Лина Бенгтсдоттер

Франческа

Lina Bengtsdotter

FRANCESCA

First published by Bokförlaget Forum, Stockholm, Sweden. Published in the Russian language by arrangement with Bönnier Rights, Stockholm, Sweden and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

© Lina Bengtsdotter, 2018

© Колесова Ю., перевод на русский язык, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Блестящий образец жанра, в котором смелые сюжетные твисты уравновешены глубоким психологизмом.

Crime Revirw, UK

* * *

Моим сестрам — тем, что идут рядом,

и тем, что ушли вперед.

Эх, Франческа!

Не предупредила

И тихо на цыпочках

Утром ты уходила.

Спасибо за солнечный свет,

За то, что со мною была,

За то, что тебя со мной нет,

За то, что свободной ушла.

Рой Харпер

«Франческа»

Странная штука быть ребенком, которого не любят.

Ты несчастен, но и свободен.

Юхан Люкке Хольм.

«Ночь, предшествовавшая дню».

Пролог

Позади часовни стояла компания парней. Я пришла со стороны озера, и никто из них не заметил меня, пока я не приблизилась к ним вплотную. В слабом свете, падавшем из освещенной церкви, их лица на фоне черных фраков казались бледными, как у привидений. Те самые ублюдки, и у всех как на подбор королевские имена: Эрик, Густав, Оскар, Магнус, да еще Хенрик Шернберг, самодовольный бойфренд моей сестры.

Первым меня заметил Хенрик. Должно быть, я напугала его — по крайней мере, вид у него был испуганный, когда он спросил, какого черта мне тут нужно. Некоторое время я стояла, уставившись на него, а потом расхохоталась.

— Чего ты ржешь? — спросил он. — Что с тобой не так, черт подери?

Я не ответила, потому что не знала — ни чему я смеюсь, ни что со мной не так.

— Иди потанцуй, дурочка, — сказал Эрик. — Покружись в вальсе и все такое.

— Мой кавалер исчез, — ответила я.

Стоило мне произнести эти слова, как настроение у меня сразу переменилось — я почувствовала, как подступили слезы. Поль уже давно куда-то подевался, а оставаться на осеннем балу без него я не видела никакого смысла. Он пообещал мне станцевать со мной первый и последний танец, и оркестр в спортивном зале вот-вот заиграет финальную мелодию. Может быть, уже заиграл. Не знаю, почему меня все это так расстроило — я особо не переживаю по поводу того, с кем мне танцевать и по поводу танцев вообще, но тут все дело в Поле.

— Посмотри у него в комнате, — посоветовал Эрик. — Он, наверное, перебрал.

Я ответила, что его там нет.

— Но здесь его тоже точно нет, — буркнул Хенрик. — Так что поищи в другом месте.

Однако я так и осталась стоять, поскольку не могла придумать, где еще искать. У озера и у Плакучей Ивы я уже побывала, и в Тальуддене было пусто. Эта скамейка у семейных склепов оставалась моей последней надеждой.

— Что с тобой? — спросил Хенрик, когда я покачнулась.

— Голова… закружилась, — пробормотала я и протянула руку, чтобы опереться о могильный камень. Но я неверно оценила расстояние и рухнула. Уже лежа на земле, я заметила розу — под цвет моего платья, которую Поль вставил в нагрудный карман своего фрака.

— Поль был здесь, — заявила я, показывая парням желтую розу.

— Ты о чем? — спросил Хенрик. — Да не видели мы твоего бойфренда!

Примерно с этого момента наши версии произошедшего расходятся.

1

Чарли попыталась найти удобное положение в кресле с откинутой спинкой. Слева наискосок от нее сидела Эва — психолог.

Эва только что озвучила правила их беседы. Важно соблюдать время начала и конца сессии, важно открыто говорить, если что-то не нравится, важно помнить, что все сказанное, разумеется, останется в этих стенах.

Эва говорила дружелюбным тоном, однако по ее взгляду легко было догадаться, что она может проявить и строгость, если это потребуется. Чарли зарнее погуглила и знала, что Эва — член союза психологов и имеет за плечами пятнадцатилетний профессиональный опыт. Первое требование, которое выдвинула Чарли, когда Чалле заставил ее пройти курс психотерапии, — чтобы ей дали человека образованного, а не самодовольного болвана, прошедшего восьминедельный курс личностного роста. Тратить время на того, кто будет говорить банальности или травить байки из собственной жизни, она не собиралась. С огромным удовольствием она вообще не пошла бы ни на какую терапию, поэтому под любым предлогом откладывала первую встречу. Чарли всеми силами пыталась показать Чалле, что с ней все в порядке, что она держит ситуацию под контролем и в состоянии справляться с работой, однако после событий прошедшего лета начальник ей не доверял.

И вот теперь она сидела в этом странном кресле в приемной Эвы. За окнами пестрели на гигантском дубе желтые и оранжевые листья, дождь узкими полосками струился по стеклам.

— Расскажи, Чарлин, — начала Эва, — что заставило тебя прийти сюда?

— Можешь называть меня Чарли.

— Что заставило тебя прийти сюда, Чарли?

— Это все из-за моего начальника. Он выставил ультиматум. Считает, что мне нужна помощь.

— Вот как… — Эва бросила на нее внимательный взгляд, и Чарли подумала, что собеседница мысленно делает отметку «неадекватная самооценка». — А ты с этим согласна?

— Что мне нужна помощь?

— Да.

— Ну, наверное, нужна, но я здесь только потому, что хочу сохранить работу, а сама вряд ли бы пришла.

— Не могла бы ты рассказать о себе в общих чертах? Я знаю, кем ты работаешь, но мало что сверх того.

— А что еще тебе важно узнать? — спросила Чарли.

Эва улыбнулась и ответила, что человек — это гораздо больше, чем его работа. Может быть, она опишет, кто она такая — в более широком смысле.

— Само собой, — ответила Чарли. — Я люблю…

Она запнулась. А что она, собственно говоря, любит? Читать, пить, быть одной. Сейчас ей не приходило в голову ничего более оптимистичного.

— Я люблю читать…

Видя, что Эва ожидает продолжения, она хотела добавить, что любит тренироваться, но с какой стати врать?

— Раньше тебе доводилось обращаться к психиатру? — спросила Эва после паузы.

— Да, несколько сеансов во взрослом возрасте и длительный период психотерапии в подростковые годы. Моя мама умерла, когда мне было четырнадцать лет.

— Тяжело терять родителей в таком возрасте.

Чарли кивнула.

— А твоя отец?

— Неизвестен.

— Понимаю. Какие у тебя были отношения с мамой?

— Очень… — Чарли снова запнулась, не зная, что сказать. Сложные? Запутанные? — Мама была человеком необычным.

— В каком смысле?

— Она была не такая, как другие мамы. Можно сказать, я прилагаю большие усилия, чтобы не стать такой, как она.

— Это естественно, — проговорила Эва, — когда не хочется повторять ошибки родителей. Но, когда ты стараешься не походить на свою маму, ты все равно ведешь отсчет от нее. Пожалуй, только когда начнешь действовать независимо от того, какой она была, почувствуешь себя полностью свободной.

— Разумеется.

— К этому мы еще вернемся. Но сначала мне хотелось бы, чтобы ты рассказала, почему твой начальник поставил такой ультиматум — обязал тебя пройти курс психотерапии.

В голове у Чарли зазвучал голос Бетти. Те слова, которые та часто повторяла, когда была не в духе: «Кажется, подводное течение тянет меня вниз. Если я замру и задумаюсь, меня утянет на дно. Лучше не думать, не говорить. От этого все станет еще хуже».

— Наверное, это связано с алкоголем, — ответила Чарли. — Случается, что я пью больше, чем надо. А сижу я здесь потому, что раньше умела как-то контролировать ситуацию и пила только в те дни, когда я выходная, даже накануне выхода на работу воздерживалась — по крайней мере, не в таких количествах. Но в последнее время бывает, что я пропускаю пару бокалов, хотя мне на следующий день на работу, так что, наверное, от меня пахло спиртным. А у Чалле — моего начальника — потрясающий нюх.

— Вероятно, в этом смысле тебе повезло, — проговорила Эва. — Я хотела сказать — из-за этого ты получила помощь вовремя.

— Откуда ты знаешь, что вовремя? — не удержалась Чарли.

— Ты осознаешь свои проблемы и открыто говоришь о них. Это неплохое начало.

— Я давно все понимаю, однако ничего не могу с этим поделать, так что не знаю, настолько ли все оптимистично.

— Мне показалось, ты только что сказала, что раньше тебе удавалось контролировать ситуацию.

— У меня и раньше бывали срывы, — сказала Чарли.

— Но, так или иначе, сейчас ты здесь.

— Да, теперь я здесь.

За этим последовало несколько минут поверхностной болтовни. Потом снова повисла тишина. Чарли принялась разглядывать картины за спиной у Эвы. В рамках висели… картинки к тесту Роршаха, как она теперь поняла. Она попыталась увидеть, что изображают фигуры, чтобы понять состояние своего психического здоровья, но ее прервала Эва, желавшая узнать о ее непосредственных задачах на работе.

Чарли рассказала о своей работе следователя в Национальном оперативном отделе, как она и ее коллеги подключались к расследованию особо тяжких преступлений по всей стране, чтобы помочь местной полиции.

— А как в целом выглядит твоя жизненная ситуация? — спросила Эва.

— Я одна, детей нет, — ответила Чарли.

— Если мы вернемся к употреблению алкоголя, — проговорила Эва, никак не прокомментировав ее семейное положение, — как долго это было проблемой?

— Не знаю точно. Смотря кого спросить.

— Я спрашиваю тебя.

— С тех пор, как я начала пить, мне это очень нравилось, и я всегда пила больше, чем окружающие. Я никогда не понимала, как можно выпить один бокал и на этом остановиться. Но я не считаю себя алкоголичкой на том основании, что пью больше других. Можно сказать, что это со мной случается периодически, но после приходят и более спокойные периоды.

— А период, который привел к этой встрече, — когда он начался?

— Точно не помню, но несколько месяцев назад мне пришлось поехать в Гюльспонг — места моего детства. Это маленький городок в Вестергётланде, — добавила она, заметив, что название явно ничего Эве не говорит. — Я жила там до того, как умерла мама. После ее смерти я переехала в Стокгольм.

— У тебя там были родственники?

— Нет, меня поместили в приемную семью.

— Ну и как?

Чарли не знала, что ответить. Чем интересна жизнь в маленьком домике в Худдинге, о чем стоило здесь рассказать? Перед глазами у нее встал сад, аккуратно подметенная дорожка, клумбы, где все росло ровными рядами, и маленькая яблоня, никогда не приносившая плодов. Вспомнилась первая встреча с приемными родителями Бенгтом и Леной и их дочерью Лизой, которые сухо приняли ее в своем стерильно чистом доме. Внешне семья казалась именно такой, о какой она мечтала, когда Бетти в очередной раз слетала с катушек: спокойные, правильные люди, ложившиеся спать в определенное время, все вместе садившиеся за ужин, мама, которая складывала в пакет форму для физкультуры и готовила простую еду, не впадая в истерику. Лена никогда не валялась на диване, умоляя убрать весь свет и звуки. Никогда не устраивала вечеринки с приглашением совершенно незнакомых людей. Чарли вспомнила свою комнату в маленьком домике, чистое постельное белье, запах мыла и роз. «Чувствуй себя как дома, — сказала ей Лена в первый вечер. — От души надеюсь, что тебе действительно будет здесь хорошо, Чарлин, и что вы с Лизой подружитесь, словно сестры».

Но в доме в Худдинге Чарли никогда не чувствовала себя как дома, и они с Лизой так никогда и не стали сестрами.

Эва кашлянула.

— В приемной семье все было нормально, — ответила Чарли. — Там во всем был порядок, я могла сосредоточиться на учебе.

— Хорошо, — кивнула Эва. — Но давай вернемся к тому, с чего начался этот твой период. В начале лета ты поехала в Гюльспонг. Почему?

— По работе. Пропала девушка — Аннабель Роос. Ты наверняка читала об этом случае в газетах.

— Да, что-то слышала.

— Мы отправились туда, чтобы помочь местной полиции, и оказалось, что возвращаться туда тяжело — куда тяжелее, чем я ожидала.

— В каком смысле?

— Во мне пробудилось множество воспоминаний, и я…

Чарли увидела перед собой хрупкое тело Аннабель, которое поднимают из черной воды Гюльспонгсэльвен, увидела Маттиаса, бойфренда Бетти, исчезающего в этой воде двумя десятилетиями ранее, увидела двух девочек, ведущих плачущего мальчика — давным-давно, в те времена, когда сама она еще не родилась на свет.

— И ты — что? — спросила Эва, подаваясь вперед на стуле.

— Можно сказать, что я восприняла это все немного слишком близко к сердцу. А потом совершила ошибку, меня отстранили от следствия, и это тоже, конечно, сказалось на мне. Когда вернулась в Стокгольм, я рассчитывала, что все станет как прежде, но так не получилось. Напротив, все стало еще хуже.

— Что стало хуже?

— Страх, тоска, чувство бессмысленности, бессонница. Я плохо сплю, а когда засыпаю, мне снятся неприятные сны.

— Опиши их.

— Сны?

— Да.

— Все это началось, когда я вернулась домой из Гюльспонга, потом стало немного поспокойнее, но сейчас я расследую дело, которое задевает меня больше, чем мне бы того хотелось.

Эва спросила, что это за дело, и Чарли рассказала про двух молодых женщин из Эстонии, которых нашли убитыми и брошенными в лесочке в пригороде. У одной из них была трехлетняя дочь — голодное и несчастное существо, просидевшее в одиночестве в запертой квартире не меньше двух суток. Девочка до сих пор не проронила ни слова, хотя прошло уже две недели с тех пор, как ее нашли.

Эва сказала, что ничего странного, что такое задевает за живое — судьба брошенного маленького ребенка у большинства людей вызвала бы сильные чувства. Но ведь девочка жива?

— Она жива, — кивнула Чарли. — Но не более того. Сегодня ночью мне снилось, что это мой ребенок, что я ее мама. Я хотела побежать домой и спасти ее, но у меня не получилось, потому что я была мертва. А потом, в следующем сне, я сама была этой девочкой, и… в общем, понимаешь.

— Ты принимаешь лекарства? — спросила Эва, никак не комментируя сны.

— Сертралин, — ответила Чарли. — Сто миллиграмм.

Она не стала уточнять, что иногда добавляет к нему собрил или снотворное, а иногда и то, и другое.

— Больше ничего? — спросила Эва.

Чарли покачала головой.

— Ты, наверное, знаешь, что кошмарные сны — обычное побочное действие при приеме сертралина?

Чарли кивнула. Все это она прекрасно знала, но сертралин она и до того принимала годами — так что, видимо, дело не в нем.

Эва сложила руки на коленях.

— Та ошибка, о которой ты говорила, — продолжала она. — Я хотела бы, чтобы мы остановились на ней поподробнее.

Некоторое время Чарли вспоминала тот вечер и ночь в пабе. Водку с лакрицей, вино, пиво, Юхана. Вернувшись в Стокгольм, она по глупости начала копаться в его жизни. Для того, чтобы идти дальше, надо мысленно сложить все в большой мешок и вынести на помойку, ей это прекрасно известно, однако вместо этого она начала проверять все, что обнаружила. Все началось с того, что она пожелала знать, где он живет, убедилась, что он холост, что он действительно сын бойфренда Бетти. Похоже, все сходилось.

— Чарли! — Эва посмотрела на нее.

— Прости, что ты сказала?

— Я попросила тебя рассказать о той ошибке, о которой ты упомянула.

— Да-да. Я помню не все, что происходило в тот вечер, но я немного перепила и привела в свой номер журналиста. На следующий день в прессе появилась секретная информация о расследовании. Хотя это не я проболталась, но все, ясное дело, подумали на меня. И — да, у меня начались проблемы.

Некоторое время Эва сидела молча, словно ожидая, что Чарли расскажет что-нибудь еще. Потом спросила:

— Как ты думаешь, ты провела бы ночь с этим мужчиной, будь ты трезвая?

— О боже, нет!

— Почему нет?

Чарли не знала, что ответить, поэтому сказала, как есть — что она не помнит, когда в последний раз ложилась в постель с мужчиной трезвая. А что тут не так?

— А ты сама как думаешь? — спросила Эва.

— Само собой, тот поступок я считаю идиотским, но в других ситуациях — в смысле, когда я не при исполнении? Ты считаешь, что в этих случайных контактах есть что-то плохое?

— А тебе важно, что я думаю по этому поводу?

Чарли сказала, что нет, но это была неправда — если что-то ее и раздражало, так это люди, берущиеся осуждать других.

— Как бы то ни было, мне трудно ответить на этот вопрос, но использовать секс, чтобы заглушить свое душевное состояние, — продолжала Эва, — возможно, не самая конструктивная стратегия.

— Но это всяко лучше алкоголя, ведь так?

— Насколько я понимаю, ты используешь и то, и другое?

Чарли вздохнула, посмотрела в окно, проводив взглядом пролетавшего мимо дрозда.

— Я не говорю, что неправильно заниматься сексом с незнакомыми людьми. Я просто имею в виду, что тебе надо задуматься, почему ты это делаешь. Какие цели преследуешь.

— Мне от этого становится легче — разве этого мало? Нужны ли более глубинные причины? Разве нельзя просто делать то, от чего тебе лучше?

— Можно, конечно. Но то, что позволяет тебе чувствовать себя лучше сейчас, необязательно улучшит твое состояние на долгосрочную перспективу.

Чарли кивнула. Горькая правда.

— Человек, зависимый от наркотиков, чувствует себя лучше, когда примет дозу, — добавила Эва, — однако это не означает…

— Да-да, я понимаю.

Чарли все больше сожалела, что потребовала встречи с профессиональным психологом. Куда проще было бы пообщаться с оптимистичным коучем, который посоветовал бы ей новые формы йоги и медитацию. Для того, чтобы ей действительно помогли, надо было копать глубоко, а она сильно сомневалась, что у нее хватит на это сил. Она почувствовала усталость.

— Возвращаясь к твоей маме, — проговорила Эва. — Какая она была?

— Она была… не такая, как все.

Чарли взглянула на часы. Не то чтобы имело значение, сколько времени осталось до конца сеанса — будь у нее хоть целая вечность в запасе, она все равно не смогла бы описать Бетти. Казалось, вся Бетти соткана из противоречий и контрастов, тьмы и света, энергии и бессилия. Когда Чарли сама изучала психологию, то пыталась найти для нее диагноз, но ни один по-настоящему не подходил. Словно бы все рамки оказывались слишком тесными, когда речь заходила о Бетти Лагер.

2

До начала утреннего совещания оставалось еще полчаса. Покинув приемную Эвы, Чарли могла не спешить.

Дождь закончился, в воздухе запахло свежестью. Для Чарли осень всегда была любимым временем года. «Пора увядания», — говорила обычно Бетти. Тоска накатывала на Бетти еще до праздника середины лета — едва начинал облетать цвет с яблонь. Чарли же воспринимала осень как возрождение, как обещание порядка и баланса. Она любила запах шиповника и новых книг — все это напоминало ей о том, как снова начинались занятия в школе после длинных как вечность и непредсказуемых летних каникул. Но этой осенью все было по-другому. Казалось, она только делает вид, что ее интересует мир вокруг, притворяется, что работает, делает вид, что принимает участие в разговоре, притворяется, что живет, в то время как все вокруг каким-то загадочным образом стало большим и пугающим. На днях она была близка к тому, чтобы занавесить окно в спальне одеялом, спасаясь от света, пробивавшегося сквозь жалюзи. Уже тот факт, что она собиралась это сделать, напугал ее. Она не станет такой, как Бетти. Ни за что.

Чарли достала телефон, чтобы посмотреть, не перезвонила ли ей Сюзанна. Нет, подруга не звонила. Когда расследование в Гюльспонге закончилось, они с Сюзанной пообещали друг другу не теряться и вскоре снова увидеться. В первые недели Сюзанна звонила почти каждый вечер, когда выгуливала собаку. Они обсуждали ее ухудшившиеся отношения с мужем, говорили обо всем том, что вышло не так, как хотелось бы. Но некоторое время назад Сюзанна перестала снимать трубку и лишь отделывалась короткими сообщениями, что с ней все в порядке, когда Чарли спрашивала, не случилось ли чего, — дескать, просто много всего навалилось.

Чарли набрала номер, прислушалась к улетающим в никуда звонкам и положила трубку в ту секунду, когда включился автоответчик, подумав, что, наверное, стоит уважать желание Сюзанны, чтобы ее оставили в покое.

Кристина, их администратор, вернулась из отпуска за границей, и хотя она уже не первую неделю рассказывала всем о поездке, Чарли забыла, где та была. Но сейчас Кристина стояла возле кофеварки в кухне рядом с залом совещаний и расписывала, как все было замечательно, как тепло, про море и бассейн, про все достопримечательности. Она и поехала-то туда из инстинкта самосохранения, ибо в Швеции и жары-то настоящей не было, кроме тех нескольких недель в июне — но их она просидела на работе. А потом… лето так толком и не началось.

Слушая ее, Чарли попыталась вспомнить лето. О погоде она даже и не задумывалась. В те редкие дни после возвращения из Гюльспонга, когда ей не надо было на работу, она просто целыми днями спала.

Кристина сказала, что уже с нетерпением ждет следующего лета.

— А я нет, — проговорила Чарли и взяла булочку с блюда на столе.

— Ты шутишь?

— Нет. Я не люблю лето, не люблю выходные, не люблю праздники и все такое. И путешествовать тоже не люблю, — добавила она. И тут же пожалела о сказанном, ибо понимала: обсуждать такие маленькие странности с Кристиной — пустая трата времени. Почему она так и не научилась молчать? Сколько раз они увязали в бесконечных дискуссиях о самых бессмысленных вещах только потому, что она испытывала раздражение или просто-напросто скуку. С Кристиной надо говорить о погоде, рецептах и стоимости квадратного метра жилья. Конкретно, просто и в пределах нормы.

— Даже как-то удручает, — ответила Кристина. — Надо же — не любить лето!

— А что в этом такого удручающего? Есть и другие времена года, помимо лета. Жить в сплошном ожидании лета еще более грустно. И если грустить каждый день, когда солнце не светит — тогда сколько же останется дней в году, когда можно радоваться, если цель жизни — извлечь из нее максимум радости?

Кристина уставилась на нее пустыми глазами.

— Боже мой! — воскликнула она. — Ну что так сразу сердиться только потому, что я чуть-чуть недовольна летней погодой и временем года.

— Я не сержусь, просто отреагировала на то, что ты сказала, будто я тебя удручаю.

— Но я ведь ничего такого не говорила!

В кухню вошел Хенрик. Кристина просияла.

— А ты, я смотрю, ездила на юга, — усмехнулся он.

Он улыбнулся Кристине и коротко кивнул Чарли.

Забыв о Чарли, Кристина снова принялась рассказывать о жаре, окрестностях, экскурсиях. Потом вдруг прервалась на полуслове, поздравила Хенрика и сказала, что маленькая птичка кое-что напела ей на ушко.

— Спасибо, — кивнул Хенрик. — Это и правда замечательно.

Он покосился на Чарли.

— Ты слышала, Чарли? — спросила Кристина. — Слышала, что кое-кто у нас собирается стать папой?

— Нет, но теперь слышу.

Чарли обернулась к Хенрику и улыбнулась, насколько смогла.

— Как здорово. Так за вас рада.

— Спасибо, — пробормотал Хенрик, и по его лицу разлился румянец.

«По крайней мере, он не утратил способность стыдиться, — подумала Чарли. — Уже что-то».

— А как чувствует себя Анна? — спросила Кристина, не уловив возникшей напряженности.

— Собственно говоря, довольно плохо, — ответил Хенрик, — но сейчас вроде бы стало немного получше.

— А ты разве не пойдешь на утреннее совещание? — спросила Кристина, когда Чарли поднялась и двинулась к двери.

— Пойду, но до него еще три минуты.

Зайдя в туалет, Чарли подставила запястья под струю ледяной воды. Этому ее научила Бетти. «Когда кровь закипает и мозг горит, холодная вода — лучшее средство. Держи запястья вот так — нет, не убирай, скоро ты ничего не будешь чувствовать, словно под наркозом. Держись, моя дорогая. Потерпи еще немного. Ну вот, теперь понимаешь? Чувствуешь, как все отступает?»

Чарли закрыла глаза, пытаясь выкинуть все из головы — не думать ни о чем, представлять себе белую комнату с белым потолком, белым полом, белыми стенами без окон. Но перед глазами все время вставало лицо жены Хенрика, ее руки на животе, рука Хенрика, нежно обнимающая ее за плечи, их радость по поводу будущего ребенка.

В последний раз Чарли переспала с Хенриком всего месяц назад. Внезапно он оказался у стойки в ее любимом баре — стоял, ухмылялся и делал вид, что попал туда совершенно случайно. Когда он предложил ей выпить, она ответила, что не хочет, что они больше не общаются в нерабочее время, но он настаивал. Можно же просто выпить по коктейлю и поговорить о том, что было в прошлом. В конце концов Чарли согласилась, но только на коктейль — никаких разговоров об их отношениях, у нее нет ни малейшего желания ворошить прошлое. Она уже выяснила для себя все, что ей нужно было знать: что Хенрик — трусливый и лживый человек, весьма высокого мнения о самом себе. Она это прекрасно понимала, но ее чувствам, казалось, на все наплевать. Чарли частенько говорили, что она человек рациональный, но, едва речь заходила о Хенрике, интеллект пасовал перед влечением, потому что единственное, чего ей хотелось, пока они сидели в баре, попивая «Лонг-Айлэнд», — привести его к себе домой и всю ночь заниматься с ним сексом. И потому после третьего напитка она именно так и поступила.

Радуйся, что он не твой, Чарлин. На что тебе непорядочный мужик? Зачем страдать по человеку, у которого нет совести?

Чарли открыла глаза. Она не хочет Хенрика. Ей казалось, что она его хочет, потому что она убеждала себя, что он другой, что в нем есть глубина. Но он всего лишь…

Он просто самый обычный мужик, моя дорогая. Не трать на него время.

Кто-то подергал дверь туалета.

— Простите, — услышала она снаружи голос Андерса. — Не заметил, что тут занято.

Чарли закрутила краны. Похлопала мокрыми пальцами под глазами, вытерла руки туалетной бумагой и вышла.

— Все в порядке? — спросил Андерс.

— Да. Просто немного простужена.

— Пропустим пивка после работы? Целую вечность не ходили вместе.

— Восемь месяцев, — уточнила Чарли.

— Неужели так долго? — Андерс наморщил лоб, словно не веря, что это правда. — Да, пожалуй, так и есть. В последний месяц перед рождением Сэма я был дома, а с тех пор… с тех пор ни разу не ходил в бар.

— Мария тебя не отпустит, — сказала Чарли и улыбнулась.

— У меня есть и собственная воля.

— Отлично. Тогда пойдем пропустим по бокалу вечерком.

— Я только позвоню Марии и уточню у нее, — сказал Андерс.

— Договорились, — откликнулась Чарли. — Оставим пока вопрос открытым.

3

Когда утреннее совещание закончилось, Чалле попросил Чарли зайти ненадолго к нему в кабинет. Она вошла вслед за ним и закрыла за собой дверь.

— Я проверил состояние выходных и сверхурочных у всех сотрудников, — сказал Чалле, усевшись за письменный стол.

— И что? — спросила Чарли.

— И я не удивился, обнаружив, что у тебя больше всего неотгулянного отпуска.

— Так-так.

— Ты собираешься его использовать?

— Я же брала две недели в июле.

— Полторы, — уточнил Чалле. — А в прошлом году — ни единой недели.

— Да, но сейчас я веду важное расследование.

— Все расследования важные, — возразил Чалле. — Работа у нас есть всегда.

Чарли понимала, к чему он клонит — скоро он заговорит, что никому не будет пользы от того, что она принимает этот случай так близко к сердцу. Он уже заметил некую повторяющуюся закономерность — как он сказал при их прошлом разговоре, — что случаи, где пострадали социально незащищенные молодые женщины, слишком глубоко задевают ее, что она рискует довести себя до выгорания, а это ничего не даст ни жертвам, ни их близким, ни ей самой.

Перед глазами Чарли снова встали картины — обнаженные женские тела, взгляд трехлетней девочки, сидевшей в одиночестве в квартире. Как можно не принимать все это близко к сердцу?

— Я не имею в виду, что ты должна брать отпуск прямо сейчас, Чарли! Я просто хотел сказать, что тебе, как и всем остальным людям, требуются периоды восстановления.

С этим Чарли согласилась, но отметила, что потребность в восстановлении может выглядеть по-разному у разных людей.

Чалле ответил, что так и есть, но его обязанность сказать, если он считает, что кому-то из сотрудников надо отдохнуть. Ибо незаменимых нет. Кладбища — прекрасное тому подтверждение.

Чарли даже не улыбнулась этому нелепому выражению. Вместо этого она спросила, не связан ли этот разговор с летними событиями.

— Он связан очень много с чем, — ответил Чалле. — С событиями в Вестергётланде, с твоим употреблением алкоголя. И с тем, что у тебя усталый вид. В нашей профессии я не раз наблюдал, как очень толковые люди ломались, сгорая на работе, а я не могу себе позволить лишиться тебя.

— Ничего со мной не случится, — проговорила Чарли и с трудом сдержалась, чтобы не добавить: «Разве ты сам не говорил только что, будто незаменимых нет? Определись, пожалуйста, чего ты хочешь».

— Ты не можешь этого знать, истощение и выгорание нельзя победить усилием воли. Сама наверняка не хуже меня знаешь.

— Знаю, но если бы это было так, я бы уже давно выгорела. Кстати, я начала ходить к психотерапевту. Я делаю все, чего ты от меня требуешь.

— И это хорошо, — подхватил Чалле, — но я бы хотел, чтобы ты взяла несколько недель подряд. Может быть, когда это следствие закончится. Я тебя не заставляю, — добавил он, поймав взгляд Чарли, — но подумай об этом.

— Само собой. Я подумаю.

Чарли вышла из кабинета Чалле с легким ощущением удушья. Ей куда больше нравился Чалле в роли требовательного начальника, чем когда он пытался изображать заботливого папашу.

Если бы он хоть немного понимал, что для нее хорошо, он бы догадался, что длительный отпуск в таком состоянии стал бы для нее разрушительным. Чем она должна заполнять свои дни? Чтением? А потом? Велик риск, что она пойдет в бар и выпьет пива, а потом закажет еще и еще, а вернувшись затем на работу, будет нуждаться в восстановлении более, чем когда-либо.

Вернувшись в свой кабинет, Чарли продолжила кропотливые поиски людей из круга общения двух эстонских женщин. Запутанный клубок из кличек и прозвищ, незарегистрированных телефонов и тупиковых ходов. Чарли испытывала стресс от того, что следствие топчется на месте. На образцы ДНК, снятые с тел, соответствий в системе не обнаружилось, а немногочисленные полученные сигналы ни к чему не привели.

Через несколько часов она почувствовала, что нуждается в передышке. Чтобы немного отвлечься, она открыла Гугл и ввела имя Юхан Ру. Давненько она не проверяла, что он там еще написал. В поиске возникла статья, которую она раньше не читала. «Какая судьба постигла Франческу Мильд?» Чарли кликнула на ссылку, чтобы увидеть текст статьи. «В ночь с седьмого на восьмое октября 1989 года из фамильной усадьбы Гудхаммар, расположенной неподалеку от поселка Гюльспонг в Вестергётланде, исчезла шестнадцатилетняя ученица школы-интерната Франческа Мильд». Чарли остановилась, а потом начала читать предложение с начала. «… неподалеку от поселка Гюльспонг в Вестергётланде». И год — 1989. Почему никто ни словом не обмолвился об этой девушке, когда они искали Аннабель? Чарли покачала головой и продолжала читать. Родители уехали в гости, а Франческа и ее старшая сестра оставались дома одни. Сестра заснула рано и только утром следующего дня заметила отсутствие Франчески.

«Прошло двадцать семь лет с тех пор, как Франческа бесследно исчезла, но и по сей день неизвестно, какая судьба ее постигла. Версий выдвигалось немало. Ее паспорт отсутствовал, так что поначалу высказывалось предположение, что она исчезла по собственной воле».

Чарли прокрутила дальше, пробежав глазами строки о возможном самоубийстве, обследовании озера, допросе одноклассников, друзей и родственников. Все это ничего не дало. В статье приводилась большая фотография семейства Мильд на каменной лестнице перед фамильной усадьбой. Мужчина и женщина позади двух дочерей-подростков, которые на вид казались ровесницами. Все натянуто улыбались, кроме одной дочери, смотревшей в камеру взглядом горьким и упрямым. Франческа Мильд.

Ниже приводилась еще одна фотография. Учащиеся национальной школы-интерната Адамсберг в синей форме: мальчики в брюках, девочки в юбках в складочку. И тут — Франческа Мильд в более юном возрасте. Она стояла в первом ряду, единственная девочка, руки скрещены на груди.

Что же с ней случилось?

Взгляд Чарли упал на фамилию Юхана под статьей. Позвонить ему? Нет уж, к чему такие телодвижения?

Франческа

Свет ударил мне в глаза, когда я вышла из ворот больницы. Проведя больше недели в постели, я ощущала себя странно хрупкой. Казалось, за это время мир изменился и стал совсем другим. Не знаю точно, в чем дело — в цветах, звуках или в воздухе, но что-то сдвинулось с привычной оси. Я вцепилась в папину руку, закрыла глаза и дала ему отвести меня к машине.

— Франческа, почему ты закрыла глаза? — спросила мама.

— Свет, — ответила я. — От всего этого света мне больно.

Папа снял мою ладонь со своей руки, но я продолжала стоять с закрытыми глазами, шаря перед собой руками. Прищурившись, я заметила, как мама взглянула на папу и покачала головой. Ей трудно принять, что я иногда веду себя как сумасшедшая.

— Куда мы едем? — спросила я, втиснувшись на заднее сиденье папиной спортивной машины. Учитывая длину моих ног, меня стоило бы посадить вперед, однако, думаю, ни одно событие в мире не может считаться достаточно серьезным, чтобы заставить маму покинуть переднее сиденье.

Папа ответил, что мы едем в Гудхаммар. Он перенес все встречи в Швейцарии. Только теперь до меня дошла серьезность ситуации. Никогда ранее папа не отменял и не переносил встреч. Встреча — это встреча, договоренность — это договоренность, а контракт — это контракт. А Гудхаммар — туда мы ездим только на праздники и в отпуск.

— И что? — спросила я. — Что мы будем делать в Гудхаммаре?

— Мы обсудим, как нам лучше помочь тебе, — ответил папа. — Нам надо все спокойно обговорить, прежде чем решить, как жить дальше.

— Почему мне нельзя вернуться в Адамсберг?

— Думаю, ты понимаешь почему, — ответил папа.

Я сказала, что совсем не понимаю. Если кто-то и должен покинуть школу, так это Хенрик Шернберг и его друзья.

— Я хочу, чтобы мы больше не говорили о Хенрике Шернберге, — сказал папа. — С ним мы уже закончили.

Я подумала, что никогда не закончу с Хенриком Шернбергом — не перестану думать о нем и о том, какое наказание он должен понести. Потому что если даже все так и было, как они в один голос утверждают, эта королевская компания, — что они вообще не видели Поля в тот вечер, все равно они виноваты в его смерти. С первого дня, как Поль появился в Адамсберге, они дразнили его за его одежду, его манеру жестикулировать, когда он говорил, за его диалект. Они издевались над ним за то, что он бесконечно читает, за его философские рассуждения на уроках, за его интерес к мозгу, телу, жизни и смерти. Даже его шуткам они не смеялись, хотя он был самым остроумным из нас. И это было не только психическое давление — сколько раз они натыкались на него в коридорах или задевали его мимоходом, словно он был невидимым.

«Я как лебедь, — говорил он, когда я спрашивала, как ему удается сдерживаться и не набить им всем морду. — Все это с меня стекает». Один раз я поправила его, сказав, что так говорят про гусей — это с гуся вода, а не с лебедя. Но Поль рассмеялся и ответил, что с лебедями все то же самое, холод никогда не добирается до кожи. Я возразила, сказав, что не знаю в точности механизмы отталкивания, однако наверняка есть причина, почему говорят «с гуся», а не «с лебедя». Потому что гуси к тому же еще и глупые. Говорят же, глупый как гусь.

Поль сказал, что он не глупый, просто ему плевать. Его не волнует, что о нем думает компания туполобых типов.

Поверила ли я ему, когда он это сказал? Помню, я подумала, что так наверняка лучше всего, как ни верти, — не слушать все эти оскорбления, дать им просто стечь с себя, но задним числом я поняла, что это не сработало. Должно быть, холод проник через все защитные слои в самое сердце Поля. И среди всего этого моя собственная сестра сошлась с Хенриком Шернбергом, самым вредным из них. И она не послала его даже после того, что случилось с Полем. Когда я спросила ее почему, она ответила так, словно мы были едва знакомы: «Сочувствую твоему горю, Франческа». И тут же заявила, что она верит Хенрику, любит его и что другой не может быть виноват в том, что кто-то покончил с собой.

Некоторое время я думала о сестре — о том, как она навещала меня в больнице. В первый свой приход она рыдала, словно бы я уже умерла, а во второй раз, поняв, что я выживу, плакала из-за того, что я распространяю ужасную ложь про ее бойфренда. Я и раньше так делала, заявила она, и напомнила мне, в чем я обвинила старшего брата Эрика Вендта. У меня не было сил ей возражать.

— А Сесилия? — спросила я, когда папа вырулил на трассу. — Что будет с Сесилией?

Папа встретился со мной глазами в зеркале заднего вида и ответил, что с Сесилией ничего не произойдет.

— Не понимаю, как вы можете оставить ее в этой школе.

— Ты беспокоишься не о том, Франческа, — вмешалась мама. — Единственное, о чем тебе сейчас стоит думать, — как поскорее поправиться.

Я ответила, что здорова и просто не понимаю, как можно оставить свою дочь в школе, где…

— Давайте прекратим сейчас эту дискуссию, — сказал папа. — Поговорим о чем-нибудь другом.

У меня не было ни малейшего желания говорить о другом. Мне смертельно надоело, что папа всегда решает, о чем можно говорить, а о чем нет, поэтому я закрыла глаза, притворилась, что сплю, и почувствовала, как по всему телу разливается облегчение от того, что мне не надо возвращаться в школу.

Но сперва нам надо было заехать в «Адамсберг» и забрать мои вещи.

— Пойдем со мной, — предложила мама, когда мы остановились на парковке. — По крайней мере, попрощаешься с Сесилией.

Я покачала головой, потому что мне не хотелось прощаться с Сесилией, к тому же я не хотела бы столкнуться с Хенриком Шернбергом или кем-то из его компании. Если бы такое случилось, то я, возможно, устроила бы сцену. Одна из моих многочисленных проблем состоит в том, что я не умею управлять своими импульсами.

Когда мама и папа ушли, я села на переднее сиденье и взглянула на белую громаду главного здания Адамсбергской школы. Во всем этом месте мне чудилось нечто холодное и неприветливое. Невероятно, как долго я здесь выдержала. Пять лет молилась перед каждым приемом пищи и пела идиотские песни о величии школы. Носила их плохо сидящий пиджак с клювастым орлом на груди, пыталась подстроиться, быть хорошим товарищем и все такое, но если быть до конца честной — я ненавидела это место с самой первой минуты.

Вокруг здания школы располагались корпуса: Маюрен, Тальудден, Норра, и еще Хёгсэтер, который стал моим домом с тех пор, как я попала в эту школу. Над входом в мой корпус красовалась надпись «Esse non videri». «Быть, оставаясь невидимым», — пояснил папа в первый раз, когда мы вошли в ворота школы. Он произнес это так, будто слова звучали красиво, а не зловеще.

В Хёгсэтер я переехала в одиннадцать лет, став самой младшей во всей Адамсбергской школе. Мы с Сесилией должны были пойти в шестой, но нам предстояло учиться в параллельных классах и не жить вместе. Это нужно было для того, чтобы мы начали с чистого листа. Нам, девочкам, пора начать с начала — так считала мама. Когда в первый школьный день папа внес мои чемоданы в маленький домик на возвышении, я из последних сил сдерживала слезы. Я не хотела спать в одной комнате с людьми, которых не знала. Нельзя ли мне, по крайней мере, жить в одном общежитии с Сесилией? Но папа лишь погладил меня по голове и заявил, что меня ждет самое интересное время в моей жизни. Это он знает наверняка, потому что так было и у него.

Но я не как папа, не как мама и не как Сесилия. Я чувствовала себя чужой в этом мире, чужой в собственной семье.

«Опиши их, — сказал однажды Поль, когда я пожаловалась, что чувствую себя посторонней. — Опиши свою семью».

Тогда я выдала ему краткую версию — что моя сестра подлиза, папа лгун, а мама… мама просто бумажная кукла на ветру.

Должно быть, для папы стало большим ударом, что его дочь исключили из той самой школы, о которой он сам говорил как об «основе будущей карьеры». Действительно, в годы учебы в самой престижной школе-интернате Швеции Рикард Мильд времени даром не терял. Его портрет красовался на стене возле столовой в ряду тех учеников, которые окончили школу с лучшими оценками по всем предметам.

На этой старой фотографии папа выглядел совершенно нелепо. Зачесанные на лоб волосы лежали плоско, словно приклеенные, улыбка обнажала кривые зубы.

«Странно, что ему удалось завоевать маму, — сказала как-то Сесилия, когда мы стояли вместе и смотрели на него. — Странно, что с таким лицом он смог жениться на самой красивой девушке Стокгольма».

Я спросила, откуда она знает, что мама была самой красивой девушкой Стокгольма, и Сесилия ответила, что ей папа рассказал.

Я возразила — в том, что касается мамы, папа весьма ненадежный источник информации. Послушать его, так она самое совершенное существо в мире — и в этом он ошибается, потому что любой, кто поговорит с ней более пяти минут, сразу заметит, что у нее довольно много недостатков. Папа, обычно такой проницательный, в этом вопросе совершено слеп.

Сесилия сказала, что это настоящая любовь — видеть в человеке прекрасное. Когда она выйдет замуж, то обязательно выберет себе мужчину, который будет видеть в ней только самое лучшее.

Тогда я сказала, что если я, вопреки ожиданиям, выйду замуж, то только за человека, который сумеет меня рассмешить и который не спит с другими. Потому что какой смысл в утверждениях, что ты лучше всех на свете, если тебе изменяют?

Сесилия заявила, что я не должна высказываться о том, о чем понятия не имею.

А я напомнила ей о ночных ссорах мамы и папы как раз по этому поводу, когда мы с ней стояли под дверью и слышали, как мама рыдала над тем, что, по словам папы, было ложью. Но я достаточно видела, как папа ест глазами и лапает других женщин, чтобы понять: мамины обвинения не взяты с потолка.

Мама и папа задерживались. Не находя себе места, я вышла из машины. Порывшись в сумочке, отыскала пачку, где оставалась одна сигарета. Упрямо стояла совершенно открыто среди бела дня и курила. Мне даже хотелось, чтобы меня увидел кто-нибудь из третьекурсников или учителей. Как здорово было чувствовать себя недосягаемой для их угроз. Меня исключили, я одна. Бояться нечего, хуже уже не будет. Подойдя поближе к дорожке, ведущей на территорию школы, я встала рядом с надписью золотыми буквами на железной табличке, которая соединяла две половинки ворот, и прочла латинские слова (в Адамсбергской школе латынь по-прежнему считали мировым языком): «Non est ad astra mollis e terris via[1]». Я уже забыла, что это значит, но помню, когда мне впервые сказали перевод, надпись показалась жутковатой.

Мамы и папы не было видно. Их наверняка задержала лицемерная беседа с кем-нибудь из учителей. Не понимая до конца, зачем я это делаю, я подошла к часовне. Божий дом всегда открыт, так что я шагнула внутрь. Медленно прошла по проходу к тому месту, где мы с Полем всегда сидели во время службы. Опустившись на скамью, я подняла глаза на распятие. Сколько раз я сидела здесь, мысленно блуждая совсем в других местах? Я провела рукой по подставке для псалтыря, на которой Поль вырезал «Бог у…», а дальше не успел, потому что фрёкен Асп остановила его и позаботилась о том, чтобы ему сделали предупреждение. Я порылась в карманах, ища что-нибудь острое. В больнице у меня отобрали все, чем я могла бы причинить себе вред, но при выписке по крайней мере отдали ключи. Достав их, я закончила то, что однажды начал Поль. «Бог умер».

Потом я вернулась к машине.

Через двадцать минут пришли мама и папа с чемоданом.

— Сесилия передавала тебе привет, — сказала мама после того, как попросила меня вылезти и пересесть на заднее сиденье.

Я спросила, почему Сесилия сама не пришла к машине, чтобы поприветствовать меня. Мама ответила, что она занята — пишет национальную контрольную по английскому.

Я сказала, что национальные контрольные пишут в весеннем семестре.

Мама вздохнула и ответила, что в таком случае она что-то недопоняла. Как бы то ни было, это не имеет значения, раз я все равно не разговариваю с сестрой. Не очень-то приятно разговаривать с человеком, который делает вид, что тебя нет.

Мне хотелось сказать, что я буду говорить с ней, когда она поверит мне — своей сестре, а не своему дебильному бойфренду, но поняла, что это бессмысленно. Мама и папа всегда доверяли версии Сесилии. Со мной же они словно исходили из того, что я лгу, пока не будет доказано обратное. Они этого и не скрывали и объясняли это тем, что я сама виновата — потому что я так часто вру. Однако с таким же успехом можно сказать, что мое поведение — результат того, что мне никогда не верили. Как любит говорить папа, трудно понять, что было сначала — яйцо или курица.

— Вот это лежало в ящике твоего письменного стола, — сказала мама и протянула мне конверт.

Я взяла его и увидела свое имя, написанное красивым, причудливым почерком Поля. Это совершенно сбило меня с толку. Значит, он все же написал прощальное письмо?

— Это от него? — спросила мама.

Я кивнула.

— Так разве ты его не откроешь?

— Потом, — ответила я.

4

Вскоре после пяти в дверь Чарли постучали. Андерс поинтересовался, скоро ли она закончит. Прошло несколько секунд, прежде чем она вспомнила, что они собирались куда-то пойти.

— Тебя отпустили? — не удержалась Чарли.

Строго говоря, она не верила, что все получится. Вообще-то ей больше всего хотелось бы остаться на работе, сидеть в кабинете, пока за окнами на город спускается тьма, и пытаться найти что-нибудь новое в материалах следствия. Однако из опыта она знала, что новые подходы и мысли чаще приходили тогда, когда она позволяла себе взять передышку и подумать о чем-то другом.

— Я все же не крепостной, — ответил Андерс, и Чарли с трудом устояла перед соблазном сказать, что, по ее мнению, его положение мало чем отличается от положения крепостного.

— Куда пойдем — по твоим любимым местам или по моим?

Андерс сделал вид, что не понял, на что она намекает, но просиял, когда она предложила «Риш».

«Риш» уже заполнился гулом голосов, хотя еще не было шести. Вскоре Андерс нашел официанта, и им удалось заполучить маленький столик в глубине зала.

— Ты ведь наверняка проголодалась?

Она кивнула.

— Что закажем?

— Возьми что-нибудь, — ответила Чарли. — Я такая голодная, что не в состоянии читать меню и выбирать.

Андерс посмотрел на официанта, и тот быстро подошел к их столу. Андерс заказал два карпаччо из говядины и два бокала вина, название которого Чарли не успела разобрать. Потом повернулся к ней и спросил, не предпочтет ли она другое вино. Она покачала головой, сказав, что полностью полагается на него. Ее мало интересовали различия между сортами вина. Неужели они так давно никуда не ходили, что Андерс даже не помнит — она не различает нюансов. Кстати, она вообще предпочитала пиво, но решила не напоминать об этом.

Тут у Андерса в телефоне звякнуло. Он достал его и улыбнулся.

— Что там? — спросила Чарли.

— Это Сэм, — ответил Андерс. Повернув к ней телефон, он показал небольшой отрывок видео, где его сын со слюнями на маленьком подбородке сидит на коврике на полу. — Он сидит без опоры.

— Надо же, как рано, — проговорила Чарли, хотя понятия не имела, рано это или нет. В стадиях развития младенцев она мало разбиралась.

— Да нет, все по возрасту, — сказал Андерс. — Но для нас это все равно чудо.

Он снова нажал на «Воспроизведение». Чарли попыталась скрыть свою скуку, взяв у него из рук телефон и еще раз внимательно просмотрев отрывок.

— Хорошенький, — сказала она, возвращая телефон.

— Боже, до чего я проголодался! — воскликнул Андерс. — Наверное, это от недосыпа — я все время жую.

— У меня то же самое, — откликнулась Чарли. — Постоянно ем, когда у меня недосып.

— А у тебя тоже недосып?

— Ну да.

— А что мешает тебе спать?

— Даже не знаю. Мысли всякие в голове крутятся.

— Какие мысли?

— Ну, мы ведь расследуем довольно жуткое дело, например.

— И ничего другого?

Зачем она завела этот разговор? Ведь знала же: Андерс начнет задавать вопросы. Его всегда интересовало, что она за человек и какие чувства испытывает, но после выезда по работе в Гюльспонг он буквально засыпал ее вопросами о ее происхождении и самочувствии. Она не знала, что им руководит — забота или любопытство, либо же и то, и другое.

— Обычная бессонница, — ответила она. — Заколдованный круг, знаешь ли. Я думаю о том, что надо спать, и поэтому не могу заснуть, и так далее… в общем, сам понимаешь.

— Понимаю, — кивнул Андерс. — Наверное, потому ты такая притихшая. В смысле — из-за недосыпа.

— Я в порядке.

— Ты вовсе не в порядке, Лагер. Ты не в порядке с тех пор, как мы вернулись из Вестергётланда, да и до того ты, кстати, была не очень. Как подумаю — начинаю сомневаться, что ты когда-либо была в порядке.

Чарли почувствовала, как ее охватывает раздражение. Среди всех коллег она, без сомнений, чувствовала себя комфортнее всего с Андерсом. Несмотря на очень разный образ жизни и историю, они прекрасно спелись. Редко придерживались одного мнения, часто спорили, но еще чаще смеялись. Однако теперь что-то изменилось. Она не забыла, как он заложил ее начальнику после прокола в Гюльспонге. Вероятно, она бы на его месте поступила в точности так же, однако все это оставило след на душе.

— Я хожу к психотерапевту, — сухо ответила она. — Стараюсь разобраться в себе.

— Что произошло? — спросил Андерс. Положив на стол приборы, он внимательно смотрел на нее. — Что произошло летом в Гюльспонге?

— Что произошло? — Чарли уставилась на него. — Пропавшая семнадцатилетняя девушка была в конце концов обнаружена мертвой у заслонок дамбы. Ее звали Аннабель Роос. Мне казалось, ты тоже был там.

— Там произошло еще много всякого, — сказал Андерс. — Думаешь, я не догадываюсь? Ты была просто не в себе.

Принесли еду. Только увидев свое блюдо, Чарли поняла, насколько же она голодна. Она положила в рот кусочек мяса, добавила руколы и семян пинии. Вкус божественный.

— Здорово, что мы можем снова пойти поесть после работы, — сказала она. — Что ты снова в строю.

— Я не в строю, — ответил Андерс.

— Почему?

Андерс добавил в свою еду оливковое масло, морскую соль и перец.

— С Марией все сложно. Мне кажется, у нас настал первый серьезный кризис.

Чарли положила приборы.

— В каком смысле — кризис?

В ее понимании отношения Андерса и Марии представляли собой постоянный кризис.

— Спорим и ссоримся по любому поводу, — вздохнул Андерс. — А на днях она заявила, что не уверена в своих чувствах ко мне. Ясное дело, сказала она это со злости, но все равно. Все не могу забыть эти слова. «И что — и все? — сказала она. — И что, до конца жизни все так и будет?» Словно она живет в аду.

— Может быть, вам лучше взять паузу, — предложила Чарли. — Побыть врозь, перевести дух, подумать и…

— Я этого не хочу. Вовсе не хочу быть с ней врозь.

— Понимаю, — проговорила Чарли, хотя на самом деле не понимала. Они с Марией встречались всего несколько раз и с самого начала почувствовали друг к другу взаимную антипатию. Ситуация еще усугубилась, когда Мария узнала об отношениях Чарли с Хенриком. Судя по всему, она знакома с женой Хенрика. Когда об их интрижке стало известно, Мария запретила Андерсу работать один на один с Чарли — и даже тогда он не протестовал. Вместо этого он стал скрывать, что они работают в паре. Просто трудно себе представить, как можно жить с таким человеком, как Мария.

— Она несчастна, — продолжал Андерс. — Не счастлива.

— А ты счастлив?

— Да, думаю, что да. То есть — ясное дело, я не прыгаю до потолка от счастья каждую минуту… Просто для меня развод не вариант.

— Почему?

— Потому что в моем мире — я имею в виду, из которого происходим мы с Марией, это… это просто-напросто значит потерпеть неудачу.

«А в том мире, из которого происхожу я, потерпеть неудачу — это прогибаться перед другим человеком и не уметь постоять за себя», — подумала Чарли.

Пожалуй, тем, кто родился и вырос на солнечной стороне жизни, тоже не всегда легко.

— Но ты, наверное, все же права, — проговорил Андерс. — Нам нужно личное время. Просто я боюсь, что мы в результате придем к выводу, что ничего не получается, и в конце концов расстанемся. А одиночество… меня оно пугает.

— А что в нем такого страшного? — спросила Чарли.

— Вопрос скорее в том, почему оно не пугает тебя.

— А я и не утверждала, что оно меня не пугает. Просто единение — наигранное единение, когда думаешь, что принадлежишь одному-единственному человеку, вера в то, что можно обрести иммунитет от одиночества за счет обещаний, колец, детей, — оно пугает меня еще больше.

— Но это делает тебя счастливой? — спросил Андерс.

Чарли подумала, что он иронизирует.

— А что ты имеешь в виду под этим словом?

— Просто счастливой, — настаивал Андерс.

— Все по-разному понимают счастье.

— А ты?

— Не знаю, — ответила Чарли. — Когда под счастьем понимают то самое головокружительное опьяняющее чувство, то мне кажется, что в таком состоянии человек не может пробыть долго. Для меня счастье — это когда я могу избавиться от тревоги. Думаю, я умею ценить это чувство больше, чем кто бы то ни было. Жить без страха — это для меня и есть счастье.

— Как ужасно звучит!

— А что в этом ужасного?

— Ну, что счастье — это просто когда нет страха. Ты рассуждаешь как довольно несчастный человек.

«А ты рассуждаешь как человек, никогда не испытывавший настоящего страха», — подумала Чарли.

Они заказали бутылку того вина, которое им поначалу принесли в бокалах. Зазвонил телефон Андерса. Наверняка Мария. Он отключил звук.

— Не то, чтобы она не знала, что я пошел поужинать, — произнес он. — Просто мне надоело врать, что я не с тобой. Пошлю эсэмэску — спрошу, все ли в порядке с Сэмом.

«Поступай как знаешь», — подумала Чарли.

— Не смотри вправо, — сказал Андерс, — но в баре сидит парень, который не сводит с тебя глаз.

Чарли немедленно повернулась вправо, и парень за барной стойкой встретился с ней глазами. Она тут же узнала его. Юхан Ру.

«Нет, — подумала она. — Только не сейчас».

Провалы во времени

— Ты когда-нибудь видел мертвого человека? — спрашиваю я Поля, когда он рассказывает, что его папа держит бюро ритуальных услуг. Мы знакомы лишь пару недель, но уже с первого дня я поняла, что он не такой, как все.

— Само собой, — отвечает Поль. — Я их видел больше сотни, наверное. В каникулы мы с братом помогаем папе.

— Очень увлекательная работа, — замечаю я.

— Большинство людей считают, что это отвратительно. Люди живут так, словно смерти нет. Не хотят о ней думать.

— А я каждый день думаю о смерти, — говорю я. — Кажется, только этим и занимаюсь с тех пор, как научилась абстрактно мыслить.

— Но ты-то не такая, как большинство людей, — отвечает Поль и улыбается.

Я прошу его рассказать подробнее, что он делает на работе. Он что… прикасается к мертвецам?

Поль кивает. Он приводит их в порядок перед тем, как их положат в гроб, — причесывает волосы, надевает одежду, которую выбрали родственники, и аккуратно складывает руки на груди.

— А меня ты мог бы привести в порядок? — спрашиваю я.

— Что ты имеешь в виду?

— В смысле — как мертвую.

— Зачем?

— Не знаю. Просто любопытно.

— Конечно, — отвечает Поль, — конечно, я мог бы это сделать, но это было бы странно.

— Какие они?

— Что ты имеешь в виду?

— Трупы. Как они выглядят? Какое от них ощущение?

— По крайней мере, большинство совсем не похожи на спящих, — говорит Поль. — Они застывшие, холодные, в трупных пятнах и выглядят мертвыми. Но прежде всего замечаешь запах.

Я прошу его описать, но Поль качает головой и говорит, что это невозможно. Запах… неописуемый. Если почувствовал его один раз, то уже никогда не забудешь. Иногда в жаркие летние дни ему кажется, что весь дом пропах этим запахом.

— А черви, которые едят трупы, — откуда они берутся? — спрашиваю я. — Не понимаю, как они возникают просто из ничего.

— А они и не возникают из ничего, — отвечает Поль с улыбкой. — Мертвое тело привлекает к себе мух, которые откладывают яйца. А из этих яиц вылупляются личинки.

— Я почему-то всегда думала, что они берутся из ниоткуда.

— Ничто не берется из ниоткуда.

5

Чарли отпила глоток вина.

— Кто это? — спросил Андерс.

— Ты что, не видишь? — ответила вопросом на вопрос Чарли. — Перестань так пялиться!

— Что-то знакомое, — проговорил Андерс. — Но у меня плохая память на лица — а я должен его знать?

— Юхан Ру, — сказала Чарли. — Журналист, с которым мы общались этим летом.

Андерс просиял.

— А, точно, теперь вспомнил.

Чарли невольно задело, что он так обрадовался. Неужели он забыл, чем закончилось это знакомство?

— Из-за него меня отстранили от работы.

— Если уж быть до конца честными, то ты сама была виновата, — сказал Андерс. — Подозреваю, что он не принуждал тебя к близкому общению и не просил дать информацию о ходе следствия.

Чарли и забыла, как петушится Андерс, когда выпьет.

— Никакой информации о ходе следствия я ему и не давала, — сказала Чарли.

— И тем не менее она появилась в газете на следующий день, — усмехнулся Андерс. — Разве не ты говорила, что не веришь в случайные совпадения?

— Ясное дело, я верю в случайные совпадения.

— Почему ты сердишься? Я думал, ты уже оставила все это позади.

— Андерс, — проговорила Чарли, подаваясь вперед. — Я ни слова не сказала ему о расследовании.

— Откуда же тогда он добыл информацию? — Андерс продолжал улыбаться, словно они беседовали о чем-то веселом. — Может быть, спросим у него? — сказал он и поднялся.

— Прекрати, черт подери, — прошипела Чарли. — Сядь на место!

— Спокойно. Я просто собирался сходить в туалет. А тебе, может быть, стоит подойти и поздороваться.

— С какой стати?

— А почему бы и нет? Он явно хочет вступить в контакт. В данный момент он сидит и разглядывает твой профиль в зеркале позади стойки.

«Не подходи ко мне, — подумала Чарли, когда Андерс удалился. — Не подходи и не вороши то, что прошло».

Но Юхан уже направлялся к ней.

— Привет, — сказал он. — Я так и подумал, что это ты.

— Привет, — Чарли попыталась изобразить радостное удивление. — Приятно тебя видеть. Как дела? Все хорошо?

— Все в порядке, — ответил Юхан и улыбнулся. — А у тебя?

Чарли подумала, что ей удалось вытеснить воспоминания о том, как действовала на нее эта улыбка.

— Прекрасно, — ответила она.

— Я звонил тебе.

— Правда? — произнесла Чарли, и сама устыдилась тому, как фальшиво это прозвучало.

Поначалу она обрадовалась и собиралась перезвонить ему, но потом не стала этого делать. Так она поступила из чистого инстинкта самосохранения: после возвращения из Гюльспонга она менее всего хотела видеть человека, который напоминал бы ей обо всем, что произошло там, — того, кто так хорошо знал историю ее семьи. Юхан, потерянный сын Маттиаса.

— Да, я звонил несколько раз и даже оставлял тебе сообщение, но я понял намек, когда ты не перезвонила.

— Так много всего навалилось, я…

— Ничего страшного, — прервал ее Юхан. — Я понимаю.

Что-то в его глазах сказало ей, что он действительно все понимает. Чарли вспомнила, что говорила Бетти о его отце, Маттиасе: «Он — единственный человек, который знает обо мне все, но все равно меня любит».

Возможно ли, чтобы Юхан так же хорошо понимал пропащие души, как и его отец? И тут же, в следующую секунду, она подумала, что это точно нельзя воспринимать как данность. Может быть, Юхан и в курсе ее тайн, но он не понимает ее. Они друг друга не знают — и пусть так и останется, так будет лучше.

— Может, присядешь ненадолго? — спросила Чарли. Откуда взялись эти слова? Но было уже поздно.

Вернувшись к столу, Андерс весело приветствовал Юхана. Теперь Чарли заметила, что коллега довольно пьян.

— Я там повстречал бывшую одноклассницу, — сказал Андерс. — Она хочет, чтобы мы с ней выпили в баре. Если не возражаешь, я…

— Конечно, — кивнула Чарли. — Я все равно скоро собиралась уходить.

Андерс исчез, они с Юханом остались одни.

— Хочешь вина? — спросила Чарли.

Юхан кивнул. Она наполнила бокал Андерса и протянула ему. Некоторое время они сидели молча и оглядывали зал. В баре Чарли заметила Андерса и его одноклассницу. Они разговаривали, сидя голова к голове. «Наверное, из-за громкой музыки», — подумала Чарли, ибо Андерс не из тех, кто будет физически сближаться с женщиной, на которой не женат. Или он как раз из таких? Если жизнь ее чему-то и научила, так это тому, что постичь другого человека невозможно — даже те, кого считаешь самыми простыми и предсказуемыми, порой откалывают номера, совершенно противоречащие их природе. Сама она воображала, что ей удается управлять своими чувствами — однако это оказалось очень далеко от истины. Вот как сейчас, например, — она сидит с мужчиной, с которым разум велит ей быстро и вежливо попрощаться, но вместо этого она подняла бокал, глядя на Юхана, и сказала, что рада его видеть — что она много думала о нем после той встречи.

— Правда? — спросил Юхан и снова улыбнулся.

— А почему бы нет? Ведь не каждый день находится потерянный брат.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты воспринимала меня как брата.

— Почему?

Чарли почувствовала, как в груди разлилось тепло, когда Юхан заявил, что летом они испытывали друг к другу не совсем братские чувства.

— А что тогда? — спросила Чарли, ставя бокал на стол. Учитывая, что язык уже перестает повиноваться, с питьем пора завязывать.

— Твоя версия? — спросил Юхан.

— Похоть? — Чарли вновь потянулась за бокалом. — Временное умопомрачение? Брошенные отпрыски двух сумасшедших, ищущие утешения в объятиях друг друга?

— А может быть, просто двое взрослых людей, не связанных узами родства, и сила притяжения? — предложил Юхан.

— Звучит, конечно, куда приятнее.

Чарли отхлебнула еще глоток вина. Снова подумала о статье — о пропавшей девочке-подростке, которую никак не могла выкинуть из головы.

— Кстати, я тут прочла твою статью, — сказала она. — Ту, где ты пишешь о Франческе Мильд. Тебе что-нибудь еще известно — я имею в виду, кроме того, что ты написал?

— Нет, практически все сказано в статье. Трудно заставить народ говорить о Франческе Мильд. Создается впечатление, что они чего-то опасаются. А что?

Чарли пожала плечами.

— Мне кажется очень странным, что ни один человек в Гюльспонге не упомянул о ней. В смысле — когда мы искали Аннабель. Казалось бы, что может быть естественнее — упомянуть, что раньше в этих местах пропала еще одна девушка?

— Да, мне тоже так кажется, однако это было давно — возможно, народ забыл.

— В маленьких городках народ ничего не забывает, поверь мне.

Чарли снова увидела перед собой фотографию Франчески — ученицы престижной школы-интерната, которая стоит, сложив руки на груди, с бунтарским выражением на лице.

Они допили вино. Андерс по-прежнему сидел в баре со своей одноклассницей.

— Пойдем? — спросила Чарли.

— Куда?

— Ко мне домой.

«Опять за старое, — подумала Чарли, когда они, взяв куртки, вышли из «Риша». — Неужели жизнь — лишь сплошная череда повторений?»

6

Юхан оглядел гостиную. Чарли проследила, куда направлен его взгляд — на стопки книг на полу и подоконниках.

Она подумала, что это — одна из причин, почему она предпочитает пойти домой к другим, а не к себе. Ей не нравится, когда ее изучают, когда кто-то оглядывает ее дом и оценивает ее, исходя из этого.

— Почему у тебя нет полок для книг? — спросил Юхан.

— Потому что здесь цементные стены, — ответила Чарли. — Все, что на них вешаешь, падает на пол.

— Можно же забить дюбели.

— Может быть, но у меня нет сил этим заниматься.

— Такое ощущение, что ты только что переехала сюда.

— Вовсе нет. Просто меня мало интересует покупка вещей и обустройство дома, — ответила Чарли, направляясь в кухню. — Пошли.

Юхан указал на кормушку, оставшуюся после Лиллит.

— У тебя есть кошка? — спросил он.

— Была, — ответила Чарли. — Летом я привезла с собой потомственную дикую кошку из Люккебу.

— Что с ней произошло?

— Она умерла.

— Сбила машина?

— Нет, я ее не выпускала — боялась, что она не освоится в городской среде. Она заболела.

Чарли вспомнила, как в первые недели кошка, казалось, чувствовала себя прекрасно. Ее обработали от паразитов, шерстка стала шелковистая, пропали контуры ребер, но потом она вдруг перестала есть.

Чарли прекратила давать ей сухой корм и стала покупать дорогущие упаковки с самой роскошной кошачьей едой. Видя, что это не помогает, она повезла ее к ветеринару, который констатировал: положение серьезное, кошка умирает. Чарли разрыдалась, стала обвинять себя. Она вырвала животное из привычной среды обитания. Во всем ее вина. Ветеринар сказал, что все совсем не так, но если она желает кошке добра, то самое лучшее, что она может сделать, — это усыпить ее.

Чарли умоляла его попытаться спасти кошку. Деньги роли не играют, ничтожность шансов на удачу тоже. «Спасите ее, — сказала она, даже не скрывая своего отчаяния. — Сделайте все, что в ваших силах». Но ветеринар ответил, что это только продлило бы мучения, и в конце концов Чарли сдалась и позволила ему всадить в Лиллит шприц. Она сидела, держа на руках теплое тельце. Перед тем, как в последний раз закрыть глаза, кошка посмотрела на Чарли грустным взглядом, словно хотела сказать: «Спасибо. Спасибо, что ты, по крайней мере, попыталась».

Она взглянула на Юхана.

— Что ты будешь пить? — спросила она.

— Может быть, чай?

— Черный, белый, красный или травяной, который я сама засушила?

— Ты шутишь, да?

— Да.

— И я пошутил. Когда сказал, что хочу чаю. Так что у тебя найдется? Виски?

— Закончилось. Но есть пиво.

Юхан рассмеялся, когда она открыла холодильник.

— Прости, — проговорил он, когда она бросила на него вопросительный взгляд. — Просто ожидаешь, что холодильник у женщины выглядит немного по-другому. Я забыл, что ты такая… непредсказуемая.

Чарли улыбнулась этому слову, которое впервые услышала от него еще летом. Протянула Юхану бутылку, вторую взяла себе. Они пошли и сели в гостиной.

— Франческа Мильд, — сказала Чарли. — С чего тебе пришло в голову написать о ней?

— Это было летом, когда я вернулся из Гюльспонга, — ответил Юхан. — Я думал, что достигну внутренней гармонии, увидев Люккебу, побывав в том месте, где исчез папа, поговорив с тобой о нем, но оказалось, что мне хочется узнать еще больше. Я буквально не находил себе места.

— Добро пожаловать в мой мир.

— А ты сама почему этим заинтересовалась?

— Место, — ответила Чарли. — И вообще…

— А именно?

— Наверное, из-за дела об исчезновении Аннабель — выходит, в Гюльспонге уже однажды пропадала девушка того же возраста.

— Но это было почти тридцать лет назад, — проговорил Юхан.

— И тем не менее.

Чарли отхлебнула большой глоток пива и подумала: есть что-то еще, из-за чего Франческа Мильд не идет у нее из головы. Однако в голове бродили лишь какие-то смутные образы, который никак не удавалось назвать словами.

— Как бы то ни было, я наткнулся на дело об исчезновении Франчески и начал копаться в нем, — продолжал Юхан. — Это оказалось непросто — в Сети почти ничего нет. Мне становилось все более любопытно. Чем труднее добыть информацию, тем важнее это казалось. Когда я связался со школой-интернатом, где она училась, чтобы получить данные о ее одноклассниках, там не очень-то хотели идти мне навстречу. Вероятно, речь идет о репутации школы — и тем не менее, это довольно странно.

Чарли кивнула. От этого простого движения у нее закружилась голова. Она попыталась сосредоточить взгляд на корешках книг, лежавших в стопке у другой стены, но все сливалось. Фокус сбился.

— А когда мне удалось связаться с теми, кто учился в школе в то время, никто из них не пожелал разговаривать со мной.

— Ты удивлен? — спросила Чарли. — Разве ты не читал про культуру молчания, принятую в таких местах?

— Само собой, читал. Однако все это было так давно. Я и не подозревал, что это до сих пор такая щекотливая тема.

— Их натаскивали поколениями.

— Ужас, как много ты знаешь об учениках школ-интернатов, — проговорил Юхан с улыбкой.

— От Гюльспонга до Адамсберга всего несколько миль. Они иногда приезжали к нам в поселок, ученики эти, и… смеялись.

Чарли вспомнила, как они ходили группками — в дорогой одежде, спрашивая необычные товары в магазинах и закатывая глаза, когда их пожелания не могли быть исполнены.

— Смеялись? — удивился Юхан. — Чему?

— Я не спрашивала. Вероятно, всему тому, чего у нас не было — или тому, что у нас было. Они называли нас…

— Как?

— Не могу вспомнить. Правда забыла, но звучало это очень уничижительно.

— Большая смелость с их стороны, — отметил Юхан.

— Ходить толпой и смеяться над подростками, которым повезло в жизни меньше, чем им самим?

— Я бы не решился смеяться над тобой.

— Вопрос скорее в том, захотелось ли бы тебе смеяться. К тому же в те времена я не была такой крутой.

— Уверен, что была.

Чарли открыла рот, чтобы сказать ему, насколько он ошибается, но в ту же секунду Юхан потянулся к ней и поцеловал.

— Подожди, — пробормотала она.

— Прости, — Юхан отодвинулся. — Я подумал, что ты этого хочешь.

— Хочу, — проговорила она. Теперь она приблизилась к нему. — Просто я хотела сперва…

— Что? — спросил Юхан.

— Ничего, — ответила она и поцеловала его.

Когда все закончилось, Юхан довольно быстро начал одеваться. От того, что только что произошло между ними, Чарли чувствовала себя немного ошалевшей. Они так жадно вцепились друг в друга, словно телесное единение — единственный способ выжить. Однако теперь он засобирался уходить.

— Мне завтра рано вставать, — сказал Юхан.

— Конечно, — ответила Чарли.

«Что со мной такое? — подумала она. — Я же терпеть не могу спать вместе. Просто повезло, что не надо его выставлять». Однако она ощутила разочарование, когда Юхан наклонился и мягко поцеловал ее в губы.

— Я пошел с тобой не ради этого, — сказал он.

— А ради чего? — спросила Чарли. Взяв плед, лежавший на диване, она натянула его на свое обнаженное тело.

— Потому что хотел поговорить с тобой.

Чарли рассмеялась.

— Я серьезно.

— Прости, просто это прозвучало немного высокопарно. Мне тоже нравится разговаривать с тобой.

Заснув, Чарли увидела во сне Бетти. Руки Бетти заплетают ей косички — такие тугие, что даже больно. Бетти красится ярко-красной помадой, наклоняется и прикладывается щекой к щеке Чарли. Их глаза встречаются в зеркале.

«Мы с тобой такие нарядные, правда?»

А потом — аллея, бледное лицо Бетти в свете луны, плотный туман у их ног. Они на земле или на небе?

— Мам, мы куда?

— К знакомому.

— К какому знакомому?

Нет ответа.

Чарли проснулась от того, что на журнальном столике завибрировал телефон.

На дисплее всплыло имя: «Сюзанна».

— Сюзанна? — воскликнула Чарли и откашлялась, когда ее заспанный голос поначалу не слушался. — Как дела?

— Все к черту.

— Что случилось?

— Две вещи, — ответила Сюзанна. — Исак съехал, и мама снова запила.

— О боже! — выдохнула Чарли.

— Знаю, нельзя звонить в такое время, но я буквально схожу с ума, — прошептала Сюзанна. — Я просто повешусь, Чарли.

— Ты все преодолеешь.

— Не уверена.

— Хочешь, я приеду к тебе?

Последовала краткая тишина.

— А ты можешь?

— Как только закончится следствие, которым я сейчас занимаюсь.

Положив трубку, Чарли уже не смогла заснуть. Она долго лежала без сна, глядя в потолок и думая о Сюзанне, о вечеринках в Люккебу, которые они пережили вместе: смех, крики, пьяные ссоры, родители, превратившиеся в детей. «Чарли, мы с тобой тут единственные взрослые».

Потом ей вспомнился сон: Бетти, лунный свет, деревья вдоль дороги, аллея. Все казалось странно знакомым. Прошло еще несколько минут, прежде чем мозг сложил одно с другим. Она поднялась, принесла из кухни компьютер и нашла статью о пропавшей Франческе с фотографией, снятой в семейном поместье. Гудхаммар.

«Остатки впечатлений дня», — подумала Чарли. Насколько она помнила из различных теорий о толковании снов, мозг во сне составлял из впечатлений дня целостную картину. Она не верила в то, что сны — потайная дверь в психику, что они несут в себе посыл или выражают вытесненные мысли и страхи. Она смотрела на этот снимок, думала о Бетти, а потом во сне все это соединились воедино.

Отложив компьютер, она попыталась заснуть. Сон не шел. В конце концов она сдалась, встала и начала бродить по квартире. «Просто похожу немного, — думала она. — Мне не нужны транквилизаторы, чтобы заснуть, к тому же я выпила и… — на этом месте она обнаружила, что стоит в ванной, держа в руках две таблетки стесолида. «Только сегодня приму, — подумала она, — а потом брошу это дело».

Во сне Бетти снова возвращается. Она сидит за своим макияжным столиком в Люккебу. Окно спальни открыто, летний ветерок развевает тонкую кружевную занавеску… «Иди сюда, моя дорогая. Помоги мне застегнуть платье». Бетти поднимает волосы, и Чарли пересекает комнату. И тут она замирает — спина у Бетти полая, словно старое дерево.

«Что такое? — Бетти склоняет голову набок и грустно смотрит на ее отражение в зеркале. — Что тебе не нравится?»

Франческа

Гудхаммар. Мама всегда говорила, что заболевает от этого места, но меня не угнетало, что усадьба расположена в таком уединенном уголке, за пределами поселка. Мне нравилось, что можно смотреть далеко-далеко и видеть только поля, леса и воду. Мне нравился и маленький торговый центр в поселке. Мама и Сесилия всегда жаловались, что там ничего нет. Они считали странным, что кто-то может добровольно поселиться в такой забытой богом дыре. Жителей поселка они также сторонились. Сесилия обычно хихикала по поводу них — из-за их неуклюжего поведения. Потому что они здоровались с нами, хотя не знали нас. Все это вместе с чудовищным диалектом смешило ее настолько, что она не могла сдержаться. Мне же казалось, что диалект тут какой-то добродушный, и меня радовало, когда незнакомые люди здоровались со мной. В продуктовом магазине «Ика» я обычно перекидывалась парой словечек с женщинами и покупала лотерейные билеты у странного человека, сидевшего у входа.

Папе не нравилось, что я разговариваю с людьми, которых не знаю. Такое поместье, как Гудхаммар, и капитал, которым наша семья владела на протяжении многих поколений, притягивают к себе сумасшедших, говорил он.

Папа свернул на аллею. Когда мы проезжали домик привратника, я словно бы ожидала увидеть там старика Вильхельма, сидящего при свете керосиновой лампы. Однако Вильхельм умер три года назад, и, хотя он был стар и болен, у меня это известие вызвало шок. Вильхельм существовал всегда — сколько часов я провела с ним, сидя за столом на кухне в домике привратника, где мы с ним играли в карты! Я обожала слушать его рассказы о том, что происходило в усадьбе в прежние времена, когда еще живы были бабушка с дедушкой и держали в хлеве скотину. И хотя я сама не жила в те времена, мне казалось, что я скучаю по ним. Сын Вильхельма Иван работал у нас, когда у папы не было сил следить за хозяйством, однако теперь он уволился. Меня это устраивало — Иван совсем не походил на своего отца. На лице у него застыло неприятное выражение горечи — в его присутствии мне становилось как-то не по себе.

— Рододендроны на месте, — сказала мама, указывая на грядку у северного флигеля. — Я же сказала Адаму убрать их.

— А я велел ему их оставить, — сказал папа.

— Зачем?

— Я хотел, чтобы они остались.

Они стали спорить по поводу судьбы рододендронов. Папа считал, что цветы красивые, но мама с ним не соглашалась. Ей не нравится их цвет, и к тому же все завянет через пару недель.

Я громко вздохнула и подумала, что я — к счастью или к несчастью — никогда не стану человеком, которого может так занимать куст.

— Что это? — спросила я, когда папа подъехал к парадной лестнице.

— Львы, — ответила мама. — Разве ты не видишь?

— Меня больше интересовало, что они делают перед лестницей.

— Приветствуют нас.

Мама рассказала, как купила их на аукционе в Швейцарии: что каждый весил больше ста килограммов, что ей пришлось нанять специализированную фирму, чтобы доставить их. Мне показалось, что лев — не особенно приветливое животное, однако мама очень обижалась, когда критиковали ее покупки, поэтому я подошла к одному из львов, засунула руку в его раскрытую пасть и сказала, что материал действительно изысканный и приятный на ощупь.

— Адам! — окликнула мама тень в саду. — Как хорошо, что ты здесь.

Я посмотрела на Адама, которого папа называл «мальчик-садовник», и испытала те же чувства, что и мама. Ибо Адам был из тех, кто умеет разрядить напряженную обстановку. Сесилии он тоже нравился — в этом она призналась однажды вечером, увидев его на купальных мостках в одних плавках. Однако он не мог ее всерьез заинтересовать. Из-за своей простоты — он недостаточно глубок. Когда она это сказала, я расхохоталась, ибо все парни, которые нравятся Сесилии, имеют одну общую черту: глубины в них как в луже. Адам, по крайней мере, не важничал и умел меня иногда рассмешить. О большинстве парней этого сказать нельзя.

— Привет, Франческа, — произнес Адам и улыбнулся.

— Приветствую тебя, — ответила я и задумалась: насколько он осведомлен о событиях последних недель?

Мама и папа никогда не обсуждали с персоналом личные дела, однако он не мог не догадаться, что что-то случилось, раз мы приехали в разгар семестра, к тому же у меня остался пластырь на тыльной стороне ладони — там, где мне ставили капельницу.

— Я разжег камин, — Адам кивнул в сторону дома.

— Ты использовал все дрова? — спросил папа.

Адам покачал головой. Он вообще не использовал ни одного полена для розжига.

— Мне нужно поговорить с тобой, Адам, — сказала мама. — О рододендронах. Может быть, завтра?

Первое, что бросается в глаза, когда входишь в прихожую в Гудхаммаре, — это вышивка в рамке, которую сделала мама моей бабушки. Причудливые изящные буквы, окруженные бабочками и ландышами.

Хорошее и злое — все из тебя растет, любая мысль в твоей душе берет начало.

От этих слов я всегда начинала чувствовать себя плохим человеком. Ко мне вернулись мои обычные мысли. «Я чужая. Я инородное тело в этой семье».

Запершись в туалете, я достала письмо от Поля. Если это его прощальное письмо, то я ожидала красивых слов или попытки объясниться или хотя бы извинений за то, что он бросил меня в таком месте, где мне без него совершенно невыносимо. Прежде всего мне хотелось знать, почему он не взял меня с собой. Однако ничего такого в коротеньком тексте не содержалось.

«Бельман и русский отправились в экспедицию в джунгли. Их поймали каннибалы и засунули в котел с кипящей водой. Внезапно Бельман принялся хохотать.

— Что тут такого смешного? — спросил русский. — Нас тут пытаются сварить живьем, а ты веселишься.

— Да, — ответил Бельман. — А я им в суп помочился».

Мама и папа сидели в салоне. В животе у меня было пусто, и я вышла в кухню. На доске для заметок рядом с холодильником висела бумажка с номерами телефонов всех, кто помогал нам в Гудхаммаре. Не меньше пятидесяти имен — некоторые зачеркнуты и заменены новыми. Почему мы ничего не можем сделать сами, даже когда приехали сюда? Почему мы не в состоянии почистить водосточный желоб, разморозить холодильник или смазать воском садовую мебель, как делают все обычные люди? Если когда-нибудь меня обвинят в отрыве от реальности, я все это припомню. Прежде чем подняться в свою комнату, я сорвала бумажку, скомкала ее и выкинула в помойку.

Комната на северной стороне стала моей с тех пор, как мы с Сесилией перебрались из большой детской рядом с маминой и папиной спальней. Нам обеим приглянулась комната на южной стороне, поэтому, чтобы все вышло по-честному, нам пришлось тянуть жребий из папиной руки. Само собой, длинную соломинку вытянула Сесилия. Когда я потребовала, чтобы мы переиграли, потому что все было сделано не по правилам, папа рассмеялся и заявил мне, что я просто не умею проигрывать. К тому же что за важность — ведь комнаты почти одинаковые. Единственное, что их отличает, это балкон.

Я возмутилась и сказала, что есть и еще кое-что: гардеробная, в которую можно зайти целиком, шиповник на фасаде, солнечный свет и прекрасный вид на воду. Я мечтала сидеть на этом самом балконе летними вечерами, смотреть, как солнце садится за озером и туман растекается над водой. В комнате на северной стороне вид закрывал огромный дуб. Но на этот раз Сесилия вытащила длинную соломинку. Ей повезло больше, чем мне. Все по справедливости.

Поставив чемоданы, я зашла в комнату Сесилии. Долгое время я стояла посреди комнаты и смотрела вокруг. Потом подошла к идеально убранной кровати и переворошила ее. Под подушкой лежала одна из ее шелковистых ночных рубашек. Я скинула с себя одежду, надела ночную рубашку и оглядела себя в большое зеркало в ногах кровати. Бледная, с повязками на руках, я выглядела как привидение. Затем я села на вращающийся стул перед античным письменным столом и стала разглядывать доску для заметок с миллиардом фотографий — Сесилия разного возраста, обнимающая почти таких же красивых подруг, Сесилия в желтом бикини на купальных мостках, Сесилия с коннемарским пони, который был у нее одно лето. И везде друзья и подруги. Я не могу себе представить, как Сесилия выдерживает, когда вокруг нее люди, с которыми постоянно надо разговаривать, которые не могут помолчать ни минутки, пока ты думаешь, рисуешь или читаешь. Внезапная скорбь накатила на меня, когда я осознала, что у меня больше никогда не будет такого друга, как Поль. Я уверена, что нет на свете другого человека, который бы так подходил мне, с которым было бы весело и интересно и который к тому же так хорошо относился бы ко мне — по-настоящему. Я подумала о бумажке, которую он написал. Поль часто передавал мне записки. Я находила их под подушкой или в учебнике математики. Там было все, от ироничных шуток, непонятных постороннему, до цитат из философов, которых он читал. Если бы он, вопреки моим предположениям, покончил с собой, то написал бы мне письмо, в этом я совершенно уверена.

Я сняла с доски снимок Сесилии. Он был сделан на весеннем балу в девятом классе. На ней бледно-розовое платье из двух частей, она обнимает двух одноклассниц. Где-то с краю я смогла различить кусочек своего зеленого платья. Не успев даже подумать, я разорвала фотографию на две части, выкинула в корзину для бумаг под столом и вышла из комнаты. Сесилия, конечно, заметит, что я заходила в ее комнату (у нее словно чутье на мой запах — знает, что я была там, даже когда я ни к чему не прикасалась), а потом увидит, что фотография пропала, и пойдет жаловаться маме, а мама затянет свою обычную песню — дескать, важно уважать личное пространство других людей, когда же я перестану нарушать социальные границы?

Вернувшись в свою комнату, я принялась доставать из чемодана аккуратно сложенную одежду. Успела убрать в шкаф три вещи, и тут запал кончился. После этого я не знала, чем заняться. Я ощущала усталость, но не находила себе места и не могла улечься. Мне словно чего-то не хватало — прошло какое-то время, прежде чем до меня дошло, что мне хочется курить. В тумбочке к большой своей радости я обнаружила полпачки «Блэнд». Открыв окно, я села на подоконник и закурила сигарету. В Гудхаммаре царят особые запахи. Пробыв там какое-то время, начинаешь привыкать, но тут я отчетливо ощущала этот трудно поддающийся описанию аромат дерева, земли и гравия.

Между ветками дерева я могла разглядеть очертания мостков на берегу озера. Мне вспомнилось, как мы с Сесилией, еще совсем маленькие, соревновались, кто дольше сможет пробыть под водой. Неважно, что у меня куда лучше получалось задерживать дыхание, — мама всегда говорила, что мы обе умницы.

— Я могла бы продержаться и дольше, — сказала как-то Сесилия, когда я поддразнивала ее за то, что она так легко сдается. — Я могла бы просидеть под водой так же долго, как ты, но меня просто выталкивает наверх.

Я предложила помочь и надавила ей на голову, так что она скрылась под водой. Не то, чтобы я хотела утопить собственную сестру, как мама кричала папе, когда он бегом примчался из дома на ее крики. Я просто хотела помочь ей побить рекорд.

— Франческа, — внезапно произнесла у меня над ухом мама (у нее неприятная манера подходить крадучись).

Я тут же выпустила из рук сигарету.

— Сколько раз я должна говорить тебе, чтобы ты не сидела так на окне? Ты знаешь, сколько тут до земли?

Я посмотрела вниз — туда, куда улетела моя тлеющая сигарета — и сказала, что, наверное, метров шесть-семь.

— Больше десяти, — сказала мама.

— Ты чего-то хотела?

— Ты курила?

Я покачала головой.

— Вот это я и имею в виду, — произнесла мама. Подойдя к окну, она провела пальцем по подоконнику, собрав крошки пепла. — Как мы можем тебе доверять, если ты все время лжешь?

— Вы все равно никогда мне не доверяли, так какая разница?

— А почему это так, как ты думаешь? — спросила мама. Она села на кровать, вид у нее был несчастный. — Почему мы тебе не доверяем? Тут все как в сказке про Петера и волка, — продолжала она, не дожидаясь моего ответа. — В точности как в сказке.

— Ты о чем?

— Разве ты не помнишь эту сказку? Ты часто ее слышала в детстве, но, похоже, она тебе не запомнилась. Рассказать?

— Нет, спасибо, — ответила я, потому что на самом деле знала эту дурацкую сказку вдоль и поперек.

— Петер был пастушок, — начала мама.

— Только не сейчас, мама. У меня нет сил. Я не совсем хорошо себя чувствую.

— Думаешь, я не догадываюсь? — воскликнула мама и рывком поднялась с кровати. — А тебе не кажется, что ты только что подвергла нас с папой самому худшему, что может случиться с родителями?

— Самое худшее ведь не случилось.

— Но вполне могло случиться, если бы не… — мама всхлипнула.

— Я вовсе не собиралась кончать с собой, — ответила я.

Мама возразила, что в таком случае перерезать себе запястья — очень странное действие. Люди, которые хотят жить, такое не делают.

— Но я не хотела умереть. Меня просто мучила тоска, я так горевала из-за Поля. Мне хотелось как-то унять внутреннюю боль. Это не было попыткой самоубийства.

— Знаю, — произнесла мама и сорвала с цветка на окне увядший листок. — Это был зов о помощи.

— Ты что-то хотела? — спросила я.

— Я думаю о ситуации со школой. Я понимаю, что ты расстроена, Франческа, но…

И тут же, прежде чем я успела вставить, что о школе я переживаю менее всего, она разразилась длинной речью о том, что ничего страшного не произойдет, если я закончу школу на год позже. У меня есть запас времени — ведь я перескочила через класс. И когда вся эта ситуация… когда я начну чувствовать себя лучше, то… в общем, всегда смогу вернуться к учебе. Меня исключили не навсегда. Директор даже сказал, что я смогу вернуться, когда мне станет лучше.

— Может быть, — ответила я. Когда же она уже уйдет, ради всего святого?

— Франческа, — проговорила мама. — Только потому, что в твоей жизни произошло нечто грустное…

— Умер мой лучший друг, — сказала я.

— Да, именно это я и говорю.

— Нет, не это. Ты говоришь, что произошло нечто грустное.

— Хорошо, — мама закусила нижнюю губу. — Но послушай меня, пожалуйста. В жизни нам выпадает не бесконечное количество шансов.

— Вот как?

— Я серьезно, Франческа. Невозможно раз за разом делать плохой выбор и ожидать, что тебе дадут новый шанс. Я говорю это не для того, чтобы тебе сделалось хуже, я вовсе этого не хочу, но как твоя мама я должна указать тебе на то, что, если отбрасывать слишком много предложений, некоторые двери могут закрыться.

Она бросила на меня печальный взгляд.

— Ответь мне, Франческа.

Я не знала, что ответить, потому что не услышала вопроса.

— Когда господь закрывает дверь, он открывает окно, — сказала я.

В эту секунду резкий порыв ветра с грохотом захлопнул мое окно.

— Я предпочитаю не видеть в этом символического значения, — сказала я.

— Может быть, именно это тебе и следует сделать, — улыбнулась мама.

— Мы закончили? — спросила я.

— Сесилия не любит, когда ты заходишь в ее комнату.

— А я туда и не заходила.

— Как тогда получилось, что на тебе ее ночная рубашка?

7

Проснувшись, Чарли сразу почувствовала неладное. Бросив быстрый взгляд на часы, она пулей соскочила с кровати. Час дня. Час! Разве она не завела будильник? Схватив в руки мобильный телефон, она выругалась, увидев все пропущенные звонки от Чалле. И еще сообщение от Андерса: «Позвони, если не хочешь, чтобы за тобой послали патруль. Чалле думает, что ты умерла».

Она позвонила Чалле. Он снял трубку после первого же звонка.

— Я не умерла, — выпалила она.

— А жаль, — ответил Чалле. — Потому что это была бы единственная уважительная причина.

— Я очень сожалею.

— Приезжай, — сказал Чалле. — Нам надо поговорить.

Сидя в такси по дороге на работу, Чарли изо всех сил пыталась придумать какое-либо объяснение, однако ни одно из них не показалось ей весомым или убедительным. А просто сказать, что она проспала, было недостаточно. Ни один нормальный человек не мог проспать до часу дня. Отбросив попытки придумать разумную ложь, которая выдержала бы проверку в беседе с Чалле, она начала думать о своем ночном разговоре с Сюзанной. Сюзанну она считала одной из самых сильных женщин, которых знала. По крайней мере, та была такой в годы их молодости. Ту Сюзанну, с которой она столкнулась этим летом, изрядно потрепала жизнь и обстоятельства, а теперь ситуация еще сильнее усугубилась. «Я буквально схожу с ума. Я просто повешусь, Чарли».

Когда она приехала в контору, Чалле сидел на совещании. Чарли зашла в кухню.

В голове стучало от похмелья и снотворного. Ей срочно нужно было выпить кофе.

Кристина стояла возле мойки и произносила монолог на одну из своих любимых тем: что женщины должны перестать говорить друг о друге плохо и вместо этого поддерживать друг друга. Хенрик сидел за столом и кивал в знак согласия.

— А вот и ты! — воскликнула Кристина, увидев Чарли. — Чалле уже…

— Знаю, — сказала Чарли. — Знаю.

Ощущая спиной взгляд Хенрика, она подошла, чтобы налить себе кофе из кофеварки.

— Я с тобой совершенно согласен, — сказал Хенрик Кристине. — К женщинам беспощаднее всего сами женщины. А что? — спросил он, когда Чарли рассмеялась.

— Просто не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — сказала Чарли. Она взяла чашку и уселась за стол. — Есть ли научные исследования, доказывающие это?

— Доказывающие что? — переспросила Кристина.

— Что женщины хуже всего поступают с женщинами.

— Но ведь это все знают, — ответила Кристина, многозначительно воздев глаза к небу.

Чарли хотела сказать, что это не работает в качестве аргумента, однако поняла, что это напрасная трата времени. Кристина совершенно невосприимчива к таким вещам, как факты и статистика. Ей вполне хватало собственной нерушимой убежденности.

— Предположим, что вы правы, — заговорила Чарли, — но если женщины действительно больше говорят плохого о других женщинах, чем мужчины, то это, вероятно, объясняется устройством всего общества.

— Не понимаю, что тебя так возмущает, — подал голос Хенрик. — Мы не единственные, кто считает, что с женщинами поступают беспощаднее всего сами женщины.

— Это неудачная стратегия защиты — возразила Чарли, — прикрываться тем, что многие другие тоже ошибаются.

Ее по-прежнему интересовал вопрос, куда делся тот человек, которого, как ей казалось, она знала. Она пришла все к тому же неутешительному выводу: его никогда и не существовало.

Глупость Кристины раздражала ее несколько меньше. Кристина не участвовала в оперативной работе и не знала, на что способны мужчины. Она не занята расследованием дела, где двух молодых женщин выбросили в лесу, словно мусор. Ей не приходилось допрашивать глубоко травмированных жертв изнасилования или заниматься детьми, чьи отцы убили их матерей у них на глазах. Она просто человек, лишенный аналитических способностей, — такой человек остается слепым даже перед лицом очевидного.

— Надеюсь, мы единодушны в одном, — сказала Чарли, — что побои, изнасилование и убийство хуже, чем говорить о ком-то плохо.

Кристина сказала, что в этом они точно единодушны.

— Прекрасно, — ответила Чарли. — Женщины не убивают, не насилуют, не избивают. Все это проделывают с женщинами мужчины.

— Мы не совсем это имели в виду, — проговорил Хенрик.

— Тогда я, наверное, чего-то не поняла. Мне показалось, вы сказали, что к женщинам беспощаднее всего женщины.

— С тобой невозможно обсуждать такие вещи, — сказал Хенрик.

— Взаимно, — ответила Чарли. — И кстати, я вовсе не верю в то, что женщины льют друг на друга больше дерьма, чем мужчины. Я встречала достаточно мужчин, чтобы знать — у большинства из них внутри сплошное дерьмо.

Она встала, взяла чашку и вышла из кухни.

— Я закончил, — сказал Чалле, когда она проходила мимо его кабинета. — Заходи, Чарли.

Чарли уселась на стул напротив Чалле. Много раз она сидела здесь за конструктивными разговорами с начальником, здесь ее хвалили, повышали в должности и сообщали о повышении зарплаты, однако больше всего ей помнились неприятные разговоры. По поводу ее привычки употреблять алкоголь после корпоратива, о ее непрофессиональном поведении при расследовании дела Аннабель и последний разговор по поводу отпуска. Внезапно она почувствовала, что больше не может. Нет сил обороняться, умолять о том, чтобы ей дали поработать, заверять начальника, что все хорошо. Потому что все не хорошо. И прежде чем Чалле успел открыть рот, она заявила, что подумала. Чалле развел руками и попросил ее рассказать. О чем она подумала?

— Об отпуске, — сказала Чарли. — Думаю, мне нужен отпуск.

— Мне показалось, что ты хотела довести дело до конца, — проговорил Чалле.

— Знаю, — кивнула она. — Но мне позвонила подруга детства и сказала, что я нужна ей. Я хочу поехать к ней.

— Где она живет? — спросил Чалле.

— Это имеет какое-то значение?

— Нет, я просто спрашиваю.

— В Вестергётланде.

— В Гюльспонге?

Чарли кивнула.

— Это проблема?

— Даже не знаю, — вздохнул Чалле — В смысле — ты была, мягко говоря, не в самой лучшей форме, когда вернулась из тех мест в прошлый раз.

— Кто сказал, что это связано с самим местом?

— Никто. Андерс просто упомянул, что ты там выросла. И я подумал…

— Что ты подумал?

— Что, может быть, не столь разумно снова ехать туда.

— Тут речь идет не о том, разумно это или нет, — возразила Чарли. — Речь идет о моей подруге, которая нуждается во мне.

Чалле поднялся и отошел к окну. Некоторое время он стоял молча, потом обернулся.

— Понимаю. А как же твои встречи с психологом? Важно завершить процесс, если уж ты его начала.

— Конечно, — сказала Чарли. — Я не откажусь от встреч с психологом. Просто сделаю небольшой перерыв.

— И когда ты собиралась уехать?

— Сегодня.

— Сегодня? — Чалле потянул себя за волосы. — Хорошо. Да, договорились.

— Отлично.

— Послушай, Чарли, — произнес Чалле, обращаясь к ее спине. — Береги себя.

8

Через десять минут после выезда Чарли позвонила Сюзанне, чтобы предупредить о прибытии. Трубку снял Мелькер, старший сын Сюзанны.

Чарли представилась и выразила желание поговорить с его мамой.

— Она спит, — ответил Мелькер. — Она сказала, что ее можно разбудить, только если встанет вопрос жизни и смерти. Что-нибудь передать, когда она проснется?

— Передай ей, что я уже в пути, — сказал Чарли. — Буду у вас через три часа.

— Она сказала, что ты приедешь, но не сегодня.

— У меня изменились планы. Я приеду прямо сегодня.

— Я ей передам, когда она проснется.

Положив трубку, Чарли попыталась вспомнить, сколько лет детям Сюзанны. Близнецам шесть, Нильс на пару лет постарше, а вот сколько Мелькеру? Одиннадцать? Кто заботится о них, пока мама спит? Она пришла к выводу, что они наверняка прекрасно справляются и сами. Сама она была на несколько лет моложе Мелькера, когда справлялась с приготовлением еды, уроками и отходом ко сну без всякого участия Бетти.

После часа езды Чарли остановилась у киоска «Севен-Элевен» и купила себе большой стакан латте. Начинало темнеть. Чарли любила сумерки. Темнота оказывала на нее обратный эффект по сравнению со всеми остальными, тянувшимися к свету.

Когда она вырулила обратно на скоростную трассу, перед глазами у нее снова встало лицо Франчески Мильд. Что такое она видела? Какую ложь разоблачила? Почему исчезла? И как возможно, чтобы никто из жителей Гюльспонга ни словом не упомянул о ней летом? Потому ли, что Франческа была родом не из Гюльспонга? Потому ли, что она — девочка из высших слоев общества, учившаяся в интернате и проводившая в Гюльспонге всего несколько недель в году?

Многие фонари оказались разбитыми, поэтому главная улица, идущая через центр Гюльспонга, частично утопала во мраке. Вероятно, подростки до сих пор развлекались тем, что пинали со скуки фонари, пока те не гасли. Они с Сюзанной тоже так делали. Технику они переняли у старших мальчишек. Надо со всей силы вдарить подошвой по столбу на высоте примерно полуметра. Потребовалось немало попыток и прошло немало времени, прежде чем ей удалось добиться желаемого — лампа затрещала и погасла.

Паб был ярко освещен, через окно Чарли увидела людей, сидящих за столами. Интересно, какая там атмосфера? Собрались ли уже постоянные посетители и успели ли напиться? Возле паба на столбе болталась табличка с надписью «ПРАЗДНИК УРОЖАЯ» с указанием даты ближайших выходных. «День водопадов и праздник урожая, — подумала Чарли. — Сколько же существует эта традиция?» Бетти обожала эти праздники, любила палатки с пивом, появлявшиеся на лугу между пабом и рекой, оркестр — ради такого случая приглашали профессионалов, которые умели попадать в такт и играть не мимо нот. Если что-то и делало ее счастливой, так это возможность потанцевать под настоящую музыку.

Снова воспоминания о Бетти в ее сне. Ее руки в волосах, косички, гравий, лунный свет.

— Мам, мы куда?

— К знакомому.

— К какому знакомому?

Нет ответа.

На дороге к дому Сюзанны фонарей не было — там царила сплошная темень. Чарли миновала маленький домик, где жила пожилая женщина со взрослым сыном. Они родственники, призналась как-то Сюзанна. Дальние, но родственники. Не очень-то весело состоять в родстве с помешанными. Сын обычно продавал лотерейные билеты перед «Ика» и громко кричал, пугая народ, выходящий из магазина. «А что с ним такое?» — спросила как-то Чарли Лолу, мать Сюзанны, но та лишь уставилась на нее, словно не понимая вопроса. Ничего с ним такого. Он просто немного нервный. Когда он не торговал лотерейными билетами, то обычно стоял на перекрестке дорог с оранжевой палочкой и махал ею машинам в качестве приветствия. Лола считала, что это успокаивает его нервы. Однажды Чарли и Сюзанна, напившись крепкого пива, прокрались к его дому, стащили палочку и выбросили ее далеко в лесу. Зачем? Ответа Чарли не знала.

Задумавшись, она чуть было не пропустила съезд к дому Сюзанны. Увидев деревянную виллу с приветливо освещенными окнами, она вздохнула с облегчением.

Чарли как раз занесла руку, чтобы постучать, когда дверь распахнул один из близнецов. На нем были коротковатые флисовые треники и покрытый пятнами джемпер с непомерно длинными рукавами.

— Папа от нас съехал, — заявил он вместо приветствия.

— Об этом я слышала, — ответила Чарли, пытаясь разобраться, кто перед ней — Том или Тим.

— Мама все еще расстроена, хотя уже куча времени прошла, — продолжал он и привычным движением втащил обратно таксу, пытавшуюся выскользнуть наружу. — Домой, Хиббен.

— Ты меня помнишь? — спросила Чарли, протягивая ему руку.

— Ясное дело, ты Чарли, мамина лучшая подруга.

— А ты, стало быть, Тим? — сказала Чарли на удачу.

— Том, — поправил ее мальчик.

— Вас непросто различать, — сказал Чарли.

— Я знаю, — ответил Том.

— А где твоя мама?

— Она наверху, у себя в комнате. Я боюсь зайти и проверить, проснулась ли она, потому что она очень сердится.

— Понимаю, — сказала Чарли, сдерживая улыбку. — А где твои братья?

— Нильс и Мелькер наверху, а Тим в гостиной.

В доме царил полный хаос, как вскоре констатировала Чарли. По всей прихожей валялась раскиданная обувь, в кухне громоздилась немытая посуда, оттуда доносились запахи не вынесенного кошачьего ящика и пищевых отходов.

Тим сидел на диване и ел шоколадное печенье. Занятый каким-то фильмом со сценами насилия, он даже не обратил внимания на появление Чарли. Взгляд его был прикован к экрану, где мужчина с ножом гонялся по лесу за женщиной. Чарли поздоровалась, но ответом ей был лишь кивок. Взяв со стола пульт, она нажала на красную кнопку. Ничего не произошло. Оглядевшись в поисках другого пульта, она поняла по довольному выражению лица Тима, что у него все под контролем.

— Привет, — снова сказала она.

— Приветики, — сказал Тим и помахал рукой. — Ты мне загораживаешь, там сейчас самое интересное.

— Мне кажется, это не самый лучший фильм.

— Я смотрел его тысячу раз. Мама мне разрешает.

Чарли сдалась и отошла от экрана. Перед ней стояли куда более важные задачи, чем выбор адекватного возрасту фильма.

— Не буди маму, — сказал ей вслед Тим, когда она направилась к лестнице.

В спальне царил мрак, Сюзанна лежала, с головой накрывшись одеялом. Это походило на сцену из собственного детства Чарли. Она — ребенок, крадущийся на цыпочках в мамину спальню, а Сюзанна — Бетти, отказавшаяся от родительской роли и всего мира.

— Перестань, — прошептала Сюзанна, когда Чарли включила свет. — Дай мне еще поспать.

Подойдя к ночному столику, Чарли прочла названия на всех валявшихся там упаковках таблеток: пропаван, собрил, золофт.

— Сюзанна, — проговорила она, приподнимая одеяло. — Твои сыновья там, внизу.

— Знаю, — ответила Сюзанна. — Не говори больше ничего. Я знаю, что я совершенно никчемная. У меня нет сил.

У Чарли возникло желание сорвать с нее одеяло и сказать, что выбора нет, что надо собраться с силами, однако она не могла так поступить с подругой, зная, что в трудной ситуации повела бы себя в точности так же.

— Я тебя не осуждаю, — сказал Чарли. — Я приехала, чтобы помочь.

Сюзанна села в постели.

— Спасибо, Чарли, — проговорила она. — Я так рада, что ты здесь.

И тут она разрыдалась.

Франческа

Когда мама вышла из моей комнаты, я направилась в холл второго этажа и позвонила в Маюрен. Трубку взял кто-то из младших девочек. Прошло немало времени, прежде чем к телефону подошла Сесилия.

— Франческа?

— Да.

— Ты в Гудхаммаре?

— Да.

Повисла пауза.

— Ты чего-то хотела? — спросила наконец Сесилия.

— Как контрольная?

— Какая контрольная?

— Национальная, по английскому.

Сесилия не ответила. На заднем фоне слышались разговоры и смех.

— Зачем ты врешь? — спросила я.

— Я просто не хотела, чтобы ты снова начала на меня орать.

— Что странного в том, что меня бесит, когда моя сестра встречается с убийцей?

— Я больше не хочу говорить об этом.

— Сесилия, — сказала я. — Я уверена, что они что-то сделали с Полем — Хенрик, Эрик и …

— Не знаю, с чего ты это взяла, — ответила Сесилия. — Он сам это сделал, Франческа. Он был в расстроенных чувствах. Все, кроме тебя, это давно поняли.

Я положила трубку.

Мама решила, что будет спать на диване в моей комнате. Я заверила ее, что в этом нет необходимости, что после недели в больнице, когда в мою палату постоянно кто-то заходил, мне особенно важно побыть одной. Но мама настаивала. Учитывая ситуацию, она не хотела идти на неоправданный риск. Она будет спать на диване, а если мне это мешает, то пусть я сделаю вид, что ее нет — она будет спать тихо, как мышка. Я ответила, что если она и может представить себе, что человека нет, когда он есть, то я на такое не способна. Кроме того, мне еще труднее засыпать, когда я не одна.

— С каких пор у тебя начались проблемы с засыпанием? — спросила мама.

— Все началось в Адамсберге, — ответила я. — Из-за того, что мне пришлось жить в одной комнате с чужими людьми.

Это не соответствовало истине. Проблемы со сном начались задолго до Адамсберга, однако я не хотела упустить случая упрекнуть маму в том, что она отправила меня туда.

— Воспитательница каждый раз говорит об этом на беседе с родителями, — сказала мама. — Она считает, что в бессоннице коренятся все твои проблемы.

— Воспитательница — полная идиотка, — возразила я.

— Почему? — спросила мама, не делая замечаний по поводу выбора слов.

— Просто идиотка — и все.

Когда мама заснула, я сняла повязку с одной руки. Порезы были и вправду глубокие. Врач, находившийся в палате в тот момент, когда я пришла в себя, сказал, что меня спас мой ангел-хранитель: еще несколько минут, и было бы поздно. Некоторое время я размышляла, что было бы, если бы воспитательница не забила тревогу, если бы она, как всегда по вечерам, болтала бы по телефону со своей сестрой и не пошла бы по комнатам гасить свет — тогда все сейчас было бы по-другому. Я представила себе свои похороны, всех этих лицемерных людей из Адамсберга, которые пришли бы в школьных пиджаках — мальчики с зачесанными волосами и опущенными головами и девочки с водостойкой тушью на ресницах, роняющие фальшивые слезы, как на панихиде по Полю. Они пожимали бы руку маме и папе, кланялись, приседали и выражали бы соболезнования. Они сказали бы, что я была такой замечательной девушкой, такой веселой и яркой (в Адамсбергской школе лгунов пруд пруди). А потом директор начал бы нести пургу по поводу того, что я была талантливая девочка с большими мечтами о будущем, ах, как трудно представить себе, что такое юное существо может так внезапно взять и уйти.

Примерно так они говорили о Поле. Панихида состоялась через неделю после его смерти, и к тому моменту у меня не хватало сил и ясности мысли, чтобы переработать впечатления от того вечера, но чем больше проходило времени, тем яснее становились смутные воспоминания. Лежа в больнице, я пыталась поговорить об этом с персоналом. «Брюки…» — шепнула я бедной санитарке. Она вскрикнула, потому что думала, будто я сплю — ясное дело, она перепугалась, когда сумасшедшая пациентка схватила ее за руку среди ночи и стала бормотать нечто бессвязное. «Брюки были мокрые, — крикнула я ей вслед, когда она выбежала в коридор. — С них текла вода!»

На следующее утро я хотела позвонить Сесилии, но мне не разрешили. Мне нельзя было звонить никому. Персонал не дал мне иных объяснений запрета на телефонные разговоры, кроме того, что мне необходим отдых. Потому что когда человек в таком состоянии, как я, важно лежать спокойно и как можно меньше общаться с окружающим миром.

Я пыталась объяснить все молодому врачу-практиканту: про розу, про воду, про взбудораженное состояние парней.

Врач ответил, что никоим образом не хочет обесценивать мои переживания, однако посоветовал мне подождать, пока все у меня в голове уляжется. В моем организме обнаружили лекарство, вызывающее галлюцинации, и это, вместе с большим количеством алкоголя, который я выпила, могло привести к провалам в памяти. Иными словами, не следует полагаться на то, что я, как мне кажется, помню. Мой мозг был отравлен. Он работал не так, как обычно.

Тогда я подумала, что он, наверное, прав, что лучше будет сделать так, как говорят все — отдыхать и не горячиться. Но у меня не получалось.

Я вертелась в постели в своей комнате в Гудхаммаре. Мама дышала слишком шумно. Когда я это заметила, абстрагироваться от этого уже не удавалось. Почему меня не могут оставить в покое? Как я должна снова стать нормальной, если мне не дают поспать?

Стоило мне закрыть глаза, как вдруг вспомнились слова Поля, которые он произнес перед тем, как мы расстались, чтобы пойти переодеваться к осеннему балу.

«Мне кажется, я нашел того, кого искал. Похоже, я влюбился, Франческа».

«В кого?» — крикнула я теперь в своих мыслях. В кого? Но все было покрыто мраком.

Я села в постели. Кого же встретил Поль? Это должен быть кто-то в школе, потому что дома он общается только с папой, братом и бабушкой. И он не из тех, кто поедет в ближайший городок, чтобы проскользнуть в «Городской отель» и напиться. Я достала старый школьный каталог и принялась листать его — почти в каждом классе мелькали красивые девчачьи лица, однако ни одна из них, насколько мне известно, не могла даже близко сравниться с Полем в полете мысли. «Но любовь — это не только сходство», — подумала я. Разве Поль сам не заявил как-то, что именно это самое странное в любви: она иррациональна, не управляется разумом.

9

Часы показывали семь, однако с учетом беспорядка в кухне и лежания Сюзанны в кровати Чарли подозревала, что никто в доме давно не ел полноценной еды.

— Вы проголодались? — спросила она мальчишек.

Мелькер и Нильс тоже спустились вниз и смущенно поздоровались с ней. Чарли хотелось сказать им, что она последний человек на земле, которого им стоит стесняться.

Все четверо заявили, что голодны.

— Что скажете по поводу пиццы? — спросила Чарли.

Тим и Том возликовали и тут же принялись обсуждать, какую пиццу выбрать.

— А колу тоже возьмем? — спросил Тим. — Прекрати, — продолжал он, когда Нильс ткнул его локтем в бок.

— Достаточно будет и пиццы, — сказал Нильс.

Близнецы и Нильс захотели поехать с Чарли в пиццерию. Мелькер сказал, что останется дома на случай, если Сюзанне понадобится помощь.

— Тебе нравится работать в полиции? — спросил Тим, едва они сели в машину.

— Чаще всего — да, — ответила Чарли.

— А почему не всегда?

— Нет такой работы, которая бы всегда нравилась, — ответила Чарли, — и к тому же иногда приходится иметь дело с довольно неприятными вещами.

— Тебе случалось кого-нибудь убивать? — спросил Нильс.

Возникла краткая пауза, перед глазами у Чарли пронеслись образы: озеро, Маттиас, тянущий руки из воды, воцарившаяся тишина, когда растаяли круги на воде.

— Что, правда? — спросил Тим. — Ты кого-то убила, Чарли?

— Нет.

Свернув с большой дороги, они припарковались перед большими окнами пиццерии «Веселый лосось». Тим указал на засыпанное сажей место по другую сторону улицы, где раньше находилась вторая пиццерия, и объяснил, что она «сголера».

— Сгорела, — вздохнул Нильс. — От слова «гореть».

— А я так и сказал. Сголера.

«Подумать только, что от дома осталась только печка и труба».

— Что ты говоришь, Чарли? — переспросил Тим и засмеялся.

— Да нет, ничего. Просто старая сказка.

Внутри было всего два посетителя, сидевших за разными игровыми автоматами. Чарли велела мальчикам взять из холодильника шесть напитков, а сама подошла к кассе, чтобы расплатиться.

— А не слишком дорого получается? — встревоженно спросил Нильс. — Я могу сбегать в продуктовый и купить большую бутылку.

— Не надо, для этого мы слишком голодные, — ответила Чарли. — Но спасибо, что ты это предложил.

«Нехватка денег, — подумала она. — Постоянный страх, что их не хватит». Временами она по-прежнему ощущала его, хотя сейчас у нее все было хорошо. Наверное, от этого страха уже никогда не избавиться, если когда-то существовал на грани выживания.

— Глядите-ка, Беттина дочка вернулась, — воскликнул один из мужчин у игрового автомата.

Это был Свенка — теперь Чарли его узнала. В руке он держал бутылку пива.

— Привет, — сказала она. — Как дела?

— Супер, — ответил Свенка. — Чудесно, когда разбежались наконец все журналисты и прочие чужаки залетные, которые летом все тут заполонили. Авось не случилось опять никакого дерьма? Никого больше не прихлопнули?

— Прихлопнули? — переспросила Чарли. — А ты не прочел, к чему пришли залетные полицейские? И что написали по этому поводу залетные журналисты? Никакого убийства не доказали.

— Это еще не значит, что его не было.

— Ты что-то знаешь, чего не знаю я?

— Нет.

— Тогда не понимаю, почему ты…

— Просто я не верю, что вы делаете свою работу как положено, — ответил Свенка с ухмылкой. — У меня не самый приятный опыт общения с полицейскими.

— Понимаю, — кивнула Чарли. — Выигрываешь что-нибудь?

Она кивнула в сторону игрового автомата.

— Да, но проигрываю еще больше, хотя это, наверное, так и задумано.

Чарли внимательно оглядела Свенку. Дряблая кожа, взгляд еще более мутный, чем летом.

— Можно задать тебе один вопрос? — спросила она.

— Я не за рулем, — ответил Свенка и поднял обе ладони. — С тех пор как у меня отобрали права, я ни единого метра не проехал.

— Охотно верю, — ответила Чарли. — Я здесь не по работе.

— А в каком же качестве ты здесь?

— Как подруга.

— А, ну тогда спрашивай.

— Тебе что-нибудь известно про Гудхаммар?

— Усадьбу?

Чарли кивнула, и Свенка отпил глоток пива.

— Просто черт-те что.

— А именно?

— Как можно бросить такой красивый старый дом на произвол судьбы! Он стоит без присмотра и разрушается. Но сделать ничего нельзя — владельцы и продать не хотят, и сами не ремонтируют.

— А кто владельцы?

— Семейство Мильд, но они тут не бывали с тех пор, как их дочь свалила.

— Свалила?

— Ну да, по крайней мере так говорили. Все это было чертовски давно.

— А почему они не продадут усадьбу?

— Понятия не имею, — Свенка пожал плечами. — Наверное, могут себе позволить не продавать. Может быть, однажды они еще вернутся сюда и все обновят.

— Ты их знал?

— Знал? — Свенка хохотнул. — Они не очень-то общались с нами, простыми смертными.

— А дочь? Та, которая пропала? Тебе о ней что-нибудь известно?

Свенка отпил еще глоток пива.

— Про нее говорили, что она не такая важная, как все остальные в ее семейке. Может быть, потому она и свалила.

— Ты уверен, что она свалила?

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать — ведь неизвестно, что там произошло.

— А, так вот почему ты здесь?

Свенка широко улыбнулся, словно только что открыл для себя большой секрет.

— Я случайно услышала об этом, и мне стало любопытно.

— Ты любопытная душа, — сказал Свенка. — В точности как мать твоя.

Он оглянулся в сторону двери.

— Смотрите-ка, кто пожаловал!

Чарли не сразу узнала Сару, дочь Свенки. Та покрасила волосы, глаза были подведены черной обводкой. Перед ней стоял более крутой вариант той девочки, с которой Чарли сидела летом на вышке для прыжков в воду.

— Привет, Сара, — поздоровалась Чарли.

— Привет, — Сара взглянула на нее. — А ты что тут делаешь? В смысле…

Она неуверенно улыбнулась.

— К подруге приехала, — ответила Чарли и кивнула в сторону мальчиков, топтавшихся у прилавка.

— И чего же ты хочешь, сердце мое? — спросил Свенка Сару.

Сара воздела глаза к небу и сказала, что он забыл положить ключ в условленное место. В очередной раз.

— Ах ты черт, — пробормотал Свенка и стал похлопывать себя по карманам куртки. — Куда же я дел, черт подери? А что, своего у тебя нет?

— Мой ключ у тебя, — устало сказала Сара. — А свой ты потерял.

— Ах да, — сказал Свенка. — А тебе обязательно надо домой?

— Да плевать, переночую у Юнаса, — бросила Сара, развернулась и ушла.

«Окликни ее, — хотелось сказать Чарли. — Позови слесаря. Сделай что-нибудь!»

Наконец пиццы приготовились. Совместными усилиями близнецы и Нильс дотащили коробки.

— Он тебе наврал, — сказал Нильс, когда они сели в машину. — Этот старикашка, с которым ты разговаривала, — он тебе наврал.

— Он приехал сюда сам. — Нильс указал на желтую «вольво 240» на парковке. — Вон его машина стоит.

— Может быть, у него есть кто-то, кто его возит? — предположила Чарли.

— Не думаю, — проворчал Нильс. — Ему вообще верить нельзя.

Чарли взглянула на него в зеркало заднего вида.

— Ты его знаешь? — спросила она.

— Один раз в магазине он говорил маме странные вещи. Я его не терпеть не могу.

Когда они вернулись с пиццами, Сюзанна уже поднялась. Она даже приняла душ и встретила их в прихожей с полотенцем на голове. Чарли рассказала, что Нильс сказал о Свенке, но Сюзанна лишь закатила глаза и проворчала что-то насчет детей, которые все преувеличивают.

— Вы с ним общаетесь?

— Я иногда покупаю у него самогонку.

Сюзанна понизила голос.

— Дешево, экологично и создает новые рабочие места. Чего еще желать?

— Ну, чтобы это еще не было противозаконно, если уж подходить совсем педантично.

— Слава богу, мы не такие.

— Вы о чем? — спросил Нильс.

— Ни о чем, — поспешила ответить Сюзанна. — Доставай стаканы и приборы.

Едва Чарли поставила коробки на стол, как мальчишки проглотили большую часть пиццы. Однако ее порадовало, что Сюзанна тоже поела. Подруга сильно похудела по сравнению с летом, а когда в жизни наступает кризис, очень важно есть и спать. Казалось бы, нет ничего проще, но, когда проваливаешься во тьму, это невероятно трудно.

После еды близнецы захотели поиграть с Чарли. В гостиной у них была устроена трасса, а у всех машинок были имена и характеры. Чарли невольно увлеклась их фантастическим миром.

Сюзанна сидела за столом и смотрела на них, не принимая участия в игре. Через некоторое время она бросила взгляд на часы и сказала Тиму и Тому, что время позднее и им пора надевать пижамы, чистить зубы и ложиться.

— Как ты здорово умеешь играть! — сказала Сюзанна, когда близнецы ушли наверх.

— Ты считаешь?

— По крайней мере, по сравнению со мной. Никогда не понимала взрослых, которые могут общаться с детьми, не умирая от скуки. Когда меня все же заставляют играть, я младенец, который лежит неподвижно, а если играем в доктора — умирающий пациент, который не может пошевелиться.

— Думаю, быть с ними постоянно — совсем другое дело, — заметила Чарли. — И потом, то, что родители должны играть со своими детьми — это какое-то новшество, да?

— Похоже, что да, — кивнула Сюзанна. — Во всяком случае, я не помню, чтобы мама или папа когда-либо со мной играли.

Чарли подумала о Бетти. Та не то чтобы прямо играла с ней, но в периоды просветления все, что они делали вместе, казалось игрой — походы в кондитерскую, вечернее купание, танцы. «Ты за кавалера, я за даму».

— Порой мне кажется, что я ни на йоту не лучше собственных родителей, — вздохнула Сюзанна.

— Мы делаем, что можем, — ответила Чарли.

— Они тоже делали, что могли. Ясно одно: этого было недостаточно.

— Да, тут ты права.

Сюзанна глубоко вздохнула.

— На днях я сделала нечто ужасное, — проговорила она. — Разругалась с Мелькером. Он меня спровоцировал, я была уставшая и… я прижала его к стене и стала орать на него, прямо в лицо.

Чарли не знала, что сказать. Она и сама прекрасно помнила, как страшно ей становилось, когда Бетти теряла над собой контроль. «Все к гребаным чертям!»

— Может быть, ты немного преувеличиваешь, — сказала она.

— Я была так близка к тому, чтобы его ударить, так грубо его схватила и…

— Знаешь, я не считала, сколько раз Бетти грубо хватала меня, — проговорила Чарли, — но точно много.

— Ну, Бетти же не такая, как все.

— Просто я хочу сказать — не стоит так строго себя судить.

— А мужику, который признался, что прижал к стене свою жену, ты бы тоже так сказала?

— Нет.

— Я держала Мелькера и кричала в сантиметре от его лица. Ясное дело, это родительское насилие. Он был в таком шоке, что даже не заплакал. И сколько бы я ни просила прощения, я не могу изменить того, что уже произошло. Ничего не могу поделать с тем, как он теперь на меня смотрит.

— Но ты можешь сделать все, чтобы это не повторилось, — сказала Чарли.

Потянувшись за рулоном бумажных полотенец, стоявшим на столе, она оторвала кусок и протянула Сюзанне. Ей хотелось сказать что-нибудь о том, что муки совести — признак здорового начала, гарантия, что она так больше не поступит, но потому вспомнила всех мужей, которые избивали своих жен, а потом громко сожалели об этом, и поняла, что слова — всего лишь пустые слова.

Провалы во времени

— А я и не знала, что ты умеешь играть на гитаре, — говорю я.

— На самом деле не умею, — отвечает Поль. — Я и нот-то не знаю.

Мы в церкви, сидим впереди перед самым Иисусом на кресте. Поль — на маленькой подставке, где новобрачные становятся на колени, а я — напротив него, спиной к крестильной купели. Поль где-то нашел гитару. Его пальцы легко бегают по струнам.

Какая разница, что не знаешь нот, если умеешь играть, как Поль? Звучит прекрасная грустная мелодия, которой я никогда раньше не слышала. Я закрываю глаза. И тут Поль начинает петь:

Эх, Франческа!

Не предупредила

Я открывая глаза. Поль улыбается мне, делает паузу и начинает с начала.

Эх, Франческа!

Не предупредила

И тихо на цыпочках

Утром ты уходила.

Спасибо за солнечный свет,

За то, что со мною была,

За то, что тебя со мной нет,

За то, что свободной ушла[2].

А потом он говорит мне, что мое имя означает именно это — свободная.

Франческа означает «свободная».

10

Вскоре после того, как Сюзанна сходила наверх, чтобы пожелать детям спокойной ночи, зазвонил ее телефон.

— К слову о прекрасных матерях, — бросила она, взглянув на дисплей.

Поднявшись, она вышла, прижав телефон к уху. Через несколько минут вернулась.

— Не понимаю, зачем я отвечаю, — произнесла она. — Но где-то в глубине души все равно надеюсь, что она трезвая.

Сюзанна вздохнула.

— Хотя — кто я такая, чтобы ее критиковать? Более всего мне хотелось бы сделать то же самое. После того, что произошло летом… у меня такое ощущение, что я падаю, лечу вниз и ни за что не могу зацепиться. Тебе знакомо это чувство?

— Слишком хорошо знакомо.

— Я не имею в виду, что я бы тоже… — Сюзанна потрясла головой. — Пойми, Чарли, я никогда бы этого не сделала, но иногда мне кажется, что я сейчас умру от усталости, мне просто хочется запереться в комнате с полной звукоизоляцией. Здесь никогда не бывает тихо, ни минуты покоя, и даже когда мальчики не ссорятся, а просто разговаривают, мне хочется зажать уши руками — даже тогда, когда они хотят рассказать мне, что делали в школе, самые обычные вещи. Я часто думаю — как хорошо быть… мертвой.

Чарли так хотелось сказать что-нибудь возвышенное о ценности жизни, но слова не приходили. Ее тоже часто посещали такие мысли.

— Мне так хотелось бы, чтобы Исак тоже заботился о детях, а не бросил меня вот так посреди всего этого. Если бы я только могла поспать, чтобы мне не мешали, и додумать несколько мыслей, то…

— Как давно его нет?

Сюзанна ответила, что точно не знает, что все смешалось, но, кажется, уже скоро два месяца. Несколько раз он звонил, но с детьми не встречался, говорил, что ему многое надо обустроить — он сейчас занят собственной судьбой.

— А ты нет?

Сюзанна пожала плечами.

— Но теперь я здесь, — сказала Чарли. — Так что ты можешь обустраивать то, что считаешь нужным, спать, думать — все, что угодно.

— Тут дело не только в Исаке. Все началось намного раньше, до того, как он… подожди минутку.

Сюзанна вышла в кухню и вернулась с пачкой «Принца». Не спрашивая Чарли, протянула ей сигарету, еще одну взяла себе. Они закурили от каминной зажигалки.

— Мне надо было давно с ним расстаться, — проговорила Сюзанна, стряхивая пепел на каминную полку. — Еще несколько лет назад я начала мечтать о разводе. Какая же я идиотка! Где мое самоуважение? В кого я превратилась?

Она обернулась к Чарли, словно ожидая ответа.

— Ты ведь не первая, кто… — Чарли не знала, как закончить фразу. Не первая, поверившая в любовь — и обманутая?

— Столько лет я ему доверяла, — Сюзанна безрадостно рассмеялась. — Похоже, мозги отказывались верить, что он мне врет, хотя задним числом это очевидно. Он спал с другими. Да, но ведь мне не легче от того, что такое сплошь и рядом, — произнесла она таким тоном, словно Чарли что-то сказала по этому поводу. — Для того, с кем это случилось, это все равно ад кромешный. Лучше бы он меня бросил. Почему он от меня раньше не ушел?

Чарли подумала о Хенрике и его беременной жене.

— Возможно, потому, что ему хотелось сохранить за собой все, — ответила она и чуть было не добавила мантру Бетти — что все мужики сволочи.

«А я сама? — подумала она. — У меня тоже все не совсем моногамно — с другой стороны, я и не обещала никому верности до гроба».

— Но самое ужасное — Аннабель, — вздохнула Сюзанна. — Все не могу выбросить ее из головы. Так и вижу перед собой ее лицо. Встречаю иногда ее отца в «Ике» — вижу, как он ссутулился и постарел. И я чувствую… чувствую себя такой виноватой.

— Почему? — спросила Чарли. — Из-за чего ты чувствуешь себя виноватой?

— Из-за всего, — ответила Сюзанна. — Из-за того, что я наорала на нее в тот день, что меня настолько ослепила ревность — и я выместила все не на том человеке, что я скрыла от полиции ее отношения с Исаком. И я понимаю, что бессмысленно себя всем этим мучить, но пойди объясни это моей голове.

— Это пройдет, — сказала Чарли, но потом поправилась: — По крайней мере, со временем становится легче.

Она не была уверена, что это правда, но что ей еще оставалось сказать?

— Я знаю, Исак ее не убивал, — продолжала Сюзанна, — но я не могу не думать, что она, возможно, была бы жива, если бы он держался от нее подальше или если бы я поговорила с ней, вместо того чтобы орать. А теперь ее отец бродит, как привидение, а мама в сумасшедшем доме. Гребаная, трижды проклятая жизнь!

Сюзанна отставила бокал и кинула сигарету в огонь камина.

— Не знаю, как ты, а мне нужно что-нибудь покрепче.

— Я буду то же, что и ты, — ответила Чарли.

Она ощутила, как в животе защекотало от предвкушения. «Я должна сказать «нет», — подумала она. — Я должна сказать, что надо воздержаться от алкоголя, что мы должны справиться с жизненными неурядицами, не одурманивая себя. Но у меня нет на это сил».

Сюзанна вернулась с двумя напитками в пластмассовых стаканчиках.

— Все остальное в посудомойке, — сказала она и протянула один стаканчик Чарли.

— Что это такое?

— Небольшой коктейль из того, что нашлось у меня дома. Возможно, не самый вкусный напиток на свете, однако достаточно крепкий, чтобы согреть изнутри.

Сюзанна отпила большой глоток и оглядела комнату.

— Наверное, мне пора продать дом и оставить все это позади. Скоро Исак потребует свою долю.

— Не может же он выставлять требования сейчас, в такой ситуации? — удивилась Чарли. — Он ведь не настолько глуп?

— Я его совсем не знаю, — ответила Сюзанна. — Не могу сказать, насколько он глуп.

— А где он живет сейчас?

Сюзанна пожала плечами. В последний раз, когда она с ним разговаривала, он был в Стокгольме, но где он сейчас, ей неведомо. Скорее всего, он никогда больше не приедет.

— Приедет, — сказала Чарли.

— Откуда ты знаешь?

— А я и не знаю. Просто так говорят. Но я очень надеюсь — ради мальчишек, — что так оно и будет.

— Остается только надеяться, что он появится, пока не поздно — пока они не начали его ненавидеть.

— Дети… умеют прощать, — сказала Чарли.

— Не все, — возразила Сюзанна.

Некоторое время они сидели молча.

Чарли простила Бетти за все те выходки, которые та устраивала на своих вечеринках, за те дни, когда она просто лежала в кровати, не отвечая на прямое обращение, за все пропущенные родительские собрания, за все несостоявшиеся походы и поездки. Она простила, потому что поняла — Бетти не такая, как все, она не могла по-другому. Но потом, после того, что всплыло этим летом… все же есть границы того, что можно понять и простить.

— Ты всегда была терпимее к своей маме, чем я к своим родителям, — продолжала Сюзанна. — Ты так о ней заботилось, просто… просто сердце разрывалось смотреть. Помню, я задумалась над этим уже тогда — типа странно, что ты можешь быть настолько понимающей, в смысле — Бетти же… она была вроде моих предков, но у меня не было того терпения, как у тебя.

— Бетти оказалась куда хуже.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что она… она совсем не такая, как я думала.

Чарли тут же пожалела, что начала этот разговор, но затормозить уже не могла.

— Моя мама и мама Аннабель дружили в детстве, — проговорила она.

— Нора Роос? — удивилась Сюзанна. — Вот бы никогда не подумала. Но что в этом такого ужасного?

— Они убили маленького ребенка.

Сюзанна уставилась на нее.

— Не поняла, — пробормотала она. — Что-то я не догоняю, Чарли.

— Мама и Нора убили двухлетнего мальчика, когда были детьми.

— Что ты такое говоришь? Как это?

— Задушили его — вернее, по словам Норы, его задушила Бетти.

Сюзанна побледнела. Бросила взгляд на стену, украшенную фотографиями, где все ее мальчишки еще были щекастыми младенцами, лежащими на овечьих шкурах.

— Зачем?

— Если верить газетным статьям того времени, они заигрались и не смогли остановиться.

— Боже мой, Чарли. А что с ними случилось потом?

— Учреждение для малолетних преступников, приемная семья, новые личные данные. А потом… потом Нора стала странной мамашей, которой не удалось защитить свою дочь, хотя она положила на это всю жизнь. А Бетти — сама знаешь, что стало с Бетти.

Они долго сидели молча, то и дело отпивая по глотку напитка.

— Даже не знаю, что сказать… — проговорила, наконец, Сюзанна, — Представить себе не могу… какая чудовищная жестокость…

Она потрясла головой. Чарли заметила, как подруга морщит лоб, пытаясь свести воедино портрет Бетти — и хладнокровного убийцу детей.

— Я тоже себе не представляю, — сказала Чарли.

— Но почему? — спросила Сюзанна. — Почему она это сделала?

— На этот вопрос нет ответа. Гены? Трудное детство?

— У кого, черт подери, оно было не трудное? — буркнула Сюзанна. — Разве это оправдание?

Они опустошили стаканы.

— Как с таким жить? — спросила Сюзанна. — Как, черт подери, свыкнуться с мыслью, что твоя мама… я хотела сказать — Лола совсем не подарок, но чтобы она могла сотворить такое… Совершенно невероятно.

— Приходится с этим справляться так же, как люди поступали во все времена.

— А как люди поступали?

— Терпели. Проживали секунду за секундой, потом минуту за минутой, потом час за часом, день за днем — просто ждали, пока пройдет время.

— Тебе это помогает?

— Иногда.

— Единственное, что помогает мне снять страх и что не разрушает организм, — это живопись, — сказала Сюзанна.

Чарли кивнула на Сюзаннины картины по стенам.

— Ты должна снова начать рисовать, — сказала она.

— А кто тебе сказал, что я забросила это дело?

— Я просто подумала…

— Пошли, покажу, — сказала Сюзанна.

Она поднялась и вышла в прихожую. Чарли последовала за ней. Сюзанна надела деревянные башмаки и придвинула такие же Чарли.

— Это башмаки Исака, так что они могут быть тебе велики, но нам недалеко.

— Куда мы идем?

— Увидишь.

— А если дети проснутся?

— Они знают, где я.

Они пересекли двор и вошли в старый хлев.

Сюзанна повернула выключатель. Здесь все было не так, как прежде. Денники, загончики для овец и кормушки — все исчезло. Весь хлев представлял собой единое огромное пространство, а на белых стенах и по всему полу — картины Сюзанны.

— Боже мой! — воскликнула Чарли. — Боже мой, Сюзанна!

Она принялась обходить помещение. Сюзанна уселась на деревянный стул, заляпанный краской.

Чарли остановилась перед картиной, изображавшей каменную стену — на ней спиной к зрителю сидели, держась за руки, две девочки. Казалось, Чарли услышала музыку, доносившиеся из Люккебу, голос Бетти, напевавший чуть слишком высоко и слишком громко:

Nobody knows where my Johnny has one

Judy left the same time[3]

Прищурившись, Чарли увидела, как она сама на картине повернулась и посмотрела на гостей, отплясывавших среди вишневых деревьев, Бетти в красном платье, за которой бегает мужчина — но не Маттиас.

It’s my party, and I’ll cry if I want to

cry if I want to, cry if I want to[4]

Бетти отламывает с дерева ветку с полуувядшими бело-коричневыми цветами и вставляет себе в волосы.

You would cry too if it happened to you[5]

— Узнала, кто это? — спросила Сюзанна.

Чарли кивнула. Она подошла ближе.

— На мне что — мамина ночная рубашка?

— Да, та самая, которую ты без конца брала напрокат у Бетти.

— Прямо как фотография, — пробормотала Чарли. — Не пойму, как у тебя это получается.

— Я просто нарисовала так, как мне запомнилось, — ответила Сюзанна, словно бы сама не понимала, что большинство людей не способны создать ничего подобного, как бы точно они не помнили событие во всех подробностях. — Помнишь ту ночь?

Чарли попыталась вспомнить, как они сидели в ночных рубашках на каменной стене — но воспоминания не приходили.

— Не похоже на ночь, — проговорила она. — Ведь светло?

— Ночь праздника середины лета, — ответила Сюзанна. — На рассвете. Это видно по тому, что уже выпала роса.

Она показала на картину. Подойдя еще ближе, Чарли разглядела крошечные капельки на траве.

— В ту ночь пропал Маттиас. Самая последняя вечеринка в Люккебу.

Чарли не сводила глаз с картины. Ночь середины лета, последняя вечеринка в Люккебу.

— Мама и Маттиас начали ругаться, когда все разошлись, — проговорила она.

— Мне кажется, они поругались еще до того, как мы ушли, — возразила Сюзанна. — Ох эти пьяные ссоры! Нет ничего хуже, чем быть ребенком таких родителей, которые орут и бьют друг друга, угрожая разводом, самоубийством и еще бог знает чем. А потом, на следующий день, все как обычно.

— Но для Бетти и Маттиаса их совместная жизнь на этом закончилась, — вставила Чарли.

— Знаю. Наверное, ужасный удар для Бетти. Для вас обеих.

Чарли коснулась кончиками пальцев девочки на картине. Той девочки, которая была она сама.

— После этого мама так и не пришла в себя.

— Да и до того, как это случилось, она была не самым здоровым человеком, — пробормотала Сюзанна. — Понимаю, что это слабое утешение, но…

«И все же утешение, — пронеслось в голове у Чарли. — Знать, что не все — моя вина». На мгновение она позволила себе подумать о Маттиасе, вспомнила его руки над поверхностью воды, собственное словно парализованное состояние, когда она сидела неподвижно на берегу и только наблюдала за происходящим.

— А это то, над чем ты сейчас работаешь? — спросила Чарли, подойдя к накрытому мольберту.

— Да, — ответила Сюзанна, — но не уверена, что ее уже можно показывать.

— Прости, — пробормотала Чарли, которая уже отдернула покрывало. Увидев, что на картине, она охнула.

— Совершенно неуместно, я знаю, — сказала Сюзанна, — но эта картина явилась мне, и все тут. Я и не предполагала, что кто-то ее увидит.

Она принялась снова прикрывать картину покрывалом.

— Подожди, — попросила Чарли. — Если уж я ее увидела, то могу посмотреть на нее еще.

— Само собой, — кивнула Сюзанна. — Но черт тебя побери, если ты расскажешь кому-нибудь в поселке. Они точно решат, что я спятила.

Чарли кивнула, не отрываясь от картины. На ней виднелся мост у сельского магазина, выцветшие на солнце створки дамбы и водоворот в черной воде. Но не из-за точной передачи пейзажа от картины невозможно было отвести глаз. Взгляд притягивала девушка в голубом платье, стоящая на мосту по ту сторону перил — растрепавшиеся на ветру рыжие волосы, лицо, обращенное куда-то в сторону, левая рука поднята, словно в прощальном жесте.

Аннабель.

Франческа

Я проснулась в три часа ночи и тут же поняла, что заснуть снова будет нелегко. За окнами бушевал шторм. Ветки дуба скрежетали по стеклу. Мама крепко спала на моем диване. Она тяжело дышала во сне.

Тихонько поднявшись с постели, я прошмыгнула вниз в библиотеку. Тяжелые дубовые двери открыты нараспашку, в камине потрескивал огонь. Папа сидел в своем любимом кресле с бокалом виски в одной руке и тлеющей сигаретой в другой.

— Не спится? — спросил он, увидев меня.

— Ответ очевиден.

— Тебе не холодно? — спросил он, глядя на тонкую ночную рубашку Сесилии.

— Мне никогда не бывает холодно.

— Садись, — сказал папа, указывая на кресло рядом с собой.

Я села, положив ноги на пуфик.

— Что ты собиралась тут делать? — спросил папа и затушил сигарету. — Я хотел сказать… как ты себя чувствуешь?

— Со мной все не так плохо, как кажется.

Папа снова посмотрел на мои руки и произнес, что с его точки зрения все ужасно.

— Эта история с Хенриком Шернбергом и его компанией, — начала я, чтобы увести разговор от события. — В ту ночь, позади церкви — я была там. Я нашла желтую розу, которая была у Поля в кармане фрака, и…

— Постарайся больше об этом не думать, — прервал меня папа. — Не стоит тратить энергию на то, что тебе почудилось той ночью.

— В смысле — почудилось? Я же видела!

— Тебе показалось, — настаивал папа. — Мы поговорили с врачами — учитывая степень твоего опьянения и те другие вещества…

— Но я знаю, что все это видела.

— У меня две дочери, которые говорят разные вещи, и единственное, в чем я могу быть уверен, — что одна из них лжет или помнит все неверно. И я никоим образом не хочу сказать, что не доверяю тебе, Франческа, но Сесилия никогда мне раньше не врала.

— Ты хочешь сказать, что ты никогда не ловил ее на лжи.

— Да, я ведь так и сказал, разве нет?

— Ты сказал, что она никогда тебе не врала, а это огромная разница.

— Ты помнишь ту историю с Ароном Вендтом? — спросил папа.

— Как я могла бы ее забыть?

— Я только хотел сказать, что наше доверие к тебе немного…

— Ваше доверие ко мне? А как, вы думаете, обстоит дело с моим доверием к вам после всего этого?

Папа поднялся и направился к двери.

— Ты просто вот так уходишь?

— Принесу себе немного льда.

Улегшись перед огнем, я подумала о том, как к нам в Гудхаммар приезжал Арон Вендт со своей семьей. Это было на летних каникулах после седьмого класса. Папа провернул какую-то выгодную сделку вместе с отцом Арона, и они собирались это пышно отпраздновать. Брат Арона, Эрик, уехал в какой-то спортивный лагерь — кажется, что-то связанное с яхтенным спортом. В тот год Арон сдал выпускные экзамены, и, если верить старшим девчонкам из моего корпуса, он из тех, от кого надо держаться подальше, если боишься потерять свое сердце.

Перед ужином мама наставляла меня не вставать из-за стола слишком рано, не облизывать нож, не делать резких движений и не проливать соус на скатерть. Я должна слушать того, кто говорит, отвечать серьезно и задавать уместные вопросы.

Поначалу все шло прекрасно. Я сидела напротив Арона за большим деревянным столом в салоне и делала вид, что дико интересуюсь его учебой и планами по вхождению в высшие слои общества. Мама выглядела довольной, однако недовольно морщила нос каждый раз, когда я извинялась и выходила из-за стола. Мне же было просто необходимо заглянуть на кухню и отхлебнуть из открытых бутылок красного вина, проветривавшегося на столешнице.

Арон собирался проучиться год за границей. Если меня интересует учеба за границей, я всегда могу обратиться к нему.

Я ответила, что это потрясающе, что я немедленно обращусь к нему, когда захочу поподробнее узнать об учебе за границей. Вечер тянулся невыносимо долго, и я испытала такое облегчение, что готова была бегом бежать вверх по лестнице в свою комнату, когда ужин наконец остался позади, и мужчины заговорили о том, чтобы отправиться в библиотеку, покурить и выпить виски. Поначалу Арон надеялся, что они возьмут его с собой, но, когда он поднялся, его папа посмотрел на него, а затем сказал, что он мог бы взять юную даму и покатать ее на машине. Нет, ничего страшного, что он выпил бокал-другой. Здесь провинция, полицейских нет.

— Выбирай проселочные дороги и не торопись, — бросил он нам вслед, когда мы пошли в сторону холла.

Несколько минут спустя я уже сидела на обтянутом светлой кожей сиденье «мерседеса», где все пахло новизной.

Мы поехали по аллее. Арон поглядывал на меня, давя на газ и рассказывая о том, сколько в машине лошадиных сил.

— Смотри на дорогу, — сказала я, даже не пытаясь скрыть зевок.

Играть роль послушной, благовоспитанной девушки и вправду очень утомительно.

— А какую музыку ты любишь? — спросил Арон, выруливая на извилистую дорогу, ведущую к поселку.

— Минорную, — ответила я.

— Я имел в виду жанр, — сказал Арон.

Некоторое время я размышляла, но так и не додумалась, какой же жанр я люблю.

— Мне очень нравится Элис Купер, — сказала я наконец.

Арон рассмеялся. Элис Купер? Такого он вообще-то не ожидал.

Я спросила, чего он ожидал, и Арон, пожав плечами, проговорил: «Чего-нибудь другого», а потом включил стереоустановку в машине.

Из колонок понеслась песня «Forever young» группы «Alphaville». Лично мне эта песня казалась довольно дурацкой, но на узкой дороге в окружении темного леса текст производил гнетущее впечатление.

Forever young, I want to be forever young[6].

И тут до меня дошло — мне стало грустно от этой песни, потому что я никогда не чувствовала себя молодой.

Let us die young or let us live forever[7]

— Все-таки дурацкий текст, — заметила я.

Арон спросил, что я имею в виду, и я ответила, что вариантов-то немного. Вечно жить не получится, и тогда остается только умереть молодым.

Арон рассмеялся и сказал, что никогда не смотрел на это с такой точки зрения, он обычно не анализирует тексты настолько глубоко.

Я ответила, что это вовсе не анализ — они именно это дословно и поют.

— Это просто песня, — сказал Арон. А потом попросил меня открыть бардачок и зажечь нам по сигарете.

Я подумала, что мне никогда в жизни не понравится такой парень, как Арон. Какая-то нелепая улыбка, самоуверенность, с которой он переключал передачи, самодовольное выражение лица. Однако я не могла не задуматься над тем, какая жизнь ждала бы меня с ним. Роскошная квартира в каком-нибудь большом городе. Ужины, платья с тонкими бретелями и поездки в Париж. Арон приходит домой, подбрасывает в воздух сыновей и снова отправляется в очередную командировку. Я видела себя — как я несчастна, все чаще прикладываюсь к бутылке в шкафчике, чувствую себя обманутой. Как бы я ни поступала, все вело именно к такому концу.

— Что ты сказала? — внезапно спросил Арон.

— Ничего.

— Мне показалось, ты сказала «бессмысленно».

— Я просто напевала мелодию.

Мы ехали дальше, мимо туманных полей, где сверкали глаза хищников, словно звезды впотьмах.

— Мы едем в город? — спросила я.

— В какой город? — удивился Арон.

— Ну, в поселок, — поправилась я. — Ты же понял, о чем я.

Арон не ответил, но я догадалась, что мы не едем в поселок, потому что он проехал мимо указателя, обозначавшего дорогу к центру Гюльспонга. Мне стало не по себе.

— У тебя есть парень? — спросил Арон.

— Да, — ответила я. Конечно же, это была ложь, но что-то заставило меня принять мгновенное решение и солгать. Вероятно, для того, чтобы Арон оставил меня в покое.

— А чем ты занимаешься со своим парнем? — спросил Арон.

— Мы играем в шахматы, — ответила я. — Играем в шахматы, анализируем тексты песен и…

— Ну, я не такое имел в виду, — перебил меня Арон и засмеялся.

Я сделала вид, что не поняла, хотя, конечно, прекрасно знала, на что он намекает. Я старалась показать, что я вовсе не сексуальное существо. Мне хотелось поскорее вернуться в свою комнату в Гудхаммаре.

Тактика не сработала, потому что внезапно рука Арона приземлилась на мое колено.

Я замерла, посмотрела на него, чтобы проверить — может быть, это всего лишь плохая шутка? Нет, это была не шутка. Его рука лежала на моем колене, словно имела полное право там находиться.

— Что ты делаешь? — спросила я.

Голос у меня дрожал от злости и страха.

— Что? — спросил Арон, и его рука поползла вверх. Я убрала ее.

Арон улыбнулся, словно я сделала что-то забавное.

— Ты обиделась? — спросил он.

— Мне просто показалось, что это очень странно, — честно ответила я, — делать такие вещи, не спросив разрешения.

Арон рассмеялся и покачал головой.

— Одну вещь тебе следует знать, Фран, — сказал он.

— Меня зовут Франческа.

— Одну вещь тебе следует знать, Франческа, что спрашивать разрешения можно по-разному, и не то, чтобы я хвастался, но найдется немало девчонок, которые были бы не против, чтобы мои руки побывали у них везде.

— Ты не мог бы развернуться? — спросила я. — Меня что-то укачало.

— Ты пьяна, — сказал Арон. — По тебе заметно. Наверное, тяпнула где-то втихаря.

— Я хочу домой, — снова повторила я.

— Скоро поедем, — ответил Арон.

Он свернул на лесную дорогу и остановил машину.

— Я просто хочу тебя немного пощупать, — сказал он и отстегнул ремень безопасности. — И не надо сердиться.

Я уже не сердилась, меня охватил страх. Я стала дергать дверь, но она была закрыта.

— Я не хочу, — прошептала я. — Перестань, пожалуйста.

Но Арон уже навалился на меня. Его язык проник в мой рот, так что у меня перехватило дыхание. Казалось, все тело словно оцепенело. И потом его руки у меня под джемпером, хватающие меня за грудь.

— Тебе нравится? — шептал он между поцелуями. — Ведь тебе этого хотелось, да, Фран?

Завтрак с Ароном и его семьей наутро после той поездки на машине был ужасен. Я сидела за столом в полном молчании, не отвечая даже на прямое обращение. Мама изо всех сил толкала меня ногой под столом, но это не помогало. Я лишь смотрела на людей, намазывавших хлеб маслом, наливавших себе кофе и сок. Через некоторое время мама выдохлась и велела мне выйти из-за стола. Я осталась сидеть. И вовсе не для того, чтобы устроить сцену — просто на меня вдруг навалилась усталость. И только когда папа устремил на меня строгий взгляд, мое терпение лопнуло, и я заявила, что мне не хочется разговаривать, что я по-прежнему в шоке после того, что случилось накануне. И рассказала о поездке на машине — как Арон приставал ко мне. Я рассказала все, как было.

— Что ты такое говоришь? — воскликнул отец Арона.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять — он возмущен не тем, что сделал его сын, а тем, что я его в этом обвиняла.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — сказал Арон и откинулся на стуле.

— Думаю, ты просто не выспалась, Франческа, — произнес папа.

— Да, так и есть, — ответила я. — Мне было довольно сложно заснуть после всего того, что он со мной вчера сделал.

Я указала на Арона.

— О чем, собственно, речь? — спросил Арон. — Простите, но я ничего не понимаю.

— Спокойно, Арон, — ответил его отец и помахал на сына салфеткой. — Сейчас мы во всем разберемся.

— Тут не в чем разбираться, — проговорил Арон. Взгляд у него был тяжелый, как тогда, в машине. — Тебе, должно быть, приснилось. Тебе все приснилось.

— Покажи руку, — сказала я, кивая через стол.

— О чем ты?

— Если всего этого не было, если это всего лишь сон, то, наверное, и то, что я тебя укусила за руку — тоже сон?

— Она сумасшедшая, — пробормотал Арон, глядя на своего отца.

— Покажи руку, Арон, — велела, побледнев, его мать. — Покажи, чтобы все это поскорее закончилось.

Но вместо того, чтобы показать руку, Арон поднялся так резко, что стул перевернулся, и вышел из-за стола.

Потом было заявлено, что он сделал это, будучи оскорбленным моими обвинениями, и его родители заверили, что никаких следов укусов на его теле нет.

Когда семейство Арона уехало, мои родители завели со мной серьезный разговор. Уверена ли я в том, что произошло? Что он делал? Щупал меня, делал со мной что-то еще? Важно, чтобы я рассказала все, как было.

Я попыталась поведать им о поездке на машине во всех подробностях, как помнила.

Когда я закончила, мама и папа долго смотрели друг на друга, и потом папа спросил: это все?

Я не поняла, что он имеет в виду. Разве этого не достаточно?

— Более чем, — ответил папа. Он покачал головой, а потом, при полной поддержке мамы, начал объяснять мне, что мальчики иногда неверно истолковывают сигналы и могут вести себя вольно, особенно в обществе таких красивых девушек, как я. Это, конечно, недопустимо, совершенно недопустимо, и он, само собой, будет иметь серьезный разговор с Улой Вендтом и его сыном.

— Разговор? — спросила я.

Папа кивнул — он и вправду всерьез поговорит с ними.

— А потом? — спросила я. — Все будет как раньше? Ты будешь продолжать вести с ним дела?

Ответ я прочла в папином взгляде.

Долгое время я молчала. Потом, даже не успев продумать свои слова, я посмотрела в глаза папе и маме и сказала то, что навсегда положило конец папиному взаимовыгодному сотрудничеству с Улой Вендтом. Я сказала, что Арон Вендт держал меня и насильно вошел в меня. Сказала, что мне было больно и я чувствую себя так, словно… во мне все порвалось.

Должно быть, я задремала — проснулась от того, что папа тронул меня за плечо и сказал, что мне пора в кровать. Я медленно поднялась. Идя вверх по лестнице, я почувствовала, что проснулась окончательно. Хорошо было бы принять чего-нибудь такого, от чего крепко спится. Я знала, что мама держит где-то имован, но, учитывая сложившуюся ситуацию, снотворное наверняка заперто в сейф вместе с фамильными драгоценностями.

У папы в кабинете стоял бар в форме глобуса. Я взялась за маленькую ручку возле экватора, подняла крышку и с разочарованием обнаружила, что там только виски. Когда речь идет об алкоголе, я не очень разборчива, но виски я ненавижу. Открыв разные бутылки, я отпила несколько глотков из той, у которой был наименее мерзкий запах, и отправилась в свою комнату. Я очень надеялась, что спиртное прогонит мучительные мысли, но они снова устремились к Полю. «Отпусти… Просто перестань об этом думать». Однако мозг продолжал загружать одно за другим изображения Поля. Поль в естественно-научной лаборатории со скальпелем в руках и свиным сердцем. «Ты видишь, как оно похоже на человеческое?» Поль на мостках у воды, глядящий на пару лебедей с пушистыми птенцами. «Это неправда, что они всю жизнь держатся вместе». И потом — картины, которые, как утверждали все, лишь плод моего больного воображения: Хенрик и его дружки, их мокрая одежда, желтая роза на земле.

11

Утром Чарли дала Сюзанне поспать и сама отвезла близнецов в школу. Тим и Том не хотели, чтобы она провожала их внутрь — они ведь уже не малыши какие-нибудь. Когда мальчишки открыли тяжелую входную дверь и исчезли внутри здания, Чарли вышла из машины. Глубоко вдохнув, она почувствовала хорошо знакомый запах шиповника, росшего вдоль стены начальной школы. В этих кустах проложены ходы, в которых они в свое время играли в войнушку, сдирая руки в кровь о шипы. Чарли подумала о своей первой учительнице с теплым дружелюбным голосом, которая вклеивала в ее тетрадку звездочки и ворчала по поводу того, что Бетти никогда не приходила на беседы в школу в конце четверти. «Зачем мне туда ходить? — удивилась Бетти, когда Чарли напомнила ей об этом. — Я и так знаю, что мой ребенок лучше всех в классе — что тут еще говорить?»

Чарли закурила, прислонившись к машине. Она поедет в Гудхаммар. Такое решение она приняла сегодня ночью, когда лежала без сна и образ Аннабель у нее в голове сменился мыслями о Франческе.

Узкая дорога, ведущая к усадьбе, непредсказуемо петляла. Чем ближе Чарли подъезжала к конечной цели, тем реже попадались старинные деревянные дома с резными наличниками. Вскоре окружающий ландшафт изменился, теперь это были одни лишь коричневые поля, обрамленные лесом. От желтых, оранжевых и зеленых красок все казалось красивым, как на картине. На последнем прямом участке Чарли сбавила скорость. Перед ней простиралась дубовая аллея. Припарковав машину, Чарли двинулась к большому дому. Прищурившись от осеннего солнца, разглядывала его желтый фасад, и ей показалось, что она видит семейство Мильд, стоящее на ступеньках лестницы, в точности как на фотографии в статье Юнаса: мама и папа на верхней ступеньке, а впереди них две дочери, светловолосая с натянутой улыбкой и темноволосая, серьезная — Франческа.

Когда она увидела двух больших мраморных львов у входа, на нее снова нахлынули образы из сна — они с Бетти на гравиевой дорожке, летний ночной туман, ветви дубов над ними.

— Куда мы идем, мама?

— К знакомому.

— К какому знакомому?

Нет ответа.

— Мама!

«Я бывала здесь раньше, — подумала Чарли. — Бетти приводила меня сюда. Зачем? В чем тут дело?»

Сделав несколько глубоких вдохов, она поднялась по широкой лестнице. Рука дрожала, когда она повернула большую круглую ручку на высокой двойной двери. Заперто. А чего она ожидала? Она нашла глазами дверной молоток и отчетливо увидела, как Бетти тянет к нему бледную дрожащую руку. Стук — сперва неуверенный, потом все более настойчивый. Шаги по ту сторону двери. Дверь открывается сантиметров на двадцать, и низкий мужской голос говорит им, чтобы они ушли. «Уходите отсюда, говорю вам!»

Бетти пытается вставить ботинок в щель двери.

— Я просто хотела… мы должны…

— Уходи, иначе я вызову полицию.

— Нам нужно поговорить, — шепчет Бетти закрытой двери. — Пожалуйста!

Чарли ощутила приступ тошноты. Спотыкаясь, она сбежала вниз по лестнице, как делала и во сне, поспешила обратно к машине и покинула Гудхаммар, ни разу не взглянув в зеркало заднего вида.

12

Ноги у Чарли все еще дрожали, когда она подъехала к центру Гюльпонга. Припарковав машину за магазином «Ика», она вошла в полицейский участок.

Здесь все было в точности так же, как и летом. Стойка при входе, обои семидесятых годов и полки, уставленные папками. Бросив взгляд на захламленную кухню, Чарли прошла мимо того кабинета, который им с Андерсом выделили летом. Ей тут же начало казаться, что это было совсем недавно. «Если бы я тогда не поехала сюда, мне не пришлось бы узнать всю правду о Бетти, — подумала она. — Не пришлось бы ходить к психотерапевту и брать отпуск, не возобновилась бы моя дружба с Сюзанной». Она прошла мимо кабинета Улофа Янссона — дверь была закрыта, через редкие жалюзи Чарли увидела, что его на месте нет.

Микке Андерсон, сидевший за своим письменным столом, подпрыгнул на месте, когда Чарли постучала в полуоткрытую дверь.

— Лагер? — удивился он. — Что ты тут делаешь?

— Мне нужно поговорить с Улофом, — сказала Чарли, — но его, похоже, нет.

— Он взял сегодня выходной, — ответил Микке. — Поехал с женой в больницу. Я могу тебе чем-нибудь помочь?

«Нет», — хотелось ответить Чарли. Она не доверяла Микке — после всего, что произошло летом. Однако нетерпение заставило ее пренебречь этим обстоятельством.

— Я ищу информацию о семье Мильд — они жили в усадьбе Гудхаммар.

— Зачем? — спросил Микке. Его насмешливая улыбка заставила Чарли пожалеть, что она затеяла этот разговор.

— Неважно, — отрезала она. — Я позвоню Улофу или подожду до завтра.

— Я что-то сделал не так? — удивился Микке. — Правда, не понимаю, какие у тебя со мной проблемы, Лагер. Это потому, что я мужчина?

Чарли рассмеялась.

— Что такое? — нахмурился Микке.

Его самодовольное выражение лица сменилось обиженным — тем, которое Чарли так хорошо запомнилось после событий лета.

— Просто твой комментарий насмешил, — ответила Чарли. — Почему я должна недолюбливать тебя на том основании, что ты мужчина?

— Вот уж не знаю, — пожал плечами Микке. — Но ты производишь впечатление женщины, которой вообще трудно общаться с мужчинами.

— В этом ты ошибаешься, — возразила Чарли.

Ее так и подмывало добавить, что его пол вызывает у нее меньше всего сомнений — ее раздражает его высокомерная манера держаться в комбинации с тем, что он посредственный полицейский. Однако она пришла не для того, чтобы поссориться с этим инфантильным мужичком. Она уже развернулась, чтобы уйти, однако все еще не теряла надежды, что добьется от него еще чего-нибудь.

— Что именно ты хочешь узнать? — спросил Микке. — Они уже много лет здесь не появлялись. Кажется, с тех пор, как пропала их дочь.

— Мне хотелось бы прочесть материалы расследования.

— Дело довольно быстро закрыли. Сочли, что она исчезла по собственному желанию.

— А ты-то откуда знаешь? — удивилась Чарли.

Микке покачал головой.

— Ну вот, теперь ты и это обращаешь против меня — что я даю тебе ответы на твои вопросы.

— Мне просто показалось немного странным, что ты об этом знаешь, — уточнила Чарли. — В смысле — это ведь было очень давно. Ты тогда только на свет родился.

— Моя родня живет здесь уже многие поколения, я знаю почти все, что произошло с тех пор, как мама моей бабушки была маленькой.

— Но летом те события не всплыли.

— Очень даже всплыли, — возразил Микке. — Многие вспоминали и обсуждали.

— А почему я об этом не слышала?

— Вероятно, они обсуждали это не с тобой. А с полицейской точки зрения эту историю сочли нерелевантной в поисках Аннабель. Так в конце концов и оказалось.

— Но ведь это означает, что была еще одна пропавшая девушка! — воскликнула Чарли.

— Смерть Аннабель, вероятнее всего, наступила в результате несчастного случая, — сказал Микке. — А пропавшая…

— Франческа, — подсказала Чарли. — Франческа Мильд.

— Да, точно. Так вот, говорят, она страдала серьезной депрессией — и это свидетельствует в пользу того, что она покончила с собой.

— Тогда почему ее не нашли?

— Всех деталей я не знаю, — ответил Микке, — но мне кажется, что семья даже не верила в ее смерть — считали, что она просто сбежала. Они люди обеспеченные — может быть, у нее было достаточно денег, чтобы начать новую жизнь в другом месте?

— Ты-то сам в это веришь?

— Честно говоря, я над этим особо не размышлял. Почему бы тебе самой не посмотреть дело?

— Потому что оно закрыто, — вздохнула Чарли.

— Попроси допуск, зайди в архив и открой дело. В смысле — если это для тебя так важно.

— Я в отпуске, — ответила Чарли.

— Сейчас?

— Ну да, а что тут такого?

— Я просто подумал, что время отпусков миновало, так что ты, вероятно, опять набедокурила, — произнес Микке с ухмылкой.

— Ты о чем? — спросила Чарли, хотя прекрасно знала ответ.

То, что она занималась сексом с Юханом, конечно же, дошло и до ушей Микке.

— Спокойно! — проговорил Микке, поднимая ладони. — Я никого не осуждаю. Хотя мне и кажется, что ты могла бы выбрать кого-нибудь другого, а не журналиста. В пабе было немало других мужиков, которые бы не струсили…

— Брось, — отрезала Чарли. — Пока это не влияет на мою работу, я могу спать, с кем пожелаю.

— Ясное дело, — ответил Микке.

Глаза у него сверкнули.

— О чем ты, собственно, думала? — продолжал он. — Как ты могла проболтаться журналисту?

— Сведения пришли с другой стороны, — ответила Чарли. — Проболтался кто-то другой.

— Откуда ты знаешь, что это кто-то другой?

— Я доверяю этому журналисту.

Микке расхохотался. Потом извинился и сказал, что ему просто забавно слышать в одном предложении слова «доверять» и «журналист».

Чарли пришлось собрать волю в кулак, чтобы сохранить спокойствие.

— Почему тебя так взволновало это старое дело? — спросил Микке. Он откинулся назад на стуле и заложил руки за голову.

— Меня интересуют старые нераскрытые дела, — ответила Чарли. — Но я уже поняла, что ты ничем не можешь мне помочь. Извини, что помешала.

Сделав глубокий вздох, она заставила себя по крайней мере предпринять попытку смягчить его.

— Я знаю, что летом вела себя несдержанно по отношению к тебе, но…

— Несдержанно? Ты вела себя высокомерно, грубо и…

— Я сожалею, — сказала Чарли. — Видимо, такой у меня характер. Но я должна тебе сказать — меня и вправду впечатлила та огромная работа, которую ты проделал во время поисков Аннабель.

Микке снова улыбнулся, но на этот раз без дурашливости. Неужели его так легко обмануть?

— Мне было проще, — ответил Микке. — Я знаю эти места и людей, что здесь живут.

— Да, ты действительно знаешь эти места, — кивнула Чарли. — И местность, и ее историю. Поэтому-то я и хотела спросить тебя.

«Черт, — подумала она. — Я ведь начала с того, что хочу поговорить с Улофом». Но, кажется, Микке уже забыл об этом, так что она продолжала:

— Я понимаю, что ты не можешь мне помочь, но попытаться стоило.

— Посмотрим, что я могу сделать, — проговорил Микке. — Дай мне время подумать.

Провалы во времени

Поль сидит под Плакучей Ивой — с книгой, подтянув под себя ноги. Я спрашиваю, что он читает, и он отвечает — французского философа-позитивиста. Я говорю, что хочу узнать побольше — если я что-то в этой жизни и люблю, так это позитив.

Поль смеется, загибает уголок страницы, закрывает книгу и начинает рассказывать. Я рассеянно слушаю, как он описывает взгляд этой концепции на проявление доброй воли — по мнению позитивистов, человек сам творит свое будущее. Мне это не кажется особо позитивным. Я испытывала бы меньше страха перед будущим, если бы оно было предопределено и вся ответственность не лежала на мне. Но тут Поль начинает говорить о восприятии времени. Время — это не прямая линия и не точки, сменяющие друг друга, оно больше похоже на поток, в котором сливаются разные части.

— Продолжай, — прошу я, когда Поль умолкает. — Расскажи еще.

— Тебе интересно?

Я киваю.

— Каким ты видишь время? — спрашивает Поль. — Оно у тебя линейное или движется по кругу?

— Много кругов, — отвечаю я и закрываю глаза. — Все без конца крутится.

Поль говорит, что и у него так же.

— Это почти как с космосом, — говорю я. — Голова кругом идет.

— Меня пугает космос, — говорит Поль.

— Почему?

— Потому что можно сойти с ума, если много о нем думать — у него нет ни начала, ни конца. Это пугает.

— Или дает спокойствие, — говорю я. — Спокойствие от осознания, что ты — всего лишь маленькая точка среди всего этого огромного и непостижимого, и ничто на самом деле не имеет значения.

13

Чарли плюхнулась на водительское сиденье. Сделав глубокий вдох, достала мобильный телефон и позвонила Юхану. Он снял трубку еще до того, как отзвучал первый звонок.

После нескольких дежурных фраз Юхан извинился за то, что так быстро ушел в прошлый раз.

— Ничего страшного, — заверила его Чарли. — Я звоню потому, что…

— Что-то случилось?

— Не совсем, но я у подруги в Гюльспонге.

— У Сюзанны?

— Да, ей сейчас тяжело, так что я взяла отпуск, чтобы немного ей помочь. Исак — ее муж — бросил ее.

— Неприятно, — проговорил Юхан. — Но, может быть, и хорошо — в смысле, избавиться от него.

— Это да, — сказала Чарли. — Но он оставил четырех детей.

— Ах ты черт. Но они справляются без него?

— Надеюсь, что справятся.

Юхан откашлялся.

— А как там вообще? — спросил он таким тоном, словно разговор перешел на щекотливую тему. — Все так же, как раньше?

— Да, пожалуй, что да. В хорошем и в плохом смысле.

Чарли посмотрела сквозь лобовое стекло в сторону магазина «Ика» и скамейки, где обычно сидели алкаши — сейчас она пустовала.

— Я ездила сегодня в Гудхаммар.

— Зачем?

— Просто из любопытства. Хотела посмотреть, как там все выглядит.

— И как же?

— Роскошный дом, хотя сейчас все потихоньку разрушается. И…

Чарли закрыла глаза, хватая ртом воздух.

— Что такое, Чарли?

— Я бывала там раньше. С Бетти. Однажды ночью мы с ней ходили в Гудхаммар. Бетти постучала, но нас не впустили. Я не понимаю, что она могла там делать.

Повисла пауза.

— Послушай, Чарли, — сказал Юхан, никак не комментируя ее воспоминания. — Я тоже приеду. Я думал об этом еще до того, как ты… То есть, я хотел сказать — мне тоже надо кое-что там уточнить. С Гюльспонгом я еще не закончил.

«Мне тоже только что так казалось, — подумала Чарли, — но теперь — я даже не знаю». Теперь она уже не была уверена, что будет рада приезду Юхана. В ее жизни все и так достаточно запутанно.

— Как ты думаешь, в мотеле есть свободные номера? — продолжал Юхан.

— Почти уверена, что есть. Сезон уже закончился, и твои коллеги уже исчерпали тему Аннабель. Но многое зависит от того, как долго ты задержишься. В выходные праздник урожая.

— Праздник урожая? А что это такое?

— Именно то, на что намекает название: праздник, когда отмечают окончание сбора урожая.

— А есть что отмечать? В смысле — урожай-то хороший?

— Это зависит от того, что и сколько посадили.

Юхан рассмеялся.

— Я позвоню и проверю, есть ли номера, прежде чем стартовать, — сказал он.

— Когда ты приедешь?

— Прямо сейчас.

— Сейчас?

— Да.

Закончив разговор, Чарли ощутила, что не находит себе места — как всегда, когда расследование входило в решающую стадию. Но сейчас к этому ощущению примешивалось что-то еще. Она закрыла глаза, вызывая в памяти картины из сна: руку Бетти на дверном молотке, как их прогнали, словно бродячих собак. Зачем они с Бетти ходили в Гудхаммар? В мозгу начала складываться неприятная мысль. Бетти Лагер. Но нет, сейчас не время отдаваться чувствам. Сперва надо выяснить, что случилось с Франческой Мильд.

В холле паба висела красочная афиша с заголовком: «Праздник урожая, пятница и суббота». До того, как уехать из Гюльспонга, Чарли успела побывать только на одном празднике урожая. В тот раз ей было тринадцать лет. Они с Сюзанной тайком проникли через кухню. Сюзанна накрасила их обеих, они нарядились в короткие платья и туфли на таких высоченных каблуках, что едва могли ступать. Увидев их в пабе, Бетти только рассмеялась, а когда хозяин заведения попытался выгнать их, Бетти заявила ему, что он не может этого сделать — у обеих девочек здесь присутствуют родители. Ясное дело, дети тоже имеют право повеселиться на празднике урожая.

За одним из больших столов сидели двое мужчин в рабочей одежде. Спиной Чарли ощущала их взгляды, когда направилась к бару, чтобы сделать заказ. Из кухни вышел Юнас Ландель, один из приятелей Аннабель.

— А, так ты вернулась? — спросил он, и Чарли почудился оттенок тревоги на его лице.

— В гости к подруге приехала, — ответила Чарли.

— К Сюзанне?

Чарли кивнула и посмотрела на часы. Четверть двенадцатого. Сюзанна до сих пор не звонила. Вероятно, отсыпается.

— Я слышал, она дала ему пинка под зад, — сказал Юнас. — Мне кажется, давно пора.

Чарли не стала комментировать его слова. Она села за столик у окна и попросила кофе.

— У нас тут самообслуживание, — сказал Юнас, кивнув на маленький столик с термосами рядом с барной стойкой. — Но ты сиди. Я могу тебе принести.

— Спасибо.

— Ты придешь на праздник урожая? — спросил Юнас, вернувшись с ее чашкой кофе.

— Не знаю пока, — ответила Чарли. — Народу много соберется?

— На праздник урожая всегда съезжается много народу.

Юнас кивком поприветствовал группу мужчин и женщин в рабочей одежде, вошедших в зал.

— Ясное дело, тебе надо прийти, — сказал один из мужчин, сидевших за большим столом. — Только тогда, да еще на день водопадов тут у нас происходит хоть что-то интересное.

Чарли обернулась к нему. Она не привыкла, чтобы к ней по-дружески обращались те, кого она не знает.

— Адам знает, о чем говорит, — подхватил второй мужчина. — Ни одного праздника урожая не пропустил с тех пор, как все это началось в пятидесятые.

— Да ладно, Давид, — откликнулся тот, которого звали Адам. — Не такой уж я старикашка. Но я люблю музыку, а это единственный случай, когда сюда заглядывает настоящий оркестр. Если они приедут, обещаю пригласить тебя на танец.

Он с улыбкой подмигнул ей.

— К сожалению, я плохо танцую, — ответила Чарли.

— Я прекрасно умею вести, — парировал Адам. — Тебе нужно будет только слушаться меня.

— Именно с этим у меня и проблема, — ответила Чарли, подумав про себя, что этот мужчина явно привык к успеху у женщин.

— Кстати, что ты тут делаешь? — спросил Давид. — Я хотел сказать — ты ведь не отсюда?

— Я приехала в гости к подруге, — ответила Чарли, — и я пишу об исторических случаях.

Едва произнеся эти слова, она пожалела об этом.

— Что ты имеешь в виду под историческими случаями? — спросил Давид. — Иди сюда, сядь с нами и расскажи.

Он похлопал рукой по пустому стулу рядом с собой.

— Нам интересно.

Чарли взяла чашку и перешла за их стол.

— Вероятно, вы сможете мне помочь, — сказала она. — Вам что-нибудь известно про усадьбу Гудхаммар?

Адам подался вперед, упершись локтями в стол.

— Ты сменила профессию? — спросил он.

— Что ты хочешь сказать?

Чарли почувствовала, как лицу стало жарко.

— В прошлый раз, когда ты приезжала сюда, ты работала в полиции.

«Черт, какая же я дура», — ругнулась про себя Чарли. Она и не подумала, что все знают, кто она такая. Копаться в деле Франчески в качестве частного лица будет нелегко, теперь она это в полной мере осознала.

— Я в отпуске, — ответила она, глядя в глаза Адаму. — А в свободное время пишу о старых случаях.

— Когда я в отпуске, я пью пиво, — сказал Давид и улыбнулся.

Адам засмеялся.

— Но кто знает, — продолжал Давид, явно польщенный одобрением коллеги, — может быть, в следующий отпуск я займусь научными исследованиями?

— Так как, — произнесла Чарли, когда мужчины успокоились, — вы что-нибудь знаете о Гудхаммаре?

— Там давно никто не живет, — сказал Давид. — Усадьба стоит заброшенная. Раньше ею владела богатая семья — кстати, может быть, и до сих пор владеет, хотя никто из них здесь и не показывается.

— Вам что-нибудь известно об этой семье? — спросила Чарли.

Давид пожал плечами.

— Подозреваю, никто ничего особо не знает. Они приезжали только в отпуск — люди состоятельные, но несчастные. По крайней мере, такое говорили об одной из дочерей.

— А что еще говорили?

— Что она сумасшедшая, девчонка эта. Не повезло — в такой приличной семье один из детей психический.

— Что ты имеешь в виду под словом «психический»? — спросила Чарли.

— Я просто пересказываю, что народ болтал. И нет дыма без огня, как говорится. Кстати, я один раз сам ее видел, когда возвращался с ночной смены. Она бежала посреди дороги, довольно далеко от усадьбы, в одной тоненькой ночнушке, хотя холодно было до чертиков. Поначалу я был уверен на все сто, что это привидение, но это оказалась она — дочка Мильдов, бежала с безумными глазами, а когда я предложил ее подвезти, она отказалась. Видать, я ей показался недостаточно хорош.

Он улыбнулся.

— Когда это было? — спросила Чарли. — В ту самую ночь, когда она пропала, — не знаешь?

— Нет, — ответил Давид. — Это случилось раньше, я ее после того видел.

— Ты сообщил об этом полиции?

— Нет, а зачем бы я стал это сообщать?

Адам взглянул на часы и сказал, что им пора, поскольку обеденный перерыв давно закончился. Они поднялись и вышли из паба.

Чарли вернулась за свой столик, но не могла расслабиться, ощущая, что все на нее пялятся. Или ей это только кажется? Она очень чувствительна к такому — с самого детства смущалась, когда Бетти говорила и смеялась слишком громко. В такие периоды Бетти была слепа и глуха к реакции окружающих, но Чарли видела и слышала все. Сейчас ее не покидало то же неприятное чувство, как тогда с Бетти: что на нее все смотрят и нет места, куда можно было бы спрятаться.

Франческа

— Что ты делаешь? — крикнул мне папа наутро после нашего ночного разговора.

Он вышел на открытую веранду в одном халате.

— Что ты делаешь, Франческа?

— Убираю рододендроны, — крикнула я в ответ.

Папа кинулся ко мне.

— Но ведь мама хотела избавиться от них, — сказала я.

— А я хотел их оставить, — ответил папа. — Но, ради всего святого, перестань копать и вернись в дом.

Отложив лопату, я подумала, насколько же это невозможно — доставить удовольствие и папе, и маме одновременно. Как ни старайся, кто-то из них всегда будет сердит или разочарован. Ничего удивительного, что временами меня буквально разрывало на части.

Я не хотела ни прекращать копать, ни идти в дом. Свежий осенний воздух и физическая активность позволили мне расслабиться так, как у меня уже сто лет не получалось. Я сказала папе, что буду продолжать в другом месте, а его куст оставлю в покое.

— Зачем? — спросил папа.

— Потому что мне просто-напросто нравится копать. Почему ты всегда все ставишь под сомнение?

— Весьма адекватный вопрос, — ответил папа.

— Да, но теперь ты по крайней мере знаешь зачем.

Прихватив с собой лопату, я отправилась на Звериное кладбище, расположенное ближе к озеру. Под кривоватыми, сделанными вручную крестами покоились грызуны. Обогнув дерево, я остановилась и некоторое время любовалась кустом, который посадила возле дорогой моему сердцу могилки. Там, под маленькими листочками в форме сердечек, лежала моя любимая кошка Серафина. Она родилась в соседней усадьбе в тот же день, что и я. Мать бросила свой выводок, и все, кроме одного котенка, умерли. Соседка зашла к нам и рассказала об этом маленьком чуде, а когда услышала о моем рождении, то решила, что это знак — маленький отважный котенок должен стать нашим. Серафина была пуглива и непредсказуема. Она признавала только меня. Едва кто-то другой пытался ее погладить, как она вцеплялась в него когтями.

В то лето, когда мне было семь лет, ее задавила машина, и она валялась в канаве в нескольких сотнях метров от Гудхаммара. Через несколько дней после того, как мы закопали ее на Зверином кладбище, я вернулась туда и откопала ее. Потому, что я забыла ее мордочку — объясняла я маме и папе. Я забыла, как она выглядела. Мне не стоило этого делать, потому что потом я еще долго не могла забыть, что смерть сделала с моей Серафиной.

Теперь я прочла текст, вырезанный мною на кресте десятью годами раньше. «Серафина. Скорбь вечна!». Помню, я написала так потому, что мама считала, будто я зря убиваюсь, что у соседей полно котят и я могу завести себе нового, как только захочу. Наверняка удастся найти кошечку такого же окраса. Мама так и не поняла уникальности животных — что их невозможно заменить, что дело не в окрасе. Я вспомнила, что говорил мне в больнице один из пожилых врачей. «Скорбь, — сказал он, — следует определенному алгоритму, который одинаков практически у всех, кого она настигает». Затем он перечислил последовательность определенных фаз, названия которых я уже забыла, и добавил, что у большинства людей это проходит именно так. Проходит примерно год — и самое трудное оказывается позади, и можно снова жить, как прежде.

«Скорбь как собака, — продолжал он, когда я выразила сомнения по поводу простоты этой теории. — Поначалу она следует за хозяином близко-близко. Но со временем, если продолжать идти, собака устанет, и расстояние увеличится». И со мной будет точно так же, заявил он. Со временем я уже не буду видеть свое горе, а лишь едва ощущать его присутствие.

Ясное дело, все это полная чушь, но у меня не было сил спорить. И сейчас, ощутив, как мне печально из-за смерти Серафины, как мне не хватает ее тепленького тельца рядом со мной в постели, я поняла, что смерть Поля будет идти за мной всю жизнь, как лающая собака. Никуда она не денется.

Отойдя на приличное расстояние от маленьких крестов, я всадила лопату в землю и начала копать. Земля оказалась мягче, чем я думала. Быстрые результаты вызывали у меня удовлетворение, однообразные движения успокаивали.

— Что ты делаешь? — спросил чей-то голос за моей спиной.

Обернувшись, я увидела Ивана. Он смотрел на меня таким взглядом, от которого у меня всегда все внутри сжималось — словно я зверек, которого он выследил в лесу.

— А ты сам что делаешь? — спросила я. — Тебе что, больше нечем заняться, кроме как болтаться вокруг и пугать людей?

— Дождь пошел, — сказал Иван и посмотрел на небо.

Полностью поглощенная своей работой, я даже не заметила, как переменилась погода.

— Отлично, — ответила я. — Буду знать.

Не говоря больше ни слова, я продолжала копать. Мне подумалось: как странно, что Вильхельм, один из самых любимых мною людей, создал существо, которое вызывало во мне такое неприятное чувство самим фактом своего существования. «Разве Иван сделал мне что-то плохое?» — думала я, ссыпая землю всего в нескольких сантиметрах от его черных сапог.

Иван помогал отцу работать на участке, когда Вильхельм уже не мог. Однажды они с папой разругались по поводу договора, который дедушка заключил с Вильхельмом — в договоре было сказано, что Вильхельм останется жить в домике привратника, даже когда не сможет работать. Из-за этого договора папа считал, что не обязан платить Ивану большую зарплату, раз его отец живет тут бесплатно. Но однажды Ивану это надоело, он высказал свое недовольство, и после этого двери для него были закрыты. Несмотря на это, он регулярно наведывался в усадьбу. Всегда находился какой-нибудь крючок, который надо было забрать, или пила, принадлежавшая лично его отцу. «Появляется как привидение» — вздыхал порой папа. — Как настоящее привидение».

— Зачем тебе эта яма? — спросил Иван. — Животных не осталось, хоронить некого.

— Просто хочу проверить, как глубоко я могу прокопать, — ответила я. — Мне доставляет удовольствие сам процесс.

— Твоя мать будет недовольна тобой.

— Моя мать никогда еще не была довольна мной.

Вечером, когда я ушла к себе и легла спать, у меня начали болеть ладони. Какая же я дура, что столько копала без перчаток. Однако я подумала, что это все равно хорошо — физическая боль, на которой я могу сосредоточиться, более приемлемая, чем та, которую я ощущала от порезов на руках. Я позанималась физическим трудом, сделала дело. Несколько часов назад земля у Звериного кладбища была ровная. Теперь — нет. Я смогла что-то изменить. Однако заснуть у меня не получалось. В ладонях пульсировала кровь. Почему-то в голове вновь возникли мысли об Ароне Вендте. Вот чем стал для меня этот дом — местом, где я вспоминаю плохое. Арон Вендт — от одного имени у меня дрожь пробежала по телу. Арон с ключами от машины в руках, с дурацкой улыбкой, гордостью по поводу лошадиных сил в машине, разговорами по поводу ободов, сделанных по спецзаказу, и о дополнительном оборудовании. Чувство, что ты пассажир, не можешь управлять, не можешь решать, куда ехать, где остановиться, когда поворачивать назад…

От Арона пахло ментолом, когда он навалился на меня, шепча мне в ухо, чтобы я расслабилась. Привычным движением он откинул мое сиденье, дыхнул мне в ухо, шепнул, чтобы я успокоилось, что больно не будет, если я не буду напрягаться.

Я не хотела, чтобы он наваливался на меня, но все тело, казалось, отнялось, руки и ноги не слушались, как бы я ни старалась. Я была беспомощна, как тряпичная кукла.

И только когда он стянул с меня трусики, я укусила его за руку. Укусила изо всех сил, так что почувствовала вкус железа на губах. Он вскрикнул и кинулся на свое сиденье. Затем зажег лампу в салоне и стал рассматривать поврежденную руку.

— Ты понимаешь, что ты наделала? — вскричал он, указывая на рану. — Ты видишь, что получилось?

Он сунул мне под нос свою руку, заставляя меня смотреть.

— Прости, — сказала я.

— Прости?! Мне, небось, придется поехать и сделать себе прививку от бешенства.

— У меня нет бешенства, — заверила я.

— Черт тебя знает. Мне следовало бы дать тебе сдачи, — заявил он, словно забыв, из-за чего я его укусила. — Мне следовало бы сделать тебе так же больно, до крови.

Я смотрела в темное окно, чувствуя, что вот-вот заплачу.

— Тебе повезло, — заявил Арон, заводя мотор. — Тебе чертовски повезло, что я настоящий джентльмен.

Положив руку на спинку моего сиденья, он развернул машину, а затем помчался обратно в Гудхаммар.

14

Когда Чарли свернула на дорогу, ведущую к дому, из хлева вышла Сюзанна.

— Где ты была? — спросила она, когда Чарли вылезла из машины.

— Покаталась немного, а потом выпила кофе в пабе. Все в порядке?

— Я спала, — ответила Сюзанна. — Спала, как труп.

— Отлично, — ответила Чарли и решила не спрашивать, самостоятельно ли она этого добилась или при помощи лекарств. Она приехала не для того, чтобы читать нотации человеку столь же травмированному, как и она сама.

— Звонил Исак, — сказала Сюзанна. — Завтра приедет, заберет мальчиков. Судя по всему, он обосновался у бывшего коллеги в городе. Он хочет забрать их не меньше, чем на неделю.

— Это хорошо или плохо?

— Наверное, хорошо. Но самое ужасное — я буду без них очень скучать. Я никогда еще не разлучалась с ними больше, чем на одну ночь.

— Все будет хорошо, — заверила ее Чарли. — Тебе нужно время для самой себя.

— Я думаю о празднике урожая, — проговорила Сюзанна. — Раньше мне нравилось ходить на него, бывать среди людей. В этом году у меня и желания бы не возникло, но если детей не будет и ты здесь, то я точно пойду, черт побери. Не желаю больше стыдиться.

— За что тебе стыдиться?

— За все, что произошло. Мне вообще сейчас не по кайфу бывать в поселке — народ пялится на меня, не говоря ни слова, терпеть этого не могу. На празднике урожая они не смогут сделать вид, что ничего не случилось. Напьются, языки развяжутся, а воспринимать честные слова, сказанные по пьянке, куда легче, чем молчаливые осуждающие взгляды. Особенно если сама набралась.

— Понимаю, — кивнула Чарли. — Но тебе не следует принимать все это близко к сердцу. Ты ведь ни в чем не виновата.

— Невиноватых нет.

Взглянув на небо, Сюзанна заявила, что сегодня чертовски прекрасный осенний день, так что надо пойти прогуляться.

— Куда? — спросила Чарли.

— А обязательно должна быть цель? Разве нельзя просто пройтись?

Они пошли по гравиевой дорожке, начинавшейся за домом. Ветер дул с правильной стороны — запах от целлюлозно-бумажного завода не ощущался. Странное дело, подумалось Чарли: то, что на первый взгляд кажется заурядной дорогой в окружении леса, на самом деле полно воспоминаний. Здесь они гоняли на старом мопеде отца Сюзанны, здесь один раз перевернулись на велосипеде, когда Чарли везла Сюзанну на багажнике. Когда они пришли в тот раз на вечеринку в сельский магазин, у обеих были разбитые коленки и полные мелких камешков раны на ладонях.

Они прошли мимо камня, на котором впервые покурили, смеясь от того, что так тошнит и кружится голова, однако не прекращали до тех пор, пока не научились затягиваться, не кашляя.

— Ты знаешь усадьбу Гудхаммар? — спросила Чарли.

— Да. А почему ты спрашиваешь?

Чарли кратко пересказала статью о пропавшей Франческе Мильд, которая жила там. Знает ли Сюзанна об этой истории?

— Все знали, что это произошло, что та девочка пропала. Ее ровесники иногда об этом упоминали. Неужели ты не слышала?

— Нет, — ответила Чарли. — По крайней мере, не помню такого. Но мне кажется очень странным, что никто ничего не сказал этим летом. В смысле — когда еще одна девушка из этих мест пропала.

— Но та девушка была не из этих мест, — возразила Сюзанна.

— Но пропала-то она здесь! Франческа Мильд пропала из усадьбы Гудхаммар.

— Да.

Сюзанна остановилась и посмотрела на Чарли.

— А в чем, собственно, дело?

— Мне приснился сон — о Бетти, как мы с ней идем по гравиевой дорожке, по аллее, и спешим, а потом Бетти стучит в дверь, но мужчина, который открыл, прогоняет нас. Это произошло на самом деле. А усадьба… это Гудхаммар. Я не понимаю, что мы там могли делать.

В голове снова завертелись образы. В ушах звенел умоляющий голос Бетти: «Нам нужно поговорить. Пожалуйста!»

— Может быть, речь шла о какой-нибудь договоренности по поводу доставки спиртного, — предположила Сюзанна. — Сама знаешь, какой невыносимой могла быть в таких случаях Бетти. Иногда она забывала, что получила плату, и… и устраивала скандал.

Бетти и ее виноторговля. Она продала все вишневое вино, которое получила вместе с домом, когда покупала Люккебу, а потом начала производить собственное — как на продажу, так и для собственного употребления. Случалось, что Бетти отпускала товар в долг, а потом, когда у нее кончались деньги, ходила и донимала должников. В таких делах она часто брала с собой Чарли. Неужели визит в Гудхаммар касался столь банального повода? Но почему они отправились туда ночью? Да и зачем такой состоятельной семье закупать что бы то ни было у Бетти?

Последнюю мысль она высказала вслух.

— Понятия не имею, — ответила Сюзанна.

— Они не стали бы этого делать.

— Не стали бы, — согласилась Сюзанна.

— Все равно не понимаю, зачем мы туда пошли, — проговорила Чарли.

— Могу позвонить маме и спросить — вдруг она знает, — предложила Сюзанна.

Она достала телефон и набрала номер, но Лола не отвечала. Сюзанна наговорила на автоответчик сообщение, чтобы та позвонила ей, когда проснется.

— Кстати, сегодня вечером сюда приедет мой друг из Стокгольма, — сообщила Чарли.

— Кто? — спросила Сюзанна. — И зачем?

— Его зовут Юхан Ру, у него здесь работа. Он остановится в мотеле.

— Это не он ли все тебе испортил летом?

— Я сама все себе испортила.

— Но это, по крайней мере, тот самый — он журналист?

— Да.

— Друг, стало быть? — переспросила Сюзанна и улыбнулась.

Это была ее первая настоящая улыбка с тех пор, как Чарли приехала в Гюльспонг.

— Да, можно дружить и с мужчинами.

— Правда?

— Да.

— Не понимаю, зачем нужны друзья-мужчины, — проговорила Сюзанна, пожимая плечами. — Просто мужчины… они такие душевно бедные, одинокие в своих маленьких мирах. Даже Исак, с его литературой и прочей ерундой, — немного поскребешь по поверхности, и сразу становится ясно, что до дна недалеко. Ты когда-нибудь задумывалась над этим? Что мужчины в основном говорят о том, что можно пощупать?

— Я с мужчинами не так уж и много разговариваю, — ответила Чарли.

Сюзанна рассмеялась.

— А мне показалось, ты сказала, будто вы друзья.

— Юхан — исключение, которое только подтверждает правило, — ответила Чарли, и снова вспомнила о словах Бетти по поводу его отца: «Маттиас — единственный человек, который все обо мне знает и все равно меня любит. Маттиас — исключение, которое подтверждает правило».

Внезапно Сюзанна резко остановилась.

— Черт, проклятье! — воскликнула она. — Какая сейчас неделя?

— Не знаю, — ответила Чарли.

Сюзанна вытащила телефон.

— Ах ты черт тебя за ногу!

— Что такое?

— Школа! Мальчишки! Они закончили десять минут назад.

— Но сейчас десять минут второго.

— У них расписание на две недели, и по нечетным неделям они заканчивают в час. Черт подери!

15

Тим и Том стояли со своими рюкзаками на крыльце школы, когда Сюзанна стремительно въехала на парковку и выскочила из машины.

Чарли слышала, как она выкрикнула «Простите меня!» и увидела, как она обняла мальчиков, одновременно делая какие-то извиняющиеся жесты в сторону учительницы, вышедшей на крыльцо.

Чарли вспомнила те битвы, которые разыгрывались в те немногие разы, когда Бетти появлялась в школе. «Я не желаю слушать всю эту муть от этих напыщенных идиотов, Чарлин. Слышишь меня? Не желаю выслушивать все это дерьмо».

— Боже мой, — воскликнула Сюзанна, когда все они уже сидели в машине. — За это на нас заявят в социальную службу.

— Думаю, они завалены делами, — ответила Чарли. — И, насколько я знаю, они работают не очень-то эффективно. Могу сказать, что куда более серьезные вещи, чем опоздание за детьми в школу, оставались без последствий.

— Ничего страшного, мама, — сказал Тим. — Мы не скучали, пока ждали, нам дали конфет и все такое. Ай! Том, прекрати меня бить!

— Кто? — спросила Сюзанна, глядя в зеркало заднего вида. — Кто вам дал конфеты?

— Я нашел у себя в рюкзаке, — сказал Том.

Сюзанна затормозила так резко, что Чарли чуть не стукнулась лбом о торпеду.

— Что ты творишь? — крикнул Том.

— Я буду стоять здесь, пока ты не расскажешь мне правду.

— Но я…

— Помолчи, Том, если ты не собираешься говорить правду, то хотя бы не прерывай брата.

— Нас угостила тетенька, — сказал Тим.

— Какая тетенька?

— Не знаю. Просто тетенька.

Сюзанна посмотрела на Чарли — та обернулась и дружеским тоном спросила, могут ли они сказать, как выглядела та тетенька, но ни один из близнецов не смог ее описать. Они не знали, видели ли они ее раньше. Единственное, что она сделала — это сказала «привет» и угостила их конфетами. А они были голодные и не смогли отказаться. А она просто старая тетенька.

— А я никогда вам не говорила, что нельзя разговаривать с посторонними? — спросила Сюзанна. — Ни с тетеньками, ни с дяденьками?

— Прости, мама, — пробормотал Том. — Мы не хотели.

— Мы что, отравлены? — закричал Тим.

И когда Сюзанна сказала, что это неизвестно и станет ясно только со временем, оба начали истерично вопить.

Когда они приехали домой, мальчики все еще ревели. Сюзанна отправила их наверх.

— Может быть, стоит их успокоить? — спросила Чарли. — По части отравления.

— Обязательно, — ответила Сюзанна. — Просто хочу сначала убедиться, что они хорошенько перепугались и больше так не сделают.

— Думаю, они и так уже напуганы хуже некуда, — сказала Чарли. — Как ты думаешь, кто это мог быть?

— Понятия не имею. Может, какая-нибудь старушка из дома престарелых.

— Странно, что они ее не узнали.

— Наверное, для детей все тетеньки одинаковые, — сказала Сюзанна. — Но я все же позвоню в школу.

Чарли пошла наверх к мальчикам. Поднимаясь по лестнице, она слышала, как Сюзанна говорит по телефону суровым голосом, что школа все же обязана следить за тем, чтобы посторонние не расхаживали по школьному двору и не угощали детей конфетами, даже если родители задерживаются.

Тим и Том лежали в кровати Сюзанны, крепко обнявшись. Чарли подумала, что они, наверное, так и лежали в матке — сплетенные, словно единое тело.

Она присела на край кровати.

— Опасность миновала, — сказала она. — Вы не отравлены.

— А ты откуда знаешь?

Тим посмотрел на нее большими глазами.

— Потому что иначе вы бы уже почувствовали. Отравление происходит очень быстро.

— Так мы не умрем?

— Нет, не умрете.

— Никогда? — спросил Тима испуганно, но с надеждой.

Чарли уже открыла было рот, чтобы ответить, но ее опередил Том.

— Мы все умрем, — заявил он, а когда Тим зажал уши руками, стал повторять, все громче и громче:

— Мы все умрем, все умрем, все умрем!

— Перестань, — сказала ему Чарли.

— Но ведь это правда!

— Неважно, думай об этом молча.

Когда вернулись из школы Мелькер и Нильс и все наконец собрались в кухне, Сюзанна рассказала им, что звонил Исак и сказал, что хочет приехать завтра и забрать их. Близнецы возликовали, Нильс промолчал, а Мелькер заявил, что не собирается никуда ехать.

— Только не здесь, не начинай, прошу, — сказала ему Сюзанна.

— Он не может взять и забрать нас, когда ему удобно.

— Думаю, вам будет полезно обо всем поговорить, — ответила Сюзанна. — А твои братья расстроятся, если ты не поедешь.

— Я тоже могу остаться тут вместе с ним, — сказал Нильс. — Хотя… не знаю.

Мелькер застонал и пробормотал себе под нос что-то такое, чего Чарли не расслышала.

— Зачем нам вообще с ним встречаться? — спросил он. — Разве не ты всегда нам говоришь, что всякое действие имеет последствия, мама?

— Он вам ничего не сделал.

— Он свалил, — буркнул Мелькер, — и черт знает, что еще он сделал.

— Что ты имеешь в виду?

— Мама, я не глухой. Думаешь, я не слышу, что обсуждают в школе и… везде?

— Такое мы не слушаем. Разве я не говорила, что мы не слушаем сплетни?

— Говорила, а еще ты говорила, что за сделанное приходится отвечать.

Разговор прервал Тим, перевернувший кружку с какао, так что коричневая жидкость растеклась по всему столу.

— Черт! — воскликнула Сюзанна. И тут же добавила: — Прости.

Мелькер проворно поднялся, взял тряпку и стал вытирать лужу на столе.

— Когда приедет папа? — просил Том.

— Завтра после школы, — ответила Сюзанна.

— Я соскучился по папе, — сказал Тим, — хочу показать ему свой космический корабль и рассказать, что я сделал все задания в тетрадке по алфавиту в школе и…

— Я тоже закончил тетрадку с алфавитом! — прорычал Том. — Я раньше тебя закончил, самый первый в классе, раньше всех!

— Прекратите же вы наконец орать! — сказала Сюзанна.

Она поднялась и спросила, отпустят ли ее ненадолго в хлев. Она хотела порисовать, прежде чем взяться за приготовление ужина. Чарли сказала, что они могут поужинать все вместе в мотеле.

Однако Сюзанна не захотела. Она не в форме, не готова отвечать на вопросы об Исаке, встречая злые или сочувственные взгляды — во всяком случае, не пропустив сперва пару-тройку бокалов пива. Но Чарли, конечно же, может забрать с собой мальчиков, если хочет.

Чарли взглянула на часы. Скоро Юхан прибудет в мотель. Интересно — нетерпение, которое она ощущает во всем теле, связано только с тем, что ей хочется поговорить с ним о Франческе Мильд?

— Ты едешь так же быстро, как мама, — заявил Мелькер, сидящий на переднем сиденье. — Папа обычно говорил, что она кончит в канаве, если не возьмет себя в руки.

Чарли обратила внимание на прошедшее время — «говорил».

Один из близнецов, сидевших на заднем сиденье, резко вскрикнул.

— Что случилось? — спросила Чарли.

— Том щиплет меня, чтобы заставить смотреть, — сказал Тим.

— Просто он зря глаза закрывает, — сказал Том.

— Он боится, как ты не понимаешь, дурья башка, — сказал Нильс.

Чарли сбавила скорость и посмотрела в зеркало заднего вида.

— Чего ты боишься, Тим?

— Он видит мертвых людей, — ответил Нильс.

— Том, — сказала Чарли. — Твой брат имеет право закрывать глаза, сколько хочет, и если ты еще раз ущипнешь его или сделаешь ему больно иным способом, я развернусь и отвезу тебя домой. Ты меня понял?

— Смотри, а то она тебя в тюрягу засадит, — добавил Нильс.

— Не думаю, чтобы это был мертвец, — сказал Тим через некоторое время. — Он был не похож на зомби. Зомби движутся куда страннее.

— Ты о чем вообще? — вздохнул Мелькер.

— Я видел в нашем саду человека, — сказал Тим. — Рядом с качелями.

Чарли поймала в зеркале заднего вида серьезный взгляд Тима.

— Почему ты ничего не сказал мне или маме?

— Мне часто мерещится всякое, — ответил Тим. — Я подумал — а вдруг это не на самом деле.

— Если ты снова кого-то увидишь в саду, обязательно скажи.

— Я подумал, что лучше закрою глаза, — ответил Тим. — Чтобы не видеть. Я боюсь…

— Чего?

— Бояться. Я боюсь бояться.

Нильс вздохнул и сказал, что это очень странно, учитывая все эти фильмы ужасов, которые он упорно смотрит. Если он боится бояться.

Наконец-то зазвонил телефон.

— Смотри, куда едешь! — крикнул Нильс, когда она начала рыться в сумочке, чтобы достать телефон. — Ча-а-а-рли-и!

Чарли подняла глаза. В последнюю секунду ей удалось вывернуть от канавы. Холодная волна пронеслась от головы вниз вдоль позвоночника, а за ней теплая.

— Юхан, — сказала Чарли в телефон, когда ей удалось взять машину под контроль и она смогла ответить. — Все в порядке?

— Да, только у меня что-то с телефоном. Он разряжается, а потом отказывается заряжаться. Где ты?

— Еду в паб с сыновьями Сюзанны. А ты?

— Только что приехал.

— Мы собирались поужинать, — сказала Чарли. — Ты можешь присоединиться.

— Я спущусь к вам, — ответил Юхан. — Только сперва приму душ.

Франческа

Мы с папой сидим в машине, едем к доктору Нулану. На самом деле доктор Нулан из Стокгольма, но у него дача всего в нескольких милях от Гудхаммара, рядом с озером Скаген. После выхода на пенсию его огромный дом у воды все больше превращается в постоянное жилище. Доктор Нулан — друг семьи, я то и дело хожу к нему, сколько себя помню. У него высокомерное и всегда немного недовольное лицо, мне трудно ему доверять. Трудно рассказывать свои тайны человеку, который в любой момент может появиться в салоне в Гудхаммаре и выпить виски с папой. Но, похоже, ни мама, ни папа, ни сам доктор Нулан этого не понимают. Впервые я повстречалась с ним, когда мне было семь лет. Это произошло на следующий день после того, как я держала голову Сесилии под водой. Доктор Нулан разговаривал со мной, как с очень маленьким ребенком. «Зачем ты так поступила со своей сестрой? Ты понимаешь, что будет с человеком, если он не получит воздуха?»

В последний раз я была у доктора Нулана через пару недель после той поездки на машине с Ароном Вендтом. Доктор Нулан прочел мне длинную лекцию о том, почему важно говорить правду. Потому что дело обстоит так, и мне следует это запомнить: тот, кто лжет, не может рассчитывать, что ему поверят в будущем.

— Выброшенные деньги, — сказала я папе. — Ездить со мной к доктору Нулану.

— Думаю, ты прекрасно понимаешь, что дело не в деньгах, — ответил папа. — И к тому же ничего не жаль, если тебе от этого будет лучше.

— Мне от этого не будет лучше.

— Либо доктор Нулан, либо тебе придется ложиться в больницу.

— Почему именно он? — спросила я. — Почему я должна ехать к доктору, с которым мне трудно общаться?

Папа сделал вид, что не слышит, а вместо этого стал рассказывать мне, какой доктор Нулан прекрасный профессионал.

— Ты что, забыл?

— Забыл — что?

— Забыл, что он не поверил мне в прошлый раз.

— На твоем месте я бы немного подумал, — сказал папа.

— Я вас не простила, если вы на это надеетесь, — проговорила я. — Не простила ни тебя, ни маму, ни доктора Нулана. И никогда не прощу.

— Знаю, но обо всем этом есть разные мнения.

— Поэтому никто мне не верит? Из-за того, что произошло в тот раз?

— Франческа, — сказал папа, оторвав взгляд от дороги. — Твой друг покончил с собой. Ничто не изменится от того, что ты пытаешься обвинить кого-то другого. Все знают, что он покончил с собой.

— Это потому, что вы его не знаете. Никто его не знает так хорошо, как я.

— Тут ничего не изменилось, — сказала я, когда мы заехали во двор и остановились у болотно-зеленой виллы доктора Нулана. Она расположена в красивом месте, на холме, с видом на озеро и пляж. На папином моторном катере отсюда можно доехать до Гудхаммара всего за десять минут. В ясную погоду, как сейчас, когда листья облетели с деревьев, можно даже разглядеть наш дом по другую сторону озера. Снова очутившись здесь, я почувствовала, как в животе все сжалось комом. Я вспомнила все долгие трудные часы, которые просидела в его кабинете, пытаясь разобраться со своими маленькими особенностями. Почему я постоянно облизываю губы? Почему разгрызаю бокалы, когда к нам приходят гости? Почему не отвечаю, когда другие любезным тоном задают мне вопросы?

Едва папина машина скрылась за поворотом, у меня мелькнула мысль убежать в лес, но от этого все стало бы еще хуже, поэтому я медленно побрела к входной двери. Позвонила в звонок на двери, и меня поразило, как неуместно звучит радостная мелодия в доме, куда приходят люди с нестабильной психикой.

Дверь открыла Грета. Она работала у доктора Нулана… уборщицей? Экономкой?

— Франческа! — воскликнула она и улыбнулась. У нее были добрые карие глаза и почти совсем седые волосы. — Рада снова тебя видеть. Ты можешь присесть у кабинета.

После долгого, томительного ожидания открылась дверь в кабинет доктора Нулана на втором этаже. Он был одет в кофту горчичного цвета и коричневые брюки, которые показались мне не совсем чистыми. Волосы всклокоченные, словно он только что встал с постели.

— Как хорошо, что ты пришла, — сказал он, провожая меня внутрь. — Твои родители очень волнуются за тебя, Франческа.

— Вам тоже здравствуйте, — ответила я.

В его кабинете висело тяжелое облако табачного дыма. Я устроилась на диване с зеленой плюшевой обивкой. Сам доктор Нулан сел за письменный стол. Думаю, он садился так для того, чтобы делать записи, а также для того, чтобы создать определенное пространство.

— Мне сказали, что ты плохо себя чувствуешь, — произнес доктор Нулан. — Что положение стало совсем серьезным.

— Это был крик о помощи, — ответила я, кивнув на свои руки.

— Да, так обычно и говорят.

Доктор Нулан закурил трубку.

Мне так хотелось попросить его открыть окно. Что это за доктор, который курит в помещении, перед носом у своих пациентов?

— Расскажи, Франческа, — проговорил он, положив ногу на ногу. — Как получилось, что ты хочешь умереть?

Почему я хочу умереть?

Я порадовалась, что доктор Нулан придерживался того же алгоритма, как и раньше, не давая мне времени ответить, потому что я успела только вздохнуть и пожать плечами, как он продолжил сыпать бесконечными вопросами. Нахожу ли я существование бессмысленным? Утратила ли я веру в будущее? Сплю ли я плохо по ночам?

— Мне кажется, у тебя депрессия, — заявил доктор Нулан, когда мне удалось кратко ответить на некоторые из его вопросов.

— Неужели? — переспросила я.

Доктор Нулан, похоже, не уловил иронии в моем голосе, потому что он только кивнул и добавил, что после того, что я ему рассказала, он совершенно уверен в своих выводах. Все это в сочетании с попыткой самоубийства говорит само за себя. У меня серьезная депрессия.

— Это был крик о помощи, — повторила я.

— Да, если ты предпочитаешь так это называть, — кивнул доктор Нулан. — Но мы услышали тебя, Франческа. Мы услышали твой крик о помощи.

— Как хорошо, — проговорила я. — Как хорошо, что вы все такие чуткие.

— Ты когда-нибудь думала над тем… — доктор Нулан сделал очередную затяжку, — над тем, чтобы развить свой талант, чтобы он перевесил деструктивную сторону. Ведь ты талантлива, Франческа, ты отдаешь себе в этом отчет?

— Даже не знаю. Я не чувствую себя ни особо деструктивной, ни талантливой.

Так и было. Все мое детство люди, окружавшие меня, постоянно говорили о том таланте, который якобы скрывался за всякими моими особенностями. От этих разговоров мне всегда становилось не по себе, ибо в глубине души, подозреваю, я глупее, чем большинство людей. Возможно, мне удается довольно легко делать выводы и истолковывать намерения и настроение других людей (хотя папа всегда говорил, что не стоит переоценивать эту мою способность), но когда речь идет о реках, морях и горах, старых философах, королях и теориях, у меня нет шансов. Я могу вызубрить это к контрольной и правильно ответить по всем пунктам (во всяком случае, раньше точно могла), но потом все это словно тает в тумане. Я понятия не имею, где расположены страны. Случалось, я думала, что Мехико находится в Европе, а Лиссабон — столица Австрии. Но самое неприятное во всех этих разговорах было то, что меня они вгоняли в стресс. Ведь это такое расточительство! Талант совершенно бесполезен, если он достался человеку, не способному сделать из него ничего стоящего.

— Видимо, мне все же не хватает таланта, чтобы извлечь максимальную пользу из своей ситуации, — ответила я. — Иначе я давным-давно бы это сделала.

— Еще отнюдь не поздно, — проговорил доктор Нулан, соединяя кончики пальцев. — У тебя впереди много времени.

Это прозвучало как угроза.

— Как ты смотришь на будущее?

— Сейчас я не в состоянии ни думать, ни говорить о будущем, — ответила я, чувствуя, что это истинная правда.

Я бесконечно устала от будущего.

— Но до того, как ты стала плохо себя чувствовать, как выглядели твои мечты о будущем?

Моя жизнь. Какой бы она ни вышла, все равно все кончится катастрофой. Мне вспомнилась моя любимая книга — «Под стеклянным потолком» Сильвии Плат. Эту книгу дал мне Поль, убежденный, что я ее полюблю, — и он оказался совершенно прав. Сейчас мне пришел на ум один из моих любимых эпизодов в этой книге, где Эстер Гринвуд приходит к выводу, что бесполезно путешествовать, потому что саму себя она всегда возит с собой.

Потом мы перешли на моих родителей, мою злость — то, что я не могу их простить. Доктор Нулан сказал, что я должна попробовать — если не ради них, то ради себя самой.

Я уставилась на стену за спиной доктора Нулана, на все дипломы, которыми он ее украсил, и подумала, как ничтожны образование и все премии и звания, если человек не понимает даже такой прописной истины: есть вещи, которые не прощают.

Доктор Нулан попросил меня рассказать о трагическом событии, которое случилось с моим парнем. Да, мои родители кратко ввели его в курс дела.

Я ответила, что в таком случае он информирован весьма неправильно, потому что у меня никогда не было парня.

— С твоим другом, — поправился доктор Нулан.

— Мне кажется, что он убит, что его убил парень моей сестры с дружками.

— Это очень серьезное обвинение, Франческа.

— Это очень серьезное преступление.

— Откуда у тебя такие подозрения? — спросил доктор Нулан.

Я рассказала о своих воспоминаниях — о желтой розе, о мокрых брюках. О том, что парни не решались смотреть мне в глаза.

Когда я закончила, доктор Нулан посмотрел в окно, откашлялся и принялся рассказывать мне об особенностях человеческой памяти. Она ненадежна, сказал он, ненадежна и переменчива. Она может пропадать, поддаваться манипуляциям и выдавать ложные воспоминания, а если добавить такие вещи, как транквилизаторы, алкоголь и наркотики, то она, ясное дело, становится еще более ненадежной.

Я перестала слушать, мысленно улетев в иные места, где мне поверят, где мы с Полем добьемся правды, где виновные будут наказаны.

— Я хотела бы поговорить о том, что случилось с Ароном Вендтом, — сказала я, когда доктор Нулан закончил свою лекцию о памяти.

— Напомни мне, — сказал доктор Нулан, снова закидывая ногу на ногу.

— Арон Вендт изнасиловал меня. Вы что, забыли?

— Это я помню, — сказал доктор Нулан. — Но мы говорили о твоем друге.

— Но я хочу поговорить вместо этого об Ароне Вендте.

— А что о нем можно сказать?

Доктор Нулан развел руками и снова потянулся за трубкой.

— Пожалуйста, вы не могли бы не курить? — попросила я.

— Само собой.

С разочарованным видом он отложил трубку.

— Хотя речь идет не об Ароне Вендте, — проговорила я. — А о маме с папой. Об их предательстве.

Доктор Нулан откашлялся и ответил, что он воспринимает это событие не совсем так, как я. Он не считает это предательством.

— А чем же? — спросила я.

— Мне кажется, твои родители поступили так, как и должны поступать родители в подобной ситуации. В смысле — им требовались доказательства.

Я вспомнила тот жуткий визит к гинекологу. Мама и папа заставили меня поехать туда. Гинеколог оказался даже не женщиной, а мужчиной среднего возраста с волосатыми пальцами. Он сказал, что если я буду дышать спокойно, то все скоро закончится — и попросил меня спуститься на кресле ниже, придвинуться ближе, еще ближе.

После обследования он беседовал с мамой и папой, а меня попросили подождать в коридоре.

В машине по пути домой папа решил всерьез со мной поговорить. Мне следует перестать лгать, заявил он, иначе это плохо для меня кончится.

Я закричала, что я не лгала. Почему они мне не верят? Почему не верят собственной дочери?

Папа ответил, что не хочет вдаваться в подробности, но гинеколог был вполне уверен в своем заключении — то, что я рассказала им об Ароне Вендте, на самом деле не имело места.

16

В зале оставался только один свободный стол. Чарли велела мальчикам сесть за него, а сама пошла, чтобы принести еще один стул. Уровень шума уже был высоковат. Оглядев помещение, она испытала странное чувство: казалось, все эти люди так и сидели здесь с тех пор, как она оставила их летом. Тут была шумная компания мужичков, с которыми обычно тусовался Свенка, а в баре сидели несколько женщин среднего возраста, которых она тоже знала. Постоянные посетители отвоевали это место после летнего засилья полицейских, журналистов и людей из «Missing People».

— Кого я вижу! — лицо говорившего возникло совсем рядом с Чарли. — Ты даже решилась заявиться сюда?

— Чего тебе, Микке? — спросила Чарли без всякого энтузиазма.

Беседовать с ним у нее не было ни малейшего желания — по крайней мере, если он не собирается помогать ей с тем закрытым делом, но вот он стоит перед ней — слишком близко, в точности так, как часто делают люди, начисто лишенные чувства такта.

— Я просто хотел сказать привет, — ответил Микке. От него разило алкоголем.

— Привет, привет.

— А это разве не сыновья Сюзанны? — спросил он, кивнув в сторону стола.

— Да.

— А где же сама Сюзанна?

— Дома.

Микке подался вперед, еще больше приблизившись к Чарли.

— Как ты думаешь, Исак вернется?

— Не знаю, — ответила Чарли. — Но даже если бы знала, с тобой бы не стала обсуждать.

— Надеюсь — ради его же блага, — что он будет держаться подальше, — сказал Микке. — Да, знаю, его не смогли осудить, но народу на такое плевать. Того, что он сделал, вполне достаточно. Такого у нас не прощают.

— Это все, что ты хотел сказать?

— Нет, — Микке понизил голос. — После твоего ухода я порылся в архиве и, кажется, нашел кое-что, что тебе может пригодиться. Даже взял это к себе домой.

Чарли удивилась. Она считала, что ничего не выйдет.

— А в чем подвох? — спросила она.

— В смысле?

Чарли не стала говорить, что она имела в виду, потому что не хотела обидеть Микке и тем самым лишиться возможности ознакомиться с материалами дела.

— Да так, забудь, — бросила она.

— Может быть, я даже дам тебе посмотреть, если скажешь, что ты ищешь. Я имею в виду — не хочется же рисковать своим положением и все такое…

— Давай поговорим завтра, когда ты протрезвеешь, — ответила Чарли.

— Я всего лишь пропустил пару бокалов пива. И сейчас поеду домой.

— Завтра.

— Кстати, почему ты ничего не сказала? — продолжал Микке.

— О чем?

— О том, что ты отсюда родом, что ты дочь Бетти.

— Потому что это не имеет значения.

Она обернулась.

— Мой папа ее знал, — проговорил Микке. — Очень хорошо знал Бетти, я бы так сказал. Так что если дочь Бетти чего-то от меня хочет, то кто я такой, чтобы…

— Не здесь, — остановила его Чарли. — Ты что, хочешь лишиться работы?

— А ты что, хочешь на меня настучать?

Микке улыбнулся. Похоже, он не отдавал себе отчета, насколько громко разговаривает.

Чарли двинулась к своему столу, в то время как слова Микке все еще звучали у нее в ушах. «Мой папа очень хорошо знал Бетти».

— Чего он хотел? — спросил Мелькер, кивая в сторону Микке.

— Ничего особенного.

— Он тоже полицейский, — сказал Нильс.

— Думаешь, она не знает? — Мелькер закатил глаза к небу. — Она же приезжала сюда и работала с ним.

— Я что-то не подумал, — пробормотал Нильс.

И тут в дверях возник Юхан. Когда Чарли встретилась с ним глазами, она почувствовал внутри нечто такое, чего не испытывала с тех пор, как… вернее, она и не знала, доводилось ли ей вообще испытывать раньше нечто подобное. «Прекрати идиотничать, — сказала она себе. — Он всего лишь… да, а кто он, собственно говоря?»

Юхан подошел к их столу. Он слегка приобнял Чарли в качестве приветствия, а потом поздоровался за руку со всеми четырьмя мальчиками и представился им. Тут же появился Юнас с дополнительным стулом.

— Как самочувствие? — спросил Юхан, усевшись.

— Хорошо, — ответила она. — А ты как?

— В порядке, погода только немного угнетает, — он кивнул в сторону окна, по которому уже катились капли дождя. — Особенно темнота. Терпеть ее не могу.

— А я люблю, — сказала Чарли. — Мне кажется, темнота дарит свободу.

— Свободу?

Юхан наморщил брови.

— А почему тебе кажется, Чарли, что темнота дарит свободу? — спросил Нильс, глядя на нее серьезным взглядом.

Чарли и не подумала о том, что мальчики слушают их разговор: Нильс и Мелькер, казалось, уткнулись в свои мобильники, а близнецы занялись складыванием самолетиков из салфеток.

— Даже не знаю, — проговорила Чарли. — От темных дней я становлюсь как-то спокойнее.

— Ты не такая, как все, — сказал Нильс.

Чарли встретилась через стол глазами с Юханом. Он улыбнулся ей, и странное чувство снова затрепетало внутри.

Принесли их заказ. За едой Юхан беседовал с мальчиками. Чарли наблюдала за ним, пока он внимательно вникал в немыслимо долгий рассказ Тома о новой игре, в которой тот стал настоящей звездой, а потом с таким же терпением слушал, когда Тим повторил почти слово в слово то же самое.

Мелькер единственный задал встречные вопросы.

— А ты кем работаешь? — спросил он.

— Журналистом, — ответил Юхан и помахал в воздухе невидимой ручкой, словно бы эта профессия нуждалась в дополнительных пояснениях.

— Летом вы нас сильно доставали, — честно сказал Мелькер. — В смысле — не ты, а другие журналисты. Они задавали кучу вопросов и буквально преследовали папу.

— Понимаю, — ответил Юхан. — Понимаю, что для вас все это было тяжело.

— Он сам виноват, — буркнул Мелькер.

— Что ты хочешь сказать? — возмутился Том. — В каком смысле папа сам виноват?

Чарли уже пожалела, что не поехала одна.

Музыка зазвучала громче, и Тим с Томом демонстративно зажали уши ладонями.

— Кажется, в задней комнате есть игровой автомат? — спросила Чарли.

— Да, есть, — подтвердил Нильс.

— Хотите поиграть?

— У нас денег нет.

Чарли достала бумажник и извлекла из него бумажку в сто крон.

— Разменяй в баре, — сказала она, протягивая ее Мелькеру.

— Мы можем сыграть на все? — спросил Мелькер.

— Если хотите.

Мальчики исчезли, и Чарли встретилась глазами с Юханом. Он долго не сводил с нее глаз.

— Ну и каково тебе снова вернуться сюда? — спросил он.

— Нормально.

— Тут все по-прежнему.

— О мелочах давай поговорим позже, — сказала Чарли. — Мальчишки проиграют все деньги за три секунды.

Пригнувшись к столу, она пересказала Юхану слова Микке о закрытом деле.

— Значит, дело сейчас у него дома? — переспросил Юхан.

— Да.

— Как фамилия этого Микке?

— Андерссон.

— Ты поедешь туда и заберешь материалы?

— Именно это я собираюсь сделать, — кивнула Чарли.

Достав телефон, она вбила в поисковик «Микаэль Андерссон Гюльспог». Выяснилось, что человек с таким именем его возраста только один, так что найти адрес оказалось несложно.

— Хочешь, я поеду с тобой? — предложил Юхан.

— Нет, думаю, будет лучше, если я поеду одна. Тут профессиональная тайна и все такое.

— Понятно. Но позвони мне, когда дело будет у тебя.

Когда мальчики вернулись, оказалось, что Тим и Том повздорили.

— Он все проиграл один, — заговорил Тим, показывая на Тома. — Придурок гребаный!

Сдерживая улыбку, Чарли посмотрела в глаза Тиму и сказала, что так нельзя говорить о своем брате — вообще ни о ком нельзя.

— Думаю, надо выдвигаться, — сказала Чарли. — Пойдите скажите вашим братьям, что мы едем домой.

Мальчики ушли. Чарли видела, как они то и дело пихают друг друга локтями в бок.

— Ну что ж, нам пора.

Чарли кивнула в сторону двери.

— Я тоже пойду, — сказал Юхан. — В смысле — к себе в номер.

— Ну… созвонимся.

Ей хотелось обнять его, но она не стала этого делать.

Провалы во времени

Мы с Полем сидим в церкви на нашем обычном месте и пытаемся подпевать летнему псалму, который исполняется на слишком высоких тонах:

Когда мы в сомненьях спросили себя,

Чисты ли души нашей ноты…

Когда начинает говорить пастор, Поль протягивает мне записку.

«Пастор — воплощение нонсенса, облаченного в длинные одежды!»

Он шепчет мне, что это не его слова, когда я говорю, что мне они нравятся. Это цитата из Кьеркегора.

— Поль! Франческа! — произносит директор за нашими спинами, когда служба закончена. — Я хочу поговорить с вами обоими у себя в кабинете. Немедленно.

Вместе с директором мы идем в его кабинет с мебелью темного дерева и пыльными книгами. Там мы вынуждены стоять и выслушивать долгие рассуждения о том, как необходимо соблюдать правила школы. Потому что если их не выполнять, нам обоим хорошо известны последствия: звонок домой, предупреждение и наконец… мы и без него знали, что происходит после третьего предупреждения.

— А если вас исключили, — продолжает директор, но теперь он смотрит только на Поля, — то плата за семестр не возвращается. Помните об этом.

— Мы им не подходим, — говорю я, когда директор наконец отпускает нас.

— Зато мы подходим друг другу, — отвечает Поль. — Мы Паоло и Франческа.

Тут он начинается смеяться и говорит, что только сейчас задумался о наших именах.

— А кто такие Паоло и Франческа?

— Ты что, не читала Данте?

— Я о нем слышала. Это ведь он писал об аде?

Поль кивает: да, так и есть, а Паоло и Франческа — два персонажа, навсегда застрявшие в вечных ветрах преисподней.

— Почему?

— Страсть. Измена.

— За это попадают в ад?

В голове у меня возникает образ папы, подхваченного торнадо.

— Никакого ада не существует, — говорит Поль.

— Мне все равно нравится.

— Ад?

— То, что Паоло и Франческа в вечных ветрах.

— Кошмарный сон, — отвечает Поль. — Я не могу даже на карусели прокатиться, так меня укачивает.

Я хочу сказать, что меня привлекают не ветра. Просто я, если мне суждено трепетать в плену вечного шторма, не нашла бы себе лучшего попутчика, чем Поль Бергман.

17

Они снова сидели в машине. Мелькер и Нильс вполголоса обсуждали, что победили в игре, участвовать в которой разрешается с восемнадцати лет.

— Ты же сказала, что у тебя нет мужа, — заявил Тим, сидящий на переднем пассажирском сиденье.

— Ну да.

— А Юхан?

— Юхан просто друг. Иногда можно просто дружить, знаете ли.

— Папа говорит, что так не бывает, — сказал Мелькер. — Он говорит, что между людьми противоположного пола всегда существует напряжение.

Чарли подняла глаза на зеркало заднего вида и поймала серьезный взгляд Мелькера.

«Твой папа ошибается, — хотелось ей сказать. — Он судит о других по себе. Твой папа — самовлюбленный негодяй».

— Почему тот дядька был такой вредный? — спросил Тим.

— Какой дядька? — спросила Чарли.

— Да пьяница какой-то. Подошел к нам, когда мы играли, — ответил Мелькер.

— Но почему он говорил такие ужасные вещи про папу? — продолжал Тим.

— Кто это был? И что он сказал?

— Я не знаю, как его зовут, — ответил Тим. — Но он сказал…

Его тут же прервал Мелькер.

— Не обращай внимания на алкашей, Тим. Они несут всякий бред.

— Но…

— Они несут всякий бред, — повторил Мелькер. — Это был алкаш, — продолжал он, глядя на Чарли. — Не знаю, как его зовут, но, думаю, ты в курсе, о чем шла речь.

Чарли кивнула и сказала, что надо было позвать ее.

— От этого стало бы еще хуже, — возразил Мелькер. — Лучше всего не обращать внимания.

— Иногда лучше ответить, — сказала Чарли.

Мелькер пожал плечами.

— Ты едешь не туда, — сказал Нильс.

— Я только заберу у знакомого одну вещь, — пояснила Чарли.

Микке жил в голубом таунхаусе, видимо, построенном после того, как Чарли уехала из Гюльспонга, — она понятия не имела о его существовании. Должно быть, Микке увидел, как она подъезжает, потому что распахнул дверь еще до того, как Чарли позвонила.

— Я так и думал, — воскликнул он. — Так и знал, что ты не сможешь удержаться. Заходи.

Он распахнул дверь.

— Могу угостить вином.

— У меня мальчишки в машине, — ответила Чарли и кивнула головой в сторону дороги. — Так у тебя для меня что-то есть?

— Само собой.

Микке удалился в дом, и Чарли подумала, что это странно — что он пьет один в понедельник. Летом у нее не сложилось впечатления, чтобы у него были проблемы с алкоголем. Но, возможно, случилось что-то, из-за чего сейчас руки у него потянулись к бутылке. На заднем фоне звучали металлические синтезированные звуки, имитирующие тасование и раздачу карт в компьютере. Микке вернулся с зеленой папкой в руках. Когда она потянулась за ней, он отвел руку, Чарли пришлось сдержаться, чтобы не прокомментировать, как все это предсказуемо.

— Мне что, нельзя даже спросить, зачем тебе это? — проговорил Микке. — А что я получу взамен, в смысле — за услугу?

Больше он ничего не успел произнести, потому что Чарли вырвала у него из рук папку.

— Можешь быть совершен спокоен, — сказала она. — Я никому не расскажу, как ты совершил должностное нарушение и взял домой материалы, для ознакомления с которыми требуется специальное разрешение. Буду молчать об этом.

— Проклятье, я и сам еще не успел прочитать, — буркнул Микке.

Он длинно выругался ей вслед, когда она развернулась и пошла к машине.

— Я решила для себя, что я всего этого не слышала, — сказала Чарли. — Большое спасибо за помощь.

Уже сидя в машине, она подумала, как все это странно — странно и совершенно необдуманно со стороны Микке взять эту папку домой. На самом деле он рисковал потерять все, и у него не было никаких причин проявлять доброту к Чарли. Ни для кого не секрет, что они не сошлись характерами. Но сейчас материалы следствия по делу об исчезновении Франчески Мильд лежат у нее в сумке, и больше всего на свете ей хотелось бы накинуться на них. Однако с этим придется подождать до того момента, как она останется одна.

18

Чарли лежала в провале посреди двуспальной кровати Сюзанны, а с каждой стороны к ней привалилось по взлохмаченному мальчику. От тепла их тел в детских пижамках ей самой стало спокойно и уютно. Они читали «Маленького принца». Книга была невероятно длинная, но Тим и Том наперебой рассказали ей, как папа читал им ее, пока они не засыпали, и Чарли твердо решила сделать то же самое. Вскоре она поняла, что это займет очень много времени, поскольку мальчики постоянно прерывали ее вопросами и собственными маленькими рассказами. Вскоре она добралась до того места, которое сама очень любила в детстве — о любви принца к закатам, о том, как он однажды наблюдал закат солнца сорок три раза подряд.

— Не бывает! — заявил Тим.

— Очень даже бывает, — возразил Том. — Это же на другой планете, болван, там все не так, как у нас.

— Не называй меня болваном, писун несчастный, — рассердился Тим и сел.

— Если вы будете ссориться, я перестану читать, — сказала Чарли.

Оба смолкли, и Чарли продолжала:

«Знаешь, когда станет очень грустно, хорошо поглядеть, как заходит солнце…»[8]

— Я хочу, — сказал Том, — чтобы мама поскорее снова стала веселая.

Он потер у себя под глазом.

— Мы будем стараться, — продолжал он, и его брат серьезно кивнул. — Не будем оставлять грязь, бегать и кричать, и гоняться друг за другом по дому.

Чарли почувствовала ком в горле. Слишком хорошо было ей знакомо это чувство вины. Она вспомнила тетеньку из социальной службы, присевшую перед ней на колени, чтобы встретиться глазами. «Посмотри на меня, Чарли, подними глаза. Послушай меня внимательно. Ты не виновата, что твоя мама грустит. Ты. Не. Виновата».

Теперь она попыталась донести ту же мысль до сыновей Сюзанны.

— А кто тогда виноват? — спросил Том.

— Никто, — ответила Чарли.

— Но если мы не виноваты, — заявил Том, — почему тогда она на нас сердится?

— Люди, которым грустно, иногда сердятся. Но на самом деле она сердится не на вас. Она вас любит.

— А ты откуда знаешь? — спросил Тим.

Чарли ответила, что она лучшая подруга Сюзанны, а лучшие подруги такое всегда знают.

— Во сколько завтра приедет папа? — спросил Тим.

— Точно не знаю, — ответила Чарли.

— Но ведь он приедет?

— Думаю, да.

— Почему он от нас уехал? — спросил Том. — Только потому, что мама обозвала его гребаной скотиной?

Чарли покачала головой.

— Тогда почему?

Том повернулся, и Чарли заглянула ему в глаза. Ей показалось, что она сейчас сама расплачется.

— В таком очень трудно разобраться.

— Ребенку?

— Взрослому тоже.

— Читай дальше, — сказал Тим.

Чарли стала читать дальше — о том, как Маленький Принц прилетел на планету, где жил мужчина, который слишком много пил.

«— Что это ты делаешь? — спросил Маленький Принц.

— Пью, — мрачно ответил пьяница.

— Зачем?

— Чтобы забыть.

— О чем забыть?

— Хочу забыть, что мне совестно.

— От чего же тебе совестно?

— Совестно пить!»

— Мне надо сходить пописать, — сказал Тим.

— Иначе он описается в кровать, — прошептал ей на ухо Том, когда Тим ушел.

— Том, — начала Чарли. — Ты знаешь, что такое лояльность?

— Нет.

Их прервал дикий крик Тима.

Чарли выскочила в холл, а снизу прибежала Сюзанна. Тим сидел на полу у окна холла, обхватив руками колени, и кричал.

— Успокойся, мой дорогой, — сказала Сюзанна, обнимая его. — Тут нет ничего страшного.

— Я его видел, — всхлипывал Тим. — Я снова видел там снаружи человека.

— Может быть, это была косуля, — проговорила Сюзанна, многозначительно посмотрев на Чарли. — Не надо бояться. Отнести тебя обратно в кроватку?

Тим кивнул.

Чарли выглянула в окно. Она увидела только свет наружных фонарей.

— Готовы слушать сказку дальше? — спросила Чарли, когда они снова устроились в постели, и Тим успокоился.

Мальчики подсели ближе. Запах их волос — травы, песка, и чего-то еще, для чего она не могла подобрать слов, — наполнил ее странной печалью.

— Ты в порядке, Тим? — спросила она.

— Да, но я туда больше один не пойду.

— Ну и не ходи.

Минут пятнадцать спустя мальчики заснули. Закрыв книгу, Чарли прислушалась к их мерному дыханию. Она думала о том, каково бы это было — иметь таких мальчишек. Каково быть мамой в той ситуации, в какой оказалась Сюзанна — с ограниченными ресурсами, без работы, с весьма непрочной сетью социальной защиты.

Когда она поднялась с кровати, Том проснулся и сел.

— Чарли, — прошептал он. — Думаю, это была не косуля. Я тоже что-то такое видел позади наших качелей. Очень похоже на человека.

— Может быть, кто-то пошел выгуливать собаку, — ответила Чарли. — Не думай больше об этом.

В дверях спальни она обернулась и посмотрела на спящих мальчиков. Что же такое они видели?

Франческа

Вернувшись от доктора Нулана, я взяла перчатки и спустилась к яме. Потом я копала до тех пор, пока мама не позвала меня к обеду. С каждым ударом лопаты я видела перед собой Поля. Я думала о его семье — о папе, брате и бабушке, которых я никогда не видела. Думала о похоронах, на которые не смогла пойти, поскольку лежала на больничной койке с перевязанными руками. И еще я думала о том вечере, о «королевской» компании. Об их мокрых брюках. О желтой розе.

— Зачем ты это делаешь, Франческа? — спросила мама, когда я вернулась в дом вся вспотевшая. — Почему ты копаешь, как одержимая?

Я спросила, что она имеет против.

— Просто не понимаю, с какой целью, — ответила мама и посмотрела на папу. — А ты понимаешь?

Папа тоже не понимал.

— Разве у всего должна быть цель? — спросила я. — Просто меня это успокаивает.

— Поначалу я испугался, что ты снова решила вытащить на свет божий кошку, — сказал папа. — Никогда не забуду, как ты ее, бедняжку, выкопала.

— Некоторые вещи никогда не забываются, — ответила я.

— Что-то в этом есть неприятное, — сказала мама. — Совсем неприятное.

Позднее в тот же день мама спросила меня, не хочу ли я поехать с ней в поселок и сходить в кондитерскую. Я подумала, что мама позабыла все неудачные попытки вывести меня в свет. Иногда, когда я была помладше, она брала меня с собой на чашечку кофе с подругами и их детьми, но, поскольку я не всегда отвечала на прямое обращение и слишком часто облизывала губы (почему я не использую бальзам для губ, как Сесилия?), то в конце концов она бросила это дело и стала брать с собой только мою сестру. Ничего странного, пожалуй, в том, что мама предпочитала в таких ситуациях общество Сесилии, — Сесилия задавала уместные вопросы и смеялась в нужных местах. Сесилия никогда не перебивала и не проливала соус на скатерть. Но сейчас мама, по всей видимости, решилась на новую попытку.

Мама припарковала машину у продуктового магазина. Когда мы пересекали площадь, нас окликнул человек, продававший лотерейные билеты. Он сидел на своем обычном месте возле магазина «Ика» и кричал: «Подходите! Покупайте лотерейные биле-е-еты!»

Я предложила маме купить у него несколько штук, но мама прошептала в ответ, что он наверняка не в себе и она не хочет к нему приближаться.

Когда мы вошли в кондитерскую, над дверью прозвонил старинный колокольчик. Каждый раз, когда мы приходили туда, мама пренебрежительно отзывалась об обстановке — говорила, что все словно бы так и осталось с пятидесятых годов. Наверняка так и было, но, в отличие от мамы, я считала, что разрозненная темно-коричневая деревянная мебель, старинный музыкальный автомат и шторы в мелкий цветочек придают этому месту особое очарование. К тому же пирожные здесь пекли потрясающе вкусные. Мама считала, что это из-за масла — здесь во все кладут куда больше масла, ибо в провинции больше заботятся о вкусе, чем о фигуре.

Мама заказала чашечку кофе без всего. Я взяла булочку с ванильным кремом, пирожное «картошка» и лимонад «Поммак». За одним из столиков сидело несколько мужчин в синей рабочей одежде. Все они были покрыты слоем красной пыли.

— Почему они красные? — спросила я маму, кивая в сторону их стола.

— Не так громко, Фран, — проговорила мама сквозь зубы. — Плавильный завод, — прошептала она.

— А что это красное? — спросила я вслух.

— Железо, — хриплым голосом ответил один из людей в синем. — Окисленная железная руда. Она становится красной, когда окисляется, и эта дрянь оседает на всем.

Я вежливо поблагодарила его за информацию.

Мама закрыла глаза и долго сидела так. Потом собралась с силами и спросила, как я себя чувствую — не лучше ли мне?

Я откусила большой кусок булочки, не обтирая прилипший вокруг рта сахар, хотя мама жестами показывала мне, чтобы я вытерлась.

— Я чувствую себя великолепно.

— Не надо преувеличивать, — сказала мама и протянула мне салфетку. — Скажи откровенно, Франческа.

— Хорошо. Поль умер, никто не верит мне, когда я говорю, что с его смертью что-то не так, меня выкинули из школы, а вы надзираете за мной, словно я сумасшедшая.

Мама бросила на меня долгий взгляд, в котором читалось, что я именно такая и есть.

— Понимаю, тебе тяжело, — сказала она. — Но все пройдет.

— Откуда ты знаешь?

— Из опыта. Все проходит, все имеет конец.

— Или же нет ни начала, ни конца, — возразила я. — А все крутится в вечном водовороте, как у Данте.

— Давай будем надеяться, что конец все же есть, — сказала мама.

— Мне кажется, скорбь будет тащиться за мной по пятам, как собака, пока я сама не упаду замертво. Все кончится, только когда умрешь.

— Пожалуйста, не надо так, — сказала мама. — Как все прошло у доктора Нулана?

— У него все проходит одним-единственным образом, то есть плохо. Ты ведь сама понимаешь — я не могу на него полагаться после того, что произошло с Арном Вендтом.

Мама провела рукой по лбу.

— Я думала, эта история осталась позади, — проговорила она.

— Для вас — вероятно, да. Но мы с доктором Нуланом вернулись к этому.

— Зачем? Ведь проблема сейчас немного в другом.

— Неизвестно, где все начинается и где кончается. Именно это мы и пытаемся выяснить.

— Хорошо, — почти беззвучно проговорила мама.

Устыдилась ли она? Я очень на это надеялась. Во всяком случае, мне точно было бы стыдно, если бы я предала свою дочь подобным образом.

Мама извинилась. Ей надо в дамскую комнату.

Едва она ушла, как снова зазвенел колокольчик над входом. Вошла красивая молодая женщина, ведя за руку маленькую девочку. Вид у женщины был немного диковатый — мятая одежда, длинные взлохмаченные волосы.

— Привет, Мелинда, — поздоровалась она с женщиной за стойкой. — Ну как там твои куры?

— Их унесла лиса, — ответила та, которую звали Мелинда. — Ума не приложу, как она пробралась, хитрая бестия.

— Но ведь у тебя есть крыша?

— Все равно пролезла.

— Если хочешь, могу прийти и помочь тебе соорудить новый загон для кур, понадежнее.

Я почувствовала, что мне все больше нравится эта женщина, которая может позволить себе не причесывать волосы и умеет строить.

— Мы берем два напитка и две булочки с корицей, — продолжала женщина. — Или ты хочешь чего-нибудь другого? — обратилась она к девочке, которая, судя по всему, была ее дочерью. — Не слышу, солнышко, скажи чуть громче.

Глядя в пол, маленькая девочка заявила, что хочет пирожное.

Мелинда за стойкой заменила одну булочку на пирожное и протянула поднос, не взяв денег.

Я наблюдала за женщиной, когда она двинулась к столику. Когда она проходила мимо мужчин в рабочей одежде, самый молодой из них похлопал себя по колену и предложил ей сесть туда.

— Прекрати, черт возьми, Свенка, — ответила женщина. — Ты пугаешь мою дочь.

Она поставила свой поднос за два стола от меня. Потом вместе с девочкой она подошла к музыкальному автомату. Подняла ее и разрешила ей самой выбрать песню.

— Я только схожу в туалет, — сказала она, когда девочка выбрала мелодию и помещение заполнил голос Джуди Гарленд. — Сейчас вернусь. Посиди пока.

Девочка уселась за столик. Волосы у нее были взъерошенные, как у мамы, а личико грязное. Вероятно, все это в сочетании с ее отчаянным взглядом и грустной музыкой так подействовало на меня, что я чуть не расплакалась.

Somewhere over the rainbow

skies are blue

and the dreams that you dare to dream

really do come true[9]

Только когда музыка стихла, я задалась вопросом, куда же подевалась моя мама. Она ушла в туалет давным-давно. Когда она наконец вернулась, лицо у нее было бледное. Казалось, она вот-вот упадет в обморок.

— Ты что, увидела там привидение? — спросила я.

— Вроде того, — пробормотала мама. Потом она сказала, что нам лучше поехать домой. У нее кружится голова.

19

Сюзанна развела огонь в камине в гостиной. Она сидела на овечьей шкуре на полу, держа в руках большой бокал с чем-то розовым, и смотрела на огонь.

— Спят? — спросила она.

— Да.

— Тим просто не в себе, — проговорила Сюзанна. — Он и раньше был тревожным мальчиком, но с тех пор, как уехал Исак, все стало заметно хуже.

— Пока мы ехали в машине, кое-что произошло, — сказала Чарли. — Он испугался, и Нильс сказал мне, что ему чудятся мертвецы.

— Ох этот Нильс и его бесконечные реплики из кино, — вздохнула Сюзанна. — Но по поводу Тима я начинаю всерьез волноваться. Помнишь мою тетю Карлу, которая видела бабочек на черных стенах и разговаривала с людьми, которых не было?

— Помню, как ты рассказывала, но лично я с ней, кажется, не встречалась.

— Скорее всего нет, ибо она почти всю жизнь провела в психушке. Бабушка иногда говорила, чтобы я побереглась, что слабые нервы наверняка передаются по наследству.

— А как от этого уберечься?

— Понятия не имею. Видно, поэтому я так переживаю. А вдруг Тим унаследовал сумасшествие тети Карлы?

Чарли посмотрела в окно, в осеннюю темень, опустившуюся на сад. Единственное, что виднелось в темноте, — слабый свет одинокой лампочки у ворот.

— Том тоже кого-то видел, — проговорила она.

— В смысле? — Сюзанна уставилась на нее.

— Том сказал, что видел человека, стоявшего во дворе возле качелей. Ему тоже часто что-то мерещится?

Чарли ощутила неприятный холодок в груди, когда Сюзанна покачала головой. Она надеялась, что почти идентичный набор наследственной массы у близнецов успокоит ее — что Том тоже иногда видит то, чего не видят другие.

— Том совсем не такой, как Тим, — серьезным тоном ответила Сюзанна. — Ему ничего не мерещится. Меня это пугает, Чарли. Все это действительно жутко.

— Есть ли здесь кто-то, кто тебя недолюбливает? — спросила Чарли.

— Сейчас мне кажется, что меня весь поселок ненавидит.

— Не понимаю, почему, — проговорила Чарли. — Если на кого-то они и должны злиться, то скорее на Исака.

— Но Исака здесь нет, — возразила Сюзанна. — А ты знаешь, что такое первородный грех?

Чарли кивнула. Она дочь Бетти Лагер. Про первородный грех ей известно все.

— Но ты ведь не родня Исаку.

— Я его жена. По мнению многих, муж и жена — одна сатана.

— Но ведь ты не сделала ничего плохого.

— Скажи об этом всем этим сплетницам.

— Кто они? — спросила Чарли. — Кто осуждает тебя и распространяет сплетни?

— Все куда изощреннее, Чарли. Думаю, ты не забыла до конца, как это бывает.

Отпив большой глоток вина, Чарли закрыла глаза. Они с Бетти в продуктовом магазине, Бетти наобум кидает в тележку все, что попало, собачий корм вместо кошачьего, консервы, салфетки и одноразовую посуду. Люди оборачиваются, перешептываются, смеются. Бетти ничего не замечает, но Чарли все видит. От нее не ускользает ни одна деталь.

— Не забыла, — пробормотала Чарли.

Она вспомнила, как ощущала спиной взгляды в пабе. Ничего она не забыла.

— А может быть, дело в тебе, — проговорила Сюзанна. — Может, какой-то псих притащился за тобой из Стокгольма.

— С какой стати?

— Ну, у вас в Стокгольме тоже есть психи.

Чарли быстро сделала мысленный обзор тех мужчин, с которыми встречалась в последнее время. Андерс обычно шутил, что и она скоро нарвется на какого-нибудь маньяка — это просто вопрос времени, и что ей следовало бы пробивать своих мужчин по полицейским базам, чтобы отсортировывать хотя бы самых отпетых головорезов.

— Или это кто-нибудь из местных, — продолжала Сюзанна. — Интересуется, какого черта ты тут делаешь и с какой стати расспрашиваешь народ о Гудхаммаре и Франческе Мильд.

Чарли покачала головой.

— Возможно, все не так и драматично, — сказала она. — Может быть, просто сосед выгуливал собаку.

— Возле наших качелей? — переспросила Сюзанна. — И кстати, у нас нет никаких соседей.

20

Наконец и Сюзанна пошла ложиться. Чарли отстучала эсэмэску Юхану о том, что материалы следствия у нее. И задала вопрос: «Хочешь, почитаем вместе?»

Его ответ последовал мгновенно. «Конечно. Приезжай».

Хиббен спал на диване — он, конечно же, проснулся, когда Чарли прошла мимо него, и даже начал было скулить, но утихомирился, когда она погладила его по спине.

Во дворе царила непроглядная тьма. Чарли поглядела в сторону качелей. Все тихо.

В центре Гюльспонга то же самое — ни души. Безлюдная темная площадь заставила Чарли вспомнить свои детские страхи — страх остаться единственным живым человеком на земле. Сколько раз она заходила по ночам в комнату Бетти, чтобы убедиться, что та дышит во сне? «Солнышко, перестань прокрадываться ко мне, как привидение. Я здесь».

Входная дверь в мотель была заперта, так что Чарли пришлось позвонить Юхану и попросить его спуститься и открыть ей.

— Разве не забавно, — проговорил он, указывая в сторону бара, — что все так и стоит, что можно пойти и налить себе бокальчик, если захочется.

Чарли подумала, что это скорее здорово, чем забавно. Лично она с удовольствием смешала бы себе чего-нибудь покрепче.

— Все хорошо? — спросил Юхан. — Как там Сюзанна?

— Ей приходится нелегко, — ответила Чарли. — Но она справится.

Чарли охватило неприятное чувство, когда она обнаружила, что Юхан остановился в том же номере, в котором она жила летом. Именно сюда она по пьяной лавочке притащила Юхана, в результате чего ее отстранили от следствия. Ее до сих пор не отпускала мысль, как по-идиотски она себя тогда повела.

«За все, что ты делаешь и не делаешь, прости себя».

Юхан выдвинул для нее стул возле письменного стола, а сам сел на краешек кровати. Чарли открыла первую страницу.

— Почему имя полицейского вымарано? — спросил Юхан.

Чарли посмотрела на черное пятно, закрывающее собой имя полицейского, проводившего допросы.

— Возможно, потому, что кто-то совершил ошибку.

— Тогда почему не отделаться от папки целиком?

— Хороший вопрос. Может быть, потому, что кто-то совершил две ошибки. Надо будет проверить, кто работал в местной полиции в конце восьмидесятых.

На первых страницах содержалась краткая информация о последовательности событий — большую часть оба уже знали.

Франческа Мильд пропала в ночь с седьмого на восьмого октября 1998 года. Пропал ее паспорт и, вероятно, небольшое количество наличных. За несколько недель до исчезновения Франческа покинула частную школу-пансион Абрахамсберг после попытки самоубийства.

— Попытка самоубийства, — проговорил Юхан. — Ты об этом знала?

— Нет, но Микке упоминал, что она пребывала в серьезной депрессии. А еще я разговаривала сегодня с мужиком в пабе, который назвал ее психической.

— Ну что ж, это, вероятно, говорит в пользу самоубийства.

— Но в этом случае ее должны были бы найти, не так ли?

Чета Мильд также свидетельствовала о психическом нездоровье дочери. Франческу всегда тянуло ко всему деструктивному.

Анонимный следователь, проводивший допрос, спросил: так они имеют в виду, что Франческа могла покончить с собой?

Ни один из родителей не склонен был в это верить.

Но разве она только что не лежала в больнице после попытки самоубийства?

Фредрика Мильд ответила, что вышло недоразумение, что это была не попытка самоубийства, а крик о помощи.

У Юхана зазвонил телефон.

— Я должен ответить, — сказал он, бросив взгляд на дисплей.

Взяв телефон, он вышел из номера, а Чарли продолжала читать.

Она дошла до пассажа с вопросом о том, есть ли у семьи враги. По словам Рикарда Мильда, врагов у них не было, а вот его жена указала, что иногда во дворе появлялись неприятные визитеры. Кто они такие, она не могла ответить. Ни имен, ни лиц не помнила.

Чарли перечитала абзац. Неприятные визитеры. Она закрыла глаза. Рука Бетти, стучащая в дверь, второй рукой так крепко сжимающая руку дочери, что ей больно. Щелка в двери, умоляющий тон.

— Я просто хотела… мы должны…

— Уходи, иначе я вызову полицию.

— Нам нужно поговорить. Пожалуйста!

Не думать о Бетти. Однако сдерживать все это больше не удавалось. Неужели у Бетти есть от нее еще тайны? То, что произошло, когда им с Норой было по тринадцать лет, — маленький мальчик, которому они не собирались делать ничего плохого, но которого все же нашли задушенным… может быть, это было заранее спланировано? Может быть, тот мальчик стал первой жертвой убийцы — убийцы, который продолжит свой путь после долгих лет пребывания в исправительном учреждении? Чарли пыталась успокоить себя тем, что происшедшее тогда — дело рук двух девочек из непростых семей, шутка, вышедшая из-под контроля и приведшая к катастрофическим последствиям, случайное событие, несчастный случай. Бетти не была злой. Бетти была импульсивной. Сумасшедшей и… Она снова закрыла глаза. Руки Бетти в ее волосах. Летние вечера с танцами в вишневом саду: «Не смотри вниз! Расслабься. Солнышко, это всего лишь игра, ничего такого ужасно серьезного». Бетти — любительница вина и танцев, организатор вечеринок: «Музыку погромче и вперед, люди добрые! Какой смысл прийти на вечеринку, если не танцевать?» И потом — другая сторона. Бетти Лагер — боящаяся света и звуков, скорбное зрелище, закрытые одеялами окна, взгляд, неподвижно уставившийся в стену. И, наконец, третья версия, Бетти-покровительница: «Не смей орать мне вслед, когда со мной дочь!

Тот, кто тронет хоть волосок на голове моей дочери…

Она слишком умна для вас. Она самая мудрая из всех. У меня самая старая дочь в мире».

Никто по-настоящему не знал Бетти Лагер. Из всех друзей, бывавших в их доме, никто не знал ее до конца. «И я тоже не знала, — подумала Чарли. — Я не знала собственную маму. Единственное, что мне точно известно, — у нее были тайны. Она оказалась не такой, как я думала».

Чарли подошла к окну. Где-то там притаились река, лес, луга, но сейчас, когда все укутано плотной осенней темнотой, ничего невозможно разглядеть дальше закрытой плавильни. Возле входа светило несколько фонарей. Сколько раз Бетти проходила в ворота того места, «где и самый здоровый человек просто свихнулся бы»? «Слишком много раз», — подумала Чарли. Потому что Бетти не стала менее сумасшедшей от того, что начала работать в «огнях адовых».

В номер вернулся Юхан.

— Ты в порядке? — спросил он.

Чарли открыла было рот, чтобы ответить, что она в порядке. Но вместо этого сказала «нет». Нет, она не в порядке. Указав на документ, она рассказала ему про неприятных визитеров — как точно все это совпадает с ее собственными воспоминаниями.

— Я не вынесу, если и тут замешана Бетти, — вздохнула Чарли. — Это уже перебор.

— То, что она побывала там, еще не означает, что она… я имел в виду — это как с паспортом, — продолжал Юхан. — То, что его не оказалось на месте, не означает, что Франческа уехала.

— Нет, но может это означать, — проговорила Чарли. — А если моя мама с ее прежним опытом насилия была одним из этих неприятных визитеров… для меня это чертовски тяжело.

Юхан взял документ, лежащий у нее на коленях, и быстро прочел ту страницу, которую пропустил, пока разговаривал по телефону.

— Это вовсе не означает… — снова попытался он.

— Мы должны это выяснить, — заявила Чарли. — Мы узнаем, что все это означает. А сейчас давай дочитаем до конца.

Франческа

Я лежала без сна и смотрела в потолок. Было, наверное, около двух часов ночи. До рассвета оставалась еще целая вечность, а мои мысли крутились по заведенному кругу. Я вспомнила, как однажды Поль сказал мне, как важно уметь записывать слова на бумагу — это помогает внести ясность, увидеть алгоритмы и взаимосвязи.

Единственное, что я нашла, была тетрадка по математике в клеточку, но я решила, что сойдет.

До самого утра я писала, как одержимая, без всякой системы, не соблюдая хронологию. Я просто записывала воспоминания в той последовательности, в которой они возникали в мозгу, получались отрывочные бессвязные фрагменты.

«Доктор Нулан говорит, что человеческая память ненадежна и изменчива, — написала я, погрызла карандаш и продолжила: — Она может пропадать, поддаваться манипуляциям и выдавать ложные воспоминания, а если добавить такие вещи, как транквилизаторы, алкоголь и наркотики, то она, ясное дело, становится еще более ненадежной. Вывод: мои воспоминания о вечере, когда происходил осенний бал, не обязательно соответствуют действительности. Желтая роза, мокрая одежда компании с королевскими именами… все это может оказаться пьяным угаром, обманом зрения, галлюцинацией. И как бы я этого ни желала, говорит доктор Нулан, я не могу вызвать события из забвения. Я не могу заполнить пробелы. Это комплексный процесс, которым невозможно управлять усилием воли. Поэтому, вместо того чтобы мучить себя, пытаясь вспомнить, мне следует подумать о чем-то другом, считает доктор Нулан. Мне надо позабыть обо всем.

Я хотела бы сказать доктору Нулану, что забывание — комплексный процесс, которым невозможно управлять усилием воли».

Прочтя написанное, я ощутила во всем теле непривычное чувство удовлетворения. Теперь я обыщу все уголки своей души, запишу все, что помню, все, что мне приснилось, все, что думаю и все, о чем подозреваю. Может быть, это запустит мою память. А если нет, то по крайней мере я наведу порядок в своих мыслях.

На следующий день мама сказала, что к нам приедут гости. Я спросила зачем, а мама посмотрела на меня непонимающим взглядом и ответила, что это же приятно — принимать гостей. Успешная молодая пара будет проезжать неподалеку от нас. Ей подумалось, что, может быть, мне пойдет на пользу, если в доме будет праздничная атмосфера. Я хотя бы на некоторое время подумаю о другом.

Перед приездом гостей предстояло сделать уборку, и, конечно же, началась паника, когда мама обнаружила, что бумажка с именами и телефонными номерами тех, кто нам обычно помогает, не висит на прежнем месте.

— Где бумажка? — спросила она меня. — Где все номера телефонов?

Я ответила, что понятия не имею.

— Что будем делать, Рикард?

Мама обернулась к папе.

— Надо всего лишь открыть телефонный справочник, — сказала я. — Там есть все телефоны.

— Да-да, — согласилась мама. — Так можно было бы сделать. Проблема в том, что… Я не помню, как ее зовут — ту женщину, которая у нас убирает. Ты помнишь, Рикард?

Папа покачал головой.

— Карола, — сказала я. — Ее зовут Карола.

Оба уставились на меня. У этих двух взрослых, которые не в состоянии сами сделать уборку, по крайней мере есть дочь, которая помнит имя женщины, делающей это за них.

Карола пришла в пятницу, накануне того дня, когда успешная чета должна была приехать на ужин. Она работала у нас недавно, я видела ее летом всего пару раз. О ней я знала только то, что видела сама. Что-то подсказывало мне, что она любит пропустить бокальчик-другой. Не могу сказать, на чем основывались мои выводы — просто такое у меня возникло ощущение. Несколько раз она приводила с собой дочь — маленькую зазнайку, которая не отвечала, когда к ней обращались.

Я подкралась к Кароле, когда она пылесосила ковер в холле на втором этаже. Работала она очень быстро — было очевидно, что я сбила ее с ритма, когда вытащила вилку из розетки.

— Что ты делаешь? — спросила она. Лицо у нее раскраснелось от напряжения.

Я намеревалась сперва поговорить с ней о пустяках, но сейчас в голову мне не приходило ни единой мысли, кроме моего главного дела.

— Ты не могла бы купить мне вина?

— Да с какой стати… — Карола наморщила лоб. — В смысле — ты ведь еще совсем юна?

— Догадка верна, — кивнула я. — Именно поэтому я и обращаюсь к тебе за помощью.

— А сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Ты выглядишь моложе. Ты очень… худенькая.

— Это потому, что я в депрессии.

Кароля потянулась за вилкой от пылесоса.

— «Донелли Ламбруско», — продолжала я. — Оно стоит в «Системе»[10] пятьдесят крон. Я заплачу за нее сто, если купишь мне две, то двести.

В глазах Каролы сверкнул огонек интереса.

— Но если что-нибудь случится… — проговорила она.

— А что может случиться? — спросила я. — Я ведь не наркотики купить прошу. А от небольшого количества вина еще никто не умер.

Карола рассмеялась.

— Забавная ты.

Я подумала, что я не забавная, а просто очень хочу выпить.

— Но ты ошибаешься, — продолжала она.

— В чем? — спросила я и подумала: она имеет в виду мои слова о том, что никто не умер от вина.

— В том, что касается цены, — продолжала она. — Оно стоит всего тридцать восемь крон за бутылку. Донелли, я имею в виду.

Когда на следующий день она шепотом сообщила мне, что спрятала бутылки в большой яме у берез, как я ее просила, я дала ей еще сотенную за честность.

Успешная молодая пара, проезжающая мимо, должна была появиться в субботу в пять часов вечера. Уже в час дня мама попросила меня помочь ей в подготовке к ужину. Я ответила, что у меня нет времени.

Мама спросила, чем таким важным я занята. Я не сказала, что пишу, потому что это вызвало бы массу расспросов. Теперь я все больше времени проводила за письменным столом, и мои записки касались уже не только того вечера и Поля. Я писала о будущем, которое мне не принадлежит, о том, как тяжело быть изгоем в мире и в собственной семье. Я писала о том, как прошел день, о простых вещах — что я ела и как продвигается копание. Хотя раньше я всегда уставала от любого дела, едва взявшись за него, сейчас ощущала невероятную мотивацию.

Надев халат, я отправилась к большому сараю, где когда-то находилось двести дойных коров, овцы, свиньи и лошади. Мне подумалось — как жаль, что на скотном дворе не осталось животных. Папа их всех продал, как только усадьба перешла к нему — за животными требовался уход, слишком много труда, невыгодно, к тому же они с мамой большую часть года проживали в Швейцарии.

Проходы в конюшне были чистые, но на настилах под потолком лежало несколько охапок сена. Я начала подниматься туда по шаткой лестнице с тетрадкой в руке. Когда я добралась до середины, дверь сарая за моей спиной открылась — там стоял Иван.

— Что ты делаешь? — спросил он, увидев меня на лестнице.

— Поднимаюсь на чердак, — ответила я.

Мне не понравилось, что я отчитываюсь Ивану о своих действиях. Было что-то неприятное в том, как часто он беззвучно появлялся во дворе.

— Что ты там хочешь делать?

— Побыть одна.

— Эта лестница очень старая, — сказал Иван.

— Ну и что? — спросила я.

— Я просто подумал, что она может в любой момент рухнуть. А там высоко. — Он кивнул в сторону чердака.

— Думаю, выдержит, — ответила я. — А ты что тут делаешь?

Внезапно мне вспомнилось, как Иван утопил целый выводок котят. Он наполнил мешок камнями, сложил туда котят, завязал и сбросил с моста в поселке. И бровью не повел, когда потом об этом рассказывал.

— Я пришел забрать свои вещи, циркулярную пилу, например, и садовые ножницы, которые я покупал за свои деньги.

— А, понятно, — ответила я. — Надеюсь, ты найдешь свои вещи.

Мне показалось или Иван и вправду пытался заглянуть под подол моего халата? Под ним на мне только трусики и майка. И почему он стоит, как истукан, если пришел забрать свои вещи?

— Ну ладно, увидимся, — сказала я, стремясь поскорее закончить разговор с Иваном.

— Нет, — ответил Иван. — Мы больше не увидимся, я пришел сюда в последний раз.

— Понятно, — ответила я, плотнее запахиваясь в халат. — Ну пока.

Из пыльных связок сена я устроила себе домик. Затем достала тетрадку и начала писать. Я и сама заметила, что стала выражаться более поэтично. Мои сравнения понравились бы даже фрёкен Вильхельмссон.

«Я белая ворона. Я пятое колесо, тринадцатая фея, вечная незваная гостья. Я изгой в этом мире». Я перечитала последнее предложение: «Я изгой в этом мире». Что-то в этом есть знакомое. Уверена, что я это где-то читала. Но какое это имеет значение? Мне нет нужды писать красиво или оригинально. Моя задача — попытаться вспомнить, расположить события по порядку и выяснить правду о Поле.

Когда я услышала, как мама зовет меня, оказалось, что прошел целый час.

— Пожалуйста, не уходи вот так, — сказала мама, когда я пришла к ней. Она стояла на лестнице у парадного входа. — Ты доведешь меня до инфаркта.

— Я просто пошла в сарай, не надо так нервничать.

— А я откуда знаю, где ты? — возмутилась мама. — Говори мне, пожалуйста, когда куда-то идешь. Похоже, тебе доставляет удовольствие трепать мне нервы.

— Я просто пошла в сарай, — повторила я. — Хотела немного посидеть в одиночестве.

Мама покачала головой и пошла обратно в дом.

— А что мы готовим? — спросила я, когда мы вошли в кухню.

— Просто бифштекс, — ответила мама.

Только теперь я заметила, что вид у нее подавленный.

— Мама, с тобой все в порядке?

Мама подняла на меня удивленный взгляд. Внезапно я осознала, насколько она отвыкла от того, что я разговариваю с ней участливым тоном.

— Все нормально, — ответила она. — Я просто… устала немного.

— Мама, — проговорила я. — Ты счастлива?

— Счастлива? — переспросила мама, как будто это слово казалось ей совершенно чуждым. — А почему ты спрашиваешь?

— Просто интересно. Я не хотела тебя сердить.

— Я не сержусь, — ответила мама и тут же выругалась, уронив ложку в кастрюлю.

— Не сердишься и не счастлива?

— У меня все хорошо. У меня есть все, чего только можно пожелать. Если это и есть счастье, то, полагаю, я счастлива. А что для тебя счастье?

— Я ужасно мало знаю о счастье.

— Ты можешь порезать салат, — сказала мама, протягивая мне остро наточенный нож.

— Не рановато ли?

— Мы накроем его и поставим в холодильник.

Я начала крошить помидоры, огурцы и зелень.

— Осторожно, береги пальцы, — сказала мама. — Нож очень острый.

Бросив свои дела, она остановилась и уставилась на меня.

— Ты куда-то торопишься, Франческа?

— Нет, я просто хотела…

— Только не говори, что ты опять собираешься копать.

— А что не так в том, что я копаю?

— Это очень странное поведение. Ты хоть понимаешь это?

— Это совершенно безопасно, — ответила я и начала крошить овощи еще быстрее. — Это безопасно, мне это нравится — в чем проблема?

— Проблема в том, что мы не можем оставить в саду такие глубокие ямы. Ничего смешного, Фран, это может быть просто опасно.

— Одна яма, — сказала я, поднимая вверх указательный палец. — И она в нескольких сотнях метров от дома.

— Как бы там ни было, Адам сейчас закапывает ее, — сказала мама. — Вернись, Франческа! — крикнула она мне вслед, когда я бросила нож и кинулась наружу. — Дай Адаму все исправить.

Когда я прибежала на место, Адам как раз начал сыпать землю обратно в яму. Он замер и уставился на меня. В его взгляде читалось нечто, напоминающее страх.

— Прекрати, — сказала я. — Немедленно прекрати.

— С тобой все в порядке, Франческа? — Адам воткнул лопату в землю. — Что-то случилось?

— Я просто не хочу, чтобы ты ее закапывал.

— Но Фредрика сказала…

— Я знаю, что она тебе сказала, но это моя яма.

— Понимаю, — пробормотал Адам.

Он стоял в растерянности возле ямы с лопатой в руке — бедняга не знал, как поступить, когда следуют такие противоречивые приказы.

— Можешь прекратить прямо сейчас, — сказала я.

Адам послушался меня и отложил лопату.

— Можно задать тебе один вопрос? — спросил он.

— Конечно.

— Почему эта яма так важна для тебя? Почему ты так много копаешь?

— Я просто хочу проверить, как глубоко я смогу прокопать, — ответила я.

21

Рикард Мильд, похоже, воспринимал неприятных визитеров не столь серьезно, как его жена. По его словам, это были всего лишь отдельные личности из поселка, которые искали работу, хотели одолжить денег или просто немного перебрали и желали пообщаться. Так все и происходило еще с тех пор, как он был ребенком. Возможно, не так уж и странно для такого места, как Гюльспонг. Нехватка денег заставляет людей забыть о гордости. Чарли почувствовала, что ей хочется сесть в машину времени и оказаться на месте неизвестного следователя. Ей хотелось ударить обеими ладонями по столу и спросить Рикарда Мильда, кто эти люди. Он точно это знал.

На следующей странице приводилось заключение психиатра Франчески, доктора Сикстена Нулана. По его словам, Франческа находилась в глубокой депрессии, у нее наблюдались проявления бреда. Всего за несколько недель до ее исчезновения он предупреждал родителей о высоком риске новых суицидальных попыток.

Чарли покоробило, насколько свысока доктор Нулан говорил о своей пациентке — вероятно, дело в изобилии психиатрических терминов. Его заключение звучало так холодно и отстраненно, словно живая девушка была для него лишь набором понятий, носителем проблемы, которую никто не мог решить.

— Ты беседовал с этим психиатром, когда работал над статьей? — спросила Чарли.

— Нет, — ответил Юхан. — Это имя я вижу впервые. У него, во всяком случае, есть четкое представление о том, что случилось с Франческой.

«Но если она покончила с собой, — подумала Чарли, — то ее должны были бы найти. Или нет?» Перед глазами встала картина, как тело Маттиаса разрезало водную гладь, как вокруг образовались небольшие волны и как затем озеро всего за несколько минут вновь обрело зеркально неподвижную поверхность. Маттиаса тоже так и не нашли. Скагерн — озеро глубокое и темное. Тело могло унести течениями, или оно зацепилось за что-нибудь и так никогда и не всплыло. Но самый распространенный вариант — и это она прекрасно знала, — что большинство тел рано или поздно обнаруживается.

Сделав перерыв в чтении, они начали гуглить имя Сикстена Нулана.

— Если он жив, мы должны найти его и поговорить с ним, — сказала Чарли. — Раз Франческа была его пациенткой, он располагает информацией, которой ни у кого больше нет.

— Если он жив, мы его найдем, — откликнулся Юхан.

— Весьма продуктивный дядька, — проговорила Чарли, прокручивая длинный список публикаций доктора Нулана о проблемах психического здоровья.

Она попала на страницу, где кто-то выложил статью из гюльспонгской газеты. Статья была датирована 1987 годом, на фото мужчина пожилого возраста сидел на белой скамье, подвешенной, словно качели, на веранде зеленой старинной виллы. Держа во рту дымящуюся сигару, он широко улыбался в объектив фотоаппарата. Статья называлась «Профессор перебрался в свой загородный дом». В тексте под фотографией Чарли прочла, как доктор Нулан после многолетней профессиональной карьеры в городе теперь переехал в Гюльспонг на постоянное место жительства. Затем следовала болтовня по поводу его садоводческих талантов и кабинете прямо в доме, где он, отрываясь иногда от копания грядок, будет изредка принимать пациентов.

На следующей странице в деле — беседы с учениками школы-интерната Адамсберг. Все очень лаконично. Франческу описывали как одинокую, подавленную и не интересующуюся учебой. У нее в школе был только один друг, Поль Бергман, и после его смерти она словно бы ушла в себя.

— Поль Бергман, — проговорила Чарли. — Надо проверить его.

Она снова взяла телефон и вбила имя в поисковик.

— Слишком много совпадений, — вздохнула она.

Добавив после фамилии «Адамсберг», она зашла на первую страницу, которая всплыла в списке. На ней красовалась рубрика «Осенний бал» — вскоре выяснилось, что там выложены фотографии учеников школы в праздничном виде начиная с… 1970 года. Юхан тоже стал читать, заглядывая через ее плечо. «Каждый год первого сентября ученики гимназии «Адамсберг» отмечают начало нового учебного года, обещающего новые знания, всестороннее развитие и дружбу». Далее следовали фотографии учеников, начиная с 1970 года.

Чарли прокручивала их, пока не дошла до 1988-го. Здесь должны присутствовать и Поль, и Франческа. Однако быстрый взгляд на подпись под фотографией показал, что ни одного из них на фото нет. Только дойдя до 1989-го, она нашла то, что искала. Судя по подписи, Поль Бергман стоял крайний слева в среднем ряду. Чарли увеличила фотографию. Серьезный взгляд из-под длинной челки, фрак на пару размеров больше, чем надо, с желтой розой в нагрудном кармане. Но не только неподходящий фрак отличал Поля от одноклассников. Все остальные на фотографии стояли парами — юноши и девушки, и галстуки-бабочки у юношей были такого же цвета, что и платья у девушек. Но рядом с Полем девушки не было. Кто там должен был стоять — Франческа Мильд? Почему он оказался один?

Они вернулись к делу. Теперь они добрались до протоколов допроса прислуги в Гудхаммаре. Учитывая, что усадьба использовалась семейством Мильд как дача, количество персонала впечатляло. В списке значились столяры, уборщицы, садовники, няни и разнорабочие. Здесь также поднимался вопрос, не желал ли кто-нибудь зла семейству Мильд, но все в один голос утверждали: у семьи врагов не было. И еще всплыло знакомое имя. Карола Юнссон, «уборщица». Чарли посмотрела на ее личный номер[11].

— Я ее знаю, — заявила она, указывая на имя Каролы. — Это мама Сюзанны.

— Правда? И она по-прежнему живет здесь?

— Да, но я не уверена, что с ней удастся поговорить.

— Почему?

— Алкоголь. Некоторое время она держалась, но сейчас опять запила.

— Как трагично, — вздохнул Юхан. — Почему здесь так много людей, которые попали в беду?

Чарли не ответила. Она могла бы ответить долгим рассуждением о том, как безработица и социальная незащищенность приводят к ощущению бессмысленности, тоске, болезням. Но сейчас ей хотелось сосредоточиться на Франческе Мильд.

— А ты знала, что мама Сюзанны там работала? — продолжал Юхан.

— Нет, — ответила Чарли. — Мне кажется, Сюзанна сама не в курсе. Во всяком случае, она ни словом об этом не упомянула, когда мы говорили о Гудхаммаре.

Карола Юнссон рассказала следователю, что Франческа была в депрессии. Об этом ей сказала сама девочка, когда просила купить ей вино.

Но потом, когда Кароле был задан вопрос, покупала ли она вино для Франчески, ответ последовал решительный. Само собой, нет. Ведь девочка несовершеннолетняя.

Последний человек, которого допрашивал следователь, звался Адам Рен. Он проработал в усадьбе несколько лет, но был уволен незадолго до исчезновения Франчески. Он знал, что она плохо себя чувствовала и приехала домой, оставив школу, но в целом не мог сообщить никакой информации о семье Мильд. Он ухаживал за их садом, и все.

Следователь пожелал узнать: почему Адама Рена уволили из Гудхаммара?

Он не знал.

И он не спрашивал?

Нет.

Как это получилось?

Просто не спросил, и все.

«Адам», — подумала Чарли. Часто ли встречается это имя в Гюльспонге? Она зашла на сайт адресов и вбила имя: Адам Рен. В Гюльспонге нашелся мужчина сорока девяти лет, имеющий собственный бизнес — «Земляные и садовые работы в Гюльспонге». Она выбрала «Гугл картинки», и одного взгляда на первую всплывшую фотографию оказалось достаточно, чтобы убедиться — этот тот самый мужчина, которого она видела в пабе.

— Он по-прежнему живет здесь, в Гюльспонге, — сказала Чарли. — Владелец фирмы «Земляные и садовые работы в Гюльспонге». С ним и его коллегами я общалась сегодня в середине дня.

— Что-то выяснилось?

— Это было до того, как мне в руки попало дело. Но я поспрашивала немного о Франческе. Тогда-то я и услышала, что она «психическая». Но Адам ни словом не обмолвился, что работал на эту семью.

— Люди тут очень закрытые, — проговорил Юхан. — Особенно при посторонних. Прячутся, как улитка в ракушку.

— Знаю, — кивнула Чарли.

— Тебе не кажется, что как-то многовато совпадений? — спросил Юхан.

— В маленьком поселке такое случается, — ответила Чарли, понимая, что он прав.

Их с Сюзанной мамы, место, которое она посещала по ночам вместе с Бетти. Каким-то образом все это взаимосвязано, и она понимала, что не успокоится, пока не узнает как. Отступать поздно.

— Ты с кем-нибудь общался, когда писал статью? — спросила она.

— Нет, только просмотрел старые вырезки из газет того времени, — ответил Юхан. — Это все, что нашлось. Пытался разыскать семью Мильд, но никаких следов нигде не обнаружил. Так что я связался с бывшими одноклассниками Франчески и ее сестры, но никто из них не захотел со мной разговаривать. После этого я позвонил Улофу Янссону.

— И что он сказал?

— Сам он тогда в Гюльспонге не работал, но кое-что знал об этом деле. Он сказал, что девочка с большой вероятностью сбежала или покончила с собой.

— Насколько сложно разыскать девочку-подростка, сбежавшую из дома, особенно если семья располагает средствами?

— Франческа тоже располагала средствами, — возразил Юхан.

— А если она покончила с собой, — продолжала Чарли, не комментируя его высказывание, — то где тогда тело?

— Некоторых так никогда и не находят.

— Так вот в чем все дело? — спросила Чарли. — В твоем отце? Он утонул, Юхан. Я сама это видела. Озеро Скагерн глубокое, и…

— Я знаю, но какова вероятность, что два человека пропадают в одном и том же поселке бесследно? Большинство утонувших рано или поздно всплывают. Неважно, насколько там глубоко.

— Думаешь, исчезновение Франчески как-то связано с тем, что твой отец утонул?

— Скорее всего нет. А ты?

— Что — я?

— Ты, похоже, весьма увлечена этим случаем. Подозреваю, что причина не только в интересе к старым делам. Ты же сама говорила о твоих снах — Гудхаммар, Бетти и…

— Со мной, возможно, все как раз наоборот. Я надеюсь, что про Бетти больше ничего ужасного не выяснится.

— Так все-таки все дело в Бетти.

Чарли пожала плечами. Она устала от Бетти. От того, что так многое по-прежнему связано с мамой. Ей вспомнились слова психолога: «Когда ты стараешься не походить на свою маму, ты все равно ведешь отсчет от нее. Пожалуй, только когда ты начнешь действовать независимо от того, какой она была, почувствуешь себя полностью свободной».

— В чем бы ни было дело, — заявила Чарли, — я хочу узнать, что же произошло.

— Я тоже, — сказал Юхан. — Но что мы скажем, если народ будет недоумевать, почему мы во всем этом копаемся?

— Сделаем вид, что ты пишешь серию статей о пропавших людях. Ведь в этом нет ничего опасного, так?

— Им известно, что ты работаешь в полиции.

— Тогда разговаривать будешь ты. А я здесь в отпуске, и мы с тобой знакомы. Ничего странного. Но сегодня мы уже ничего нового не выясним.

— Тогда давай созвонимся завтра, — сказал Юхан и зевнул.

Чарли положила руку ему на плечо и как раз собиралась сказать «пока», когда он обнял ее.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Прости, — Юхан тут же отпустил ее. — Я просто…

— Не говори «прости».

Она прижалась к нему.

— Ты уверена, что хочешь? — спросил Юхан, стягивая с нее через голову свитер. Она кивнула.

И только потом, когда она поднялась на нетвердых ногах и начала снова одеваться, до нее дошло, почему поначалу ее не покидало странное чувство. Она занималась сексом на трезвую голову.

— Увидимся завтра? — спросил Юхан, когда она направилась к двери.

— Да. У нас есть дело, которое мы будем копать дальше.

— Чарли!

— Что?

— Поезжай осторожно.

22

Летняя ночь. Аллея Гудхаммара. Чарли и Бетти. Чарли поднимает глаза, смотрит вверх на небо и деревья, но не деревья стоят по обе стороны дороги — это силуэты людей с протянутыми руками, контуры лиц, которые она узнает, но не может вспомнить до конца, девушки в бальных платьях и юноши во фраках. А в конце аллеи трепещут на ветру ленты полицейского ограждения. Бетти исчезла.

Чарли проснулась от ощущения чего-то мокрого на ногах. Она подтянула их под себя, на секунду ей показалось, что пальцы ног лижет барсук. Но это был пес. Чарли оттолкнула его, пытаясь собраться с мыслями. Мозг работал медленно и вяло. Сколько времени? Она потянулась к телефону на ночном столике. Без четверти девять.

На первом этаже Сюзанны не оказалось, но в кухне работала кофеварка. Налив себе чашку кофе, Чарли уселась за кухонный стол и стала смотреть на сад. Она обдумывала дело об исчезновении Франчески Мильд. Почему его так быстро закрыли и кто тот следователь, имя которого зачеркнуто? Она набросала список вопросов, над которым предстояло поработать:

Выяснить, кто работал в полицейском участке в 1989 году.

Выяснить, жив ли доктор Нулан, и, если жив, поговорить с ним.

Постараться разыскать кого-нибудь, кто хорошо знал Поля Бергмана и то, как его самоубийство повлияло на Франческу.

Спросить Адама Рена, почему его уволили из Гудхаммара.

Выяснить, где находится семья Мильд.

Она сходила и принесла свой компьютер. Прошло не более десяти минут, и она убедилась, что ей не удастся так просто найти телефон или адрес кого-либо из семьи Мильд.

Засунув ноги в деревянные башмаки Исака, она накинула куртку, вышла на крыльцо и позвонила Андерсу.

Он ответил после первого же сигнала.

— У тебя есть минутка? — спросила она.

— С тобой тоже все хорошо?

Чарли вздохнула. Андерс никогда не упускал случая указать ей на то, как плохо она умеет вести светскую беседу.

— Как ты? — спросила она.

— Все пошло ко всем чертям, спасибо, что спросила.

Чарли подумала, что надо было позвонить ему раньше. Учитывая, что он рассказал о своей семейной ситуации, ей точно следовало обеспокоиться, однако она не восприняла все это всерьез. Однако дело принимало нешуточный оборот, она поняла это по его тону.

— Мария с Сэмом переехала к своим родителям. Ей нужно время, чтобы подумать.

— Мне ужасно жаль, что так получилось, Андерс.

— Мне тоже, — проговорил Андерс. Он закашлялся, словно желая скрыть всхлип.

— Ты в состоянии работать?

— Это единственное, что я в состоянии делать. Сидеть дома я точно не могу.

Чарли не знала, что сказать. В каком-то смысле развод пошел бы Андерсу на пользу — по крайней мере, ей так казалось, но сейчас он вряд ли готов принять эту истину.

— Все образуется, — сказала она.

— Так чем я могу тебе помочь? — спросил Андерс.

Чарли рассказала, в чем ей нужна помощь.

— Я узнаю и позвоню, — пообещал Андерс.

— Послушай, как идет следствие? Нашли что-нибудь новое?

— К сожалению, ничего. Сообщу тебе, если что-то появится.

— Спасибо. Созвонимся.

Тут во дворе появилась Сюзанна. На ее рабочей одежде виднелись голубые брызги.

— Все в порядке? — спросила она. — Вид у тебя не очень.

— Просто плохо спала.

— Я тоже, — ответила Сюзанна. — Всю ночь прислушивалась к каждому шороху — мне все казалось, что кто-то крадется по участку.

— Сегодня ночью я ездила в мотель чтобы поговорить с Юханом — тем самым журналистом, — сказала Чарли. — Вчера мне удалось раздобыть дело Франчески Мильд — о ее исчезновении.

— А почему тебе надо было поговорить с ним?

Чарли объяснила.

— И что там написано в деле?

— Несколько новых моментов.

— Что-то еще, связанное с Бетти?

— Нет, зато вот ты знала, что твоя мама убирала у семейства Мильд в Гудхаммаре?

— Правда?

— Да, ее допрашивали по этому делу.

— Что ты хочешь сказать? — воскликнула Сюзанна. — Ты хочешь сказать, что мама тоже…

Она замолчала, словно поняв, что продолжать было бы бестактностью.

— Я ничего не хочу сказать, — ответила Чарли. — Просто говорю то, что записано в деле.

Она вкратце пересказала, что там было написано о Кароле.

— Но, похоже, она виновна только в незаконной покупке алкоголя, — проговорила Сюзанна с явным облегчением.

— Она не покупала вина для Франчески, — сказала Чарли. — По крайней мере, так она утверждает на допросе.

— Ясное дело, что купила, — ответила Сюзанна. — Уж настолько-то я знаю свою мамашу. Но рассказать об этом полиции — совсем другое дело.

— Могла она солгать и по поводу другого? — спросила Чарли. — Или что-нибудь скрыть?

— Не знаю, — ответила Сюзанна. — Придется нам просто-напросто спросить ее саму.

Она достала из кармана брюк телефон. Чарли слышала, как сигналы улетали в пустоту, потом включился автоответчик.

Сюзанна взглянула на часы и сказала, что Лола наверняка еще спит. Она попробует позвонить ей позднее.

— Очень надеюсь, что она не наломала дров, — вздохнула Сюзанна. — У меня просто нет сил думать, что может всплыть еще какое-нибудь дерьмо о моих близких. Такое ощущение, что с меня уже хватит.

«Аналогично, — подумала Чарли. — Мы обе сыты по горло».

Сюзанна ушла обратно в сарай. Оставшись одна в кухне, Чарли достала телефон и позвонила Юхану.

— Я тебя разбудила? — спросила она, когда он ответил ей сонным голосом.

— Нет, то есть да, разбудила.

— Прости.

— Но это очень хорошо, ведь уже… ах, черт, уже почти десять.

— Ты готов побеседовать с людьми?

Провалы во времени

Мы с Полем сидим под Плакучей Ивой у озера Адамсберг.

Поль читает мне вслух книгу «Под стеклянным колпаком» Сильвии Плат. Он думает, что эта книга буквально создана для меня, и он совершенно прав. Я похожа на деструктивную Эстер Гринвуд, но, к сожалению, лишена ее увлеченности. Я хихикаю по поводу ее точного анализа бессмысленности бытия и нежелания жить в браке с тупым мужчиной.

— Да кто хочет замуж за тупого мужчину? — говорю я и кладу голову на плечо Полю.

— Тебе это точно не нужно, — отвечает Поль. — Если ты захочешь замуж, то только за того, кто на твоем уровне. За такого, с кем ты сможешь поговорить.

— Я не из тех девушек, которые мечтают о замужестве, — говорю я. — Я ненормальная. Кстати, поговорить я не могу ни с кем, кроме тебя.

Поль отрывает глаза от книги, смотрит на меня и говорит, что он тоже ненормальный, но что я — единственная, на ком он мог бы жениться, будь он нормальным.

23

В ресторане Юхана пока не было. За барной стойкой возвышалась Линда, жена владельца мотеля Эрика, и, когда Чарли спросила, можно ли заказать завтрак, Линда ответила, что уже поздно — шведский стол убрали еще час назад.

— Спроси, чего она хочет, — крикнул Эрик из кухни. Секунду спустя он и сам появился, войдя через распашные двери позади бара.

— Что будешь? Мы можем сообразить почти все на свете.

— Чашку кофе и бутерброд. Вернее — две чашки кофе и два бутерброда. Я жду приятеля.

— Сейчас.

Бросив недовольный взгляд на жену, Эрик снова исчез в кухне.

— Какой смысл вводить правила и рамки, если потом все время их нарушаешь? — сказала ему вслед Линда.

От Юхана пахло мылом, одеколоном и… чистотой.

— К сожалению, завтрак уже убрали, — сказала она. — Надеюсь, тебя устроит кофе с бутербродом.

— Супер, — ответил Юхан. — Я не привык плотно завтракать.

Он зевнул, прикрываясь ладонью.

— Боже мой, чувствую себя совершенно разбитым, — проговорил он. — Не мог уснуть после того, как ты уехала. Так много всего надо было осмыслить.

Они принялись полушепотом обсуждать, с кем следует встретиться в первую очередь. Несколько раз им приходилось прерываться из-за Линды, которая кружила вокруг них, вытирая столы.

— Я только что пыталась дозвониться до Адама Рена, — сказала Чарли, — но никто не ответил — ни по мобильному, ни по домашнему телефону.

— У кого сейчас вообще сохранился домашний телефон? — удивился Юхан. — А этот Нулан — он жив?

— Мне ничего не удалось найти, — ответила Чарли. — Но и в реестре умерших его тоже нет.

Из кухни появился Эрик и спросил, всем ли они довольны.

— У меня к тебе один вопрос, — сказала Чарли.

— Спрашивай.

— Ты ведь давно тут живешь?

— Всю жизнь.

— Известен тебе такой человек — доктор Нулан?

Эрик покачал головой. Про такого он не слышал.

— Но ты наверняка знаешь, кто работал в полицейском участке в конце восьмидесятых?

— Да, это я знаю. В те времена мне приходилось иногда иметь дело с полицией — мопед без глушителя, самогонка, сами понимаете.

Он улыбнулся, словно этим занимались все подростки.

— Там был Ларс-Йоран Эдвардссон и еще один, Кристер Мёрк, но он, к сожалению, покончил с собой.

— Почему? — спросил Юхан.

Эрик пожал плечами.

— Ну, как обычно — сил больше не было.

— Нервы у него сдали, — произнес голос за барной стойкой.

Все посмотрели туда — там стояла Маргарета, мать Эрика.

— Мама, хватит подслушивать, — проговорил Эрик, закатив глаза. — Она всегда так делает — спрячется, подслушает, а потом вмешивается в разговор.

— И вовсе нет, — возразила Маргарета. — Но у того мужика были слабые нервы, это все знают. Я просто подумала — раз вы спрашиваете. Он повесился в конюшне на своем дворе. Его нашла старшая девочка. После этого она уже так и не оправилась, скажу я вам, потому что…

— Думаю, им не нужны все подробности, Маргарета, — сказала Линда. — Они просто хотели узнать, кто тогда работал в полиции.

— А вам это зачем? — спросила Маргарета.

— Это я интересовался, — сказал Юхан. — Я пишу о людях, которые бесследно пропали и…

— Ты говоришь о Франческе Мильд, — сказала Маргарета.

— Да. Ты ее знаешь?

— Да, это ведь она — девочка из высших слоев, которая сбежала от своей семьи.

— Или случилось нечто другое, — сказал Юхан.

— А что еще могло случиться?

Маргарета нахмурилась. Как, она что-то пропустила?

— Ну, ведь ее не нашли.

— Так вы думаете?..

— Мы не знаем, — ответил Юхан. — Но я постараюсь узнать как можно больше.

— Скажи, если я чем могу помочь, — сказала Маргарета. — Не то чтобы я хвасталась, но я знаю почти все о тех, кто живет в здешних местах.

— Ты знаешь доктора Сикстена Нулана? — спросила Чарли.

— Столичная штучка? — переспросила Маргарета таким тоном, что стало совершенно ясно, как она относится к стокгольмцам. — Еще бы не знать. Этакий был задавака.

— Где он живет?

— В учреждении, — ответила Маргарета не задумываясь. И уточнила: — В доме престарелых «Амнегорден».

— Не знаешь, с ним можно поговорить? — спросил Юхан.

— Вот тут не могу ничего сказать, — ответила Маргарета. — Некоторые там совсем овощи, а другие сидят в этом месте только потому, что совсем одряхлели и не могут сами себя обслуживать.

24

Поднялся ветер. Яркие осенние листья кружили вокруг ног, пока они шли к машине. Чарли посмотрела на бобовник перед пабом. Роскошные желтые гроздья теперь сморщились, стали коричневыми. Время несется вскачь. Она сама не могла бы сказать, что чувствует по этому поводу — панику или облегчение.

— Ну, что теперь будем делать? — спросил Юхан. — Отправимся в Амнегорден?

— Давай отложим на потом. Сейчас мне хотелось бы снова поехать в Гудхаммар, — сказала Чарли. — Посмотреть, как там. Почувствовать атмосферу.

Чарли остановилась и припарковала машину возле маленького домика в конце аллеи.

Юхан оглядел большую желтую усадьбу, возвышавшуюся перед ними.

— Роскошное местечко, — заметил он и потом, когда они подошли ближе и увидели обшарпанный фасад, оторванные водосточные трубы, сорняки, почти совсем покрывшие гравий на дорожке, ведущей к дому, добавил: — Как можно бросить дом и оставить его разрушаться? Не понимаю, почему не продать его, если нет сил за ним следить?

Чарли подумала про Люккебу. Она-то прекрасно понимала.

— Войдем внутрь, — решительно заявила она.

— Так ведь закрыто, — откликнулся Юхан, который уже успел подойти к парадной двери и подергать за ручку.

— А мы все равно войдем, — сказала Чарли.

— Ты хочешь сказать — проникнем в чужой дом?

Чарли кивнула и указала на окно в нижнем этаже, где отсутствовал один квадратик стекла.

— Нет, — возразил Юхан. — Так делать нельзя.

— Кто нас тут увидит? — спросила Чарли. — Место заброшенное. Помоги-ка.

— Я не понимаю зачем.

— Сложи руки, чтобы я могла на тебя залезть, — велела Чарли. — Я хочу посмотреть, что там внутри.

Юхан сделал, как она сказала. Ее пальцы нащупали крючок на внутренней стороне, окно распахнулось. Она залезла внутрь, но неверно оценила расстояние до пола и упала, когда спрыгнула с подоконника. Перед собой она увидела гигантский стол и два десятка стульев. На стенах — огромные полотна, с которых смотрели серьезные мужчины. Пока она шла через зал, чтобы выйти в прихожую и открыть дверь Юхану, в голове у нее звенел голос Чалле: «Это незаконное проникновение в чужое жилище, Чарли. Каким местом ты думаешь, черт тебя подери?»

— Заходи, — сказала она, когда ей наконец удалось повернуть замок и открыть дверь.

Бросив взгляд через плечо, Юхан шагнул в прихожую.

— Что мы такое творим, черт возьми? — прошептал он.

— Думаю, шептать необязательно, — ответила Чарли. — Здесь ты можешь орать в полный голос — все равно никто не услышит.

Позади огромной столовой, где Чарли проникла в дом, обнаружилась библиотека. Все стены здесь занимали встроенные книжные шкафы темного дерева.

— Какие потолки! — воскликнула она. — Смотришь вверх — буквально голова кружится.

— Мы не можем поторопиться? — спросил Юхан. — Разве мы еще не насмотрелись?

— Только проверим, что там наверху, — сказала Чарли.

— Я останусь тут, — заявил Юхан.

— Зачем?

— А вдруг кто-нибудь придет?

— Мне кажется, ты можешь не волноваться, — сказала Чарли.

Юхан покачал головой.

— Я подожду тебя здесь.

Чарли двинулась по длинной лестнице на второй этаж. Все это немного напоминало ее возвращение в Люккебу этим летом. Тот же запах дерева, пыли и заброшенности, то же ощущение, что дом покинули второпях — поеденные молью вещи, брошенные на спинки стульев, бокалы для вина на столе в кухне, обувь, стоящая на видном месте в прихожей. Не хватало только обитателей.

Она вошла в комнату, которая, наверное, принадлежала одной из сестер Мильд — письменный стол со множеством ящиков, длинная этажерка с книгами вдоль всей стены и большое зеркало в золоченой раме. Посветив на кровать, она увидела подушку с буквой «F», вышитой на старинный манер. Стало быть, это комната Франчески Мильд. Чарли долго стояла в дверях, пытаясь представить себе Франческу. Она вызвала в своем воображении образ девушки, сидящей на кровати, скрестив ноги, а позади нее — ее блондинка-сестра, обе в ночных рубашках. Сестра расчесывает щеткой волосы Франчески. Хотя нет, эта картинка не складывается. Франческа была не из тех, кто проводил вечера, ухаживая за волосами и хихикая с сестрой. Чарли вспомнила ее описания в деле. Франческа была одинока, в горе и в депрессии. Ее притягивала тьма. Это молодая женщина, пытавшаяся покончить с собой. Чарли вошла в комнату, уставилась на кровать. Теперь Франческа лежала там одна, уставившись в потолок. Мысленно Чарли положила ей на грудь ту же тяжесть, с которой сама боролась в предрассветные часы. Потом представила, как та поднялась, достала паспорт, наспех сложила пару вещей и вышла из комнаты. Так ли все произошло? Ждал ли кто-то ее снаружи? И какие такие серьезные обстоятельства заставили шестнадцатилетнюю девочку навсегда покинуть родительский дом?

Чарли закрыла глаза. Когда она открыла их, Франческа снова была в комнате. Теперь она сидела за письменным столом, закрыв лицо руками. Плачет? Боится? Чарли хотелось подойти, положить руку ей на плечо и спросить, что случилось. Что с тобой произошло, Франческа? Куда ты пропала?

Франческа

Молодая пара появилась в четверть шестого. Наши гости оказались нелепо красивыми и разодетыми. Оба бурно радовались тому, что смогли приехать и посмотреть, как мама с папой живут в деревне.

— О, какие потолки! — воскликнула женщина, оглядывая комнату рядом с прихожей. — Сколько у вас тут простора и свободы, Рикард!

«Впечатление может быть обманчиво», — подумала я.

— А это, должно быть, ваша доченька.

Женщина неестественно улыбнулась, поздоровалась со мной за руку и сказала, что ее зовут Микаэла.

Я представилась.

— Но ведь у тебя еще есть сестра? — спросил мужчина, которого для полноты картины звали Микаэлем.

Улыбка у него была такая же ослепительная, как у его жены.

— Она осталась на эти выходные в школе, — ответила я.

— Как жаль! — воскликнула Микаэла. — Я так много слышала о вас обеих.

Наверное, лицо у меня невольно перекосилось, потому что она поспешила добавить, что только хорошее.

У меня не было сил идти с ними на экскурсию по дому, но я слышала восторженные возгласы Микаэлы, когда мама показывала им комнаты. Вечер грозил затянуться, и я с благодарностью подумала о Кароле, которая сдержала свое обещание и доставила вино. Я уже осушила два бокала в своей комнате и, учитывая, как основательно мама рассказывала о доме, успела бы выпить еще один.

Мама много раз говорила о том, что все будет очень скромно, но ужин, разумеется, получился роскошный. Вскоре я заметила, что Микаэль и Микаэла, видимо, не знают мою историю, потому что они разговаривали со мной непринужденно и задавали вопросы, словно я — самый обычный нормальный подросток.

Потом внимание сместилось — Микаэль начал рассказывать о своей карьере. Казалось, он читает по бумажке. Я изо всех сил старалась держаться естественно и изображать интерес. «Кем бы я ни стала, — подумала я, глядя, как Микаэль размахивает руками, рассказывая о чем-то, что я давно уже перестала слушать, — как бы ни сложилась моя жизнь, авось я никогда не превращусь в человека, самодовольно пересказывающего свое резюме». Рассказ Микаэлы получился таким же подробным, как и у ее мужа. Она сказала, что по образованию она юрист. Но она желала большего, чем просто придерживаться статей закона. Ей хотелось выйти из узких рамок. Она начала говорить о бизнес-плане, который они составили вместе с Микаэлем. А потом они познакомились с папой, который понял их замысел и профинансировал большую часть их самого свежего проекта.

На этом этапе я совсем отключила слух, потому что мне до смерти надоели папины финансовые проекты и долевое участие — все эти истории успеха нагоняли на меня тоску.

Я задумалась о своей взрослой жизни. Как будет выглядеть мое резюме? Кем я стану?

Что бы я себе ни представляла, все всегда кончалось полным мраком. Я могла вообразить себя с тремя благопристойными детишками и мужем в костюме, семейный ужин, звон бокалов, блеск глаз при свете свечей. И тут же переход: погасшие свечи, тишина, несчастная мать троих детей роется в кухонном шкафу в поисках бутылки, чтобы отпить прямо из горлышка.

Новая картинка: я в потрепанной мансарде в каком-то большом городе, художественное ателье, ужин прямо на полу, в окружении друзей — свободных, глубокомысленных душ. Но тут же сцена поворачивается и показывает изнанку: мужчины, которые лишь видимость, похмелье, задымленные улицы и одиночество.

Я с тоской подумала о вине, ждущем меня в комнате. Когда уже я смогу выйти из-за стола, чтобы это не показалось невежливо?

С мамой происходило что-то не то, рука у нее дрожала, когда она подносила бокал ко рту. Вообще-то она никогда не доминировала в разговорах за ужином, но сегодня она показалась мне еще более тихой, чем обычно. Я начала невольно жалеть ее. Папа, который так часто говорил, что гордится мамой, как всегда, не позаботился о том, чтобы включить ее в разговор. Он смеялся и обсуждал дела с молодой парой, словно в комнате были только они втроем.

— Франческа!

Я подняла глаза.

Мама бросила на меня встревоженный взгляд.

— Простите, — сказала я, хотя и не знала, что я сделала не так.

— Ну так ответь, — сказала мама.

— На что?

— Мне просто интересно, какие у тебя планы после окончания школы, — сказала Микаэла, возя еду по тарелке, как делают аноректики.

У меня было предостаточно таких одноклассниц в Адамсберге, чтобы я сразу узнала симптомы.

Я ответила, что пока до конца не решила, но выбираю между профессией врача или юриста — но меня вдохновляют многие вещи, я так пылаю от нетерпения, что, кажется, вот-вот сгорю. На что Микаэла рассмеялась и сказала, что совсем сгорать мне точно не надо, ибо если мир в чем-то и нуждается, так это в толковых врачах и юристах.

Папа посмотрел на меня напряженным взглядом. Он прекрасно понимал, что я придуриваюсь и в любой момент могу разрушить ту прекрасную картину, которую сама же и создала.

— Если ты все же выберешь пойти на юриста, — продолжала Микаэла, — то кем потом собираешься стать? Адвокатом?

Я ответила, что именно так и задумано.

— А если ты станешь врачом, — сказал Микаэль, — какая медицинская специализация тебя особенно привлекает?

— Я мечтаю стать кардиологом, — выпалила я (откуда я все это взяла?). — Меня всегда интересовало сердце. Кстати, вы знали, что человеческое сердце очень похоже на свиное?

Папа рассмеялся и сказал, что где-то об этом слышал.

Микаэла начала рассказывать о неудачной трансплантации сердца у своей подруги. Поначалу все шла хорошо, но потом… Она сделала слишком долгую артистическую паузу, прежде чем рассказать о трагической развязке.

Когда все поели, я больше не могла изображать нормальную молодую женщину. Я извинилась и сказала, что у меня есть кое-какие дела.

— Оставь, — сказала мама, когда я взяла свою тарелку.

Поначалу я собиралась пойти в свою комнату, но потом захватила бутылку с вином и выскользнула на улицу. Я не настолько устала, чтобы сразу лечь спать, меня просто утомило их общество.

Когда я вышла на дорожку перед домом, мне послышался какой-то звук. Я остановилась и стала вглядываться в темноту аллеи.

— Эй! — крикнула я. — Кто там?

— Это я, — ответил мне голос Адама.

— Что ты тут делаешь? — спросила я.

— Просто вышел прогуляться.

Только теперь я заметила, что язык у него заплетается. Пошатываясь, он направился ко мне. Вскоре его лицо появилось в кругу света от фонаря.

— Ты что, напился? — спросила я, хотя это было очевидно.

Адам кивнул. Он был очень пьян.

— А ты?

— Немного поддала, — призналась я.

— Ходил в паб, — сказал Адам, указывая совсем в другую сторону. — Пытался утопить в вине свои горести.

— Какие горести? — спросила я, потому что мне всегда представлялось, что он человек довольно беззаботный.

— Меня выгнали. Я не могу здесь больше оставаться.

— Но почему?

— Понятия не имею. Рикард сказал, что я здесь больше не работаю.

— Сочувствую, — проговорила я. — Хочешь?

Я протянула ему бутылку. Адам кивнул, взял ее и начал пить большими глотками, словно в ней была вода. Мне пришлось отобрать у него бутылку, чтобы он не выпил все до дна.

— Спасибо, — сказал он, вытирая рот ладонью. — Ну и что они там делают?

Он кивнул в сторону дома. В окне гостиной мерцал свет зажженных канделябров.

— Ужинают, — ответила я.

— Очень мило.

Адам порылся в кармане куртки, достал пачку «Принца», выудил две сигареты и протянул одну из них мне. Я взяла ее, не говоря ни слова, и прикрыла с обеих сторон ладонями от ветра, когда он поднес мне зажигалку. Он сказал, что пойдет домой. Он и сам не понимает, зачем пришел сюда.

— Всего тебе хорошего, — крикнул он, нетвердым шагом удаляясь по аллее. — Надеюсь, мы еще увидимся. Франческа. Увидимся тогда, когда ты станешь еще красивее, чем твоя мама.

— Спасибо! — крикнула я ему вслед, хотя не совсем поняла, что он имел в виду.

Докурив сигарету, я отпила несколько глотков вина и вернулась в дом.

В тот вечер мама поднялась ко мне в комнату и села на край моей постели. Она спросила, правда ли я подумываю о том, чтобы учиться на юриста. Ведь это… это же просто замечательно! Я уже слышала, как она щебечет со своими подругами: «Подумать только, моя младшенькая решила пойти по моим стопам. Возможно, интерес к справедливости передается генетически?»

Мама продолжала говорить о том, какой прекрасный выбор я сделала. И так удобно — ведь у нее остались все учебники. Некоторые уже, возможно, утратили актуальность, но это не проблема, ради бога, она готова купить новые.

25

— Что это за штуки? — спросил Юхан, указывая на железную дорогу, когда они сидели в машине, направляясь в Амнегорден.

— Дрезины? — переспросила Чарли и уставилась на Юхана. — Ты серьезно не знаешь, что такое дрезина?

— Догадываюсь, что это что-то типа велосипеда, на котором ездят по рельсам.

— А у тебя котелок варит, — усмехнулась Чарли.

— Но зачем?

«Потому что это весело», — думаю я.

— А ты пробовала? — Юхан повернулся к ней.

— Здесь все пробовали.

Однако Чарли ездила на дрезине всего один раз. Это произошло в такой день, когда Бетти все больше расходилась, выдумывая новые идеи. Из всего, что нашлось дома, она наделала бутербродов и прихватила с собой купальники для них обеих. Какая разница, что накрапывает дождь, ведь потом наверняка распогодится, в этом Бетти была уверена. Поначалу жать на педали пришлось Чарли. Дорога шла вверх, было тяжело. Бетти сидела рядом с ней, положив ногу на ногу, и мычала под нос одну из тех песенок, которые обычно пела в хорошем настроении. Что-то про «солнца свет» и «шестнадцать лет». Чарли испытала большое облегчение, когда они выехали из поселка и их окружили лишь леса и озера.

— На ней можно доехать до Китая, моя дорогая.

— Не придуривайся, мама.

— Я не придуриваюсь. Эта железная дорога идет прямиком в Китай. Мы можем поехать туда. Что нам мешает?

— Ну, парочка морей.

— С тобой уже и пошутить нельзя, Чарлин. Как у меня могла родиться такая серьезная дочь! Порой мне кажется, что ты старше меня. У меня самая старая дочь на свете.

Дождь не прекращался, но Бетти предложила все равно остановиться и искупаться.

— Не съеживайся так, дорогая. Просто прыгай в воду. Поначалу будет холодно, но потом привыкнешь — к холоду быстро привыкаешь.

На обратном пути на педали давила Бетти. Они со свистом неслись сквозь лес. Чарли сидела, скрючившись от холода, и не заметила шлагбаума, у которого надо было остановиться и его открыть. Он пришелся Бетти в грудь, а Чарли по лбу. На некоторое время она потеряла сознание, а когда очнулась, рядом с ней рыдала Бетти. «Дорогая моя девочка! Я думала, ты умерла. Я боялась, что все кончено».

Чарли доводилось раньше бывать в Амнегордене. Когда она училась в школе, они ездили туда петь для старичков песни на праздник Люсии[12]. Ей вспомнилось, как ее огорчили увядшие лица публики. Когда она рассказала потом об этом Бетти, Бетти заявила, что она никогда, никогда, никогда не хочет попасть в такое место. Не желает сидеть в инвалидном кресле, больная, выжившая из ума, и полностью зависеть от других. «Если я стану такая старая и больная и выживу из ума, то ты должна помочь мне, моя дорогая». И Чарли кивнула, сделав вид, что не поняла, какой смысл Бетти вкладывает в слово «помочь».

Вскоре Чарли констатировала, что в Амнесгордене все так и осталось. Длинные коридоры с желтыми и коричневыми клеточками линолеума на полу, в эркерах — диваны, столы и прялки, сделанные, казалось, на рубеже прошлых веков. В здании постройки семидесятых годов старая мебель выглядела нелепо. На стенах висели черно-белые фотографии. Чарли обратила внимание, что все они сняты в Гюльспонге. Она остановилась у той, на которой дети с напряженными взглядами следили за мужчинами, копавшими ямы в земле. На бумажке под фотографией было написано: «5а класс Гюльстенской школы на археологических раскопках, 1975».

— Кого-нибудь узнаешь? — спросил Юхан.

— Нет, они для меня слишком старые.

В коридорах было на удивление пусто, но вскоре они повстречали мужчину, возившего по полу шваброй с тряпкой.

Извинившись, Чарли спросила, не знает ли он, где комната доктора Нулана.

— Прямо до конца, первая дверь направо, — ответил мужчина, указывая рукой. — Но не звоните в звонок, — предупредил он. — Этот господин не любит громких звуков.

Чарли негромко постучала в дверь с табличкой «Сикстен Нулан». Скрипучий голос ответил из-за двери:

— Входите!

Они вошли и оказались прямо в комнате, которая представляла собой и прихожую, и гостиную. У окна спиной к ним сидел седовласый мужчина.

— Доктор Сикстен Нулан? — спросила Чарли.

Мужчина медленно повернулся к ним.

— А я и не знал, что жду посетителей.

Юхан кратко изложил цель их визита — что они пишут о пропавших людях, и Чарли отметила легкий оттенок тревоги на лице старика, когда Юхан упомянул имя Франчески Мильд.

— Я психиатр, — проговорил доктор Нулан. — И не имею права говорить о своих пациентах.

«Он отнюдь не выжил из ума, — подумала Чарли. — И прекрасно помнит правила своей профессии».

— Может быть, вы все же выслушаете наши вопросы, — сказал Юхан. — А потом решите, сможете ли на них ответить.

— К сожалению, ничем не смогу вам помочь. На меня возложена обязанность соблюдать профессиональную тайну.

Доктор Нулан приложил указательный палец к губам, как будто слов было недостаточно.

Его манера говорить еще больше укрепила тот образ, который сложился у Чарли во время чтения материалов дела. Он осознанно выражался так, как это принято в высших слоях общества, что всегда ужасно раздражало Чарли.

— Профессиональная тайна не действует, когда подозревается убийство, — заявила Чарли.

— Убийство? — Кустистые седые брови доктора Нулана приподнялись. — Девочка ведь сбежала? Или что-то с собой сделала. Ведь ничего другого доказать не удалось?

— В деле появились новые сведения, — ответила Чарли, нимало не заботясь о том, что ступает по тонкому льду.

— Какие такие новые сведения?

— Не имею права разглашать, — ответила Чарли, подавив в себе желание поднести палец к губам. — Вы поддерживаете контакты с семьей Мильд?

— Они живут за границей, — ответил доктор Нулан. — В Швейцарии.

— Ах вот как, — проговорила Чарли. Вот почему они не нашли никаких данных о них в Швеции. — Но вы продолжаете общаться?

— Нет, мы не общаемся.

— Для этого есть особые причины?

— Они, как уже было сказано выше, не живут в Швеции, — ответил доктор Нулан, словно это была достаточная причина. — Я не получал от них известий несколько десятилетий.

— Так между вами нет никаких давних размолвок?

— С чего вдруг?

— Я просто спрашиваю.

Некоторое время они сидели молча.

— Кофе? — спросил доктор Нулан. — Не желаете ли кофе?

Он нажал на красную кнопку на браслете, надетом на левом запястье, и вскоре в комнату вошла медсестра в голубом халате.

— Ну что на этот раз, Сикстен? — спросила она.

— Я хотел спросить, не изволит ли любезная фрёкен принести нам немного кофе — у меня закончился, но от полдника наверняка что-то осталось.

— Сикстен, — строго сказала медсестра, — тревожная кнопка используется только в кризисных ситуациях, если ты упал или у тебя затруднения с дыханием. Ее нельзя использовать для таких случаев, сколько раз мне тебе это повторять? А что, если кому-то другому действительно нужна была сейчас моя помощь? А что, если я прибегаю сюда без причины, а кто-то из-за этого умрет? Ты понимаешь, как это серьезно?

— Я очень сожалею, Аннели, — проговорил доктор Нулан таким тоном, что становилось совершенно ясно — он ни капли не сожалеет. — Обещаю, этого больше не повторится. Но сейчас, раз уж ты пришла, — как обстоят дела с кофе?

Аннели вздохнула и сказала, что у нее нет времени бегать туда-сюда.

— Я могу пойти с вами и принести, — предложила Чарли.

Вслед за Аннели она вышла в коридор. Резиновые подошвы медсестры быстро шлепали по коридору.

— Вы родственники Сикстена? — спросила она.

— Нет, мы пришли, чтобы поговорить с ним о его давней пациентке. Мой друг Юхан пишет серию статей о нераскрытых случаях — о людях, пропавших бесследно.

— Это какое-то дело, в котором…

Аннели прервалась на полуслове.

— Отбери у него карты, — сказала она молодой санитарке, сидевшей рядом с мужчиной на диванчике у окна. Затем, обращаясь к Чарли, добавила: — Он рвет их на кусочки. Я уж со счету сбилась, сколько колод карт он превратил в конфетти, а у нас нет денег покупать новые.

— А это мотель? — спросила Чарли, никак не комментируя нехватку денег.

Остановившись, она показала на одну из многочисленных фотографий на стене.

Аннели бросила быстрый взгляд на фото и подтвердила, что так и есть.

— Все фотографии сняты в этих местах. Старики их обожают. Они находят там своих родственников, друзей, вспоминают здания, которые давно снесены. Предполагалось, что мы развесим их в хронологическом порядке и покажем, как развивался поселок — новые здания, события, картины из повседневной жизни в разные годы, но в результате все оказалось вперемешку. И так, наверное, лучше, потому что ничего нового не строится — получилась бы слишком мрачная картина.

Они дошли до кухни. Пожилая женщина в инвалидном кресле с ногой в гипсе и всклокоченными волосами сидела у стола одна. Она что-то пробормотала.

— Ты что-то сказала, Аста? — спросила Аннели.

— Я спросила — что, так вот все и будет? — проговорила женщина, которую звали Аста. — И больше ничего?

— Булочки кончились, — ответила Аннели.

Аста вздохнула, и Чарли поняла, что вопрос касался отнюдь не булочек.

— Вот, — сказала Аннели, протягивая Чарли термос, в который она налила кофе. — Он все еще горячий. Чашки у него есть свои. Позаботься о том, чтобы он их помыл, даже если он скажет, что не может.

Чарли взяла термос, поблагодарила и двинулась обратно к комнате доктора Нулана. Шла она медленно, рассматривая фотографии на стенах. Снова остановилась перед снимком мотеля. Подошла поближе и прочла подпись. «Подготовка к празднику урожая, 1986». Мужчина (отец Эрика?) прилаживал над входной дверью транспарант, а на заднем плане виднелись мужчины и женщины, несущие штативы и усилители.

— Вам пришлось заваривать новый кофе? — спросил доктор Нулан, когда она вернулась.

— Нет, — ответила Чарли. — Я просто задержалась, потому что рассматривала фотографии на стенах. Интересно посмотреть, как все здесь выглядело раньше.

— Ты думаешь? Я сам не из этих мест, так что мне все это мало что говорит. У меня была здесь дача, а потом я переехал туда насовсем и… так и остался тут. На самом деле мне следовало бы подать заявку о переводе в более приятный пансионат для пожилых в Стокгольме, но у меня уже не осталось на это сил.

Он вздохнул.

— Давайте сядем в комнате для гостей, — продолжал он. — От расцветки в этой кухне у меня портится настроение.

Пока они пили кофе, доктор Нулан с хвастовством в голосе рассказывал о себе, о годах работы в Стокгольме, о преподавании и научных исследованиях. Он мог бы продолжать в таком духе целую вечность, если бы Юхан не прервал его, напомнив о цели их визита.

— Нет ощущения, что вы просто берете интервью, — проговорил доктор Нулан. — Скорее смахивает на допрос.

— Мы просто хотели поговорить с вами и выяснить, не помните ли вы что-нибудь еще помимо того, что рассказали тогда, — сказала Чарли.

— Да я не очень-то помню, что я тогда рассказывал, — ответил доктор Нулан. — Ведь прошло почти тридцать лет. И если это не формальный допрос, то я не намерен говорить о своих пациентах.

— В таком случае вам могут быть предъявлены обвинения в противодействии следствию, — заявила Чарли.

— Ты это серьезно, девочка?

Доктор Нулан резким движением поставил чашку.

— Я женщина, а не девочка, — ответила Чарли.

Доктору Нулан пожал плечами, словно эти слова были для него равноценны.

— Мое имя Чарли, я инспектор криминальной полиции, — продолжала она. — И, как я уже сказала раньше, в случае убийства ваша обязанность сохранять профессиональную тайну не действует.

— Почему же ты сразу не сказала? — воскликнул доктор Нулан. — Я имел в виду — что ты из полиции. А откуда известно, что это убийство? Эта девочка представляла сама для себя наибольшую опасность, это было очевидно. А после того, что случилось с ее другом… возможно, не так уж и странно, что она в конце концов решила свести счеты с жизнью.

— Вы имеете в виду Поля Бергмана?

— Да, так его звали. Он покончил с собой, но Франческа отказывалась это принимать.

— То, что он умер? — уточнил Юхан.

— Что он покончил с собой. Она вбила себе в голову, что его убили. Да, просто помешалась на этой мысли.

— Но, может быть, это правда, — сказала Чарли.

— Нет.

— Как вы можете быть в этом так уверены?

— Потому что фрёкен Мильд не умела проводить границу между фантазией и реальностью. Вполне возможно, что она не всегда осознанно лгала, потому что порой сама верила в свои истории, однако это еще не означает, что они соответствовали действительности.

— Разве это означает, что ей нельзя верить? — спросила Чарли.

— Нет, только то, что не надо верить всему, что она говорит.

— Вам известно, проверял ли кто-нибудь, могла ли смерть Поля Бергмана быть чем-то иным, помимо самоубийства?

— Не знаю. Я же не инспектор криминальной полиции.

Доктор Нулан улыбнулся с сознанием собственного превосходства.

— Она упоминала, кто, по ее мнению, убил его? — спросила Чарли.

— Имени я не запомнил. Но, как уже было сказано, никто в ее окружении не принимал этого всерьез.

Чарли встала.

— Если вы еще что-нибудь вспомните, позвоните мне, — она протянула ему визитку со своим номером телефона. — И пожалуйста, не рассказывайте никому, что мы здесь были.

— Да с кем мне об этом говорить? — сказал доктор Нулан. — У меня нет друзей.

«Какая неожиданность», — хотелось сказать Чарли.

— Если увидите в коридоре Аннели или еще кого-нибудь, передайте им, что мне нужна помощь с мытьем посуды, — сказал доктору Нулан, когда они надели ботинки.

— Аннели сказала, что с этой задачей вы прекрасно справляетесь сами, — ответила Чарли.

— Что случилось с нашим планом, по которому ты будешь скрывать свою роль полицейского и предоставишь мне вести разговор? — спросил Юхан, когда они шли к машине.

— Его можно пронять только одним — властью и авторитетом, так что мне пришлось, хотя я и не планировала.

— Что думаешь по поводу этого самоубийства? — спросил Юхан. — Может содержаться доля истины в словах Франчески, что это убийство?

— Думаю, нам надо это проверить. Я не полагаюсь на оценку доктора Нулана. Если это правда, то у нас есть мотив к исчезновению Франчески. Возможно, у кого-то были причины от нее отделаться.

Франческа

— Фран! — окликнула меня мама из-за двери. — Можно войти?

Я отложила свои записки.

— Что-то важное?

— У меня для тебя что-то есть.

— Тогда заходи.

Мама вошла и протянула мне черную коробочку с золотой надписью.

— Что это такое? — спросила я.

— Открой — увидишь.

Я открыла коробочку и достала украшение, лежавшее внутри. Это был золотой кулон в виде весов.

— Его подарил мне папа, когда я начала изучать юриспруденцию, — сказала мама. — На обороте выгравированы мои тогдашние инициалы. Это две первые буквы твоего имени — очень красиво.

Перевернув весы, я увидела на одной чаше «F», на другой — «R».

— Давай посмотрим, как оно на тебе, — предложила мама. — Подними волосы.

Я ощутила приятную тяжесть, когда она застегнула украшение у меня на шее. Мне оно понравилось.

— Тебе так идет, — сказала мама.

— А как же Сесилия? — спросила я.

— Она хочет изучать экономику, — ответила мама, — так что я подумала — тебе оно больше подойдет.

Я приблизилась к большому напольному зеркалу. Мама встала у меня за спиной.

— Оно такое красивое, — сказала я. — Почему ты сама никогда его не носила?

— Не знаю, — проговорила мама. — Вернее — скорее всего потому, что я из-за него расстраиваюсь.

— Почему?

— Ведь я бросила учебу, а кулон напоминает об этом.

Голос у мамы прервался, и во мне словно что-то оборвалось. Я внимательно вглядывалась в ее лицо. Вероятно, я все это время недооценивала ее. Она хотела чего-то в жизни — чего-то большего. В моих глазах она была просто куклой, человеком мелкого пошиба, лишенным собственных мечтаний и целей. А она оказалась совсем другой. По крайней мере когда-то была совсем другой. «Она несчастна, — подумала я. — Так же несчастна, как и я».

— Получив образование, ты сможешь жить совсем иной жизнью, чем я, — продолжала мама. — Оно сделает тебя… свободной.

— Спасибо, — с чувством проговорила я.

Когда мама ушла, я сняла кулон, перевернула его, посмотрела на «F» и «R». Выдвинув ящик стола, я нашла маленький перочинный ножик, которым вырезала по дереву, когда была маленькая. На маленьком пространстве после двух букв я вырезала букву «I». FRI[13]. Потом снова надела украшение.

26

Они оставили позади дом престарелых Амнегорден.

— Думаю, мне следует связаться с бывшими одноклассниками из Адамсберга, — сказал Юхан. — У меня есть списки учеников.

— Отлично, — кивнула Чарли. — Может, побеседуем с Адамом Реном, раз мы уже на ходу? Его фирма располагается в Нюннестаде.

— А где этот Нюннестад?

— В нескольких километрах от центра.

Фирма «Земляные и садовые работы в Гюльспонге» находилась в здании, напоминавшем склад, рядом с довольно большим жилым домом и церковью.

— Не заметно, что он садовник, — сказал Юхан, кивнув на сад, который выглядел, мягко говоря, заброшенным.

Они подошли и постучали в дверь жилого дома. Через некоторое время изнутри послышались медлительные шаги. Пожилая женщина в халате и со старомодными папильотками в волосах приоткрыла узенькую щель в двери и с подозрением уставилась на них.

Чарли представилась и спросила, дома ли Адам.

— С Александром опять что-то случилось? — спросила женщина. — Опять что-то отчебучил? Говорила я ему, чтобы сидел в своей комнате, когда не в школе, но что я могу поделать, если он сбегает?

— Так Адам здесь не живет? — спросил Юхан.

— Живет, но ведь он в школе? — Женщина окинула их тревожным взглядом. — Или он тоже что-то натворил?

Чарли с Юханом переглянулись.

Женщина порылась в карманах халата и достала пачку сигарет. Вставив одну из них в рот, она вздохнула, не найдя зажигалку.

— Пожалуйста, — сказала Чарли.

Она нашла в сумочке коробку спичек и протянула женщине.

— Спасибо.

На дорожке перед домом появился автомобиль. Это приехал Адам.

— Мама, все в порядке? — спросил он, едва выйдя из машины.

— Да-да, — ответила его мама. — У меня тут такие приятные гости. Они из школы, пришли, чтобы поговорить насчет твоего брата.

— Мама, иди в дом, — сказал Адам. — И не кури, прошу тебя.

Женщина вздохнула, бросила недокуренную сигарету на крыльцо, не загасив ее, повернулась и ушла в дом.

Адам посмотрел на них пустым взглядом — в нем не было и следа той искорки, которую заметила Чарли во время их разговора в пабе накануне.

— Что вам здесь нужно? — спросил он.

— Мы просто хотели поговорить с тобой, — ответил Юхан. — Я пишу статью о…

— Плевать я хотел на ваши статьи, — рыкнул Адам. — Вы не имеете права приезжать без предупреждения в дом, где живет дезориентированный пожилой человек.

— Мы думали, ты тут живешь, — сказала Чарли.

— Я живу здесь со своей мамой. И, как вы, наверное, заметили, она не совсем в себе, а появление чужих людей заставляет ее нервничать.

— Мы очень сожалеем, — проговорила Чарли. — Я пыталась позвонить тебе заранее, но никто не снял трубку.

— Я был занят на работе, а мама не отвечает на незнакомые номера.

Чарли бросила взгляд на закрытую дверь. Попыталась представить себе одинокую жизнь, на которую обречена эта женщина. Не получилось.

— У тебя найдется время побеседовать с нами?

— Я работаю, — ответил Адам. — У меня нет времени на беседы. Я заехал домой на минутку, чтобы проверить, все ли в порядке с мамой.

— Когда ты заканчиваешь? — спросил Юхан.

— Не знаю. Но это не имеет значения. Мне нечего сказать.

— Понимаю, — кивнул Юхан. — Но это могло бы нам очень помочь. Ведь ты работал в семье Мильд?

— Я уже сказал, — ответил Адам. — Не хочу об этом говорить, для меня это перевернутая страница. Извините.

Он прошел мимо них в дом.

— Мы только хотели узнать, почему тебя уволили, — крикнула ему вслед Чарли.

Адам захлопнул за собой дверь, не ответив.

— Мы делаем потрясающие успехи, — сказал Юхан, когда они снова сели в машину.

— То, что он не хочет говорить, только подтверждает, что ему есть что скрывать.

— Но как же нам действовать дальше?

— Наберись терпения, — ответила Чарли.

— Терпение — не самая сильная моя сторона.

— Моя тоже.

В ресторанной части паба было людно. Большинство посетителей пришли в рабочей одежде: неоново-желтые куртки, брюки и более традиционные синие комбинезоны. Многие из них наверняка работали на фанерной фабрике.

Маргарета перебирала тарелки, стоя у стола. Чарли взглянула на ее лоб с бисеринками пота. Вид у нее был усталый. Сколько ей лет? Шестьдесят пять? Или больше?

— Платить в баре, — сказала она, увидев их, — хлеб и салат берите сами, а еду мы вынесем.

Показалось ли Чарли или же народ и в самом деле косился вслед ей и Юхану, когда они пошли, чтобы расплатиться?

Когда они вернулись, Маргарета уже ставила на их стол тарелки с едой.

— Придете завтра на праздник урожая? — спросила она. — Это будет незабываемо.

Ее прервал краткий смешок одного из мужчин за столом позади нее.

— Что такого смешного, Ральф? — спросила она.

— Ничего, — ответил тот.

— Тогда что ты смеешься?

— Слово забавное.

— Какое слово?

— Незабываемо. Что вечер будет незабываемый. Мне просто показалось забавным — ведь многие потом не могут вспомнить праздник урожая. Да, это ведь ни для кого не тайна? — продолжил он, когда Маргарета бросила на него недовольный взгляд.

— Мне кажется, немало таких, которые помнят, — ответила Маргарета.

— Мы с Сюзанной придем, — сказала Чарли, которая мечтала лишь поскорее закончить разговор, чтобы они с Юханом могли спокойно все обсудить.

— Сюзанна Юнссон? — переспросила Маргарета.

— Да.

— Давненько ее не было.

— На этот раз она придет, — сказала Чарли.

Через четверть часа зал опустел.

— Что произошло? — спросил Юхан. — Как это им удается так быстро все съесть?

— Приходится, — ответила Чарли. — Они работают.

— Но у них ведь есть перерыв на обед, как у всех остальных?

Чарли пожала плечами и вспомнила Бетти, которая жаловалась на суровых начальников, которые засекали по часам, когда работники возвращаются с перерыва. «Чудовищно, — подумала она, — когда в перерыв успеваешь либо поесть, либо сходить в туалет». Если она когда-нибудь станет начальником, то даст своим сотрудникам возможность успевать и то, и другое.

Маргарета принялась убирать со столиков рядом с ними.

— Можно тебя спросить? — начала Чарли.

— Конечно, — ответила Маргарета. — Спрашивай.

— Ты знаешь Адама Рена?

— Само собой. Он у нас постоянный посетитель.

— Какой он?

— Какой? — Маргарета посмотрела на нее так, словно не поняла вопроса.

— Ну, что он за человек?

— Настолько близко я его не знаю.

Чарли ждала. По глазам Маргареты она видела, что последует продолжение.

— Но он, что называется, дамский угодник, ловелас, — сказала наконец Маргарета.

— Расскажите, — попросил Юхан.

— Да тут нечего рассказывать — кроме того, что он любит женщин.

— А женщины его любят? — спросила Чарли.

— Да, — ответила Маргарета и улыбнулась. — По крайней мере, похоже на то.

Она огляделась по сторонам.

— Он тут в поселке много семей разрушил, скажу я тебе. Он и под мою невестку клинья подбивал, но тут Эрик его быстренько отвадил. После того он у нас полгода не появлялся.

— Но сам он не женат? — спросила Чарли, хотя и знала ответ.

— Нет, живет со своей больной мамой.

— Мы с ней только что общались.

— Бедная женщина, — проговорила Маргарета, покачав головой. — Просто чудо, что у Адама хватает сил заботиться о ней. Она совсем выжила из ума. Живет в другом времени, думает, что ее мальчики еще маленькие и… да, так, наверное, и лучше для нее — не вспоминать, что случилось со старшеньким.

Юхан отложил приборы.

— А что случилось со старшим?

— Этот парень, брат Адама — как бишь его звали? Александр. Он всегда попадал в переделки, что-то поджигал, воровал, дрался. Когда ему было четырнадцать, он сел по пьяни в мамину машину и с разгона врезался в фуру. О, боже мой…

Маргарету прервал резкий звонок телефона из бара, и она оставила их.

— Как много народу здесь умирает, — заметил Юхан.

— Наверное, не больше, чем в других местах? — спросила Чарли.

— Наверное, нет, но так иногда кажется. Многие умирают молодыми, столько несчастья и горя. Очень печально.

Чарли согласилась с ним — это печально.

Она мысленно вернулась к Адаму Рену, ловеласу и разрушителю чужих семей, — мужчине, который работал садовником в семье, где пропала дочь. Как получилось, что его выгнали из Гудхамара?

К их столику вернулась Маргарета.

— Почему вас так интересует Адам Рен? — спросила она. — Его ведь ни в чем не подозревают? Я имею в виду — по поводу того, о чем вы пишете. Да, бедная девочка из богатой семьи, которая, похоже, была несчастна, несмотря на все… на все свое богатство.

— Как ты думаешь, что с ней случилось?

— С ней? Она пропала.

«Ну, настолько-то и мы в курсе», — подумала Чарли.

— Мы думаем, что, может быть, все было не совсем так, — проговорил Юхан. — Не добровольное исчезновение.

— Вы думаете, ее убили? — спросила Маргарета.

Глаза у нее расширились, и Чарли буквально услышала, как та передает информацию другим посетителям: «Кто-то лишил жизни бедную девочку».

— Мы не знаем, — ответила Чарли. — Расследование так и не было закончено.

— Тут все, как с Аннабель, — вздохнула Маргарета. — Не играет роли, что доказательства преступления не найдены или что там еще понаписали в газетах. Это не означает, что оно не совершалось.

— Точно, — кивнула Чарли.

Она так и не могла решить для себя, кем считать Маргарету — дурой или умной, поскольку ее выводы бывали порой непредсказуемы.

— У нас нет оснований полагать, что эти два случая связаны, — сказал Юхан. — Мы даже не знаем, действительно ли хоть одна из них стала жертвой преступления.

Чарли подумала, что он выражается как пресс-атташе полиции.

— Как я уже говорил, я пишу серию статей о нераскрытых случаях, — продолжал он.

Это прозвучало настолько убедительно, что Чарли не знала, радоваться или пугаться.

— Стало быть, дело Аннабелль вы считаете раскрытым? — спросила Марагарета. — Народ в наших местах придерживается иного мнения, скажу я вам.

— Кто именно? — спросила Чарли.

Повернувшись к ней, Маргарета заявила, что это всеобщее мнение и она не собирается перечислять имена и фамилии. Но они наверняка согласятся, что это странно, когда девушка «падает» с высокого моста в воду среди ночи.

— Если тебе известны какие-то подробности, то исключительно важно, чтобы ты об этом рассказала.

— Я просто говорю, что это странно, — ответила Маргарета, разводя руками. — Вот и все, что мне известно, — это очень странно.

Чарли подумала, что это действительно странно, но при этом вполне возможно — к сожалению, с пьяными подростками подобные несчастные случаи происходят сплошь и рядом.

— А вы знаете что-нибудь про семью, жившую в Гудхаммаре? — спросил Юхэан. — Все, что угодно.

— Думаю, здесь о них мало что знают, — ответила Маргарета. — Разве что сторож.

— Что за сторож? — спросила Чарли.

— Тот, который жил в Гудхаммаре в сторожке у ворот.

— А где он сейчас, этот сторож? — спросил Юхан.

— К сожалению, он уже умер.

Юхан вздохнул.

— Но у него есть сын, — продолжала Маргарета. — Иван. Иван Хедлунд.

— И он жив?

— По крайней мере, на прошлой неделе еще был жив, потому что заходил к нам пообедать.

— А где он живет? — спросила Чарли.

— Ольнэс.

— А адрес? — спросил Юхан.

Маргарета ответила, что понятия не имеет — большой красный дом в самом конце дороги.

— Поезжайте в сторону воды.

Провалы во времени

Я лежу в своей кровати в общежитии. Рядом со мной стоит воспитательница в пожелтевшей ночной рубашке и ночном колпаке, который, кажется, родом из семнадцатого века.

— Что ты натворила, Франческа? — шепчет она. — Господи, что ты делала на улице среди ночи — в одной ночной рубашке?

Я отвечаю, что просто вышла прогуляться, что не могла лежать в постели. Воздух какой-то не такой. Дышать тяжело.

Воспитательница отвечает, что это все глупости — ни одна девочка еще не жаловалась на плохой в воздух в Хёгсетере.

— Это во мне, — шепчу я. — Собственно, дело не в воздухе.

— Тогда зачем ты выходишь наружу? — спрашивает воспитательница. — Если проблема в тебе, не важно, где ты находишься.

Я открываю рот, чтобы сказать, что снаружи мне лучше, ведь там я могу свободно двигаться, но понимаю, что смысла в этом нет. Мы с воспитательницей принадлежим к разным биологическим видам. Мы не понимаем друг друга.

— Так куда же ты ходила? — спрашивает воспитательница. — Надеюсь, ты не натворила глупостей?

Я качаю головой и отвечаю, что просто шла наобум, что мне просто хотелось продышаться. Это неправда. Я ходила к общежитию Поля, чтобы выяснить, нет ли у него чего-нибудь такого, что могло бы меня успокоить. Но когда я заглянула в комнату, которую он делит со странным молчаливым парнем, его кровать была пуста. Куда ушел Поль среди ночи? Куда он мог уйти без меня?

27

Промежутки между домами становились все больше. В детстве Чарли несколько раз бывала в этих местах — один раз на выезде с классом, второй — с Бетти в гостях у фермера, державшего овец. Но тогда она не думала о красивых старинных домах и усадьбах. Они миновали здание школы, явно переделанное под жилой дом, а также похожий на замок дом — видимо, когда-то очень роскошный. С фасадов свисали оторванные желобы, окна заросли ползучими растениями. В этом упадке таились и красота, и грусть.

— Он в хлеву! — крикнул им мужчина в зеленой куртке «Хелли Хансен», когда Чарли и Юхан направились к входу в дом там, где дорога кончалась.

— Спасибо, — ответила Чарли.

— Я пойду с вами, — продолжал мужчина. — Нужно помочь ему с поросятами.

Когда они переступили порог хлева, Чарли вдохнула знакомый запах сена, удобрений и животных.

— Вот, нашел их у тебя на дворе, — сказал мужчина, который так и не представился. — Привел сюда.

— Чего вы хотели? — спросил Иван.

Он стоял, склонившись над большим пластиковым ящиком на колесах. Чарли заметила, что руки у него в крови.

— Стоять! — крикнул он огромной, похожей на волка собаке, направлявшейся к ним. Та замерла.

Они представились, и Юхан рассказал легенду о том, что он пишет о пропавших людях.

— Это очень срочно? — спросил Иван. — А то у меня тут поросята, которых надо кастрировать.

Он кивнул в сторону пластикового ящика.

Сделав шаг вперед, Чарли увидела, что ящик полон спящих поросят.

— Я должен закончить, пока не прекратило действовать снотворное, — продолжал Иван. — Так что, если хотите поговорить со мной, придется делать это, пока я занимаюсь яичками. Или подождите.

— Мы, наверное… — пробормотал Юхан, поеживаясь.

— Мы хотели бы поговорить о твоем отце, — сказала Чарли.

— Он не пропал, — ответил Иван и нахмурил лоб. — Мой папа покоится на кладбище. Хельмер, дай мне одного.

Хельмер протянул ему поросенка, которого взял за ноги. «Не очень-то нежно», — подумала Чарли, когда они закрепили маленькое животное в какой-то стальной раме. Иван выругался по поводу какой-то разболтавшейся детали.

— Нас скорее интересует не твой отец, — сказал Юхан, — а девушка из семьи, в которой он работал.

— Мильдов?

— Да.

— Об этом я мало что знаю. Я лишь иногда навещал его по выходным. Я ведь бастард, — добавил Иван и сплюнул в сточную канаву.

«А кто из нас не…?» — подумала Чарли.

— Можно спросить, зачем ты… — Юхан кивнул в сторону поросят. — Зачем ты убираешь у них яички?

— Иначе мясо будет с привкусом, — ответил Иван.

— Ты их хорошо усыпил?

— Ясное дело, я же не живодер.

Хельмер протянул Ивану нож, тот взял маленькую мошонку, сделал два ловких надреза и выдавил два яичка размером с вишню. Вытащив их, он бросил их на пол хлева. Тут же подскочила собака и слизнула добычу.

— Ты куда? — спросила Чарли Юхана, котрый быстро направился к двери.

— Пойду покурю.

Некоторое время мужчины действовали молча, как будто забыв о Чарли. Видно было, что они хорошо сработались — понимали друг друга без слов. Они поднимали и передавали друг другу поросят, Хельмер подавал Ивану инструменты, а собака заботилась об остатках.

Чарли вышла, чтобы посмотреть, что там с Юханом. Он стоял снаружи у стены хлева и курил.

— У тебя есть еще?

Юхан кивнул, протягивая ей сигарету и зажигалку.

Чарли посмотрела на поля и луга. Далеко впереди между деревьями, с которых осыпалась листва, виднелось озеро.

— Ты в порядке?

— Да, но зрелище не из приятных. Они так неосторожно с ними обращаются, как с…

— Животными?

Юхан улыбнулся.

— Думаю, этим животным повезло больше, чем многим другим, — сказала Чарли. — Посмотри, сколько здесь места.

Она указала на загон позади кучи навоза.

— И все же, — ответил Юхан. — Меня все это задело за живое.

— Двойные стандарты.

— В чем — в том, что неприятно видеть, как они поднимают поросят за ноги, отрезают им яички и кидают собаке?

— Но ведь ты ешь мясо?

Юхан вздохнул.

— Ты тоже!

— Но я, по крайней мере, не выпендриваюсь и не пытаюсь казаться лучше, чем я есть.

— Так ты ничего не почувствовала там, внутри?

— Почувствовала.

— И что же?

— Что, пожалуй, откажусь от мяса.

Из хлева вышла собака. Вокруг пасти на белой шерсти виднелись следы крови.

— Не хочу, чтобы она ко мне подходила, — сказал Юхан.

— А я-то думала, ты любитель животных. Разве ты не любишь собак?

— Нет — когда у них полная пасть поросячьих яичек.

— Вы из города, да? — спросил Иван, когда они вернулись в хлев.

— Из Стокгольма, — ответил Юхан.

— Оно и видно, — усмехнулся Хельмер.

— Как я уже сказал, мы хотели поговорить с тобой о семье Мильд, — проговорил Юхан, глядя на Ивана.

— Боюсь, я мало чем могу помочь. Я вырос у матери. Иногда по выходным посещал Гудхаммар, но это было, когда усадьбой управлял Мильд-старший, отец Рикарда.

— И ты больше там не бывал? Не встречался с Рикардом и его семьей?

— Ясное дело, бывал, но когда уже стал взрослым. У папы все тело болело, он не мог много работать, так что я ему помогал. Порой он чувствовал себя обузой Рикарду и хотел доказать свою полезность.

— Обузой? — переспросил Юхан. — Я думал, он на них работал.

— Его взял на работу отец Рикарда, Ингемар Мильд. В своем завещании он написал, что папа может остаться жить в усадьбе, даже когда не сможет работать. Но когда у папы совсем разболелась спина, он почувствовал себя лишним, и я приходил иногда, выполнял за него некоторые работы.

— Ты встречался с Франческой Мильд?

Чарли посмотрела на него. Почему ему потребовалось столько времени на размышление?

— Ну как встречался… — проговорил Иван. — Иногда сталкивался с ней, но не то чтобы мы были лучшими друзьями.

— Вы были недругами? — спросила Чарли.

— Мы не были никем. А вот папашу ее я терпеть не мог.

— Почему?

— Потому что он редкостная сволочь.

— Ты не мог бы пояснить? — попросила Чарли.

— Подлая скотина, он просто использовал людей. Да, вот мой папа, например. Отец Рикарда пообещал ему жилье, пенсию и гарантии и все такое, но Рикарду на это было совершенно наплевать. В последние годы папа буквально святым духом питался.

— А Франческа Мильд? — напомнила Чарли, чтобы вернуться к прежней теме. — У тебя есть хоть какие-либо мысли по поводу того, что с ней случилось?

Иван повернулся и сплюнул на пол, рядом с кровавыми обрезками.

— Нет, но меня бы не удивило, если бы она сама на себя руки наложила. Казалось, она немного не в себе.

— В чем это выражалось? — спросил Юхан.

— Ну, это не сложно было вычислить, когда она приехала домой в разгар учебного года с порезанными запястьями, да и вела себя странно.

Иван рассмеялся.

— Нельзя сказать, чтобы их тут сильно любили, мягко говоря, — сказал он. — Они много о себе мнили. Я слышал от людей, которые прислуживали там на каком-то званом ужине, что им не разрешили пользоваться господским туалетом. В семействе Мильдов к обычным рабочим людям относились как к скотине.

Он вытащил из ящика очередного спящего поросенка.

— Можно сказать, что популярностью они не пользовались.

— А не знаешь ли ты кого-нибудь, кто особенно сильно не любил эту семью? Кто мог бы…

— Убить? — закончил Иван.

Чарли кивнула.

— Нет, таких не знаю.

— Спасибо, что нашел время с нами побеседовать, — сказала Чарли. — Если вспомнишь что-нибудь еще — все, что угодно, — то позвони.

Она протянула ему свою визитку — ту, на которой не значилась ее должность, только имя и телефон.

— Что-то все это попахивает полицией, — буркнул Хельмер.

Чарли почти и забыла, что он не только предмет обстановки. Он же тем временем раскурил старую трубку и подозрительно посматривал на Чарли.

— Да нет, — ответил Юхан. — Просто я стараюсь собрать как можно больше фактов, прежде чем сесть писать.

— Ну, я вам рассказал все, что знал, — проговорил Иван. — Так что можешь забрать.

Собираясь протянуть карточку обратно, он уронил ее в канаву с мутной желто-красной жидкостью.

— Сожалею, — проговорил он.

Когда они уже сидели в машине, позвонила Сюзанна и спросила, будет ли Чарли обедать. Чарли бросила взгляд на часы в машине. Половина пятого.

— Уже еду, — ответила она в трубку.

Потом она повернулась к Юхану.

— У Сюзанны готов обед. Позвонить, спросить, найдется ли у нее порция и для тебя?

— Спасибо, но я поужинаю сегодня в пабе, — ответил Юхан. — Высади меня возле него.

— Вид у тебя бледный. От вида крови?

— От всей ситуации.

— Ты настоящий стокгольмский парень.

Чарли улыбнулась ему.

— Потому что у меня есть чувства?

— Потому что ты не знаешь, каким путем еда попадает к нам в тарелку.

— Если бы я вырос здесь, все было бы по-другому.

Юхан посмотрел в окно, где с поля поднялась стая черных птиц.

— Если бы ты вырос здесь, ты сам был бы другим, — ответила Чарли.

Франческа

Я все чаще размышляла о том, чтобы навестить семью Поля. Меня останавливало то, что мне обычно тяжело разговаривать с незнакомыми людьми, а если у них горе — то и подавно. Но меня тянуло туда. Я хотела встретиться с его близкими, поделиться своими подозрениями, услышать, что они по поводу всего этого думают. Если папа или брат Поля посоветуют мне забыть обо всем, возможно, я так и сделаю.

Позвонив и спросив разрешения приехать, я попросила маму отвезти меня.

— «Похоронное бюро Бергманов», — прочла мама на табличке перед домом Поля. — Это фирма его родителей?

— Его папы и дяди, — ответила я. — А его брат Якоб там подрабатывает.

— А сколько лет его брату?

— Кажется, девятнадцать или двадцать.

— Что за работа для молодого человека, — проговорила мама.

— Такая же работа, как и любая другая. Поль тоже иногда помогал.

— В чем?

— Одевал покойников.

Мама покачала головой.

— Тогда, наверное, нет ничего странного в том, что он был немного не в себе.

— К мертвым это не имеет никакого отношения, — возразила я. — Во всем виноваты живые.

Мама высадила меня и сказала, чтобы я позвонила, когда захочу, чтобы она приехала и забрала меня.

Я пошла по гравиевой дорожке к дому, где вырос Поль. Казалось, уже издалека видно, что в этом доме поселилось горе — деревья и цветы уныло повисли, прижимаясь к земле. У дома стоял ржавый красный «ситроен», а под большим натянутым брезентом я разглядела катер, о котором рассказывал Поль, — его нельзя было спускать на воду из-за многочисленных трещин в корпусе. Мне показалось, что я вижу Поля в саду. Здесь он был маленьким мальчиком, разводил костры в лесу, ходил хвостиком за папой, работавшим с покойниками. Здесь он научился ходить, ездить на велосипеде, водить трактор. Здесь его укусила земляная оса, так что он чуть не умер от аллергического шока. Потому что опасно жить так далеко от всего, пояснил он, — в случае чего не добраться до больницы.

Дойдя до входной двери, я даже не успела постучать — дверь открылась сама.

— Я тебя напугал? — спросил Якоб, когда я сделала шаг назад. — Звонок не работает. Обувь не снимай, мы тут давно не убирали.

Вслед за Якобом я прошла в дом. Он был выше Поля ростом, теперь я обратила на это внимание, и более мускулистый, но темные волосы и глаза были в точности такие же, как у Поля.

Мы вошли в темную старомодную кухню. При скудном освещении я даже поначалу не заметила, что за столом сидят пожилой мужчина и седовласая женщина. Увидев меня, они медленно поднялись.

— Это Франческа, близкая подруга Поля, — представил меня Якоб. — Сядь, бабушка, — продолжал он, когда бабушка Поля покачнулась и ухватилась за край стола.

Я подошла и поздоровалась с обоими.

— Кристер, — представился папа.

— Я его бабушка, — сказала женщина, представившаяся как Анни.

У нее были такие же теплые карие глаза, как у сына и внуков.

— Очень мило с твоей стороны приехать к нам, — сказал Кристер.

На нем были рабочие брюки и замызганная футболка в катышках. Одежда как-то странно не вязалась со слезами, которые вдруг потекли по щекам, исчезая в бороде.

— Хочешь кофе? — спросил Кристер.

— Да, с удовольствием, если это не сложно.

— У нас целый кофейник на подходе, — произнес Кристер и отошел к столешнице, на которой стояла кофеварка.

Он сутулился, как очень старый человек, хотя ему едва перевалило за сорок. Мне подумалось, что именно так выглядят родители, потерявшие ребенка.

Казалось, отсутствие Поля заполняет собой всю кухню до последнего уголка.

— Садись, — сказала Анни, кивая на стул. — Садись, девочка.

Я послушно села и взяла с тарелки, которую поставил передо мной Кристер, сухое печенье.

— Да уж, мы не избалованы визитами чистой публики из Адамсберга, — сказала Анни. — После похорон мы от них ни единого чиха не слышали.

— Да и до того тоже, — добавил Кристер. — Только цветы прислали — огромный букет, стоивший, наверное, целое состояние. Разве не выброшенные деньги — все эти цветы?

Он обернулся и указал куда-то в глубь дома — где, по всей видимости, и стояли цветы.

— Они свято блюдут традиции, — ответила я. — А учитывая, сколько стоит семестр, с деньгами у них все в порядке.

— И то правда, — проговорил Кристер.

— Не надо было отправлять его туда, — вздохнула Анни. — С самого начала не надо было его туда отправлять.

— Мы сделали то, что нам тогда казалось лучше всего.

— Не надо было тебе продавать все, что у тебя было, чтобы отправить его в этот интернат. Лучше бы ты этого не делал.

— Ты, вероятно, забыла, каково ему приходилось здесь, мама. Забыла, как с ним обращались в Гюльстенской школе.

Анни покачала головой. Ничего она не забыла. Но мальчик мог бы пойти в другую муниципальную школу. Ну да, они могли бы переехать в другое место. Куда угодно.

— Бабушка, — проговорил Якоб, макая печенье в кофе. — Мы просто с ума сойдем, если не прекратим сыпать себе соль на раны.

— А что плохого в том, чтобы сойти с ума? — спросила Анни и потянулась за печеньем. — В этом мире, как мне кажется, более нормально быть сумасшедшим, чем не быть. А ты как считаешь, Франческа?

— Думаю, и то, и другое достаточно непросто, — ответила я. — Но самое ужасное — это находиться где-то посредине. В смысле — отдавать себе отчет в своем безумии.

Анни улыбнулась мне.

— Ты мудрая девочка, — сказала она. — Понимаю, почему ты так нравилась Полю. У вас с ним наверняка всегда находилось, о чем поговорить.

— Всегда.

Я закашлялась, чтобы прогнать слезы, все время норовившие прорваться.

— Я хочу, чтобы вы знали: Поль был самым умным и самым веселым из всех, с кем мне когда-либо довелось встречаться.

— Хочешь взглянуть на его комнату? — спросил Якоб, когда я допила кофе и съела две печеньки.

Я кивнула и следом за Якобом прошла в гостиную со старомодной мебелью разных пород дерева и разных цветов, от вида которой у моей мамы в одну секунду началась бы мигрень. На стенах висели семейные фотографии в рамочках — два почти одинаковых снимка беззубых улыбающихся детей.

— У нас у обоих были такие большие головы, — сказал Якоб, кивнув на фотографии.

— Разве не у всех детей большие головы — в смысле, относительно тела?

— Да, но мы были особо головастые.

— А это ваша мама? — спросила я, указывая на фото на другой стене.

Вопрос мог показаться излишним — очевидно, что женщина, державшая одного мальчика за руку, а другого на коленях, за спиной которой стоял молодой Кристер, положив руку ей на плечо, и есть та самая мама, о которой Поль не любил говорить.

— Да, — ответил Якоб. — Это мама.

Мы пошли дальше. Дом был большой и остро нуждался в уборке — горе наложило на него свой отпечаток в виде пыли и грязи.

— Так я могу посмотреть комнату Поля? — спросила я, потому что мне хотелось понюхать его подушку, потрогать вещи, к которым прикасались его руки, увидеть одежду, которую он носил. Я хотела приблизиться к нему, насколько возможно.

Нас прервал звонок телефона.

— Якоб! — крикнул Кристер. — Можешь подойти?

— Конечно, — ответил Якоб и кивнул мне. — Слева от лестницы. Можешь не торопиться.

Я поднялась по лестнице, зашла в комнату слева от нее и осторожно закрыла за собой дверь. В комнате, в отличие от остального дома, все было прибрано и аккуратно сложено. Кровать была заправлена так, как нас заставляли заправлять в Адамсберге — ровненько расправив покрывало, завернув его под матрас. Я подошла к окну. Оно выходило на ельник. Я представила себе Поля сидящим за столом — как он смотрит в окно на этот вид, мечтая о будущем, которое окажется лучше настоящего. Один за другим я открывала ящики массивного письменного стола. Там лежало только то, что обычно лежит в таких ящиках — ручки, блокноты, стирательные резинки. Поднявшись, я подошла к комоду, стоявшему под скатом крыши, и начала перебирать его содержимое. Учитывая, что я сама не знала, что именно ищу, я работала на удивление систематизированно и целенаправленно. Потом я приблизилась к платяному шкафу — дыхание у меня перехватило, когда я увидела хорошо знакомые мне вещи Поля. Там висела рубашка, в которой я увидела его в первый день в Адамсберге, коричневая кофта, совершенно потерявшая форму после того, как он постирал ее в слишком горячей воде. Я поднимала стопки одежды, шарила руками под футболками и носками, но ничего не находила. Закрыв двери шкафа, я вздохнула и оглядела комнату. Потом встала на колени и заглянула под кровать. Ничего. «Что я себе вообразила? — подумала я. — Это не как в сказке, где улики и объяснения лежат на поверхности». Присев на кровать, я посмотрела на корешки книг у стены: «Процесс», «Война и мир» и «В поисках утраченного времени» теснились рядом с философскими трудами Сартра, Камю и Руссо. «Очень в духе Поля», — подумала я, и тут мой взгляд упал на книгу, которую я никак не ожидала увидеть у Поля на полке. Святое Писание. Библия.

28

Стол был накрыт, Сюзанна зажгла свечи.

— Когда я ехала к тебе, предполагалось, что я буду заботиться о тебе, а не наоборот, — усмехнулась Чарли, усевшись.

— А ты мне уже помогла, разве не видишь?

Сюзанна улыбнулась, и Чарли подумала, до чего же подруга не похожа на ту женщину, которая встретила ее здесь три дня назад.

— Как идут дела? — спросила Сюзанна. — Нашли еще что-нибудь?

— Пока мало что. Ты знаешь Адама Рена?

— Знаю, но не то чтобы мы общались.

— Тебе о нем что-нибудь известно?

— По личным впечатлениям — нет, он гораздо старше. Но он флиртует направо и налево, как я слышала. Думаешь, он что-то знает?

— Не могу сказать, — ответила Чарли. — Но он работал в Гудхаммаре.

— Так спроси его.

— Он не особо рвется разговаривать.

Исак должен был приехать за детьми в шесть часов, но уже в двадцать минут шестого близнецы пошли к воротам ждать его.

Стоя у окна кухни, Чарли смотрела им вслед. На них были одинаковые футболки с именами футболистов поверх флисовых курток, за собой они тащили маленькие красные чемоданчики на колесах. Они прошли по дорожке до калитки и там, взобравшись на столбы с двух сторон от ворот, уселись, глядя на дорогу.

Время шло, начало темнеть. Вот уже шесть, пять минут седьмого, десять минут седьмого.

— А что, если он не приедет? — спросила Чарли. — Он ведь приедет?

— Очень надеюсь, — ответила Сюзанна.

— Позвони ему.

Сюзанна достала телефон.

— Отключен, — произнесла она через некоторое время.

— Почему он не приезжает? — спросил Мелькер, спустившись вниз. — Что за дела?

— Ты ведь все равно не хотел ехать, — сказала Сюзанна.

— Я собирался поехать ради них, — сказал Мелькер. Подойдя к окну, он кивнул на маленькие фигурки на столбах, уже едва различимые в темноте. — Никогда ему не прощу, если он не приедет.

«Простишь», — подумала Чарли.

Десять минут спустя Сюзанна открыла кухонное окно и крикнула Тиму и Тома, чтобы они вернулись в дом. Еще через десять минут она пошла и забрала их. Руки и ноги у них замерзли, но их не интересовали ни тепло, ни горячий шоколад. Единственное, что они желали знать, — почему не приехал папа.

Тим расплакался, когда Сюзанна начала объяснять, что Исаку, вероятно, помешали дела.

Какие такие дела? Что, он не хочет с ними встречаться?

— Ясное дело, хочет, — проговорила Сюзанна. Она притянула обоих мальчишек к себе и по очереди целовала в макушки. — Ясное дело, он хочет вас увидеть, но сейчас все так…

По ее голосу Чарли поняла, что Сюзанна сама вот-вот расплачется.

Сверху спустился Нильс. Он открыл сумку, которую поставил в холле, и начал выбрасывать содержимое на пол.

— Пойду порисую, — пробормотала Сюзанна.

Надев деревянные башмаки, она исчезла.

Чарли не знала, что делать с мальчиками. «Наверное, самое ужасное в родительской роли, — подумала она, — что ты не в состоянии защитить своих детей от всех предательств и разочарований».

— Прекрати, Хиббен, — строго сказал Нильс, когда пес пришел полюбопытствовать, что же происходит. — Вали отсюда! — продолжал он, когда Хиббен начал нервно лизать его лицо. Резко выбросив руку, он отшвырнул собаку, так что та проехалась животом по полу.

— Ты что делаешь, гадина? — закричал Мелькер. Он подбежал к брату, занеся руку для удара.

— Прекрати, — сказала Чарли.

Она схватила Мелькера за руку, но тот вырвался. Тогда она вцепилась в него еще крепче и заставила успокоиться. Тим и Том рыдали в голос.

— Она пропала! — закричала вдруг Сюзанна из прихожей.

Она вбежала в кухню с вытаращенными глазами.

— Картина пропала, — повторила она. — Та самая. Где Аннабель.

29

Чарли никак не могла заснуть. Она убеждала себя закрыть глаза, но малейший скрип в доме заставлял ее подскочить и начать прислушиваться к темноте. Она представляла себе портрет Аннабель — развевающееся платье, ветер в волосах, мост, створки дамбы. Внезапно лицо Аннабель менялось, она превращалась в Франческу. Франческа с улыбкой на губах, с поднятой рукой, словно машет кому-то…

В конце концов Чарли все же задремала, но в шесть часов утра снова подскочила, не находя себе места. Она подошла к окну, отодвинула штору и оглядела укутанный утренним туманом сад — никаких человеческих силуэтов не видно. Чарли осторожно спустилась вниз по лестнице, чтобы не разбудить подругу, но, когда она спустилась, Сюзанна уже сидела на диване.

— Не могла заснуть, — пояснила она. — Когда у меня не получается заснуть, я спускаюсь вниз и ложусь здесь. Где-то я слышала, что полезно сменить обстановку.

— Похоже, не очень-то помогает, — ответила Чарли.

— Я не чувствую себя в безопасности. Мне тревожно в собственном доме.

— Понимаю. Но, скорее всего, ничего серьезного.

Чарли подумала об украденной картине, о старой женщине, угостившей близнецов конфетами, человеке в саду, разговорах об Исаке в поселке. Что уж тут удивляться, что Сюзанна не чувствует себя в безопасности.

— Что-нибудь новое от Исака? — спросила Чарли, когда Сюзанна вернулась, отвезя мальчиков в школу.

— Да, он позвонил и сказал, что я все неправильно поняла — мы якобы договорились на сегодня.

— Ты ему веришь?

— У меня нет другого выбора. А по голосу мне показалось, что он скучает по детям.

— Мы можем потом заехать к Лоле? — спросила Чарли. — Мне нужно поговорить с ней.

— О чем?

— Хочу спросить, что она помнит о Гудхаммаре и Франческе.

— Сейчас половина девятого, — сказала Сюзанна. — В это время она спит — пушками не разбудишь.

— Тогда, может быть, через часик-другой?

— Разумеется. Все равно пора ее проведать. Черт подери, приходится стать мамой своей собственной маме! Утомительно до чертиков.

Чарли кивнула. Именно так — утомительно до чертиков.

Лола жила в съемной квартире над киоском с хот-догами на главной улице Гюльспонга. Первая буква на табличке у двери отвалилась, осталось только «арола Юнссон». Дверь стояла незапертая. Сюзанна открыла ее, не постучав.

— Мама! — позвала Сюзанна, когда они вошли в прихожую. — Ты дома?

Ответа не последовало.

В квартире пахло затхлостью и этанолом, но, когда они проходили мимо кухни, Чарли увидела следы периода просветления у Лолы. Занавески были подобраны в цвет скатерти, а в глиняных горшках на окне когда-то обитали пеларгонии. Но Лолы не было видно.

— Мама! — снова окликнула Сюзанна.

Они с Чарли переглянулись, подумав об одном и том же. Чарли почувствовала легкий приступ дурноты.

«Только бы не найти безжизненное тело, — подумала Чарли. — Чертов боженька, избави нас от такой находки».

Лола лежала в постели в спальне.

— Что вы тут делаете? — спросила она сонным голосом, увидев их. — Что с вами такое? Зачем сваливаетесь как снег на голову, даже не предупредив?

— Я твоя дочь, — сухо ответила Сюзанна. — А тебе следовало бы нас поблагодарить.

Она указала на пол. Только теперь Чарли заметила дымящийся окурок, уже прожегший дыру в коврике. Рядом виднелось еще несколько таких же черных следов — Лола явно не впервые засыпала с непотушенной сигаретой.

— Перестань обращаться со мной как с ребенком, Сюзанна, — заявила Лола, садясь в постели.

— Тогда перестань, ради всего святого, вести себя как ребенок.

— Смени тон, — ответила Лола, подняв указательный палец и уперев его в дочь. — Не смей разговаривать со мной в таком тоне в моем собственном доме.

Она перевела взгляд на Чарли, и ее лицо смягчилось.

— Чарлин? — спросила она, протирая глаза. — Это правда ты?

— Мама, надень что-нибудь, — сказала Сюзанна, прежде чем Чарли успела ответить. — Мы подождем тебя в кухне.

Когда они уселись за кухонный стол, Сюзанна развела руками.

— Черт знает что! В один прекрасный день она спалит весь дом.

— Я слышу, — крикнула Лола из спальни. — Я все слышу.

— Прекрасно! — заорала в ответ Сюзанна. — На то и был расчет.

— Я стараюсь изо всех сил, — сказала Лола, выходя в кухню.

На ней был халат в цветочек и странная широкая повязка в волосах.

— Чарлин Лагер, — произнесла она и покачала головой. — Вылитая мать.

Она подошла к плите, включила вытяжку и закурила.

— Подумать только, что вы, девочки, снова нашли друг друга, — продолжала она. — В детстве вы были как сестренки — спали в обнимку, причесывали друг другу волосы, вместе купались в ванной.

— Да, — ответила Сюзанна. — Мы тянулись друг к другу, когда все вокруг казалось ненадежным.

Лола сделала вид, что не заметила горечи в ее комментарии. Она взяла с полки над плитой упаковку «Трео»[14]. Шипение упавшей в воду таблетки навело Чарли на мысли о Бетти. Сколько раз Бетти начинала утро с шипучей таблетки «Трео»! Лола проглотила жидкость в несколько глотков и принялась рыться в шкафах в поисках угощения.

— Мама, достаточно просто кофе, — сказала Сюзанна.

— Зачем вы пришли? — спросила Лола, включив кофеварку. — Мне казалось, ты меня совсем позабыла, Сюзанна.

Она бросила на дочь обиженный взгляд.

— Мы хотели поговорить о семействе Мильд, — сказала Чарли. — О тех, которые владеют Гудхаммаром. Ты ведь убирала у них?

— Да, было дело, — ответила Лола. — Когда-то я работала на этих высокомерных господ и их странных дочерей.

— Почему ты никогда мне об этом не рассказывала? — спросила Сюзанна.

— Да с какой стати мне рассказывать? — удивилась Лола, — Это было сто лет назад. Кстати, ты, кажется, ходила туда со мной несколько раз. Но ты была совсем маленькая, годика четыре-пять. Можно спросить, с чем связан ваш интерес к этому старому дому?

— В детстве Бетти несколько раз водила меня туда, — пояснила Чарли. — И я помню, что все кончалось ссорой.

— Поссориться с Бетти — проще простого, — ответила Лола и улыбнулась. — Я всей душой любила эту женщину, но когда у нее начинался спад, она становилась…

— Думаю, Чарли представляет себе, какой она была, — вставила Сюзанна.

— Моя мама тоже там убирала? — спросила Чарли, хотя была и так вполне уверена в ответе.

Лола засмеялась и пояснила, что нет, Бетти уборкой не занималась. Убирать она совсем не умела, а там, в Гудхаммаре, все было очень строго. Не дай бог пропустить хоть уголок. А теперь все ветшает и разрушается. Безумие, по мнению Лолы, бросить такой дом, даже не продав его — оставить такую роскошную старинную усадьбу просто разрушаться от времени. Но после того, что случилось с девочкой… наверное, они не хотели воспоминаний, заключила Лола.

— Как ты думаешь, что с ней случилось? — спросила Чарли. — Куда подевалась Франческа Мильд?

— Понятия не имею, — пожала плечами Лола. — Да и никто не знает. Либо сбежала, либо руки на себя наложила — по крайней мере, так в поселке болтали. Но никого из этой семьи я с тех пор больше никогда не видела.

Раздался телефонный звонок. Лола поднялась и вышла. Они услышали, как она сняла трубку и сказала, что само собой, она придет, да, она же сказала, что придет.

— Подруга звонила, — пояснила она, вернувшись в кухню. — Спрашивала про сегодняшний праздник урожая. Вы пойдете?

— Да, — кивнула Сюзанна. — Мы собираемся.

— Вот и здорово, — проговорила Лола. Потом она наморщила лоб, словно ее поразила неожиданная мысль. — Черт, а где мальчишки-то?

— В школе, — ответила Сюзанна. — Да, они ходят в школу, и тебе это известно, — продолжала она, видя удивление на лице Лолы.

— Я думала, сегодня суббота, — пробормотала Лола. — А оказывается, всего лишь чертова пятница. И праздник урожая, — продолжала она. — Ведь сегодня праздник урожая.

Сюзанна вздохнула по поводу этих бесконечных повторов.

— Я в курсе, — сказала она. — Как я уже сказала, мы тоже на него собираемся.

— А мальчики?

— Они будут у папы, — ответила Сюзанна. И добавила, поскольку Лола продолжала с удивлением смотреть на нее:

— Да, у них есть папа. Его зовут Исак.

— Я знаю, как его зовут, — ответила Лола. — Но мне показалось, что он свалил.

— Так и было. Но сейчас он, похоже, вспомнил о детях. Они пробудут у него неделю. А учитывая тот факт, что у меня тут не стоит очередь из родственников, желающих посидеть с моими детьми, я чертовски этому рада.

Чарли стало не по себе. Ей не нравилось слушать, как другие ссорятся, будто забыв, что они не одни.

— Расскажи о Франческе Мильд, — прервала она.

— Да я уже все и рассказала, — ответила Лола. — По крайней мере, все, что знала. Я просто убирала у них в доме. У нее в комнате, насколько я помню, черт-те что творилось. Она не хотела, чтобы я туда заходила. Говорила — ей не нравится, когда за ней убирают другие.

Лола улыбнулась.

— У нее был депресняк. Помню, я еще подумала — как можно впасть в тоску, сидя среди такой роскоши? Но, тем не менее, так и было.

Чарли с трудом сдержалась, чтобы не сказать: «Ты забыла, как она просила тебя купить ей вина? Стало быть, какие-то отношения вас связывали, раз она обратилась к тебе с такой просьбой». Но вместо этого она произнесла фразу, которую однажды сказал Андерс и которая ее тогда сильно насмешила:

— Между деньгами и счастьем нет корреляции.

Лола взглянула на нее и покачала головой.

— Видать, ты имеешь в виду, что деньги и счастье не так уж сильно связаны? Просто выражаешься по-умному? Я, знаешь ли, не ученый, но одно знаю точно — можно быть чертовски несчастным от того, что у тебя нет денег.

— Согласна на все сто, — ответила Чарли.

Лола пошла и подлила себе кофе, не спросив их, хотят ли они добавки. Потом она снова села, покачала головой.

— Что такое? — спросила Сюзанна.

— Просто думаю про этих сволочей-мужиков.

— Мама!

Сюзанна поднялась, взяла кофейник и вылила остатки кофе, половину себе, половину Чарли.

— Все они одинаковые уроды, — продолжала Лола. — Твой папаша, Исак, все.

— У меня нет сил опять это выслушивать, мама.

— Я просто говорю тебе, как есть. Просто говорю, что все мужчины — свиньи, в глубине души все они одинаковые. Может показаться, что ты встретила исключение, но рано или поздно выясняется, что это не так — исключений не бывает.

Чарли отметила про себя, что Бетти говорила слово в слово то же самое — пока не появился Маттиас.

— Только не Маттиас, — проговорила она, не успев взвесить свои слова. — Маттиас — исключение, подтверждающее правило.

Лола грустно улыбнулась.

— Да, твоя мать всегда так говорила. Но в таком случае я не понимаю, почему она ничего не сделала, чтобы спасти это исключение.

— Что ты хочешь сказать?

Чарли со стуком поставила чашку на стол.

— Я хочу сказать — зачем же она тогда смотрела, как он тонет? Почему хотя бы не попыталась его спасти?

— Что ты такое плетешь, мама? — изумилась Сюзанна.

— Она сама мне все рассказала, — продолжала Лола. — Что они с Чарлин сидели на берегу и смотрели, как он тонет.

— Подожди! — крикнула Сюзанна, когда Чарли ринулась в прихожую.

— А что я такого сказала? — донесся до Чарли голос Лолы. — Она же сама там была. Сама знает, что произошло.

Провалы во времени

— Где ты это достал? — спрашиваю я Поля. Я показываю ему коричневую баночку с оранжевыми таблетками. Мы в его комнате в Таллюддене. Все остальные пошли к озеру — болеть за школьную команду в ежегодных состязаниях по гребле.

— Тайные связи, — отвечает Поль.

Я вспоминаю слова папы о том, что Адамсберг — это школа, дающая ключи от закрытых дверей, важные связи, которые пригодятся потом в течение всей жизни. Только теперь я начинаю понимать смысл его слов.

— Но что это такое?

— Психиатрическое лекарство. Я уже не помню, от какой болезни.

— Добудь еще, — говорю я, забираясь в оконную нишу. — Что бы это ни было, добудь еще.

Поль говорит, что настоящий эффект пока не наступил. Он садится напротив меня на подоконник, уперевшись ногами в мои ноги. И вдруг мир меняет цвет и форму. Все становится светлее, мягче, меня охватывает радостное чувство, и оно вырывается наружу смехом. Поль тоже смеется. Мы смеемся желтым листьям на березах за окном, садовнику, который копается на грядках возле Маюрена. Мы смеемся немцу, норвежцу и Бельману, который пописал в суп.

Я смеюсь так, будто в жизни не слышала ничего смешнее.

Мы принимаем еще по таблетке. Не потому, что хотим умереть или типа того. Мы просто хотим продолжать смеяться. Но веселее не становится. Я думаю, что надо запомнить до следующего раза: от того, что принимаешь больше таблеток, веселее не становится.

30

Только оказавшись на улице, Чарли заметила, что забыла куртку. Сюзанна, выбежавшая следом за ней, держала ее в руках.

— Не обращай внимания на эту старую алкоголичку, — сказала она, протягивая Чарли куртку.

— Мне надо пройтись, — сказала Чарли.

— Тогда я схожу пока в магазин, — ответила Сюзанна. — Давай встретимся у машины. И не воспринимай всерьез то, что говорит мама. Она несет какую-то пургу.

Чарли уже пошла прочь. Сердце билось так, словно она пробежала стометровку. В мыслях она вернулась на берег рядом с Люккебу, поместила Бетти рядом с собой, а сама сидела, подтянув колени к подбородку, глядя на Матттиаса, качающегося в лодке. Почему, тысяча чертей, Бетти ничего не предприняла?

Не доверяй мужчинам, говорящим красивые слова.

Маттиас — исключение, подтверждающее правило.

Слишком светло. Кто-нибудь может убрать весь этот свет?

Чарли остановилась. Она дошла до того здания, которое когда-то было кондитерской. На старой доске для объявлений у входа, среди сотен ржавых скрепок и белых обрывков бумаги виднелась рукописная бумажка о продаже щенков и рядом — еще одна афиша о праздничных мероприятиях вечера. «Давайте отметим то, что мы собрали!»

Чарли уселась на лестнице, ведущей к входу. В голове с новой силой закрутились вопросы, мучившие ее с лета:

Что ты за человек, Бетти Лагер?

Какая ты была и на что была способна?

Ужасно обнаружить, что нельзя полагаться на собственную маму, но теперь она вдруг осознала, что не может полагаться даже на себя. Да и как полагаться, если ее память в состоянии стереть самое важное?

Кто я? Что за человек Чарлин Лагер?

Ответ находился дальше, чем когда бы то ни было. Казалось, она стоит одной ногой в одном мире, другой — в другом, в двух разных реальностях. Она находилась во всех возрастах одновременно: маленькая девочка, старавшаяся поспевать за Бетти, взрослая женщина, идущая по следу Бетти. Может быть, хватит? В теле появилась странная легкость — казалось, ветер может подхватить ее и унести прочь от этого места. Что ее здесь держит?

Зазвонил телефон. Сюзанна сказала, что сидит в машине на парковке за магазином «Ика».

— Иду, — ответила Чарли.

Поднявшись слишком резко, она покачнулась и вынуждена была схватиться за перила, чтобы не упасть. Перила держались плохо, так что она некоторое время раскачивалась вместе с ними, прежде чем вернула себе утраченное равновесие.

Проходя мимо продуктового магазина, она услышала, как кто-то что-то выкрикивает. Прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, что кричат ей.

— Что, такая чистюля, что и поговорить не хочешь?

На нее снова накатило чувство нереальности. Она маленькая. Крепко держится за руку Бетти. «Прекрасно выглядишь, Бетти. А посмотрите-ка на малышку. Вылитая мать».

«Я как она, — подумала Чарли. — Не важно, что я делаю. Я навсегда останусь дочерью Бетти».

Она посмотрела на мужчин. Их было трое — одетые не по погоде, с бурно разросшимися бородами. Те же самые, что сидели на скамейке тогда? Выглядели они очень старыми, но алкоголь такая штука — он заставляет людей стареть раньше времени.

— Что, такая чистюля, что и поговорить не хочешь? — крикнул все тот же голос.

— Настроения нет, — крикнула в ответ Чарли, продолжая идти.

— А выпить? — спросил другой. — Хочешь глотку промочить?

Она покачала головой, хотя никогда еще ей настолько сильно не хотелось выпить.

— Точно? У тебя такой вид, будто ты замерзла. А у меня есть то, что тебя согреет и порадует. Совершенно не открытая маленькая бутылочка, — продолжал он. — Но, так и быть, пропусти свой ход, если не хочешь, я не из тех, кто отдает такие сокровища людям, которые их не ценят.

Она развернулась, подошла к скамейке и, не говоря ни слова, взяла у него из рук бутылку. Отвинтила крышку, которую явно уже открывали, и влила в себя большой обжигающий глоток. Тепло распространилось в груди и покатилось дальше в живот, словно огненный шар. Быстро отпив еще глоток, она вернула мужчине бутылочку, поблагодарила и почти бегом устремилась к парковке, где ее ждала Сюзанна.

— Прошу прощения за маму, — сказала Сюзанна, когда Чарли уселась в машину. — Надеюсь, ты понимаешь, что она далеко не всегда соображает, о чем говорит.

— Прекрасно она соображает, — возразила Чарли. — А иначе откуда бы ей знать?

— Все так и было на самом деле? Он утонул у вас на глазах?

— У меня на глазах. Но я совершенно не помню, чтобы при этом присутствовала мама. Помню только, как я сидела на берегу. Сидела и ничего не предпринимала.

— Ты была ребенком, — ответила Сюзанна. — Ты была ребенком, а Бетти была взрослая. Во всем виновата Бетти.

Чарли открыла было рот, чтобы что-то сказать — возможно, привести какие-то смягчающие аргументы в защиту Бетти, но сил не было. Во всем виновата Бетти — с Бетти все начиналось, ею же и заканчивалось.

31

Позвонил Юхан. Чарли посмотрела на дисплей, но не ответила. Ей хотелось одного — побыть в одиночестве.

— Поеду покатаюсь, — заявила она, когда они подъехали к дому.

— Я как раз собиралась приготовить обед на скорую руку, — сказала Сюзанна.

— Поем позже, — ответила Чарли. — У тебя есть сигареты, чтобы мне взять с собой?

— Разумеется.

Сюзанна похлопала себя по карману куртки, достала и протянула Чарли пачку «Мальборо» и зажигалку.

Чарли поехала к церкви. Припарковавшись возле высокой поросшей мхом каменной стены, она вошла в ворота и двинулась вдоль по слабо освещенной гравиевой дорожке к могиле Бетти. Там, под большим каштаном, стоял простой камень. Он выглядел таким же заброшенным, как и в первый (и единственный) раз, когда Чарли наведывалась к нему. Может быть, стоило бы посадить растение, не боящееся мороза? Тут она вспомнила презрение Бетти к традиционным кладбищам. Даже после смерти она не могла усидеть на месте, поэтому заставила Чарли пообещать развеять ее прах над Скагерном. Но все вышло не так. Чарли даже не помнила, спрашивал ли ее кто-нибудь по поводу похорон. Период после смерти Бетти полностью выпал из памяти. Она протянула руку к голубю, изображенному на камне. Голубь был грязный. Чарли оттерла его, как смогла, рукавом куртки.

Черт тебя подери, Бетти, почему же ты ничего не сделала? Если он и впрямь был мужчиной, который все знал о тебе и все же тебя любил, — почему ты позволила ему просто так утонуть?

— Я не могла пошевелиться, солнышко, — раздался у нее в голове голос Бетти. — Сама не знаю почему.

Закуривая сигарету, Чарли присела на корточки за камнем, чтобы укрыться от ветра.

В голове вновь зазвучал голос Бетти:

«Может быть, именно потому, что он знал обо мне все, ему пришлось умереть? Мне невыносима мысль о том, кем я была в его глазах».

Фразы звучали так реально, что Чарли задумалась, не слышала ли она их в действительности. «Или я сама теряю ощущение реальности, — подумала она. — Скоро начну видеть бабочек на черных стенах».

— Не понимаю я тебя, Бетти, — прошептала она и загасила сигарету о землю.

Когда она поднялась, небо заволокло темными тучами. Словно посреди дня вдруг настала ночь. Она двинулась по выровненной граблями дорожке. Ей предстояло посетить еще несколько могил.

Тут ей послышался звук. Шаги? Она замерла, оглядывая кладбище. Никаких теней не видно. Однако состояние внутреннего покоя сменилось настороженностью. Вскоре она разыскала более новый участок кладбища. Надгробья здесь еще не поросли мхом, холмики не сгладились. Увидев отсвет горящей свечи, она поняла, что идет в правильном направлении. Последнее пристанище Аннабель было усыпано цветами, плюшевыми мишками, маленькими картинами в рамках с теплыми словами. На могиле горели свечи. Как долго может гореть поминальная свеча? Или кто-то только что побывал здесь и зажег их? Она прочла надпись на темном полированном камне. «Аннабель Роос — любим, скорбим», а затем даты ее рождения и смерти. А ниже уже высечены имена ее родителей и даты их рождения — и лишь оставлено место, чтобы вписать дату смерти. Не впервые Чарли видела такое, но каждый раз ей становилось не по себе — словно могила стояла и ждала, пока в нее лягут. Она села и начал читать надписи в рамочках. Здесь было все от стандартных слов «спи спокойно» и «покойся с миром» до глубоко личного «Ничто уже не будет как прежде, когда тебя нет рядом, Прекрасная Анна», а рядом большое жирное двоеточие — как та татуировка, которую Аннабель и ее лучшая подруга Ребекка сделали у себя на запястьях. «Продолжение будет». И дальше — цитата на латыни: «Alis volat propriis». Чарли достала телефон и погуглила: «Она летит на собственных крыльях». Чарли задумалась обо всем том, что уже не сбудется для этой девушки — обо всем, что ждало ее и что ей уже не суждено пережить. Все ее мысли, мечты, цели — одно мгновение перечеркнуло все. Теперь ее имя будут произносить шепотом, пугая молодых: «Помни, что сталось с той девушкой. Не забудь, чем кончила Аннабель».

— Не холодно сидеть прямо на земле? — произнес голос у нее за спиной.

Чарли подскочила на месте. В следующую секунду она обернулась, и знакомый голос обрел лицо. Это был Фредрик Роос, отец Аннабель.

— Фредрик? — воскликнула она. — Я только…

— Не надо извиняться, Чарли.

— Так красиво, — проговорила Чарли, указывая на цветы.

— Ребекка и Вильям часто ходят сюда и приносят цветы, — ответил Фредрик. — Хорошо, что она не одна. Глупо, конечно, но я постоянно боюсь, что ей одиноко, что она мерзнет, что ее пугает тьма вокруг. Поэтому свечи не гаснут. Постоянно их меняю, чтобы ей было тепло и светло.

— Понимаю, — сказала Чарли.

— Кстати, а ты что тут делаешь? — спросил Фредрик. — Я имею в виду — в Гюльспонге.

— Я приехала в гости к… к друзьям, — сказала она, вовремя сообразив, что, возможно, неуместно упоминать имя Сюзанны.

— Ты прочла потом о своей маме? — спросил Фредрик. — Прочла то, что я тебе дал?

Чарли кивнула, не испытывая ни малейшего желания обсуждать это.

— Ничего странного, что Бетти и Нора страдали, — продолжала Фредрик.

— Я слышала, что она в больнице, — сказала Чарли.

— Вот как, ты уже в курсе. Да, новости тут быстро распространяются. Так и есть. Она в Сульхеме.

— Очень вам сочувствую, — проговорила Чарли.

— Я сам себе сочувствую.

Фредрик откашлялся.

— Иногда хочется поскорее…

Он молча кивнул на могильный камень. Все и так было ясно без слов.

Франческа

В тот момент, когда я достала с полки Библию, вошел Якоб.

— Совершенно не в его духе, — сказала я, показывая книгу Якобу.

— Согласен, — улыбнулся Якоб. — Думаю, он читал, чтобы раскритиковать. Он обычно делал в ней заметки на полях.

— Можно я возьму ее на время? — спросила я. — Очень хотелось бы почитать его заметки.

— Забирай, — ответил Якоб.

Он предложил отвезти меня домой. Я сказала, что в этом нет необходимости, что мне достаточно позвонить маме. Но он все равно собирался в поселок по делам.

Когда мы выезжали на дорогу, начался дождь. Поначалу упало несколько капель, но вскоре полило как из ведра.

— Все же осень выдалась сухая, — сказала я.

— Возможно, — ответил Якоб — Мы как-то менее всего думали о погоде.

— Самая теплая осень за последние двадцать лет, — сказала я, чтобы что-то сказать.

Я это где-то слышала — но может быть, речь шла о предыдущей осени?

— Вот как, — ответил Якоб.

Он вставил в магнитофон кассету, и вскоре из колонок полился хрипловатый голос Дженис Джоплин:

Cry baby, cry baby, cry baby. Honey, welcome back to me[15].

Мы говорили о повседневных вещах. Якоб рассказал, что учится в Упсале на экономическом факультете. На время он прервал учебу, но снова скоро вернется к ней.

— Не могу представить себе, что у Поля есть брат, любящий экономику, — усмехнулась я.

— Да я ее и не люблю, но если мне придется потом взять на себя дела фирмы, то это пригодится.

— А ты собираешься потом заняться ей — фирмой?

— Да. Тебе это кажется странным?

— Вовсе нет.

Я посмотрела на большие руки Якоба, лежащие на руле, и представила себе, как он готовит мое бледное безжизненное тело в последний путь.

— Поль был в кого-то влюблен, — сказала я.

— В кого?

Якоб обернулся ко мне.

— Не сказал. Обещал рассказать в тот вечер, когда был бал, но не успел. Поэтому я хотела спросить тебя — может, ты знаешь, в кого? Он тебе не рассказывал?

— Нет, мне он вообще не говорил, что влюблен.

Якоб помолчал.

— А это… в смысле — сейчас это имеет значение?

— Может быть, и нет, но меня не покидает чувство, что это важно.

— Единственная девушка, о которой он говорил, — это ты. Он был очень привязан к тебе, Франческа.

Я сглотнула и попыталась думать о посторонних вещах, чтобы не заплакать: о вышивках крестиком, о цветущих лугах, об анекдотах про Бельмана. «Я пописал в суп». Не помогло.

— Ты веришь в то, что он покончил с собой? — спросила я, глядя в окно, чтобы скрыть слезы.

— Нет, — ответил Якоб. — Он не покончил с собой.

— Ты уверен?

— Да. Поль никогда по своей воле не вошел бы в озеро. Он ненавидел воду.

— Знаю, но если это не самоубийство, — сказала я, — то что тогда?

— Он утонул, — ответил Якоб. — Это единственное, что точно известно. Несчастный случай.

Я поспешно вытерла глаза.

— Но что он вообще делал у озера среди ночи? — спросила я. — Что он там делал совсем один, когда шел бал?

— Не знаю, — пожал плечами Якоб. — Тебе известно что-то, чего я не знаю?

И тут я начала рассказывать о вечере, когда состоялся бал, о таблетках, которых мы наглотались, — и что Поль пообещал раскрыть, в кого он влюблен. Рассказала о первом танце — Поль казался таким веселым. Мы оба веселились. Но потом… он куда-то исчез, и я не могла найти его, как ни искала.

Якоб хотел узнать, в какое время исчез Поль, но на этот вопрос я не могла ответить. И в обычном-то состоянии я плохо слежу за временем, а в тот вечер все казалось каким-то размытым, но у меня сложилось впечатление, что я искала его целую вечность, обошла всю территорию. И потом — как я пошла к часовне, ибо это последнее место, где он мог быть.

— Но его там не было?

— Нет, Поля не было, зато была некая компания.

Я перечислила имена всей «королевской» компании и кратко рассказала, какие они негодяи.

— Роза Поля лежала на земле, а с их брюк капала вода. Они были все мокрые.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Якоб.

Он переключил передачу, остановился на обочине и посмотрел на меня.

— Не знаю. Я просто рассказываю тебе, что я видела.

— Но они могли с ним что-то сделать?

— Именно такое чувство у меня и возникло, — ответила я. — Но никто из моего окружения и слушать не желает. Все говорят, что я была пьяная — так и есть, я выпила и наглоталась таблеток, а мои родители считают, что мне нельзя верить, даже когда я трезвая, так что… Как бы там ни было — вероятно, доказать все равно ничего не удастся.

— Расскажи поподробнее про эту компанию, — попросил Якоб.

Так я и сделала. Рассказала о тычках в спину, издевках и насмешках.

Пока Якоб слушал меня, взгляд его все больше мрачнел.

Я не знала, должна ли я испытывать облегчение от того, что могу наконец-то поговорить с кем-то, кто воспринимает меня всерьез. В глубине души я хотела забыть обо всем, принять истину, лежащую на поверхности, и пойти дальше. Однако я не из тех, кто забывает и идет дальше. Я из тех, кто доходит до дна, до самых глубин, как бы больно ни было.

— Я свяжусь с полицией, — сказал Якоб, — расскажу все это — пусть решают, что со всем этим делать.

— Мне хотелось бы их всех поубивать, — сказала я. — Вполне достаточно того, что я уже знаю, чтобы мне хотелось убить их всех до единого.

— Да, — сказал Якоб. — И мне тоже.

Внезапно он заплакал.

Не успев подумать, что делаю, я повернулась к нему и обняла за шею.

— Прости, — прошептала я, — сама не знаю, что творю.

Но прежде, чем я успела убрать руку, Якоб сам придвинулся ко мне.

— Давай заедем куда-нибудь, — прошептала я и сама не узнала своего голоса. — Куда-нибудь, где нас не увидят.

Якоб вырулил на поросшую травой дорожку. Она кончалась у старого красного дома.

— Похоже, он заброшен, — сказал он.

Я кивнула, не глядя. Потом мы стали неловкими движениями снимать друг с друга одежду. Раньше мне никогда не доводилось быть голой с мужчиной — наверное, я должна была стыдиться и смущаться, но тут словно кто-то другой поселился в моем теле. Я хотела его — так, как никогда раньше никого не хотела. То, что происходило сейчас, находилось за тысячу миль от удушливых поцелуев и неуклюжего лапанья, которому я подвергала себя с парнями в Адамсберге.

— Что случилось с твоими руками? — спросил Якоб.

— Просто крик о помощи.

— Выглядит куда серьезнее.

Якоб приподнялся на локте и серьезно посмотрел на меня.

— В следующий раз, когда тебе понадобится помощь, ты можешь позвать, а не…

— Никто не слышал, — прошептала я.

И тут же пожалела, потому что сейчас мне совсем не хотелось говорить об этом.

— Может быть, тебе стоит позвать кого-то другого, — сказал Якоб. — Кого-то, кто услышит, так что тебе не придется…

Я кивнула. Закрыла глаза.

— Ты выглядишь, как многие, кто здесь живет, — Якоб погладил мои шрамы. — Почти у всех, кто работает на фанерной фабрике, руки изрезаны. Тебе не больно?

— Нет, — сказала я. — Ничего в это месте не чувствую.

— Не делай так больше, Франческа. Никогда так больше не делай.

— Хорошо.

— Пообещай мне.

— Обещаю.

Я поцеловала его. Мне не хотелось говорить о шрамах, криках о помощи и рабочих на фабрике. Мне вообще не хотелось говорить.

Его дыхание стало тяжелым.

— Ты уверена, что хочешь дойти до конца? — спросил Якоб, когда был так близко, как это только возможно, не пересекая последнего рубежа.

— Да, — прошептала я. — Пожалуйста, продолжай.

— Но у нас нет… защиты.

— Ничего страшного, — прошептала я.

Он сделал несколько движений, не входя в меня, и на несколько мгновений наслаждение сменилось острой болью, которая отдавалась даже в спине. Но потом, когда он снова начал медленно двигаться, все плохое улетучилось и возникло приятное ощущение, которого я никогда раньше не испытывала. «Значит, я не понимала чего-то важного?» — подумала я. Вероятно, есть нечто такое, ради чего стоит жить.

Окна машины запотели изнутри. Внезапно Якоб остановился.

— Что такое? — спросила я.

— Кто-то постучал, — ответил он. — Там кто-то есть.

Он выскользнул из меня. Некоторое время мы лежали неподвижно — в надежде, что ему показалось. Но вот постучали снова. Перегнувшись через меня, Якоб протер запотевшее стекло. Я села на сиденье и закрыла глаза, словно могла таким образом заставить все исчезнуть.

— Это девочка, — сказал Якоб.

— Не надо, — сказала я, когда он опустил стекло.

— Привет, — сказал он.

— Что вы тут делаете? — спросил детский голос.

— Мы не знали, что тут кто-то живет, — ответил Якоб.

— Здесь живу я с мамой.

Я крепче закрыла глаза, желая, чтобы эта мама оказалась далеко-далеко.

— А где твоя мама? — спросил Якоб.

— Она спит, — ответила девочка. — И вам нельзя ее будить. Она сказала, чтобы ее не будили. Так что не входите.

— Я все понял, — ответил Якоб. — Мы уезжаем.

Он снова поднял стекло.

— Боже мой, — пробормотал он. — Она просто возникла из ниоткуда.

— Ты уверен, что она вообще настоящая? — спросила я.

Мы стали одеваться. Наша одежда валялась по всей машине. Голова у меня странно кружилась, словно душа только что покидала тело.

Якоб включил вентиляцию, и запотевшие окна очистились. Я взглянула на дом. Он выглядел таким же необитаемым, как мне показалось и в том ошалелом состоянии, в котором я пребывала раньше. Окна на первом этаже были завешены одеялами или тканью, свет не горел. Когда Якоб выехал задним ходом на большую дорогу, я заметила небольшой указатель, воткнутый в землю, подалась вперед и успела прочесть — за секунду до того, как фары машин отвернулись от нее: «Люккебу».

32

Сидя в машине, Чарли думала о Норе Роос. Она — единственный человек, знавший Бетти ребенком. Существует ли в истории Бетти и иная тьма, кроме того, что стало ясно из писем? Известно ли что-то Норе? Достав телефон, она посмотрела адрес больницы Сульхем. Это в трех милях от Гюльспонга. Вероятно, они не принимают неожиданных посетителей, но попробовать стоило. Забив адрес в навигатор, она увидела, что будет на месте через двадцать пять минут.

Больница Сульхем представляла собой здание из коричневого кирпича с большим садом и скамейками под березками. Длинные дорожки, идущие между ухоженных кустов, напомнили Чарли фотографии старинных психиатрических клиник, которые она видела в учебнике психологии.

Когда она припарковалась, в телефоне звякнуло сообщение. Оно было от Юхана. «Позвони мне, — писал он. — Кажется, я кое-что нашел».

Она позвонила — сигналы раздавались один за другим, но никто не брал трубку.

Она наговорила сообщение — где находится и что он может позвонить ей.

Встретиться с Норой Роос оказалось непросто. Чарли пришлось показать молодой женщине за стойкой свое полицейское удостоверение.

— Но не раздражайте ее, — сказала женщина.

— Мне надо поговорить с ней всего несколько минут, — заверила Чарли, надеясь, что никто больше не будет расспрашивать ее о том, по какому она делу.

Нора сидела на кровати в белой комнате спиной к ней. Чарли постучала в полуоткрытую дверь, но Нора не отреагировала.

— Нора! — окликнула ее Чарли.

Нора медленно обернулась. Лицо у нее было бледное и опухшее, а волосы такие жидкие, что просвечивала кожа на голове.

— Ты? — спросила она, глядя на Чарли лишенным выражения взглядом. — Что ты здесь делаешь?

— Я хотела поговорить с тобой.

— Аннабель умерла, — медленно проговорила Нора.

— Знаю. Можно мне войти?

Нора одновременно кивнула и пожала плечами.

— Чего ты хочешь? — спросила она, когда Чарли села на стул возле ее кровати.

— Я хотела поговорить о маме — о Бетти.

Нору передернуло.

— Для меня она навсегда останется Розой, — ответила она. — Но мы можем называть ее Бетти, если хочешь.

— Я хотела бы поговорить о ней, — повторила Чарли.

— По поводу Бетти я уже все сказала.

— Мне известно, что произошло. Я знаю, что вы сделали с тем маленьким мальчиком.

— Не мы, — возразила Нора. Голос обрел выразительность. — Мы ничего не сделали. Это все Бетти. Во всем виновата Бетти.

— Конечно, — кивнула Чарли. — Я понимаю. Строго говоря, я не могу объяснить, зачем приехала. Просто у моей мамы нет прошлого, и я не знаю никого, кроме тебя, кто знал бы ее в детстве, а мои воспоминания о ней кажутся… ненадежными.

— Бетти и была ненадежной.

— Вы не общались после того, как Бетти поселилась в Гюльспонге?

— Никогда.

— Стало быть, ты не знала ее бойфренда — Маттиаса Андерссона?

— Нет, но один раз я с ним разговаривала.

— Когда это было?

— Какое это имеет значение?

— Просто спрашиваю.

Нора надолго закрыла глаза. Видимо, ей дали немало успокоительных лекарств.

— Летом, — проговорила она наконец. — Незадолго до того, как он исчез. Я случайно встретилась с ним в лесу. Он собирал березовые ветки для майского шеста, а я… я просто гуляла по лесу. Мы разговорились, и, когда он сказал, что живет с Бетти, что скоро приедет его сын, я все ему рассказала. Рассказала, что Бетти сделала с тем мальчиком. Просто подумала, что ему, наверное, стоит знать, с кем он живет, — что ему лучше держать своего сына подальше от нее. Хотела его предупредить.

Слова Бетти о Маттиасе звучали эхом в голове у Чарли, когда она вышла из больницы.

«Маттиас — исключение, которое только подтверждает правило. Он единственный, кто знает обо мне все и все равно меня любит».

Кого пыталась обмануть Бетти? Маттиас любил ее, пока не узнал о ней все. Тут он понял, что не может больше ее любить, не может доверить ей своего сына. И тогда Бетти дала ему умереть. Они с Бетти сидели на берегу вместе, наблюдая, как папа Юхана уходит на дно.

Провалы во времени

— А ты знаешь, что сердце свиньи очень похоже на человеческое? — спрашивает Поль.

Конец августа, мы проходим мимо свинофермы в паре километров от школы.

Я отвечаю, что почти ничего не знаю про сердца.

Тогда Поль рассказывает, что в будущем, возможно, научатся пересаживать людям свиное сердце — кто знает, может быть, еще при нашей жизни?

— Ты бы согласилась, — спрашивает он, — чтобы у тебя было свиное сердце?

— Почему нет? Лучше свиное, чем каменное.

— У тебя не каменное сердце, Фран. Наоборот.

Поль останавливается и смотрит на меня долгим взглядом.

Я хочу идти дальше. Из-за запаха свиного навоза — и от того, что чувствую себя смущенной. Странное дело — мне всегда кажется, что я хочу услышать о себе что-то хорошее, а когда это происходит, хочется одного — бежать.

— Что ты знаешь о моем сердце? — спрашиваю я.

— Оно большое.

— Оно размером с мой кулак — не больше и не меньше.

— Я имел в виду — не совсем буквально.

— Знаю, но ты ошибаешься. Сердце у меня маленькое и темное.

Пока мы идем обратно к школе, я думаю о голове Сесилии в воде, о своих руках, держащих ее под водой. Я только хотела помочь ей побить рекорд. Я хотела…

Я и сама уже не знаю, чего же я хотела.

33

Когда Чарли вернулась, Сюзанна сидела в гостиной.

— Слышишь? — спросила она.

— Что?

— Как тихо. Исак забрал мальчиков.

— Как все прошло?

Чарли села в кресло рядом с диваном.

— Младшие были счастливы, Нильс — настроен скептически, а Мелькер до последнего собирался остаться дома. Если бы не Тим и Том, он бы точно никуда не поехал.

— Его можно понять, — проговорила Чарли.

— Его очень даже можно понять, — вздохнула Сюзанна. — Какой безумный день! Что скажешь по поводу того, чтобы наплевать на пропавших девушек, вуайеристов и спившихся мамаш?

— Я с удовольствием, — ответила Чарли, подумав про себя, что хорошо бы на все это можно было наплевать одним волевым решением.

— Нам надо выпить, — сказала Сюзанна. — А как иначе начать думать о другом?

— Иначе никак, — ответила Чарли. — Но и алкоголь, возможно, не поможет.

— По крайней мере, хуже не станет.

Сюзанна вышла на кухню.

Чарли снова попробовала позвонить Юхану, но он по-прежнему не отвечал.

Сюзанна вернулась с двумя наполненными до краев стаканами грога. Один из них она протянула Чарли.

Когда стаканы опустели, Сюзанна смешала новые коктейли, потом включила музыку.

— Эту-то ты точно помнишь, Лагер?

Она начала подпевать на тон выше:

Вечер пятницы придёт,

Похоть в жилах потечёт,

Пританцовывая, Сюзанна приблизилась к ней и протянула руку. Чарли взяла ее за руку, поднялась и тоже стала подпевать:

Человек ты или скот —

Жизнь — тусовка, знай же, вот!

Моя жизнь — чума,

Я от пьянки без ума[16]!

Алкоголь мягко смахнул все мысли, лицо Франчески поблекло, а Бетти унесло куда-то на периферию.

— Черт, на этот раз у Свенки получился неслабый градус! — рассмеялась Сюзанна, когда они натолкнулись на журнальный столик.

Чарли смогла лишь кивнуть.

— Мы ведь все равно поедем на праздник урожая, да? — спросила Сюзанна, когда они уселись покурить у камина. — В смысле — ничего же не улучшится от того, что мы будем сидеть дома.

— Ясное дело — поедем.

Когда они стали краситься в ванной, держа под рукой стаканы с грогом, у Чарли возникло чувство, что ей снова тринадцать. Им по тринадцать лет, и они прихорашиваются, собираясь на вечеринку в заброшенный магаз.

— Почему бы не положить слой от души, — сказала Сюзанна, накладывая на веки темные тени, — раз уж мы взялись краситься. Тебе помочь?

Чарли кивнула, села на край ванны и закрыла глаза. В те немногие разы, когда она красилась в подростковые годы, макияж ей всегда наносила Сюзанна. Ощущая ее теплое дыхание, Чарли послушно выполняла инструкции — открыть глаза, закрыть глаза, снова открыть.

— Офигенно получилось, — воскликнула Сюзанна, когда, отступив на шаг, стала разглядывать творение рук своих. Чарли посмотрела в зеркало и не могла не согласиться с ней.

— Позвоню, чтобы нас подбросили, — сказала Сюзанна.

— Я и не знала, что тут есть такси.

— Надо иметь связи. На хуторе в паре километров отсюда живет парень, мы с ним обычно помогаем друг другу. Если он не сможет, я позвоню в свое подпольное такси.

— Держи, — сказала Сюзанна, протягивая Чарли фляжку.

Обе сидели на заднем сиденье. Машина оказалась старинным «вольво амазон», а шофер выглядел слишком молодо для того, чтобы быть хозяином хутора.

— Одд, — обратилась к нему Сюзанна, — сделай музыку погромче, будь так добр.

Одд покрутил регулятор.

Чарли попыталась прочесть текст, написанный на стекле машины. Изнутри он смотрелся в зеркальном отражении, поэтому ее затуманенному алкоголем мозгу потребовалось какое-то время, чтобы сложить предложение: «Смейся потише, Свенссон — может быть, на заднем сиденье лежит твоя дочь».

Она достала телефон. От Юхана ничего. Она послала ему эсэмэску, спрашивая, все ли с ним в порядке, сообщила, что едет в паб и что они увидятся там. С секунду она даже размышляла, не написать ли, что соскучилась по нему, но потом решила отказаться от этой мысли.

— Мне срочно нужно пописать, — со смехом заявила Сюзанна, когда они подъехали к пабу.

Выскочив из машины, она убежала, даже не поблагодарив Одда за услуги.

— Сколько мы должны? — спросила Чарли, поймав взгляд Одда в зеркале заднего вида.

— Нисколько, ясное дело, — ответил он. — Тут, в деревне, мы просто помогаем друг другу. Ты мне, я тебе.

— Тогда спасибо, — сказала Чарли — Надеюсь, я тебе тоже когда-нибудь пригожусь.

— От полицейских я стараюсь держаться подальше, — ответил Одд. — Но все равно спасибо.

«Откуда тебе известно, что я работаю в полиции?» — хотелось спросить Чарли, но она не стала, так как знала ответ: «Здесь, в деревне, мы рассказываем друг другу, что знаем, и приглядываем за чужаками».

У входа в паб на лестнице стояла, опустив голову, девочка. Она держалась за перила, и ее тошнило на асфальт.

— Как дела? — спросила Чарли, положив руку на спину девочки.

— Все прекрасно, спасибо.

— Сара?

— Снова ты? — удивилась Сара.

Она пыталась еще что-то сказать, но ее прервал новый рвотный спазм.

— Давай я отправлю тебя домой, — предложила Чарли.

— Со мной все в порядке, — ответила Сара. — Я сейчас вернусь внутрь.

— Ты не должна здесь находиться. Тебе всего тринадцать.

— Четырнадцать, — возразила Сара, показывая ей четыре пальца. — Мне в сентябре исполнилось четырнадцать.

— Но ведь не восемнадцать.

— Папа здесь, — сказала Сара, кивнув головой в сторону бара. — С родителем здесь можно находиться.

— Но тебе нельзя пить спиртное.

— Да я даже не напилась, — ответила Сара. Она вытерла рот рукавом джемпера. — Просто не выношу вкус лакрицы. Со мной все в порядке.

— Береги себя, — сказала Чарли.

— Ясное дело, я берегу себя, — ответила Сара, придерживая ей дверь.

В пабе было людно, шумно и жарко. Поражало многообразие посетителей — от пенсионеров до подростков, которые выглядели не старше Сары. На многих были футболки с короткими рукавами. На их запястьях Чарли разглядела знакомые порезы щепками на фанерной фабрике. У Бетти руки тоже так выглядели. Даже хуже, потому что она отковыривала корочки. «Сначала они отняли мое тело, потом мою душу».

На сцене играл ансамбль и выступала певица — девушка лет пятнадцати. Чарли остановилась.

— Какой голос! — проговорила она и обернулась к Сюзанне. — Кто она такая?

— Это Янис Райнен. О да, она поет: как ангел. Это у нее от матери. Будем надеяться, что у нее жизнь сложится лучше, чем у ее мамы.

Чарли не хотелось даже слышать, что сталось с мамой девочки, — ничего такого, что говорило бы против Янис. У нее не было желания думать о поколениях потерь и разочарований. Хотелось лишь закрыть глаза и внимать этому волшебному голосу.

О, ангелы, феи, придите скорей,

Как холодно мне, как хочу я быть с ней!

— Чарли! С тобой все в порядке? — Сюзанна толкнула ее локтем. — Может, воды?

Чарли покачала головой. Янис на сцене закрыла глаза и схватила микрофон обеими руками.

О, ангелы, феи, о дайте мне шанс,

Ведь скоро зажжётся ей пламя

Совсем других глаз…[17]

Когда песня закончилась, зал взорвался аплодисментами. Один из участников ансамбля взял микрофон, поблагодарил юную певицу и сказал, что настало время для танцевальной музыки.

— Ведь вы, конечно, хотите танцевать?

— Да-а-а!

— Тогда начнем со всеми любимой…

Парень в кожаной куртке взял на гитаре аккорд, который, казалось, все сразу узнали.

Чарли проводила взглядом юную девушку, когда та сошла со сцены и направилась к бару, где Юнас уже приготовил ей бокал пива.

Но где же Юхан? Его она нигде не видела. Она послала ему эсэмэску, сообщив, что она в пабе. Он спустится?

Ответа не последовало.

Может быть, подняться и постучать в дверь его комнаты? Нет, это подождет.

Все больше народу выходило танцевать на небольшом пространстве перед сценой. Чарли заметила Адама Рена, танцевавшего с блондинкой в черном платье. Когда они повернулись, рука Адама соскользнула ей на ягодицу. Женщина поправила ее, вернув обратно на спину, но на следующем повороте рука снова съехала вниз, и женщина, кажется, отчаялась что-то с этим сделать.

Чарли зашла в туалет. Стоя у раковины, она увидела в зеркале позади себя знакомое лицо: высокие скулы, большие глаза, темные локоны.

— Хелена! — воскликнула она и обернулась.

Девушка рассмеялась и ответила, что ее зовут Альва, а Хелена — это ее мама.

— Вы так похожи! — сказала Чарли.

— Сейчас — нет, — ответила Альва. — Но в молодости мама примерно так и выглядела. А ты откуда ее знаешь?

— Мы с ней вместе учились в школе — она была на пару классов старше.

Чарли вспомнила Хелену, которая частенько ездила автостопом в город и, казалось, имела свободный доступ к сигаретам и спиртному. И вот теперь она стоит перед ней — в том же возрасте, только в виде дочери.

— Твоя мама, должно быть, родила тебя очень рано, — сказала Чарли.

— В семнадцать, — ответила Альва. — Хреновое решение, по-моему.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Чарли, хотя прекрасно понимала.

— Она мечтала выучиться, кем-то стать, но, родив меня, вынуждена была пойти работать, да так и застряла на лесопилке, а потом сломала позвоночник и стала инвалидом.

Альва обернулась, когда кто-то крикнул из кабинки, что бумага закончилась. Со вздохом Альва вытащила из держателя над раковиной стопку серых салфеток.

— Я передам маме, что встретила тебя, — сказала она и подсунула бумагу в щель под дверью. — Как тебя зовут?

— Чарли. Чарли Лагер.

Когда Чарли вернулась в паб, Сюзанна притянула ее к себе.

— Посмотри вот на того, — сказала она, кивая на столик у окна, за которым сидели одни мужчины. — Вот тот, самый дальний.

— Я его знаю?

— Его зовут Кристоффер, — пояснила Сюзанна. — В молодые годы он проводил здесь лето и до сих пор иногда приезжает по особым случаям. В прежние времена мы были влюблены друг в друга до безумия — вернее, если честно, я была безумно влюблена. Похоже, он забывал обо мне, когда приходила осень и он уезжал обратно в большой город. Я была его летним увлечением.

— Звучит не очень.

— Но было очень здорово. По крайней мере, летом.

Франческа

— Что-то случилось? — спросил папа, когда я вернулась после визита в дом Поля. Они с мамой сидели на диване в гостиной с бокалами вина в руках и выглядели как супружеская пара из фильма.

— Почему ты спрашиваешь? — спросила я.

В то, что по девушке заметно, если она потеряла невинность, я никогда не верила — но теперь, поймав на себе взгляд мамы, я поняла, что, возможно, ошибалась.

— Такое ощущение, что ты плакала.

— Было бы странно, если бы я не плакала, — ответила я.

— Может быть, договоримся о новой встрече с доктором Нуланом? — спросила мама.

— Нет, я прекрасно себя чувствую.

— У тебя такой вид, как будто ты чувствуешь себя далеко не прекрасно, — сказал папа.

— Я давно так хорошо себя не чувствовала.

— Мне показалось, ты только что сказала, что плакала.

— Так и есть, — ответила я. — Но еще мне кажется, что я нашла смысл жизни.

Прижав к груди Библию Поля, я поднялась по лестнице к себе в комнату. Лежа на постели и перелистывая тонкие листочки, я испытала разочарование. Я надеялась найти здесь начирканные второпях размышления, подчеркивания, критику, но, к моему огорчению, ничего такого тут не обнаружилось. Я листала все быстрее и быстрее и наконец нашла одну страницу, где абзац был зачеркнут черной ручкой. Я попыталась прочесть, но это оказалось невозможно. Продолжая листать, я заметила, что некоторых страниц нет. Почему?

Взяв с собой Библию вниз, в библиотеку, я положила ее на стол перед камином и принялась искать на полке неповрежденный экземпляр.

Прошло не меньше четверти часа, прежде чем я нашла его и отыскала книгу Моисея 18:22 и те строчки, которые мне не удалось прочесть в Библии Поля:

«Не ложись с мужчиной, как с женщиной: это мерзость».

Вскоре я обнаружила еще одно зачеркивание, и, найдя соответствующий пассаж в нерасчирканной Библии, поняла, что он на ту же тему:

«Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царства Божия не наследуют».

Усевшись у огня, я подумала, что была полнейшей дурой. Ничего удивительного, что я не могла догадаться, в кого из девчонок в Адамсберге Поль был влюблен — речь шла не о девушке. С грустью подумала — как жаль, что Поль не рассказал мне все, как есть. Меня ужасно огорчило, что он не мог доверить эту тайну даже мне.

— А теперь ты куда? — спросил папа, когда я направилась в прихожую.

— Спущусь к озеру.

Папа считал, что мне лучше остаться в доме — на улице холодно и скоро стемнеет.

— Хочу побыть одна, — заявила я. И, заметив, что папа собирается возразить, добавила: — Я имею, по крайней мере, право свободно передвигаться на нашем собственном участке?

— Разумеется. Но не забывай, что мостки скользкие и наполовину сгнившие. К весне я их заменю. Сломаю старые и сделаю новые.

Тропинка, ведущая к воде, почти заросла. На земле лежали коричневые листья дубов и вязов. Все тело приятно побаливало. Прошло всего несколько часов с тех пор, как я валялась с Якобом в машине, но мне уже казалось, что это произошло сто лет назад. Повторится ли это? Потом я устыдилась — как я вообще могу думать о столь банальных вещах, когда мой лучший друг гниет в земле? Доктор Нулан сказал мне как-то, что не обязательно между скорбью и радостью должна быть непроницаемая стена, что они могут сосуществовать бок о бок. Вероятно, это самое мудрое, что он когда-либо сказал.

«Ты единственная, на ком я мог бы жениться, будь я нормальным».

«Как получилось, — подумала я, — что я не догадалась? Как то, что он пытался мне сказать, могло пройти мимо меня? Кто-то еще знал? Якоб? Если нет, то ему было ужасно одиноко.

Но ведь он встретил кого-то».

Папа сказал правду — мостки почти сгнили. Осторожно пробравшись на самый конец, я легла животом на сырое холодное дерево. Опустила ладони в воду, посмотрела на свое отражение в расходящихся кругах. Мое бледное лицо показалось мне старым. Перевернувшись на спину, я стала смотреть на небо, но обычное спокойствие от осознания своей ничтожности среди всего это величественного окружения почему-то не приходило. Я лежала, рискуя застудить мочевой пузырь, и размышляла о том, что Поль сказал о космосе — что от космоса у него кружится голова. Теперь со мной произошло то же самое. От того, что у космоса нет ни начала, ни конца, у меня голова пошла кругом.

— Что ты сделала с руками? — спросил папа, едва я вернулась в дом.

— Потрогала воду.

— Ты вся красная. Сейчас растоплю камин в библиотеке.

— Да мне не холодно, — ответила я.

Это была чистая правда. Почему мне не холодно, хотя кожа пошла пупырышками? Но я ничего не чувствовала.

Только усевшись в кресле у камина, я почувствовала, как замерзла. Папа накрыл меня пледом и, к моему большому облегчению, оставил меня одну.

Проснулась я в своей постели, совершенно не помня, как я добралась туда и даже как заснула. До меня доносился стук. Молоточек на входной двери. Я включила лампу над кроватью и посмотрела на часы. Без четверти три. В такое время стучат, только чтобы сообщить о смерти.

Я услышала легкие шаги мамы в коридоре.

— Рикард, — проговорила она надрывно. — Пойдем со мной. Я не намерена спускаться туда одна.

Встав с постели, я тихонько вышла на площадку лестницы, чтобы увидеть оттуда, кто же это явился в такой час. Но никто не вошел. Зато я услышала голос папы — таким тоном он говорит, только когда очень злится.

— Уходи отсюда! — сказал он. — Нет, я больше не желаю тебя видеть.

А затем — голос женщины, которая плакала и просила о чем-то, чего я не расслышала.

— Нет! — ответил папа и захлопнул дверь.

После этого в дверь еще некоторое время настойчиво барабанили. Я проскользнула в гостевую комнату и выглянула в окно, чтобы посмотреть, на кого это папа так рассердился. Я увидела со спины женщину, которая вела за руку маленькую девочку. Девочке приходилось почти бежать, чтобы успевать за женщиной. Кто же они такие? Что такого они сделали, чем вызвали у папы такой гнев?

34

Сюзанна уселась рядом с приятелем своей молодости. Казалось, они увлечены разговором. Чарли вдруг почувствовала себя на редкость неуместно. И опять он — Микке. Стоит и беседует с Адамом. Так они друзья? Микке поднял глаза и взглянул прямо на нее. Потом снова повернулся к Адаму и что-то сказал ему, прежде чем оставить его и подойти к Чарли.

— Могу угостить пивом.

— У меня уже есть, — ответила Чарли, кивая на свой бокал. — Но все равно спасибо. Кстати, ты поговорил с народом?

— О чем?

— О том расследовании.

— Как раз о нем я и собирался с тобой поговорить. Я хочу получить материалы назад, — сказал он и придвинулся слишком близко. — И еще я хочу, чтобы ты забыла об этой истории.

— Почему?

— Потому что так будет лучше. Идиотизм с моей стороны отдать его тебе.

— Кто это сказал?

— Что ты имеешь в виду?

На лице Микке явно читалось: он прекрасно понял, что она имела в виду.

— Мне просто интересно, почему так важно забыть.

— Потому что я уверен — это дело правильно закрыли. Уверен на все сто.

— Уверенные люди всегда заставляют меня усомниться, — ответила Чарли.

Микке рассмеялся.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Просто мне кажется весьма неприятным, когда люди думают, что у них на все есть единственно правильный ответ, когда они не готовы ни на что посмотреть другими глазами.

Ее прервал голос за спиной у Микке.

— А, так вот ты где! — произнес высокий плотный мужчина лет пятидесяти на вид.

— Я как раз собирался тебе позвонить, — пробормотал Микке.

Чарли заметила, что глаза у него забегали.

— Собирался? Тогда почему ты не отвечаешь, когда я тебе звоню?

— Можем поговорить завтра? Угощаю тебя пивом, а поговорим завтра.

— Нет, спасибо, давай просто решим наши дела, — мужчина ткнул Микке в грудь. — Завтра, когда я буду звонить, ты ответишь.

— О чем речь? — спросила Чарли, когда мужчина удалился.

— Ни о чем.

— Ни о чем?

— Небольшой должок, если тебе обязательно надо знать.

— Опасные дела.

— Мне просто немного не повезло, — сказал Микке. — Все образуется.

— Игрок? — спросила Чарли, вспомнив звук раздачи карт в его компьютере, когда она приезжала за делом.

— Не хочу об этом говорить.

«Значить, в точку», — подумала Чарли.

— Могу угостить пивом, — сказала она, когда Микке допил последний глоток из своего бокала. Его бокал опустел довольно быстро.

Микке пожал плечами. Чарли подалась вперед и заказала Юнасу два пива.

— Современная женщина, — сказал Микке, когда им принесли напитки.

— Тебя это пугает?

— Меня никакая женщина не испугает, — сказал Микке и улыбнулся.

— Ну вот и отлично, — кивнула Чарли. — Что ты имел в виду, говоря, что это дело надо оставить в покое?

— Думаю, так будет лучше.

— Но я не могу просто взять и забыть его после того, как я его прочла.

Микке отпил большой глоток пива.

— Кстати, как у тебя дела с тем журналистом? — спросил он. — Я слышал, что он тоже здесь.

— Резкий переход, — усмехнулась Чарли. — Да, он здесь.

— Сын Маттиаса Андерссона, да?

Чарли поставила бокал.

— Ты о чем?

— Я знаю, кто ты, Чарлин. Знаю, кто ты и откуда ты.

Чарли почувствовала, как мозг собрал все силы, чтобы мыслить четко и ясно. Тревожный сигнал сработал, едва Микке произнес имя, данное ей при крещении.

— Чего ты от меня хочешь? — спросила она.

— Я хочу получить назад дело. Ужасная глупость с моей стороны просто отдать его тебе. Я хочу, чтобы ты забыла обо всем этом и уехала обратно в Стокгольм. Так будет лучше для всех. А что касается этого журналиста, от которого ты в таком восторге, — насколько хорошо ты его знаешь?

— А тебя это каким боком касается? — спросила Чарли.

— Возможно, никаким. Но на твоем месте я держался бы от него подальше. Просто дружеский совет.

— Что ты хочешь сказать? — спросила Чарли. — Какого черта? Говори яснее!

— Твое здоровье, — ответил Микке и поднял свой бокал.

Потом, прежде чем Чарли успела что-либо добавить, он оставил ее и растворился в толпе.

Чарли обратилась к Юнасу за стойкой бара.

— Можно мне стакан воды?

— С газом или без?

— Стакан обычной воды, если можно.

Залпом выпив воду, Чарли оглядела зал. Микке нигде не видно, Юхана тоже. Она взглянула на телефон. Никаких новых сообщений.

«Насколько хорошо ты его знаешь?»

Чарли увидела перед собой лицо Юхана. Вчерашняя ночь. Новое для нее чувство. «Поезжай осторожно, Чарли!»

На танцполе перед сценой не в такт музыке кружились пары. Их лица казались странно знакомыми. Постепенно они меняли контуры, становились теми, кого она когда-то хорошо знала. В какой-то момент ей показалось, что она видит Бетти, кружащуюся в танце в своем красном платье.

На сцену снова поднялась девушка с божественным голосом и запела:

Шли полным ходом вечеринки в доме этом,

Там пили водку и вино, курили сигареты,

Всё было им дозволено, думали они,

И любили драки и гашиш одни,

А другие — морду бить и печень пропивать,

И гуляли все до крови, что уже не встать.

Да и что за дело? Не ломайте головы.

Нынче там давненько все уже мертвы.[18]

35

— Чарли!

Сюзанна похлопала ее по руке. Щеки у нее пылали, глаза блестели от спиртного и от радости.

— Он предлагает мне поехать к нему домой, — она кивнула на своего летнего приятеля. — Не возражаешь? В смысле…

— Ясное дело, я не возражаю, — ответила Чарли.

— Чудесно.

Сюзанна порылась в сумочке и вытащила визитку.

— Когда тебе захочется домой, просто позвони по этому номеру.

Чарли взглянула на карточку. Там была изображена дорога. Надпись причудливым шрифтом гласила: «Иисус есть жизнь, истина и путь».

— Так меня отвезет домой Иисус? — усмехнулась Чарли.

— Нет, просто один религиозный человек, — ответила Сюзанна. — Свидетель Иеговы, который по выходным подрабатывает — возит народ. Его зовут Юсеф.

Сюзанна и ее летний приятель исчезли. Чарли пошла к лестнице, ведущей в номера. Она должна немедленно поговорить с Юханом.

Пару минут спустя она постучала в его дверь.

— Юхан! — крикнула она, когда никто ей не открыл. — Ты там?

Ответа не последовало. Спустившись по лестнице, она локтями проложила себе дорогу к бару.

— Юнас! — крикнула она. — Мне нужно…

— Дождись своей очереди, девочка! — сказал Свенка, оказавшийся рядом с ней. — Здесь все равны, понимаешь ли. Тут ты не можешь свалиться как снег на голову и пролезть без очереди.

— Ты бы лучше о своей дочери позаботился, — ответила Чарли.

— О дочери? — переспросил Свенка, словно успел забыть, что у него есть дочь. — Моя дочь, чтоб ты знала, прекрасно может позаботиться о себе сама.

Он указал на танцпол, где Чарли разглядела Сару, танцующую с парнем в джинсовой куртке. Она размахивала руками в воздухе — похоже, совершенно оправившись после приступа тошноты.

— Все в порядке, Чарли? — раздался из-за стойки голос Юнаса.

— Да, мне просто нужно узнать, выехал ли Юхан Ру.

— Зачем?

— Просто хочу знать.

— Подожди, сейчас проверю.

Юнас исчез за распашными дверями и вскоре вернулся.

— Нет, он все еще здесь. Какие-то проблемы?

— Его нет в номере. Ты видел его здесь сегодня вечером?

Юнас покачал головой.

— Так можно заказать себе чего попить или как? — спросил Свенка.

Он положил руку на ладонь Чарли.

— Не трогай меня, — сказала Чарли.

— Да что с тобой, черт подери? Это бар и тут заказывают спиртное. Если тебе хочется поговорить, пойди в другое место.

Он рассмеялся, но его смех скоро сменился приступом кашля.

— Две текилы, — сказал он, когда пришел в себя. Он показал Юнасу два пальца. — Пожалуйста, две.

— Может быть, тебе стоит уже успокоиться? — спросил Юнас.

— Успокоиться? — Свенка помотал головой. Вот уже больше двух десятилетий он не может успокоиться — и вовсе не собирается это делать на ежегодном празднике.

Юнас пожал плечами и начал выполнять его заказ.

— Лимон и все остальное оставь себе, — сказал Свенка. — Мне только водочки налей.

— Когда ты в последний раз видел Юхана? — снова спросила Чарли, когда Юнас принял у Свенки оплату.

— Во второй половине дня он пил кофе, — ответил Юнас. — А затем куда-то вышел.

— Он потом вернулся?

— Понятия не имею, — ответил Юнас.

Он поднял руку в направлении женщины, которая размахивала картой на другом конце стойки.

— Я не слежу, когда наши постояльцы приходят и уходят. Ты волнуешься?

— Да нет, — ответила Чарли. — Просто ломаю голову, куда он подевался.

— Если он появится, я ему скажу, что ты хотела с ним поговорить.

— Спасибо.

Чарли снова обернулась к залу. Теперь она почти не чувствовала опьянения, лишь легкую тошноту и кое-что еще. Ей было… страшно.

Провалы во времени

— Кажется, я влюбился, Фран. Хочу поговорить с тобой об этом чуть позже.

Я останавливаюсь и спрашиваю:

— В кого?

— Я должен сперва немного выпить для храбрости. Давай встретимся через час.

— Ну что за глупости! Скажи сейчас!

— Я могу дать тебе ребус.

— Это все равно что не сказать ничего. Ты ведь знаешь, что я в жизни не справилась ни с одним ребусом.

— Да, но этот ребус очень простой.

— Ну тогда давай.

— Имя автора «Время и свободная воля» плюс «К».

Что? «Время и свободная воля» плюс «К»?

36

Чарли заметила, как Микке двинулся к выходу из паба вместе с молоденькой девушкой. Она быстро пошла вслед за ними.

— Тебе что-то нужно? — спросил он, заметив Чарли.

— Поговорить с тобой.

— Мы как раз собирались покурить.

Микке кивнул в сторону девушки, которая расхохоталась, как будто он сказал нечто смешное.

— Наедине, — добавила Чарли.

— Милла, — сказал Микке девушке. — Я только побеседую с коллегой.

— А сигареты? — сказала Милла, склонив голову набок.

— Держи, — сказал Микке, протягивая ей одну из двух сигарет, которые держал в руке. — Мы сейчас вернемся.

— А зажигалку? — крикнула им вслед Милла, но проблема тут же разрешилась, ибо на помощь ей уже устремился молодой парень с зажигалкой.

— Пошли к воде, — предложил Микке.

Чарли охватило неприятное чувство, когда она оказалась одна на темной тропинке вместе с Микке. Тут не имело значения, что он полицейский, — он был неприятной личностью, а от того, что он сказал раньше, ей стало совсем не по себе. Тем не менее она последовала за ним.

— Сигаретку?

Микке протянул ей пачку. Они дошли до открытой танцплощадки у края реки.

Она кивнула, взяла сигарету и дождалась, пока Микке поднесет ей зажигалку.

— Так чего ты хочешь от меня, Чарлин? — спросил Микке.

Он сделал глубокую затяжку. При свете луны его лицо казалось старым, хотя он должен быть моложе Чарли.

— Меня зовут Чарли.

— Тебя называют Чарли, — ответил Микке. — Но зовут-то тебя Чарлин?

— Я хотела с тобой поговорить не для того, чтобы ссориться по поводу моего имени, — сказала Чарли.

— Так чего же ты хочешь? — улыбнулся Микке.

— Я хочу знать, кто тебе угрожал. Почему тебе так важно получить назад дело и…

— И — что?

— И почему ты так настойчиво напоминаешь мне о моем происхождении?

— Это все для твоего же блага, — ответил Микке. — Все ради тебя. Вот и все, что я могу сказать.

— Этого недостаточно, — возразила Чарли. — Если ты хочешь получить назад дело, дай мне еще что-нибудь.

— И что я за это получу?

Глаза Микке сверкнули в темноте.

— Папку с делом, — ответила Чарли.

«Боже, какой идиот!»

— Куда ты? — спросил Микке, когда Чарли повернулась и пошла обратно к мотелю. — Мы ведь еще не закончили! Я просто хотел сказать: мне нужно от тебя обещание, что ты больше не будешь рыться в этом старом деле.

— Почему?

Чарли остановилась и обернулась к нему.

— Ты сам дал мне дело. Почему теперь ты так против того, чтобы я рылась?

— Хорошо, я скажу. Это из-за Улофа. Он обнаружил, что дела нет в архиве — не спрашивай меня как. Я должен вернуть его назад.

— Почему это так важно для Улофа?

— А я откуда знаю? Спроси у него самого.

Чарли не смотрела на него, но интуиция подсказывала ей, что он говорит правду. Поняв, что дальше не продвинется, она сменила тему.

— Почему ты сказал, что мне следует держаться подальше от Юхана? — спросила она.

— Забудем, пошли обратно.

Микке зашагал назад.

— Почему я должна держаться от него подальше? — настаивала Чарли, догоняя его. — Обещаю забыть об этом деле, если ты мне расскажешь, — солгала она.

— Потому что, — проговорил Микке. — Потому что мне удалось раскопать о нем кое-какие сведения.

— Что за сведения? Какие у тебя о нем сведения?

— Его папа и твоя мама жили вместе.

— Я в курсе. Я жила вместе с ними.

— Из некоторых источников я узнал, что они встречались и раньше, — сказал Микке.

— Из каких таких гребаных источников?

Ей стало жарко, когда до нее дошел смысл слов Микке.

— Этого я тебе сказать не могу, но на твоем месте я бы не стал с ним трахаться. Если ты, конечно, не хочешь трахаться с собственным братом.

Чарли уставилась на Микке, пытаясь переварить то, что он только что сказал. Это невозможно. Это неправда.

— Он мне не брат, — выпалила Чарли. Голос не слушался.

— По моим данным он именно твой брат. Но ты всегда можешь надеяться, что это не так — в смысле, нельзя сказать, чтобы твоя мамаша была известна как образчик моногамности.

«Не слушай его, — сказала она себе. — Он просто сумасшедший. Не стоит воспринимать это всерьез».

Она споткнулась о камень и упала, приложившись головой о землю. От удара зашумело в ушах.

Микке поспешно подскочил к ней.

— Сама справлюсь, — заявила она, когда он попытался помочь ей подняться.

— Ну как хочешь.

Он пошел вперед.

— Я не брошу это дело, — сказала она. — Обязательно узнаю, что там произошло.

— Нет, бросишь, — сказал Микке, не оборачиваясь.

Она медленно поднялась на ноги и позвонила Юхану.

— Где тебя носит? — крикнула она, когда включился автоответчик. — Где ты, черт тебя подери?

Вернувшись к парковке перед мотелем, Чарли достала визитку с номером нелегального такси. Десять минут спустя перед ней затормозил старый белый «мерседес», и мужчина открыл ей дверцу, перегнувшись через пассажирское сиденье.

— Меня зовут Юсеф, — сказал мужчина, когда Чарли уселась.

— Ага, — ответила Чарли.

— Что с тобой случилось?

— Ничего. Почему ты спрашиваешь?

— Твое лицо.

Чарли достала телефон, включила камеру — и поняла вопрос. На щеках у нее остались темные пятна земли.

— Салфетку? — спросил Юсеф и протянул ей влажную салфетку с сильным запахом.

Она вытерла лицо.

— Ну так что, куда едем? — спросил Юсеф.

Чарли назвала адрес.

— Стало быть, к Сюзанне, — проговорил водитель, выруливая на дорогу.

— Точно.

— Знакомая?

— Я ее сестра, — не задумываясь, выпалила Чарли.

— Вот как? Я и не знал, что у нее есть сестра. Но очень хорошо, что рядом с ней сейчас кто-то есть — когда она одна. Я пытался пригласить ее на наши службы, но все без толку. Сюзанна просто… просто-напросто большой оригинал.

Слова Юсефа сливались, становились неразборчивым фоном, в голове крутилась одна мысль. Он может оказаться твоим братом! Может быть, ты спишь с собственным братом! Достав телефон, она набрала номер Юхана. Нет ответа.

— Ты быстро приехал, — сказала она, просто чтобы поговорить о чем-то нейтральном, отвести подступающую панику.

— Я все равно уже выехал, — ответил Юсеф. — В такие вечера очень много работы. Достаю народ из канав или отвожу домой подростков, которые на ногах не стоят. Да, и не только когда в пабе праздник. На днях заметил на Смедсторпсвеген беднягу Нору.

— Нору Роос?

— Да, а ты ее знаешь? Ах, дурак я, — ясное дело, ты ее знаешь, раз ты сестра Сюзанны.

— Я знаю только, что это мама Аннабель, — проговорила Чарли. — Но я думала, она в «Сульхеме».

— Ее иногда отпускают домой, — ответил Юсеф. — Она шла прямо по дороге в нескольких километрах от своего дома, в одной блузке и юбке. Фредрик был мне очень благодарен, когда я привез ее домой.

— В какой день это было? — спросила Чарли.

— Кажется, в четверг. По четвергам я обычно закупаюсь продуктами на неделю, так что…

— Ты не мог бы отвезти меня туда? — спросила Чарли.

— К Фредрику? Сейчас?

— Да.

— Мне кажется… в смысле — ты уверена, что это разумно?

— Мне срочно надо туда.

Франческа

Я проснулась среди ночи от ощущения, что кто-то давит пальцами мне на шею, пытаясь задушить меня. Кто-то сидел у меня на груди и пытался меня убить. Я замахала в воздухе руками. Никого и ничего.

«Мне надо на воздух, — подумала я. — Прочь из этого дома, из этого тела». Несколько минут спустя я уже неслась по аллее. На мне была только ночная рубашка, но я не чувствовала холода. Я бежала, словно за мной гнались. Бежала так, словно верила в возможность убежать от самой себя.

И вдруг — слепящий свет. Я закрыла глаза рукой. Машина остановилась, из нее вылез мужчина.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— Убери свет, пожалуйста, — попросила я.

Он включил ближний свет.

— Ты куда?

— Не знаю, — ответила я. — Просто… вышла побегать.

— Похоже, тебе холодно.

— Все в порядке.

— Где ты живешь?

— В Гудхаммаре, — ответила я и махнула рукой в сторону усадьбы.

— Пешком прилично. Точно не хочешь, чтобы я отвез тебя домой?

— Мама не разрешает мне садиться в машину с незнакомыми.

— А бегать в одной ночной рубашке при нулевой температуре — это, по ее мнению, нормально?

Я рассмеялась. Каковы шансы встретить человека с чувством юмора — в чистом поле?

— Об этом она не знает, — ответила я и повернула обратно. — Наверное, пора мне бежать домой.

— Да уж, точно пора.

— Но все равно спасибо. Большое спасибо за предложенную помощь.

Только на пути к дому я по-настоящему замерзла.

К утру мне так и не удалось согреться. Ноги местами покраснели, местами побелели. «Вот такое мое везенье, — подумала я. — Еще и обморожение получить».

— Пора уже наконец призвать тебя к порядку, — сказала мама позднее в тот же день, когда я пролежала несколько часов в постели, глядя в потолок.

Я спросила, что конкретно она имеет в виду, и оказалось, что несколько моментов. К примеру, та яма, которуя я выкопала — так дальше продолжаться не может. Они с папой дали мне этим заниматься в надежде на некий психотерапевтический эффект, но теперь с них хватит. Яму следует зарыть, пока кто-нибудь не упал в нее и не убился.

— Так, что еще? — спросила я.

— Ну, ты забросила свой чемодан в шкаф. Даже не распаковав его. Как долго он будет там лежать в таком виде?

Глядя на мамину спину, я подумала, что никогда — уж не знаю, хорошо это или плохо, — не стану человеком, который имеет мнение по поводу чужих шкафов.

Когда мама ушла, я достала чемодан. На самом дне, подо всеми вещами, лежала книга, не принадлежавшая мне. Вероятно, Поль подложил ее мне в комнату, как обычно делал, когда считал, что мне следует что-то прочесть. Я взглянула на обложку. Хенри Бергсон[19] «Время и свободная воля». Я взяла ее в руки, перелистала и нашла одну страницу, где уголок был загнут. Вдруг мне стало ясно, что именно об этом философе Поль рассказывал мне весной — он приверженец позитивистской философии с собственным представлением о времени. «Время, — прочла я, — не линейно. Прошлое и настоящее сливаются воедино».

Я легла на пол, раскрыв книгу, пытаясь найти провал во времени, чтобы через него снова попасть на осенний бал. Те же воспоминания, что и прежде: Поль и я у воды. Мы пьем, глотаем таблетки, хохочем, и вдруг он произносит с внезапной серьезностью: «Я просто должен тебе рассказать. Кажется, я влюбился, Фран. Хочу поговорить с тобой об этом чуть позже».

«Время и свободная воля». Я села, дыхание мое стало прерывистым.

«Кажется, я влюбился, Фран. Я хочу поговорить с тобой об этом чуть похже».

Мне показалось, что я сейчас упаду в обморок, так что я легла обратно на пол и закрыла глаза.

«Имя автора книги ”Время и свободная воля” плюс ”К”».

Имя автора этой книги, «Время и свободная воля», — Хенри. Хенри плюс «К».

Любовь не всегда рациональна. Хенрик!

Поль был влюблен в Хенрика Шернберга.

37

— Подожди, пожалуйста, здесь, — попросила Чарли Юсефа, когда они подъехали к дому Роосов.

Она поднялась на крыльцо и постучала в дверь.

— Сейчас ночь, — произнес у нее за спиной Юсеф. Вопреки ее просьбе он вышел из машины и двинулся за ней. Она как раз собиралась сказать ему, что никого, похоже, нет дома, когда Фредрик — взлохмаченный, в халате — распахнул дверь.

— В чем дело? — спросил он.

— Прости, — проговорила Чарли. — Не хотела беспокоить тебя среди ночи, но…

— Что-то случилось?

Фредрик плотнее запахнулся в халат.

— Я хочу поговорить с тобой о Норе.

— Она…?

— Нет-нет, — поспешила сказать Чарли, увидев страх у него в глазах, — просто мне кажется, что она побывала у Сюзанны Юнссон. Дети видели, как кто-то тайно бродил вокруг дома, и кто-то угощал ее детей конфетами у школы, а потом пропала картина, которую нарисовала Сюзанна.

— Что заставляет тебя думать, что все это сделала Нора? — спросил Фредрик. — То, что она психически неуравновешенная, еще не означает…

— На картине нарисована ваша дочь, — сказала Чарли.

— Какого дьявола? — возмутился Фредрик. — И кто тут психически неуравновешенный?

— Прости, — снова повторила Чарли. — Сама не знаю, что на меня нашло. Мне следовало позвонить заранее.

— Тебе точно не следовало бы стучать в двери по ночам и обвинять людей в воровстве. Думаешь, нам без тебя мало проблем?

— Прости, — снова проговорила Чарли. — Я очень сожалею.

Она повернулась, чтобы уйти. Юсеф тем временем уже сел в машину.

— Она возилась в гараже, — сказала Фредрик. — Можем пойти посмотреть. Но я не хочу, чтобы ты заявляла на Нору в полицию.

— Никто не будет на нее заявлять, — заверила его Чарли.

Они увидели ее, едва открыв гараж. Картина была прикрыта лишь наполовину. Фердик подошел и убрал покрывало совсем. Увидев, что нарисовано на картине, он охнул. Потом протянул руку и погладил по щеке свою дочь на картине.

38

Юсеф высадил Чарли у ворот, неохотно взяв триста крон за хлопоты. Он счел, что это слишком много.

Сюзанна еще не вернулась. Чарли плюхнулась на диван и с трудом поборола в себе желание допить остатки из стаканов, стоящих на столе.

В висках стучало. В таком состоянии, когда столько мыслей вертится в голове, нечего даже и пытаться уснуть. Выйдя на кухню, она налила себе большой стакан воды. Потом поднялась в комнату Нильса, достала компьютер и уселась на кровать. Быстро вбила в поисковик полное имя и фамилию Юхана и выбрала «картинки». Первым всплыло черно-белое фото, на котором он улыбался. Наверное, этой фотографии уже несколько лет — здесь у него еще совсем нет морщин. Она кликала на снимки один за другим, пристально изучая все детали — цвета, форму глаз, улыбку. Мог ли Маттиас быть отцом им обоим? Нет, это невозможно. Это просто не может быть правдой.

Когда она снова позвонила Юхану и вновь не получила ответа, ее охватила тревога куда более серьезная, чем та, которую она испытывала по поводу их возможного родства. Что с ним могло случиться? Она нашла номер мотеля и набрала его. Часы показывали почти два. Ответа она не ожидала и была удивлена, услышав голос Эрика. Когда она пояснила, почему звонит, Эрик пообещал подняться и проверить в номере. Чарли слышала, как он отвечает кому-то, что бар закрыт, что — нет, больше пива заказать нельзя. И затем, более строгим тоном:

— Забирай своих дружков и иди домой, Свенка.

Потом она услышала в трубке сопение Эрика и поняла, что он поднимается по лестнице. Вскоре она услышала, как он стучит в дверь.

— Его тут нет, — сказал Эрик через некоторое время. — Или же он очень крепко спит.

— Ты можешь открыть дверь? — спросила Чарли.

— У меня нет привычки открывать дверь в номера постояльцев, особенно среди ночи, — ответил Эрик. — Это очень важно?

— Я боюсь, что с ним что-то случилось, — пробормотала Чарли. — Весь вечер не могу с ним связаться, а из гостиницы он не выезжал. Я знаю, что он собирался на праздник урожая, и…

— Стало быть, ты хочешь, чтобы я вошел?

— Да, — ответила Чарли. — Хорошо бы ты это сделал.

— Я должен принести главный ключ.

Сердце у Чарли забилось быстрее. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она услышала, как Эрик открывает дверь.

— Он там? — спросила она, поскольку Эрик молчал.

— Нет, здесь никого нет.

— А его вещи? — спросила Чарли. — Вещи на месте?

«Пожалуйста, скажи, что нет, скажи, что в комнате нет никаикх вещей — тогда я смогу надеяться, что он просто уехал в Стокгольм».

— Да, — ответил Эрик. — Все на месте.

Чарли не знала, что делать. Заявить о пропаже взрослого мужчины, который не выходил на связь двенадцать часов, она не могла. Да и кому заявлять? Она могла сесть в машину и отправиться на поиски, но она выпила. Пытаясь успокоиться, она принялась искать естественные объяснения, но ни одно из них ее не удовлетворяло. Может, он все же уехал в Стокгольм? Но тогда почему все его вещи остались в номере? Очень торопился? Но не настолько же. Она снова открыла сообщение Юхана.

«Позвони мне. Кажется, я кое-что нашел».

Что такое он нашел?

«Ни за что на свете не засну», — подумала она, глядя в потолок. Но уже минуту спустя забылась тяжелым тревожным сном.

39

Сюзанна появилась на рассвете. Волосы ее были всклокочены, макияж размазался.

— Ты не спишь? — спросила она, уставившись на Чарли, которая сидела за кухонным столом перед включенным компьютером.

— Не могу дозвониться до Юхана.

— С какого момента?

— Со вчерашнего дня. Он не отвечает на телефон, не выехал из гостиницы, но и в номере его тоже нет. Во всяком случае, вчера его там не было.

— Может быть, он там сейчас?

— Может быть, — ответила Чарли. — Я жду, пока протрезвею, чтобы поехать и проверить. Сейчас там никто не отвечает на телефон.

— Наверное, ничего страшного… — проговорила Сюзанна. — Это еще не значит…

Сюзанна не договорила. По ее глазам Чарли увидела: подруга понимает, что это может значить все что угодно.

— Кстати, я знаю, где твоя картина, — сказала Чарли.

— Что?

— Ее взяла Нора Роос — видимо, она и бродила вокруг дома. Во всяком случае, даты совпадали с ее увольнительными из психушки.

— Но как? — Сюзанна уставилась на нее.

— Таксист рассказал, что подвозил ее домой в тот самый день, когда пропала картина, так что я поехала туда.

— Ты поехала среди ночи домой к Норе и Фредрику? Ты что, совсем спятила, Чарли?

— Я просто хотела посмотреть, там ли картина. И она там. Так что все разрешилось.

— Черт подери, все еще больше запуталось! — воскликнула Сюзанна. — Думаешь, они станут лучше относиться ко мне от того, что я нарисовала их дочь на фоне места, где ее потом нашли мертвой?

Чарли вышла к машине. Ветер переменился, констатировала она, потому что сегодня запах с целлюлозно-бумажной фабрики ощущался отчетливо. Память на запахи самая мощная, Чарли где-то об этом читала. В учебнике психологии или в каком-то журнале? Как бы то ни было, похоже, так и есть, потому что этот ни с чем не сравнимый запах… дерьма заставил ее вспомнить свою кровать в Люккебу. Бетти так и не научилась это отслеживать — не развешивать белье на улице, когда дует северный ветер. Чарли проклинала себя за то, что не взяла с собой алкометр. Вот бы он сейчас пригодился! Однако она была почти уверена, что он ничего бы не показал. Ее организм обладал потрясающей способностью избавляться от алкоголя, в чем она уже не раз имела возможность убедиться.

Стояло ясное осеннее утро. Солнце освещало леса и коричневые поля. Чарли включила местное радио — там репортер проводил интервью с крестьянином по поводу праздника урожая, продолжающегося два дня и две ночи. Крестьянин считал, что праздновать нечего. Сейчас уже все забыли об урожае — да и урожай теперь не тот, что был раньше. Кстати, лето было на редкость засушливое, а скудный дождь выпал лишь после того, как убрали сено. Что тут праздновать…

Едва Чарли выехала на большую дорогу, как ее догнала машина и замигала ей фарами.

— Проклятье! — воскликнула она, обернувшись и обнаружив, что это полицейская машина. Съехав на обочину, она остановилась.

К ней тут же подошли Микке и Улоф.

— Привет, Лагер! — приветствовал ее Улоф. — Я слышал, что ты вернулась. Тебя привлек праздник урожая?

Чарли не могла понять, что это — неудачная шутка?

— Тут у нас кое-кто ехал слишком быстро, — заявил Микке.

— Да брось, — ответила Чарли.

— Это ты брось, — возразил Микке. — Ты ехала со скоростью девяносто километров в час по дороге, где ограничение семьдесят, и ты наверняка знаешь, что это означает.

— Не было у меня скорости девяносто, — возмутилась Чарли. — Неправда.

— Ты ехала со скоростью девяносто один колиметр в час, — настаивал Микке.

— Да что за чертовщина! — воскликнула Чарли, стукнув кулаком по рулю. — Чего вы от меня хотите?

— Мы только хотим, чтобы ты соблюдала закон, — сказал Микке. — Полицейские тоже должны соблюдать законы и правила — даже те, кто сидит в Стокгольме на высоких должностях. И не надо смотреть на нас с таким возмущением — мы просто делаем свою работу. Если тебя что-то не устраивает, можешь уезжать обратно в Стокгольм.

— Ты всегда так дотошно придерживаешься законов и правил? — проговорила Чарли, когда Микке достал стопку квитанций на штраф.

— Успокойся, Микке, — сказал ему Улоф. — Давай спустим на тормозах на этот раз.

В полицейской рации раздался треск. Чарли услышала что-то про мужчину, найденного в плавильне.

— Нам надо ехать, — заторопился Микке.

— Что произошло? — Чарли почувствовала, как заколотилось сердце.

Ни Улоф, ни Микке не ответили ей. Включив мигалку и сирену, они понеслись прочь. Чарли тут же завела машину и поехала за ними. Тут прямо перед ней на дорогу выехал трактор. Ей пришлось резко затормозить, чтобы не врезаться в него. Она принялась остервенело гудеть, но тракторист не стал съезжать на обочину, чтобы пропустить ее. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Чарли удалось проехать.

Перед воротами плавильни уже начали собираться любопытные. Чарли остановилась, выпрыгнула из машины и побежала внутрь. Красный песок разлетался у нее из-под ног. Полицейской машины нигде не было видно. Вокруг царила зловещая тишина. Стая черных птиц пролетела над старым ржавым металлическим фасадом и крышей. Плавильня была огромная — целый городок железа, стали и печей. «Преисподняя, — как называла ее Бетти. — Преисподняя, вмещающая множество заблудших душ».

Чарли резко обернулась, снова услышав вой сирены. Прямо рядом с ней на территорию въезжала «Скорая помощь». Тут появился Микке. Он вышел из большого сарая и стал махать водителю «скорой». Чарли кинулась туда.

— Кто? — крикнула она. — Кто он?

— Нам не до того, — ответил Микке, — у нас работа.

Взглянув через его плечо, Чарли увидела, как из сарая выносят на носилках мужчину.

— Это Юхан? — спросила она, хотя уже знала ответ. Она даже разглядела голубой джемпер, который был на нем при их последней встрече. — Что случилось?

— Он ранен, — ответил Микке.

— Где? Как?

— На затылке. Похоже, череп разможжен.

— Кто? Кто это сделал?

— А я откуда знаю? — удивился Микке.

Чарли последовала за «скорой» на машине. Мысли проносились в голове одна за другой. Травма на затылке. Насколько плохо это может закончиться? Сколь угодно плохо. Она принялась мысленно перебирать функции мозга в этой области — затылочная доля, там расположена зрительная кора, обрабатывающая зрительные впечатления, или, если удар пришелся ниже, мозжечок, отвечающий за равновесие и координацию движений и… дальше она не смогла, полушария смешались в голове в сплошную кашу.

«Скараборгская больница» — гласила надпись на табличке у входа в большое серо-голубое бетонное здание. Чарли вбежала во вращающуюся дверь. Она подошла слишком близко к стеклу — все остановилось. Грудь сдавило, сердце билось все быстрее. Только не сейчас. Однако паническая атака уже началась. Но тут двери начали снова медленно вращаться. Чарли поспешила в холл и плюхнулась на скамейку. Обхватив голову руками, она пыталась дышать как можно спокойнее. Пару минут спустя она уже смогла встать и подойти к информационной стойке. Мужчина за стойкой держался с провокационным спокойствием, когда она спросила дорогу в отделение скорой помощи. Красные коридоры, желтые коридоры…

— Просто покажите, в какую сторону, — сказала Чарли и побежала туда, куда махнул рукой мужчина.

— Там есть указатели, — крикнул он ей вслед.

Франческа

Полночи я пролежала без сна, размышляя о любви Поля к Хенрику Шернбергу. На этого человека я никогда в жизни бы не подумала. «Любовь была взаимной?» — ломала я теперь голову. Поэтому Хенрик так отвратительно вел себя с Полем — стеснялся своих чувств? А в ту ночь… Может быть, что-то произошло между ними, и… «Я должна поговорить с Хенриком», — думала я, сидя в кровати в ночной рубашке Сесилии и записывая все, к чему пришла. Потом добавила к тексту заголовок: «Провалы во времени». Посмотрев на него, я даже испытала некоторую гордость по поводу того, что мыслю в соответствии с представлениями Хенри Бергсона о времени — может быть, теперь круг замкнется.

По всему телу бежали мурашки. Я не находила себе места — в Адамсберге я обычно выбегала на улицу, когда меня охватывало такое состояние. Некоторое время я лежала и ворочалась в постели, потом сдалась. Мне надо на воздух.

Уже на лестнице я почувствовала, что во дворе что-то не так. Свет горел в непривычном месте — в окнах сторожки мерцал огонь. У меня мелькнула мысль, что вернулся старик Вильхельм, что он снова сидит на своем скрипучем кухонном стуле с колодой карт в руке и ждет меня, чтобы сыграть последнюю партию в покер. Однако в привидения я не верю. Кто-то другой зажег там свечу. «Вернись», — сказали мне мои мысли, когда я босиком пошла вперед по дорожке. Гравий под босыми ногами был холодным и острым, но я почти ничего не чувствовала, не сводя глаз со сторожки привратника. Может быть, это Иван? Вспомнил, что надо забрать что-то еще?

Вот я приблизилась к небольшому крылечку. Постояла, заколебавшись, перед последней ступенькой, но потом сделала большой шаг вперед и заглянула в окно. В домике горела не свеча, а огонь в камине. Однако не огонь заставил меня попятиться и, спотыкаясь, слететь вниз по лестнице — а зрелище, представшее перед моими глазами. Ибо там, на одеяле перед камином, лежала моя мама, запустив пальцы в темные волосы мужчины, целовавшего ее грудь. Мне не нужно было видеть его лицо, чтобы узнать его. Это был Адам. Мама и Адам Рен.

Проснувшись на следующий день, я попыталась убедить себя, что все это мне приснилось. Разумеется, это не удалось. И что мне теперь делать? Рассказать папе? Ни за что. К тому же он, скорее всего, в курсе, раз уволил Адама. Да и с какой стати мне говорить что-то папе? Я никогда никому не рассказывала, когда случайно замечала его «за дружеской беседой» с кем-нибудь из дам на приемах, так что более чем правильно промолчать и сейчас. В глубине души я ощущала новое уважение к маме, хотя главным моим чувством было удивление. Мне она всегда казалась жертвой, которая все знает и молча страдает — а она, оказывается, не просто пешка в папиной игре. Весы сравнялись.

Я снова подумала о Поле. «Любовь не всегда рациональна». О ком думал Поль, произнося эти слова, — о Хенрике? Как бы там ни было, я не могла придумать ничего более иррационального, чем влюбиться в Хенрика Шернберга. Меня охватило острейшее желание поговорить с Полем, спросить его, как он мог влюбиться в такую свинью. «Ты заслуживаешь большего, Поль Бергман».

Поднявшись с постели, я приняла решение. Я поеду на кладбище, на могилу Поля. Я знала, что мама с папой не отпустят меня одну, а мне не хотелось, чтобы они сидели и ждали меня в машине, так что, когда они сидели на осеннем солнышке на веранде после обеда, я выкатила старый бабушкин велосипед и поехала в сторону поселка. Маленькая площадь была почти совсем пустая. Единственные, кого я встретила, были мужички, устроившиеся на скамейке возле продуктового магазина. Они сидели с банками пива в руках и разговаривали неестественно громко. Грустное зрелище. После поездки на велосипеде меня мучила жажда, так что я решила купить себе чего-нибудь попить.

— Привет, барышня, — сказал один из мужчин, сидевших на скамье, когда я поставила велосипед на велопарковку. — А ты чья дочка будешь?

Мама запретила мне разговаривать с алкоголиками на скамейке. Правило смотреть в глаза, вежливо отвечать на вопрос и задавать встречные вопросы относилось не ко всем людям.

Но сейчас я была одна и могла поступать, как хочу.

— Я дочь Рикарда и Фредрики Мильд, — ответила я.

— Гудхаммар? — спросил мужчина, сидевший рядом с первым. Он был в одной футболке и, похоже, не мерз. — Ты дочь важных господ из Гудхаммара?

Я кивнула.

— Я в молодости ворошил сено у твоего дедушки, — сказал третий, до сих пор сидевший молча — тощий, морщинистый и беззубый мужчина. — Твой дедушка был хороший человек. Он относился к нам как…

— …к людям! — рассмеялся мужик в футболке и достал карманную фляжку, которую протянул мне.

Я открыла ее и сделала большой глоток. Жидкость приятно обожгла горло. Трое мужчин взглянули на меня с уважением.

— Придешь на праздник? — спросил мужчина, угостивший меня водкой, когда я протянула обратно плоскую, обтянутую кожей фляжку.

— Какой праздник?

— Праздник урожая, — ответил мужчина так, словно все должны были это знать.

— А когда он будет?

— В пятницу и субботу.

— О чем ты врешь на этот раз? — прозвучал у меня за спиной чей-то голос.

Я обернулась и увидела женщину в цветастом платье и накинутой поверх него кофте. Ее я сразу узнала — видела в кондитерской с маленькой дочкой.

— Я никогда не лгу, — важно проговорил мужчина. — Я просто рассказал фрёкен Мильд, что в выходные у нас будет этот чертов праздник.

Женщина оглядела меня с головы до ног таким взглядом, который я никак не могла истолковать. Любопытство? Неприязнь? Потом она вдруг улыбнулась и сказала, что у нее будет вечеринка перед началом праздника урожая.

— Приглашаю всех, — сказала она, взглянув на мужчин, а потом на меня. — И тебя тоже. Будут песни, танцы и…

— И чертовски много выпивки, — сказал тощий. — У Бетти всегда так много вкусного питья.

— Прекрати издеваться, — сказала женщина.

Голос ее внезапно прозвучал сурово.

— Да какая же это издевка? — крикнул ей вслед мужчина. — Это же правда! Истинная правда, Бетти!

Бетти не ответила, а тощий покачал головой и проворчал что-то по поводу того, что от этой дамочки никогда не знаешь, чего ждать.

В церкви Гюльспонга я несколько раз бывала на утренней рождественской службе и всегда представляла ее как самую обычную церковь. Но теперь она показалась величественной и притягательной — по сравнению с часовней в Адамсберге. Могилу Поля я нашла сразу. Она располагалась в одном из проходов под сенью больших каштанов. Его надгробный камень был сделан из такого материала, что выделялся на общем сером фоне. Похоже, зеленый мрамор. Я медленно провела пальцем по надписи на камне.

«Наш любимый Поль Бергман, 29.01.1972–01.09.1989»

Я опустилась на влажную траву. Потом легла — так, как, мне представлялось, лежал в своем гробу Поль, сложив руки на груди. Или Поля кремировали? А если нет — неужели червяки уже начали копошиться в его глазницах?

Я резко заморгала, чтобы отогнать страшную картинку. Он все равно ничего не чувствует. Он там, где нет ничего, утешала я себя. Он вернулся туда, где находился до рождения — где ничего не чувствует и не видит, даже тьму.

Крепко закрыв глаза, я почувствовала, как влага проникает сквозь одежду. Я должна была бы замерзнуть, но, как ни странно, мне было тепло. Я представила себе, как Поль лежит там, подо мной, и теперь я не видела у него в глазах червей — он представлялся мне живым, загорелым и оживленным.

«А ты знаешь, что, если котенку завязать на некоторое время глаза, то он так и не научится видеть? Это как окно, которое, если его закрыть, уже никогда не откроется».

Я проснулась от того, что кто-то прикоснулся ко мне. Кладбище уже погрузилось во тьму, я закричала в голос, когда увидела перед собой мужчину с граблями. Попыталась быстро вскочить, однако я окоченела и тело не слушалось.

— Успокойся, — сказал мне хорошо знакомый голос. — Успокойся, пожалуйста.

Мне удалось подняться на колени, и теперь я разглядела его лицо.

— Адам?

— Да, это я. Что ты тут делаешь, Франческа? Ты так легко одета. Ты что, хотела покончить с собой?

— Нет, просто случайно заснула.

— Ты меня напугала.

— И ты меня, — ответила я, чувствуя, как выравнивается пульс.

Я подумала, что Адам не из тех, кто может убить меня граблями и сбросить в свежую могилу. Учитывая, чем он занимался с моей мамой накануне вечером, он скорее… человек, живущий страстями.

— Вы с ним дружили, да? — спросил Адам, кивнув на могилу.

— Да.

— Как грустно, — Адам положил руку на камень. — Как все это ужасно.

— Ты его знал? — спросила я.

— Нет, но знал его отца. Я несколько лет подрабатывал здесь, — он кивнул на могилы вокруг. — И теперь придется снова здесь часто бывать.

— Сколько времени? — спросила я.

— Четверть восьмого, — ответил Адам, не глядя на часы.

— Проклятье!

— Подбросить тебя домой?

— Я приехала на велосипеде.

— У меня большая машина.

Адам указал на парковку.

Сидя с Адамом в машине, я подумала, что нарушила два самых строгих маминых запрета: переохлаждаться ниже пояса и садиться в машину с незнакомыми мужчинами. Однако Адам — не посторонний, поправила я себя, Адам как-никак — один из наших работников. Из бывших работников. И, возможно, кое-кто еще.

— Почему ты перестал у нас работать? — спросила я — из любопытства, чтобы услышать, что он ответит.

— Так решил твой отец.

— Ты срезал не тот куст? — спросила я. — Мои родители очень трепетно к ним относятся.

— Нет, — без улыбки ответил Адам.

Я думала, он попытается дать мне мало-мальски достоверное объяснение, но он не проронил больше ни слова. Доехав до середины аллеи, он остановился. Я как раз собиралась закрыть дверь машины, когда он подался вперед и попросил меня передать привет маме. «Фредрике от меня большой привет».

Мама и папа были вне себя, когда я вернулась домой. Я рассказала все, как было, но это не возымело никакого действия — я не оправдала их доверия. Как я могла уехать, ничего не сказав? После всего, что случилось. Как я могла?

Раз за разом я просила прощения и обещала исправиться — я все исправлю, закопаю яму, приберу в комнате, обещаю больше не уходить.

— Адам передавал привет, — сказала я маме, прежде чем подняться к себе.

40

Чарли подошла к медсестре в отделении скорой помощи и сказала, что хочет узнать о состоянии Юхана Ру, которого только что привезли.

— А вы кто? — спросила медсестра.

— Я…

Она не знала, что сказать. Кто она? Она… из полиции. Быстро достав из сумочки бумажник, показала удостоверение.

— Пока ничего не известно, — ответила медсестра. — Его только что привезли, но вы можете сесть и подождать.

Чарли опустилась на стул. Напротив нее сидел и ждал заплаканный старик, а рядом с ним женщина среднего возраста — видимо, дочь. Чуть дальше мужчина и женщина возмущенно переговаривались на непонятном языке.

В помещение вошел молодой врач и направился к стойке. Чарли заметила, как медсестра кивнула в ее сторону.

— Как он? — спросила Чарли, прежде чем врач успел сказать хотя бы слово.

— Вам известно, есть ли у Юхана родственники, с которыми мы могли бы связаться?

— Он жив?

Чарли ждала ответа. Ждать пришлось чертовски долго.

«Скажи, черт подери, что он жив!»

— Да, — проговорил врач. — Но положение критическое. Вам известно, есть ли родственники…

— Его родители умерли, — ответила Чарли. — Он не женат, детей у него нет. Можно сказать, что ближайший родственник — это я.

— Я думал, вы из полиции, — врач посмотрел на нее растерянно. — Я думал, вы из полиции Гюльспонга.

— Так и есть, — кивнула Чарли. — Я из полиции Гюльспонга — и друг Юхана.

— Понимаю, — сказал врач таким тоном, по которому Чарли поняла, что дружба не является в его глазах чем-то важным.

— Я его девушка, — добавила она, желая повысить свой статус.

— Ах вот оно что — тогда ясно, — сказал врач с непонимающим видом.

— Что вам известно?

— Очень мало. Но мы будем вас информировать. Сейчас он в операционной. Удар тупым предметом по затылку. Я сообщу, когда будет известно больше.

Время остановилось. Чарли сидела, уставившись на газеты, лежавшие рядом. Потом взяла одну из них и начала рассеянно перелистывать. Должно быть, они старые, ибо в них содержались советы по украшению сада. Радостные женщины в развевающихся юбках сеяли семена и подвязывали ползучие растения.

Он должен выжить.

А иначе…

Он просто должен выжить.

Вошла медсестра и провела ее в комнату ожидания.

— Здесь потише, — сказала она.

Чарли оглядела пустую комнату. Ее привели сюда, чтобы она ждала известия о смерти?

— Что с ним происходит? — спросила она.

— Пока идет операция. С врачами вы сможете поговорить позже.

Медсестра оставила ее одну. Чарли подошла к кофейному автомату. Взяла коричневый бумажный стаканчик. Поставила его, куда нужно, и бросила в щелку монетку. Ничего не произошло. Она пошла и села, но тут же снова вскочила. Подошла к окну, посмотрела на унылую больничную парковку. Достала телефон, стала бродить наугад по интернету.

Только бы он выжил. Она снова села, замерла, уставившись в одну точку, сосредоточившись на дыхании. Через некоторое время — через час? через два? — она уронила голову на ручку кресла и задремала.

Вечеринка в Люккебу, на газоне горит большой костер. Он слишком близко к дому.

— А что, если дом загорится? — спрашивает Чарли у Бетти.

Бетти смеется и говорит, что она может не волноваться. Сейчас осень, вокруг мокро — если одна искорка случайно и долетит до фасада, то тут же и погаснет. Все равно она бессильна против отсыревшей древесины.

Прибывают гости.

— Бетти, зачем ты развела майский костер? Зачем майский костер в октябре?

— Я развела октябрьский костер, — отвечает Бетти и смеется. Она слишком легко одета. Тонкое белое платье — или это ночная рубашка?

— Тебе не холодно, мама?

— С чего мне мерзнуть?

Приходят все новые люди. Мужчина возится рядом с огнем, пытается что-то зажарить. Свинью? Кабана?

— Добро пожаловать! — говорит Бетти, когда появляется новое лицо. Это девушка. Она слишком юна для вечеринок в Люккебу — это понимает даже Чарли.

— Подойди и поздоровайся, солнышко, — зовет ее Бетти. — Иди сюда, Чарлин! Поздоровайся с Франческой. Это Франческа Мильд!

41

— Чарлин? — чья-то рука легла на ее плечо.

Чарли резко выпрямилась.

— Что с ним?

— Мы сделали операцию с целью снизить внутричерепное давление, а сейчас отправим его в Каролинскую больницу в Стокгольме.

— Он выживет?

— Мы сделали все от нас зависящее, а врачи в Каролинской больнице — специалисты по нейрохирургии. Теперь им займутся они.

— Значит, неизвестно?

— Положение критическое — это все, что я могу сказать. Мы будем вам обо всем сообщать.

— Я могу поехать с ним в Каролинскую больницу?

— В реанимационной машине — нет.

— Я могу увидеть его? До отъезда?

Мысленно Чарли готовилась к самому худшему, однако, увидев Юхана на больничной койке, все равно испытала шок. Его лицо опухло до неузнаваемости, все тело было опутано шлангами, часть волос сбрита.

— Как ты себя чувствуешь? — прошептала она, не заботясь о том, как глупо звучит вопрос. И тут же задала следующий: — Кто это с тобой сделал? С кем ты встречался?

Протянув руку, она нежно погладила его по щеке, а потом наклонилась и прошептала ему в ухо, что он должен выжить — просто обязан выжить.

Она осталась в палате, когда команда выкатила кровать Юхана. У них есть ее данные, они будут ей обо всем сообщать.

Поехать в Каролинскую больницу прямо сейчас? Где она принесет больше пользы? Смогут ли Улоф и Микке найти того, кто сделал такое с Юханом? Она подумала о Сюзанне и детях. О Франческе. Придется ей остаться в Гюльспонге. По крайней мере, пока.

Образ Юхана на больничной койке преследовал ее, пока она ехала обратно в Гюльспонг. И только заставив себя подумать о чем-нибудь другом, она вдруг вспомнила сон — вечеринку в Люккебу, огромный костер перед домом. Вечеринка была на самом деле — это Чарли знала наверняка. А визит Франчески?

— Иди сюда, Чарлин! Поздоровайся с Франческой. Это Франческа Мильд!

Да, это было в реальности.

Что делала Франческа Мильд у тебя в гостях, Бетти? Что могла делать девочка-подросток на твоей вечеринке?

Чарли направилась прямо в полицейский участок и постучала в дверь кабинета Улофа.

— Чарли! — воскликнул он при виде нее. — А я как раз собирался…

— Нам надо поговорить.

— Давай в другой раз. Как ты понимаешь, нам тут немного некогда.

— Это важно.

Улоф вздохнул.

— Ну тогда заходи.

Она вошла в кабинет, и Улоф закрыл за ней дверь.

— Я хочу поговорить о Франческе Мильд, — заявила она. — О деле, которое так быстро закрыли.

— Чарли, нам сейчас совсем не до того.

— Очень даже до того — это, скорее всего, напрямую связано с тем, что случилось с Юханом. Я хочу знать, почему было закрыто дело об исчезновении Франчески Мильд. Что произошло?

— Я тогда здесь не работал. Делом занимался Ларс-Йёран. Ларс-Йёран Эдвардссон. Он много лет возглавлял здешний участок. Отличный начальник. Мы с ним дружили.

— Чем он занимается сейчас?

— К сожалению, умер несколько лет назад. Это был лучший полицейский, с которым мне доводилось работать.

Он указал на фотографию, где стояли, положив руки друг другу на плечи, двое полицейских в форме. Один — молодой Улоф, второй — Ларс-Йёран Эдвардссон.

— Если он был такой отличный полицейский, почему так быстро закрыл дело об исчезновении Франчески? В нем масса следов, которые никто не проверил, — я сама его читала.

Улоф пожал плечами.

— Какого черта, Улоф! — воскликнула Чарли. — Юхан в больнице на грани жизни и смерти — на него напали, когда он стал рыться в этом деле. Может быть, Франческу Мильд убили, а теперь убийца пытается заставить Юхана замолчать. Все очень серьезно, ты еще не понял?

— На Ларса-Йёрана надавили, — сказал Улоф. — Его попросили прекратить следствие. Возможно, даже заплатили — не знаю.

— И его имя вымарано, потому что его вынудили прекратить следствие?

— Почему вымарали имя, я не знаю, это было до меня. Но человек, который попросил его закрыть дело, не убивал Франческу, это я тебе гарантирую.

— Как ты можешь быть в этом так уверен? — спросила Чарли.

— Это был ее отец, — ответил Улоф. — Рикард Мильд. Ларса-Йёрана заставил закрыть дело отец Франчески.

— Но почему?

— Ларс-Йёран сказал, что Рикард Мильд предпочитал видеть ее пропавшей, нежели мертвой. Он был совершенно уверен, что она мертва, и хотел пощадить свою семью.

— А Ларс-Йёран не спросил его, откуда такая уверенность, что она мертва? Ему не пришло в голову, что папаша мог иметь к этому отношение?

Улоф нахмурил брови.

— Наверное, он подумал, что отец не убивал собственную дочь.

— Почему? — спросила Чарли. — Он никогда не слышал о том, что такое случается? Что отцы иногда убивают своих детей?

— В этом случае Ларс-Йёран никогда не закрыл бы дело. В этом я уверен на все сто.

— Нужно немедленно связаться с Рикардом Мильдом, — выпалила Чарли.

Улоф поднял ладонь, как бы пытаясь остановить ее.

— Успокойся, — сказал он. — Рикарду Мильду сейчас больше семидесяти. Учитывая, какой мощный удар нанесли Юхану Ру…

— Мы все равно должны поговорить с ним, — прервала его Чарли. — И как можно скорее. У вас есть подозреваемые?

— Пока нет.

— Проверьте Адама Рена, — сказала Чарли. — Да-да — ты, наверное, помнишь, что его выгнали из Гудхаммара по неизвестной причине незадолго до исчезновения Франчески. Спроси его почему.

— Как я уже сказал, мы расследуем не дело Франчески, — вставил Улоф. — Мы расследуем нанесение тяжких телесных повреждений.

— Это тесно связано, — ответила Чарли. — Кто нашел Юхана?

— Человек, выгуливавший собаку. Собака стала рваться с поводка, забежала в «Геа» и принялась лаять. Это был пойнтер, — продолжал Улоф, словно порода собаки имела значение. — Охотничья собака.

— У тебя найдется бумага и ручка? — спросила Чарли.

Улоф протянул ей лист бумаги и чернильную ручку.

«Адам Рен, — написала Чарли вверху листа. — Работал в Гудхаммаре, но был уволен по неизвестной причине незадолго до исчезновения Франчески. Не захотел разговаривать с нами. Имеет славу ловеласа.

Сикстен Нулан, друг семьи и психотерапевт Франчески, сообщил, что Франческа рассказывала ему: ее друг в Адамсберге, Поль Бергман, был убит. По мнению доктора Нулана, Франческа была дезориентирована и утратила связь с реальность. Но есть основания проверить обстоятельства смерти.

Иван Хедлунд — его отец проработал в Гудхаммаре почти всю жизнь. Я и Юхан встречались с ним и задавали ему вопросы об этом».

Чарли сделала паузу, но потом после некоторых сомнений написала на листке имя Каролы Юнссон. Если она перечисляет всех, с кем они общались, то не может исключить Лолу, хотя она и маловероятна в роли преступницы. Но, может быть, ей известно больше, чем она говорит, — или же она рассказала о встрече кому не надо.

«В процессе работы над статьей Юхан связывался со школой-интернатом «Адамсберг» и учениками, которые учились там одновременно с Франческой. Что произошло в этой школе?»

Закончив, Чарли протянула бумагу Улофу. Он посмотрел и снова напомнил, что они расследуют нанесение тяжких повреждений.

— Нападение на Юхана с огромной вероятностью связано с этим, — сказал Чарли, указывая на бумагу.

— Мы сделаем все от нас зависящее, — заверил Улоф. — На этот раз мы все сделаем, как надо.

Он замолк, словно ожидая похвалы.

— Свяжись с семьей Франчески, — продолжала Чарли. — Где они скрываются? Почему отец предпочел заплатить, чтобы дело не расследовали?

— Я же сказал!

— Беда в том, Улоф, что это звучит неубедительно. Совсем неубедительно!

42

Чарли ни на секунду не расставалась с телефоном. Из больницы обещали позвонить при малейшем изменении — в плохую или в хорошую сторону. Она боролась с желанием ехать в Стокгольм — но Юхан находился в состоянии медицинской комы. Здесь она принесет больше пользы. Выйдя из полицейского участка и усевшись в машину, она позвонила Андерсу.

— Как дела? — спросила она.

— Хреново. А у тебя?

— Плохо.

Она вкратце рассказала ему о Юхане.

— Погоди-ка, — проговорил Андерс. — Что такое происходит?

— Не знаю.

— Но ты думаешь, что это связано с тем старым делом?

— Многое указывает на это.

— Поищу я эту семейку, — сказал Андерс. — Прости, что пока этого не сделал, но я… Тут столько всего навалилось. Кстати, мы нашли бывшего бойфренда одной из убитых женщин — человек не с самой идеальной репутацией.

— Из Эстонии?

— Да, но в момент исчезновения этих женщин он находился в Швеции. Ждем ответа теста ДНК.

— Хорошо. Надеюсь, вы нашли убийцу.

— Я тоже надеюсь. Я перезвоню по поводу семьи Мильд.

— Спасибо.

Прошло всего несколько минут — Андерс перезвонил и сказал, что нашел их.

— Рикард Мильд зарегистрирован в Швейцарии, адрес есть, а номера телефона нет.

— А его жена?

— Бывшая жена. Они в разводе. Ее зовут Фредрика Реймер, и она тоже прописана в Швейцарии. Там то же самое — адрес есть, телефона нет.

Чарли вздохнула.

— Но ведь в Швейцарии наверняка есть какой-нибудь полицейский координатор?

— Проверю, — ответил Андерс. — Но еще есть дочь, Сесилия Шернберг. Она зарегистрирована по адресу на Юрхольмене. Записываешь?

— Да, — ответила Чарли, хотя ничего не записывала. — А телефон? — спросила она, когда Андерс назвал адрес.

Андерс дал ей номер.

Закончив разговор, Чарли тут же набрала номер Сесилии Шернберг.

После первого же сигнала включился автоответчик: «Вы позвонили Сесилии Шернберг. Оставьте сообщение».

Чарли положила трубку, ничего не сказав. Записав адрес в «заметки» в телефоне, она завела машину и поехала в сторону «Садовых и земляных работ».

Машина Адама у дома не стояла. Чарли заметила, как в одном из окон затрепетала занавеска, когда она подошла к двери и постучала. Ей открыла мать Адама. Вид у нее был напуганный.

— Адам дома? — спросила Чарли.

Пожилая женщин покачала головой.

— Вы не знаете, где он?

— Нет. Я не знаю.

— Чего тебе нужно? — спросил кто-то из глубины дома.

Когда он подошел ближе, Чарли увидела, что это один из тех мужчин, что сидели с Адамом в пабе. Давид?

— Я хотела бы поговорить с Адамом.

— Он поехал по делам. Чего тебе от него нужно?

— Мне нужно с ним поговорить, — ответила Чарли.

— И ты тоже? Здесь только что побывал Микке из полиции. Что-то случилось?

— Мой мальчик! — внезапно вскричала пожилая женщина. — Мой любимый сыночек! Он обещал не брать машину. Он обещал.

Она вцепилась в руку Чарли.

— Отвези меня к нему. Дай мне взглянуть на тело. Дай мне обнять его в последний раз.

Она начала всхлипывать. Давид обнял ее за плечи и сказал, чтобы она успокоилась — Адам просто уехал по делам, он скоро вернется.

Похоже, Давид не понимал, что мама Адама находилась в другом времени, что говорила она не об Адаме.

— Ты знаешь, где Адам? — спросила его Чарли.

— Думаю, он поехал на кладбище.

На парковке у церкви стояла только одна машина, и на ней красовалась надпись «Садовые и земляные работы в Гюльспонге». По каменной стене прогуливался черный кот с желтыми светящимися глазами. Чарли прошла мимо больших огороженных семейных могил к скромным надгробиям, где, по ее представлениям, мог покоиться брат Адама. Однако она не обнаружила ни могилы, ни Адама. Может быть, он просто поставил машину у кладбища, а сам пошел в другое место? Она как раз собиралась развернуться, когда заметила его. Он стоял у крана с водой под большим каштаном. Услышав ее шаги, Адам вздрогнул.

— Ты меня напугала! — воскликнул он. — Чего тебе нужно?

— Хочу поговорить с тобой.

Адам закрыл кран.

— Я хотел полить могилу брата.

Бросив взгляд на потемневшее небо, он добавил:

— Хотя, похоже, в этом нет необходимости.

«А там было что поливать?» — подумала Чарли.

— Что ты делал вчера? — спросила она.

— Я был в пабе — ты же и сама там была.

— А до того?

— Дома. Почему ты спрашиваешь?

— Моего друга вчера жестоко избили. Он на грани между жизнью и смертью.

— Правда? — Адам поднял брови в преувеличенном удивлении. — А ко мне это какое имеет отошение?

— Что у тебя с рукой? — спросила Чарли, показывая на свежую рану между большим и указательным пальцами на правой руке Адама.

— В смысле? — Адам шагнул к Чарли. — Что ты хочешь сказать? Ты думаешь, что я…

Он поднял руку — на несколько мгновений ей показалось, что он собирается ее ударить.

— Это мама, — буркнул он, держа руку у нее перед глазами. — Иногда ей покажется что-то не то и она начинает царапаться и кусаться.

Кто-то окликнул их. Обернувшись, Чарли увидела Микке и Улофа, идущих от парковки.

— Что ты тут делаешь, Чарли? — спросил Улоф, подойдя ближе.

— Она преследует меня, — сказал Адам. — Пришла за мной и обвиняет меня черт-те в чем, когда я навещаю могилу брата.

— Я просто хотела задать пару вопросов, — проговорила Чарли.

— Тебе лучше всего поехать домой, Чарли, — сказал Улоф. Он обернулся к Адаму. — А ты не мог бы поехать с нами? Нам нужно побеседовать с тобой.

— С какой стати? — Адам рассмеялся. — Да брось, Улоф. Микке, вы чего?

— Будет лучше всего, если ты поедешь с нами и мы спокойно побеседуем.

Некоторое время Чарли стояла на месте, глядя вслед удаляющемуся трио. Она вспоминала, как Адам развязно отплясывал с женщиной накануне вечером. Может ли человек так весело развлекаться, только что дав по голове другому?

Да. Она знала — некоторые так могут.

«Боже, пусть уж это окажется он, — подумала Чарли. — Пусть окажется, что за всем стоит Адам — за нападением на Юхана, за исчезновением Франчески, так что все это наконец закончится». Она попыталась отогнать от себя образы из сна, которые, как она знала, были настоящими воспоминаниями: «Иди сюда, Чарлин, поздоровайся с Франческой Мильд».

Франческа

Я буквально не находила себе места. Мне ужасно хотелось напиться допьяна, поговорить с людьми, побыть… нормальной? Я хотела пойти на вечеринку к той женщине со спутанными волосами и диковатым взглядом, которую видела в деревне и в кондитерской. Что-то подсказывало мне, что именно такое мероприятие мне сейчас и нужно.

Но она не сказала, где живет.

Я позвонила Якобу и спросила у него. Мы не разговаривали с того дня, как я побывала у них, и, строго говоря, я должна была бы испытывать смущение, но в том состоянии, в каком я находилась, был один плюс — я не обращала внимания на многие вещи, которые меня обычно заботят. Я вернулась из мертвых. У меня не было ни сил, ни желания испытывать всякие нелепые чувства.

Я сказала, что приглашена на вечеринку к женщине по имени Бетти, но не знаю, где она живет.

— Бетти Лагер? — спросил Якоб.

— Ты ее знаешь?

— Бетти знают все.

В его голосе прозвучали нотки сомнения.

— Что-то не так?

— Да как тебе сказать. На ее вечеринках народ дико развлекается. По крайней мере, я такое слышал.

Я чуть было не сказала, что люблю дикие развлечения, но потом подумала, что в этом можно усмотреть сексуальный подтекст. Вместо этого я спросила:

— Так где же она живет?

— Точно не знаю, но это на другой стороне поселка. Довольно далеко от Гудхаммара. Могу тебя подвезти, если хочешь.

— Они собирались потом на какой-то праздник урожая. Не хочешь пойти со мной туда?

Якоб ответил, что не хочет. Он не любитель вечеринок.

В его голосе мне почудилось разочарование по поводу того, что я, похоже, любитель.

— Жаль, — сказала я.

— Но я с удовольствием тебя отвезу, — повторил Якоб. — Только узнаю поточнее, где это.

— Спасибо, — сказала я. — Давай встретимся в конце нашей аллеи. В семь пойдет?

— Ты собираешься сбежать из дома?

— Я просто хочу пойти на вечеринку.

Когда без пяти семь я пришла в конец аллеи, Якоб уже ждал меня там. Я выбралась из окна по пожарной лестнице, а потом обогнула дом по полю позади домика привратника. Маме с папой я сказала, что пойду лягу, что у меня ужасная головная боль и я прошу меня не беспокоить. Если мне повезет, я просто залезу обратно по лестнице, вернувшись домой, и никто не заметит, что я отсутствовала.

От Якоба пахло так, словно он только что принял душ. Когда я села в машину, он подался вперед, словно собираясь меня обнять, но сбился на полпути.

— Ты такая красивая, — сказал он.

Я взглянула на свою одежду. Я надела одно из дорогих платьев Сесилии из блестящей ткани — зеленое, с довольно глубоким вырезом. Поскольку ростом я выше Сесилии, оно было мне очень коротко — мама наверняка бы прокомментировала это, если бы увидела меня. Еще я прихватила с собой шерстяной джемпер Сесилии, однако понимала, что все равно замерзну — особенно если мне придется идти пешком в Гудхаммар, ведь в Гюльспонге, наверное, нет такси?

— Но ведь мы здесь уже один раз были, — воскликнула я, когда Якоб свернул на поросшую травой дорогу, и указала на табличку «Люккебу».

— Точно, — проговорил Якоб.

Я заметила, что у него покраснели уши.

— Что происходит? — продолжал он, указывая на дом, перед которым пылал большой костер. — Что тут происходит, черт подери?

— Костер жгут, — сказала я, хотя это и так было совершенно очевидно.

Якоб припарковал машину.

— Ты уверена, что хочешь пойти туда? — спросил он.

Я посмотрела на пылающий костер, на людей вокруг, и тут заметила ее. Бетти. Одета она была слишком легко, но, возможно, рядом с костром очень жарко. Она стояла у самого огна.

— Франческа, — сказал Якоб, когда я вылезла из машины. — Береги себя.

В саду играла на полную мощность мелодия, которую иногда напевала наша французская няня. Тема та же, что и в английском версии: это мой праздник, и я делаю, что хочу.

C’est ma féte

Je fais ce qui me plaît

Ce qui me plaît

Ce qui me plaît

J’ai décidé

Ce soir de m’amuser

Во дворе столпилось человек двадцать, в окнах дома тоже виднелись многочисленные силуэты. Что-то жарили, в воздухе повис характерный запах, но я не видела, что это. Некоторое время я стояла и смотрела на пошатывавшихся людей и размышляла о том, что еще есть время повернуть назад. Но едва я так подумала, как Бетти подняла глаза и увидела меня.

Она пошла мне навстречу, раскинув руки, словно мы старые друзья, встретившиеся после долгой разлуки.

— Иди сюда, поздоровайся, солнышко, — крикнула она кому-то позади себя, и ко мне подбежала ее маленькая дочь. Ботинок на ней не было и, когда она остановилась в нескольких метрах от меня, я заметила, что ноги у нее покраснели от холода.

— Подойди, Чарлин, поздоровайся с Франческой Мильд.

— Привет, — сказала девочка, которую звали Чарлин, сделав шаг вперед.

— Поздоровайся по-настоящему, — рассмеялась Бетти. — За руку.

Девочка изумленно посмотрела на маму. Потом протянула мне руку. Ладонь у нее была холодная, как ледышка.

— И скажи, как тебя зовут.

Бетти слегка подтолкнула дочь в спину.

— Ты ведь уже сказала, как меня зовут, мама, — возразила девчонка.

Бетти громко рассмеялась.

— Все верно. Так и есть, моя дорогая.

Она взлохматила густые волосы девочки.

— Ну что ж, пошли, Франческа, я налью тебе вина. Мы тут разожгли огонь, как видишь, и пытаемся зажарить целую свинью, так что я надеюсь, что ты просто умираешь от голода и жажды. У меня тут свое собственное вино — целый погреб запасов.

Мы подошли к огню, и девочка тревожно посмотрела на пламя, которое полыхало совсем рядом с домом. Бетти тащила меня за собой, чтобы я со всеми поздоровалась. Многие были уже сильно пьяны, но все равно стеснялись, словно не привыкли видеть посторонних.

— Это Свенка, — сказала Бетти и потрясла за плечо мужчину, который дремал, сидя на скамейке у крыльца. — Свенка, пропустишь всю вечеринку.

— Я только немного отдохну, — пролепетал мужчина, которого звали Свенка.

Его я тоже видела в кондитерской.

Потом кто-то окликнул Бетти, и она исчезла, даже не извинившись.

Я осталась стоять, размышляя, зайти ли мне в дом или остаться в саду. Но только я решила зайти внутрь, как отдыхающий мужчина закашлялся и раскрыл глаза.

— Ты кто? — спросил он.

Я ответила, что я Франческа Мильд.

Мужчина присвистнул и окинул мое тело мутным взглядом. Я почувствовала себя почти голой в своем коротком платье.

— Свенка, — представился мужчина и протянул руку.

На запястье у него были порезы — наверное, с фабрики.

— И что же такая красивая девушка делает в таком обществе? — спросил Свенка. И добавил, прежде чем я успела ответить: — Господи боже мой, почему же тебе до сих пор не налили?

Он поднялся, пошатнулся и схватился за мое плечо, чтобы удержаться на ногах.

— Я только что пришла, — ответила я. — Но не откажусь выпить бокал вина.

Я почувствовала, что не выдержу в этом месте больше ни секунды, если немедленно не напьюсь.

— Пошли со мной.

Свенка пошлепал куда-то — казалось, невидимая сила тянет его влево.

— А куда мы идем? — спросила я.

— Достанем еще вина. Пошли! Я не кусаюсь.

Следом за Свенкой я пошла к земляному холмику с коричневой дверью сбоку. Повернув ржавый ключ, он показал мне рукой, чтобы я зашла впереди него. Я подумала, что только полная идиотка пойдет с незнакомым мужчиной в темный подвал, однако именно это я и сделала.

— Ты не бойся, — сказал у меня за спиной Свенка.

— А я и не боюсь, — соврала я.

— Я с тобой ничего не сделаю — сказал Свенка. — Конечно, если ты сама не захочешь.

Он стоял совсем близко, я ощущала его дыхание — запах снюса и спиртного.

— Мне бы хотелось бокал вина, — сказала я так решительно, как только могла.

К моем облегчению, Свенка сделал шаг назад и включил свет. Под потолком загорелась лампочка. Все мои страхи мигом улетучились, когда я увидела вокруг себя полки, забитые винными бутылками.

— Вишневое вино, — гордо произнес Свенка, словно представлял дело всей своей жизни. — Хочешь?

Я кивнула. Он достал с полки бокал и снял одну из бутылок с завинчивающейся крышкой. Послышалось приятное бульканье, когда он до краев наполнил мой стакан.

— Пробуй, — сказал он, и я поднесла бокал ко рту. Отпила большой глоток и зажмурилась.

— Восхитительно, — сказала я.

В вине я совершенно не разбираюсь, но у этого и впрямь был потрясающий вкус. Я взяла бокал с собой, и мы пошли обратно к остальным гостям.

— Все потом пойдут на праздник урожая? — спросила я.

Свенка засмеялся и сказал, что немногие туда сегодня доползут.

43

Чарли ходила кругами по кухне в доме Сюзанны. Из больницы все не звонили, а что касается Адама, то тут ей оставалось только ждать. Однако у нее оставался еще один след: Бетти. Она должна поговорить с кем-то, кто бывал на вечеринках у Бетти. Нужно выяснить, что могла делать Франческа Мильд на попойке в Люккебу. Среди тех, кто околачивался в свое время на вечеринках у Бетти, большинство уже переехало на тот свет. Летом они с Сюзанной вспоминали их и пришли к выводу, что Лола — одна из немногих, кто все еще жив и остался в Гюльспонге. Может быть, Лола что-то знает? Но если Франческа Мильд побывала на вечеринке в Люккебу — разве не должна была Лола вспомнить об этом, когда они говорили о семействе Мильд? По крайней мере, стоит предпринять еще одну попытку. Чарли нашла в Гугле телефонный номер Лолы. Прозвучали один за другим четыре сигнала, и она уже собиралась положить трубку, когда женский голос ответил заплетающимся языком:

— Алло!

— Привет, Лола. Это я, Чарли.

— А, привет, Чарли.

— Мне надо с тобой поговорить. У тебя найдется минутка?

— Я в пабе. Но ты приходи сюда.

Лола в явном подпитии сидела в баре, а Юнас наполнял ее бокал. Казалось, она забыла, что они только что разговаривали, — при виде Чарли она просияла.

— Вот здорово! — воскликнула она и похлопала по стулу рядом с собой. — Что будешь пить?

— Я хотела поговорить с тобой.

— Можно делать одновременно и то, и другое.

Лола расхохоталась. Ее зубы украшали многочисленные пломбы из амальгамы.

— Речь идет о Бетти.

— Бетти-Бетти-Бетти, — Лола вздохнула. — Во многом речь по-прежнему идет о Бетти.

— Но еще и о другом человеке, — добавила Чарли. — О Франческе Мильд. Я помню, что она приезжала к нам в Люккебу на вечеринку.

— Вот как? Расскажи.

— Я думала, ты мне поможешь. Что делала Франческа Мильд на вечеринке в Люккебу? Она же была значительно моложе всех.

— Точно, — просияла Лола. — Один раз она действительно приходила.

— Ты что-нибудь помнишь о том вечере?

Некоторое время Лола молчала, потом покачала головой. Ничего.

— Не знаешь, не после ли той вечеринки Франческа Мильд пропала? — спросила Чарли. — Это было в октябре, и…

— Понятия не имею, какой это был день и даже какой год. Помню только, что Франческа Мильд была там один раз и что Бетти запалила костер. Костер получился до небес, и она брызгала вокруг жидкостью для розжига, как полоумная. Просто повезло, что ваша хата не сгорела. По-моему, девчонка Мильдов сильно напилась. Потом она ушла. Мне кажется, она и пробыла-то там всего ничего.

— Не помнишь, Бетти осталась на вечеринке, когда Франческа ушла?

— Боже мой, как я могу помнить такое?

— Понимаю, — кивнула Чарли. — Просто решила спросить на всякий случай.

— Чарлин! — крикнула ей вслед Лола, когда Чарли уже направилась к двери. — Я кое-что вспомнила.

Чарли обернулась.

— Франческа уехала на машине. Ее забрал один из братьев-мертвецов.

— Братьев-мертвецов?

— Да, младшие мертвецы, мальчишки из похоронного бюро.

— Какие мальчишки?

— Сыновья Кристера Бергмана, — сказала Лола таким тоном, словно Чарли не могла не знать, кто такой Кристер Бергман. — Того, которому принадлежало похоронное бюро. У него же было два сына, Поль и… не вспомню имени второго. Но Поль к тому времени уже умер.

— Поль Бергман? — переспросила Чарли. Сердце забилось чаще.

— Ну да, — ответила Лола. — Он учился в Адамсберге. А что такое?

— Он был лучшим другом Франчески.

— Знаю только, что в школе его задразнили до умопомрачения, так что папа вложил все, что имел, в его обучение в Адамсберге. И все равно все пошло наперекосяк.

Чарли вспомнила фотографию с осеннего бала: Поля в неуклюжем фраке. Так вот чем объясняется ощущение, возникшее тогда у них с Юханом, — что он отличается от остальных мальчиков на фото. Поль Бергман происходил из Гюльспонга, он был сыном владельца похоронного бюро. В той компании он не был своим.

— А его брат?

— Кажется, это он теперь владеет похоронным бюро, — пробормотала Лола. — Как-то его зовут… не то Йенс, не то Юханнес. Черт, никак не могу вспомнить его имя. Магган!

Лола схватила старинный колокольчик на стойке и позвонила. Из распашных дверей тут же появилась Маргарета.

— Что-то очень срочное, Лола? — спросила она.

— Как зовут старшего сына Кристера Бергмана? Того, который теперь заправляет похоронным бюро?

— Якоб, — ответила Маргарета.

— Да, точно.

Лола повернулась к Чарли.

— Якоб, — повторила она, как будто Чарли не слышала того, что сказала Маргарета. — Его зовут Якоб Бергман.

— Спасибо, Лола! — сказала Чарли, уже выбегая из паба.

— Чего так спешить-то? — крикнула ей вслед Лола.

Чарли сидела, прислонившись лбом к рулю. Стало быть, Поль Бергман родом из Гюльспонга. Его брат Якоб отвез Франческу домой после вечеринки в Люккебу. Она попыталась вспомнить что-нибудь еще с того вечера, когда Франческа побывала у них, но помнила только то, что всплывало во сне: костер, свинья над открытым огнем, Бетти, которая зовет ее, чтобы она поздоровалась с Франческой.

Достав телефон, она нашла единственное в Гюльспонге похоронное бюро и набрала номер.

— Якоб Бергман, — ответил голос на другом конце.

Чарли поздоровалась и представилась.

— Лагер? — переспросил Якоб Бергман. — Ты дочь Бетти Лагер?

— Да, — ответила Чарли.

Ей показалось неприятным, что этот незнакомец знает, кто такие они с Бетти.

— Так чем могу помочь? — спросил Якоб.

Чарли пояснила свое дело. Она осознавала, что говорит быстро и немного бессвязно, однако, когда она закончила, Якоб, по крайней мере, не бросил трубку. Он предложил встретиться.

44

Десять минут спустя Чарли позвонила в дверь виллы на другом конце поселка.

Мужчина, открывший дверь, обладал очень привлекательной внешностью, констатировала она. Темные волосы, низкий голос. Он пригласил ее пройти — в доме царил ужасный беспорядок.

— Прошу прощения, — сказал Якоб. — Мне пришлось забросить ремонт, когда моей жене пришла в голову мысль, что она хочет со мной развестись.

Чарли оглядела снятый до половины пол в прихожей. Посредине лежали древесно-стружечные плиты с логотипом местного завода, чтобы можно было пройти.

— Что произошло? — не удержалась она от вопроса.

— Она встретила другого, — пояснил Якоб. — Неприятная история.

— Понимаю, — кивнула Чарли. — Давно?

— Одну секунду и целую вечность назад.

Якоб улыбнулся.

— Предполагалось, что мы вместе будем заниматься делами фирмы после смерти моего отца, но этого не получилось. Теперь у меня компания из одних только мервецов. Хочешь чего-нибудь? Кофе? Чаю? Кофе у меня только растворимый, но…

— Растворимый кофе прекрасно подойдет.

Якоб включил электрочайник, достал две чашки и ложки.

Они уселись за большим кухонным столом. Чарли положила рядом с собой мобильник экраном кверху и посмотрела на сад за окном позади Якоба. Сад был заросший и неухоженный, но за пожухлыми листьями, склонившимися деревьями и неровной живой изгородью скрывалось нечто такое, что подсказывало Чарли — когда-то этот сад любили и бережно возделывали.

Якоб посмотрел на нее, словно ожидая, что она начнет говорить, и Чарли рассказала, почему позвонила — ей хочется узнать побольше о Франческе Мильд.

— Мы встречались раньше, — сказал Якоб. — В смысле — мы с тобой.

— Встречались?

— Да, в связи с похоронами Бетти.

Что-то кольнуло Чарли в грудь.

«Если я умру, то хочу, чтобы ты развеяла мой прах над Скагерном. Да, я знаю, что так нельзя, но кто может тебе это запретить? В один прекрасный вечер ты просто возьмешь урну, сядешь в лодку и отгребешь подальше от берега».

— Я мало что помню о том времени, — сказала она. — Помню только, что мама не хотела обычной могилы.

— Я это помню, — кивнул Якоб. — Она хотела, чтобы ее прах развеяли над морем. Ты сказала об этом моему папе. Собственно, и не знаю, почему этого не сделали. Но отсюда до моря далеко.

Чарли подумала, что сказала неправильно — она имела в виду Скагерн, хотя Бетти часто называла его морем. Много раз она напоминала маме, что Скагерн — не море, а внутреннее озеро, что оно заканчивается у створок дамбы, но Бетти и слушать не желала. «Рано или поздно все равно попадешь в море».

— Думаю, я имела в виду Скагерн, — проговорила она. — Просто я пребывала в состоянии шока. Наверное, поэтому совсем ничего не помню про похороны.

— Понимаю, — сказал Якоб. — Я тоже потерял маму, когда был еще ребенком. Наверное, забываешь то, что надо забыть, чтобы выжить.

Чарли кивнула и подумала, что он прав.

— Ты общался с Франческой Мильд?

— Мы несколько раз встречались после смерти Поля. Она была возмущена тем, как все это происходило.

— Что ты имеешь в виду?

— Она была убеждена, что его убили, но ее никто не слушал — ну, кроме меня.

— И что?

— Но и меня тоже никто не стал слушать. Все указывали на то, что он страдал депрессией, что его травили в школе, что в организме обнаружили большую дозу алкоголя и даже психотропные вещества и… короче, ты понимаешь. Полицию мало интересовало, что многое говорило против версии самоубийства.

— Что, например?

— Например, что его нашли в озере. Поль терпеть не мог воду, и, кроме того, Франческа мне рассказала про компанию парней, которые его дразнили и обижали, — она видела их в ту ночь и не сомневалась, что они имеют отношение к его смерти.

— Но никто не воспринял ваши слова всерьез?

— Нет. Все говорили, что у Франчески нарушено восприятие реальности. Судя по всему, она уже кого-то в чем-то обвиняла — и в конце концов я решил закрыть для себя этот вопрос. Почувствовал, что вынужден это сделать, чтобы у меня остались силы идти дальше.

— Но ты поверил ей?

— Да.

— Ты помнишь имена тех, кто обижал твоего брата?

Якоб покачад головой. Он оставил всю эту историю позади.

— У тебя есть хоть малейшее представление о том, что произошло с Франческой после этого?

— Если я правильно понял, этого никто не знает. Но за несколько дней до исчезновения она позвонила мне и спросила мой адрес. Она хотела послать мне какой-то текст, который написала, но по почте так ничего и не пришло, а потом уже было поздно. Я уверен почти на сто процентов, что это было связано с Полем.

Чарли кивнула, мысленно чертыхаясь, что столь важное письмо не дошло до адресата. Вероятно, оно вообще не было отправлено.

— Я слышала, что ты забирал ее с вечеринки, — сказала Чарли. — С вечеринки в Люккебу. У моей мамы.

Якоб бросил на нее удивленный взгляд.

— Действительно, — ответил он. — Я отвез ее туда, а через несколько часов поехал, чтобы… проведать ее. Об этих вечеринках ходили слухи, что там все проходит довольно бурно, так что…

«Поехать проведать девушку на вечеринке, — подумала Чарли. — Это говорит о чем-то большем, нежели поверхностное знакомство».

— Да, у нас были отношения, — подтвердил Якоб, словно прочтя ее мысли. — Но это было скорее взаимное утешение, чем нечто большее.

— Передо мной ты можешь не извиняться, — сказала Чарли. — Я просто пытаюсь выяснить, что случилось с Франческой, и исключить тот факт, что моя мама могла быть с этим как-то связана.

— Она-то с какой стати? — удивился Якоб.

— Это длинная история. Ты помнишь, когда это случилось? В смысле — точную дату, когда ты подвозил ее после вечеринки?

— Точную дату я не помню, но это было недели за две до ее исчезновения.

— И куда вы поехали?

— Мы просто немного покатались, а потом… думаю, ты догадываешься.

Чарли кивнула. Она все поняла.

— Как ты думаешь, их обоих убили? — спросила она. — И твоего брата, и Франческу?

— Я часто об этом думаю, — ответил Якоб. — Хотя раньше вообще думал постоянно. Через какое-то время я решил выбросить все это из головы и принять тот факт, что ответа я никогда не получу. Может быть, это и неправильно, но…

— Когда думаешь, что никогда не получишь ответа, это, наверное, единственное, что остается сделать, чтобы не погибнуть.

— Проблема в том, что я не совсем в это верил, — проговорил Якоб. — Мне казалось, что есть шанс доискаться до истины, но я оказался слишком… даже не знаю… Первые годы после смерти Поля я сам себя чувствовал полумертвым, а потом… просто закопался в работе.

Он безрадостно рассмеялся своему нечаянному каламбуру.

— Понимаю, — сказала Чарли. Она и вправду понимала его до глубины души.

Их прервали — завибрировал телефон Якоба, лежавший на столе между ними.

— Прости, — сказал он, — я должен ответить. Можешь пока осмотреть мой беспорядок.

Он вышел в прихожую. Речь, по всей видимости, шла о работе — Чарли услышала что-то о том, что он выражает соболезнования и, конечно же, готов помочь.

Поднявшись, она вышла в гостиную, соединенную с кухней. Судя по всему, там ремонт даже не начинался, потом что все — мебель, обои, шторы — наводило на мысль о восьмидесятых. Она посмотрела на запыленные картины, семейные фотографии — два мальчика, так похожие друг на друга… Чарли подошла, чтобы рассмотреть поближе изображение братьев вместе: Якоб стоит, покровительственно обнимая младшего брата за плечи. Оба смотрели прямо в объектив большими карими глазами. На другой стене висел большой портрет всей семьи. Молодая мать с младшим ребенком на коленях и старшим, стоящим рядом, а позади них — отец с такими же красивыми глазами, что и у сыновей.

Из гостиной Чарли вышла в прихожую. Там обнаружилась лестница, ведущая, по всей видимости, в подвальный этаж. Чарли слышала, как Якоб все еще говорит по телефону. Поколебавшись, она шагнула вниз. Казалось, с каждой ступенькой становится холоднее. Вот она оказалась перед дверью. Медленно надавила на ручку. Не заперто. Здесь располагался офис — письменный стол, компьютер, архивная тумбочка, а в глубине комнаты виднелась еще одна дверь. Чарли как раз собиралась закрыть дверь, когда ее взгляд упал на письменный стол. Там лежало несколько фотографий. Чарли быстро проскользнула внутрь. Поначалу она не поверила своим глазам. Четыре почти идентичные фотографии — девушка в белом платье, лежащая на белом помосте, сложив бледные руки на груди, темные волосы распущены, а вокруг губ — знакомая решительная складка. Франческа. Девушка на фотографиях — это Франческа Мильд.

Франческа

На следующий день меня разбудили «радостной» вестью, что моя сестра приедет домой. Мама сказала, что было бы так мило, если бы мы зарыли топор войны и приятно провели вместе время.

Я ответила, что не понимаю, о чем она говорит. Мы с Сесилией никогда приятно не проводили вместе время.

При свете дня на лестнице Сесилия выглядела почти прозрачной. По совету мамы я вышла встречать ее у машины, когда они с папой подъехали и остановились у дома.

— Какие красивые львы, — произнесла Сесилия без всякого энтузиазма.

— Они весят больше ста килограммов, — ответила я. — Каждый.

Сесилия не ответила, но подошла ко мне и чмокнула в щечку в воздухе, словно я была дальней знакомой.

— Надо сфотографироваться, — сказал папа. — Когда все в сборе после такого большого перерыва.

Он позвал маму. Поначалу она не хотела сниматься, но вскоре сдалась, и папа принес фотоаппарат со штативом и автоспуском. Поставив нас в ряд между львов, он велел нам улыбаться.

— Я моргнула, — сказала я.

— Не думаю, — ответил папа. — Обычно мы моргаем после того, как сверкнула вспышка. Отличная получится фотография.

За обедом все показалось мне таким чинным и безупречным, что у меня возникло острое желание пролить соус на скатерть или разгрызть бокал, как я делала в детстве. Я так устала от пустопорожних разговоров. Черепица на крыше хлева, которая начала осыпаться, участок, грибы. Папа не мог припомнить второй такой грибной осени. Я начала говорить о рододендронах — пожалуй, их действительно следовало бы срезать, тогда фасад нашего дома смотрелся бы более стильно. Когда мама с папой договорились до того, что, может быть, стоит посадить у сторожки привратника живую изгородь из туи, из меня вдруг словно весь воздух вышел. Я откинулась на стуле и посмотрела в потолок. Тогда-то я и увидела пятно.

— Сырость, — сказала я, указывая пальцем. — Смотрите, протечка.

И разговор перешел на то, насколько серьезно обстоит дело, затронута ли только внешняя часть крыши или влага проникла глубже, дождевая ли вода или прорвало трубу. Мама надеялась, что это случайность и пятно можно просто закрасить.

Я же сказала, что надо разобрать крышу и досконально выяснить, откуда все это берется. А то еще, чего доброго, распространится, и в один прекрасный день на нас обрушится потолок.

— Ну зачем же так драматично! — вздохнула мама. — Может быть, это шампанское, оставшееся с Нового года — да мало ли что.

Сесилия помалкивала. Она вяло посмотрела на пятно и продолжила ковыряться в тарелке.

— Как ты, Сесилия? — спросила наконец мама. — У тебя такой бледный вид.

— Наверное, ее утомила подготовка к национальным экзаменам, — сказала я. — Они из кого хочешь высосут все соки.

Сесилия сделала вид, что не слышала моего комментария, только вздохнула и сказала, что чувствует себя усталой.

— Может быть, вы с сестрой пойдете прогуляетесь, пока не стемнело, — предложил папа.

— Я очень устала, — ответила Сесилия.

— Свежий воздух не повредит, от него чувствуешь себя бодрее, — заявила я, потому что мне и вправду хотелось поговорить с Сесилией наедине.

Выйдя, мы долго стояли рядом со львами, разинувшими свои пасти. Ни одна из нас не знала, куда пойти.

— Может, спустимся к озеру? — предложила я.

Сесилия пожала плечами.

Мы пошли к воде.

— Что за чертовщина? — спросила Сесилия, указывая на яму.

— Это яма. Я тут немного покопала.

— А мама с папой это видели?

— Да, и я обещала им ее закопать.

— Зачем ты вообще взялась копать?

— Хотела проверить, как далеко смогу продвинуться.

Сесилия бросила на меня недоуменный взгляд. Казалось, она пытается понять, как мы с ней можем быть близкими родственницами.

— Что это у тебя? — спросила она, указывая на мой кулон.

Я прикрыла его ладонью и ответила, что это обычный кулон.

— Можно посмотреть?

Сесилия шагнула в мою сторону. Я сделала шаг назад.

— Это что, какая-то тайна? Да брось придуриваться.

Она протянула руку и быстро схватила кулон. Я хотела отступить, но побоялась, что цепочка порвется.

— Откуда у тебя это?

— От мамы. Мама мне подарила.

— С какой стати?

Сесилия уставилась на меня, словно я сказала нечто невероятное.

— Потому что я буду учиться на юриста, — ответила я. — Это весы справедливости. Юстиция и все такое.

— Я знаю, что он изображает. Просто непонятно, почему…

— Почему она подарила его не тебе?

— Я этого не сказала.

Сесилия перевела взгляд с кулона на меня.

— Стало быть, ты собираешься на юридический? Тогда, может быть, тебе стоит поскорее вернуться в школу.

— У меня в запасе целый год, — напомнила я ей.

Это был мой козырь — что я перескочила через класс и у меня всегда оставался еще год в запасе.

— Чтобы поступить на юридический, нужны очень высокие баллы.

— Знаю, — ответила я. — Я знаю, что там требуется.

— Можно примерить?

Сесилия показала на кулон.

— Зачем?

— Просто хочу примерить.

Вздохнув, я расстегнула кулон и протянула его Сесилии.

— Тут царапины, — сказала она, повернув весы.

— Это буква «i», — объяснила я. — Там написано «fri».

— Мама знает, что ты испортила ее кулон?

— Он теперь мой, — ответила я. — И я могу делать с ним все, что захочу. Верни мне его, пожалуйста.

— Да-да, — ответила Сесилия. — Сейчас. Помоги мне его надеть.

Она подняла рукой волосы. Я вздохнула, но сделала, как она сказала. Мы пошли дальше к воде.

— Помнишь? — спросила я, указывая на голое дерево. — Ты с него брала почки, которые засовывала себе в уши.

— А ты и вправду ничего не забываешь, — проговорила Сесилия и вздохнула.

Это не так, я многое забываю, если речь не идет о жутких несправедливостях или о чем-нибудь смешном, а вот эти почки у меня до сих пор иногда вызывают улыбку. Кажется, той весной нам было года четыре-пять, когда Сесилия вдруг перестала реагировать на обращение. Мама и папа подумали, что у нее что-то со слухом, но, когда ее отвели к врачу, выяснилось, что слуховые проходы у нее забиты зелеными почками.

— Зачем ты это сделала? — спросила я.

— Чтобы не слышать твоего голоса, — ответила Сесилия. — У меня от твоих воплей уши болели. Разве сама не помнишь, как ты орала?

— Ты ведь могла взять что-то другое?

— Мне было пять лет, — ответила Сесилия. — Наверное, у меня началась паника и я схватила первое, что под руку попалось. Твои вопли чуть не довели до безумия всю семью.

— Ты преувеличиваешь.

Сесилия посмотрела на меня так, словно не поверила своим ушам.

— Вовсе нет. Ты так орала, что невозможно было приглашать домой подружек, мама все время плакала, а папа запирался в библиотеке. Поэтому-то нам и пришлось держать нянь. Если бы не ты, нам не потребовались бы няни и не пришлось бы ходить в детский сад. Вероятно, и в Адамсберг бы нас не отправили. Но мама и папа просто не в силах были справляться с тобой.

— Не понимаю, зачем тогда заводить детей, — пожала плечами я. — Если не справляешься.

— Они же не могли знать заранее, какой ты будешь.

— Дети рождаются, какие рождаются, — ответила я. — И родителям приходится о них заботиться, какими бы они ни получились.

— Иногда, когда я засыпаю, мне до сих пор чудятся твои крики, — проговорила Сесилия.

Мы уже почти дошли до воды. Сесилия шла медленно, говорила, как во сне, и голос, казалось, не принадлежал ей.

— Он словно застрял у меня в мозгу, — продолжала она. — Твой голос. И твои вопли.

— Ну прости, — сказала я. — Прости меня за то, что я испортила всем вам жизнь.

45

Чарли была так поглощена фотографиями, что не услышала шаги за спиной.

— Что ты тут делешь? — проговорил Якоб, внезапно появляясь в дверях. — Когда я сказал, что ты можешь осмотреться, я не имел в виду, что ты будешь заходить сюда.

— Я…

Она не знала, что сказать.

— Все не так, как ты думаешь, — сказал Якоб, кивнув на фотографии на столе.

— Окей, — сказала Чарли.

Инстинкт повелевал бежать, но Якоб блокировал единственный выход из комнаты.

— Не бойся меня, — сказал Якоб. — Я все объясню.

— Давай поговорим там, наверху.

Вслед за Якобом Чарли поднялась по лестнице. От облегчения, что она снова на поверхности, у нее задрожали колени.

— Понимаю, что это может показаться странным, — проговорил Якоб, когда они вернулись в кухню.

— У тебя есть фотографии мертвой девушки, — сказала Чарли. — Девушки, бесследно пропавшей тридцать лет назад.

— Она не мертвая, — сказал Якоб. — По крайней мере, на фотографиях.

— Не понимаю, — призналась Чарли.

— Это была игра. Знаю, звучит дико, но Франческа так захотела — она пожелала, чтобы я обрядил ее, как для похорон.

— Зачем?

— Не знаю, — пожал плечами Якоб. — У нее была склонность к черному юмору и всяким таким вещам. Это было как раз в тот вечер, когда я увез ее с вечеринки. Она сильно напилась. Поначалу я отказывался, но она уговорила меня. Подожди, сейчас я тебе покажу.

Он исчез и вскоре вернулся с фотографиями Франчески.

— Посмотри на дату, — сказала он и указал на фотографию, где в правом углу виднелись цифры.

Фотография была сделана 1 октября 1989 года — за неделю до исчезновения Франчески.

— Но почему они лежат у тебя на видном месте? — удивилась Чарли.

— Вчера сюда приходил один человек и задавал вопросы о Франческе, — сказал Якоб. — После его ухода я достал фотографии, чтобы… не знаю… вспомнить.

— Юхан Ру? — спросила Чарли. — Его так звали — человека, который приходил сюда?

Якоб кивнул.

— Почему же ты ничего не сказал?

— Он просил меня никому не рассказывать. А в чем, собственно, дело?

— Вчера Юхана Ру ударили по голове, — объяснила Чарли. — Непонятно, выживет он или нет.

— Но зачем? — удивился Якоб. — И кто?

— Не знаю. Когда он приходил сюда?

— Вскоре после обеда. Часа в два.

Снова зазвонил телефон Якоба, и тот опять извинился. Он поднялся и вышел из кухни. Чарли услышала, как он снова профессиональным тоном выражает соболезнования.

— Прости, — сказал Якоб, вернувшись на кухню. — Там человек умер.

— Кто? — не сдержалась Чарли. — То есть — прости, я не имею права спрашивать.

Якоб улыбнулся и ответил, что он тоже не имеет права об этом рассказывать, но она все равно скоро это узнает, едва зайдет в продуктовый магазин или в паб.

— Свен-Эрик Ларссон, — сказал он.

— Свенка?

— Да, его так называют. Ты его знаешь?

— Нет, то есть — да, я его знаю. Вчера разговаривала с ним в пабе. Что случилось?

— Пока неясно. Звонила его сестра. Она по-прежнему в состоянии легкого шока.

Перед глазами Чарли встало лицо Сары — черные линии подводки вокруг глаз, беззащитность, отчаяние — словно она уже старуха. А ведь ей всего четырнадцать лет. Как она теперь будет жить? Как многое ей придется забыть, чтобы выжить…

— Я должна знать, что именно ты рассказал Юхану, — сказала Чарли после минутного молчания по поводу безрадостной человеческой жизни, ныне угасшей.

— Он задавал примерно те же вопросы, что и ты.

— Он не сказал, куда направляется?

— Нет, не сказал. Очень надеюсь, что он выживет, а того сумасшедшего, который это сделал, схватят.

— Ты кому-нибудь рассказывал, что он побывал здесь?

— Нет, — ответил Якоб. — Я никому не говорил.

— Мне пора, — сказала Чарли.

Поблагодарив за кофе, она пошла к двери. Якоб проводил ее.

— Если ты узнаешь что-нибудь о моем брате или Франческе, то сообщи мне, пожалуйста, — сказал он, когда они стояли в прихожей.

— Само собой, — пообещала Чарли. — И ты мне позвони, если еще что-нибудь вспомнишь. Мой номер есть у тебя в телефоне.

46

Едва вырулив на дорогу от похоронного бюро Бергманов, Чарли позвонила Улофу. Тот ответил с напряжением в голосе.

— Адам признался?

— Нет. У него алиби. Он был дома. А потом в пабе.

— Он мог незаметно отлучиться, — заявила Чарли. — Между пабом и «Геа» всего несколько сотен метров. Прижмите его покрепче.

— Делаем все возможное, — ответил Улоф. — Ты слушаешь, Чарли?

Чарли сбросила его, увидев входящий с гюльспонгского номера.

Человек на другом конце никак не мог справиться с приступом кашля.

— С кем я говорю? — спросила наконец Чарли.

— Аннели Карлссон. Я медсестра в «Амнегордене» — мы встречались на днях, когда вы с другом навещали Сикстена Нулана.

Чарли прекрасно запомнила решительную медсестру.

— В общем, я слышала, что произошло с твоим… другом. Ведь это его избили на плавильне?

— Да.

— А еще я услышала, что ты из полиции. И тогда я подумала, что тебе, наверное, полезно будет узнать, что он приезжал сюда вчера в первой половине дня — в смысле, твой друг, — и беседовал с Сикстеном. После этого доктор ворчал и сказал, что устал от людей, сующих свой нос не в свое дело и… короче, не знаю, имеет ли все это значение.

— Очень даже имеет! — воскликнула Чарли. — Спасибо огромное, что вы позвонили!

Сикстена Нулана в его комнате не оказалось. Проходивший мимо мужчина с роллатором остановился, увидев, как она дергает ручку запертой двери.

— Он сидит за пианино, — сказал он и кивнул в глубь коридора.

Чарли пошла туда. Нулан действительно сидел за пианино. Морщинистые руки лежали на клавишах, словно он собирался вот-вот заиграть, однако он смотрел на подставку для нот пустым взглядом и заметил Чарли только тогда, когда она оказалась совсем рядом.

— Доктор Нулан, — произнесла Чарли. — Мне нужно поговорить с вами.

— Опять?

— Да, если у вас найдется время.

— Можем поговорить на улице? — спросил он, кивнув на дверь, ведущую на веранду. — Мне надо покурить.

Только когда они вышли, Чарли заметила, что там на пластиковом стуле уже сидит седовласая женщина.

— Господин Нулан! — произнесла она с иронией в голосе. — Приятная встреча.

— Грета!

Доктор Нулан приподнял невидимую шляпу и поклонился. Подойдя к столу, на котором лежали трубка и коробок спичек, он раскурил трубку и сел на стул рядом с Гретой.

— А кто твоя счастливая спутница?

Грета рассматривала Чарли любопытными карими глазами.

— Чарли, — представилась Чарли.

— Чарли — вот как! — улыбнулась Грета. Она прищурилась, словно пытаясь что-то вспомнить. — Звучит как мужское имя.

— Женщине оно тоже подходит, — заверила ее Чарли.

— Да, отлично подходит.

Грета затушила сигарету о перевернутый вверх дном цветочный горшок и тут же достала из пачки новую.

— Грета, — сказал доктор Нулан. — Нам с Чарли необходимо поговорить наедине.

Грета рассмеялась, развела руками и ответила, что они находятся на природе под небом Божьим и что она не позволит себя так запросто выгнать.

Чарли улыбнулась ей. Доктор Нулан поднял глаза к небу, сделал пару затяжек и, повернувшись к Чарли, предложил пойти к нему в комнату.

— Непростой характер, — проворчал он, когда они направились туда.

— А мне показалось, она очень милая, — ответила Чарли.

— Когда-то она у меня работала, — проговорил доктор Нулан. — Убирала и готовила еду. В те времена она так не разговаривала.

— Ну кто же кусает руку дающую.

— Зато теперь она кусает от души.

Они подошли к двери в его комнату, и он дрожащей старческой рукой вставил ключ в замок.

— Садись, — сказал он, указывая на диван.

Сам же доктор Нулан уселся в кресло по другую сторону стола и положил ногу на ногу. Казалось, он снова вошел в свою профессиональную роль и только ожидает, пока она ляжет на диван, закроет глаза и откроет ему душу.

— Я слышал, твой друг попал в беду, — сказал он. — Будем надеяться, что он скоро поправится.

— А я слышала, что он приходил сюда снова, — ответила Чарли. — Юхан, мой друг.

— Да, он приходил еще раз. Я до конца не понял зачем. Задавал мне множество вопросов.

— О чем он спрашивал?

— О всяком разном. С кем я общался, когда приезжал в Гудхаммар. И еще он интересовался, было ли еще что-то, о чем я забыл вам рассказать.

— И что?

— Я рассказал ему все — все маленькие индиценты.

— Вы помните, что именно ему рассказывали?

— С чего бы мне не помнить? — спросил доктору Нулан с оскорбленным выражением лица. — Я рассказал о человеке, который, по словам Франчески, изнасиловал ее. Позднее выяснилось, что это ложь, но…

— Кто это был? — спросила Чарли. — И откуда такая уверенность, что это ложь?

— Это долгая история, но Рикард и Фредрика отвезли Франческу на обследование, и выяснилось, что она нетронута.

— Нетронута?

— Ну да. Ты поняла меня.

Чарли кивнула. Она осознавала, что означает слово «нетронутая», но не понимала, как могли родители настолько не поверить своей дочери и подвергнуть ее такому обследованию.

— Можно изнасиловать и без вагинальной пенетрации, — сообщила она доктору Нулану.

— Вот как? — переспросил доктор Нулан, словно это была новая для него информация.

— Как его звали? — спросила Чарли. — Как звали того, кто изнасиловал Франческу?

— Не помню, — ответил Нулан. — Сейчас я этого уже не помню.

— Адам? Адам Рен?

— Как я уже сказал, это было много лет назад. Имен я не помню.

Чарли вздохнула. Похоже, она зря теряет время.

— Думаю, на сегодня пора заканчивать, — сказал доктор Нулан и откинулся в кресле. — Иногда лучше бывает не вмешиваться, — продолжил он, когда Чарли уже стояла в дверях.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что некоторые дела лучше оставить в покое. Наверное, странно слышать такое из уст психиатра, но моя профессия научила меня: некоторые камни переворачивать не стоит.

— А моя профессия научила меня, — ответила Чарли, — что очень важно вмешиваться, когда дело идет о жестоком избиении и предполагаемом убийстве.

Проходя по коридору по пути от доктора Нулана, Чарли снова посмотрела на черно-белые фотографии на стенах. И вновь она остановилась возле фотографии с праздника урожая, оглядела молодых мужчин, несущих усилители и штатив, и тут, в самом углу снимка, обнаружила женщину, которую пропустила в первый раз. Светловолосая длинноногая женщина в платье. Она стояла и смотрела на людей, словно сама разглядывала картину или наблюдала за чужой жизнью, в которой не принимала участия.

— Красиво, верно?

Чарли обернулась. Позади нее, широко улыбаясь, стояла Грета.

— Эти коридоры я называю аллеей памяти, — продолжала она. — Предполагается, что старые фотографии дадут нам ощущение покоя. Но они пробуждают и печаль.

Чарли кивнула.

— Праздник урожая, — пояснила Грета, указывая на фото.

— Вы знаете, кто это?

Чарли указала на женщину в красивом платье.

— Это госпожа Мильд собственной персоной, — ответила Грета и улыбнулась.

— Вы ее знали?

Грета покачала головой.

— Чета Мильд иногда бывала у доктора на званых вечерах, но я была обслуживающим персоналом — в их глазах, наверное, чем-то вроде инвентаря. Они общались только с теми, кто принадлежал к их кругу. Поэтому очень удивительно было, когда госпожа Мильд вдруг явилась на праздник урожая. И к тому же одна. Незабываемый выдался вечер.

— Почему?

— Муж, — ответила Грета. — Потом появился ее муж, и произошла драка.

— Между кем и кем?

— Между Рикардом Мильдом и Иваном Хедлундом, — продолжала Грета. — Но бил в основном Иван. Ужасный скандал вышел. Странное дело. Именно эту историю я рассказала тому молодому человеку, который приходил сюда. Мы заговорили о празднике урожая, и…

— Юхан? — спросила Чарли.

— Не помню, как его звали, но такой красавчик. С курчавыми волосами.

Грета поднесла руку к голове.

— И вы рассказали ему то же самое, что и мне?

— Думаю, да, — кивнула Грета. — А что — я сделала что-то плохое?

47

Чарли приехала на Ольнэс, припарковала машину и сразу ощутила запах удобрений, едва шагнув к дому Ивана Хедлунда.

— Опять ты? — спросил Иван, открыв ей дверь.

На нем были тонкая растянутая футболка и старые джинсы. Чарли не могла не взглянуть на его мускулистые руки. При виде нее он не обрадовался.

— На этот раз я пришла по другому делу, — сказала Чарли. — Можно мне войти?

— Конечно.

Иван сделал шаг назад. В доме пахло чем-то несвежим. Мокрой собакой, хлевом и чем-то еще, что сразу ударяло в нос Чарли в детстве, когда она просыпалась в своем доме в Люккебу, — похмельем.

— Стоять, — велел Иван собаке, которая подбежала к Чарли и принялась ее обнюхивать. — Прекрати, Нима!

Иван быстро поднял руку и ударил собаку. Та заскулила, поджала хвост и убежала.

— Восемь лет, ума нет, — вздохнул Иван.

Чарли ничего не могла сказать. Удар последовал так внезапно и показался ей таким суровым.

— Так что у тебя за дело на этот раз? — спросил Иван.

Сложив руки на груди, он остановился посреди прихожей, явно не собираясь приглашать ее в дом.

— Речь идет о нанесении тяжких телесных повреждений, — сказала Чарли и показала свой полицейский жетон.

— Так ты из полиции? — Иван приподнял бровь. — Почему ты не сказала об этом в прошлый раз?

— Потому что тогда я пришла как частное лицо.

— Мне уже волноваться? — спросил Иван.

— Не знаю, — ответила Чарли. — Моего друга Юхана, с которым я приходила сюда в четверг, сильно избили.

— Печально, — сказал Иван. — Но какое все это имеет отношение ко мне?

— Есть основания думать, что это связано с тем делом, по поводу которого мы расспрашивали тебя. С делом Франчески Мильд. Юхан связывался с тобой повторно? После того, как мы побывали здесь?

— Нет. Вы меня в чем-то подозреваете?

— Мы будем связываться со всеми, с кем беседовали по поводу Франчески Мильд. Тебя мы подозреваем не более, чем кого-либо другого.

Она успела подумать, что неправильно делать вид, будто она участвует в расследовании, однако решила наплевать на это. Невозможно просто сидеть и ничего не делать, пока жизнь Юхана висит на волоске. Чарли покосилась на стену. За полузадернутой занавеской стояли грубые сапоги, в которых Иван ходил в скотному двору. Там же висели его синие рабочие брюки, а снизу на брючинах… кровь? Поросят?

Из кухни донеслось шипение.

— Черт, убежало, — воскликнул Иван. — Подожди секунду.

Он исчез в глубине дома.

Сделав шаг к занавеске, за которой висела рабочая одежда, Чарли увидела, что на брюках не кровь, а нечто другое. Красная пыль. Что это такое, она прекрасно знала, потому что уже видела ее раньше. В последний раз эта пыль оседала на ее обуви не далее как вчера. Окисленная железная руда, лежащая везде на полу в плавильне — она, по словам Бетти, разрушает и легкие, и душу.

48

По дороге от Ивана Хедлунда Чарли позвонила Улофу. Когда он не ответил, она набрала Микке.

— Надеюсь, у тебя что-то важное, — буркнул тот, не поздоровавшись.

— Иван побывал в «Геа», — выпалила Чарли. — На плавильне, — уточнила она, когда реакции не последовало.

— Да знаю я, что такое «Геа», черт подери, — огрызнулся Микке. — А ты откуда знаешь?

Чарли рассказала о брюках Ивана.

— Мне кажется, Юхан побывал у него в тот день, когда его избили.

— Почему тебе так кажется?

Чарли рассказала о своем разговоре с Гретой в «Амнегордене», о драке между Иваном Хедлундом и Рикардом Мильдом. Она уверена: Юхан захотел снова поговорить с Иваном.

— А из-за чего вышла драка? — спросил Микке.

— Понятия не имею, но Юхан наверняка встретился с Иваном и стал задавать неудобные вопросы. Теперь Юхан избит, а на одежде Ивана видны следы пребывания в плавильне. Что еще нужно, чтобы его задержать?

— Я сообщу Улофу, — сказал Микке и положил трубку.

Чарли отправилась прямиком в Гудхаммар. Она обыщет комнату Франчески — несмотря ни на что, есть крошечный шанс, что текст, который Франческа собиралась послать Якобу, все еще лежит там.

Над усадьбой сгустились сумерки. Чарли припарковала машину в начале аллеи. Когда она зашагала к дому, ее охватило странное чувство, что она не одна: словно кто-то шагал рядом с ней, держал ее за руку и говорил, что ей надо поспешить.

В сумеречном свете отчетливо виднелись белые львы с разинутыми пастями. Входная дверь осталась незапертой с тех пор, как Чарли с Юханом побывали тут в последний раз. Дверь открылась с громким скрипом, едва Чарли нажала на ручку. Снаружи стало совсем темно, и девушке пришлось подсветить фонариком в мобильнике, чтобы что-то разглядеть.

Зайдя в комнату Франчески, Чарли снова как бы увидела ее перед собой, лежащую в постели, обессилевшую от внутренней борьбы со своими демонами. Подойдя к письменному столу, Чарли начала выдвигать ящики. Все они были пусты. Кто их опустошил? Затем она обыскала комод, открыла платяной шкаф. Ничего. А чего она ожидала? Полиция наверняка все обыскала, когда Франческа пропала. «Или кто-то другой», — подумала она. А вдруг кто-то другой и прибрал к рукам то, что она ищет? В комнате не оказалось ничего необычного. Теперь оставалась только кровать. Чарли посветила фонариком на вязанное крючком покрывало. Стаскивая его, она выругалась. Вероятно, на нем кто-то родился на свет или умер. Тем не менее она заставила себя поднять матрас. Сердце забилось чаще, когда она увидела, что там что-то лежит. Похоже на школьную тетрадку.

Взяв ее в руки, она открыла первую страницу, посветила фонариком в телефоне и прочла: «Провалы во времени».

Тут на первом этаже раздался негромкий стук.

Чарли замерла. Сердце отчаянно заколотилось. Она попыталась успокоить себя, что это сквозняк, крыса, птица, ударившаяся об оконное стекло, — но тут она услышала шаги. Рука инстинктивно потянулась к бедру, где Чарли обычно носила табельное оружие. Но сейчас там, конечно же, ничего не было. Чарли рывком кинулась под кровать и отключила мобильный телефон. Сделала все возможное, чтобы успокоить дыхание. Чувство, которое охватило ее, когда шаги приблизились, напомнило ей об игре в прятки в детстве. Когда она лежала, спрятавшись где-нибудь, а Бетти нарочито медленно ходила по комнатам и спрашивала деланым голосом: «Где же моя маленькая девочка? Неужели она исчезла? Нет, она должна быть где-то здесь, не могла же она убежать на улицу. Чарли-ин!»

Но это была не игра. Некоторое время шаги кружили по второму этажу. Потом остановились у двери в комнату. Она лежала, не дыша. Кто это? Он следил за ней по дороге сюда? Кто бы это ни был, человек уже находился в комнате. Он прохаживался взад-вперед всего в метре от нее. Она задержала дыхание, вспомнила разбитую голову Юхана. Неужели теперь пришел ее черед?

Франческа

Не понимаю, почему папа предложил нам прогуляться. Какой смысл общаться с сестрой, если от нее ничего не услышишь, кроме обидных слов? Но сейчас мы уже спустились к воде.

— Осторожнее, — сказала я, когда Сесилия ступила на мостки. — Некоторые доски совсем прогнили.

— Да мне плевать, — ответила Сесилия.

— Провалишься — пеняй на себя.

Мы сели. Маме не понравилось бы, на чем мы сидим. Она всегда очень переживает, что мы подхватим воспаление придатков и останемся бездетными. Как будто бездетность — самое страшное, что может случиться с женщиной.

— Боже мой, — воскликнула Сесилия, когда я достала фляжку, припрятанную мною в коридоре в рукаве маминой шубы. — Наверное, тебе не стоит пить.

— Почему?

— Учитывая, что с тобой происходит.

— Именно поэтому мне очень нужно выпить, — ответила я, протягивая ей бутылку.

Сесилия взяла ее и отпила несколько больших глотков.

— Пей с достоинством, — сказала я. — Вино стоило сотню.

— Надо же, — ответила Сесилия без всякого интереса.

Даже не бросив взгляда в сторону дома, она достала крошечный серебряный портсигар, открыла и протянула мне.

— Они нас убьют, — сказала я.

— Нет, если мы не пристрастимся.

— Я не сигареты имела в виду, — усмехнулась я и кивнула головой в сторону дома.

— Да что они нам сделают? — спросила Сесилия.

Мы закурили.

— У меня с собой мятные таблетки, — сказала я. — Сама знаешь, какой у мамы острый нюх.

— Она какая-то тихая, не такая, как обычно, — проговорила Сесилия. — Наверное, вся эта история ее сильно потрясла.

— Тут дело не только во мне, — ответила я.

— Что ты хочешь сказать? — удивилась Сесилия. — А в ком еще?

— Возможно, для тебя это будет полной неожиданностью, — улыбнулась я, — но в этой семье не только я способна совершать необдуманные поступки.

— Папа?

— Ну, это нам и так уже известно.

— Мама?

Сесилия вопросительно уставилась на меня.

— Я бы так сказала — мама пошла по стопам папы, по крайней мере в том, что касается нарушения клятвы, данной у алтаря.

— Прекрати, Фран, — фыркнула Сесилия. — Хватит уже обвинять всех и вся.

— Это правда, я сама их видела, я…

— Невозможно полагаться на то, что ты, как тебе кажется, видела, — сказала Сесилия. Ее голос стал холоден как лед. — Не в первый раз ты видишь и ощущаешь то, что существует только в твоем мире. Мама и папа любят друг друга. Они бы никогда…

— Слепая, — сказала я.

— Что?

— Твое имя значит «слепая». Я проверяла.

— Да наплевать.

— А тебе известно, что котята так и остаются слепыми, если завязать им глаза на некоторое время? — сказала я. — Они не научатся видеть, если…

— Прекрати так разговаривать, — воскликнула Сесилия. — Звучит так, будто ты совсем спятила.

— Я не спятила.

— Ты говоришь слишком быстро. Все замечают. За тобой не успеваешь. Все происходит так стремительно.

— Может быть, дело в том, что другие думают слишком медленно.

Сесилия вздохнула.

— А твое имя? — спросила она через некоторое время. — Что означает твое имя?

— Свободная, — ответила я. — Франческа означает «свободная».

— Надо же, как красиво.

— Да ладно, — отмахнулась я. — Как ты — на самом деле?

— На это я не поведусь, — ответила Сесилия. — На эти твои притворные заботы обо мне, так что давай говори прямо. Что ты хочешь узнать?

— Я хочу знать, рассталась ли ты с Хенриком.

Сесилия глубоко затянулась и посмотрела на воду.

— Одно тебе следует знать о Хенрике. Он совсем не такой, как ты думаешь. У него есть и другая сторона, он может быть умным и веселым, выдумщиком, в нем есть даже глубина.

— Стало быть, ты с ним не рассталась? — спросила я, не обращая внимания на все положительные качества ее бойфренда.

— Нет. С какой стати я должна была это сделать?

— Поль был влюблен в него, — сказала я.

Сесилия рассмеялась.

— Я серьезно, — ответила я. — Меня бы не удивило, если бы выяснилось, что у них были отношения.

— Ты что, совсем рехнулась, Фран?

Сесилия посмотрела на меня встревоженно.

Я кратко рассказала ей о ребусе, о словах Поля, о воспоминаниях, вернувшихся ко мне.

— Тебе следует забыть об этом, — заявила Сесилия. — Что бы там ни испытывал Поль к Хенрику, это уже не имеет никакого значения. Я как никто знаю — Хенрик не гомосексуал.

— Но, возможно, убийца, — сказала я, придвинувшись совсем близко.

— Прекрати, — сказала Сесилия. — Я серьезно. Прекрати вести себя как сумасшедшая из дурдома.

Я слегка шлепнула ее.

— Ай! — крикнула она и потерла руку. Естественно, она все преувеличивает.

— Когда ты прекратишь меня бить? — спросила Сесилия. — Сколько тебе лет? Ты давно уже не соплячка какая-нибудь.

Я снова ударила ее.

— Проклятье! — воскликнула Сесилия.

— Что такое? — крикнула мама с веранды.

— Она меня бьет! — крикнула Сесилия. — Франческа меня бьет!

Всегда первым делом нажаловаться маме. Сесилия никогда не вырастет. И кто из нас еще соплячка?

— Прекрати, Франческа! — визгливо крикнула мама с веранды. — Немедленно прекрати!

— Это я в шутку! — крикнула я в ответ.

— Все равно — перестань!

— Если ты не прекратишь, она придет сюда и уж точно не обрадуется, — сказала Сесилия.

По-прежнему потирая руку, она кивнула в сторону фляжки и портсигара.

— Ты и правда ведешь себя как сумасшедшая, Франческа.

— Подозреваю, что и ты вела бы себя неидеально, если бы потеряла лучшего друга.

— Я потеряла сестру, — ответила Сесилия и выкинула горящий окурок в озеро.

Что-то кольнуло меня в нос.

— Это твой выбор, — ответила я. — Поскольку ты не веришь мне. Разве не так ведут себя сестры — верят друг другу?

— В прошлый раз я тебе поверила, — сказала Сесилия. — Мы все тебе поверили.

— С точностью до наоборот — вы мне не поверили.

— Я больше не в состоянии это обсуждать, — вздохнула Сесилия. — Честно, сил больше нет, Фран.

Некоторое время мы сидели молча, глядя на воду.

— Ты помнишь соревнование? — спросила я наконец.

— Какое соревнование?

— Кто дольше сможет продержаться под водой.

— Как я могла бы о таком забыть?

— Я просто хотела тебе помочь. Помочь, чтобы ты не всплывала раньше времени.

— Ощущение было немного другое.

— Ты и впрямь подумала, что я хотела утопить тебя?

Сесилия долго сидела молча. Наконец она ответила:

— Не помню, что я подумала. Память у меня не настолько хороша, как твоя.

— Она у тебя работает выборочно, — сказала я.

— К чему ты вообще сейчас об этом вспомнила? Прошло лет десять, не меньше.

— Девять. Почти ровно девять.

— Ну и к чему ты клонишь?

— Я клоню к тому, что и ты иногда скрываешь правду. Ты так и не сказала маме и папе, что понимала — я не хотела тебя утопить. Ты не сказала им, что это была игра.

— Так это была игра? — спросила Сесилия.

Стемнело. Мы с Сесилией пошли обратно к дому.

— Помнишь птичьи яйца? — спросила Сесилия.

— Может, хватит уже на сегодня воспоминаний? — буркнула я.

— А, так только тебе можно вспоминать всякие эпизоды из прошлого?

Я подумала, как все это предсказуемо — что Сесилия вернется домой и начнет напоминать мне обо всяких ужасах. Неужели она забыла, что у меня депрессия? Однажды летом мы нашли у воды крошечные яйца чайки, подумали, что мать их бросила, и забрали с собой. Принесли в мою комнату, чтобы обогревать их и чтоб из них вылупились птенчики. Проблема заключалась в том, что я человек ненадежный. Мне показалось, что я продержала яйца под лампой целую вечность, и мне захотелось заглянуть под скорлупки — происходит ли там что-нибудь… До сих пор помню кровавое месиво. Оно вывалилось мне на покрывало, пятна так до конца и не удалось оттереть.

— Знаешь, что говорят о детях, которые убивают животных? — спросила Сесилия.

— Нет.

— Что у них с головой не в порядке, что они психопаты.

— Я их не убивала, — возразила я. — По крайней мере, не нарочно. Просто хотела, чтобы они поскорее вылупились.

— Ты могла бы сообразить, что они умрут, — прошипела Сесилия. — Что птичьи зародыши умирают, если разрушить скорлупу.

— Так и ты могла бы сообразить! Ты забыла, что ты меня на год старше и что ты тоже была там?

— Но разбила-то их не я, — возразила Сесилия. — Я к ним даже не прикасалась.

49

Закрыв глаза, Чарли ожидала, как ее сейчас вытащат из ее укрытия. И тут раздался звонок мобильного телефона. Неизвестный выскочил из комнаты. Она услышала, как он сбегает вниз по лестнице, а потом… тишина. Сколько времени она пролежала после этого под кроватью? Полчаса? Час? Казалось, прошла целая вечность.

Когда она на дрожащих ногах выбралась из дома и заперлась в машине, то первым делом позвонила Улофу.

— Вы его взяли? — спросила она. — Вы взяли Ивана Хедлунда?

— Нет, мы…

— Вот дьявол!

— Не ругайся, — сказал Улоф. — И дай договорить.

— Не говори мне, черт подери, чего мне делать и чего не делать!

— Мы выехали к нему, но его не оказалось дома.

— Наверное, потому, что вы опоздали, а он тем временем охотится за мной.

— Что?

— Я говорю, что он охотится за мной! — отрезала Чарли и, прежде чем Улоф успел спросить у нее подробности, она закричала, что они должны немедленно найти его — пока еще кто-нибудь не пострадал.

После этого она швырнула телефон на пассажирское сидение. Взгляд упал на тетрадку, обнаруженную под матрасом у Франчески. Чарли хотела прочесть ее в спокойной обстановке. Заведя машину, она умчалась из Гудхаммара, поглядывая в зеркало заднего вида с интервалом в несколько секунд. Похоже, ее никто не преследовал.

Пятнадцать минут спустя она свернула на дорожку, ведущую в Люккебу. Выбравшись из машины, она долго прислушивалась, не раздастся ли со стороны большой дороги шум мотора. Но до нее доносились только чириканье птиц и шелест ветра в кронах.

Табличка с надписью «Люккебу» почти совсем вросла в землю. Когда Чарли взялась за нее, чтобы вернуть на место, кусок сгнившего дерева оторвался и остался у нее в руках. Тогда она бросила эту затею и пошла к дому. Этим летом, когда она впервые побывала здесь — впервые с четырнадцатилетнего возраста, — нервы у нее были напряжены до предела. Ей мерещились образы той ночи — Бетти, полулежащая на макияжном столике, жужжащие вокруг ее тела мухи, бессмысленные попытки вернуть ее к жизни.

Ей пришло сообщение. Микке писал, что Ивана забрали для допроса. Чарли набрала его в тот момент, когда наклонилась у крыльца, сложенного из поддонов, достала из битого терракотового горшка ключ и отперла входную дверь. Микке не отвечал.

В прихожей было темно, Чарли пришлось снова включить фонарик в мобильнике. Только войдя на кухню, она заметила, что что-то не так. На старом кухонном столе стояло несколько пустых бутылок из-под вина. Когда она покидала дом летом, все здесь было по-другому. Она точно помнила, что выставила все пустые бутылки на крыльцо. Здесь кто-то побывал. Может быть, он и сейчас здесь. Долго-долго она простояла неподвижно, прислушиваясь, но до нее доносилось лишь обычное потрескивание, знакомое с детства. Может, она все же сама не убрала бутылки? Просто собиралась это сделать, а потом забыла?

Разыскав свечи, Чарли зажгла их. Потом открыла тетрадку с заголовком «Провалы во времени» и начала читать. С каждой страницей она все глубже погружалась в мир Франчески.

«Доктор Нулан говорит, что человеческая память ненадежна и изменчива. Она может пропадать, поддаваться манипуляциям и выдавать ложные воспоминания, а если добавить такие вещи, как транквилизаторы, алкоголь и наркотики, то она, ясное дело, становится еще более ненадежной. Вывод: мои воспоминания о вечере, когда происходил осенний бал, не обязательно соответствуют действительности. Желтая роза, мокрая одежда компании с королевскими именами… все это может оказаться пьяным угаром, обманом зрения, галлюцинацией. И как бы я этого ни желала, говорит доктор Нулан, я не могу вызвать события из забвения. Я не могу заполнить пробелы. Это комплексный процесс, которым невозможно управлять усилием воли. Поэтому вместе того, чтобы мучить себя, пытаясь вспомнить, мне следует подумать о чем-то другом, считает доктор Нулан. Мне надо позабыть обо всем.

Я хотела бы сказать доктору Нулану, что забывание — комплексный процесс, которым невозможно управлять усилием воли».

Далее следовал абзац, который раз и навсегда дал понять Чарли, что ночные визиты с Бетти в Гудхаммар происходили в реальности:

«Сегодня ночью в дверь постучали. Я слышала, как мама разбудила папу. Слышала, как он сбежал вниз по лестнице, слышала плач женщины и его гневный голос: «Уходите отсюда!» Когда я выглянула в окно, то увидела женщину с маленьким ребенком, удаляющуюся по аллее».

Слова были написаны мелко и неразборчиво. Франческа, похоже, мало заботилась о связности текста. Посреди рассказа о ночной прогулке в своей школе она вставляла стих, который прочел ей Поль:

Жизнь наша — сказка, мгновение, сон,

Капля, что падает в реку времён.

Радуга в ней отразится на миг

И разлетится на тысячи брызг.[20]

Раздался легкий щелчок. Чарли, прекрасно знавшая дом, мгновенно определила, что это. Входная дверь. Кто-то вошел. Чарли вскочила и кинулась к ящику с приборами, из которого выхватила первый попавшийся под руку нож.

— Стоять! — крикнула Чарли силуэту в прихожей. — Не шевелись. Выйди вперед, чтобы я увидела тебя.

— Я не могу выйти вперед, если мне при этом нельзя шевелиться, — произнес девический голос.

Чарли опустила нож.

— Сара? — воскликнула она. — Что ты тут делаешь?

50

— Прости меня за вино. — Сара кивнула на пустые бутылки на столе. — Но в подвале и земляном погребе оставалось еще так много и…

— Забудем о вине, — ответила Чарли.

Они сидели за кухонным столом напротив друг друга. При свете свечей лицо Сары казалось белым.

— И за то, что я пробралась в твой дом.

— Ничего страшного, — ответила Чарли. — Даже хорошо, что от него есть хоть какая-то польза.

— Приятно иметь такое место, где можно побыть одной.

— Понимаю.

Чарли положила ладонь на руку Сары, лежащую на столе.

— Папа умер, — проговорила Сара.

— Я слышала. Очень тебе сочувствую.

— Наверное, я психопатка. Я ничего не чувствую.

— Ты в состоянии шока. У тебя была возможность с кем-нибудь поговорить?

Сара покачала головой.

— Дома сейчас моя тетушка, но я не хочу с ней разговаривать — ни с кем не хочу. У тебя найдется сигарета?

Чарли кивнула, достала пачку и протянула девочке сигарету. Наклонившись вперед, Сара прикурила от горящей свечи. Чарли сделала то же самое.

Некоторое время они молча сидели и курили.

— Однажды мы поехали с ним в Стокгольм, — сказала Сара. — Мы с папой. Мама отвезла меня на станцию, где мы должны были встретиться. Это было тогда, когда я еще жила неделю у папы, неделю у нее — до того, как она свалила. Папа шел нам навстречу по перрону, шатаясь, и на нем были огромные очки — знаешь, такие смешные очки, как у клоуна. Он и мне такие же купил.

Сара улыбнулась, словно это были прекрасные воспоминания.

— Мама сказала ему, чтобы он взял себя в руки, а то я не поеду с ним, если он будет так себя вести. Она спросила меня, действительно ли я хочу поехать с папой в Стокгольм. Само собой, не очень, потом что он был пьян вдрызг, но я не хотела его расстраивать и ответила маме, что да. Поездка получилась кошмарная, могу тебе сказать.

Сара покачала головой.

— Папа был гребаный алкаш, но я его любила. Я ему не говорила этого с тех пор, как… даже уже не помню, когда в последний раз говорила, а теперь уже поздно.

— Он знал об этом, — сказала Чарли.

Сама она почувствовала, как в горле встал ком — она увидела себя на коленях у безжизненного тела Бетти, вспомнила, как пыталась вдохнуть жизнь в то, что уже умерло. «Мама, я люблю тебя. Я люблю тебя. Мама!»

— Даже не знаю, остались ли у меня еще силы, — проговорила Сара. — У меня такое чувство, что все кончилось — что и моя жизнь теперь закончится.

Чарли хотелось сказать девочке, что жизнь на этом далеко не кончается, что ей всего четырнадцать, но тут дело не в годах, и она прекрасно это знала. С другой стороны стола на нее смотрели глаза, принадлежавшие не юной девушке. Это был взгляд человека, видевшего слишком много тьмы.

Пришло сообщение от Микке. «Ты чего-то хотела?»

— Я должна позвонить, — сказала Чарли Саре. — Всего пару минут.

Поднявшись, она вышла в гостиную.

— Иван признался? — спросила она, когда Микке снял трубку.

— Да, он признался в избиении.

— Почему? — спросила Чарли. — Мотивы?

— Юхан позвонил ему и хотел поговорить. Иван как раз заехал в плавильню, чтобы забрать какие-то инструменты для сварки, а Юхан приехал туда и…

— Но почему? Мотивы?

— Он утверждает, что его переклинивает, когда к нему подходят слишком близко. Его избивали в детстве и… Юхан наседал на него, он его оттолкнул, тогда Юхан ударил его и… он говорит, что у него под рукой ничего не было, просто Юхан неудачно упал. Он сразу не понял, насколько все серьезно, только позднее осознал и очень испугался. Поэтому он ничего сразу не рассказал.

— Каков сказочник! — воскликнула Чарли.

— Не надо насмехаться надо мной только потому, что я пересказываю его слова. Я даже не обязан тебе все это говорить.

— Вы обязаны раскрыть это дело, — отрезала Чарли. — Вы должны понять, что все это взаимосвязано, что мы должны продолжать раскапывать обстоятельства исчезновения Франчески. Его нельзя просто взять и отбросить.

— Ты мне не начальник, — заявил Микке. — Не ты решаешь, что мне раскапывать.

— Он уже дрался раньше, — продолжала Чарли. — Иван Хедлунд дерется не в первый раз.

— Я знаю.

— А тебе известно, из-за чего вышла драка тогда?

— Это было недоразумение, если я правильно понял. Рикарду Мильду, отцу Франчески, показалось, что у них отношения, но дело обстояло не так — она встречалась с другим.

— С кем?

— Понятия не имею.

Франческа

На следующий день папа и мама сообщили, что собираются на званый ужин к доктору Нулану. Я буквально представила себе, как они стоят, попивая шампанское, одновременно небрежным тоном обсуждая психологические проблемы своей дочери.

— Я думала, мы пообщаемся всей семьей, — сказала я. — Сейчас, когда Сесилия тоже дома.

Мама ответила, что они будут отсутствовать всего несколько часов и я всегда могу позвонить доктору Нулану, если что. У меня ведь есть его номер телефона.

— А пока нас нет, ты можешь начать закапывать эту дыру, — сказала мама. — Ведь глубже ты уже точно не продвинешься. Она и так глубокая, как могила.

— Мне кажется, нет.

— Вот и отлично. Тогда договорились. Когда мы вернемся, ямы уже не будет.

— Я думала, это работа Адама.

— Но ведь Адам у нас больше не работает, и ты прекрасно это знаешь. Теперь тебе придется решать эту проблему самой.

— Хорошо, сделаю, — пообещала я, а про себя подумала: «Как бы не так. У меня совсем другие планы, нежели закапывать могилы».

— Буря поднимается, — сказала я Сесилии, когда мама и папа уехали.

Стоя у окна кухни, я смотрела на качающиеся деревья у озера.

— Всего лишь ветер, — возразила Сесилия. — Не надо преувеличивать.

— Когда ты вернешь мне мой кулон? — спросила я, оборачиваясь к ней.

Сесилия засунула весы за ворот блузки. Наверное, надеялась, что я забуду.

— Может быть, будем носить его по очереди? — предложила Сесилия. — Мне он тоже нравится.

— Он мой, — ответила я. — Я не разрешаю тебе увозить его с собой в Адамсберг.

Сесилия вздохнула и пообещала, что не увезет.

В тот вечер Сесилия легла раньше обычного. Как только она удалилась в свою комнату, я принесла тетрадку, уселась за кухонный стол и начала писать. Я писала о своем гневе на сестру. О той мелочности, с которой она, любимица родителей, не может допустить, чтобы мне достался от нашей матери хотя бы кулон. Пока я писала об этом, я так расстроилась, что мне пришлось сделать несколько больших глотков из бутылки, найденной накануне. «Ничего странного, — подумала я, выпив полбутылки, — что у многих писателей проблемы со спиртным — от него мысли проясняются, а рука становится легче. Может быть, из моих записок однажды выйдет роман? А?» Алкоголь влияет и на способность оценивать ситуацию. Это очевидно. Приняв еще пару глотков, я почувствовала, как настроение у меня изменилось коренным образом. Теперь я испытывала гнев и желание отомстить. Мне вспомнились злые глаза Хенрика Шернберга, та фальшь, с которой он и его дружки вели себя на поминках Поля. Как они могли сидеть там и делать вид, что скорбят, хотя сами же его и убили? Перед глазами у меня встала их жалкая, ничтожная жизнь — их будущая карьера, сделки, сигары, похлопывания по спине и поцелуи в щечку. «Одно ясно, — подумала я. — Даже если правда никогда не выяснится, надо не дать им об этом забыть. Пока я жива, я буду постоянно напоминать им, что они сделали». Прихватив с собой стакан, я пошла к телефону и набрала номер одного из общежитий в Адамсберге. Я ожидала, что мне ответит кто-нибудь из младшекласников, и была удивлена, услышав в трубке голос Хенрика.

— Это Франческа, — сказала я.

— Слышу, — ответил Хенрик. — Чего ты хочешь?

— Я просто хочу, чтобы ты признался.

— Признался в чем?

— Не притворяйся дураком.

— Тебе все мерещится, Франческа, — ответил Хенрик.

Голос его звучал умоляюще, словно он искренне устал от ложных обвинений.

— Мне кое-что известно, — сказала я. — О тебе. И Поле.

Некоторое время он молчал, дыша в трубку.

— Лучше всего будет, если мы встретимся и поговорим. Ты в Гудхаммаре?

Когда я ответила «да», он заявил:

— Я приеду.

— Сейчас?

— Да, лучше будет, если мы выясним это раз и навсегда. В смысле — поскольку я намерен быть с твоей сестрой…

Я с трудом сдержалась, чтобы не сказать, что тут у него ничего не выйдет.

— Дорогу найдешь? — спросила я. Он ответил, что найдет, они с Сесилией проезжали мимо усадьбы. Он приедет к нам в течение двух часов.

— Сесилия спит, — сказала я. — Просто чтобы ты знал.

— Тогда я заберу тебя, прокатимся на машине.

— На машине я кататься не люблю, — сказала я. — Встретимся у мостков позади дома через полтора часа. Не заезжай в аллею, а то разбудишь Сесилию.

Сердце мое учащенно билось, когда я положила трубку. Голова у меня слегка кружилась, я испытывала радость, злость и… облегчение. Я легла на пол и представила себе Поля, увидела перед собой его карие глаза, услышала его голос. «Если завязать котятам глаза во время определенного периода развития, они вырастут слепыми».

«Финальная сцена приближается», — записала я в свою тетрадку. В ней уже почти не осталось пустых страниц, мне приходилось писать все мельче и мельче. То, что начиналось как попытка заполнить пробелы в памяти, со временем превратилось в нечто похожее на дневник с размышлениями и лирическими отступлениями. Фрёкен Вильхельмссон наверняка поставила бы под сомнение и драматургию, и цель.

«А где красная нить? Что ты, собственно, хочешь сказать, Франческа?»

«Правду, — подумала я. — Я хочу говорить только правду».

«Хенрик Шернберг, — написала я. — Вскоре его пребывание в качестве бойфренда моей сестры закончится — авось и его пребывание на свободе тоже. Может быть, высшая справедливость все же существует?»

51

Когда Чарли вернулась, Сюзанна сидела в гостиной и смотрела фильм.

— Чарли! — воскликнула подруга, увидев ее. — Вид у тебя совершенно измотанный.

— Я и вправду совершенно измотана.

— О Юхане что-нибудь слышно?

— Он все еще без сознания.

— Все будет хорошо, — сказала Сюзанна. — Вот увидишь, все образуется.

По голосу было слышно, что она сама в это не очень-то верит. Обе знали, что не всегда все заканчивается хорошо — иногда все летит в тартарары да там и остается.

— У полиции есть подозрения, кто это сделал? — продолжала Сюзанна.

— Иван Хедлунд.

— Иван? Но почему?

— Непонятно.

— Вот чертов псих! Вот так думаешь, что что-то знаешь о людях в этих местах, а потом оказывается, что ошибаешься даже в отношении членов собственной семьи.

— Это чувство мне знакомо, — вздохнула Чарли.

— Слышала про Свенку?

Чарли кивнула.

— Встретила в Люккебу Сару.

— А что она там делала?

— Использовала мой дом как прибежище.

— Как она?

— Пока в шоке. Мне очень хочется забрать ее в Стокгольм, чтобы она могла оставить все это позади.

— А это так работает? — спросила Сюзанна. — Уехать в Стокгольм и оставить все позади? Но ей у тебя было бы хорошо.

Чарли подумала о Лиллит. В ее заботах кошка не выжила и месяца. В состоянии ли она вообще заботиться о каком-либо живом существе, помимо себя самой?

— Знаешь, я пойду лягу, — сказал она. — Ужасный был день.

Закрыв за собой дверь в комнату Нильса, она достала тетрадку с заметками Франчески. Ей еще много оставалось прочесть.

«Видела их сегодня в сторожке привратника, маму и Адама. Они играли в животное с двумя спинами».

Некоторое время Чарли сидела, уставившись в одну точку, пытаясь собраться с мыслями. Стало быть, Адам завел роман с Фредрикой, мамой Франчески. Вот почему его уволили из Гудхаммара. Почему же он не сказал об этом?

Франческа писала о школе, о жизни в интернате, о соревнованиях по гребле и всех тех правилах, которым ей приходилось подчиняться. Чарли подумала о столетней традиции воспитания в духе элитизма, о том, как люди там обрастали нужными связями. Ясное дело, Франческа не вписывалась в шаблон. «Я белая ворона. Я пятое колесо, тринадцатая фея, вечная незваная гостья».

И потом о Поле:

«Два минуса не дают плюса. Но теперь, по крайней мере, мы нашли друг друга».

«Единственное, в чем я уверена, — что он не покончил с собой. Он никогда бы так не поступил — не таким образом, не сделал бы этого без меня».

Чарли подумала о том образе Франчески, который возникал при чтении материалов дела. Семья и знакомые описывали ее как лживую девушку с шатким восприятием реальности, склонную к самоубийству, которая вела себя деструктивно практически с рождения. Чарли показалось странным, что ни один человек не упомянул о явном таланте Франчески. Уже с самых первых абзацев Чарли стало очевидно, что у Франчески глубокий аналитический ум. Казалось, она старше своих шестнадцати лет.

Перевернув лист, Чарли оказалась на последней странице тетрадки. Внутри все сжалось, когда она увидела дату вверху страницы: «Гудхаммар, 7 октября 1989 г.»

Сглотнув несколько раз, она стала читать. Сначала следовал пассаж о погоде. Ветер дул с такой силой — ей казалось, что дом развалится.

«Я как раз сказала Сесилии, что мы обе умрем. Когда мама и папа вернутся со своего званого ужина, им придется выкапывать дочерей из развалин. Интересно было бы взглянуть на их реакцию.

Сесилия попросила меня перестать драматизировать.

Я ответила, что у меня такой склад характера — с этим я ничего не могу поделать.

Сесилия сказала, что она не в состоянии обсуждать мой характер, но что я могу не беспокоиться — дом простоял сотни лет в любую погоду, так что вряд ли он сейчас рухнет. Я не стала говорить ей, что рано или поздно все рухнет. Ничто не вечно».

А дальше — кусок про тайную любовь Поля, последние строки, от которых у Чарли перехватило дыхание.

«Хенрик Шернберг. Вскоре его пребывание в качестве бойфренда моей сестры закончится — авось и его пребывание на свободе тоже. Может быть, высшая справедливость все же существует?»

Чарли уронила тетрадку, глядя в одну точку. В последнюю ночь у Франчески была назначена встреча с Хенриком Шернбергом — с тем человеком, которого она обвиняла в убийстве Поля Бергмана, с тем, чью фамилию носит сейчас ее сестра Сесилия.

Утром Чарли позвонила в Каролинскую больницу и побеседовала с ответственным врачом. Он сказал ей, что положение остается критическим и пока попытки пробуждения Юхана предприниматься не будут.

А когда они собираются это сделать?

К сожалению, на этот вопрос он ответить не может.

Чарли хотелось крикнуть: «Но вы ведь попытаетесь? Ведь он очнется?» Но она заранее знала, какой ответ получит. Врачи не боги и не могут творить чудеса с пробитыми головами, как бы ей того ни хотелось.

Когда Чарли спустилась на первый этаж, Сюзанна сидела на диване в той же одежде, в которой была накануне вечером.

— Доброе утро, — приветствовала она подругу. — Что-нибудь новое из больницы?

— Он пока не готов к попыткам пробуждения, — ответила Чарли. — Это все, что они могут сказать. Я должна поехать туда, Сюзанна. Кажется, мне нужно домой.

— Понимаю, — Сюзанна похлопала по дивану рядом с собой. — Иди посиди со мной.

Чарли села. Сюзанна обняла ее за плечи.

— Ты справишься.

Чарли уткнулась лицом в ее волосы. От Сюзанны пахло нектаром и спреем для волос. Они долго просидели обнявшись.

52

Оставив позади Гюльспонг, Чарли понимала, что это не навсегда. Она еще вернется. Вернется к Сюзанне и ее мальчикам, к Саре Ларссон, к полям, лесам и воде, к Люккебу.

Проехав пятнадцать миль, она остановилась у придорожного кафе, достала телефон и позвонила Хенрику Шернбергу. Последовал такой же ответ, как и при предыдущих попытках: «Абонент временно недоступен». Набирая номер его жены, Чарли была уверена, что сейчас включится автоответчик, и очень удивилась, когда после трех звонков ей ответили.

— Сесилия Шернберг.

— Меня зовут Чарли Лагер. Я звоню потому, что хотела бы поговорить с твоим мужем.

Последовала долгая-долгая пауза. Чарли даже посмотрела на дисплей, чтобы проверить, не прервался ли разговор.

— Почему в таком случае ты не позвонишь моему мужу? — спросила наконец Сесилия.

— Я звонила ему много раз, но он не отвечает.

— Он в отъезде, у него очень много дел. Но, может быть, я смогу помочь тебе?

— Хотелось бы встретиться, — сказала Чарли. — И как можно скорее.

— Пожалуйста, — ответила Сесилия. — Судя по всему, ты знаешь мой адрес, раз раздобыла номер телефона.

— Я могу приехать прямо сегодня во второй половине дня.

— Хорошо. Я дома.

53

И вот Чарли добралась до Стокгольма — этот город она никогда не воспринимала как свой дом, а сейчас он показался ей и вовсе чужим. Здесь можно умереть в одиночестве в собственной квартире, и никто не хватится. Здесь есть люди, о которых не ходят слухи — те, чье существование осталось незамеченным для остального мира. Здесь, где повсюду так много людей, она оставалась наедине с собой, чего никогда не случалось в Гюльспонге.

Но ведь ты любишь одиночество, Чарли.

Она поехала прямиком в Каролинскую больницу. На огромной парковке перед главным входом свободных мест не оказалось. Тогда она свернула к больнице Астрид Линдгрен и припарковалась там. Затем начала спускаться с пригорка к главному входу. Взглянув на памятник Астрид Линдгрен, она вспомнила, как в детстве тосковала по Нангияле и Нангилиме, пока Бетти ей все не испортила, заявив, что смерть — просто большое ничто. Ее очень напугало, что в жизни после смерти нет цветущих вишневых деревьев, что там лишь одна бескрайняя темнота.

— Кто сказал, что будет темнота? — спросила тогда Бетти. — Закрой глаз рукой. Что ты видишь?

И, когда Чарли начала описывать, что она видит другим глазом:

— Да нет, тем глазом, который закрыт рукой, дурочка.

— Ничего.

— И даже темноты не видишь?

— Нет, ничегошеньки.

— Вот именно. Так и будет — как тогда, когда ты еще не родилась. Ничего.

У главного входа стоял очень худой мужчина с капельницей и глубоко затягивался тонкой сигаретой. Его отругала медсестра, указавшая ему на выделенную зону для курения. Мужчина медленно поплелся по асфальту, тащя за собой стойку с капельницей.

Юхан лежал в отдельной палате на восьмом этаже. Вместе с Чарли в палату зашла медсестра.

— Возможно, такое количество аппаратов вызовет у тебя неприятные чувства, — сказала она. — Но это нужно для того, чтобы мы могли контролировать работу всех систем. Заходи.

Чарли подошла к постели. Юхан лежал с закрытыми глазами. Ей так хотелось, чтобы он выглядел лучше, чем когда она видела его в прошлый раз, но получилось наоборот. Бледная кожа на лице покрылась синяками, а светлые губы выглядели как на безжизненном теле.

— Внешне все кажется хуже, чем на самом деле, — сказала медсестра.

Подойдя к кровати, она оторвала бумагу из держателя на стене и протянула Чарли, словно та плакала. Вероятно, именно это ожидалось от партнера пациента, стоящего одной ногой в могиле.

— Но ведь все довольно плохо? — спросила Чарли. — В смысле — все выглядит именно так, как есть.

— Состояние стабильное, — ответила медсестра.

Чарли взглянула на грудь Юхана, которая ритмично вздымалась через равные промежутки за счет прибора искусственной вентиляции легких. «Какой смысл в стабильности, — подумала она, — если ты никогда не очнешься и не начнешь дышать сам?»

Медсестра наклонилась к Юхану, потрогала его лоб и поправила подушку. Чарли заметила, что у женщины на шее маленький золотой крестик. Более всего на свете ей сейчас хотелось бы иметь веру, надежду — Бога, которому можно было бы помолиться. Но он была одна.

Внезапно из коридора донесся резкий сигнал. Извинившись, медсестра вылетела из палаты.

Чарли осторожно положила руку на грудь Юхана. Ей хотелось что-то сказать, прошептать что-нибудь спокойное, ободряющее, но губы не слушались.

54

На фоне дома на набережной Страндвеген в Юрсхольме даже усадьба в Гудхаммаре показалась бы маленькой. Украшенный башнями и шпилями, дом гордо возвышался над миром. Автоматические ворота с камерами видеонаблюдения стояли нараспашку. Во дворе люди в рабочей одежде что-то строили. Стало быть, вот где живут Сесилия и Хенрик Шернберг.

Чарли нажала на дверной звонок, но не поняла, сработал ли он.

Дверь открыла молодая женщина и на ломаном шведском языке пригласила ее пройти в дом.

Чарли вошла в гигантский холл с ослепительной хрустальной люстрой. Никаких курток, никакой обуви. «Бездушное место, — сказала бы Бетти. — Дом, лишенный души».

— Они ждут тебя в салоне, — сказала женщина и показала кивком головы, чтобы Чарли следовала за ней.

Сесилия Шернберг и еще одна женщина, которая, судя по возрасту и внешности, приходилась ей мамой, сидели в разных концах изумрудно-зеленого дивана. Светлые волосы у обеих были подстрижены на одинаковый манер, обе в выходных брюках, блузках и туфлях с невысоким каблуком.

— Добро пожаловать, — сказала Сесилия, поднялась и протянула руку. — А это моя мама.

Женщина тоже встала с дивана и протянула Чарли руку.

— Фредрика, — представилась она. — Рада встрече.

— Садись, — сказала Сесилия и кивнула в сторону кресла.

Вид у нее был очень серьезный.

Чарли села. Странное чувство — увидеть своими глазами сестру, о которой так много писала Франческа. Чарли вспомнила абзац про озеро, руки Франчески на голове сестры. «Даже не знаю, чего я хотела».

В комнату вошла девочка лет десяти. Она была одета в блузку и юбку, словно взрослая женщина.

— А когда вернется папа? — спросила она.

— Завтра, — ответила Сесилия. — Я тебе только что говорила.

— Мама, я хотела тебе показать…

— Не сейчас, Беатрис, — сказала Сесилия. — Нам нужно поговорить.

И, поскольку дочь не спешила выходить из комнаты, ее мать что-то крикнула по-французски, и женщина, ранее открывшая дверь Чарли, вбежала, увела ребенка и закрыла за собой двойную дверь.

Чарли уже открыла рот, чтобы заговорить, но Фредрика опередила ее.

— Я думала, ты появишься раньше, Чарлин, — проговорила она.

Чарли замерла. Как получилось, что эта женщина называет ее Чарлин, и в каком смысле «раньше»?

— Я имела в виду наследство, — продолжала Фредрика. — Я хотела сказать — если ты биологическая дочь своей матери…

— Ты о чем? — спросила Чарли.

Ее бросило одновременно в жар и в холод, паркет перед глазами пошел волнами.

— Я говорю о том, что Рикард умер. Это произошло уже месяц назад, так что мне показалось странным, что ни ты, ни твоя мама до сих пор не связались с нами.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Чарли. — Я не понимаю.

Однако она уже начала понимать. Постепенно до нее дошло, кто она такая.

Ночь. Гравиевая дорожка. Лестница. Кулак Бетти, стучащий в двойную дверь.

«Исчезни. Оставь нас в покое».

— С тобой все в порядке? — спросила Сесилия. Поднявшись с дивана, она подошла к Чарли. — У тебя такой вид, как будто тебе плохо. Мы не будем ссориться с тобой, Чарлин. При разводе мама добилась от отца правды. У Бетти наверняка сохранился где-то тест на отцовство, так что можешь не беспокоиться.

Она обернулась.

— Мама, принеси, пожалуйста, из кухни стакан воды.

Фредрика исчезла.

— Как ты? — спросила Сесилия.

Чарли не знала, что ответить. В голове звенели слова Бетти.

— Не верь мужчинам, говорящим красивые слова. Вообще не верь мужчинам. Не забывай, все мужчины — сволочи.

— И мой папа тоже?

— Особенно он, солнышко.

— А кто он?

— Он просто проезжал мимо.

— Но кто он?

— Он никто. Ничто.

— Чарли, — окликнула ее Сесилия. — Ты не знала?

Чарли покачала головой. Колени у нее задрожали. Она положила на них руки, чтобы сдержать дрожь. Лицо Бетти в зеркале позади нее. Мы с тобой такие нарядные, правда?

— Но тогда почему ты пришла? — удивилась Сесилия. — Почему ты здесь?

Фредрика вернулась со стаканом ледяной воды. Поставив его на мраморный столик перед Чарли, она снова удалилась.

Сесилия протянула ей стакан. Чарли взяла его, но пить не стала. Разглядывая бледное лицо Сесилии, она пыталась уловить общее с собой. Но ничего не увидела. Сесилия была дочерью своей матери.

«Но ведь она твоя сестра». И потом, словно эта истина была слишком велика, чтобы воспринять ее сразу целиком: «И Франческа… Франческа — тоже твоя сестра». Мысли в голове у Чарли понеслись вскачь. Как давно этой семье все известно? Почему они не связались с ней?

«Все здесь видимость. Мама хотела, чтобы мы закрасили пятно сырости на потолке краской. Она не понимает, что сырость останется, хотя ее не видно, и будет проникать вглубь».

— У меня для тебя кое-что есть, — сказала Чарли.

Несколько капель воды пролилось через край, когда она поставила стакан на стол. Достав из сумочки копии записок Франчески, она протянула их Сесилии.

— Что это такое?

— Это то, из-за чего я здесь.

— Куда ты? — спросила Сесилия, когда Чарли поднялась и дивнулась в сторону прихожей.

— Позвони мне, когда прочтешь, — ответила Чарли. — Мне надо… на воздух.

Когда Чарли уже стояла в прихожей, ей показалось, что дом давит на нее со всех сторон. Стены приблизились, потолок угрожающе навис над головой. Няня или домработница, или кто там она была, возникла у нее за спиной с ее курткой. Чарли поблагодарила и взяла куртку из рук женщины. Выйдя на улицу, она сделала глубокий вдох и принялась рыться в сумочке в поисках таблетки собрила. Найдя одну, валяющуюся во внутреннем кармашке, Чарли проглотила ее без воды.

— Ты куда идешь?

Чарли обернулась на голос. Дочь Сесилии с любопытсвом рассматривала ее. На девочке была шапочка с помпоном из натурального меха и тонкая синяя курточка.

— Просто пройдусь, — ответила Чарли. — Я скоро вернусь назад.

— А я вчера видела волка, — сказала девочка.

— Вот как? — удивилась Чарли. — А тут водятся волки?

— Все говорят, что их тут нет. Но я видела волка. Своими собственными глазами. Он перешел через дорожку вон там.

Она указала на гравиевую дорожку.

— Ну, значит, волки здесь водятся, — сказала Чарли. — Раз ты его видела.

— Вот именно. Я так и сказала маме.

55

Чарли зашагала по дороге в сторону воды и дошла до центра Юрсхольма. Ей и раньше доводилось пару раз бывать тут по работе, и уже тогда ее впечатлили размеры домов и садов. Сейчас, в лучах осеннего солнца, помпезные особняки, построенные на рубеже веков, казались еще значительнее, чем она их помнила. Оглядев красивые фасады и ухоженные сады, она задумалась о том, каково расти в таком месте — быть ребенком на роскошной вилле с бассейном, зваными вечерами и персоналом. Она могла бы стать таким ребенком. Могла бы стать такой девочкой, одетой по-взрослому, с няней, двумя родными языками и аристократическими замашками. Она могла бы стать такой, если бы человек, называвшийся ее отцом, не отказался от нее. Что произошло бы, возьми он на себя ответственность за нее? Как бы выглядела сейчас ее жизнь? Кем бы она стала, закончив престижную школу-интернат, будучи дочерью человека, имевшего вес в обществе, а не просто чудачки Бетти Лагер?

Была бы она счастливее?

Ей снова вспомнились записки Франчески. «Я белая ворона. Я пятое колесо, тринадцатая фея, вечная незваная гостья».

Нет, не факт. Но, может быть, некоторые вещи оказались бы… легче? Все те дни, когда Бетти лежала в темноте, когда нельзя было впустить ни капли света, все ночи, когда она бродила по дому, безумные вечеринки, переходившие все границы. И все это время он находился совсем рядом, этот Рикард Мильд, — летом он был всего в нескольких километрах от Люккебу. Только теперь она поняла, к чему нужно было наряжаться. Бетти пыталась уговорить Рикарда Мильда взять ее к себе. Сколько раз она побывала в Гудхаммаре в детстве? Сколько раз Бетти умоляла, просила и унижалась, прежде чем махнуть рукой?

— Почему же ты ничего мне не рассказала, Бетти? Почему просто не сказала все, как есть?

— Потому что это не сделало бы тебя счастливее. Я пыталась, солнышко. Но он, к сожалению, оказался самым обычным мужчиной.

Собрил не смог заглушить чувства — в душе теснились потерянность, горе и что-то еще, что она не могла назвать словами.

Перед ней открылся центр Юрсхольма — торговая улица с маленькими бутиками. По размеру она была не больше, чем площадь в Гюльспонге, однако на этом сходство кончалось. Здесь не было ни одного закрытого магазина, ни одной разбитой витрины. Чарли прошла мимо цветочного с изысканными осенними композициями, секонд-хенда, где продавались эксклюзивные сумочки, и книжного, с витрины которого смотрели классики в плотных переплетах. Сесилии понадобится не меньше часа, чтобы прочесть записки Франчески. Насколько хорошо она знает своего мужа? Может быть, ей обо всем известно?

Перейдя наискосок небольшую площадь, Чарли зашла в кафе, обещавшее райское наслаждение тем, кто избегает сахара, глютена и лактозы. Заказав себе большой латте, она уселась за единственный свободный столик. На зеленых стенах красовался узор из красных свеколок. В помещении сидели исключительно женщины, по большей части беседовавшие по-английски. Их голоса слились для Чарли в некое фоновое бормотание, пока она пыталась осмыслить то, что узнала. Она была не из тех брошенных детей, которые мечтают о воссоединении с папой. Одной Бетти ей было более чем достаточно. Но теперь Бетти умерла.

Когда прошло пятьдесят минут, Чарли встала и двинулась назад.

Сесилия сидела на диване, держа в руках копии записок своей сестры. Ни ее матери, ни дочери не было видно. На столике перед ней стоял полупустой бокал с жидкостью, напоминающей виски.

— Даже не знаю, что и сказать, — проговорила Сесилия. — Не знаю. Я просто… в шоке.

— Понимаю, — кивнула Чарли.

Она пыталась считать выражение лица Сесилии. Игра? Неужели та сама не подозревала своего мужа?

— Она собиралась призвать Хенрика к ответу, — продолжала Чарли. — В общем, ты сама читала. Если это так, то твой муж — последний человек, видевший твою сестру живой.

— Ничего не понимаю, — возмутилась Сесилия. — Не понимаю, на что ты намекаешь. Мой муж никогда… я хочу сказать, он не… он не из таких, он никогда бы…

— Похоже, он последний видел твою сестру живой, — повторила Чарли.

— Где ты это взяла? — спросила Сесилия, показывая ей листы.

— Я работаю в полиции, — ответила Чарли, словно это что-то объясняло.

— Так что, следствие снова открыли, не сообщив нам об этом? — произнесла Сесилия, глядя на нее скептически.

Ясное дело, она не дура.

— Это долгая история, — ответила Чарли.

— Могу себе представить, — ответила Сесилия. — Прекрасно могу себе представить.

Вид у нее был сердитый, словно все написанное в записках ее сестры — вина Чарли. Она бросила взгляд внутрь дома.

— Мне кажется, тебе лучше уйти. Если тебя интересуют деньги, то мы это решим. Мы рассчитывали на то, что ты появишься.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Чарли. — Я ведь даже не подозревала, что он мой папа.

— Ты уверена, что не знала? — резко переспросила Сесилия.

— Не понимаю, к чему ты ведешь.

— Может быть, ты извлекла все это на свет, чтобы получить больше денег, чем тебе положено по праву.

— Оставьте себе свои деньги.

Чарли поднялась.

— Чего же ты хочешь, Чарлин? — спросила Фредрика, беззвучно появившаяся на пороге.

— Справедливости, — ответила Чарли. — Я хочу знать, что случилось с Франческой и Полем Бергманом.

— Что-то я совсем не понимаю, о чем ты, — проговорила Фредрика.

— Мама, оставь нас в покое, — сказала ей Сесилия. — Выйди, я сказала!

Фредрика задом вышла из комнаты и захлопнула за собой двойные двери.

Сесилия снова обернулась к Чарли.

— Думаю, ты должна оставить в покое все то, к чему, как тебе кажется, пришла. Наша семья достаточно настрадалась. Никому не станет лучше от того, что все это снова взбаламутится.

— Мне станет лучше, — заявила Чарли, глядя прямо в светлые глаза Сесилии. — Я не из тех, кто закрашивает пятна сырости, оставив все гнить под слоем краски.

— Меня мало интересует, что ты за личность. Сообщи мне свои банковские реквизиты, и мы переведем твою долю наследства.

— Как я уже говорила, я пришла не за этим, — ответила Чарли. — Мне нужно поговорить с твоим мужем, когда он вернется.

— Не думаю, что ему будет интересно беседовать с тобой, — ответила Сесилия.

— Тогда я пришлю вместо себя кого-нибудь из коллег.

Чарли прекрасно понимала, что ступила на тонкий лед. Сесилия легко могла проверить и убедиться, что дело по-прежнему закрыто. Для Чарли это могло означать массу новых неприятностей, но сейчас ее это не волновало.

Сесилия вышла за ней в прихожую.

— Она моя сестра, — сказал она, когда Чарли уже выходила в дверь. — Я любила ее. Мы были очень разные, часто ссорились, но она была моя сестра.

«И моя, — подумала Чарли. — Она и моя сестра».

— Попроси своего мужа позвонить мне, когда он вернется, — проговорила она вслух. — Мой номер у вас есть.

56

Ей показалось, что квартира простояла заброшенной несколько месяцев. После длительного отсутствия у Чарли часто возникало это чувство, но сейчас оно было сильнее, чем когда-либо. Запах казался незнакомым, она не узнавала мебель и вещи, будто они принадлежали другому человеку. Возможно, потому, что она оказалась не той, кем себя считала. В свое время она приняла за данность, что ее папа — просто какой-то случайный вертопрах, а он на самом деле… да, кто он на самом деле?

— Он бессердечный, — услышала она голос Бетти. — А зачем нам с тобой ничтожный бессердечный мужчина? Мы и без него прекрасно обходились.

На следующий день ей позвонил Хенрик Шернберг. Свою фамилию он произносил так, чтобы никому не приходило в голову сомневаться в его благородном происхождении.

— Моя жена рассказала мне, что ты побывала у нас, — сказал он, — и что это был не самый приятный визит, так что я предлагаю закончить эту тяжбу как можно скорее.

— Тяжбу?

— Да. Никто не собирается ссориться с тобой, Чарлин. Ты получишь свою долю наследства, не затрагивая семейные трагедии.

— Боюсь, ты все понял совершенно неверно, — ответила Чарли. — Лучше нам встретиться лично.

— У меня весь день деловые встречи в городе.

— Хорошо, встретимся в промежутке между твоими встречами. Позвони, и я приеду.

Она положила трубку.

Чарли думала, что Хенрик больше не проявится, но около шести он все же позвонил и сообщил, что у него есть полчаса свободного времени. Не может ли она подъехать в «Миллес» через двадцать минут?

— Буду, — ответила Чарли.

В ресторан она пришла раньше Хенрика. Через десять минут в помещение вошел хорошо одетый мужчина и огляделся.

— Хенрик Шернберг? — спросила Чарли.

Он кивнул, они обменялись рукопожатиями. Им отвели столик.

— Будешь что-нибудь? — спросил Хенрик.

— Мне воды, — ответила Чарли.

Хенрик заказал две бутылки воды и бокал виски.

На обмен любезностями у Чарли не хватило сил, поэтому она сразу перешла к делу.

— Ты читал, что написала Франческа? — спросила она. — Копии, которые я оставила твоей жене.

Хенрик кивнул. Трудно было не заметить, что когда-то он был очень красив, и сейчас еще выглядел неплохо, но суровая складка возле губ делала его непривлекательным. Возможно, на нее повлияло то, что писала о нем Франческа — высокомерие, издевательский тон, тумаки Полю.

— Если ты прочел, то наверняка понимаешь — ситуация складывается для тебя не лучшим образом.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Хенрик.

— Ты и Поль, то, что Франческа видела в ту ночь, самоубийство, не похожее на самоубийство, и исчезновение, не…

— Поль Бергман был в депрессии, — прервал ее Хенрик. — Спроси любого.

— У вас был роман?

— Роман? — Хенрик рассмеялся. — Вовсе нет. Но в этом возрасте… да, молодые люди экспериментируют.

Он подался вперед.

— Боюсь, ты даже представить себе не можешь, что это такое — когда тебя в этом подозревают в таком месте, как «Адамсберг», и в те времена… а я… я не гомосексуал, я…

— Честно говоря, меня мало интересует твоя сексуальная ориентация, — прервала его Чарли. — Мне важно узнать, что случилось с Франческой и Полем.

— Мне не нравится твой тон, — заявил Хенрик.

«А мне не нравишься ты весь», — подумала Чарли.

Долгое время Хенрик сидел молча, потом нехотя вернулся к разговору.

— Поль и я… мы встречались… немного. Мне нравился он, а ему нравился я, но я… я чувствовал себя очень неуверенно, к тому же приходилось думать о моей репутации. Поль сердился на меня за то, что я не готов открыто заявить, кто я, — но я и сам толком не понимал, кто я.

— А потом? — спросила Чарли.

— На осеннем балу он сильно напился и захотел поговорить начистоту. Я стоял со своими друзьями, но его было не унять. Я пытался, но он так разошелся, что…

— Что?

— Это был несчастный случай.

— Что именно?

— Мы начали ссориться. Я предложил спуститься к озеру и поговорить наедине. Мне не хотелось, чтобы нас видели воспитатели, так что мы спустились к озеру, и…

— И что?

— Он наговорил мне ужасных вещей, — Хенрик поймал взгляд официанта и показал ему свой пустой бокал. — Все уже не помню, но он грозился испортить мне всю жизнь, рассказать о нас всем, он грозился…

— Так что же произошло?

— Я просто хотел его напугать. Мне только что исполнилось восемнадцать, впереди была вся жизнь, а этот человек собирался мне все испортить…

— Его звали Поль, — напомнила Чарли.

— Что?

— Этот человек, который любил тебя. Его звали Поль Бергман.

— Я знаю, как его звали.

Официант принес виски. Рука Хенрика слегка дрожала, когда он поднес бокал ко рту.

— Так что ты сделал? — спросила Чарли.

— Я просто хотел напугать его, — повторил Хенрик. — Я затолкал его в озеро и держал под водой. Он брыкался и махал руками, но шансы были неравны — я был намного сильнее. Я так разозлился на него, а когда вытащил его из воды, то… он не дышал.

— Такое случается, если долго держать человека под водой, — заметила Чарли.

— Я не хотел его убивать.

— Но именно это ты и сделал.

Она сжала руки в кулаки. В голове шумело.

— Твои друзья знали об этом? — спросила она.

Хенрик кивнул. Они помогли ему выбраться из воды. Он находился в тяжелом шоке.

— И никто ничего не предпринял, чтобы спасти Поля?

— Он же был мертв, — проговорил Хенрик.

— Ты мог бы сразу рассказать все, как было, — сказала Чарли.

— Это ничего бы не изменило. Только сломало бы мне жизнь.

«Странное дело, — подумала Чарли. — Этот человек даже не задумался о том, какое это могло иметь значение для семьи Поля».

— Что со мной будет теперь? — спросил Хенрик.

— На убийство нет срока давности, — ответила Чарли. — Вопрос будет решать прокурор.

— Я был молод, я…

Хенрик стал рвать на себе волосы. Впервые у него сделался несчастный вид. «Так и бывает с людьми, начисто лишенными эмпатии, — подумала Чарли. — Они начинают волноваться только тогда, когда их действия грозят последствиями для них самих».

— А Франческа? — спросила она.

— А что такого с Франческой? — спросил Хенрик, допивая залпом содержимое своего бокала. — Она была сумасшедшая и она пропала.

— О том, что она пропала, мне известно, — ответила Чарли. — Вопрос только в том, куда и как.

— Ты хочешь сказать, что я?..

Хенрик с грохотом поставил свой бокал на стол.

— А что тут такого странного? — спросила Чарли. — Франческе что-то было известно, а ты — последний, кто видел ее живой.

— Это неправда, — возразил Хенрик.

— Ты не читал ее записки?

— Читал.

— Ты хочешь сказать, что не поехал в Гудхаммар?

— Да нет, я поехал туда, — пробормотал Хенрик, — но…

— Но — что?

— Франчески там не было. Я с ней так и не встретился.

Провалы во времени

— Порой жизнь кажется непостижимой, несправедливой и невыносимо тяжелой.

Пастор делает театральную паузу, произнося речь, которую он написал, чтобы почтить память Поля. Впереди, через несколько рядов от меня, сидит, опустив головы, компания с королевскими именами.

— Поль был прекрасный товарищем и усердным учеником, — бубнит пастор. — Он проявлял любопытство, сомнения и способность к анализу. Он был человеком оригинальным. А сейчас я предлагаю спеть всем вместе.

— Черт! — шепчу я, уткнувшись в сборник псалмов, раскрытый у меня на коленях.

Мои слезы смывают слова псалма 256, «Оставь боязнь», который мы должны петь.

Оставь боязнь, есть сокровенный символ,

Есть имя, что спасет, когда угаснет свет.

Я вступаю и пою изо всех сил:

И одиночество два берега обнимут,

И на песке заметен будет след

Воспитательница, сидящая впереди, оборачивается и бросает на меня строгий взгляд. Я так же сурово смотрю на нее. Она всегда требует, чтобы все подпевали — чем же она недовольна сейчас? Я встаю во весь рост, сборник псалмов падает на пол.

Оставь боязнь, есть гавань в темноте —

Ее не видишь ты, но путь туда лежит[21].

Орган умолкает, но я продолжаю петь. Из всего текста я помню только эти строки, так что я продолжаю петь про след на песке и темную гавань. Все уставились на меня — все лживые ученики, все высокомерные учителя, все продажные воспитатели и воспитательницы, нудный пастор и сволочь-директор. Я направляюсь к алтарному проходу, продолжая петь. Вереница колен отклоняется в сторону, как вода перед Иисусом.

Мое одиночество имеет два берега, которые я пытаюсь обнять.

57

По пути назад после встречи с Хенриком Шернбергом Чарли позвонила Андерсу.

Он сразу же спросил, как там Юхан.

— Без изменений, — ответила Чарли.

— Им удалось задержать того, кто это сделал?

— Вроде бы да.

Она рассказала про Ивана Хедлунда.

— Хорошо, — сказал Андерс. — Хорошо, что эта история закончилась.

— Она не закончилась, — ответила Чарли. — Можем увидеться?

— Сейчас?

— Да.

— Я освобожусь через полчаса. Где встретимся?

— Я иду от «Миллеса».

— «Миллес»? Что ты там делаешь? Я думал, ты стараешься держаться подальше от площади Стюреплан.

— Я ни от чего не держусь подальше, просто есть места, которые я предпочитаю. Кстати, как ты сам?

— Хреново, но и к этому можно привыкнуть.

— Каждому выпадает тот крест, который он в состоянии нести, — сказала Чарли.

Откуда она это взяла? Какой-то служитель церкви сказал это в связи со смертью Бетти. Как бы то ни было, это не утешило ее тогда и вряд ли утешит Андерса сейчас. Большинство людей, уже поживших на земле, знают, что это не так — тебе может выпасть ноша куда тяжелее.

— Кстати, ДНК на телах женщин совпали с ДНК бывшего бойфренда, — сказал Анедрс. — Мы его взяли.

— Отлично сработано, — сказала Чарли.

«Надо было мне остаться и довести до конца это дело, — подумала она. — Тогда Юхан не лежал бы сейчас без сознания в больнице, а я сама могла бы жить дальше, как прежде, но теперь… все изменилось».

— Где ты предлагаешь встретиться? — спросил Андерс.

Чарли прошла мимо гигантского Гриба и двинулась дальше по улице. Перед кафе «Севен-Элевен» сидел мужчина в спальном мешке с отчаянием во взгляде. Ему однозначно досталась ноша куда больше, чем он мог вынести.

— Чарли? — окликнул ее Андерс. — Где встретимся?

Чарли огляделась.

— «Бык и медведь»? — прочла она первую попавшуюся табличку.

— Что?

— Нашла паб, который так называется. Приезжай сюда.

Спустя три четверти часа Андерс вошел в шотландский паб на площади Стюреплан. Чарли отметила, как он с улыбкой во взгляде оглядел официантов в традиционной одежде — в килтах, высоких гольфах и черных блестящих ботинках.

Она помахала ему из-за своего столика.

— Я тебе заказала, — она кивнула на бокал с пивом. — Не знала, за рулем ты или нет, но…

— Я как раз переехал в папину запасную однушку в двух кварталах отсюда, — ответил Андерс. — Так что — нет, не за рулем.

— Все так серьезно?

— Не в состоянии сейчас это обсуждать. Какие у тебя успехи? Разыскала благородное семейство?

Чарли рассказала о содержании заметок, посещении Сесилии и встрече с Хенриком Шернбергом, однако не стала упоминать о своем родстве с семейством Мильд. Ей не хотелось, чтобы разговор вертелся вокруг этого.

— Так ты думаешь, что Хенрик убил их обоих? — спросил Андерс. — И Поля, и Франческу?

— Поля — однозначно, хотя он и уверяет, что это несчастный случай.

— А это был несчастный случай?

— Если считать, что утопить кого-то — это несчастный случай. Кроме того, он утверждает, что не встречался с Франческой в тот вечер, когда она пропала.

— Но ведь он с таким же успехом может и лгать!

— Тогда зачем он признался насчет Поля?

— Но разве ты не сказала ему, что так было записано в дневнике Франчески?

— Да, но до того момента ей никто не верил, так что… нет, не понимаю.

Чарли допила остатки пива из бокала.

— Мне нужно домой, — сказала она.

— Мне показалось, я только что пришел, — удивился Андерс.

— Прости, но у меня возникла одна мысль. Созвонимся.

Вернувшись к себе в квартиру, Чарли снова достала записки Франчески. Быстро пробежала глазами текст, пока не нашла то, что искала.

Абзац, в котором Франческа пишет по поводу копания — о том, как тяжелая физическая работа дает успокоительный эффект. «Она глубокая, как могила». Она перелистала тетрадку и открыла последние страницы, где Франческа удивляется нелепости того, что ее родители уезжают на званый ужин, оставив дома двух полуживых дочерей.

— А когда мы вернемся, яма должна быть закопана, — сказала мама.

Я ответила, что мне казалось — это работа Адама.

— Но ведь Адам у нас больше не работает, и ты прекрасно это знаешь. Теперь тебе придется решать эту проблему самой.

Я пообещала так и сделать. Разумеется, это была ложь. У меня совсем другие планы, нежели закапывать могилы.

Чарли позвонила Улофу.

— Я слышал, что ты вернулась в Стокгольм, — сказал он. — Ты была у Юхана? Как он?

— Состояние стабильное, — ответила Чарли. — Я звоню, чтобы уточнить одну вещь — не знаешь ли ты, после исчезновения Франчески твой бывший начальник и его коллеги тщательно осмотрели участок?

— Уверен, что да.

— Там есть звериное кладбище. Девочки хоронили там своих питомцев.

— Этого я не знал. Не совсем понимаю, к чему ты ведешь.

Чарли пояснила, что именно она прочла в записках Франчески.

— А где ты раздобыла ее заметки? — спросил Улоф.

— Это не имеет значения, — ответила Чарли.

На этом она закончила разговор.

Придется ехать обратно в Гюльспонг.

58

Выбравшись из машины после трех часов за рулем, Чарли потянулась. Машину она припарковала у сторожки и прошла по аллее до Гудхаммара. Осеннее солнце освещало потрепанную крышу и фасад усадьбы, а позади лугов искрилась черная вода озера Скагерн. Пройдя по тропинке, идущей к воде, она остановилась у березок. Никаких сомнений — это и есть место захоронения. Маленькие самодельные кресты, почти ушедшие в землю, напомнили Чарли «Кладбище домашних животных» Стивена Кинга. На первый взгляд никаких следов большой ямы заметно не было. Наклонившись, она стала рассматривать вблизи, отгибая траву и проводя по земле ладонями. Вот здесь, кажется, небольшое возвышение. Чарли села, где стояла. Что теперь? Звонить Микке или Улофу совершенно бесполезно. Подумав, она достала телефон и разыскала номер, который набирала несколькими днями раньше.

— Адам, — сказала она, когда он снял трубку. — Это Чарли Лагер. Мне нужна твоя помощь.

Она ожидала раздраженной реакции — даже того, что он бросит трубку, — поэтому ее весьма удивило, когда Адам спокойно спросил:

— В чем?

Полчаса спустя Адам прибыл на место с лопатами и небольшим экскаватором. Чарли встретила его на площадке перед домом.

— Это там, возле кладбища животных, — сказала она.

— Я помню, где была яма, — ответил Адам. — Мы можем начать экскаватором, но потом, пожалуй, придется взяться за лопаты, иначе мы… если там что-то есть, нам стоит быть осторожными.

Чарли кивнула.

— Спасибо, что приехал так быстро, — сказала она. — Спасибо, что вообще приехал.

— Не за что меня благодарить, — ответил Адам. — Настало время все это выяснить раз и навсегда. Я так устал от того, что мне не верят.

— Ты это чувствовал?

— Да. С того самого дня, как меня впервые допросили в полиции, я все время ощущал, что подозрения висят в воздухе. Мой брат был хулиганом, да и я наделал всяких дел, которыми не приходится гордиться, но я никогда не убил бы женщину, вообще человека. Я хорошо к ним относился — и к Франческе, и к Фредрике. Хочется наконец поставить точку в этой истории.

«Мне тоже», — подумала Чарли.

Он запустил экскаватор, и Чарли отметила, с какой точностью он управляет машиной. Когда он снял верхний слой почвы, настала пора копать вручную, Адам протянул Чарли лопату и перчатки.

— Иначе у тебя сразу вздуются мозоли.

Они начали копать с двух сторон прямоугольника. Чарли подумала, что делает в точности то же самое, что и Франческа за тридцать лет до нее. Она буквально видела ее перед собой — как Франческа втыкает лопату в землю. Она копала наобум, но у Чарли все было иначе. «Я хочу найти ее. Я ищу свою сестру».

— Похоже, тут ничего нет, — сказал Адам, когда они проработали больше получаса.

— Надо прокопать глубже, — ответила Чарли.

Она подумала, что, возможно, ошиблась — ей хотелось, чтобы это так и было. Она подумала, что, если это место окажется пустым, она оставит это дело, будет представлять себе Франческу где-то далеко, живую, веселую, вдали от всего того, с чем ей, по всей видимости, не хотелось иметь дела.

— Тут что-то есть, — вдруг сказал Адам, показывая ей кусок кости.

Чарли уставилась на находку. Это мог быть кусок бедренной кости.

— Может быть, это кость животного, — сказал Адам.

— Давай копать дальше.

Сердце стучало чаще, руки тряслись, когда она осторожно продолжала работать лопатой.

Через несколько минут что-то блеснуло на солнце. Чарли наклонилась, подняла украшение и очистила его от земли. Это был золотой кулон в виде весов, который Франческе подарила мама.

— Что это? — спросил Адам. — Что ты там нашла?

— Кулон, — прошептала Чарли. — Это ее кулон.

— Ты так побледнела, — проговорил Адам. — Это просто кулон. Это еще не значит, что…

Чарли не ответила. Она знала, что это означает.

Мир вокруг нее исчез. Она словно перенеслась в записки Франчески, где описано, как Сесилия отбирает у нее кулон и не желает возвращать. Назначенная встреча с Хенриком Шернбергом. «Франчески там не было. Я с ней так и не встретился».

Снова записки. О последнем вечере:

«У меня совсем другие планы, нежели закапывать могилы».

— Чарли!

Адам положил руку ей на плечо.

— Подожди, пожалуйста, — ответила Чарли. — Дай мне подумать.

— Пойду пока принесу сигареты.

Чарли села прямо на землю, не обращая внимания на сырость, проникающую сквозь одежду, и закрыла глаза. Перед глазами, словно в видеоклипе, нарисовалась сцена: Франческа сбегает вниз по лестнице, огибает дом и бежит по тропинке вниз, к озеру. В окне второго этажа зажигается свет. Эта комната выходит окнами на озеро. Большие двойные двери открываются и снова захлопываются. «Куда ты, Франческа? Что ты задумала?» Сесилия бежит следом за сестрой.

Возле кладбища животных она догоняет ее, хватает за руку, велит вернуться обратно в дом, говорит, что та сошла с ума. Франческа вырывается и кричит, что ей все известно. Она все знает и не собирается молчать. Крики, борьба и… Франческа теряет равновесие. Она цепляется руками, пытаясь удержаться, и ее рука хватается за кулон. Цепочка разрывается, Франческа падает. Весы справедливости следуют за ней в могилу. Могила глубокая, на дне камни. Сильный удар при падении и… все кончено. Сесилия прыгает вслед за сестрой, наклоняется к ее лицу — дыхания нет. Прикладывает два пальца к шее: пульса нет. Паника. Крик, летящий эхом над озером. Все пропало, все кончено. И вот Сесилия выбирается из ямы, берет лопату и начинает со слезами закапывать сестру.

Открыв глаза, Чарли попыталась отогнать видения. Не получилось. Все казалось предельно ясным, словно она сама была на месте и наблюдала всю последовательность событий. Перед глазами встало бледное нервозное лицо Сесилии. «Я любила ее. Мы были очень разные и часто ссорились, но она была моя сестра».

Что будет происходить теперь? Кто будет разбираться во всем этом?

«Только не я, — подумала она. — Я с этим делом закончила».

Наверное, она должна была испытать облегчение, но сердце сжалось от горя. Ей так хотелось, чтобы у этой истории был счастливый конец!

Жизнь наша — сказка, мгновение, сон,

Капля, что падает в реку времён.

Радуга в ней отразится на миг

И разлетится на тысячи брызг.

Чарли посмотрела на золотые весы, которые держала в руке. Перевернув их, она отковыряла грязь и различила выгравированные на обороте буквы: FRI.

Примечания

1

Не прост путь, ведущий от Земли к звездам (лат.).

2

Стихотворный перевод А. Колесова

3

Песня Лесли Гор «It’s My Party» («Это моя вечеринка»): Никто не знает, куда ушел мой Джонни, Но Джуди исчезла в то же время (англ.).

4

Это моя вечеринка, и я буду плакать, если захочу, если захочу, если захочу (англ.).

5

Ты бы тоже заплакала, если бы это случилось с тобой (англ.).

6

Вечно молодым, я хочу быть вечно молодым (англ.).

7

Дай нам умереть молодыми или позволь жить вечно (англ.).

8

Здесь и далее цитаты из «Маленького принца» Антуана де Сент-Экзюпери приведены в переводе Норы Галь.

9

Где-то за радугой синие небеса, и мечты, которые ты лелеял, и в самом деле исполняются (англ.).

10

В Швеции крепкие напитки продаются только в магазинах государственной монополии «Systembolaget».

11

Личный номер, имеющийся у каждого шведа, включает в себя, среди прочего, дату рождении (прим. перев.)

12

Праздник Люсии — 13 декабря, когда дети в белых одеждах с зажженными свечами в руках поют песни, выступая перед взрослыми. (Прим. перев.)

13

Fri (швед.) — «свободный, свободная». (Прим. перев.)

14

Treo — таблетки от головной боли, которые отпускаются без рецепта. (Прим. перев.)

15

Плачь, милый, плачь, плачь. Добро пожаловать домой, любимый (англ.).

16

Стихотворный перевод А. Алешина.

17

Стихотворный перевод А. Алешина.

18

Стихотворный перевод А. Алешина.

19

Henri Bergson читается как Анри Бергсон, но швед прочел бы его как «Хенри». (Прим. перев.)

20

Стихотворный перевод А. Алешина.

21

Стихотворный перевод А. Колесова.

Content

Лина Бенгтсдоттер
Франческа

Пролог

1

2

3

Франческа

4

Провалы во времени

5

6

Франческа

7

8

Франческа

9

Провалы во времени

10

Франческа

11

12

Провалы во времени

13

Франческа

14

15

Франческа

16

Провалы во времени

17

18

Франческа

19

20

Франческа

21

22

Провалы во времени

23

24

Франческа

25

Франческа

26

Провалы во времени

27

Франческа

28

29

Провалы во времени

30

31

Франческа

32

Провалы во времени

33

Франческа

34

35

Провалы во времени

36

Франческа

37

38

39

Франческа

40

41

42

Франческа

43

44

Франческа

45

46

47

48

Франческа

49

50

Франческа

51

52

53

54

55

56

Провалы во времени

57

58

Примечания