дверная створка выломана, вторая висит на гнутых петлях. Вскоре зал канул в тень, в темноте журчала вода.

— Неплохо бы посветить, — тихо попросил он.

— Конечно. — Послышался щелчок, и в одно мгновение весь чертог затопило белое сияние. Послышался шорох — это отец Ярви вырвал из ножен свой кривой ятаган, а Колл вжался в стену, нашаривая кинжал.

Одна Скифр весело ржала.

— Здесь не с кем драться. Разве только с самим собой в бесконечной схватке — ну, тогда и клинки не нужны.

— Откуда поступает свет? — буркнул Колл. Трубы на потолке горели чересчур ярко, не выдерживал глаз, словно по склянкам рассовали кусочки Матери Солнца.

Скифр пожала плечами и прошествовала в зал:

— Колдовство.

Потолок оказался обрушен, другие трубы висели на спутанных шнурах, свет мигал и искрился, озаряя вытянутые лица служителей, с опаской кравшихся за Скифр. Везде раскидана бумага. Нарезанная стопками, высотой по щиколотку. Влажные, но не гнилые, листы теснились от слов поверх слов.

— Эльфы думали, что написанным захомутают весь мир, — пояснила Скифр. — Что есть мера знаний, которая поставит их выше Бога.

— Вот они, плоды их самонадеянного невежества, — пробормотала мать Скейр.

Они пересекли гулкий зал, полный верстаков, на каждом по странному коробу из стекла и металла, вырваны выдвижные ящики, опрокинуты ларцы — их чрева изрыгали новые кучи бумаг.

— Здесь до нас побывали воры, — заметил Колл.

— Другие воры, — поправила Скифр.

— Влекомая наживой отвага преодолеет любые опасности.

— Молод ты еще умничать, — молвила Скифр. — Сдается, все, что эти молодчики отсюда унесли, — свою смерть. Сюда.

Вниз ниспадали ступени, залитые красным светом. Далеко внизу что-то мычало. Прохладное дуновение коснулось лица, и Колл перегнулся через поручень и увидал, как квадратная заверть лестницы уходит в бесконечную глубину. Он выпрямился, от головокружения стало нехорошо. Просипел:

— Донизу долго переть.

— Тогда пораньше начнем, — бросил отец Ярви, беря две ступеньки за раз. Сухая рука шуршала о перила.

Они молчали. Внутри каждого толклось слишком много собственных опасений, чтобы нашлось местечко чужим. Чем ниже они опускались, тем громче звенели шаги, тем громче странный гул изнутри стен, изнутри самой земли — у Колла от него уже стучали, отдавая в голову, зубы. Все ниже сходили они, ниже и ниже, в самые недра Строкома — и вдоль стен на глади эльфийского камня, красными эльфийскими рунами были выведены грозные предостережения. Колл не мог их прочесть, но об их смысле догадывался.

Назад! Бросьте это безумство! Еще не поздно!

Не ясно, как долго спускались они, но лестница кончилась, как все в этом мире. На дне протянулся новый коридор, сумрачный, холодный и голый, но с красной стрелой-указателем на полу. Стрела привела их к закрытой двери. Узкой двери матового металла. Рядом с ней на стене торчала выпуклая плитка с заклепками.

— Что тут за помещение? — придыхнула мать Скейр.

Что-то в жуткой основательности этой двери навеяло Коллу вход в казначейскую палату королевы Лайтлин, где, гласит молва, она держала свое безграничное богатство.

— Хранилище, — шепотом ответил он.

— Оружейная. — И Скифр затянула напев. Вначале мягко и обволакивающе, на языке эльфов, затем быстрее и звонче, совсем как в степи, в верховьях Запретной, когла народ коневодов явился за их кровью. Голодно сверкали глаза отца Ярви. Мать Скейр покачала головой и с омерзением сплюнула. Затем Скифр левой рукой сотворила знак над придверной плиткой, а правой начала давить на заклепки, сплетая узор, за которым не мог уследить даже Коллов зоркий глаз.

Зеленый самоцвет над притвором внезапно ярко вспыхнул. Раздался лязг освобожденных задвижек. Колл попятился и едва не столкнулся с матерью Скейр, когда дверь распечаталась с дуновением спертого воздуха — наподобие откупоренной старой бутылки.

Скалясь в усмешке через плечо, Скифр широко раздвинула створки.

За ними раскинулась палата, размеченная рядами стоек. Они напомнили Коллу подставки для копий, которые он мастерил в Торлбю. На стойках, лоснясь при блеклом освещении темными боками, возлежали эльфийские талисманы. Дюжины их. Сотни. Сотни за сотнями, ряды уходили дальше и дальше, по мере того, как над ними поочередно вспыхивали все новые огни.

— Оружие эльфов, — объявила Скифр. — Все, как я обещала.

— Его хватит снарядить на войну целое войско, — выдохнул отец Ярви.

— О да. Его ковали для войны против Бога.

Рядом с чудом древних ремесленников горделивые поделки и Колла, и Рин казались куличиками из грязи. Каждое оружие являлось близнецом своего соседа, красота проступала в их безукоризненной простоте. Каждому оружию тысячи лет, но любое из них совершенно, как в день своего создания.

Колл тихонько переступил порог, таращась на изделия эльфов — изумлен, очарован и, в первую очередь, напуган.

— Столь ли могучи они, как то, что применили вы на Запретной?

Скифр прыснула.

— Сравнил! То против любого из этих — иголочка против копья в руке витязя!

За считаные секунды там, на просторе ветреной степи, тот талисман уложил шестерых табунщиков — разорванных и опаленных, а еще несколько дюжин обратил в позорное бегство.

— Что же умеют эти? — прошептал Колл и осторожнейше, робчайше потрогал одну из диковин кончиками пальцев. Безупречно ровная поверхность походила, скорее, на взращенную, а не откованную: не грубая и не гладкая, не холодная и не теплая.

— Взяв их, горстка выбранных бойцов сможет свести на нет всю армию праматери Вексен, — проговорила Скифр. — Да хоть десять армий. Еще здесь хранятся приспособления, от которых посох, что ты несешь, станет насылать Смерть. — Она бросила отцу Ярви сплющенную коробочку, и когда тот ее поймал, внутри загремело, словно у шкатулки, набитой деньгами.

— Посох служителей Гетланда? — Колл оторопело заморгал. — Тоже оружие?

— Зацени шутейку! — Скифр безрадостно хохотнула, стаскивая со стойки один талисман. — У себя под носом хитроумные мудрецы прошляпят что угодно.

— Они могут сейчас нам навредить? — спросил Колл, отдергивая ладонь.

— Сперва их надо пробудить, но я научу вас нужным обрядам, так же, как учили меня и как учили моего учителя. Один день с командой «Южного Ветра» — и мы подготовим их. Чтобы овладеть мечом, требуются годы, и за эти годы ученик усваивает уважение к оружию, узнает, как сдерживать его. Но это… — Скифр приложила затупленный торец волшебного изделия к плечу и всмотрелась вдоль ее длины, и Колл подметил, что отверстия и прорези были особыми держаками. Сваянные для рук, они прилегали удобно, как рукоять меча. — С этим в руках человек, будь он слабак слабаком, в мгновение ока станет воином, который превзойдет короля Атиля, Грома-гиль-Горма и самого Яркого Йиллинга.

— Окажется на полдороге к богу, — пробурчала мать Скейр, горько качая головой. — С такой мощью не справились даже эльфы. Верно ли будет вручать ее людям?

— Как бы то ни было, мы обязаны принять ее, — отец Ярви бережно поднял со стойки другой талисман. И, похоже, класть обратно не собирался.

Поджав колено, Скифр уперла оружие в бедро.

— Как имя бога содержит семь букв, так и мы должны взять лишь семь орудий.

Отец Ярви приподнял свой талисман повыше, указывая им на бессчетные ряды стоек.

— Здесь никаких богов нет, забыла? — Его увечная кисть не так ловко легла на держатель, как у Скифр, но направляла древнее оружие не менее твердо. — Мы заберем, сколько хватит сил унести.

39. Убийца

Отче Твердь содрогнулся, и Рэйта пронзил ужас. Он неловко вскочил, хватая свою миску, разбрызгивая похлебку по двору.

Йиллинг Яркий обрушил подкоп.

Все понимали, что так и произойдет. С того дня, как Рэкки погребло под завалом прошлого подземного хода и люди Верховного перестали скрывать, что принялись копать следующий.

Король Атиль позаботился, чтобы защитники не сидели сложа руки. Он приказал строить новую стену, внутри крепости. Стену из изъеденных червями балок мелких построек, из шпангоутов и мачт с разобранных кораблей, из облепленного ракушками бруса со сломанных причалов, из стропил, колес телег, бочарных клепок и щитов убитых. Дуга из дерева, чуть выше взрослого мужчины, проходила от эльфийской стены на одной стороне до эльфийской стены на другой. Сверху имелась хлипкая боевая дорожка, где парни будут держать оборону, сражаться и умирать. Не совсем пригодная стена, чтобы остановить десять тысяч солдат.

Но гораздо лучше, чем ничего, если башня Гудрун падет.

Те из тысячи обороняющихся, кто способен бежать, сейчас рванули к новому укреплению. Бойцы толкали друг друга, орали, на ходу вытаскивали оружие, и Рэйта захватил их поток. Синий Дженнер подал руку, помогая забраться на боевую дорожку, и как только ванстерец встал у загородки, земля снова встряхнулась, мощнее, чем прежде.

Все круглили глаза на кургузую громаду башни Гудрун и примыкающий отрезок пористой стены, возведенной людьми. Все страстно желали им выстоять. Молились. Знать бы Рэйту нужных богов, к кому обратиться! Осталось только стиснуть кулак и надеяться.

С проломленной крыши слетели птицы. На этом и все. Тянулась тишина, напряженная, как никогда на памяти Рэйта.

— Устояла? — заголосил кто-то.

— Тихо! — рявкнул Горм и поднял меч, который прежде носил за ним Рэйт.

Словно прозвучал сигнал: тут же бабахнул, раскатился хруст, бойцы аж присели, когда с тыльной стороны башни Гудрун посыпались пыль и осколки щебня. Камень, величиной с человечью голову, запрыгал через двор и, как кувалда, врезался в деревянную стену, неподалеку от Рэйта.

Затем разнесся всеслышный стон, и плющ, покрывший башню, начал будто жухло сворачиваться, мгновенно каменную кладку пробили трещины, крыша накренилась набок, птицы волной взмыли в небо.

— О боги, — шептал Рэйт, вывалив челюсть. С пробирающей до костей жуткой медлительностью башня начала складываться сама в себя.

— Ложись! — истошно завопил Синий Дженнер, утягивая Рэйта рядом с собой на боевой ход.

Грохнуло так, словно весь мир протрясло и развалило на части. Рэйт зажмурился, камешки стучали по спине как град.

Он готов умереть. Хотелось одно — умереть возле Скары.

Открыл глаза — все заплыло мглой. Корабль вошел в туман.

Что-то его ущипнуло, он отмахнулся, не глядя. Увидел выцветшее лицо Синего Дженнера — старик что-то кричал, а Рэйт не слышал. Уши звенели, как колокол.

Он подтянулся к загородке, кашляя, пялился в рукотворную мглу. Слева виднелся блеклый контур эльфийской башни, справа — эльфийской стены, но промеж них, где стояла башня Гудрун, простиралась великая брешь. Свалка булыжников и переломанных лаг. Двор между нею и деревянной стеной весь замусорен щебнем.

— Хорошо, хоть упала наружу, — пробубнил Рэйт, но и себя он не слышал.

Оказывается, он забыл у порога Скары искусной работы шлем, что снял с капитана на море, но теперь назад за ним не пойдешь. Придется любезно просить, чтобы его не били по голове. От такой мысленной ерунды он едва не проржался.

Потом в серой пелене проступили тени. Людские очертания. Воинов Верховного короля — они перелезали через нагромождения обломков, тянулись проникнуть в брешь. Их дюжины, крашеные щиты подернуты серой пылью, мечи и секиры тускнеют в тумане, раззявые рты исторгают безмолвный боевой клич. Не дюжины, сотни.

В медленно перекатывающуюся человечью массу запорхали стрелы. С гребня оборонного края, с высоты эльфийских стен. Стрелы мчались со всех сторон, и, преодолевая развалы булыжников, люди Верховного короля, захотев, не смогли бы выставить приличную щитовую стену.

Ратники падали во дворе, падали в камни, ползли, откатывались, садились с выпученными глазами на землю. Здоровенный старый воин грузно ковылял вперед, невзирая на четыре или пять оперенных древка в его кольчуге. Рыжеволосый ратник, с ногой, застрявшей в кусках порушенной кладки, сорвал шлем, остервенело швырнул его. Другой воин, в золотых обручьях, хромал, пособляя мечом, как клюкой.

Наступление продолжалось, подкатило к деревянной заграде, боевые кличи мутно клокотали сквозь звон в ушах. Наступление продолжалось, а сверху разили копьями, метали камни, наклонялись, рубя топорами. Наступление продолжалось, кто-то припадал на колени, держа над головой щит, пока другие, ломая ногти, лезли на самодельную стену. Их смелостью стоило восхищаться — не будь вся она направлена на то, чтобы лишить Рэйта жизни.

Он закрыл глаза, сунул меж зубов свой бывалый щербатый колышек. Сегодня упоительная радость схватки куда-то делась. Раньше Рэйта охватывала жажда вершить насилие, и ее ничто не могло утолить. Наконец-то он напился насилием вдоволь, но Матерь Война продолжала ему подливать. Мысленным взором он представил Скару. Представил ее смех. Услышать его еще хоть разок — да, за это есть смысл сражаться. И он велел глазам открыться.

Воинство Верховного короля лавой хлынуло на штурм, на половине стены бурлила схватка. Один молодец занес меч, рубануть Дженнера, и Рэйт ударил его в висок обухом секиры. Шлем смялся, воин растянулся на земле. За край загородки уцепилась рука, Рэйт полурассек ее, ободом щита двинул в рот, отбросил противника назад. Тот завалился со стены, в воздухе завертелся его нож.

Глаза Дженнера расползлись вширь, и Рэйт крутанулся и увидел, как на него прет громадный нижеземец, в обеих руках громадная секира, на ремешке вокруг шеи подскакивает солнце о семи лучах — Единого Бога. Иногда верное избавление от опасности — броситься ей навстречу. Рэйт поднырнул, топорище попало в плечо, лезвие едва не причесало спину, оружие вырвалось из рук нижеземца и ударилось о двор внизу.

Они сцепились враскоряку, драли друг друга ногтями, пускали слюни. Рэйт выронил топор, заставил обожженную руку нащупать эфес кинжала. Нижеземец боднул, попал в челюсть, получив достаточно места, чтобы отвести кулак для удара, но и Рэйту хватило места сдернуть нож с пояса.

Пусть никакого упоения насилием, но стелиться перед ними он не собирался.

Он прижал подбородок к груди, и кулак нижеземца попал ему в лоб вместо носа. Он научился этой уловке, когда дрался с парнями намного крупнее его. Колышек рванулся изо рта, в ушах, естественно, зазвенело громче, но костяшки противника хрустнули. Рэйт уколол его в бочину, лезвие проскоблило кольчугу, не насквозь, но вполне ощутимым тычком, чтобы нижеземец, с присвистом, согнулся пополам. Он облапал разбитой кистью руку Рэйта, но тот вырвался, и вогнал нож противнику чуть ниже шлема, под самое ухо.

Нижеземец, казалось, несказанно изумился, когда на его святой оберег полилась кровь. Видать, верил, что воюет за правду, под сенью правильного бога, в войске праведного короля. В конце концов, всяк придумает, как себя убедить, что его дело правое. Теперь же, пытаясь соединить лоскуты разорванной шеи, нижеземец спохватился, что побеждают не праведники, а тот, кто крепче бьет и бьет первым.

Рэйт присел, ухватил его между ног и перевалил через загородку, по пути сверзив им другого ратника на трупы под стеной. Наверняка все они тоже считали, что правда на их стороне.

Рэйт выпрямился, стараясь перевести дух и осмотреться. Заметил, как за стеной мать Ауд тащит раненого. Разглядел, как Синий Дженнер пытается высвободить из головы убитого облепленный кровавыми волосами меч. Увидел, как Гром-гиль-Горм взмахом щита отправляет врага в полет. Первых воинов Верховного короля отбросили от деревянной стены, но сквозь пролом по-прежнему вливались орды новых.

Потом Рэйт заметил, как нечто валится с высоты настоящих стен, и вздрогнул, когда жидкий огонь окатил давилку в узком месте пролома. Он чувствовал тепло на лице и вспоминал жар огня в подземелье. Даже сквозь звон в ушах слышались вопли.

Упал очередной сосуд, новый взрыв пламени, и люди Верховного короля рассыпались и побежали. Ничья храбрость не длится век, каким бы правым себя он ни мнил. Гетландцы куражились, ванстерцы изгалялись, тровены улюлюкали, нараспев восхваляли имена короля Атиля, короля Горма и даже королевы Скары. Рэйт молчал. Он знал — очень скоро враги вернутся.

— Нормально? — услыхал он вопрос Синего Дженнера.

— Айе, — буркнул Рэйт, но, по правде, его мутило. Мутило от драки, хотелось назад, к Скаре в постель.

Повсюду трупы, вонь масла и мяса на огне, скулили раненые, и помощь к ним не шла. Вместо оседающей пыли плыл дым, и оттуда, из мглы, донесся чистый голос:

— Эх, славно начался денек! Кровь разогнали, а то засиделись совсем!

Что-то шевельнулось в проломе. Дверь — на ней до сих пор висят петли, угол отколот. Донесся тройной стук, и сбоку от двери возникло добродушное лицо Яркого Йиллинга.

— Можно войти, поговорить? Только стрел не насувайте в меня, ладно? — Прорезалась та скромная улыбка. — А то песня выйдет ни о чем.

— Скара, пожалуй, все равно спела бы ее с удовольствием, — пробормотал Рэйт. Да и он бы подтянуть не побрезговал.

Но Горм увлекался доблестью намного серьезнее:

— Входи, Йиллинг Яркий! Послушаем.

— Покорно благодарю! — Воитель Верховного короля столкнул дверь с горки курящейся кладки и ловко спрыгнул следом на разбитый, устланный стрелами пятачок двора.

— Что привело тебя сюда? — окликнул его Атиль. — Захотел сдаться? — Сопровождалось это кое-каким смехом, но в кругу суровых гримас лыбился один только Йиллинг.

— Чего давно хотел, того и захотел. Драться. — Йиллинг взялся за крестовину своего меча, обнажил клинок и изысканно почесал навершием над верхней губой. — Кто-нибудь из вас, короли, выйдет со мной потягаться во владении мечом?

Шум стих — настороженный шепоток разбегался по деревянной стене. Приподняв бровь, Атиль задал Горму безмолвный вопрос. Легкое дуновение трепало его седую гриву вкруг оплетенного рубцами лица, и Горм вскинул бровь в ответ, потихоньку накручивая в руке одно из звеньев своей цепи. Потом вызывающе глубоко зевнул и отмахнулся.

— У меня полно хлопот поважнее. Дерьмо по утрам само себя, знаешь, не срет.

Йиллинг лишь шире заухмылялся.

— Придется подождать с проверкой вашего знаменитого предсказания. По крайней мере, пока мои люди не раскидают эту вязанку хвороста. А вы, Железный Король? Что вам по вкусу — дерьмо или меч?

Долгую минуту Атиль напряженно изучал Йиллинга. Бормоткам хватило времени развернуться в оживленную болтовню. Встреча в поединке двух столь прославленных воинов была событием, которые выпадают раз в жизни. Но король Гетланда не собирался спешить. Он оглядел свой меч, лизнул мизинец, бережно стер с клинка какой-то крошечный изъян.

— Давненько меня не испытывали в деле, — сказал Йиллинг. — Я посетил Торлбю, надеясь на бой, но там и убивать было некого! Мальчишек только да баб.

И вот тогда Атиль невесело улыбнулся. Как вроде и рад произнести иное слово, но ясно наперед — другого не будет.

— Тот камень, у тебя на эфесе — сгодится поиграть моему сыну. Я выйду драться с тобой. — Он передал меч мастеру Хуннану, несколько одеревенело перелез через загородку и съехал на булыжники двора.

— Это лучшая весть за весь месяц! — Йиллинг заскакал вприпрыжку, как маленький. — Мне полагается сражаться правой рукой или левой?

— Той, с которой скорее подохнешь, — ответил Атиль, ловя на лету брошенный Хуннаном меч. — Твоя атака прервала мой завтрак. Жду не дождусь, когда снова за шпикачки усядусь.

Йиллинг прокрутил меч в левой руке — сноровисто, на загляденье, точно портниха управлялась с иглой.

— Сочувствую, да. У старых людей питание по часам.

И слаженно, будто много лет готовились к встрече, два знаменитых воина начали обходить друг друга по кругу.

— Сейчас будет живая песня! — затаив дыхание, вымолвил Дженнер.

Рэйт поработал незажившей кистью.

— Я уже не тот поклонник баллад, каким был.

С быстротой змеи Йиллинг метнулся вперед, клинок — смазанный блеск. Рука Рэйта судорожно дернулась — он прикинул, как бы блокировал сам, как бы ударил в ответ. А потом сообразил, что уже был бы мертв.

Яркий Йиллинг извернулся с нечеловеческой быстротой, меч хлестнул, рубя низом. Но Атиль был равен по скорости. Лязгнула сталь — он отбил удар, без особых усилий шагом обогнул клинок, полоснул в ответ. Столь стремительно, сколь и сошлись, они расцепились. Йиллинг с ухмылкой развел руками. Атиль насупился, меч короля вольготно покачивался где-то сбоку.

— Кто бы ни выиграл, — сипло кхекнул Рэйт, буравя поединок глазами, — война продолжится.

— Айе, — согласился Дженнер, вздрагивая вместе с бросками бойцов. — Ни у них, ни у нас нет другого выхода.

Снова обмен, сталь жалила резче, чем воспринимал Рэйтов глаз, — укол, укол, наискось и парирование, и оба бьющихся, с заворотом, отпрянули на простор, осмотрительно ступая меж тел, кусков плит, разного хлама.

— И все это ради какой-то воинской славы?

— Некоторые люди ценят славу превыше всего.

Неторопливое затишье, и плавный шаг, плавное рысканье, плавное кружение. Йиллинг припадает в низком приседе, перетекает как Матерь Море из стойки в стойку, из обличья в обличье, подхихикивает всякому обмену ударами, как новой забавной шутке. Атиль стоит прямо и жестко, прочен, как Отче Твердь, и хмурится, словно обходит похоронный круг. Оба следят друг за другом, стараются прочувствовать момент, разгадывают противника. Тишина натянута и тянется дальше, и такого напряжения не вынести ее нитям. Затем без всякого предвестья — лязг, звон, скрежет стали, Смерть поманила из-за плеч обоих мужей, Смерть налипла на грани обоих клинков, сталь вопрос задала, и сталь преподнесла свой ответ, а затем быстрый разрыв — и плавное рыскание, плавное кружение, неторопливое затишье.

— Неимоверно жаль, что один из нас обязан проиграть. — Йиллинг увернулся от рубящего сверху, чуточку потупил взор, глядя, как острие Атиля мелькнуло у самого носа. — Я могу многому у тебя научиться.

— Боюсь, у нас есть время лишь на один урок. Всех нас ждет Смерть. — Йиллинг скакнул вперед, не успел король изречь слова до конца, но Атиль был наготове, увел выпад, перекрутил запястье, и его меч проскоблил вдоль рукава кольчуги Йиллинга и поперек тыльной части его ладони.

Йиллинг одернулся, кровь порошила без того кровавый булыжник двора. Смертепоклонник хохотнул и беззаботно перекинул меч в правую руку.

Кто-то в башне заорал:

— Пусти кровь этой мрази! — И все вдруг заголосили, заулюлюкали, заревели себе на задор и на срам врагу. Почуяли победу. Почуяли кровь.

Атиль наступал, металл играл, меч отражал солнце. Убийственый укол за уколом, такие не остановить ни одной кольчуге. Его враг уклонялся, изворачивался. Вот он с вызвизгом стали едва сумел оттолкнуть клинок Атиля вбок, повернулся — и меч короля хлестнул впритык с другим боком. Йиллинг зашатался, попятился и оступился.

Атиль подскочил для завершающего удара, и нога его подвернулась на камне. Небольшая заминка перед тем, как просвистел его меч. Мельчайшая заминка, но Йиллингу хватило ее, чтобы упасть на колени и отшатнуться — королевский клинок порезал его гладкую щеку и лязгнул о камни — на волосок от врага.

Меч самого Йиллинга остался в пробитом насквозь теле Атиля, омытое кровью лезвие вышло на всю длину со спины.

Шумная похвальба поперхнулась онемелым безмолвием.

— Всего лишь камень, — прохрипел Атиль, взирая на примкнутую к груди рукоять. — Подвела в бою удача.

И повалился как подкошенный. Яркий Йиллинг в прыжке подхватил его и сразу выдернул меч.

— Нет! — в сердцах буркнул Дженнер, стукнув ладонью по загородке.

По всей дуге деревянной стены понеслась ругань, шипение, стоны уныния. Яркий Йиллинг уложил Атиля на пыльные камни двора, сложил ему руки так, чтобы Железный Король земли Гетской прижимал к груди меч. Сталь — его последнее слово в смерти, как и было при жизни.

— Славная смерть, — прошептал Синий Дженнер.

Матерь Солнце пробилась сквозь тучи, полыхнул алмазный эфес — Яркий Йиллинг вытер меч. На лице его заискрились блестки крови. Он, верно, и выглядел самим избранником Смерти — стоял средь жнивья трупов над телом Атиля и улыбался.

— Я вернусь позже, за всеми вами! — крикнул он, уходя обратно в брешь.

С тем и пришел конец сегодняшнему смертоубийству.

40. Мечты

Скара полюбила делить с ним свое ложе.

Учитывая всю непременную возню и нервотрепку, не совсем ясно, нравилось ли ей соитие как таковое. Казалось, оно происходит неряшливо, чуждо и неудобно. Даже малость смехотворно. В первый раз ее удержала от хохота лишь его зверская серьезность. Кое-как липко пощупались. Кое-как невпопад поурчали. Кое-как неуклюже пошелухались. Никакой красоты, никаких возвышенных чувств. В ее мечтах они оба знали, чем заниматься в постели. Когда доходило до дела, она едва ли сознавала, что ей надо самой, не говоря о том, чего хотелось ему.

Но она полюбила чувствовать рядом, после всего, его тело. Ей нравилась его сила, его суровая жесткость, его тепло. Нравилось уютно прильнуть грудью к широкой спине, свиться ногами, в такт дыханию прикасаться к вздымающемуся торсу. Ей нравилось, как он вздрагивает во сне, словно псы у очага в дедушкиных палатах. Ей даже нравился кисловатый запашок его пота — вот уж чему не полагается быть приятным, но по неясной причине она им никак не могла надышаться.

Она полюбила быть не одна.

Она притронулась к его плечу. Под подушечками пальцев ороговелый нарост старого шрама. Спустилась вдоль, туда, где шрам пересекал еще один рубец, потом еще один и еще.

— Столько шрамов, — прошептала она.

— Мы, в Ванстерланде, зовем их воинскими наградами, — услышала она его голос. Значит, не спит. Она удивится, если на Мысе Бейла хоть кто-нибудь спит. Какой смысл проспать последнюю в жизни ночь?

— Похоже на отметины от кнута.

Он молчал, и она задумалась — не стоило ли промолчать и ей? Уже не разобрать, какие правила должны соблюдаться меж ними. Но одно она начала постигать: оголить тело не поможет тебе оголить сердце. Может быть, помешает.

Ключицы Рэйта зашевелились — он пожал плечами.

— Перед тем, как стать слугой Горма, я был плохим мальчишкой. После вечно выяснялось, что для него я недостаточно плох.

— Прости, — быстро произнесла она. Прости за то, что тебя пороли кнутом. Прости за то, что я не знаю, что тебе на это сказать. Они совсем разные, куда ни глянь. Верить, что они подойдут друг другу — бессмыслица. Но когда ее рука скользнула по его боку и он сплел пальцы с ее пальцами, то подошли они довольно неплохо. Может, все живые руки становятся подходящи, когда Смерть протягивает свою?

— Что же мы с тобой делаем?

— Держимся за руки.

— Сегодня ночью, да. А завтра?

— Тебя же вроде не слишком заботило завтра? И мне в тебе всегда это нравилось.

— Тогда я считал, что завтра — за семью горами. Не ждал я, что оно подберется так близко.

Правда заключалась в том, что она понятия не имела, что они делают, — что сегодня, что завтра. Досель она провела много времени, представляя, каково будет заполучить его. И совсем не думала о том, что станет делать, как заполучит. Это все одно, что шкатулка из Каталии, головоломка, которую посол привез дедушке в подарок. Четыре дня она билась, чтобы открыть ее, и когда открыла, внутри оказалась другая шкатулка.

Несмотря на тепло от Рэйта, ее зазнобило, когда она прошептала над его потрепанным ухом:

— Как считаешь, Яркий Йиллинг придет нынче ночью?

— Ему не горит. Думаю, дождется рассвета.

— Король Атиль мертв, — пробормотала она. Король казался неразрушимым, человеком, выкованным из железа. Но она сама видела его уложенным в Бейловой зале — холодным и белым.

— Всех нас ждет Смерть, — сказал Рэйт. — Один скользкий булыжник — и ни имя, ни слава, ни боевое умение не заслонят от нее.

Скара бросила взгляд на дверь — края притвора обрамлял факельный свет. Там, снаружи, ей приходилось быть сильной. Приходилось не проявлять ни сомнений, ни страха. Но никто не способен оставаться сильным навечно.

— Мы обречены, — прошептала она.

Наконец-то он развернулся к ней, но в темноте лицо его вряд ли поведает больше, нежели спина. Лишь заметен слабый отсвет глаз, устремленных к ней, да твердый изгиб скул.

Он не заговорил. Не стал отрицать.

Она прерывисто вздохнула:

— Ох-ох-ох, упустила я свой шанс броситься с башни Гудрун.

— Согласен, теперь она низковата.

Она прикоснулась к его груди, подушечки пальцев пробежали по нечастым белесым волоскам.

— Полагаю, пора готовиться броситься с другой башни.

Он ухватил ее руку своей забинтованной.

— Быть может, Синий Дженнер выведет тебя, как в тот раз.

— И буду я вечной беглянкой? Королевой без страны? Мишенью насмешек?

— Только не моих. Ты, наверно, лучшее, что было в жизни со мной.

Судя по той капле, что он ей поведал, жизнь его была просто ужасна.

— А на втором месте что?

Она четко разглядела его улыбку.

— Пожалуй, тушеный кролик.

— Льстец.

Улыбка его медленно гасла.

— Быть может, Дженнер выведет нас обоих.

— Гудрун и конюшонок скоротают свой век, выпасая коз у горного ручья?

Он снова пожал плечами.

— Я против коз ничего не имею.

— Конечно, у вас же много общего. — Она стиснула его ладонь, заглянула в глаза, стараясь втолковать свою мысль. Стараясь втолковать ее и себе. — Я — королева, нравится это мне или нет. Мне никак нельзя быть тем, кем захочу. Я должна вести выживших за собой. Я должна защищать Тровенланд. В моих жилах течет Бейлова кровь.

— Слышал, не забыл. — Он потер неприметный шрамик на ее ладони. — Мне б только хотелось, чтобы там эта кровь и осталась.

— И мне. Но мой отец погиб, защищая этот мыс. — Она отняла свою руку. — Я не побегу.

— Да знаю. Но помечтать приятно. — С полустоном усталости он приподнялся, чтобы сесть. — Мне пора.

Она успела обхватить его, притянуть к себе, послышался вздох, и все его сопротивление обмякло. Ей нравилось над ним властвовать. Не королевской властью. А ее собственной.

— Не угодно ли остаться? — прошептала она ему на ухо.

— Нет другой королевы, чье ложе было б желаннее. — Он повернул голову и поднял на нее взгляд. — Ну, впрочем, Лайтлин симпатичная баба… ай!

Она поймала его за плечо и толкнула на постель, нога скользнула, раздвигая его бедра. Она поцеловала Рэйта, целовала его медленно, неспешно, пока у них еще есть время, пока они еще дышат, с каждым разом отстраняясь чуточку дальше, и улыбалась, чувствуя, как он тянет к ней…

— Государыня!

Загорись постель, она не спрыгнула бы с нее скорее. В дверь загромыхали тяжелые удары.

— Что такое? — отозвалась она. Застрявший локоть едва не порвал ночнушку, которую она ринулась спешно натягивать.

— Государыня! — голос Синего Дженнера. — В море за бухтой суда!

— Куда, на хрен, запропастился этот Рэйт? — выругался Дженнер, сопровождая Скару на стены. Стояла морось, ей пришлось накинуть капюшон.

«Прячется в моей постели» оказалось бы не лучшим ответом, но хорошую ложь как можно больше разбавляют правдой, а лгать у Скары с каждым днем получалось все лучше и лучше.

— С недавних пор он не всю ночь напролет проводит у моего порога, — развела она руками. — Чует сердце, ищет утешения у какой-нибудь девицы.

Дженнер хрюкнул.

— Сдается, не мне его винить.

— Ага. — Скара помчалась по лестнице на крышу Приморской башни. — Надо утешаться тем, что имеем.

— Это были гетландцы. — Мастер Хуннан стоял у бойницы, вперив в ночь угрюмый взгляд. — Шесть кораблей.

— Где? — выпалила Скара, подбегая к нему. Она всмотрелась в Матерь Море, стараясь не думать о долгом-долгом полете в пучину. К северу отсюда виднелись далекие огоньки на воде. Кем бы ни были моряки тех судов, они зажгли фонари, но уже развернулись и медленно удалялись во тьму. Ее плечи поникли.

— Корабли пытались прорваться к крепости, но их сразу отбросили, — проворчал Хуннан. — И вот гребут со всей прыти на север, а дюжина ладей Верховного у них на хвосте, как гончие мчат за лисой.

Надежда потухла, как тлеющие угли подо льдом. Скара уткнула кулаки в каменный зубец и уставилась в черные воды. На волнах тускло мерцал лунный свет.

— Видать, корабли королевы Лайтлин. — Синий Дженнер задумчиво потеребил бороду. — Но если они метили попасть в нашу гавань, то зачем такой яркий свет?

Какая-то тень мелькнула, порхая среди темных вод, и угольки надежды внезапно вспыхнули ярче прежнего.

— Потому что они лишь отвлекли сторожей. Вон, смотри! — Она закинула руку на плечи Дженнера, а другой показала на море. Уже различимо, как погружаются весла, — корабль скоро и ровно шел прямиком в гавань.

— У королевы же носовая фигура — голубь, — забеспокоился Хуннан.

— Это «Южный Ветер»! — Скара со всей мочи стиснула Синего Дженнера в объятиях. — Приказывай опустить цепи!

— Опустить цепи! — заревел старый моряк, обнимая ее ничуть не слабее. — Отец Ярви вернулся!

Часть IV

Луною и солнцем

41. Рассвет

Взвыли петли, солнечная щель прорезала середину ворот, потом разрослась. Заря выплеснулась на суровые, напряженные лица в привратном проходе. На шрамы Горма. На изрытые непогодой щеки Ральфа и Дженнера. На кислую смуру отца Ярви. Заря сверкающим краем коснулась глаз Скары. На шее задвигались жилки, королева сглотнула.

— Оставались бы вы тут, — высказался Рэйт, заранее зная, что она откажется наотрез.

Отказалась.

— Если мы решили сдаться, то я должна непременно присутствовать.

Рэйт покосился на мать Скейр, забившуюся в тень. Что-то громоздкое пряталось под ее балахоном. Служительница переминалась с ноги на ногу, на секунду тускло блеснуло металлом.

— Мы решили кое-что иное, — возразил он.

— Надо, чтобы было похоже на сдачу. Но главное в другом. — Скара ерзнула плечами под весом кольчуги, сощурилась на сиянье рассвета. — Я собираюсь смотреть Яркому Йиллингу в лицо, когда он будет умирать.

Рэйт мог объяснить ей, что никаких важных тайн на лице умирающего не прочесть, пускай он — твой заклятый враг. Лишь страх и боль. Отблеск того страха и боли, который почувствуешь и ты, когда придет твой черед. А черед каждого приходит ох как рано. Но те, кто с этим знаком, не нуждаются в объяснениях, а те, кто нет, — должны это выучить сами. Поэтому Рэйт промолчал.

Ворота распахнуты на полную ширь, впереди раскинулся изрытый сапогами, устланный обломками, пронзенный стрелами военный край, холодный и пустой. В траве проблескивали росинки. Вдалеке, едва проглядывая из утренней дымки, заостренные колья отмечали порядки Верховного короля.

Синий Дженнер прочистил глотку:

— А мы точно правильно все решили?

— Как-то поздновато придумывать другой способ, — ответил Рэйт.

— Мы по шею увязли в болоте, — прорычала сквозь зубы мать Скейр, служительница покрутила шеей, внутри хрустнули косточки. — Одна дорога — вперед.

— Все точно и правильно. — Отец Ярви, нисколько не собираясь передумывать, двинулся по привратному проходу. Эльфийский камень звонко отражал стук его посоха. Бодро вперед, в Последнюю дверь — и вся надежда лишь на колдовство эльфов. Другого броска рун не будет — все поставлено на этот окончательный, сумасбродный кон. Богам вестимо, от Рэйта молитв не дождешься, но тут даже он пробежал одну, шевеля беззвучными губами.

— Стой рядом, — шепнул он через плечо.

Глаза Скары устремлены лишь вперед.

— Сама знаю, где мне быть.

На залитом солнцем поле они раздвинулись в стороны, образуя наконечник стрелы. На острие шел отец Ярви с гордо поднятой головой. Рэйт, Дженнер и Ральф взяли влево, Горм, Сориорн и Хуннан — вправо. Все шестеро несли самые большие щиты, какие только удалось найти. Скара с матерью Скейр шагали сзади. Замыкающий Доздувой насадил на шест и нес за ними носовую фигуру — голубя, в знак того, что они идут с миром.

Несмотря на то, что это — несусветно наглая ложь.

Колл стоял на площадке над воротами и хмурился под ветром. Хмурился на десятерых крошечных человечков, ковыляющих по нейтральному полю. Хмурился на нескольких моряков с «Южного Ветра» — те рассредоточились по стенам, сжимая в руках талисманы из Строкома. Хмурился на армию Верховного короля, окружившую Мыс Бейла со всех сторон. Она походила на готовые сомкнуться челюсти пожирающего мир волка.

Повсюду рассветный переблеск стали. Знамена витязей плещутся на ветру. Здесь величайшие воины из Ютмарка, Инглефолда и Нижеземья. Самые свирепые из народа шендов. Наиболее жестокие из наемников, стянутых со всех уголоков мира обещаниями грабежей и резни. Вся неисчислимая мощь Верховного короля, собранная праматерью Вексен в одном месте и под единым началом. Величайшая рать со времен войны эльфов против самого Бога. И у нее одна цель — стереть Колла с лица Отче Тверди.

Верно, не его одного, но если затея обернется бедой для отца Ярви, то и судьба его подмастерья будет расписана не слишком яркими красками.

Колл обнаружил, что со всей силы стискивает камни зубцов, и заставил занывшие ладони разжаться. Таким напуганным он не был с тех пор, как… в последний раз был так же напуган. Не так и давно, если вспомнить. Был же и Строком, а перед тем — князь Варослав, а перед ним он карабкался на стену, как раз неподалеку от той, где сейчас стоял.

— Боженьки, — пробормотал он под нос, следя, как десять человечков в ожидании неминуемого остановились на травяном бугорке. — Надо было мне зубрить храбрость.

— А еще лучше, — промурлыкала Скифр, — непопадание в передряги.

Он покосился вниз. Старуха сидела, подобрав ноги, голова прильнула к прохладному эльфийскому камню. Рваный клобук свисал на лицо, оттуда виднелся один рот, слегка скривленный улыбкой.

— Мы взаправду сумеем победить столько народу? — прошептал он, потягивая себя за руки от волнения.

Скифр развернула длинные конечности и встала. Мотнула головой, откидывая капюшон.

— Столько-то? Ха! — Она погрузила палец в нос, потом заправским щелчком отправила извлеченное содержимое через стену в сторону солдат Верховного короля. — Мне уже почти охота, чтоб их было больше. — Она протянула руку, и Колл, робко и осторожно, словно боялся, что жар, который охватил его изнутри, перекинется на ладонь, передал ей первый барабанчик. — Ни одно человечье войско не устоит перед мощью эльфов. — Скифр постучала барабанчиком по виску, а потом запихала его в тупоносый эльфий талисман, который носила с собой. — Вот увидишь.

— Не хочу.

— Но увидят все, желают они того или нет. — И Скифр уперлась в бойницу сапогом, локоть твердо прижала к колену и направила эльфье оружие в серое небо. Высоко над головой неспешно кружили птицы. Скоро им должны накрыть обед. — Гляди веселей, мальчонка. Если только знаешь как. — Скифр втянула носом воздух и с улыбкой выдохнула. — Приметы благоприятные.

Мягко и обволакивающе, она начала нараспев перебирать слова на языке эльфов.

Скара увидала врагов, и сердце забилось еще быстрее. Кучка воинов, собранная в виде такого же, как у них, наконечника стрелы, покинула стан людей Верховного короля и направилась по открытому полю навстречу. Время сочилось по капле. Скара кипела внутри: срочно вопить, срочно бежать, срочно драться, делать что угодно, только не ждать, не стоять на месте.

Здесь не было простых ратников. Их доблесть заявляла о себе на весь свет сиянием гривен-колец на запястьях и пальцах. Их победами похвалялось золото на рукоятях мечей, янтарь на кромках щитов, искусная роспись на шлемах.

— Красавцы, — буркнул Рэйт, не размыкая губ.

— Побрякушек больше, чем на королевской женитьбе, — проворчал Синий Дженнер.

Враги улыбались. Точь-в-точь, как улыбались, когда убивали всех тех, кого она любила. Точь-в-точь, как улыбались, когда сожгли чертог, город и страну, где она родилась и выросла. Желудок сдавило до боли. Под кольчугой защипало от пота.

— Сколько их? — негромко пробормотал Горм.

— Я насчитал двадцать пять, — ответил Рэйт. — И служитель.

— Мать Адуин, — зарычала Скейр. — Посыльная девка праматери Вексен.

Где-то позади Скара услышала странные распевы.

— Что двадцать, что двадцать тысяч. — Отец Ярви покрутил кистью на своем эльфийском посохе. — Исход все един.

Скара гадала, о каком исходе идет речь, и тут увидела Яркого Йиллинга. Предводитель легкой походкой вышагивал во главе своего отряда сподвижников.

Исключая свежий надрез, последний подарок от Атиля, лицо его не изменилось со смерти дедушки. Та самая вежливая, предупредительная улыбка была у него, когда он срубил голову матери Кире. Те самые неживые глаза осматривали принцессу во тьме многоколонного Леса. Закипела отрыжка. У Скары свело кулаки, свело челюсть, свело ягодицы, когда Йиллинг с отмашкой остановился в паре шагов от отца Ярви.

— Жаль, жаль, — проговорил он. — Я предвкушал, как сам за вами приду.

— Мы тебя избавили от хлопот, — отрезала Скара.

— Никаких хлопот, королева Скара. — Дыхание замерло, как только взгляд встретился с глазами Йиллинга. Он озадаченно насупился. — Постой-ка… а раньше мы не встречались? — И он подпрыгнул в ребячьем восторге. — Узнал! Я тебя узнал! Ты — рабыня из палат Финна! — Он восхищенно похлопал себя по ляжкам. — Той ночью ты меня знатно провела!

— То ли еще будет, — бросила она.

— Боюсь, время нынче не то, — Йиллинг заблуждал глазами. — Вы пришли ко мне, Крушитель Мечей? Сразиться, как Атиль?

Горм обозрел сподвижников Йиллинга: их руки с грозной уверенностью ласкали рукояти мечей, топорища секир, ратовища копий — и покачал головой.

— Боюсь, не время сейчас и для этого.

— Напрасно. Я мечтал порадовать Смерть еще одним знаменитым воителем, включить вашу песнь в свою, чтобы ярче сияла ее слава. — Йиллинг сощурился через плечо на восходящую Матерь Солнце, от вздоха его пошел пар. — Будем надеяться, сейчас из ниоткуда выскочит Колючка Бату. Знаете, в один из своих набегов она убила моего любимого коня. — Он вопросительно глянул на человека рядом. Высокого мужчину с рогом на поясе. — Невоспитанно с ее стороны, да, Воренхольд?

Зубы Воренхольда белоснежно сверкнули в бороде.

— Ее невоспитанность — притча во языцех.

— Ох уж эти воины! — Яркий Йиллинг надул гладкие щеки и пшикнул. — Просто одержимы своей славой. А ты, должно быть, отец Ярви.

— Это он. — Губы Адуин в лиловых пятнах презрительно скривились. — Я удивлена, встретив вас здесь. По моим сведениям, как только грянул бой, вы, как червяк, уползли отсюда подальше.

Служитель Гетланда равнодушно развел руками.

— Вот приполз назад. — Кровь Скары долбила в череп. Мать Скейр пошевелила плечами, что-то сдвинулось под ее балахоном.

Яркий Йиллинг не расставался с улыбкой.

— Рад наконец-то пообщаться с тобой вживую. Для столь молодого человека ты заварил чересчур огромную кашу.

— Про тебя можно сказать то же самое, — ответил Ярви. Отдаленный напев стал громче. Один из сподвижников угрюмо уставился на привратную часть крепости. — Правда, что когда ты убил короля Братту, то сделал чашу из его черепа?

— Сделал. — Йиллинг весело пожал плечами. — Только вино оттуда все вытекло через ноздри.

— Здесь важный урок, — молвил Ярви и, заметила Скара, так стиснул посох, что сухожилия окостнели на бескровной тыльной стороне кисти. — События не всегда идут так, как нам хочется.

— И ты этот урок должен усвоить, — отрубила мать Адуин. — Не так давно праматерь Вексен подарила тебе второй шанс, но ты отшвырнул ее руку. — Скара оскалила зубы. Она не помнила никаких вторых шансов, лишь трупы на полу Леса. Лишь Ялетофт в огне на черном краю окоема. — Теперь тебе нечем торговаться. Вас всех закуют в цепи и доставят в Скегенхаус, предстать перед правосудием Единого Бога.

— Правосудие грядет! — Перед взором Скары дедушка повалился в очаг. Пит-пат, пит-пат, капала кровь с острия меча Йиллинга. Сердце билось так сильно, что сдавливало речь. — Но не Единого Бога! И не нам предстать перед ним!

Улыбки сподвижников подувяли, руки как бы случайно легли на оружие. Яркий Йиллинг поправил за ухом локон.

— С виду красива, да на язык ретива. — И он пристально пригляделся к крепостным стенам, где неведомый вой до того разросся, что нельзя было не обратить на него внимание.

Мать Адуин сверкнула очами на Ярви:

— Вы с королевой Лайтлин изобличены в использовании эльфийского колдовства и неотвратимо понесете ответ за свое преступление!

— Неотвратимо? — Отец Ярви издал лающий хохот. — Тогда дайте я покажу вам, что такое эльфийское колдовство.

Он вскинул посох, опер его на сухую руку, торцом наставил на грудь Яркого Йиллинга.

Лицо воителя Верховного короля выражало озабоченность в смеси со скукой. Он махнул отцу Ярви рукой, словно предлагал прекратить этот вздор.

— Приветствуй владычицу! — заорала Скара.

Раздался сухой резкий треск. Что-то вылетело из торца посоха Ярви. Пальцы Йиллинга исчезли, лицо оросилось кровью.

Он сделал пьяный шаг назад, опустил омраченный взгляд. Прислонил к груди обезображенную ладонь. Скара увидела в его кольчуге маленькое отверстие. Его уже заволокло темной кровью.

— Ух, — буркнул поединщик, от удивления вздернув брови. И повалился навзничь.

Кто-то проговорил:

— Боги!

Прошелестел вынимаемый из ножен меч.

Обод щита отразил солнце, вспыхнул перед глазами Скары.

Ее двинули в бок — мать Скейр отпихнула локтем, скидывая с плеча балахон.

Послышалось биение крыл, словно птица где-то в траве пыталась вспорхнуть в небеса.

Воренхольд поднял копье, переносицу воина сморщило лютым гневом.

— Вероломные…

Мать Скейр встала между Сориорном и Гормом, и оба подняли щиты. На покрытой наколками руке проступили жилы — служительница приставила к плечу большой эльфийский талисман.

— Нет! — закричала мать Адуин.

42. Сталь в другом облике

Рэйт уже вскидывал руку, чтоб отразить позолоченное копье, как вдруг щит копейщика разорвало на куски, плюхнулась на землю железная кромка. Сам воин отлетел назад, будто от удара молотом великана. Дорогой зеленый плащ загорелся на нем, сломанное копье перекувырнулось в воздухе.

И грянул гром.

Шум, оглушительный, словно само Сокрушение Господне, грохочущий рокот, скорый, как стрекот дятла. Вопль матери Скейр сменился обрывистой песней-трелью, эльфийское оружие рвалось из рук, как живое, от его неистовства сотрясалось все ее тело, с верхней части орудия брызнули металлические осколки, а пасть его заплевалась огнем.

У Рэйта на заслезившихся глазах сподвижники Йиллинга Яркого, все, как один, доблестные, именитые воины, были в мгновение ока расплющены, как букашки о наковальню, скошены, как колосья серпом. Кровь, ошметки и кольчужные кольца пролились дождем, расщепленное, погнутое оружие раскатилось в стороны, оторванные конечности разлетелись, как сено в безумстве беснующегося урагана.

Хоть рот его и был раззявлен, Рэйт услышал треск и сзади себя. Пламя рванулось вперед с крепостных стен. Он отпрянул от его шлейфа, и в рядах Верховного короля расцвела чудовищная вспышка — сломанные колья, земля, доспехи, люди, куски людей взвились высоко в воздух. Вздрогнула почва, сам Отче Твердь затрепетал — мощь эльфов обрела свободу.

Теперь секира стала казаться бесполезной ерундовиной, и Рэйт ее уронил, схватил Скару за руку и утянул под свой щит. С одной стороны к нему примкнул Синий Дженнер, с другой Ральф — втроем они составили дохленькую щитовую стену, жались за ней в ужасе, пока служители метали Смерть на вытоптанные пажити Мыса Бейла.

С великим «чвак» оружие снова дернулось в руках Скифр. Дымный хвост повихлял по небу, устремляясь к порядкам Верховного короля. И коснулся земли у лошадиного стойла. Колл поперхнулся, когда к небу выплеснулось когтистое пламя, закрыл ладонями уши от продирающего до кишок раската.

Кони полетели в воздух, как игрушки из рук набалованного ребенка, некоторые вставали на дыбы, объятые огнем, или скакали прочь, волоча горящие повозки. Колл, пришибленный паникой, издал звук, похожий на стон. До этого он не представлял, что именно станут делать эльфийские приспособления, но и догадываться не смел, что все может случиться вот так.

Вестимо богам, драться он не любил, но понимал причину, почему барды воспевают сражения. Там воины меряются силой с другими воинами. Умение против умения и отвага против отваги. Здесь же никакого умения или отваги не надо. Слепому разрушению не требуется ничье благородство.

Но Скифр интересовалась не благородством, но местью. Она стукнула по боку орудия, барабанчик выпал, перекатился через край стены и запрыгал в канаве рва. Она протянула руку.

— Еще.

Эльфийские талисманы повсюду стучали, рвали, терзали, осекали слух Колла, ученику едва удавалось соображать.

— Я… — заикнулся он, — я…

— Пфф. — Скифр сунула руку в его мешок и вытащила новый барабанчик. — Ты же, было дело, просил, чтоб я показала тебе колдовство! — Она закрепила барабан в дымящейся щели, где и сидел предыдущий.

— Я передумал. — В конце концов, не он ли мастак постоянно менять решения? Но сквозь шум визжащего оружия, людей и животных его никому не услышать — тем более некому обращать на него хоть каплю внимания.

Он, моргая, глазел, через перила, носом почитай уткнулся в камень. Пытался хоть малость разобраться в творящемся хаосе. Кажется, к северу начался бой. Сквозь облако дыма высверкивала сталь. Над бурливой людской массой закачались эмблемы из шкур и костей.

Колл сильнее прежнего вытаращил глаза:

— Шенды обратились против Верховного короля!

— Именно об этом с ними условился отец Ярви, — сказала Скифр.

Колл уставился на нее.

— Мне он ничего не говорил.

— Если ты до сих пор не выучил, что отец Ярви никогда не сообщает больше необходимого, ты — безнадежен.

На востоке люди Верховного короля, не жалея сил, пытались выстроиться в щитовую стену. Колл увидел, как воин побежал вперед, подняв меч. Беспримерное мужество, но пользы от него, как от заслона из паутины. Лающий грохот от кучки щитов вкруг носовой фигуры «Южного Ветра», и неудавшийся герой упал, а щиты из шеренги позади него разлетелись, как горсть монеток.

— Не поможет, — отозвалась Скифр, прижимая эльфийское оружие к щеке. Колл заткнул уши пальцами, хотелось рыдать. Снова тупо чвакнуло. Новый мглистый хвост. Еще один землетрясный взрыв, в отрядах противника выкосило громадную дыру. Сколько человек не стало в одно мгновение? Сгорело, как не бывало, или изувеченными унесло прочь, закружив, как искры над наковальней Рин?

Их порядки, конечно, начали крошиться. Как могут люди воевать против силы, что сокрушила Бога? Мечи и луки бесполезны. Доспехи, щиты — тоже. Бесполезна отвага и доблесть. Неуязвимая армия Верховного короля бросилась бежать, растекаясь по тракту и по полям в обезумевшей сутолоке, не разбирая, куда — лишь бы подальше от Мыса Бейла. Затоптаны шатры, разбросано добро — вопли бешеных шендов и беспощадное оружие эльфов гнали воинов, превратив из людей, объединенных общей целью, в бесцельно удиравших животных.

Вперив взор в утреннюю дымку, Колл разглядел сзади них новое движение — из-за леса, около покинутой деревеньки, высыпали конные.

— Всадники, — показал он.

Скифр опустила эльфье орудие и гаркнула:

— Ха! Коли глаз не обманывает меня на предвестья, то взялась за дело моя лучшая ученица. Колючка не из тех, кто упустит драку.

— Это не драка, — пролепетал Колл. — Это бойня.

— Колючка не упустит и бойню.

Скифр выпрямилась, потянулась и огляделась, на шее оголились складки после ожогов. Могучее воинство праматери Вексен раскидало в одночасье, как ветер мякину. Скопление бегущих прорезали конники Колючки, рубили под вспышки стали, гнали по закопченным остаткам деревни, гнали на север.

— Ха. — Она сняла барабанчик со своего эльфийского оружия и бросила его Коллу обратно. Тот сразу не поймал, пожонглировал в панике и, наконец, отчаянно прижал смертоносный кругляш к груди. — Кажись, сегодня верх наш.

Медленно, слабо, нерешительно, как мотылек, прорываюший кокон, Скара отодвинула поникшую руку Рэйта и, опираясь на его щит, как на костыль, встала на расползающиеся ноги.

На поле стоял, казалось, чужеродный шум. Крики, вопли, голоса птиц. Снова и снова взахлеб лаяло эльфье оружие. Но все это будто бы вдалеке, будто бы происходило в ином месте, в иное время.

Мать Скейр растирала синяк на плече. С гримасой отвращения она швырнула свой курящийся талисман на землю.

— Моя королева, вы ранены? — обратился к кому-то Синий Дженнер. До Скары не сразу дошло, что к ней. Она глупо оглядела себя. Кольчугу перекрутило на теле, Скара попыталась подтянуть ее и отряхнуть с бока грязь.

— Вымазалась, — выдавила она изо рта эти важные сведения. Язык не слушался. Она заморгала, осматривая поле битвы. Если можно было назвать это битвой.

Ровный частокол был теперь рван и прогнут. На месте бревен кое-где разрытые ямы. Изломанная почва, изломанная утварь и изломанные тела смешались в тлеющие груды. Армия Верховного короля, считаные минуты назад величавая и грозная, сгорела, как утренний туман под лучами Матери Солнца.

Отец Ярви взирал на развороченные тела сподвижников Йиллинга, зажав под мышкой эльфийский посох — свое эльфийское оружие. Он не хмурился, не улыбался. Не смеялся, не всхлипывал. На лице выверенное спокойствие. Словно он — мастеровитый ремесленник и хорошо потрудился с утра.

— Вставайте, мать Адуин, — сказал он.

Служительница высунула голову из-под горы мертвых тел, рыжие волосы свалялись от крови.

— Что ты сотворил? — Она все никак не могла расстаться с неверием. По грязному, провисшему лицу потекла слезинка. — Что ты сделал?

Ярви сгреб увечной рукой ее плащ и вздернул служительницу на ноги.

— Именно то, в чем меня обвиняли! — рявкнул он. — Ну и где ваше судилище? Где обвинители? Кто огласит приговор? — И врезал ей по лицу эльфийским посохом — своим эльфийским оружием. Адуин упала и в страхе припала к земле за грудой трупов.

Один из них, непонятно как, шевельнулся. И даже попытался привстать, недоуменно озираясь, точно разбуженный от кошмарного сна. Это Воренхольд, хотя сейчас Скара с трудом его узнавала. Кольчуга разлохмачена, как рубище нищего, на гнутом ободе висят щепки щита. С одного боку на голове рубцы, кровь и нет уха, и рука, что сжимала копье, по локоть оторвана.

Он нашарил на поясе рог, поднял — видно, хотел послать сигнал, — а потом увидел, что мундштук отбит и сорван.

— Что это было? — прошамкал он.

— Твоя смерть. — Горм положил руку ему на плечо и мягко опустил на колени. Затем взмахнул мечом, и голова витязя покатилась в сторону.

— Где же Йиллинг? — прошелестела сама себе Скара, пошатываясь среди трупов. Боги, как отличить одного от другого? Пять минут назад горделивые мужи, ныне отходы мясобойни. Видимо, ей полагалось торжестовать, но ничего, кроме ужаса, она сейчас не испытывала.

— Это конец мироздания, — шептала она. Во всяком случае — конец того мироздания, в котором жила она. Что было крепко, более не крепко. Что было непреложно, окутано мглою сомнений.

— Осторожнее, государыня, — тихо бубнил Рэйт, но она не обращала на него внимания, вообще, едва ли слышала.

Она увидела тело Йиллинга Яркого с остальными вповалку, одна нога сложилась, руки раскинуты, кольчуга темна и сыра от крови.

Она тихонько подкралась ближе. Вот его гладкая щека, вот отметина, награда от Атиля.

Еще ближе — и боязно, и влекуще. Вежливая улыбочка на пухлых губах, даже по смерти.

Она наклонилась над ним. Те самые пустые глаза, что являлись в ее кошмары с последней ночи Леса. С той ночи, когда она принесла клятву мести.

Показалось или его щека дернулась?

Она задохнулась, когда его глаза моргнули на нее, ошарашенно пискнула, когда рука уцепилась за кольчугу. Он повалил Скару на себя, ее ухо вмялось в его лицо. Отчетливо слышалось его сиплое дыхание. Но не только дыхание. Слова тоже слышны. И слова стали оружием.

Ее кинжал тут, под рукой. Можно было вынуть его. Можно одним быстрым изгибом запястья отправить врага за Последнюю дверь. Нередко ей снилась эта минута. Но тут она вспомнила дедушку. Будь великодушна к врагу, как к другу. Не ради него, но ради самой себя.

Она услышала, как зарычал Рэйт, увидела, как тень его пала на них, — и выбросила руку назад, останавливая его. Кисть Яркого Йиллинга опала — и девушка оттолкнулась от него, глядя на красные крапинки на лице.

Он что-то вложил, слабея, Скаре в ладонь. Кожаный кошель, внутри торчат обрывки бумаги. Полоски, наподобие тех, что мать Кире отворачивала от перьев посыльных орлов праматери Вексен.

Она склонилась над Йиллингом. Страх ушел, а с ним ушла и ненависть. Она взяла умирающего за руку, просунула ладонь под голову и осторожно приподняла.

— Скажи мне его имя, — проурчала она и подставила ухо к его губам. И отчетливо услышала его последний вздох. Его последнее слово.

43. Мертвые

Мероприятие проводили с размахом.

Многие владетельные дома Гетланда, из тех, кто не пошел на войну, придут в ярость от того, что короля Атиля положили в курган на мысе Бейла и им не удастся блеснуть величием на событии, которое поселится в людской памяти надолго.

Но Лайтлин процедила сквозь зубы:

— Их гнев для меня — пыль. — Смерть мужа сделала ее королевой-регентшей, юный король Друин цеплялся за мамкину юбку — а значит, власть ее достигла невиданной прежде вершины. Колючка Бату высилась за ее плечом, и только самые смелые могли хоть на миг выдержать злобный и мстительный взгляд Избранного Щита. Раз Лайтлин сказала — значит, дело, почитай, сделано.

В конце концов, погребение короля Атиля не испытывало недостатка в именитых персонах.

Здесь присутствовала юная королева Скара Тровенландская, еще недавно жалкая скиталица, ныне восхваляемая за отвагу, сострадание, а пуще всего — за острый ум. Ее белоголовый телохранитель молчаливо угрюмился за спинкой кресла.

Здесь присутствовал ее нареченный жених, Гром-гиль-Горм, Крушитель Мечей, Творитель Сирот — цепь из наверший разрослась длиннее прежнего. Его наводящая ужас служительница, мать Скейр, застила солнце сбоку от повелителя.

Здесь присутствовала знаменитая чародейка Скифр, которая за несколько секунд убила воинов больше, чем король Атиль за всю кровавую жизнь. Она сидела в плотно запахнутом плаще-рванине и разгадывала приметы-знамения в грязи под ногами.

Здесь присутствовала Свидур, главная жрица народа шендов, с зеленой эльфийской табличкой на шнурке вокруг шеи. Оказалось, некогда после шторма, отец Ярви вымолил право быть гостем у ее костра, а уже после уговорил ее заключить союз с праматерью Вексен, а затем, в нужный для него час — расторгнуть его.

Здесь присутствовал, конечно, и сам хитроумный служитель Гетланда. Тот, кто привез эльфье оружие из недр запретного Строкома и уничтожил им воинство Верховного короля, и навек изменил море Осколков.

И здесь был его ученик-подмастерье, Колл, не по погоде в тоненьком плащике. И этот гость замерз и печалился на морском ветру — кажется, он тут лишний.

Не сравнимый ни с чем в запруженной судами гавани Мыса Бейла королевский корабль, двадцать и четыре весла на борт, отобранные ратники волокли на уготованное место. Киль скрежетал о камни крепостного двора. Тот самый корабль, на котором король Атиль переплыл море Осколков во время знаменитого набега на Острова. Тот самый, который на обратном пути ковылял по воде, проседая от веса рабов и награбленного.

На палубе лежало тело покойного короля, обернутое в захваченный штандарт Йиллинга Яркого. Вокруг него, в особом порядке, какой, по мнению Брюньольфа Молитвопряда, наиболее угоден богам, уложены богатые подношения.

Ральф положил подле тела единственную стрелу, и Коллу показалось, будто старый вояка сдерживает слезы.

— Из ничего — в ничто, — просипел старик.

Отец Ярви накрыл руку кормчего своей увечной ладонью.

— Зато есть что вспомнить про путешествие между ними.

Королева Лайтлин облачила плечи короля в плащ черного меха, помогла сынишке вложить украшенный драгоценными каменьями кубок в мертвые ладони, а затем прислонила руку к бездыханной груди и глядела на покойного, не размыкая губ, пока Колл не услышал, как отец Ярви, прислонившись к ней, подал голос:

— Мама?

Без единого слова она повернулась и повела прощавшихся к скамьям и креслам. Там, где проходило сражение — или творилась резня, — бурые травы трепетали у ног под ударами морского ветра.

По доскам застучали копыта — на корабль завели три дюжины взятых в бою коней и всех до одного забили, омыв кровью палубу. Все согласились, что смерть проведет короля Атиля сквозь Последнюю дверь с надлежащим достоинством.

— При известии о его прибытии задрожат мертвые, — протянул Крушитель Мечей и оглушительно сморкнулся, и Колл заметил слезы на седых волосках его щек.

— Отчего вы плачете? — спросила Скара.

— Проводы за Последнюю дверь дорогого врага наполняют великой скорбью, как проводы дорогого друга. Атиль был мне и тем и тем.

Отец Ярви помог юному королю Друину поднести факел к просмоленной растопке. Стон скорби долетел от воинов, собранных в огромные полукольца-шеренги. Они пересказывали грустные предания о доблестной удали Атиля, пели грустные песни о его несравненной удаче в бою, поминали о том, что подобного владения мечом больше никому не увидеть.

Его наследника, не доросшего и до трех лет, усадили на высокое сиденье, ноги болтались в воздухе, как у карлика. Меч, который сковала Рин, а отец-государь носил с собою повсюду, лежал обнажен на детских коленях. Клинок сиял над вереницей воинов, что потекла мимо короля. Всяк хотел выразить ему соболезнования и покорность, вручить могильные дары, снятые с убитых солдат Верховного короля. Мальчик всякому говорил: «Привет» и ел пирожки, которые дала мать, пока не перепачкался медом по уши.

Отец Ярви блымнул на короля.

— Всего два года, а справляется уверенней, чем я в свое время.

— Возможно. — Королева Лайтлин растрепала бледно-соломенные волосенки Друина. — Сидит он ровнее, зато такую великолепную клятву, как ты, не принес.

— И хорошо, коли так. — Ярви пожевал, глядя в огонь. — Узы моей клятвы до сих пор опутывают всех нас.

Они все сидели в безмолвии и холоде, когда взошел Отче Месяц и показались его дети — звезды, а пламя горящего корабля, горящих сокровищ и горящего государя осветило сотни сотен печальных лиц. Сидели, пока вереница воинов не сошла на нет, а король-мальчишка тихонько не засопел на руках королевы Скары. Они сидели, пока пламя не стихло до пышущего жаром мерцания, резной киль-дракон осыпался в вихре пепла, а ткань облаков испачкало первое пятнышко рассвета, сверкнув на неспокойных водах и неся щебет птиц среди трав.

Королева Скара наклонилась и положила руку на ладонь королевы Лайтлин, и Колл разобрал ее вкрадчивую речь:

— Мне очень жаль.

— Не стоит жалеть. Он умер, как и мечтал, со сталью в руке. Железный Король! И все-таки… в нем было много иного, помимо железа. Мне б только хотелось… под конец, быть с ним рядом.

Лайтлин встряхнулась, убрала руку от Скары, чтобы поспешно промокнуть глаза.

— Однако мне ли, племянница, не знать цену вещам. За одно хотение нам ничего не купить.

И тогда королева хлопнула в ладоши, и рабы с перезвоном цепей принялись набрасывать над курящимся кострищем землю, воздвигая великий курган, которому суждено выситься подле курганов отца королевы Скары, погибшего в битве, ее прадеда Хорренхода Красного и прочих королей и королев, потомков Бейла Строителя, что умалялись по мере погружения во мглу веков.

Лайтлин встала, поправила великий ключ от казны Гетланда и заговорила — и ни сомнений, ни скорби не выдавал ее голос:

— Собирайте людей. Мы отплываем в Скегенхаус.

Выше по тракту пленные воины Верховного короля до сих пор укладывали павших воинов Верховного короля на крады победнее. Кострища для дюжин, кострища для сотен, их дым пачкал небо на многие мили отсюда.

Колл пошел в служители, чтобы учиться, а не убивать. Чтобы изменять мир, а не ломать его.

— Когда же это кончится? — бормотнул он.

— Когда я исполню клятву. — Отец Ярви смотрел в Матерь Море, и глаза его оставались сухими. — И ни мгновением раньше.

Колл спорил с собой, стоит ли ему спускаться, до тех пор пока не добрался до нижней ступеньки.

Он услышал перестук молота Рин. Ее тихий напев без слов, как всегда во время работы. Были дни, когда Коллу казалось, что безыскусное звучание приветствует его на пороге. Казалось песней, спетой для него одного. Теперь же напев превратился в соглядатая, без спросу подслушивающего личную беседу между нею и наковальней.

Она работала сосредоточенно, без улыбки. На лицо падал теплый желтый отсвет, рот сжат в суровую линию. Ключ, который она носила, закинут за плечо, цепочка стягивала ее потную шею. Она ничего не делала наполовину. Колл всегда в ней это любил.

— Ты решила заняться работой по золоту? — окликнул он.

Она подняла голову, и когда их взгляды встретились, его дыхание пресеклось. Как же он скучал по ней! Как же ему хотелось держать ее в объятиях! Оказаться в ее объятиях. Еще недавно его преследовала одна неотвязная мысль, в которой самому себе противно признаться: быть может, Рин далеко не прелестница? Быть может, какая-нибудь дева покраше напнется на него и упадет ему в руки? Теперь же он и поверить не мог, что задумывался о такой ерунде. Боженьки, ну и придурком он был!

— У короля Друина голова меньше отцовской. — Рин клещами подняла ужатый Королевский венец, потом положила обратно и снова взялась за молот.

— А я думал, ты только по стали? — Он попытался ввалиться в кузню на свой прежний беззаботный манер, но в этот раз каждый шаг испытывал его нервы. — Мечи королям, королевам — кольчуги.

— После того, что понаделало оружие эльфов, у меня предчувствие — заказы на мечи и кольчуги заметно уменьшатся. Встречай неудачи с улыбкой? — Рин громко усмехнулась. — Так сказал бы Бранд.

Колла передернуло от имени силача. От мысли, что Бранд относился к нему как к брату, а Колл его так подвел.

— Колл, скажи, зачем ты сюда пришел?

Он поперхнулся. Да, ходит молва, что он обладает даром слова. Но истина заключалась в том, что дар его — лишь к словам пустым, ничего не значащим. А поведать о том, что на сердце, — тут никаким даром не пахло. Он просунул руку в карман, ощутил холодный вес золотого эльфийского браслета из Строкома. Его искупления, если она его примет.

— Я думал, наверно… может быть, я… — Он прокашлялся, рот сух, как в пыли, — и виновато посмотрел на нее. — Сделал неправильный выбор? — Он намеревался заявить об этом твердо. Открыто признать ошибку. На деле прозвучал лишь вялый писк самооправдания.

Рин выглядела отнюдь не впечатленной его потугами.

— Ты сообщил отцу Ярви о том, что сделал неправильный выбор?

Он скривился, глядя под ноги, но у башмаков его ответа не нашлось. Башмаки не любят решать проблемы хозяев.

— Еще нет… — Ему не хватило духу ответить, что сообщит, если она попросит об этом.

Она просить не стала.

— Последнее, что мне нужно, это расстраивать тебя, Колл. — На это он скривился сильнее. Так говорят, лишь когда намереваются тебя расстроить по-крупному. — Но по-моему, при любом своем выборе, ты вскоре приходишь к мысли, что этот твой выбор — неверный.

На это он бы уверенно ответил, что она рассуждает нечестно. Высказал бы без обиняков, что попал в ловушку, стиснут между желаниями отца Ярви, желаниями Рин, последним желанием Бранда и последним желанием матери, и сам уже не понимает, чего хочет на самом деле.

Но сумел лишь просипеть:

— Айе. Я собой не горжусь.

— Как и я. — Она отбросила молот, и когда он перехватил ее взгляд, в нем не было злости. Грусть. И даже вина.

Он уже начал надеяться: быть может, это знак ее прощения, как вдруг она сказала:

— Я легла с другим.

Некоторое время он не мог уловить смысл ее слов, а когда все-таки понял, пожалел об этом. И до боли в кулаке сжал эльфий браслет, не вынимая из кармана.

— Ты… С кем?..

— Какая разница? Дело не в нем.

Он стоял и смотрел на нее, внезапно вскипев от ярости. Он чувствовал себя ужаленным исподтишка. Опороченным. И понимал, что притязать на ревность не вправе, и от этого становилось лишь гаже.

— Думаешь, я рад это слышать?

Она заколебалась, на перепутье между виной и гневом.

— Надеюсь, тебе это слышать ненавистно.

— Тогда зачем ты так поступила?

И гнев победил.

— Да потому, что я без тебя не могла, самодовольный ты хер! — гаркнула она. — Не все в мире крутится вокруг твоих огроменных способностей, твоего охрененно важного выбора и твоего блистательного, да провались оно, будущего. — Она ткнула пальцем ему в грудь. — Мне нужно было только одно, один раз — а ты выбрал уйти от меня! — Она повернулась спиной. — Если ты снова выберешь уйти от меня, никто не заплачет.

Перестук молота гнал его вверх по ступеням. Назад во двор Мыса Бейла, к войне, к смрадной копоти мертвых.

44. Яма

От тяжелой работы раскалывалась спина, ныла грудь. Давным-давно ломанная рука и рука, обожженная совсем недавно, грызли Рэйта каждая на свой лад. Он уже перелопатил грязи на добрых десять могил, не нашел и намека на Рэкки, но копал дальше и не хотел останавливаться.

Раньше его всегда поедала тоска при мысли: что же брат без него будет делать? Ни разу не случалось задумываться — что же он будет делать без брата? Вероятно, в действительности Рэйт не был тем из двух, который сильный.

Штык поднять, штык воткнуть, размеренные глухие тычки, лопата входит в почву, и неуклонно растут кучи земли по бокам. Пока идет работа, случай задуматься ему не грозит.

— Ищешь клад?

Долговязая девица стояла, руки в боки, над выступом ямы, загораживая Матерь Солнце. На невыбритой половине волос искрилось серебро и золото. Последняя личность, на кого он надеялся здесь наткнуться. Но так с надеждами и бывает.

— Раскапываю тело моего брата.

— Какая в нем теперь ценность?

— Для меня ценность есть. — Он отшвырнул землю так, чтобы засыпать ей сапоги, но Колючка Бату была не из тех, кого отпугнет щепотка грязи.

— Ты ни за что его не найдешь. А если найдешь — что тогда?

— Сложу как надо погребальный костер, как надо сожгу и как положено похороню.

— Королева Скара надумала как положено похоронить Яркого Йиллинга. Говорит, надо быть великодушной к врагам.

— И что?

— Я переломила надвое его меч и зарыла его. А тушу разрубила на части и бросила воронам на расклев. Считаю, он и это-то великодушие не заслуживал.

У Рэйта запершило в горле.

— Не люблю я рассуждать о том, что люди заслуживают.

— Мертвым, парень, уже не поможешь. — Колючка пальцем зажала ноздрю, а из второй высморкнула длинную соплю на Рэйтовы раскопки. — Можно только взыскать должок с живых. Поутру я отплываю в Скегенхаус. Взыскать с Верховного короля должок за моего мужа.

— И какую цену ты примешь в уплату?

— Для начала сойдемся на его голове! — рявкнула Колючка, с искаженных губ слетела слюна.

Честно говоря, ее свирепость немного пугала. А совсем честно — бешено поднимала дух.

Напоминала его собственную свирепость. Напоминала то простецкое время, когда было ясно, кто он. Когда было ясно, где враги, и все, что хотелось от жизни, — поубивать их.

— Неплохо бы взять тебя с собой, ты как? — произнесла Колючка.

— По-моему, я не слишком тебе по душе.

— По-моему, ты — кровожадный кобелюга. — Она носком сапога скатила в яму камень. — Именно такого я и ищу.

Рэйт облизнул губы. В нем уже занималось былое пламя, словно он оказался сухим трутом, а Колючка — кресалом.

Она права. Рэкки погиб, и, сколь ни копай, этим ему не поможешь.

Он всадил лопату в мясистую почву.

— Я с тобой.

Скара заметно переменилась. Или, может статься, менялась она постепенно, а он заметил это только сейчас.

Она отказалась от кольчуги и стала менее походить на Ашенлир на огромном полотне сзади себя. Но длинный кинжал она по-прежнему носила на поясе, как носила и обручье с красным камнем, что Бейл Строитель надевал в сражении. И меч, что изготовила Рин, тоже при ней. Только с мечом на месте Рэйта преклоняет колено какой-то мальчишка из беженцев со спаленных хуторов.

Сейчас она — настоящая королева, окруженная умудренными советниками. Синий Дженнер не растерял разбойничих повадок, но зато подровнял жидкие волосы, коротко постриг бороду, раздобыл богатый меховой камзол и водрузил на него золотую цепь. Ауд, со времен ученичества у матери Скейр, сбросила вес и прибавила в чопорности. Ее заострившееся лицо недовольно насупилось, когда Рэйт прокрался в палату аудиенций с трофейным шлемом под локтем.

Скара посмотрела на него сверху вниз. Подбородок вскинут, плечи отведены назад, осанка прямее стрелы. Великий престол Бейла для нее как родной, а надменностью она не уступит и Лайтлин. Неужели эта девушка делила с ним постель всего неколько дней назад? Неужели по шрамам на спине пробегали ее пальцы? Неужели ухо щекотал ее шепот? Сейчас все это казалось сновидением. Может, сновидением и было?

Он нерешительно поклонился. Дурак дураком, но куда деваться?

— Я, э-эм, тут думал о…

— «Государыня» было бы подобающим обращением, — заметила мать Ауд, и Скара не стала ее поправлять.

Рэйт поморщился.

— Государыня… мне предложили место в команде Колючки Бату. Вместе с ними возглавить нападение на Скегенхаус.

— Ты надумал принять его? — спросил Дженнер, распушив кустистые брови.

Рэйт заставил себя посмотреть Скаре прямо в глаза. Словно они тут только вдвоем. Как мужчина и женщина, а не убийца и королева.

— Только если вы сможете меня отпустить.

Возможно, на лице ее промелькнул отголосок затаенной боли.

Возможно, ему просто хотелось это увидеть. Так или иначе, голос был гладок, подобно стеклу:

— Ты ванстерец. Ты никогда мне не присягал. Ты волен идти.

— Я должен идти, — произнес Рэйт. — Ради моего брата.

В груди у него закололо — он отдал сердце надежде, что она ответит: Нет, останься, ты нужен мне, я люблю тебя…

Но Скара только кивнула:

— Тогда мы благодарим тебя за верную службу. — Рэйт не совладал с собой, щека дернулась. Верную службу — вот и все, что он ей дал. Как обыкновенный пес. — Нам очень сильно будет тебя не хватать.

Он попытался прочесть по ее лицу, будет ли ей его не хватать хоть немного, но лицо стало маской. Он бросил взгляд назад и увидел посланницу князя Калейвского. Женщина нетерпеливо мяла в руках меховую шапку в ожидании приема.

Мать Ауд вперилась властным взглядом:

— Что-нибудь еще?

Само собой, она отчасти догадывалась о том, что у них было, и теперь служительнице неймется скорее помахать ему на прощание. Рэйт ее не винил.

Он повернулся, плечи поникли. Знать, сам себя перехитрил по итогу. Раньше его судьбой руководил единственный интерес — почаще раздалбывать головы людям. Со Скарой он одним глазком взглянул на что-то большее в жизни, а теперь променял это на возмездие, которого даже не хочет.

Синий Дженнер догнал его в дверях.

— Отправляйся и сделай все, что надо. А здесь тебе всегда отыщется местечко.

Рэйт в этом не был уверен.

— Скажи, старче… если некто понаделал злых дел… пропащий ли он злодей после этого?

Дженнер изумился:

— Хотел бы я, мальчуган, знать ответ. Но скажу тебе одно — вчерашний день уже не изменишь. Можно только стараться не ошибиться завтра.

— Айе, наверное, так. — Захотелось обнять старого разбойника на прощание, но с золотой цепью тот выглядел чересчур уж сиятельно. Поэтому Рэйт довольствовался неуклюжей ухмылкой — куда-то в сторону своих, грязных от рытья, сапог — и был таков.

45. Ум и сердце

Рассвет выдался ясным и зябким, и выдохи Скары, а с нею выдохи Лайтлин, и выдохи Друина, и стражников, и рабов, и зевак соединились и потихоньку расползались дымкой, пока собравшиеся глядели вниз со спуска, ведущего в гавань.

Король Атиль стал пеплом, король Друин еще мал, поэтому вести флот в Скегенхаус, вершить воздаяние Верховному королю, выпало отцу Ярви. Тропа Отче Мира не увела молодого служителя Гетланда от несения наряду с каждым из воинов тягот Матери Войны.

Как только Матерь Солнце показалась над мрачными стенами Мыса Бейла, от дюжен носовых чудищ отделились длинные тени. Корабли стояли точно в ряд, как на торжественном смотре, каждый гребец спокоен и собран. Отец Ярви с каменным лицом взмахнул рукой королеве Лайтлин, потом его чистый, звучный глас прозвенел над сонной бухтой, и, будто все сотни мужей обладали единым телом и разумом, корабли начали отходить.

— Похоже, отец Ярви становится нашим предводителем, — поделилась мыслями Скара.

— Война — хороший способ обнажить сокрытое в человеке. — Лайтлин, не тая гордости, наблюдала, как гетландские суда парами устремляются в открытое море. — Иные храбрятся, иные — споткнутся. Но про стержень внутри у Ярви я знала всегда. Куда сильнее удивил меня твой.

— Мой?

— Не ты ли не дрогнула перед бесчисленным воинством Верховного короля? Ты очень, очень изменилась, племянница, в сравнении с той замученной и мокроглазой девчонкой, которую привели в мои покои.

— Мы все изменились, — тихо проговорила Скара.

Колючка Бату попирала ногой планширь на носу своего корабля и щерилась, словно негодовала от невозможности добраться до Скегенхауса так быстро, как ей хотелось. Ладья прежде принадлежала одному из сподвижников Яркого Йиллинга и несла вместо носовой фигуры золоченый таран. Колючка обожгла его начерно, и теперь он воплощал ее траур и, если смотреть со стороны Верховного короля, ее черную славу.

Скара скользила взглядом по команде, расположившейся на рундуках: страшных, горящих местью бойцах, пока не увидела, как в такт гребкам подпрыгивает белая голова, и не заставила себя отвернуться.

Вчера в Бейловом зале ей хотелось попросить его остаться. Приказать остаться. И она открыла рот, но в последний момент отпустила. Заставила уйти. И даже не сумела по-настоящему попрощаться. Это бы вышло за рамки пристойности.

Она не знала, вправе назвать это любовью иль нет. С тем, что воспевают барды, ничего общего. Но как ни назови, чувство оказалось чересчур властным, чтобы испытывать судьбу, позволив Рэйту день и ночь проводить у ее порога. Поступи она так, и каждую минуту от нее требовалась бы вся сила, и рано иль поздно она бы ослабла. Сейчас же ей пришлось быть сильной лишь раз.

Боль язвила ее. Боль от того, что она его оттолкнула. Язвила сильней, от того, что она понимала, как больно ему. Но мать Кире постоянно твердила: страдания — часть нашей жизни. Ничего не поделать — лишь взвалить их на плечи и продолжать идти дальше. Она в ответе за свою страну. В ответе за свой народ. Ее долг — в первую очередь думать о них. Взять Рэйта к себе на ложе было глупостью. Прихотью себялюбия. Опрометчивой ошибкой, и непозволительно допускать новые.

Синий Дженнер попрощался со Скарой кивком с крутого мостика «Черного Пса». И когда она подняла в ответ руку, все команды моряков Тровенланда вознесли ей приветственный клич. Со дня победы люди стекались на Мыс Бейла — склонить перед ней колени и принести клятву верности, и хотя корабли были взяты у Верховного короля, воины на них ее собственные.

— Должно быть, тебя славят уже не менее двадцати команд, — отметила Лайтлин.

— Двадцать две, — сказала Скара, глядя, как ее корабли вслед за гетландцами покидают гавань.

— Отнюдь не захудалые силы.

— Когда я появилась у вас, у меня не было ничего. Я никогда не забуду, чем вам обязана. — Желая впечатлить королевским поступком, Скара поманила невольницу. — Вы должны принять обратно рабыню, которую я у вас позаимствовала.

— Она не угодила тебе?

Скара прочитала страх в глазах девушки.

— Нет-нет. Я просто…

— Оставь ее. — Лайтлин жестом отослала рабыню. — Это подарок. Первый в череде многих. В конце концов, скоро ты станешь Верховной королевой всего моря Осколков.

Скара вытаращила очи:

— Что-что?

— Раз ветер задул в нашу сторону, то скоро праматерь Вексен сверзится со своего высокого сиденья в башне Общины. Жрецов Единого Бога прогонят на юг. Верховный король будет низложен. Ты хоть раз задумывалась, кто займет его место?

— Меня ежедневно отвлекали разные мелочи, наподобие: как бы выжить.

Лайтлин прыснула со смеху, будто слова Скары были детской отговоркой от невнимания к вращению жерновов власти. Пожалуй, ею и были.

— Крушитель Мечей ныне самый знаменитый воин на свете. Из тех, кто остался в живых. Единственный из королей, кто ни разу не был побежден ни в битве, ни в поединке. — Она кивнула на пристань, и Скара увидела, как он поднимается к ним по длинному скату. Другие мужчины разбегались перед ним, как спугнутые голуби. — Гром-гиль-Горм — наш новый Верховный король. А ты станешь его женой.

Скара положила руку на живот — взвихрилось в желудке.

— Я и королевой Тровенланда стать вряд ли готова.

— Кто-нибудь бывает к этому готов? Я стала королевой в пятнадцать лет. Мой сын — король в два.

— Он трет, — проканючил Друин, сдергивая с головенки Королевский венец.

— Уже ощутил бремя короны, — проворчала Лайтлин, бережно укладывая венец на соломенные волосенки. — Двух мужей похоронила я. Мои браки начинались с поступка во благо Гетланда, однако у меня остались два сына. Знаешь, исподволь, почти незаметно, уважение к супругу может перерасти в большее. В привязанность. И даже в любовь. — Голос Лайтлин, казалось, вдруг надломился. — Почти… незаметно.

Скара ничего не ответила. Быть Верховной королевой и носить ключ ко всему морю Осколков. Не склоняться более ни перед кем, никогда. Служить примером для подражания целым народам. Девчонка, которой нет и восемнадцати. Не способная держать в повиновении и собственный живот. Она постаралась успокоить взбудораженное нутро, когда Крушитель Мечей встал перед ними. Ведь было бы дурною приметой сблевать на сапоги будущего мужа.

— Королева Лайтлин, — отвесил он неуклюжий поклон. — Королева Скара… Я пришел обменяться парой слов, прежде чем отправлюсь в Скегенхаус. Нам предстоит… — Он поморщился и обернулся на спешащие корабли, рука перебирала рукояти кинжалов, топорщившихся на поясе.

— Пожениться? — закончила за него Скара. Известно было всегда, что ей не суждено самой выбрать мужа. Однако юная принцесса воображала, что к ней приведут хорошего собой принца, и ее сердце сольется с умом в благословенном согласии. Теперь-то прежняя наивность как на ладони. Ум ее понимал, что Горм — превосходная партия. А сердцу придется с этим примириться.

— Прошу извинить, — сказал он, — коль обольстительные речи не хотят покинуть мой рот. Я больше по воинским делам…

— Ни для кого не секрет. — Странно, его взволнованность ее, наоборот, успокаивала. — Вы же носите цепь не из ключей плененных дам.

— О нет, такую не наденем ни я, ни моя супруга. — Крушитель Мечей поднес к ней какую-то цепь, низкое солнце отразилось в серебре и золоте, засияло на гранях драгоценных камней. — Это навершия мечей Йиллинга Яркого и его сподвижников, — произнес он, поднимая их над головой Скары. — Вы потрясли мир отмщением за деда. — Он водрузил цепь на плечи Скаре, поверх меховой накидки. — И вправе носить их с гордостью, как я свои.

Скара удивленно поглядела на лучистый самоцвет в середине, алмаз, величиной с желудь, обвитый золотым когтем. Она его отлично помнила. Видела во сне каждую ночь. Он переливался отсветом очага, когда меч Яркого Йиллинга отнял жизнь матери Кире и короля Финна.

Она почувствовала отвращение, захотелось сорвать цепь, выбросить в море — вместе с памятью о той ночи. Но к добру или к худу эта память стала ее частью, да и от подарка она не могла отказаться. Она выпрямилась, отвела назад плечи и прислушалась к себе — так ли уж плох вес этой цепи на ней?

Ей самой он нашептывал уверенность. Она прошла сквозь пламя и, как закаленная сталь, стала сильнее и крепче.

Другим он оглашал грозное предупреждение. Не имеет значения, сколь могуч ты, сколь знаменит, — сделаешь эту женщину своим врагом и закончишь очередным огрызком металла на ее цепи.

— Подарок, достойный Верховной королевы моря Осколков, — сказала она, прижимая его к груди.

— Мне от души хотелось бы рассеять ваши тревоги по поводу того, что я… возможно, не тот человек, кого бы вы избрали спутником жизни. Хочу вас уверить, я искренне намереваюсь стать вам хорошим мужем. Внимать вашим решениям в делах ключа и монеты. Подарить вам сыновей.

Скара сглотнула ком, но слово сказано, достойное слово, и мать Кире не простила бы ей, не сочини она надлежащий ответ:

— Столь же искренне, как и вы, я желаю быть хорошей и верной супругой. Внимать вашим решениям в делах меча и сохи. Подарить вам дочерей.

Морщинистое лицо Горма пересекла сдержанная ухмылка.

— Надеюсь на вас. — Он быстро опустил взгляд на Друина. Тот, словно у подножия горы, пялился на громадину-ванстерца. — Маленький человек с тобой рядом, и ты ему даришь будущее. По-моему, это прекрасно.

Скара постаралась не выказывать опасений. Постаралась ответить ослепительной, сердечной улыбкой.

— Мы пройдем наш путь рука об руку, вместе. — И протянула руку ему.

Малюсенькая она, бледная в его громадной заскорузлой лапище. С виду — ручка ребенка. Однако пожатие ее оказалось тверже — у него, кажется, дрожала ладонь.

— Вместе мы станем неодолимы, как Матерь Море и Отче Твердь. — Он просветлел, ступая на более знакомую почву. — И начну я с того, что привезу вам свадебный подарок — голову Верховного короля!

Скара содрогнулась.

— Я бы предпочла мир.

— Мир наступает тогда, когда все ваши враги мертвы, моя королева. — Горм убрал руку, опять поклонился и зашагал к кораблю.

— Если цепь на шее и должна была чему-то его научить, — проворчала Лайтлин, — так это тому, что всегда появляются новые враги.

46. Поле битвы служителя

— Тебе кажется — впереди еще уйма времени, — говорила Скифр, разглядывая пламя. — Много достойных побед, много несжатых колосьев. Попомни мои слова, голубок, опомниться не успеешь, как твое славное будущее станет чередой старых баек, а впереди веет лишь пылью и прахом.

Колл невесело шикнул. Отблеск костра на лице Скифр напомнил ему отсвет горнила у Рин на щеках. И последнее позорное свидание с ней не замедлило явиться на ум. Двух столь несхожих женщин еще поискать, но когда у тебя горе, все на свете навевает лишь горькие воспоминания.

— Ну что, почаевничаем? — с деланой боевитостью начал он и потянул с огня котелок. — Глядишь, все будет не так беспросветно…

— Хватайся за жизнь двумя руками! — рявкнула Скифр. Колл аж подпрыгнул и едва не облил себя чаем. — Радуйся тому, что имеешь. Власть, слава, богатство — все это призраки! Дуновение ветерка попробуй, ухвати! Нет никакого великого предназначения. Любой путь кончится у Последней двери. Грейся от искр, что высекает близость двух людей. — Она закуталась в лохмотья плаща. — Это твой единственный свет во тьме времени.

Колл плюхнул котелок обратно, чай расплескался и зашипел на костре. Ну что, почаевничали? И он оставил Скифр наедине с ее тьмой, а сам со своей вышел на склон холма и уставился на Скегенхаус, вотчину Верховного короля.

Посередине города поднималась башня Общины Служителей. Эльфийские камень и стекло, само совершенство, воспаряли выше и выше и обрывались, отсеченные Сокрушением Господним. Сверху, на этой страшной ране, как отвратительная короста, запеклись человечьих дел стены, башенки, крыши и купола. Вокруг высочайших надстроек мелькали неясные пятнышки. Наверное, голуби, наподобие тех, за которыми ухаживал Колл, несли ужасные вести от разбросанных по свету служителей. А может, орлы, посланные праматерью Вексен с последними, безнадежными приказаниями.

Неслыханных размеров храм Единого Бога, новострой Верховного короля, присел в тени великой эльфийской башни. Уродливая, несмотря на все вбуханные средства, колобаха, до сих пор скрыта сеткой лесов — после десяти лет строительства. Половина несущих балок голы, как ребра скелета. Король строил храм, чтобы показать, что и люди способны на великие сооружения. Но доказал одно: что самые невероятные их усилия — бледная немощь по сравнению с пережитками эльфийских эпох.

Во всех направлениях от башни и храма разбегались крыши, лабиринт узких улочек петлял меж построек из камня, построек из дерева и построек из прутьев и шкур. Знаменитые эльфийские стены ограждали снаружи. Протяженностью в мили. Кое-где в трещинах, укрепленные людскими бастионами и увенчанные людскими зубцами. Но по-прежнему прочные. Очень прочные.

— Нам надо проникнуть внутрь, — прорычала Колючка, эльфий браслет тлел краснотой. Она проедала город глазами, как волчица скотный двор. Колл не удивился бы, завой вдруг она по-волчьи, алча возмездия.

— Разумеется. — Глаза матери Скейр сузились в привычные злые прорези. — Вопрос только как?

— С нами по-прежнему оружие эльфов. Давайте расколем раковину и выковыряем праматерь Вексен из обломков.

— Даже эльфийскому оружию потребуется время, чтобы превозмочь эти стены, — сказал отец Ярви. — Кто знает, какую дрянь успеет нам сварганить праматерь Вексен?

— Мы могли бы закидать их горящими стрелами, — предложил Ральф и похлопал черный роговый лук. — На это сгодится человечье оружие, и большое пожарище мы устроим довольно быстро.

— Теперь это мой город, — произнес отец Ярви. — И я не желаю сжигать его до основания.

— Твой, значит, город? — плотоядно усмехнулась мать Скейр.

— Ну конечно. — Ярви оторвал взгляд от Скегенхауса и бесстрастно перевел на нее. — В конце концов, ведь я стану праотцом Общины Служителей.

Скейр зафырчала от такой невероятной наглости.

— Да неужели?

— Коли Ванстерланд получает престол Верховного короля, а Тровенланд — ключ Верховной королевы, справедливость требует отдать Гетланду башню Общины.

Мать Скейр сощурилась еще сильнее, угодив в ловушку между недоверием, опасавшимся возвышения отца Ярви, и честолюбием, жаждавшим возвести на престол Горма.

— Мы должны собрать сход в надлежащем порядке.

— Должны ли и впрямь столь мудрые люди, как мы, обсуждать очевидное? Давайте еще соберем сход, чтобы решить: идти ли Матери Солнцу за Отче Месяцем по небу?

— Только дураки устраивают спор из того, чего у них нет, — пробурчал Колл. Похоже, из всех служителей лишь один пытается торить путь Отче Миру, да и то — не принявший обет подмастерье.

Ральф протолкнул большой палец за потертую перевязь меча.

— Под нашими эльфьими стенами они торчали много недель. Теперь мы торчим под ихними.

— Яркий Йиллинг совершил ошибку, пытаясь перебраться поверху или под низом прокопаться, — заявил Ярви.

— Чего ж он должен был сделать? — отрезала Колючка.

Колл уже знал ответ. И ответ ему очень не нравился:

— Проболтать их языком.

— Истинно. — Отец Ярви взялся за посох и направился к спуску с холма. — Воители могут остаться. Ныне вы на поле битвы служителей.

— Лишь до тех пор, пока на этом поле колосится наша месть! — зарычала ему в спину Колючка.

Ярви обернулся, оскалив зубы.

— О, урожая мести здесь хватит на всех, Колючка Бату. Клянусь.

У врат Скегенхауса дорогу развезло в хлюпающее болото. Навалены кучи мусора — затоптанное тряпье, порванная холстина, сломанная утварь и дохлые животные. Имущество простонародья, пытавшегося набиться в Скегенхаус в поиске безопасного уголка. Или тех, кто пытался из него удрать. Как бы ни было — попытки плачевны. Когда простирает крылья Матерь Война, безопасных уголков не бывает.

У Колла словно застрял в горле камень. Приближаясь к Строкому, он и то не был напуган сильнее. Он поймал себя на том, что чем выше нависали над ним эльфийские стены, тем ближе он жался к Ральфу и его крепкому щиту — над бойницами реяли широкие, в пятнах от непогоды, знамена Верховного короля и его Единого Бога.

— А че, не ты у нас залез на Мыс Бейла один и в ненастье? — скособочив рот, рыкнул кормчий.

— Я и перетрусил тогда выше стен.

— Не ведают страха глупцы и чокнутые. Герои боятся, но все равно идут навстречу опасности.

— Если я никто из трех, то можно мне пойти домой? — пробормотал Колл.

— Обратной дороги нет! — отрубила мать Скейр, поправляя под балахоном эльфийский талисман.

— Не страшись, друже. — Доздувой продернул шест, который нес, чуточку выше. К концу жердины прикреплена носовая фигура «Южного Ветра». — С нами служительский голубь, он охранит нас от стрел.

— Образчик резьбы искусный, — ответил Колл, косясь на шевеление теней в бойницах, — но как-то он узковат, чтобы остановить все летящие наконечники.

— Служительский голубь предназначен, — зашипел через плечо отец Ярви, — останавливать стрелы до того, как их выпустят. Теперь заглохни.

— Стоять на месте! — прозвучал резкий окрик, и отряд переговорщиков, громыхнув оружием, замер. — В вас целят три дюжины луков!

Отец Ярви выпятил грудь, будто предлагал удобное ложе для стрел, однако Колл подметил, как крепко его здоровая рука стиснула посох.

— Уберите оружие! — Голос служителя не вышел бы ровнее и тверже, будь это он на стене. — Мы — служители. Услышьте от нас речь Отче Мира!

— С вами пришли вооруженные люди!

— Если нас вынудят, мы поведем речь Войны-Матери, да в придачу гласом грозы и бури. — Отец Ярви поднял руку и указал на вооруженных бойцов, растекшихся по слякотным полям вокруг города. — Ваши стены окружены воинами Тровенланда и Гетланда. Сам Крушитель Мечей приближается с моря. А позади, на холме, бдит волшебница Скифр. Та, чье колдовство повергло армию Верховного короля. Она ждет лишь моего слова. О том, что вы согласны на наши условия и примете от нас мир. — Руки Ярви обвисли. — Или о том, что не согласны и примете то, что получил Яркий Йиллинг.

Когда голос вновь донесся со стен, всякий вызов из него улетучился.

— Ты отец Ярви?

— Да, это я, со мной и мать Скейр из Ванстерланда.

— Мое имя Атнир. Я избран говорить от имени народа Скегенхауса.

— Приветствую тебя, Атнир. Убежден, мы с тобой сможем сберечь немало жизней. Где же праматерь Вексен?

— Она заперлась в башне Общины Служителей.

— А Верховный король?

— Его не видали — с тех пор, как пришла весть о поражении у Мыса Бейла.

— Любая победа непременно чье-то поражение, — пробормотал Колл.

— Как любой герой для кого-то непременно злодей, — отозвался Ральф.

— Ваши вожди покинули вас! — возвестила мать Скейр.

— Пора и вам отказаться от них, — сказал отец Ярви, — пока они не уволокли за собой в Последнюю дверь весь Скегенхаус.

Опять молчание. Наверху вроде бы зашептались. Хлестнул порыв холодного ветра, встрепенулись полотна знамен поверх плит эльфийского камня.

— Ходил слух, что вы заключили союз с шендами, — прорезался голос Атнира.

— Так и есть. Мы с их верховной жрицей, Свидур, старые друзья. Если нам окажут сопротивление, я отдам город ей, и когда он падет, всех горожан вырежут или обратят в рабство.

— Мы не участвовали в войне! Мы вам не враги!

— Тогда докажите вашу дружбу и сделайте шаг к примирению.

— Мы слышали, как ты соловьем заливался перед Ярким Йиллингом. С чего мы должны тебе верить?

— Яркий Йиллинг — бешеный пес, поклонявшийся Смерти. Он злодейски умертвил короля Финна и его служителя. Он сжигал матерей с детьми в Торлбю. По кончине Йиллинга я не таю сожалений и не пророню ни слезинки. — Отец Ярви поднял высохшую руку — голос тверд, лицо открыто. — Но я — служитель, и я на стороне Отче Мира. Если вы пожелаете пойти по его стопам, то увидите меня, идущего рядом. Отворите ворота, и я клянусь, клянусь луною и солнцем, что сделаю все, что смогу, чтобы сберечь и обезопасить жизни и достояние людей Скегенхауса.

После столь обильно пролитой крови Колл с гордостью наблюдал, как учитель старается разжать кулак вражды в открытую ладонь мира. Наверху шептались все оживленней. Наконец Атнир вроде бы остался доволен. Или, по крайней мере, удовольствовался тем, что выбора у него нет:

— Ладно! Мы отдадим твоим людям ключи от города!

— Память поколений отблагодарит вас! — воскликнул отец Ярви.

Оказывается, Колл, сам не осознавая, задержал дыхание и лишь теперь облегченно вздохнул. Мать Скейр что-то утробно буркнула и запахнула балахон. Доздувой с веселой ухмылкой склонился над ухом:

— Говорил же я, что голубь охранит нас от стрел!

— По-моему, сегодня наш щит — речи отца Ярви, — ответил ученик.

Сам служитель отвел в сторонку Ральфа для тихого разговора.

— Собери своих лучших людей и принимай командование воротами.

— Их осталось не очень много, — предупредил Ральф. — Некоторые из тех, что были с нами на «Южном Ветре», слегли.

— Из тех, что ходили в Строком? — негромко спросил Колл.

Отец Ярви и бровью на него не повел.

— Бери тех, кто есть, и проследи, чтоб обезоружили стражу. Мне нужен строгий порядок и послушание.

— Так точно, отец Ярви, — сказал пожилой кормчий. Он повернулся к воинам и взмахом широкой ладони велел им выдвигаться вперед.

— А потом запускай в город шендов.

Ральф обернулся и вытаращил глаза.

— Ты серьезно?

— Они требуют мести за все страдания от набегов Верховного короля. Я дал слово Свидур, что она первая войдет в город. Но оставь по куску и для Колючки Бату с Гром-гиль-Гормом. Это — наименьшее зло.

— Вы же дали клятву, — порбормотал Колл, когда Ральф, почесывая лысину, пошел отдавать приказы.

— Я поклялся сделать все, что смогу. Я ничего не могу для них сделать.

— Но эти люди…

Ярви скрюченной рукой вцепился Коллу в рубаху.

— Эти люди жалобились, когда горел Ялетофт? — прорычал он. — Или Торлбю? Когда убивали короля Финна? А может быть, Бранда? Нет. Они пели и пели здравицы Яркому Йиллингу. Так пускай теперь за это заплатят. — Он выпустил Колла и бережно разгладил на нем одежду. — Помни. Властвовать — означает одним плечом навсегда окунуться в сумрак.

47. Развязка

Хоть отец Ярви и велел не жечь, но где-то все равно что-то горело.

Зыбкой пеленой расстилался смог, что превратил белый день над Скегенхаусом в мутные сумерки. У Рэйта царапало в горле. Каждый вдох требовал усилий. Тени-призраки мелькали во мгле. Бегущие силуэты. Мародеры или жертвы мародерства.

Удивительно, насколько четкие образы и картины может вызвать из прошлого запах. Смрад копоти опять вернул Рэйта в ту приграничную деревеньку между Ванстерландом и Гетландом. Халлебю, вроде так она звалась? Ту, где они ни за что поставили под факелы все дома, а Рэйт утопил в свином корыте одного мужика. В тот момент это казалось отличной забавой. Он и потом этим хвастался, а Гром-гиль-Горм хохотал вместе с воинами и называл его кровожадным кобелюгой, и сиял от удовольствия держать на поводке такого злющего пса.

Сегодня во рту Рэйта кисло от страха, сердце бабахало в больную голову, а ладонь липла от пота к топорищу. Откуда-то раскатился грохот, а за ним долгий вопль, будто не человека, а, скорее, животного. Рэйт испуганно дернулся и крутнулся, всматриваясь в полумрак.

Пожалуй, ему стоило возносить Матери Войне благодарную хвалу, ведь он заодно с победителями. Не так ли он отвечал брату, когда Рэкки качал головой над пепелищем? Тем не менее команда убийц Колючки Бату слабо смахивала на воинство света.

Нет, он вступил в отряд черных душ. Их глаза горели как у лис, а крались они по-волчьи, заботу о себе отвергали напрочь, зато оружию, не ленясь, каждый день устраивали чистку до блеска. В большинстве уроженцы Гетланда, но Колючка привечала кого угодно, лишь бы имелись несведенные счеты и отсутствовали колебания, какими методами их сводить. Рэйт почти не знал соратников по именам. Все они друг для друга никто и ничто, спаянные одной лишь ненавистью. Люди, потерявшие друзей и родню. Люди, утратившие себя. И с этим ничего не поделать — только отнимать у других то, что было отнято у них самих.

Некоторые вытаскивали жителей из домов, пока другие громили все внутри: расшибали сундуки, вспарывали перины, опрокидывали мебель. Как бы в поисках припрятанных сокровищ, а на деле просто ради радости все крушить. Жертвы давали отпор не более, чем овцы, которых тащат под нож мясника. Прежде Рэйта все удивляло: почему они не примут бой? Их безропотность выглядела странной до отвращения. Но теперь он их хорошо понимал. В нем самом теперь не осталось ничего, способного биться.

Люди — не просто трусы или герои. Они — те и те, а также ни те ни другие, смотря какой выпадет расклад. Смотря кто сегодня за них, смотря кто — против. Смотря как сложилась их жизнь.

И какова им обещана смерть.

Горожан поставили на колени вдоль улицы в ряд. Кого-то толкнули силой. Кого-то швырнули. Большинство же сами пристраивались в конце шеренги и кротко опускались на мостовую. Пинок или затрещина, когда надо было кого-нибудь подогнать, но в целом обходились без насилия. В конце концов, избитый раб ведь дешевле здорового, а если он и так ничего не стоит, зачем вообще тратить на него силы?

Рэйт закрыл глаза. Боги, он измотан вконец. Так изможден, что на ногах держался с трудом. Он представил лицо брата, потом лицо Скары, но не мог толком разглядеть ни одно. Единственное лицо, которое стояло сейчас перед ним, было лицом той женщины, что рвалась в горящую усадьбу и выкрикивала имена детей, сорванным, обезумевшим голосом. Под веками защипало от слез, и глаза сами собой распахнулись.

Ванстерец с кольцом из серебра в носу волок под мышку женщину, похохатывая. Однако смех получался вымученным, неровным — будто он сам себя убеждал, что в этом есть нечто забавное.

По виду, Колючке Бату не до смеха. С обритой стороны перекатывались желваки, шрамы багровели на бледных щеках. На руке, что сжимала топор, проступили жилы — решимо, безжалостно.

— Да здесь одни те, кого на продажу везти дороже встанет, — проговорил воин, здоровый гетландец с кособокой челюстью, толкая на колени старика в конце ряда.

— Ну и что с ними делать? — добавил другой.

Колючка равнодушно бросила:

— Пожалуй, убьем их.

Одна из женщин сквозь всхлипы начала бормотать молитву, и кто-то заткнул ее оплеухой.

Сейчас, на его глазах, воплощалась мечта. Ограбить до нитки громадный город. Рыскать, как вожак диких псов, по улицам богачей, где в мирное время отыскал бы только издевки. Властовать безраздельно — ведь у тебя есть меч, и в тебе хватит дряни, чтобы запросто пустить его в ход.

Глаза Рэйта наполнились влагой. То ли от дыма. То ли он плачет. Он думал о той сожженной усадьбе, и его сплющивало, заваливало, как брата, с трудом удавалось вдохнуть. Похоже, все достойное спасения в нем погибло вместе с Рэкки или осталось далеко позади вместе со Скарой.

Он нащупал ремешок шлема и стянул его, а потом отбросил. Смотрел, как, пустотело цокнув, шлем перекатывается набок. Прокорябал ногтями примятые им волосы, ничего при этом не чувствуя.

Рэйт опять покосился на горожан, стоящих посреди улицы на коленях. Заметил, как один мальчишка стиснул кулак, зачерпнув горсть уличной грязи из сточной канавы. Заметил, как на носу одной женщины болталась слеза. Услышал, как горло старика с краю с каждым выдохом душит страх.

Заскрипели сапоги Колючки — она направилась как раз к этому старику.

Она не спешила. Может, набиралась храбрости. Может, продлевала удовольствие. Позволила топорищу скользнуть в кулаке, прежде чем ухватиться за отшлифованную ладонью рукоять.

Старик вздрогнул, когда шаги замерли у него за спиной. Она подвигала подошвами, упираясь потверже, точно дровосек перед колодой для колки.

Встряхнула плечами, прочистила горло. Повернула голову и сплюнула.

Подняла топор.

И Рэйт, наконец, выпустил из легких дыхание, содрогаясь от сиплого вздоха. И шагнул вперед, между стариком и Колючкой. И встал, глядя ей в лицо.

И не произнес ни слова. Даже не знал, сумеет ли выдавить хоть одно, — так расцарапано было горло, так тяжело ухало сердце. Просто стоял и все.

Тишина.

Воин со скошенной челюстью потянулся к нему.

— Сдвинь свою задницу, дурило, пока я…

Не отрывая взгляда от Рэйта, Колючка пошевелила длинным пальцем:

— Шшш.

Больше ничего, но здоровяк застыл, как неживой. А она пристально разглядывала Рэйта. Глаза провалились в тень, в их уголках отражался багряный, злобный пульс эльфьего браслета.

— С дороги, — велела она.

— Не могу. — Рэйт стряс с руки щит и уронил его наземь. Поверх, со стуком, бросил секиру. — Это — не возмездие. А обыкновенное убийство.

Рубцеватая щека Колючки судорожно натянулась, в голосе прорезалось бешенство:

— Паренек, я два раза не прошу.

Рэйт развел руки в стороны, ладонями к ней. По щекам побежали слезы. Какая разница.

— Если ты собралась убивать — начни с меня. Я заслужил смерть всяко больше их.

Он закрыл глаза и стал ждать. Он все-таки не полный дурак и не рассчитывал, будто это искупит хоть сотую часть его «подвигов». Просто больше не мог стоять в стороне и смотреть.

Хруст, и на лице вспыхнула белая, горячая боль.

Он обо что-то споткнулся и треснулся головой о камень.

Мир опрокинулся. Во рту солоно.

Он какое-то время лежал. Лежал и размышлял: забрызгал мозгами всю улицу или нет? Размышлял — а не все ли ему равно?

Но дыхание не останавливалось, несмотря на кровавые пузыри из ноздри при каждом выдохе. Он поднес одеревенелую руку. На ощупь нос вырос вдвое. Не иначе, сломан — дотрагиваясь, он чувствовал тошноту. Невразумительно буркнул, переваливаясь на бок. Приподнялся на локте.

Мрачные лица, жестокие лица плывут перед взором, глядят сверху вниз. Старик по-прежнему на коленях, губы неслышно шепчут молитву. Колючка по-прежнему нависает над ним, в руке топор. Эльфий браслет тлеет краснотой, будто уголек костра. По кровавому пятну на ее лбу Рэйт сделал вывод, что она боднула его в лицо.

— Тьфу, — хрюкнул он.

Приложив гору усилий, он перекатился, кровь из носа кропила ладони. Вот так, на колено… его занесло; чтоб удержать равновесие, он выбросил руку, но все-таки не упал. Головокружение утихало. Он сперва запнулся, подымаясь, но, в конце концов, сумел встать. И опять между стариком и Колючкой.

— Такие дела. — Он лизнул зубы и сплюнул кровь, потом раскинул руки, по новой закрыл глаза и замер — немного враскачку.

— Боги мои, ну ты и падла, — услышал он, как зашипела Колючка.

— Он что, псих? — сказал кто-то другой.

— Да заруби ты его, и все, — прорычал здоровяк с кособокой челюстью.

Снова тишина. Казалось, длиться ей вечно, и Рэйт сморщился и плотнее зажмурил глаза. С каждым выдохом что-то невнятно пищало в сломанном носу — как бы унять этот писк?..

Потом где-то заскребло, зашуршало. Он отважился приоткрыть полглаза. Колючка засунула топор в петлю на поясе и стояла, уперев руки в бока. Он глупо уставился на нее.

Значит, не умер.

— И что будем делать? — вскинулся мужик с кольцом в носу.

— Отпустим их, — ответила Колючка.

— С какой стати? — Воин со скошенной челюстью зарычал, брызжа слюной. — С какой стати нам их отпускать? А мою жену они отпустили, а?

Колючка повернула голову и поглядела на него.

— Еще слово, и встанешь сам посреди улицы на колени. Пусть идут. — Она за воротник вздернула старика на ноги и как следует подтолкнула в сторону дома.

Рэйт медленно опустил руки. Вместо лица — большая шишка.

Что-то брызнуло по его щеке. Он оглянулся и понял — здоровяк на него плюнул.

— Гад ты и сука. Это тебя надо было убить.

Рэйт устало кивнул, утирая его слюну.

— Айе, ты прав. Но не за это.

48. Слезы Отче Мира

Отец Ярви шестовал во главе. Звонкое эхо гнало по коридорам перестук эльфийского посоха, которым он убил Яркого Йиллинга. Наставник двигался так проворно, что Коллу пару раз приходилось припустить трусцой, чтобы держаться рядом. Оборванный плащ Скифр хлопал по эльфийскому оружию — она пристроила его на боку. Грохот доспехов Ральфа и его воинов поспевал следом. Мать Адуин, спотыкаясь, плелась позади. Ее рыжий гребень свалялся в бесформенный ком, а рука то и дело натягивала веревку, чтобы хоть немного ослабить захлест вокруг натертой шеи.

Широкий коридор был обставлен оружием: погнутым, в пятнышках ржи. Это оружие носили воины армий, побежденных Верховными королями за последние сотни лет. Но сегодня победа не осияла Верховного короля. Сквозь прорези окон Колл слышал шум разорения Скегенхауса. Обонял дым. Чувствовал заразный, как чума, страх.

Он свесил голову, пытаясь не думать о том, что сейчас творится снаружи. Пытаясь не думать о том, что произойдет внутри, когда отец Ярви и праматерь Вексен, наконец, сойдутся.

— А если она сбежала? — прервала его мысли Скифр.

— Здесь она, — проговорил Ярви. — Праматерь Вексен не из породы удиральщиков.

Коридор заканчивался высокими дверями темного дерева. Резные створки повествовали о житии Бейла Строителя. Как Бейл покорил Тровенланд. Как подчинил Ютмарк. Как потом забрался на холм из трупов убитых врагов и завоевал целиком все море Осколков. В другой раз Колл отдал бы должное, пусть не завоеваниям, но хотя бы их тонкому исполнению, но сейчас даже ему было не до столярных работ.

Дюжина стражников преградила им путь. Доспешные, с каменно-мрачными лицами и копьями наперевес.

— Посторонитесь, — молвил им отец Ярви. Воины Ральфа рассредоточились, насколько позволял коридор. — Скажите им вы, мать Адуин.

— Пропустите! Молю вас, пожалуйста! — Слова будто душили Адуин сильнее веревки, однако она не умолкала: — Город пал. И теперь любая пролитая кровь прольется впустую!

Колл от души надеялся, что они к ней прислушаются. Но, как обычно, не тут-то было.

— Не выйдет. — Капитан стражи был воителем далеко не из захудалых. На его проклепанном серебром щите красовался орел — эмблема первого из служителей. — Праматерь Вексен приказала держать на замке эти двери. А я принес ей обет.

— От этих обетов, — пробормотал Колл, — одно горе.

Скифр оттерла его, выдвигаясь на середину, с эльфьим талисманом у плеча.

— Или прощай, клятва, — или здравствуй, Смерть, — предоставила выбор она.

— Умоляю! — Мать Адуин попыталась пасть перед Скифр на колени, но воин с веревкой оттянул ее назад.

Капитан поднял щит и горделиво взглянул на них поверх кромки:

— Я не убоюсь тебя, ведьма! Я…

Оружие Скифр единожды гавкнуло — подобно удару грома, здесь, на узком пространстве. Полщита сдуло, рука капитана отлетела в огненных брызгах и ударилась об другого стражника. Самого предводителя швырнуло на дверь, потом откинуло на пол лицом. Одна нога дрыгнулась и застыла. Кровь растеклась под задымившимся телом, кровь оросила на дверях резные картинки. На пол упал, зазвенел и откатился в угол кусочек металла.

— Кто-нибудь еще желает сохранить преданность праматери Вексен? — поинтересовался Ярви.

Все стражники бросили оружие в тот же миг, будто сговорились заранее.

— Боже, смилуйся, — прошептала мать Адуин, когда Ральф переступил мертвого командира и взялся за железные ручки на двери — безрезультатно.

— Закрыто, — прорычал он.

Скифр снова подняла талисман.

— У меня есть ключ.

Ральф бросился на пол. Колл прижал ладони к ушам, и оружие выплюнуло огонь, вырвав куски прекрасной отделки на стыке двух дверей. Жалящей тучей взметнулись щепки. Не успело затихнуть эхо, как Скифр подошла, занесла ногу и сапогом раскинула искалеченные створки.

Палата Шепота закружит голову кому угодно — даже тому, кто навидался чудес Строкома. Стекло и камень работы эльфов простирались вдаль. Над ними зымыкался в кольцо балконный ярус на высоте в пять человеческих ростов. Настолько же выше отстоял еще один ярус, а над тем еще. Повсюду скакали шальные блики: посередине необозримого круга полов горел огромный костер. Погребальная крада из книг, разных записей, свитков встала бы вровень с королевским могильником. От жара ревущего пламени брови Колла покрылись испариной.

Сверху нависали изваяния шестерых Высоких богов, языки огня переливались в их гранатовых очах. Еще выше воздвигся новый кумир — Единый Бог. Ни мужчина, ни женщина, божество мягко и равнодушно взирало на уничтожение слов. На фоне пламени проступали фигурки поменьше. Серорясые сестры Общины — иные из них в ужасе вылупились на двери, иные продолжали рьяно подпитывать огонь, обгорелая бумага воспаряла в гулкую высь и плавно снижалась, как облетевшая листва.

— Остановить их! — истошно проверещал Ярви сквозь рев пламени. — Заковать их! В ошейники! Позже разберемся, кого казнить, кого миловать!

Дружинники Ральфа уже заполняли зал. Их кольчуги, клинки и нетерпеливые глаза сияли цветами пожара. Вот поволокли упирающуюся бритоголовую девочку, оскаленный рот в крови. Подмастерье, как и Колл, она лишь выполняла приказы. Он почесал старые отметины, давным-давно натертые собственным рабским ошейником.

Кто-то мог изумиться тому, как человек, сам настрадавшийся в рабстве, столь нынче скор обращать в рабов других, но Колл понимал что к чему. В конце концов, какие уроки нам преподали, те мы и выучили.

— Где праматерь Вексен? — взъярилась Скифр, роняя слюну с обгорелых губ.

— Наверху! — взвизгнула съежившаяся служительница. — На втором ярусе! — Верности в Скегенхаусе больше не было — только огонь и хаос.

По широкому полу, на ту сторону, в узкий проход — вокруг, как черный снег, сыпался пепел. Вверх по витой лестнице, выше и выше — дыхание разносит эхо, во тьме пляшут их тени. Мимо одной двери, в проем другой — навстречу слепящему свету.

У перил эльфийского металла стояла старая женщина в ниспадающей на пол рясе. Коротко стрижены белые волосы, рядом большая стопка книг — переплеты вышиты золотом, инкрустированы самоцветами. Она сгребла, что уместилось в руках, и бросила через перила: годы труда, десятилетия учения, века исследований отправились в пламя. Но таков ход вещей, когда Матерь Война расправляет крылья. В миг ликования она в клочья рвет пряжу, которую много поколений спрядал ее хныкливый муж Отче Мир.

— Праматерь Вексен! — позвал ее Ярви.

Она застыла, ссутулила плечи — затем медленно обернулась.

Женщина, которая правила морем Осколков, вершила судьбы бессчетных тысяч, повергала в трепет воителей и вертела королями, как куклами, оказалась не тем, что ожидал увидеть Колл. Не безумной каргой. Не стихией несокрушимого зла. Лицо ее было круглым, с густыми морщинами, и матерински заботливым. Мудрая. И дружелюбная. Никаких украшений, кричащих о ее верховенстве. Только на шее висела тонкая цепочка с нанизанными на нее листками записей. Предписания, вердикты, долги к взыканию, приказы к исполнению.

Она улыбнулась. Совсем не улыбкой затравленной жертвы. Нет, так смотрит наставник, чей своенравный ученик наконец-то явился на зов.

— Отец Ярви. — Голос спокойный, глубокий и ровный. — Добро пожаловать в Скегенхаус.

— Сжигаете книги? — Ярви медленно-медленно приблизился к своей старой госпоже. — Разве служитель не обязан беречь знания?

Праматерь Вексен легонько цокнула языком. Разочарование многоопытного учителя недальновидностью ветреного ученика.

— Ты взялся поучать меня обязанностям служителя? — Она кинула вниз последнюю охапку книг. — Тебе не принесет пользы накопленная мною мудрость.

— Она не нужна мне. — Он приподнял посох эльфов. — Я обладаю другим.

— Эльфы тоже обладали этим — и посмотри, что с ними стало.

— Я научился на их примере. Не говоря о вашем.

— Боюсь, ты ничему не научился.

— Плевать на учение, — прорычала Скифр. — Ты истечешь кровью за пролитую кровь моих детей, за пролитую кровь детей моих детей. — Она навела свое эльфийское орудие. — Жалею об одном — крови в тебе маловато.

Праматерь Вексен перед ликом Смерти даже не дрогнула.

— Если ты решила, что кровь твоих детей на моих руках, — значит, ведьма, тебя обманули. Когда донесли, что тебя заметили в Калейве, я обрадовалась тому, что ты убралась с моря Осколков. С меня довольно было б никогда тебя здесь не видеть.

— Ты — сама ложь, служительница, — рявкнула Скифр, пот заблестел на бороздах морщин. — Ты послала за мной воров и убийц!

Праматерь Вексен вздохнула, сожалея.

— Сказала убийца и вор, которая лижет пятки принцу лжецов. — Она окинула взглядом Колла, Скифр и, наконец, Ярви. — С той минуты, как ты поцеловал мою щеку после испытания, я знала, что ты — змея. И должна была тебя раздавить, но решила сжалиться.

— Сжалиться? — расхохотался Ярви. — Вы понадеялись, что заставите меня кусать других вам на пользу, а не во вред.

— Возможно. — Праматерь Вексен с омерзением поглядела на эльфье оружие в руках у Скифр. — Но мне и во сне б не приснилось, что ты посмеешь прибегнуть к этому. Нарушить древнейшую заповедь Общины? Ради честолюбия поставить весь мир под удар?

— Поговорку вы знаете. Пускай Отче Мир льет слезы от выбранных средств. Матерь Война улыбается достигнутой цели.

— Поговорку я знаю, но ее произносят уста душегубов, а не служителей. Ты — сам яд.

— Давайте не притворяться, будто только один из нас окунулся в сумрак. — В зрачках отца Ярви полыхнуло отраженное пламя, когда он чуточку придвинулся вперед. — Я — яд, который вы замешали по собственному рецепту. Отрава, что вы сварили, велев убить моего отца и брата. И не догадывались, что придется самой испить этого яду.

Плечи праматери обмякли.

— И у меня есть свои сожаления. Они — единственные плоды, что приносит власть. Но заносчивость Лайтлин втянула бы нас в войну рано иль поздно. Я попробовала убрать камень преткновения. Я пыталась выбрать наименьшее зло и наибольшее благо. Но ты призвал хаос.

Первая из служителей разорвала бумажные листки на шее и швырнула их в Ярви.

— Проклинаю тебя, предатель. — Она воздела руку, и Колл увидел наколотые на ладони круги внутри кругов из маленьких букв. — Проклинаю, именем Одного Бога и многих. — Ее голос звенел, наполняя эхом простор Палаты Шепота. — Да изменит тебе все, что ты любишь! Да сгниет все, что ты сотворишь! Да падет все, что ты возведешь!

Отец Ярви только пожал плечами.

— Нет ничего бесполезнее, чем проклятия проигравших. Если бы вы ступили на запретную землю Строкома, вы бы поняли это. Все на свете падет.

Он резко шагнул вперед и внезапно толкнул праматерь Вексен своей скрюченной ладонью.

Ее глаза потрясенно округлились. Пожалуй, как бы мы ни были мудры и как широко б ни зияла Последняя дверь, пересекать ее порог для нас всегда неожиданно.

Она нечленораздельно ойкнула, переваливаясь через перила. Эхо разнесло грохот, а потом долгий вопль ужаса.

Колл бочком подобрался к перилам, сглотнул, заглядывая через край яруса. Внизу все так же полыхал огонь, вился дым, мерцающий жар давил на лицо — тяжело, как гиря. Всемогущая первая из служителей разбилась у самого пламени. С такой высоты ее перекрученное тело казалось маленьким. Все на свете падет. Мать Адуин медленно опустилась рядом с ней на колени, прижимая ладонь к своим лиловым губам.

— Итак, я выполнил клятву. — Отец Ярви насупился на свою сухую руку, словно не веря, что же она сотворила.

— Да. — Скифр со стуком бросила эльфье оружие на пол террасы. — Мы оба свершили нашу месть. Как ощущения?

— Ждал большего.

— Месть — наш способ цепляться за то, что утрачено. — Скифр откинулась к стене, съехала вниз и села, скрестив ноги. — Клин в Последнюю дверь, и там сквозь щель проглядывают лица мертвых. Мы тянемся к мести изо всех сухожилий. Мы рвем все законы и заповеди. Но когда вот она, здесь — в наших руках ничего. Только горе и скорбь.

— Надо найти себе новую цель, к которой тянуться. — Отец Ярви положил сморщенную руку поверх перил и перегнулся. — Эй, мать Адуин!

Рыжая служительница медленно поднялась, поглядела на них, вверх — в свете костра на щеках ее блеснули слезы.

— Пошлите орлов к служителям Ютмарка и Нижеземья, — выкрикнул Ярви. — Пошлите орлов к служителям Инглефолда и Островов. Пошлите орлов ко всякому служителю, покорному праматери Вексен.

Мать Адуин недоуменно моргнула на тело повелительницы, затем подняла голову. Вытерла слезы ладонью и, как показалось Коллу, уже, без сучка и задоринки, приспособилась к новой действительности. А какой у нее был выбор? Какой выбор у любого из них?

— С каким сообщением? — спросила она с коротким, сухим поклоном.

— Передайте, что теперь они покорны праотцу Ярви.

49. Убийца

У дверей грудой лежали мертвецы. Жрецы Единого бога, прикинул, судя по рясам с солнцем о семи лучах, Рэйт. У каждого расколота голова. Кровь струилась из-под тел, собираясь темным ручейком на ступенях белого мрамора, — и дождь разбавлял ее в розовый цвет.

Пожалуй, надо было им попросить пощады. Хорошо известно, что Крушитель Мечей предпочитает рабов, а не трупы. И то правда — зачем убивать то, что можно продать? Но сегодня, кажись, Горм в настроении все уничтожить.

Рэйт шмыгнул расквашенным носом. Хрустнули щепки, он перешагнул обломки дверей и ступил в великий храм Верховного короля.

Крышу закончили только наполовину, голые стропила торчали под белесым небом, дождь накрапывал на мозаичный, тоже наполовину доложенный, пол. Стояли длинные скамьи, наверно, чтобы единоверцы усаживались в молитве, но сейчас тут верующих не оказалось. Одни ванстерландские воины — пьют, ржут и ломают.

Один уселся на лавку, закинул сапог на сапог. Нацепил вместо плаща парчовую занавеску, голову запрокинул и ловил на язык капли дождя. Рэйт прошел мимо, между двух колонн — высоких и стройных, как стволы деревьев. Шея затекла пялиться вверх на узоры лепнины.

На столе посреди просторной палаты лежало тело. Его окутывал и струился по полу красный с золотом плащ. В пальцах, иссохших в бледные крючья, украшенный драгоценностями меч. Рядом стоял, угрюмо опустив глаза, Сориорн.

— Совсем коротышка, — сказал знаменосец, похоже, где-то посеявший знамя. — Для Верховного-то короля.

— Это он и есть? — пробормотал Рэйт, недоверчиво всматриваясь в морщинистое лицо. — Величайший человек на свете, восседавший между богами и королями? — Больше похож на старого барыгу-работорговца, чем на правителя моря Осколков.

— Он мертв уже много дней. — Сориорн выдернул клинок из безжизненных рук — одна ладонь мертвеца хлопнула о столешницу. Он приставил острие к полу и достал долото, собираясь сбить навершие — гроздь самоцветов. Замешкался.

— У тебя есть молоток?

— У меня ничего нет, — сказал Рэйт чистую правду.

На дальнем конце палаты высокие стены были расписаны розовым, синим и золотым. Роспись повествовала о крылатых женщинах. Рэйту ни за что не понять ее смысла, но работа над ней явно заняла многие часы. Дни, недели. Ратники Горма со смехом упражнялись на этих женщинах в меткости. Швыряли топоры — откалывали, раскидывали по полу облицовку. Некогда эти люди ухохатывались вместе с Рэйтом, глазея, как сгорают усадьбы по всему приграничью. Теперь они не уделяли ему и беглого взгляда.

В задней части храма высился мраморный помост, на помосте огромная плита черного камня. Гром-гиль-Горм стоял, уперев в плиту кулаки, и угрюмо разглядывал окно в вышине. Там пластинами разноцветного стекла была выложена картина. Фигура в солнечных лучах что-то протягивает человеку с бородой.

— Красиво, — прошелестел Рэйт. Превосходно придумано — Матерь Солнце, пронизывая стекло, испускала лучи причудливых красок на пол и на каменную плиту. На свечи, чашу и кувшин с вином, что стояли сверху на ней.

Горм покосился на него:

— Помню время — ты считал красивым только доблесть и кровопролитие.

Рэйт не в силах был этого отрицать.

— Видимо, люди меняются, государь.

— И редко к лучшему. Что у тебя с лицом?

— Высказал женщине не то, что нужно.

— Внушительный довод она тебе привела.

— Так точно. — Рэйт поморщился, тронув стреляющий болью нос. — Колючка Бату кого хошь переспорит.

— Ха-ха! Не говори, что тебя не предупреждали на ее счет.

— Боюсь, я часто бываю неосмотрителен, государь.

— Грань между смелостью и безрассудством нелегко определить и мудрому глазу. — Горм задумчиво поиграл одним из яблок мечей на шее — интересно, клинку кого из мертвых оно служило противовесом? — Я тут ломаю голову, но так и не вник, о каком событии гласит нам это окно?

— Наверно, о том, как их Единый Бог дарует престол Верховному королю.

— Точно! — щелкнул пальцами Горм. — Но это наглая ложь. Я как-то видал мужика, который смастерил этот престол, — и он никакой не бог, а раб из Сагенмарка, и изо рта у него ужасно несло. Никогда не считал это кресло образцом столярного искусства, и мнение мое неизменно. Вычурное какое-то. Пожалуй, сделаю-ка я новое.

Рэйт удивленно вскинул бровь:

— Новое, государь?

— Скоро, скоро я сяду в Палате Шепота, Верховным королем надо всем морем Осколков. — Горм прищурился с хитроватой улыбочкой. — Еще ни один муж не был облагодетельствован столь великими недругами, как я. Три брата — Атрик, Одем и Атиль. Хитроумная королева Лайтлин. Йиллинг Яркий. Праматерь Вексен. Наконец, сам Верховный король. Я одолел их всех. Силой, иль хитростью, или удачей в бою. Благосклонностью Матери Войны и коварством отца Ярви.

— Великий воин — тот, кто еще дышит, когда на пир слетаются вороны. Великий король — тот, кто увидит, как горят трупы его врагов. — Ничего, кроме пустоты, не звенело для Рэйта теперь в этих словах, но Горм умилился. Мужчин всегда умиляет, когда кто-то вторит их поучениям.

— О да, Рэйт, да! Твой брат умел говорить складно, но ты всегда был тем из двоих, кто умен. Тем, кто понимал истинную подоплеку! Все верно, Скара станет королевой всему миру на зависть, будет умело распоряжаться моей казной и принесет мне здоровых детей, а ее искренние и праведные речи помогут завести друзей и союзников на других берегах моря. Ты оказался прав, когда отказался ее убивать.

Рэйт до боли стиснул кулак.

— Вы действительно так считаете, государь? — Его голос надломился и превратился в ничто, его тошнило от ревности, мутило от несправедливости, но Горм принял его подкатывающие слезы за слезы искренней благодарности.

— Истинно говорю, и… я тебя прощаю. — Крушитель Мечей просиял так, словно богаче его прощения на свете не существовало даров. А уж Рэйту не мечтать о большем и подавно. — Матери Скейр подавай во всем постоянство. Но мне в приближенных нужны мужчины, а не беспрекословные рабы. По-настоящему верный слуга порой должен оберегать хозяина от его собственных опрометчивых решений.

— Боги и врямь возлюбили вас, государь, и даровали больше, чем любой мог бы только желать. — Больше, чем любой бы заслуживал. Особенно такой, как этот. Рэйт вгляделся в это сияющее лицо, в шрамах от сотен боев и схваток. Омытое яркими переливами цветных лучей. В лицо человека, которого он некогда чтил, кем восторгался. Лицо того, кто сделал Рэйта таким, какой он есть.

Убийцей.

Он снял с алтаря золотую чашу.

— Позвольте наполнить бокал в честь вашей победы! — И наклонил кувшин, и густое вино расплескалось — красное, как кровь на мраморном алтарном помосте. Он сделал глоток, полагавшийся чашнику, — удостовериться, что вино не опасно для губ, достойней, чем у него.

Позади грохнуло, посыпалась громкая брань, и Горм повернулся на шум. Рэйт запустил пальцы в цепь на поясе и почувствовал прохладу стекла.

Усохлый, волокнистый труп Верховного короля столкнули с прощального ложа. Он шмякнулся на пол, а двое воинов Горма дрались за его алый саван. Как собаки, не поделившие кость, они тянули, надрывая, драгоценную ткань — каждый к себе.

— В этом есть своя песня, — пробубнил Горм, глядя на голое тело того, кто правил морем Осколков, а ныне в унижении валялся на своем недостроенном полу. — Все-таки сегодняшний день вдохновит множество песен.

— Баллад о падениях столиц, о погибели королей! — произнес Рэйт. Он преклонил колено и протянул своему господину золотую чашу. В точности, как всегда по окончании поединка либо сражения. После всякой победы. После каждой сожженной усадьбы. После любой завалящей смертишки.

— Пьем за нового Верховного короля! — провозгласил он. — Из принадлежавшей старому чаши!

— Соскучился я без тебя, Рэйт. — Горм потянулся к чаше с радостной улыбкой, совсем как у Скары, когда кольчуга пришлась ей впору. Однако сегодня руки у Рэйта не дрожали. — Я проявил мелочную неблагодарность, а сам видишь, что бывает с неблагодарными государями. Ты вернешься ко мне и снова встанешь с моим мечом, за моей чашей. — И Горм поднес напиток к губам.

Рэйт основательно перевел дух и со взохом выдавил:

— Это все, о чем я в жизни мечтал.

— Бве. — Крушитель Мечей наморщил нос. — Мерзковатый привкус у этого вина.

— Здесь у всего мерзковатый привкус.

— Воистину. — Горм сделал новый глоток и сузил глаза на Рэйта над краем чаши. — Ты очень заметно изменился. Время, проведенное с моей королевой, научило тебя проницательности и терпению.

— Королева Скара помогла мне на многое взглянуть с другой стороны, государь. Мне сейчас следует отправиться к ней и доложить об уходе на прежнее место службы. Так полагается поступить.

— Ты решил поступить как полагается? У тебя в самом деле зашел ум за разум! — Горм осушил чашу, со звоном бросил ее на алтарь и вытер с бороды пару капель. — Ну что ж, ступай к королеве. Она, должно быть, уже на берегу. В конце концов, завтра утром наша свадьба. Полагаю, ей будет грустно потерять ее любимого пса! — Крушитель Мечей потянулся и дернул Рэйта за волосы. — Зато я буду рад вернуть назад своего.

Рэйт согнулся в поклоне.

— Ваш пес обрадован гораздо сильнее, государь. — На этом он повернулся и сошел с помоста — вразвалку, почти как встарь. Кивнул Сориорну — тот как раз входил сюда с навершием, отколупанным от меча Верховного короля.

— Велите сжечь это сооружение, государь? — услышал Рэйт вопрос знаменосца.

— Зачем сжигать то, что можно использовать? — ответил Горм. — Пара ударов резцом переделают эти убогие изваяния в статуи Матери Войны, и мы одним махом соорудим здесь ее великий храм! Наш справедливый ответ той, что подарила своему возлюбленному сыну целое море Осколков…

Рэйт с улыбкой вышел в ночь. На этот раз он не сожалел ни о чем.

50. День счастья

Скара смотрела на себя в зеркале.

Вспомнилось, как точно так же она стояла у зеркала в Торлбю после бегства из горящих развалин дедушкиного дворца. Кажется, прошло сто лет. Тогда она с трудом узнавала хрупкую девчушку за стеклом. Теперешняя остролицая женщина тоже ей едва ли знакома. У этой женщины гордый и независимый взгляд, непреклонно сжатые губы, и видно, что ей не терпится пустить в ход кинжал, что висит на поясе с дорогими каменьями.

Скара повернула обручье, которое некогда надевал Бейл Строитель. Алый рубин подмигнул ей. Это — дедов. Она представила, как бы дед сейчас ею гордился, нарисовала перед собой его улыбку. А затем вздрогнула от воспоминания о том, как его тело ткнулось в очаг, и опять сглотнула знакомую тошноту, закрыла глаза и попыталась утихомирить глухую колотьбу сердца.

Раньше она внушала себе: когда Яркий Йиллинг умрет, ты станешь свободна.

Невольница осторожно надевала ей на шею цепь из яблок клинков. Скоро на ней закачается и ключ Верховной королевы. На плечи легла холодная тяжесть звеньев. Груз совершенных поступков, груз сделанного выбора.

Вместо того чтобы изгнать призраков матери Кире и короля Финна, она подселила к ним призрак Яркого Йиллинга с его сподвижниками вместе. Вместо свободы от касания его хладных пальцев там, в затененном чертоге Леса, она приковала к себе его предсмертную хватку на поле у стен Мыса Бейла.

Права была мать Ауд. Чем быстрее вы убегаете от прошлого, тем скорее оно вас настигнет. Остается одно — повернуться к нему лицом. Объять его. С его помощью мудрее подготовиться к будущему.

В дверь увесисто стукнули. Скара отрывисто перевела дух и открыла глаза.

— Входите.

Синему Дженнеру на церемонии выпало место отца невесты. По-честному — нынче он для нее ближайший к тому, что может считаться семьей. Новый рвотный позыв посетил ее при взгляде на священную ткань на плече у налетчика. Этим мотком ее руку припутают к руке Горма — на всю жизнь привяжут их друг к другу.

Старый разбойник встал рядом с ней. Его изрытое, потрепанное лицо в зеркале казалось вдвое потрепанней — он покачал головой:

— Смотритесь вы настоящей Верховной королевой. А как себя чувствуете?

— Как будто сейчас проблююсь.

— Говорят, девушкам в день свадьбы именно так и положено себя ощущать.

— Все ли готово?

Если она уповала на то, что великий потоп смоет гостей далеко в море, то ожидания не оправдались.

— Невиданно и бесподобно! Королева Лайтлин привезла мили белого полотна на драпировку, всю Палату Шепота разукрасили гирляндами осенних цветов и устлали осенней листвой. Истукана Единого Бога обезглавили, а скоро и тела лишат. Теперь, как и положено, здесь заправляют Высокие боги. О праотце Ярви говорите что хотите, но он раз берется за дело — доведет до конца.

Скара с изумлением пшикнула:

— Праотец Ярви, ничего себе!

— Да, в последнее время полно народу забралось наверх.

— Забралось на холм из трупов. — Она поправила цепь наверший. Прямо на груди вспыхивал алмаз Яркого Йиллинга. — И выше всех залезла я.

Дженнер не вслушивался.

— Со всего моря Осколков люд понаехал. Из Гетланда, Тровенладна, с Ванстерских земель. С Инглефолда, Нижеземья, с Островов. Шенды, и баньи, и боги, а вовсе не я, знают, с каких земель кто еще. Даже с Каталии прибыли посланцы на встречу с Верховным королем — и надо же: пока плыли, он уже поменялся.

— Как у людей настроения?

— Многие раны не зажили, и всегда найдутся те, кто не прочь затеять бучу. Однако в основном люди счастливы, что Война-Матерь сложила крылья и на лице Отче Мира опять улыбка. Много кто презирает Горма, еще больше, кто не доверяет Ярви, но любовь к вам перевесит и тех и этих.

— Ко мне?

— Вширь и вдаль разошлась ваша слава! Королева-воительница в одиночку встала на защиту страны! Женщина, что повергла в бою самого Йиллинга Яркого, но утешила и поддержала его перед кончиной. Слыхал я, вы есть сочетание величия и милосердия. Ашенлир возрождается.

Скара обалдело уставилась в зеркало. Не помнила она утешений между собой и Йиллингом. Только мошну с бумагами. Она отрыгнула кислым воздухом, положила ладонь на живот. Изводили ли желудок Ашенлир ее страхи?

— Песни и настоящая правда редко садятся за один стол, согласны? — тихо шепнула она.

— Почитай, никогда, даже в самой тесной комнате, но скальдов нанимают не за правдивые речи. — Помедлив, Синий Дженнер взглянул на нее из-под бровастого лба. — Вы уверены, что хотите этой свадьбы?

Она была очень, очень далека от уверенности, но нельзя же громоздить еще и его сомнения поверх собственных.

— Я приняла уговор. Отвернуть я не в силах, если бы и хотела.

— Но тем не менее хотели бы? Пускай Крушитель Мечей не самый плохой человек, но, по-моему, я знаю вас, моя королева. Если б вы были вольны выбрать сами, вряд ли он стал бы вашим мужем…

Скара сглотнула. Та девчонка, какой она была до того, как дедушкин чертог поглотило пожарище, могла бы мечтать об ином избраннике. Та девчонка, которая во тьме прижималась поближе к Рэйту, — тоже. Но она уже совсем не девчонка.

Она вскинула подбородок и внимательно окинула советника сощуренным взором. Весь вид ее выразил уверенность. Так надо.

— Значит, вы не настолько хорошо меня знаете, Синий Дженнер. Сегодня Гром-гиль-Горм взойдет на трон Верховным королем. Он самый прославленный воин вокруг моря Осколков. Союз Ванстерланда с Тровенландом сделает нас сильными и сделает сильным наш народ, и больше никогда ночью захватчики не придут, неся огонь, в Ялетофт! — Она невольно едва не сорвалась на крик и опустила голос. Заставила сердце утихнуть и продолжала говорить от ума. — Горм — муж, которого бы я избрала. Горм — избранный мною муж.

Синий Дженнер потупился на свои башмаки.

— Нисколько не хотел в вас усомниться…

— Я знаю, что у вас на душе. — Скара ласково прикоснулась к его плечу, и ее взгляд встретился с его чуточку влажным взглядом. — Вы заступились за меня, когда никто не смел мне помочь, и вы по-прежнему за меня. Молюсь, чтобы вы всегда были на моей стороне. Но эта свадьба — мой долг. И я его не отрину. — Ей просто нельзя. Как бы ни было от этого больно.

Синий Дженнер ответил той щербатой улыбкой, которую она успела полюбить. Задубелое от невзгод лицо прорезали радостные морщинки.

— Ладно, пойдемте-ка, выдадим вас замуж.

Оба повернулись, когда бахнула дверь. Мать Ауд переступила порог, пуча глаза. Новый балахон длинен не по росту, ноги ее заплетались, одышливо вздувалась грудь, и на бледном лбу блестки пота. Не требовался великий ум, чтобы понять — ее сгибает гнет тяжкой вести.

— Не тяните! — выпалила Скара, тошнота щекотала у самой гортани.

— Государыня… — с круглыми, на круглом лице, глазами мать Ауд глотнула воздуха. — Гром-гиль-Горм умер.

51. Изменить мир

— Я знаю, это ты! — ревела мать Скейр, ее лютая ярость переполняла Палату Шепота до крыши и эхом лупила вниз так неистово, что Колл вжал голову в плечи. — Или эта твоя сука…

— Если вы о королеве Скаре, то она не сука и не моя. — Праотец Ярви улыбался, свирепость Скейр отскакивала от него без следа — как стрелы от эльфийского камня. — Если б вы знали, что это я, то предоставили бы улики, а их у вас нет, поскольку я-то знаю, что ничего подобного не делал.

Скейр отверзла рот, но Ярви перебил ее:

— Мы говорим о Гром-гиль-Горме, Крушителе Мечей, Творителе Сирот! Он вечно хвастался, что ни один мужчина не имеет столько врагов! Каждое навершие на цепи, что он носил, означало чьи-нибудь счеты, которые не терпелось свести.

— И, если на то пошло… — Колл развел руками, стараясь выглядеть солидно и серьезно. — Иногда люди просто берут и… умирают.

Теперь мать Скейр обратила к нему пылающий гневом взор:

— О да, за содеянное кое-кто просто умрет, попомни мое слово!

Мрачная охрана праотца Ярви зашевелилась. Лица стражников скрывали пластины забрал, зато оружие эльфов недвусмысленно торчало на виду. Гребцы с весел «Южного Ветра», ходившие в Строком, заболели. Трое уже умерли. Похоже, без волшебных фасолин Скифр древние руины смертоносны в точности, как гласила молва. Выходит, в обозримом будущем никто не отправится за новыми талисманами, правда нацепить на себя те, что есть у праотца Ярви, охотников вдосталь. Немудрено — стоит только им взять в руки колдовские предметы, и они сильнее любых воителей всех преданий и песен.

— Вам действительно больше нечем заняться, мать Сейр, чем бросаться в моего ученика пустыми угрозами? — отец Ярви равнодушно пожал плечами. — Горм умер, наследников у него нет. Ванстерланд погрузится в хаос, ведь каждый воин мнит себя сильнейшим и полезет это доказывать. Ваша обязанность поддержать там порядок и обеспечить появление нового короля без черезмерного кровопролития.

— О, нового короля я отыщу, будь уверен. — Она обожгла Ярви взглядом и зарычала: — А потом докопаюсь до правды, и расплаты не миновать. — Служительница когтистым пальцем указала на изваяния Высоких богов. — Боги все видят! Их суд непременно свершится!

Ярви встопорщил бровь.

— Я на себе испытал, что им вечно недосуг вершить этот суд. Докапывайтесь до какой вам угодно правды, но отныне мы обойдемся без Верховных королей. Последний из них не принес нам ничего, кроме крови. Пришло время морю Осколков исцелять увечья. — Свою калечную руку он, немного замявшись, приложил к груди. — Отныне власть ложится на плечи Общины Служителей, и новым днем правит Отче Мир.

От отвращения мать Скейр с негодованием зашипела:

— Даже праматерь Вексен не помышляла усесться так высоко!

— Все это ради большего блага и отнюдь не моего собственного.

— Как любят повторять притеснители!

— Если вам противен мой образ действий, отчего б не отказаться носить эльфье оружие? Не оно ли, воплощенное зло, с первых дней приводило вас в ужас?

— Порой со злом необходимо бороться злом. — Скейр поглядела на охранников Ярви и поправила эльфийский талисман под хламидой. — Если этот мир и обязан чем-то тебе, то единственно вот этим уроком.

Суровая гримаса Ярви окостенела.

— Вы бы проявляли надлежащее уважение, мать Скейр. Хотя бы к посту праотца Общины, если не к человеку, что его занимает.

— Вот тебе разом все мое уважение. — И она харкнула на пол, прямо под ноги служителю. — Наш разговор не окончен.

Стук шагов отдавался в необъятной шири под сводом, пока она шла на выход из Палаты Шепота.

— Беда. — Ярви невозмутимо растер плевок подошвой. — А мы-то так здорово с ней дружили. Тем не менее. — И он повернулся к Коллу с полуусмешкой. — Ведь враги — цена нашего успеха?

— Так меня учили, отец Ярви. — Колл быстро поправился: — То есть праотец Ярви.

— Учили правильно. Пошли пройдемся.

С утра прошел дождь, и хотя Матерь Солнце стояла высоко и сияла ярко, серые мостовые Скегенхауса пестрели кружочками луж. Все пожары потушили, однако ветерок до сих пор навевал привкус гари. Убийству был положен конец, и все же острое ощущение творимого произвола не покидало город. Торговцы вполголоса окликали прохожих, народ спешил по делам, не поднимая глаз. Даже собака вдалеке лаяла как-то испуганно. Матерь Война, может, уже и сложила крылья, но Отче Мир пока не спешил усесться за свое веретенце.

Под длинной тенью башни Общины собирались просители. Горожане шли бить челом за помилование арестантов или за снисхождение к своим грехам. Перед непоколебимо печатавшим шаг праотцом Ярви люди падали на колени, в жижу, пресмыкались, восклицая хвалу и благодарность за спасение города от свирепых шендов.

Никто не заикнулся о том, что именно он, Ярви, сперва шендам город и отдал. При нем, по крайней мере, об этом молчали.

— Прежде люди кивали вам при встрече, — пробормотал Колл. — Кланялись, если чего-то хотели от вас. Теперь становятся на колени.

— Просто перед праотцом Общины Служителей подобает преклонять колени, — проурчал тот. Взмахом усохшей руки он выразил признательность наиболее раболепным челобитчикам.

— Айе, но перед кем они преклоняются — перед ним или перед эльфьим оружием в руках его стражи?

— Какая разница, раз они так и так на коленях?

— Получается, уважение и страх — одно и то же?

— Разумеется, нет, — сказал Ярви, не замедляя ход. Большую часть стражи он отрядил расчистить толпу. — Уважение сметет, сдует в шторм. У страха корни покрепче.

Среди разрухи копошились группки невольников. Надрывались под недреманым хлыстом надзорных — придавали городу приблизительно прежний, до разграбления, вид. Некоторые из них, Колл ничуть не сомневался, прежде были вознесены и обласканы милостью праматери Вексен. Они теперь уяснили — чем выше ты заберешься, тем дальше падать тебе грозит.

Это заставило Колла задуматься, а вправду ль они по-настоящему изменили мир, пролив столько крови? Ладно, теперь ошейники носят другие люди и другие люди держат их цепи, но жизнь осталась все той же жизнью. Те же вопросы. И те же ответы.

— Что-то ты странно притих, — заметил праотец Ярви, когда они подходили к порту.

— Порой, когда над чем-то слишком усердно трудишься, не понять, что с этим делать, когда работа готова.

— По итогу, в победе остается не так уж много победного. — Взгляд Ярви скользнул исподлобья и, как всегда казалось Коллу, прямиком в его мысли. — Причина лишь в этом?

— Есть кое-что, что мне, как сказать… докучает. — На самом деле оно прожгло дыру в разуме Колла, с того дня, как там поселилось.

— Ты же вроде у нас не из тех, кто прячет беспокойства в себе.

Колл размял шею. Цокнули, придавая уверенности, кладовщицкие гирьки под рубахой.

— Матушка учила меня: лучший щит — это честность.

— Прекрасный совет, других твоя мать не давала. Стало быть — говори честно.

— Праматерь Вексен… — он поскреб под ногтем. — Она сказала, что не посылала людей сжигать семью Скифр.

Ярви пристально посмотрел на Колла — сверху вниз. Словно теперь, став праотцом Общины, разглядывал его с недосягаемых высот.

— Ложь. Как ложь о предателе в рядах нашего союза. Праматерь Вексен отлично разбиралась, как посеять разлад среди своих врагов. И сеет по-прежнему, из-за Последней двери.

— Наверно… — Колл свел кончики указательных пальцев, надавил — они надулись, побелели. Слова давались с трудом. — Вы сами наставляли меня: спроси, кому выгодно?

Праотец Ярви встал как вкопанный, и Колл услышал, как сзади грохнула, останавливаясь, его стража. По булыжникам к нему дотягивались их тени. Тени эльфийского оружия в их руках.

— Ну и кому же выгодно?

— Вам, — квакнул Колл, не поднимая глаз с пальцев, и тут же скороговоркой понес: — вернее, нам. Гетланду. Вообще всем нам. Не сгори ее терем, Скифр не приехала бы на север. Без Скифр не состоялось бы путешествие в Строком. Без путешествия в Строком не было б оружия эльфов. Без оружия эльфов не было б победы у Мыса Бейла. Без победы у мыса Бейла…

На плечо Колла опустилась ладонь отца Ярви и оборвала его лепет.

— Будущее — краина, затянутая туманом. Ты в самом деле считаешь, что я заранее продумал всю цепочку событий?

— Возможно…

— Тогда ты одновременно и льстишь мне, и оскорбляешь. Я всегда утверждал, что обладать властью означает окунуться плечом в сумрак. Но не обоими плечами сразу, Колл. Скифр была нашим другом. Ты серьезно решил, что я способен подослать к ней убийц? Сжечь ее детей?

Глядя в его блеклые глаза, Колл гадал: а есть ли на свете хоть что-то, на что первый из служителей окажется не способен? Но улик у него не больше, чем у матери Скейр, а шансов на правосудие еще меньше. Он наскоро натянул на лицо улыбку и покачал головой:

— Конечно же, нет. Просто эта мысль… докучала мне. Вот.

Отец Ярви отвернулся.

— Что ж, кому бы то ни было труднее станет тебе докучать, когда ты займешь мое место служителя Гетланда. — Он бросил это, как псарь швыряет кость, и Колл, бойкий щенок, тут же за нею погнался.

— Я? — От спешки ее схватить его голос стал по-девчачьи писклявым. — Стану служителем Гетланда?

— Как раз в твои годы я принял посох матери Гундринг. Знаю, ты не очень-то в себя веришь. Зато в тебя верю я. Давно приспела пора пройти испытание, принять обет и сделаться полноправным служителем. Ты сядешь подле Черного престола, и будешь зваться отец Колл, и примешь свое наследие: травы, и книги, и тихое слово.

Перед ним исполнение всех желаний. Почтение, власть, достойное применение его талантов. Отец Колл. Не мальчик — мужчина. Так отчего сейчас его накрыл ужас?

Причалы кишели славными отпрысками человечества. Народ торговался, грозил и спорил на шести языках, которые Колл знал, и еще шести ему неизвестных. Мачты, снасти, приколы и сходни; корабли и другие корабли, приходят, отходят, снуют — все смешалось в спутанный клубок. Скрипели и клацали весла. Многие покидали Скегенхаус, после смерти Горма окутанный мглой взаимного недоверия. Шенды уже убрались с награбленным, недовольно ропча, что им досталась лишь часть от обещанного. Тровены держали курс домой: отстраивать поломанные усадьбы, разрушенные города, разоренную страну. Без сковывавшей их воедино Гормовой цепи ванстерцы уже разбились на клики и наперегонки мчались назад — сберечь свое или прибрать к рукам чье-то чужое, пока зима не сомкнула на севере ледяную хватку.

— Уезжает много народу, — заметил Колл.

— Верно. — Отец Ярви удовлетворенно вздохнул, наблюдая за сутолокой. — Но некоторые люди и прибывают.

То были востроглазые торговки из Гетланда, слуги Золотой Королевы, приплывшие выбивать подати со всякого судна, что пойдет через проливы. То были настырные прядильщики молитв, усердные в своей цели — выжить Единого из Скегенхауса и распевать славословия многим богам на всех углах. И каждый день заваливались все новые безземельные воины — праотец Ярви нанимал их со всех концов моря Осколков — со свеженамалеванными белыми орлами Общины на щитах.

— Мечей с собой навезли в изобилии, — протянул Колл.

— Обязательно. Мы должны хоть ненадолго сохранить на лице Отче Мира улыбку.

— С каких пор Отче Мир улыбается, глядя на мечи?

— Звон мечей — это лишь полвойны, Колл, но и скрип сохи — лишь полмира. — Ярви опер сухую руку на эфес кривого меча, который носил, как и прежде. — Клинок в правильной руке есть орудие добродетели.

Колл смотрел, как мимо идет строй хмурых ратников. Оружие они несли горделиво, как молодая жена свой ключ.

— Кто решает, чьи руки правильные?

— Решим мы. Мы обязаны. Долг облеченного властью отбросить детские измышления и выбрать меньшее зло. А иначе мир скатится в хаос. В тебе по-прежнему бродят сомнения, Колл?

— Сомнения? — Боженьки, да он из них и состоит. — Нет, нет, нет. Вовсе нет. — Колл прокашлялся. — Может, и так. Я знаю, сколь многим я вам обязан. Я лишь… боюсь подвести вас.

— Ты нужен мне здесь, рядом со мной, Колл. Твоему отцу я обещал тебя освободить — и выполнил обещание. Твоей матери я обещал за тобою присматривать — и занимаюсь этим сейчас. — Его голос смягчился. — Свои сомнения бродят и во мне, и ты… помогаешь мне выбрать правильный путь. — В голосе зазвучала слабость, которую Колл доселе не слыхивал и услышать не ожидал. Почти мольба. — Ральф уплывает в Торлбю, к жене. Мне нужен кто-то, на кого я могу положиться. Кто-то, кто напомнит о том, что добро мне по силам. Не наибольшее благо, а… добро. Прошу, помоги мне пребывать в свете.

— Мне еще столькому надо научиться… — замямлил Колл. Но как бы он ни изворачивался, ускользнуть было невозможно.

— Ты будешь учиться делом. Как учился я сам. Как должен учиться каждый. — Ярви щелкнул пальцами. — Давай-ка пошлем испытание подальше.

Колл заморгал на наставника:

— Пошлем подальше?

— Я праотец Общины, кто рискнет мне перечить? Ты можешь сразу принять свой обет. Можешь прямо здесь преклонить колени и стать отцом Коллом, служителем Гетланда!

Пускай в воображении Колла дело никогда не происходило на пристани, но что этот решающий миг рано или поздно настанет, он хорошо представлял. Мечтал о нем. Хвастался им. Охотно и назубок заучил слова обета.

Он, Колл-резчик, враскачку опустился на колени, сырость пропитала штаны. Над ним нависал праотец Ярви и улыбался. Ему не требовался угрожающий вид. Безлицые стражи, что скрывались где-то там, за плечом, справлялись за него с этой работой.

Стоит лишь произнести обет вслух — и он служитель. Не просто брат Колл, но отец Колл. И он встанет к плечам королей и начнет менять мир. Будет настоящим мужчиной, как мечтала мать. Никогда не будет изгоем. Никогда не будет слаб. Никогда у него не будет жены, не будет семьи, одна лишь Община Служителей. И в свете пребывать он больше не будет, но одним плечом окунется в сумрак. По меньшей мере, одним.

Все, что для этого нужно, — произнести слова вслух и встать.

52. Один голос

В середине особняка, который заняла Скара, располагался заросший внутренний двор. Он был забит сорняками, задушен плющом, однако в прошлом за ним ухаживали: поздние цветы по-прежнему распускали бутоны, поднимая под солнечной стеной ароматный мятеж против дикого запустения.

И хотя листья облетали, а год клонился к холодам, Скаре нравилось тут сидеть — на облепленной лишайником каменной скамейке. Дворик напоминал ей обнесенные стеной сады позади палат Леса, где мать Кире учила ее названиям лекарственных трав. С тем отличием, что лекарственные травы тут не росли. И не было в живых матери Кире.

— Погода в Скегенхаусе стоит…

— Нездоровая, — закончила за нее мать Ауд.

Как обычно, служительница подобрала удачное слово. Горожане погружены в пучину страха и недовольства. Остатки союза стран точат клыки, примериваются к глоткам недавних соратников. Повсюду рыщут воины праотца Ярви: на плащах пошит белый голубь Отче Мира, однако взвинченные, скорые на расправу руки не расстаются с орудиями Матери Войны.

— Пора отчаливать в Тровенланд, — сказала Скара. — Нас ждет много дел.

— Корабли уже готовят, моя королева, — произнес Синий Дженнер. — Я собирался предложить весло Рэйту…

Скара въедливо на него посмотрела.

— Он просился в команду?

— Он не той породы. Но, говорят, с Колючкой Бату у него не заладилось, и не то чтобы его теперь взяли носить меч за Гормом…

— Рэйт сделал свой выбор, — надтреснуто отрезала Скара. — С нами он не поедет!

Дженнер сморгнул.

— Но… он сражался в проливах за вас. Спас мою жизнь на Мысе Бейла. Я сказал ему, что у нас для него всегда есть местечко…

— Не следовало так говорить. Не от меня зависит исполнение вашего обещания. — Ее ранило то, как сильно уязвили его эти слова.

— Слушаюсь, государыня, — буркнул он и на негнущихся ногах прошел в дом. Скара осталась наедине со служительницей.

Ветер зябко вихрил во дворе. Листья гонялись друг за дружкой среди старых камней. Где-то в сухом плюще чирикала птица. Мать Ауд прочистила горло.

— Моя королева, я должна вас спросить. Ваша кровь исходит без перебоев?

У Скары внезапно тяжело стукнуло сердце. Лицо зарделось, и она потупилась в траву.

— Государыня?

— Нет.

— И… возможно, в этом причина… вашей неохоты дать весло Гормову меченосцу? — Да, Синий Дженнер сбит с толку, но мать Ауд, очевидно, догадалась о правде. Беда с прозорливыми советниками в том, что они легко раскусят как вражескую ложь, так и вашу.

— Его зовут Рэйт, — заворчала Скара. — Называйте его хотя бы по имени.

— Тот, Кто Взращивает Семя, благословил вас, — мягко произнесла служительница.

— Он меня проклял. — При этом Скара понимала — винить, кроме себя, ей некого. — Когда не знаешь, переживешь ли завтра, о послезавтрашнем дне не задумываешься.

— Никому не под силу постоянно совершать лишь обдуманные поступки. Как вы хотите разобраться теперь?

Скара уронила голову на руки.

— Спасите меня, боги. Понятия не имею.

Мать Ауд склонила колено.

— Вы можете выносить дитя. И даже оставить все в тайне. Но есть вероятность осложнений. Для вас лично и вашего престола.

Скара пересеклась с ней глазами.

— Или же?

— Мы можем заставить вашу кровь снова затечь. Существуют разные способы.

Язык лип к небу, когда Скара проговорила:

— При этом тоже возможны осложнения?

— Возможны. — Мать Ауд невозмутимо глядела в ответ. — Но их я расцениваю как меньшие.

Скара приложила ладонь к животу. Никаких изменений не ощущалось. С тошнотой все, как обычно. Не было и намека, будто внутри что-то растет. Скара представила, как это уйдет из нее, — и мысль не принесла ничего, кроме облегчения. С оттенком недомогания — вины за то, что больше она ничего не почувствовала.

Но она уже пообвыклась откладывать в сторону сожаления. И она прошептала:

— Я хочу это убрать.

Мать Ауд осторожно взяла ее за руки.

— Когда доберемся до Тровенланда, я все приготовлю. Больше не уделяйте этому мыслей. Вы и так несете свою непомерно тяжкую ношу. А эту — понесу я.

Скара еле смогла остановить слезы. Угрозы, и лютую ярость, и саму Смерть она встречала с сухими глазами, но от капельки доброты захотелось рыдать.

— Спасибо, — только и шепнула.

— Душещипательная картина!

Мать Ауд быстро вскочила на ноги, обернулась — и на дорожку их садика ступил праотец Ярви.

Он носил все тот же линялый плащ. Тот же потертый меч. Посох эльфийского металла по-прежнему с ним, хотя и исполнял совсем другую роль, с тех пор как им был убит Яркий Йиллинг. Только на шее висела цепочка праматери Вексен, и на ней уже шелестели бумагой собственные его записи. И переменилось лицо. Жестокий блеск в его глазах прежде Скара не замечала. Наверно, он вынужден был надеть маску суровости, после того как переехал в башню Общины. А может быть, коль в ней отпала нужда, позволил себе скинуть маску добродушия.

Когда мы низлагаем нечто нам ненавистное, но не сносим до основания и не начинаем свое с нуля, то часто оказываемся на его прежнем месте.

— Даже кремень с давними сколами в моей груди потеплел от подобной близости между владыкой и служителем. — И Ярви изобразил улыбку, в которой напрочь отсутствовало тепло. — Вы, королева Скара, женщина, которая вдохновляет на преданность.

— Волшебства тут нет. — Она и сама поднялась, аккуратно разгладила платье. Аккуратно разгладила и лицо, чтоб по нему ничего нельзя было прочесть, — как наставляла ее мать Кире. Предчувствовалось, что в следующую пару минут ей понадобятся все уроки матери Кире без остатка. — Стараюсь относиться к людям так, как хотелось бы, чтобы они относились ко мне. Владыка не обязан быть исключительно жестоким, праотец Ярви. В нем должно присутствовать и великодушие. Должно найтись место и милосердию.

Первый из служителей заулыбался над такой ребячьей наивностью.

— Прекрасные чувства, о государыня! Скоро, я знаю, вы уплываете в Тровенланд. Но сперва мне бы хотелось переговорить с вами.

— Пожелать доброй погоды и попутного ветра, о достопочтеннейший праотец Ярви? — Мать Ауд сложила руки на груди и встала перед ним. — Или о делах государственных?

— О делах, обсуждаемых лично, — сказал он. — Оставьте нас.

Служительница вопросительно зыркнула исподлобья, но Скара подтвердила едва заметным кивком. Есть вещи, которые полагается встречать в одиночку.

— Я буду тут, за дверью, — сказала мать Ауд, входя в дом. — Вдруг я вам понадоблюсь…

— Не понадобитесь! — Взгляд бледных глаз первого из служителей остановился на Скаре. Холодный, как свежий снег. Взгляд того, кто знает о своей победе еще до начала игры. — Расскажите, как вы отравили Гром-гиль-Горма?

Брови Скары взлетели.

— Я? С чего бы? По эту сторону Последней двери он был мне куда полезней. Это вы выгадали от его смерти больше всех.

— Не всякий заговор — моих рук дело. Но, признаюсь, кости выпали для меня удачно.

— Везунчик опасней хитреца. Так говорят, праотец Ярви?

— А значит, трепещите, когда перед вами тот и тот сразу! — Снова его улыбка, но на сей раз нечто плотоядное в ней заставило вздыбиться волоски на загривке. — Действительно, с последних наших с вами договоренностей у курганов на Мысе Бейла поменялось многое. Стало… проще. Не нужно рассусоливать о союзах, уступках и голосах.

Ты одолеешь страх, лишь выйдя ему навстречу, спрячешься от него, и он одолеет тебя, говаривал дед. Скара попробовала подтянуться, смотреться величественно, как он сам, идя навстречу Смерти.

— Атиль и Горм ушли за Последнюю дверь, — молвила она. — Остался один голос, и он…

— Мой! — гаркнул Ярви, распахивая глаза. — Не могу выразить словами, какое наслаждение беседовать без обиняков с тем, кто зрит в корень вопроса. Поэтому не стану оскорблять вас расплывчатыми фразами. Вы выходите замуж за короля Друина.

Скара приготовилась, почитай, ко всему, но в ответ на это даже «ах» застряло в горле.

— Королю Друину только три.

— Значит, он окажется куда менее требовательным супругом, нежели Крушитель Мечей. Мир изменился, королева. И, как мне кажется, от Тровенланда… — Ярви поднял усохшую руку и повращал в воздухе кистью. — Сейчас никакой пользы. — Раздался звонкий треск — служитель каким-то образом умудрился щелкнуть огрызком единственного пальца. — Отныне ему надлежит сделаться частью Гетланда, и, сдается, ключ от казны разумнее и дальше носить моей матери.

— А мне? — Скара едва сохраняла голос ровным, сердцебиение нарастало и нарастало.

— А вы, государыня, что б ни носили, будете выглядеть первой красавицей. — И праотец Ярви повернулся к двери.

— Нет. — Она поверить не могла, как определенно и окончательно прозвучало это слово. На нее снизошло странное спокойствие. Вероятно, его-то и ощущал Бейл Строитель перед сражением. Пускай она не воитель, но это — ее поле боя, и она готова к войне.

— Нет? — Ярви опять повернулся к ней, его улыбка подвыцвела. — Я пришел объявить вам, как будет, а не спрашивать вашего мнения. Или я переоценил вашу…

— Нет, — снова сказала она. Слова станут ее верным оружием. — Мой отец погиб за Тровенланд. Мой дед погиб за Тровенланд. Я все отдала ради того, чтобы драться за Тровенланд. Пока я жива, я не увижу, как его раздирают на части, как стая волков мертвую тушу.

Первый из служителей шагнул к ней, худощавое его лицо стянуло злобой.

— Не вздумай передо мной выступать, беспризорная блевалка! — зарычал он и сухой рукой тыкнул ей в грудь. — Ты и понятия не имеешь, чем я пожертвовал, через какие страдания я прошел! Тебе и во сне не приснится, какой огонь меня закалил! У тебя нет ни золота, ни людей, ни мечей…

— Звон мечей — всего лишь полвойны. — Мать Кире всегда повторяла, что от улыбки с нее не убудет, — поэтому Скара сладко раздвинула губы и протянула сложенную в пальцах полоску бумаги, которую прятала за спиной.

— Подарок для вас, праотец Ярви, — молвила она. — От Яркого Йиллинга.

Быть может, на всем море Осколков и не сыскался бы человек, равный этому служителю в премудрости, но по лицам Скару читать научили. И, уловив, как слегка дрогнуло его веко, она поняла, что последний шепот Йиллинга на поле боя у Мыса Бейла был правдой.

— Да, я — беспризорная блевалка, чего скрывать? — сказала она, когда Ярви выхватил из ее пальцев бумагу. — Мне говорили, что я прячу страхи в желудок. Но и меня худо-бедно подзакалили последние несколько месяцев. Узнаете руку?

Он поднял голову, челюсти сжаты.

— Наверно, узнали. Потрясающе предусмотрительно со стороны матери Кире было обучить меня чтению.

На это его лицо снова дрогнуло.

— Разве пристойно распространять секрет рун вне Общины?

— О, да ведь мать Кире плевать хотела, что пристойно, что нет, когда речь идет о будущем Тровенланда. — Теперь она подпустила в голос железа. Пора показать свою силу. — Так же, как я.

Отец Ярви скомкал бумажку в трясущемся кулаке, но Скара лишь улыбнулсь шире.

— От души прошу, оставьте ее себе, — разрешила она. — Йиллинг надавал мне их полный кошель. Есть семеро моих доверенных людей, в разных концах Тровенланда — и у каждого по листочку. Вы никогда не узнаете кто. Вы никогда не узнаете где. Но если вдруг меня постигнет несчастный случай — пошла гулять ночью, поскользнулась и выпала в Последнюю дверь, прямо как мой жених, — полетят послания, и по всем закоулкам моря Осколков молва разнесет весть о том… — Она наклонилась к нему и промурлыкала: — Что отец Ярви был предателем нашего союза.

— В это никто не поверит, — ответил он, однако лицо сбледнело куда как сильно.

— Новость дойдет до мастера Хуннана и гетландской дружины. Им скажут, что это вы предали их любимого короля Атиля.

— Хуннана я не боюсь, — ответил он, однако рука дрожала на посохе.

— Новость дойдет до вашей матери, Золотой Королевы земли Гетской. Ей скажут, что родной сын продал врагам ее город.

— Мать ни за что не выступит против меня, — ответил он, однако в глазах его блестел страх.

— Новость дойдет до Колючки Бату, чей муж Бранд был убит в ходе набега, который устроили вы. — Холоден стал голос Скары, неспешен и неумолим, как прилив. — Но, может быть, внутри она кротка и отходчива, не то что с виду. Вы-то всяко лучше моего ее знаете.

Словно палка, которая гнулась, гнулась и разом треснула, праотец Ярви сдавленно охнул, и в ногах его вмиг не осталось никакой силы. Он пошатнулся, напнулся на каменную скамью и грузно на нее повалился. Эльфийский посох заклацал, выпав из здоровой руки — служитель уцепился за камень, ища опору. Сел, неотрывно глядя пылающими глазами на Скару. Глядя сквозь нее, точно взор его блазнили призраки за гранью этого света.

— Я считал… что смогу управлять Ярким Йиллингом, — зашептал он. — Подумал, скормлю ему наживку из мелких секретов и подсеку крюком одного большого обмана. Но в проливах подсек меня именно он. — Из влажного глаза просочилась слеза и поползла по дряблой щеке.

— Наш союз все топтался на месте, ни шатко ни валко. Решимость короля Атиля шла на убыль. Мать больше выгод усматривала от примирения. Горму и Скейр доверять я не мог. — Он сложил в кулак-крючок левую руку. — Но я принес клятву. Я поклялся луною и солнцем. Отмстить убийцам моего отца. Я не мог смириться с миром. — Он глупо замигал, по бледному лицу покатились слезы, и Скара осознала, пожалуй, впервые, насколько он молод. Всего-то на считаные годы старше ее самой.

И я велел Яркому Йиллингу напасть на Торлбю, — шептал он. — Учинить разгром, пробудить гнев, после которого обратной дороги не будет. Я объяснил ему, когда и как. Я не желал Бранду смерти. Ведают боги, не готовил ее, но… — Он подавил спазм, дыхание порывисто скрежетало в горле. Сгорбились плечи, голова повисла, будто тяжесть всего содеянного навалилась, давила его. — Я принял сотню решений, и всякий раз ради наименьшего зла и наибольшего блага. Отмерил тысячу шагов, и каждый шаг влекла необходимость. — Он уставился на эльфийский посох на земле, и губы скривились от отвращения. — Так как же они завели меня сюда?

Скара больше не испытывала к нему ненависти, одну только жалость. Она по горло засыпана собственными горькими сожалениями и понимала, что не накажет его ничем страшнее той муки, на какую он обрек себя сам. И вообще ничем его не накажет. Слишком отчаянно она в нем нуждалась.

Скара опустилась рядом с ним на колени, цепь яблок мечей постукивала ее по груди. Ладонями обхватила его лицо в потеках слез. Теперь пора показать свое сотрадание. Свое великодушие. Милосердие.

— Послушай. — И она встряхнула ему голову, чтобы пересечься с его остекленелым взором. — Ничего еще не потеряно. Ничего еще не разбито. Я все понимаю. Мне ведом гнет власти, и я не осуждаю тебя. Но мы с тобой должны быть вместе.

— Как раб на цепи у хозяйки? — буркнул он.

— Как верные союзники, связанные общими узами. — Она смахнула слезы с его щек кончиками пальцев. А вот сейчас приспело время проявить хитроумие и заключить сделку, которой гордилась бы и Золотая Королева. — Я стану королевой Тровенланда не только по имени, но и на деле. Я никому не буду присягать и кланяться и получу полную поддержку Общины Служителей. Вершить дела моего народа я стану единолично. Своего мужа я выберу сама и когда сочту нужным. Проливы принадлежат Тровенланду на равных правах с Ютмарком. Половина податей, взимаемых там твоей матерью, будет отправляться в мою казну.

— Мать никогда…

Скара снова встряхнула его лицо, тверже.

— Знаешь сам, одно верное слово рассечет моток любых «никогда». Тровенланд перенес самое худшее на твоей войне. Мне необходимо золото, чтобы отстроить, что пожег Яркий Йиллинг. Серебро — платить моим воинам, покупать моих союзников. И тогда ты останешься праотцом Общины, и твои тайны в моих руках будут храниться столь же надежно, как в твоих собственных. — Она наклонилась, подняла с дорожки посох и вручила ему. — Ты служитель, однако шел дорогой Матери Войны. Мы все сыты кровью. Кто-то должен встать на сторону Отче Мира.

Он обвил пальцами эльфийский металл, насмешливо изогнув губы:

— И мы с тобой под ручку потанцуем вперед, к твоему чудесному будущему, и между собой будем держать в равновесии все море Осколков.

— Вместо этого мы можем уничтожить друг друга — вот только ради чего? Если праматерь Вексен и научила меня одному уроку, так это тому, что ты — лютый враг. Нет, уж лучше мне с тобой подружиться. — Скара встала и поглядела на него сверху. — Может статься, тебе не помешает друг. Мне-то точно понадобится.

Бледные глаза первого из служителей снова сухие.

— Навряд ли у меня есть какой-либо выбор?

— Не могу выразить словами, какое наслаждение беседовать без обиняков с тем, кто зрит в корень вопроса. — Она отряхнула несколько листьев, приставших к платью. Дедушка сейчас бы очень ею гордился. — Остался один голос, праотец Ярви, и он — мой.

53. Новые всходы

Рэйт услышал смех. Скарин, разудалый и ухабистый, смех, и тут же безотчетно заулыбался.

Он выглянул с крыльца под дождевые капли и увидел ее, идущую по улице. Развевался красивый плащ, капюшон закрывал от мороси. Рядом мать Ауд, вокруг невольники и охрана, подобающее королеве сопровождение. Он подождал, пока свита пройдет мимо, и, заглаживая назад волосы, выскочил на улицу.

— Государыня. — Хотелось непринужденно ее окликнуть, а вышло — проскулил, будто просил подаяния.

Она резко обернулась, и дух его занялся, как в тот миг, когда он увидел ее впервые, — только горло перехватило много сильнее и к встряске быстро подмешалась толика горечи. На лице ее не отразилось ни восторга от негаданной встречи, ни даже подавленного чувства неотвязной вины. Оно лишь болезненно скривилось. Точно он напомнил о чем-то, что ей хотелось забыть.

— Минутку, — бросила она матери Ауд. Та насупилась на Рэйта, словно на бочку, полную чумных трупов. Королева отстранилась от слуг, внимательно зыркающих в обе стороны мокрой улицы, подошла. — Мне нельзя говорить с тобой вот так.

— Может, попозже…

— Нет. Никогда. — Однажды она сказала ему, что слова пронзают глубже клинков, и он расхохотался. Но вот это ее «никогда» воткнулось в него, как кинжал. — Прости меня, Рэйт. Я не могу быть рядом с тобой.

Ему словно вспороли живот, и всю мостовую залила его кровь.

— А то вышло бы не очень пристойно? — прохрипел он.

— «Пристойно» катиться на хер! — хлестнула она. — Вышло бы неправильно! Ни для страны, ни для моего народа.

Он отчаянно, из последних сил зашептал:

— А для тебя самой?

Она вздрогнула. Грусть. Или тоскливая вина.

— И для меня тоже. — Она приблизилась, глаза из-под бровей смотрели лишь на него. Однако слова ее были тверды, как железо, и сколь бы охотно он себя ни дурачил, не оставляли места для иных толкований. — Лучше всего нам вспоминать наше время как сон. Прекрасный сон. Но настала пора просыпаться.

Сейчас бы ему сказать что-нибудь умное. Что-нибудь возвышенное. Что-нибудь желчное. Сказать бы хоть что-нибудь. Но разговоры — не Рэйтово поле битвы. Он был без малейшего представления, как увязать все это в пару слов. И беспомощно и молча смотрел, как она отворачивается от него. Беспомощно и молча смотрел, как она от него уходит. Возвращается к невольникам, охране и недовольной служительнице.

Теперь он знал, чем все это было. И, вообще-то, должен был понимать это с самого начала. Ей было хорошо и приятно греться в его тепле, пока шла зима. Но вот наступило лето, и она сбросила его, как старый плащ. И не ему ее осуждать. В конце концов, она же ведь королева, а он — простой убийца. То, что случилось, — вышло неправильно. Ни для кого, кроме самого Рэйта. Он был бы рад довольствоваться тем, что уже при нем, если б оно так не жгло, не терзало и не лишало надежды, что вся эта боль когда-нибудь кончится.

Пожалуй, стоило устроить ей мстительное расставание. А то и воздушной походкой отправиться прочь — словно его заждалась сотня баб, поинтереснее ее. Но беда состояла в том, что он слишком ее любил, поэтому не сделал ни того, ни другого. До того любил ее, что не сделал ничего — только стоял, потирал больную руку и сломанный нос и голодно пялился вслед, как продрогший пес, которого не впускают домой. Надежда теплилась: она остановится. Она передумает. Она хотя бы оглянется в последний раз.

Но — нет.

— Что между вами двумя произошло? — Рэйт обернулся и за плечом увидел Синего Дженнера. — И не говори мне, что ничего, пацан.

— Ничего, старикашка. — Он попытался улыбнуться, но не смог себя перебороть. — Спасибо.

— За что?

— За возможность исправиться. По-моему, я ее не заслуживал.

Он ссутулился и торопливо пошагал под дождем.

Рэйт стоял напротив кузницы и смотрел, как свет стекает по краям закрытых ставен, слушал мелодичный перестук по наковальне. Не Рин ли там поднимает молот?

С мастерицы станется, куда б ни занесло ее, быстро освоится на новом месте. При этом хорошо тому, с кем она рядом. Она знала, что хочет, и не боялась перетрудиться ради своей цели. Создавала нечто из ничего. Соединяла и сращивала сломанное. Была такой, каким не был Рэйт.

Он знал, что не вправе просить ее ни о чем, но все-таки она утешила его, как могла, когда погиб брат. Богам ведомо, ему необходима хоть толика утешения. И больше ему негде было его искать.

Он жалостливо шмурыгнул носом, об бинты вытер соплю и перешел дорогу, направляясь ко входу. Занес кулак постучаться.

— Что привело тебя сюда?

Это оказался тот мелкий служка, Колл. С кривоватой ухмылочкой ученик выпорхнул сюда из тусклых, предзакатных лучей. Эта ухмылочка на одно странное мгновение напомнила ту, привычную, на лице брата. Пацан смотрелся по-прежнему дерганым, хотя появилась в нем и какая-то вольная легкость. Как у человека, наконец помирившегося с собой. Рэйту очень бы хотелось узнать как.

Он быстро зашевелил мозгами.

— Ну… подумал обзавестить новым мечом. Ведь здесь работает сейчас оружейница, верно?

— Ее зовут Рин, и да — она работает здесь. — Колл прислушался одним ухом и просиял, точно услыхал за дверью сладкоголосое пение. — Лучше Рин никто не сделает тебе меч. Никто и нигде.

— А ты здесь зачем? — спросил Рэйт. — Вроде мечи не по твоей части?

— Нет. — Колл ухмыльнулся до ушей. — Я пришел сделать ей предложение.

Вот тут у Рэйта глаза едва не вылезли на лоб.

— Э-э?

— Стоило давным-давно просить ее о замужестве, но твердо решить было не для меня. Понаделал кучу глупостей. Колебался. Думал только о себе. Слабый был. Не хотел никого огорчать, и кончилось тем, что огочил всех и каждого. — Он испустил долгий вздох. — Но ведь всех нас ждет смерть. Благодарно принять, что уже обрел на пути, и примириться с этим — такова жизнь. Недовольный тем, что имеет, сдается, не будет доволен и тем, что получит потом.

— Золотые слова.

— Так и есть. В общем, иду молить ее о прощении. Если надо — на колени встану. И, насколько я ее знаю, придется встать. А потом попрошу надеть мой ключ, и страсть как надеюсь, она ответит мне «да».

— А я думал, ты метишь в Общину.

Колл покрутил шеей, почесал в затылке.

— Я тоже долго так думал, но, по-моему, изменять мир можно разными способами. Мать велела мне… быть настоящим мужчиной. — Глаза паренька неожиданно набухли слезами. Он хохотнул, потеребил ремешок на шее — что-то цокнуло под рубашкой. — Как жаль, что до меня все никак не доходил смысл ее слов. Но наконец-то я его понял. Надеюсь, не слишком поздно. Ну, что — заходи?

Рэйт воровато поглядел на окно и прочистил глотку.

— Нет. — Прежде он испытывал к пареньку одно лишь презрение. Сейчас он ему завидовал. — Твой заказ более срочный.

— Снова меня не боднешь?

Рэйт показал на свой расквашенный нос.

— Я уже не так рьяно люблю бодаться, как раньше. Удачи тебе. — И уходя, хлопнул Колла по плечу. — Завтра приду.

Но понимал — не придет.

Вечерело, и в порту удлинились тени — Матерь Солнце опускалась над Скегенхаусом. Закат прощально сверкнул на стекле у Рэйта в ладони. На склянке, что дала ему мать Скейр, — теперь пустой. Было предсказано, что убить Гром-гиль-Горма не под силу ни одному мужу. Однако пара капель в вине превосходно справилась с этой задачей. Колл был, конечно же, прав. Всех нас ждет Смерть.

Рэйт тяжко перевел дух. Сжал руку в кулак. Застарелая боль пронеслась по костяшкам — и его передернуло. Со временем боль должна утихать, но чем дольше ты с ней живешь, тем сильнее она тебя донимает. Прав и Дженнер. Такого не бывает, чтобы вылечил и забыл.

Он был меченосцем короля и телохранителем королевы. Первым бросался в бой и сидел на весле в дружине доблестного героя. А сейчас и сам не понимал, кто он. А кем хотел быть, понимал еще меньше.

Драка — вот и вся его жизнь. Казалось — Матерь Война наградит его славой, сияющей горкой колец-гривен и побратимами по стене щитов. Но она лишь отняла у него брата и не дала ничего, кроме ран. Он обхватил руками свои натруженные ребра, почесал под грязными бинтами обгорелое предплечье, наморщил разбитый нос, и тупая боль растеклась по всей морде. Таким тебя делает драка — если не делает мертвым. Голодным, больным, одиноким — перед копной сожалений, высотою с макушку.

— Ничего, значится, не вышло? — Колючка Бату стояла над ним, руки в боки. За ее спиной сиял оранжевый нимб заходящей Матери Солнца, поэтому видел он только черный силуэт.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Что б ты там ни затевал, видок твой не похож на того, чье дело кончилось удачей.

Рэйт испустил вздох из самых печенок.

— Пришла меня убить или издеваться? Так и так, я тебе мешать не стану.

— На этот раз — ни то ни другое. — Колючка не спеша присела рядом с ним на причал, поболтала над водой длинными ногами. Помолчала с мрачным взглядом на располосованном шрамами лице. Крепчал ветерок, сухие листья помчались наперегонки по набережной. Наконец она снова заговорила.

— Таким, как мы, живется непросто?

— Похоже, что так.

— Тем, к кому прикоснулась Матерь Война… — Она помедлила, разглядывая переливчатый небокрай. — Нам нечем себя занять, когда приходит черед Отче Мира. Мы, те, кто дрался всю жизнь, когда кончаются враги…

— Деремся сами с собой, — молвил Рэйт.

— Королева Лайтлин предложила мне прежнее место ее Избранного Щита.

— Поздравляю.

— Я не приму его.

— Не примешь?

— Если я останусь с ней, то передо мной будут вечно маячить утраты. — Она уставилась в никуда с печальной полуулыбкой. — Бранд не захотел бы, чтобы я себя изводила. В нем не было ревности и капли. Он пожелал бы сквозь пепел прорасти новым всходам. — Она шлепнула ладонью по камню. — Отец Ярви дарит мне «Южный Ветер».

— Роскошный подарок.

— Ему сейчас плыть на нем некуда. А я задумала снова пуститься вдоль по Священной реке, потом по Запретной, до Первого Града, а может, и дальше. Если отчалю через пару дней, наверно, успею вперед заморозков. Поэтому я набираю команду. Мой старый друг Фрор будет кормчим, старый друг Доздувой — хранителем припасов, а старая подруга Скифр проложит нам курс.

— Ты, такая недружелюбная, одарена множеством верных друзей. — Рэйт следил, как заходящая позади Матерь Солнце играет золотом на воде. — Ты поднимешь парус и оставишь свои печали на берегу? Ну что ж, удачи.

— Я не поклонница веры в удачу. — Колючка глубоко сморкнулась и сплюнула в море. Но уходить не спешила. — Третьего дня я выучила нечто стоящее.

— Что мой нос ломается так же легко, как у всех?

— Что я из тех, кому порой надо говорить «нет». — Она искоса зыркнула на него. — А это значит, что кто-то не робкого десятка нужен мне, чтобы говорить это самое «нет». В наших краях с такими людьми туго.

Рэйт вскинул брови.

— А сейчас еще меньше, чем было.

— Паренек с повадкой кровожадного кобелюги мне везде пригодится, а на корме как раз свободное весло. — Колючка Бату встала и протянула руку. — Пойдешь?

Рэйт обескураженно заморгал.

— Ты хочешь, чтоб я пошел в команду гетландцев, которых всегда ненавидел, которые позавчера чуть меня не убили, и уплыл за полмира от всех, кого знал? Бросил все, о чем мечтал, за твердое обещание не разжиться ничем, кроме скверной погоды и непосильного труда?

— Айе, вот именно. — Она окинула его усмешкой. — А ты что, отсылаешь подальше предложения и получше?

Рэйт разжал кулак и посмотрел на пустой пузырек. Потом перевернул ладонь, и склянка выпала в воду.

— Не совсем.

Он взялся за протянутую руку, и Колючка помогла ему встать.

54. Возрождение

— Стой! — проревел Колл, тыча растопыренной пятерней погонщику, чтобы остановить дюжину напиравших волов. Скрипела, терзалась могучая цепь. Прозвучал дробительный скрежет, затем раскатисто грохнуло — это опоры каркаса широкого щипца встали в выдолбленные в камне гнезда.

— Подпирай! — закричала Рин, и артель плотников, не так давно воинов, а не так давно перед этим — пахарей, начала вколачивать колья, закрепляя натянутую паутину канатов, чтобы громадная рама не вздумала рухнуть.

У Скары заломило шею глазеть на невероятную высотищу, куда подняли раму из бревен. Каркас воздвигли над ступенями разноцветного мрамора — в прошлом мать Кире с них встречала гостей Ялетофта. Именно здесь вздымался щипец дедушкиного дворца. Тот самый, что запылал в ночь, когда пришел Яркий Йиллинг. Неужели все это произошло какие-то считаные месяцы назад? Казалось, миновало не менее сотни лет. Казалось, совсем другая девчонка насмотрелась на пожар и гибель совсем в другом мире, а Скара только слышала пересказ.

Синий Дженнер уставился ввысь и беззубо осклабился:

— Стоит аккурат на месте старых палат.

— Но выше и шире, и смотрится намного изящнее, — добавила Скара. Оба опорных столба каркаса, как и оба стропила, выточили из ствола стройной, как копье, сосны. Сосну сплавляли по реке со всхолмий — там над землей тровенов высились самые старые, самые могучие деревья. Обнажили белесую древесину и наградили красой очертаний.

— Не работа — загляденье! — Скара положила руку в перчатке на плечо Рин. — Клянусь, на всем море Осколков мне не сыскать искуснее ни кузнеца, ни плотника.

Рин через плечо усмехнулась.

— Государыня, все и так прекрасно об этом знают. Ваше счастье, что нам надоело изготавливать мечи.

— И скромностью не уступят умению, — проурчала мать Ауд.

Рин разгладила фартук.

— Скромность — украшение тех, кому нечем похвастать.

— Держите волов на месте! — крикнул Колл погонщикам. Длинная цепь, что соединяла воловье ярмо с самой верхушкой огромной рамы, покачивалась под стропилами. Колл поймал ее звено.

Рин вытаращила глаза:

— Куда тебя понесло, балда?

— Вверх! — отозвался он и повис на цепи, потом закинул поверх ноги, уцепился и, извиваясь, пополз. Проворный, не знающий страха, как белка — и скоро все, задрав головы, следили, как он раскачивается на ветру.

Рин схватилась за голову, клоки волос выбились между пальцев, два ключа на ее груди зазвенели друг о друга.

— Слазь, покуда не убился!

— Цепь отличная! — выкрикнул Колл, взбираясь выше и выше. — Гордись собой!

— Подавись ею, боги! — заорала Рин, едва не вприскочку потрясая ему кулаком, и с мольбой поглядела на Скару. — Моя королева, не могли бы вы приказать ему спуститься?

— Приказать бы могла. — Скара пронаблюдала, как он добрался до вершины связки, где перекрещивались две громадные лесины. На ум пришли слова, именно здесь сказанные матерью Кире. — Но секрет прочной власти в том, чтобы отдавать только те приказы, которые точно исполнят.

— Стыки в порядке! — Колл радостно стукнул по сочленению стропил. — Ни один из твоих новых винтов не вырвало, Рин!

— Когда ты слезешь, я ими твои чертовы ноги к земле прикручу!

— Как же я тогда конек резать буду? — откликнулся он, поглаживая пальцами светлую древесину на стыке. — Вам что по душе, королева? Драконы?

— Черные псы! — выкрикнула она, прижимая ладонь к плечу Синего Дженнера. — Как просоленный зверь на том корабле, что увез меня от беды, пронес сквозь шторм и невредимой вернул домой!

Синий Дженнер положил руку поверх ее ладони и тепло пожал. В это время стайка прядильщиков молитв собралась у подножия столбов каркаса и затянула воззвания к Той, Что Придает Дереву Облик, к Тому, Кто Стелет Кров, и Той, Что Возносит Ввысь Камни, — дабы не быть разрушену сию чертогу вовеки.

Колл поймал болтавшийся канат и поехал вниз.

— Решено — будут черные псы!

— Скажите, ну какого хрена не вышла я за крестьянина? — прошипела Рин, ногтями царапая в волосах.

Колл спрыгнул за пару шагов до земли и вразвалку подошел к ним.

— Не нашла никого, кто б захотел тебя взять?

— Сколько нам надо таких связок? — задала вопрос мать Ауд, всматриваясь в нависшие стропила.

— Пятнадцать составят костяк, — молвил Колл, набрасывая в воздухе пальцами расположение опор и перекрытий. Одним богам известно, как у него получилось, но он сумел передать вид готового здания. Огромные потолочные балки, окаймленный ими простор, и Скара поймала себя на том, что с улыбкой разглядывает теплый мерцающий полумрак, где под голосистое пение скальдов намащенные прически женщин и надраенные застежки мужчин сияют в отблесках главного очага, как во дни ее деда.

Мать Ауд негромко присвистнула, окинув расстилающуюся над головой пустоту.

— Этак мы до завтра не управимся.

— Лес строился все двадцать восемь лет, — напомнила Скара.

— Постараюсь закончить на щепочку быстрее, королева. — Колл подышал паром изо рта, горделиво глядя на проделанный труд. — Но путную постройку наспех не возведешь.

— Это Матерь Война скора, как молния, — заметила мать Ауд. — Отче Мир прорастает, как молодое деревце, и требует постоянного ухода.

— Ялетофт скорее растет, как семейка грибов. — Синий Дженнер рассматривал со ступеней город. — Проснулся с утреца после дождичка — они уже тут как тут!

Все верно, юный город тянулся к солнцу на пепелище старого. Стены новых ладных домов распускались вдоль широких прямых улиц — мать Ауд проложила их от подножия дворца к морю. С зари до темна воют пилы, стучат молотки, галдят мастеровые.

Каждый день — вал поселенцев. Многие — уроженцы Ялетофта, бежавшие от пожарищ, но есть и гетландцы с ютмарчанами, инглинги и нижеземцы. Со всех краев моря Осколков стекаются люди, чьи прежние жизни погибли на войне. Простой народ в поисках новой судьбы — ведь, говорят, королева Скара не скупится на серебро за честный труд.

— Не все спаленное Ярким Йиллингом можно возродить заново, — тихо молвила мать Ауд.

— И мы будем вспоминать это с теплом и любовью и стремиться к новым свершениям. Терять всегда больно. — Скара повернулась обратно к могучим стропилам на столбах. — Но иногда новое получается лучше прежнего.

Колл излагал громадье планов, подсобляя себе размашистыми жестами, в то время как Рин навострила недоверчиво бровь, скрестила на груди руки и слушала.

— Надеюсь успеть поставить и стянуть вместе пять таких блоков, пока не грянут морозы. С остальным придется подождать до весны. Но сперва я отправлюсь в предгорья — надо выбрать подходящие деревья. — Он с невинным видом почесал макушку, подлезая поближе к Рин: — Может, жена поедет со мною и нежной лаской согреет в снегопад?

— В предгорьях снегопад тебя втрое выше! Мы до весны там застрянем.

— Вот именно, — он подцепил золотой эльфий браслет на запястье супруги и потихоньку потянул, размыкая ее руки.

— Ты спятил!

— Я лишь стараюсь быть настоящим мужчиной. — Он приподнял цепочку жены и ловко поднырнул под нее — теперь ключи висели на шеях обоих. — Лишь пребывать в свете.

Она засмеялась, когда Колл сгреб ее в охапку и крепко прижал к себе, переминаясь с ноги на ногу. Скоро они уже целовались, безо всякого стыда — глаза закрыты, он запустил руку в ее волосы, она взяла его под подбородок, оба мурлычат и чавкают. Ладно бы только на это смотреть — их чмоки слыхать со всех сторон, и те из работников, кто пока томился без дела, побросали инструмент и побрели отсюда, качая головами.

Мать Ауд закатила глаза:

— Нашлась проруха и на наших безупречных мастеров.

— У каждого свои недостатки. — Скара радовалась их судьбе, но, глядя на них, взгрустнула по своей.

Она отвернулась к морю, всмотрелась в даль и невольно замечталась о Рэйте.

Сейчас ванстерец уже, наверное, гребет по Запретной реке — если, конечно, «Южный Ветер» одолел льды Священной. Скара не желала ему ничего, кроме счастья. Вот только беловолосый не из тех, к кому счастье липнет само. Не из тех и она. И эта доля объединяла их — а что еще у них было общего? Она вообразила его лицо: в суровых складках лоб, как всегда твердо сжатые губы. Вспомнила тепло его тела под боком. Подумалось: а вспомнил ли он ее хоть разок? Пришло в голову: а может быть, если…

— От праотца Ярви прибыл орел, — сказала мать Ауд.

Скара встряхнулась. Некогда тешиться глупостями.

— Новости добрые?

— У ванстерцев теперь новый король. Мать Скейр устроила испытания поединками, и этот боец всех поверг. Имя его Йорн-гиль-Рам.

Дженнер почесал жидкую шевелюру.

— Мне это имя ни о чем не говорит.

— Он из вождей дальнего Севера, где не тают снега, и прозвали его Таран, потому что он лбом пробивает людям головы.

Скара утомленно буркнула:

— Очаровательно.

— Он объявил себя величайшим воителем на всем море Осколков и пообещал убить любого, кто дерзнет вступить с ним в схватку.

— Мне только восемнадцать, а я уже на всю жизнь сыта бахвальством воителей.

— Говорят, он пьет пиво пополам с кровью и сварганил себе цепь из костей вражьих пальцев.

Синий Дженнер подмигнул Скаре.

— Скоро и на свадебке спляшем, государыня.

Она прыснула со смеху:

— Передайте с птицей: Синий Дженнер млеет от счастья надеть его ключ.

— У этого короля на уме не женитьба, — сказала мать Ауд, твердо складывая руки. — Праотец Ярви беспокоится, что он уже замышляет набег на гетландское приграничье.

Дженнер неодобрительно покачал головой.

— Неужели ванстерцы успели оголодать по сражениям? И не боятся эльфийского волшебства?

— Равно как лук стреляет, пока не кончатся стрелы, — промолвила Ауд, — так, видимо, и эльфье оружие способно призывать Смерть лишь конечное число раз. А поскольку Скифр-ведьма отчалила на юг, Строком вновь под запретом.

Синий Дженнер накрыл морщинистое лицо заскорузлыми ладонями и застонал:

— А кажись, мир-то изменился не так шибко, как мы себе возомнили.

— Под золой прежних войн пускают корни новые войны, — проворчала Скара. Старый ком нервов опять забурлил до самой глотки, она прижала ладонь к животу и попыталась сглотнуть. — Отправьте матери Скейр птицу с нашим поздравлением, а королеве Лайтлин — птицу с нашим сочувствием.

— А потом? — спросила мать Ауд.

— Смотрите в оба, говорите негромко, улыбайтесь мило, собирайте друзей, почаще молите Отче Мира о покое и держите мечи под рукой.

— Ваши распоряжения подходят к любым обстоятельствам.

— Пожалуй, разумно отстроить и стены Мыса Бейла, — добавил Дженнер, — и прочнее прежнего.

— Государыня! — Из порта бегом несся мальчишка, полупромерзлая грязь всасывала его сапоги. — К нам плывут три корабля! На парусах белый конь Калейва!

— Послы герцога Варослава, — произнес Дженнер. — Хотите встретить их на причале?

Скара взвесила то, как расценят это послы.

— Нельзя показывать Калейву, будто мы не в меру радушны. Поставьте кресло здесь, под щипцом. Это им приличествует искать со мной встречи.

Улыбнулась мать Ауд:

— Нам необходимо заботиться о приличиях.

— Обязательно. А когда надо, слать их подальше.

— Придет черед, вырежу вам лучший престол, моя королева. — Колл плюхнул перед ней грубо тесанный стул из тех, на которых плотники сидели за обедом. — Но пока сгодится и этот. — И он смахнул с сиденья комочки грязи.

Вещь была старой и безыскусной, слегка шаткой. Местами дерево почернело от копоти.

— Не престол творит королеву, — молвила мать Ауд, — а королева — престол.

— Должно быть, он остался с той ночи, как нагрянул Яркий Йиллинг, — и выжил, — поделился догадкой Синий Дженнер.

— Верно. — Скара с улыбкой постучала по подлокотнику. — Как выжил и Тровенланд. Как выжила я.

Она села к морю лицом. По левую руку — мать Ауд, одесную — Синий Дженнер. Грудь вперед, подбородок вверх, плечи опустить — как учила мать Кире. Надо же, неудобная и неуклюжая в прошлом посадка теперь казалась самой естественной.

— Предупредите послов, что в моем дворце немножко сквозит, — велела Скара. — Но, тем не менее, королева Тровенланда готова их принять.

Выражаю признательность

Как обычно, тем четверым, без которых…

Это Брен Аберкромби,

что читал до боли в глазах.

Ник Аберкромби,

что слушал до боли в ушах.

Роб Аберкромби,

что листал страницы до боли в пальцах.

Лу Аберкромби,

что поддерживала меня до боли в плечах.

А еще, поскольку один в поле не воин, тем более такой, как я, от всей души благодарю тех, кто:

Заронил зернышко замысла этой книги — это Ник Лейк.

Выхаживал росток, пока развивался тот в древо, — это Роберт Кирби.

Выхаживал древо, пока вызревал златой плод, — это Джейн Джонсон.

А еще, поскольку метафора с плодом себя исчерпала, всех тех, кто издавал, переводил, верстал, оформлял, печатал, распространял, рекламировал и, сверх того, — продавал мои книги по всему миру, особенно Наташу Бардон, Эмму Куд, Бена Норта, Тришу Нарвани, Джонатана Лайонса и Джинджер Кларк.

Художников, что справились с непосильной задачей придать мне стильный облик, — Николетту и Теренса Кейвена, Майка Брайана и Доминика Форбса.

За беспрестанное воодушевление и поддержку в любое ненастье — Джиллиан Редферн.

Тех писателей, с кем пересеклись наши дорожки, — в Интернете, в баре, или даже, волею случая, на странице издания. Тех, кто помогал мне делом, словом, смехом и ворохом идей, достойных того, чтобы их украсть.

О ком я, вы знаете сами…

Примечания

1

Пер. А. И. Корсуна.

Content

Джо Аберкромби
Море Осколков
Трилогия: Полкороля; Полмира; Полвойны

Полкороля (Перевод Николая Иванова)

Часть I Черный престол

Большее благо

Долг

Путь к победе

Между богами и людьми

Голуби

Обеты

Мужская работа

Враг

Часть II «Южный Ветер»

Дешевле некуда

Одна семья

Взяли

Инструменты служителя

Глупец бьет

Дикари

Маленькие грязные тайны

Враги и союзники

Лишь один друг

Ждет смерть

Часть III Долгий путь

Под давлением обстоятельств

Свобода

Лучшие бойцы

Доброта

Правда

Бегство

По реке

Только дьявол

Последняя схватка

Огненное погребение

Любая соломинка

Часть IV Законный король

Вороны

Дом твоего врага

Небывалые ставки

Во тьме

В бой за друга

Уговор с Матерью Войной

Последняя дверь

Сиденье для одного

Виновен

Под защитой

Меньшее зло

Полмира (Перевод Марины Осиповой)

Часть I Изгои

Достойные

Среди теней

Правосудие

Семья

На колени

Кольчуга мертвеца

Яд

Где найдешь, где потеряешь

Часть II Священная и Запретная

Урок первый

Урок второй

Урок третий

Гнев Божий

Всегда готов

У кого что чешется

Да пошли они

Человек, который сразился с кораблем

Странные времена

Алый день

Радость битвы

Не как в песнях

Что нужно Гетланду

Часть III Первогород

Удача

За троном

Старые друзья

Надежды

Сплошные руины

Никудышный дипломат

Ярость

Долги и обещания

Очень странные союзники

Часть IV Великие деяния

Прощания

Приветствия

Когда тебя неправильно понимают

Как бы один

Избранный Щит

Халлебю

Огонь

Риссентофт

Замерзшие озера

Трусость

Назначенное место

Храбрость

Сталь

Кровь

Дыхание

В свете

Буря идет

Благодарности

Полвойны (Перевод Николая Иванова)

Часть I Слова — это оружие

1. Гибель

2. Мира не будет

3. Не пролить крови

4. В безопасности

5. За нас обоих

6. Чуткие руки

7. Друзья по несчастью

8. Бейлова кровь

9. Возможность

10. Как надо побеждать

11. Первопроходец

12. Убийца

13. Моя земля

Часть II Мы — меч

14. Юная любовь

15. Королева пустого места

16. Власть

17. Мнение свиней

18. Пепел

19. Со стороны

20. Убийца

21. Победа

22. Цена

Часть III Мы — щит

23. Чудовища

24. Ложь

25. Чересчур много служителей

26. Верность

27. Сделка

28. Выбор

29. По примеру Гудрун

30. Тысяча

31. Запретный город

32. Раны

33. Совесть

34. Пыль

35. Чрево Отче Тверди

36. Храбрый труд

37. Никакой любовник

38. Талисманы

39. Убийца

40. Мечты

Часть IV Луною и солнцем

41. Рассвет

42. Сталь в другом облике

43. Мертвые

44. Яма

45. Ум и сердце

46. Поле битвы служителя

47. Развязка

48. Слезы Отче Мира

49. Убийца

50. День счастья

51. Изменить мир

52. Один голос

53. Новые всходы

54. Возрождение

Выражаю признательность

Примечания