Александр Александрович Тамоников

Свой с чужим лицом

© Тамоников А.А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

В первых числах декабря 1941 года началось контрнаступление советских войск под Москвой. Германская армия выдохлась, переходила к обороне. В войне на истощение солдаты вермахта оказались не сильны. Они впервые видели, чтобы противник бился до последнего солдата. Резервы у немцев исчерпались, а советское командование сохранило силы и постоянно восполняло потери. Блицкриг провалился, уничтожить Красную армию до зимы оказалось непосильной задачей. Германия втянулась в затяжную войну. Фюрер под давлением генералов подписал директиву о переходе к обороне по всей линии советско-германского фронта.

3 декабря 20-я и 1-я Ударная армии нанесли контрудары у Красной Поляны и начали теснить врага. 5 декабря перешли в наступление войска Калининского фронта. В тылу противника создалось угрожающее положение. Он упорно сопротивлялся, бросался в контратаки, однако командование 9-й немецкой армии отдало приказ об отходе из района Калинина. 16 декабря в город вступили советские войска. Правое крыло фронта вышло на рубеж Волги, охватило с запада и юго-запада город Ржев. 16-я и 20-я армии прорвали оборону на рубеже Истринского водохранилища, устремились на запад.

Самые тяжелые бои развернулись вокруг Клина. В ночь на 15 декабря части 30-й армии генерал-майора Лелюшенко выбили противника из города. 11 декабря двинулась вперед 5-я армия генерал-лейтенанта Говорова, отбросила немцев от Москвы-реки, заняла Локотню, освободила десятки населенных пунктов. На левом фланге шли соединения 29-й армии. Они не смогли прорвать оборону вражеских пехотных дивизий и все же 18 декабря вступили на территорию Волоколамского района. Оперативные группы генералов Катукова и Ремизова с тяжелыми боями подошли к городу и вечером 19 декабря устремились на штурм.

Удар был внезапный, немцы не рассчитывали, что все произойдет так быстро. Густели сумерки, когда пехота под прикрытием танков пошла в атаку. Артиллерийская подготовка не затянулась, но внесла сумятицу в действия врага. Походные колонны перестраивались в боевой порядок, шли в атаку.

Волоколамское шоссе было очищено, проблем с подвозом бойцов и боеприпасов не возникло. Воевать в темноте немцы не любили, но выбора у них не оставалось. Подступы к городу превратились в бушующий ад. Танки взломали оборону, устремились в прорыв. Часть пехоты перемещалась на броне, другие бежали по обочинам. Шинели и тонкие сапоги остались в прошлом. Бойцы были одеты в полушубки с белой оторочкой, светлые ушанки, валенки. Автоматы ППШ в пехотных подразделениях стали нормой жизни. Морозы в конце декабря не отличались свирепостью, но все равно было холодно, дули промозглые ветра. Зима фактически только начиналась, а уже доставила всем немало хлопот.

Но на зиму в этот год советские люди не жаловались. Лучшего подспорья и не придумаешь.

Лейтенант Шубин, одетый в щеголеватый полушубок, стоял у капота тарахтящей полуторки, курил, исподлобья смотрел, как мимо спешат пехотинцы, слушал лязганье траков танков. Бронетехника под Москвой предстала в полном ассортименте. Сверхнадежные, наводящие ужас на врага «Т-34», старые танки «Т-26» и «БТ-7», не отличающиеся боевыми качествами, но успешно воюющие, танкетки «Т-27», переделанные в тягачи.

Ленд-лиз уже работал, осуществлялись поставки с запада. К декабрю СССР получил уже 750 английских танков «Матильда» и «Валентайн», которые использовались по прямому назначению. До четверти броневых машин в штурмовых колоннах были иностранные. Шли громадины непривычных очертаний с красными звездами на бортах, с маленькими башнями, широкими окнами в броневых листах, прикрывающих гусеницы. Танки «Валентайн» напоминали немецкие – компактные башни, широкие колесные базы. На броне такого чудовища могло разместиться отделение пехоты.

Хозяйство Шубина перевозили три полуторки. Они прижались к обочине, в принципе не мешали движению. Но водители попутных машин выражали недовольство. Бойцы сержантов Пахомова и Левитина, сидящие в кузовах, в долгу не оставались, знали, что ответить.

– Опять разведка ничего не делает! – поддел их красноармеец, проходящий мимо.

– В этом они мастера! – заметил какой-то остряк, и колонна вздрогнула от хохота.

– Отвали, моя черешня! Вы сами еле тащитесь! – выкрикнул, свесившись с борта, один из братьев Ваниных и показал автоматчикам непристойный жест.

В принципе войска не тащились, колонны повзводно уходили с дороги, разворачивались в боевой порядок. Схватка шла в полутора километрах на западе. Окраины Волоколамска покрыли разрывы, вовсю работали батареи. Огненные сполохи плясали в темнеющем небе. Войска еще топтались у предместий, нащупывали слабые места обороны.

Бойцы взвода заметно нервничали. Застоялись они без настоящего дела.

Нетерпеливо притоптывал у полуторки Алексей Карабаш, ревниво поглядывал на пехоту, оседлавшую броню.

– Облепили, как мухи понятно что, – выдал светловолосый Асташкин, высовываясь из кабины. – Спешат, можно подумать, не успеют.

Шубин и сам не находил себе места. Состояние привычное. Порой устанешь до крайности, ноги еле тащат, мечтаешь о минуте покоя, а полноценный восьмичасовой сон, так это вообще из области фантастики. Когда же настает покой, приходит нервный зуд, начинаешь беспокоиться. Это вполне объяснимо. Ведь такие дела мимо тебя проходят!

Две недели прошло с того дня, как они вернулись из рейда в Булатово. За спасение Насти Томилиной разведчики заплатили несколькими жизнями, и это до сих пор ее мучило. Тарарам в селе, столкновение с немецкими, извините, коллегами в заброшенном Свято-Успенском монастыре, мелкие чудеса с участием тамошнего батюшки отца Кирилла. Все это ярко стояло перед глазами лейтенанта.

Умирали люди вокруг него, войска несли тяжелые потери. Из погибших ребят, воевавших под началом Шубина, уже можно было сформировать роту. Их лица отпечатались в памяти, жгли ее как раскаленное железо.

Полк, в котором он служил, понес такие потери, что был расформирован. Боеспособные кадры переводились в другие соединения. Вместе с ним и Настей от взвода уцелели четверо, отделались царапинами.

Все они попали в сводную оперативно-тактическую группу генерала Катукова. Это соединение состояло из танковой бригады и стрелковой дивизии, использовалось в качестве тарана на западном направлении.

За неделю боев полк, в котором теперь служили разведчики, поредел до пары батальонов. Погиб комполка Рябинин. Выбило почти всех командиров, особенно нижнего звена.

– Наслышан о твоих подвигах, будешь отвечать за разведку в моем полку, – сказал лейтенанту майор Суслов, временно исполняющий обязанности комполка. – Сформируешь взвод, наберешь себе толковых людей, если выживешь. Но пока не до этого, действуй с теми, кто есть. Бери взвод погибшего Московченко. В нем тридцать штыков, и ребята славные, не последние неумехи. Когда пойдем на Волоколамск, будешь у меня в резерве.

К западу от столицы разверзся огненный ад. Немцы сопротивлялись так, словно за спиной у них находился Берлин, пятились, хватались за каждый клочок земли. Погиб Гулыгин от шальной мины. Она взорвалась у бойца за спиной, оторвала ноги. Погиб Саня Левашов. Немцы предприняли контратаку, прорвались через перелески на мотоциклах. Саня, с ним еще трое отстреливались из березняка, задержали колонну. Левашов лег последним, подорвав мотоцикл.

Настю Томилину с этого дня Шубин оберегал, держал при себе, удивлял командиров и солдат, но в пекло не пускал. Когда она выходила из-под контроля, он устраивал ей суровые сцены. Девушка замкнулась в себе, утратила образ той бой-бабы, которой была пару месяцев назад. Он до сих пор не мог разобраться в своих чувствах. Настя прикипела к лейтенанту, а он по-прежнему держал ее на дистанции.

От Лиды Разиной, засидевшейся в партизанах у полковника Моисеевского, не было вестей. Отряд воевал в вяземских болотах, сведений о его разгроме не поступало. Но и к своим он не вырвался.

– Не пойму я твоих отношений к этой Томилиной, лейтенант, – проворчал майор Суслов. – Баба сохнет по тебе, а ты… неуверенный какой-то. Она что же, и впрямь такая способная разведчица, как ты расписал? Если хочешь, пристрою ее в штаб дивизии, пусть бумажки в канцелярии перекладывает. Странный ты, лейтенант, прямо как собака на сене. Сам не ешь и другим не даешь.

Война захлестнула его, вытеснила из головы все странные мысли.

В штабе не возражали насчет перевода товарища Томилиной в действующую армию. Женщины мобилизации не подлежали. У нее всегда была возможность вернуться к мирной жизни. После гибели Гулыгина и Левашова эта тема для Насти стала табу. В данный момент девушка находилась при штабе в безымянной деревушке Волоколамского района, и Глеб вздохнул свободно.

Части сводной группы вгрызались в город, а его люди бездействовали.

Лейтенант нервничал, блуждал вдоль обочины. Легкий морозец пощипывал кожу.

Карабаш махнул рукой и полез в кабину. Парень поседел за две недели, боялся смотреть на себя в зеркало. Асташкин успокаивал товарища. Дескать, не бери в голову, Леха, седина украшает мужчину. Это те же шрамы. Девки любить будут. Я тоже весь седой, только не знаю об этом, потому что волосы светлые.

По дороге прогрохотали тяжелые танки «КВ», оставив после себя тяжелую вонь.

– Ну, все, фрицы, капут вам в натуральную величину! – со смехом проговорил какой-то красноармеец.

– Товарищ лейтенант, долго еще стоять? – покричал сержант Пахомов, ладно сбитый плечистый малый.

– А я тебе горсправка? – огрызнулся Глеб. – Сколько надо, столько и простоим. А мы почему такие лучезарные? – Он покосился на братьев-близнецов Ваниных, свесившихся с грузовика уральских сталеваров, пришедших на войну прямо из мартеновского цеха.

Оба веселые, ушастые, сделанные под копирку, такие одинаковые, словно в глазах двоится.

Неделю назад произошел конфуз. Шубин только прибыл, успел лишь переговорить с Сусловым, как последовал приказ в темпе занять деревню Лебядино, оставленную противником, и выставить на западной околице пулеметный расчет. Немцы ушли из нее полчаса назад, а может, только притворились.

С бойцами лейтенант толком не познакомился, даже в лица не заглянул. Они бежали через заснеженное поле всей ватагой, спешили проскочить открытый участок до рассвета, пока у немцев куриная слепота не развеялась, ворвались в деревню, растеклись по ней.

Там не все было просто. На чердаке мастерских засел пулеметчик, однако красноармейцы вовремя его срисовали. Все это явственно напоминало засаду. Но Шубин грамотно расположил людей и смог избежать потерь. Еще одного пулеметчика они засекли у управы, обошли и сняли.

У мастерских же пришлось поползать. Пулеметчик строчил, крошил гнилые бочки. Бойцы отвлекли внимание врага. Шубин побежал к крыльцу, чтобы подорвать гранатой эту отчаянную голову.

Его опередил красноармеец, оскалился в лицо. Дескать, просим пардона, товарищ лейтенант, но тут уж мы сами управимся. Ваше дело – командовать. Он оттер офицера плечом, проник в здание. Шубин отступил, спрятался за горку ржавого железа.

Боец не тянул резину, использовал гранату, разнес чердак. Пулеметчик картинно вывалился из разбитого окна.

Сзади кто-то хихикнул. Дескать, Гришка мастер по этой части, он вообще по металлу молодец.

Шубин обернулся, похолодел, словно привидение увидел, машинально отпрянул, чуть не перекрестился. Ему до сих пор стыдно было за свою реакцию. Рядом с ним лежал тот самый боец, так же скалился, подмигивал, будто по волшебству перенесся с чердака. Но это невозможно. Хутор Диканька вообще не здесь! Шубин по-настоящему испугался, про войну забыл.

– Привычное дело, все так реагируют, – заявил красноармеец. – Вы не бойтесь, товарищ лейтенант, голову вам проверять не надо. Это Гришка там, брательник мой. А я Федор. Мамка нас такими родила. Вместе обычно все делаем, а тут споткнулся я, а пока вставал, Гришка умотал. А вон и он. Смотрите, на крыльцо вышел, довольный такой. Сейчас я ему вставлю, чтобы от семьи не отрывался.

Позднее на построении Глеб недоуменно всматривался в их лица, а бойцы посмеивались. Мол, бесполезно, товарищ лейтенант, не найдете ни одного отличия. Они из-под одного штамповочного пресса вышли.

– Как я различать вас должен, бойцы? – с улыбкой осведомился Шубин.

– Не стоит этого делать, товарищ лейтенант, – заявил один из братьев. – Мы вместе все делаем, начальство уже привыкло. Воюем, балагурим, а час придет, так и помрем вдвоем.

– Товарищ лейтенант, это, кажется, по нашу душу, – сказал вдруг красноармеец Иванчин, жилистый, подтянутый, с крупной головой и неприлично курносый.

Третья папироса осталась не прикуренной. По обочине катил мотоциклист в светлом полушубке. Он что-то кричал водителю полуторки, следующей параллельным курсом, махал рукой. Шофер сообразил. Секунду назад он не видел эту мелочь, еще немного, и сбросил бы в кювет. Полуторка сдала влево.

Мотоциклист подъехал, резко затормозил, спешился, небрежно козырнул.

– Товарищ Шубин? Старший сержант Уранцев, посыльный из штаба. Хорошо, что вы в город не пошли, а то искал бы полночи. Вас майор Суслов вызывает. Это срочно. У него майор из дивизионной разведки, уж больно нервный, нетерпеливый.

– Понятно, – сказал Глеб. – Куда бежать, Уранцев? Где сейчас комполка?

– Не надо бежать, довезу, садитесь. Если не боитесь, конечно, против течения да сломя голову.

Лихой пилот стряхнул его с мотоциклета на окраине крохотного населенного пункта. Гремящее шоссе осталось в стороне. Деревня носила название Романовка и была полностью завалена снегом. Впрочем, узкие дорожки красноармейцы уже прочистили.

Шубин засеменил к крайней избе. Рядом с ней стояли вездеходы и бронеавтомобиль БА на базе «эмки». У машин курили бойцы, очевидно, из резерва комполка. Часовой равнодушно покосился на лейтенанта, пролетевшего мимо. Он его уже знал.

Шубин миновал узкие сени, рискуя получить по лбу опасно выставленными граблями, обстучал снег с валенок, ударил в дверь и поволок ее на себя. В уши его ворвался треск телефонии, писк радиостанций.

– Разрешите? Товарищ майор, лейтенант Шубин по вашему приказанию…

– Давай без церемоний, быстро заходи, – заявил майор Суслов, невысокий, округлый, какой-то глянцевый, но вместе с тем нормальный командир, не боящийся принимать смелые решения. – Радуйся, Шубин, тому, что мы такие терпеливые.

– Так я вроде пулей, товарищ майор.

– Быстрее видали пули, лейтенант, – отрезал хмурый, ладно скроенный офицер с угловатой челюстью. – Все, проходи, давай к карте. Я майор Измайлов Федор Иванович, заместитель начальника дивизионной разведки. В Волоколамске доводилось бывать?

– Никак нет, товарищ майор.

– Хреново, лейтенант, очень даже. – Майор досадливо хрустнул пальцами. – А из бойцов у тебя местные есть?

– Вроде есть, товарищ майор. – Шубин наморщил лоб. – Слышал разговоры. Кто-то, кажется, родом из этого города.

– Вот так и воюем, черт возьми. Вроде, кажется! – Майор глухо ругнулся. – Ладно, получай приказ и выполняй или пеняй на себя. Да расслабься ты, лейтенант. – Майор Измайлов слегка подобрел. – Физиономия у тебя уж больно каменная, пушкой не пробьешь. Не злись, нервы у всех на пределе. Смотри, это город. – Измайлов обвел обмылком карандаша кусок карты, разложенной на столе. – Мы топчемся у предместий, несем потери. Идем вот по этой улице и по этой. Пытались обойти город с юга, но нарвались на станковые пулеметы и батарею полевых орудий. Пришлось вернуться. Будем брать в лоб, другого выхода нет. Ночку провозимся и утро. Надеюсь, к полудню город будет наш. Твоя задача – добраться вот до этой точки. Улица Первомайская, дом тридцать четыре. Это за центром, ближе к западной окраине. В здании до войны размещался клуб шарикоподшипникового завода. Этакий купеческий особнячок о двух этажах. В нем кино крутили, детские кружки работали. При немцах в здании располагался отдел военной разведки. Абвер, слышал о таком? Ладно, извини, ты же грамотный. Вникать во все нюансы тебе не требуется. Люди есть?

– Тридцать человек, товарищ майор, плюс три полуторки. Правда, бензина маловато.

– Ничего, на пять кварталов хватит. Три машины, это хорошо. Три десятка штыков – еще лучше. Роскошествуешь, лейтенант. У нас не в каждой роте столько наберется. Прояви смекалку, решительность, сам знаешь, как себя вести в сложных ситуациях. Ты должен пробиться через центр города и выйти в заданный квадрат. Силы немцев сосредоточены на восточной окраине. Постреляют по тебе, потерпишь. Смотри, тяжелые бои идут вот на этих участках. – Снова заскрипел обмусоленный химический карандаш. – Ты можешь проникнуть в город в районе турбинного завода. Там развалины, и наши танкисты отказались осваивать данную местность. Но на полуторках проскочишь. Дальше переулками, подворотнями, боковыми улочками. В общем, сам решай, разрешаю действовать по своему усмотрению. Стремительный бросок, чтобы немцы не опомнились, понимаешь? Ползти и перебегать – нет времени. Потери будут, но главное – сохранить костяк отряда. За своей головой следи. Бойцы без командира не справятся. Твоя задача – окружить этот дом и больше никуда не лезть. Никаких обстрелов, штурмов и тому подобного. Пойдут на прорыв – загоняй обратно, но стрелять на убой можно только по мелким чинам. Тех, кто выше, разрешаю зацепить, но чтобы без тяжелых ранений. Вести огонь исключительно для острастки, улавливаешь? Ты уже догадался, что нам нужен кое-кто из людей, находящихся в этом здании.

– Я понял задачу, товарищ майор. – Глеб не менялся в лице, но спина у него похолодела. – Вопрос разрешите? Вам нужен кто-то из руководства данного отделения абвера. Один или несколько, возможно, кто-то еще – не мое дело. Но с чего вы решили, что они сидят и ждут нас? Ведь дорога на запад не закрыта?

– Не задавай болезненных вопросов, лейтенант. – Измайлов поморщился. – Отсюда и спешка. Не исключаю, что отдел уже эвакуировался. Тогда к тебе никаких претензий. Но по данным нашей разведки и членов подполья, еще днем эти люди находились на месте. Эвакуировать целый отдел не так-то просто. Горы бумаг, транспорт и тому подобное. Немцы не ожидали, что мы так быстро выйдем к Волоколамску, надеялись, что обойдется. Не привыкли они отступать, были уверены, что останутся в городе, удержат его. До сих пор, наверное, так и думают. Слышишь, как стреляют? Но мы же прекрасно знаем, что город падет. Так что поспеши. Времени нет. Найди способ пробраться в город, заблокируй здание. Начнут фрицы сдаваться в плен – принимай. А мы придем к обеду и разберемся. Уверен, на вас там сильно давить не будут. У немцев по другому поводу голова болит. Возьми пару ручных пулеметов, побольше боеприпасов и выполняй задачу.

Глава 2

Все то, что сказал сейчас Измайлов, отчетливо смахивало на самоубийство. Но о смерти Глеб не думал. Нервозность майора передалась лейтенанту. Видимо, важные лица находились в том клубе. Не будет дивизионная разведка заниматься пустяками.

Уранцев летел как на крыльях, проделывал сложные трюки, не раз имел прекрасную возможность оказаться в кювете.

Бойцы дожидались командира, разбились на кучки, курили. Водители прогревали двигатели. Над восточными предместьями поднималось зарево. Наша артиллерия молчала. Очевидно, это немцы жгли город.

– Сержанты, ко мне! – скомандовал Глеб, спрыгивая на землю.

Уранцев ждать не стал, развернулся и быстро укатил.

К взводному подбежали Пахомов и Левитин. Второй был стройнее и выше товарища, имел незаконченное высшее образование, что несмываемой печатью въелось в его лицо.

– Архиважный вопрос, товарищи сержанты. Есть среди ваших ребят уроженцы Волоколамска? Нужен человек, знающий город.

– Так я сам уроженец Волоколамска, товарищ лейтенант, – сказал Пахомов. – Школу здесь окончил, жили с мамкой и батькой на улице Тульской, что на восточной окраине. Потом, правда, сменил место проживания, окончил ФЗУ, три года работал на заводе в Подольске, в армии отслужил.

– Что же ты молчал, сержант? – заявил Глеб.

На подобное везение он даже не рассчитывал. Но всякое бывает.

– Не молчу я, товарищ лейтенант, – с обидой произнес Пахомов. – Говорю как есть.

Лейтенант ставил задачу рублеными фразами.

Сержант выслушал его, озадаченно почесал затылок, облизнул пересохшие губы и проговорил:

– Через турбинный завод, стало быть? Да, это самый очевидный путь. Его развалины даже отсюда видны, там бои не идут, танки не проедут. Можно попробовать. Я эту местность хорошо знаю, вернее, знал. Там вряд ли что могло измениться. Небольшая промышленная зона, улица Коммунаров, затем еще парочка. Клуб завода шарикоподшипников как бы особняком стоит. Там маленький сквер, деревья.

– Ну, все, сержант, в твоих руках наши жизни и вся ответственность. Ломай голову, веди нас, Сусанин. По машинам, бойцы! Рассредоточиться равномерно, держать наготове пулеметы, под пули не лезть! Левитин, в замыкающую машину, я буду во второй! Дистанция между грузовиками – тридцать метров! Помолились на ночь? – пошутил он.

Без суеты не обошлось.

– По коням! – заорал сержант. – Всем лежать, над бортами не парить!

Суетились автоматчики, лезли в машины, вили гнезда в кузовах.

До окраин турбинного завода колонна добралась без происшествий. Городские предместья затянул смрадный дым, поэтому водителям пришлось сбросить скорость. Справа и слева – на улицах Промышленной и Трикотажной – шел бой. Противник сопротивлялся, медленно отходил. Немцы ожидали подкреплений, до последнего верили в победу. Но, согласно донесениям армейской разведки, резервы у фашистов отсутствовали.

Справа, на Трикотажной, положение было лучше. Красноармейцы углубились на пару кварталов, подтянули пулеметы и пресекли попытку неприятеля перейти в контратаку. Командиры копили силы для очередного рывка.

Слева, на Промышленной улице, что-то шло не так, войска топтались на месте. Чадили подбитые танки. Немцы стреляли из полевых орудий, сопротивлялись с невиданным упорством.

Невзрачные избы частного сектора облепили гребни оврагов. Через лощины, заваленные мусором и снегом, были перекинуты чахлые мостки. Танковые колонны здесь встали бы. Грузовики ползли по мосткам, скрипели хлипкие конструкции. Пехотинцы спешились, шли за машинами. Грузовики взобрались на косогор, встали, автоматчики забрались в кузова.

Им крупно повезло. Данный участок пулеметы не прикрывали. Все свои силы немцы бросили в бой.

Колонна погрузилась в низину. Водители на свой страх и риск выключили фары. Нельзя было привлекать внимание.

На улице Промышленной рвались снаряды. Что происходило справа, понять было трудно, но и там, похоже, все смешалось. В окрестностях турбинного завода не было ни одной живой души. Вздымались покалеченные стены, громоздился мусор. Грузовики петляли между кучами битого кирпича. Напряжение росло.

Шубин стиснул рукоятку автомата, вглядывался в лобовое стекло. Толик Иванчин, закусив губу, вертел баранку, жирный пот стекал по его лбу. Обычно не скупой на комментарии и присказки, сегодня он помалкивал.

Турбинный завод был разнесен вдребезги еще в октябре. Здесь пытался закрепиться наш отступающий батальон и подвергся артобстрелу. Тела убитых красноармейцев собирали местные жители под присмотром немецкой охраны. Ни к чему был оккупантам под боком такой рассадник заразы.

Головная машина внезапно остановилась. Глеб напрягся. Но вроде все нормально. Какая-то преграда на дороге. С кузова спрыгнули несколько человек, побежали растаскивать завал. Приподнялся пулеметчик с «дегтярем», зорко озирался.

Вылез на подножку водитель головной машины красноармеец Каратаев, плотно сложенный, рассудительный, далеко не юный, тоже стал оглядываться. Сержант Пахомов нервничал, энергично жестикулировал. Мол, быстрее!

Бойцы натужились, оттащили огрызок бетонной плиты, бросились обратно в машину.

Застыл в тридцати метрах грузовик, замыкающий колонну. В кузове шевелились размытые силуэты.

Водители снова объезжали препятствия. Мимо проплывали изувеченные стены заводских корпусов, разбитый башенный кран, похожий на скелет динозавра. Зияли провалы в кирпичных стенах. Валялся раскрошенный стенд с портретами передовиков производства.

Пахомов неплохо ориентировался на местности. Остановок больше не было. Сугробы здесь не скапливались, снег выдувался.

Машины миновали покалеченную заводскую ограду, несколько раз сворачивали. Мелькали низкие барачные строения. Грохот боя то отдалялся, то нарастал, вызывая у водителей резонное желание утопить педаль.

Пролаяла пулеметная очередь. Она явно была не шальная! Справа ухнул разрыв мины. Из кузова выпал боец, пораженный осколками. Ранение было смертельным. Парню порвало артерию, и кровь хлестала как из ведра. Он скреб ногтями заснеженную грязь, дрожал в конвульсиях.

Ругнулся Пахомов. Жив еще сержант. Без него сегодня как без рук.

Противник обнаружил три полуторки у себя в тылу. Среди мглистых строений забегали люди. Снова ударил пулемет, сеял смуту и смерть. Взвыл боец в головной машине.

Шубин высунулся из кабины, кричал, чтобы не останавливались. Парню на дороге уже не поможешь. Иванчин вертел руль, объезжая мертвое тело. Не мог он ехать по своему товарищу!

– Не вставать! Шпагин, ты чего плетешься как раздавленный? Догоняй наших! – прокричал Левитин в замыкающей полуторке.

Пулеметчик не унимался. Пули барабанили по кабине, ломали кузовные доски. Послышался вскрик, кто-то повалился на грязный пол.

– Товарищ лейтенант, Павлюченко убит! – услышал Глеб и подумал:

«Хорошо будет, если хоть кто-то доедет!»

Треснуло боковое стекло. Пуля прошла по диагонали, пробила потолок кабины.

– Лотерея, товарищ лейтенант! – нервно проговорил Иванчин. – Может, убьет, может, пощадит.

– Баранку крути, – процедил Глеб. – Думай о том, чтобы доехать. Когда о смерти вспоминаешь, она уже тут как тут.

– Точно, товарищ лейтенант. Некогда нам умирать. Столько дел еще впереди…

Поднялся пулеметчик в кузове, открыл огонь и попал. Ответных выстрелов не последовало.

– Молодец, Ломакин! – крикнул Шубин.

– Это не Ломакин, а Косаренко, товарищ лейтенант! – отозвался боец из кузова. – Ломакин, кажется, того… убили его, в общем.

Вскоре колонна вышла из опасной зоны, прогремела по мосту через речушку. Память Пахомова не подводила. Головная машина свернула в узкий переулок, остальные двинулись за ней. Тянулся каменный забор, глухие стены. В переулке громоздились сугробы. Тонули колеса, машины буксовали, с ревом одолевали снежную массу.

– Товарищ лейтенант! – проорал Пахомов. – Сейчас мы выедем на улицу Чкалова, свернем влево. Я не знаю, есть ли там немцы. Если есть, то проезжаем двести метров и опять уходим влево, в Столярный переулок. Если нет, дуем прямо.

– Понял, сержант. Давай по газам!

Поездка превращалась в какую-то спортивную гонку. Улица Чкалова была расчищена от снега, но немцев на ней не наблюдалось. Машины уходили влево, разгонялись. Улица была застроена старыми трехэтажными домами с облупленной краской. Колонна неслась на полной скорости. Дистанцию водители уже не соблюдали, им было не до нее.

Где-то справа был центр города. Там все еще хозяйничал противник.

До поворота осталось метров двести, когда из переулка выбрался взвод немецкой пехоты и двинулся навстречу полуторкам. Солдаты вермахта тащили на себе оружие, снаряжение, ящики с патронами. Наверное, в бой направлялись последние резервы.

Встреча на Чкалова стала неожиданностью для обеих сторон. Немцы поздно разобрались, кто перед ними. Потом посыпались тревожные выкрики.

Каратаев резко затормозил. Иванчину пришлось проделать то же самое, чтобы не смять ему зад. Пассажиры в обеих машинах покатились к переднему борту, крепкая ругань взмыла до неба.

– Пахомов, не останавливаться! – взревел Шубин. – Всем приготовиться!

Он мог бы и не орать. Бойцы подались на левый борт, приготовились к бою. Немецкая колонна встала, солдаты смешали строй. Их командир надрывал глотку, но сам еще не разобрался в ситуации. Ночь выдалась темной, а по силуэтам машин не всегда поймешь, кто перед тобой.

Бойцы Пахомова открыли беглый огонь из всех стволов. Фрицы бросились врассыпную. Несколько тел остались на дороге. Пулеметчик скинул с плеча МГ-34, но не успел им воспользоваться, повалился.

Голосил в кабине сержант Пахомов, крыл замешкавшегося Каратаева. Водитель опомнился, схватился за переключения передач. Полуторка, тряся бортами, сорвалась с места, протаранила нескольких фашистов. Остальные пришли в чувство, но попали под огонь из второй машины.

– Иванчин, гони, не останавливайся! – выкрикнул Шубин, прилаживая автомат к открытому окну.

Немцы метались по дороге, падали под проливным огнем. Офицер выбежал на середину проезжей части, палил вслед грузовику из пистолета. Когда он обернулся, убегать уже было поздно. На него летела машина. Страх заблестел в глазах этого типа, его пасть оскалилась.

Удар был чувствительный. Иванчин треснулся грудью о баранку, ахнул от яркой боли. Шубин чуть не выбил головой лобовое стекло, едва успел перехватить падающий автомат. Офицер отлетел на несколько метров. Он еще шевелился, когда по нему проехала советская полуторка.

Несколько немцев добежали до тротуара, где и попали под кинжальный огонь.

Полуторки мчались дальше, но до поворота не доехали. Прямо по курсу опять поднялась стрельба.

Пахомов, наверное, что-то придумал. Головная машина вдруг резко ушла влево, стала втискиваться в узкий переулок. Иванчин дал по тормозам, пристроился в хвост. Он что-то бормотал, нетерпеливо колотил кулаком по баранке. Шубин бил из окна экономными очередями. Стреляли все красноармейцы, которые находились в кузове. Они припали к правому борту и изводили боезапас. Машина вошла в переулок, бойцы отвалились от бортов, попадали на пол.

– Сержант Пахомов в обход нас повел, – заключил, отдышавшись, Иванчин. – Прямо немцы не пускают, так мы теперь огородами будем ездить. Почему бы нет, товарищ лейтенант? Попытка не пытка. В лоб фрицы пройти не дадут.

Третья машина ворвалась в переулок. Красноармейцы продолжали стрелять с бортов. Очевидно, немцы кинулись на перехват. Однако их попытка атаковать колонну была вялой и безуспешной. Кто-то из кузова бросил гранату, и все кончилось.

Полуторки прошли двести метров по узкой дороге и как будто попали в другой мир. Здесь было глухо как в танке, вокруг машин простиралось безлюдное пространство. В этой части города немцев не было. Мирные жители тоже не подавали признаков жизни. Дома преимущественно одноэтажные, заваленные снегом по самые крыши. Западный район города напоминал большую деревню.

Пахомов угадал, объезд был безопасный. Машины бодро прыгали по ухабам, сохраняя дистанцию.

Метров через восемьсот дорога повернула вправо. Впереди возник забор промышленного предприятия. Подрастала высота зданий.

Справа появился большой пустырь. Сердце лейтенанта сжалось. Немецкие власти проводили здесь показательные казни. Помост был сбит основательно, на долгие годы. Он тянулся в длину на тридцать метров. На перекладине висели люди, не меньше дюжины, в том числе несколько женщин, причем давно. Тела основательно присыпал снег, облепил картонные таблички на них. Вот что здесь творили оккупанты в течение двух месяцев. Они не ожидали, что будут вышвырнуты из города так быстро.

Ночь была в разгаре, когда колонна въехала на улицу Первомайскую. Наступление советских войск развивалось ни шатко ни валко. С восточных окраин они противника уже выдавили, подступали к центру.

Из переулка машины выехали осторожно, простояли несколько минут, пропуская вражескую колонну.

Глеб нетерпеливо посматривал на часы. Вся их отчаянная работа могла угодить коту под хвост, если отдел абвера был заранее эвакуирован. С чего майор Измайлов решил, что этого еще не произошло?

Мимо тащились грузовые «Опели» с красными крестами на бортах, шли уставшие пехотинцы. Многие были перевязаны, но передвигались самостоятельно.

Колонна прошла, стало тихо. Пахомов дал отмашку. Полуторки пересекли дорогу и через несколько минут въехали в небольшой сквер, окруженный облупленными строениями. Пути отхода немецких подразделений остались в стороне.

Звуки боя на востоке стихли. Похоже было на то, что Красная армия брала передышку. Это было не очень приятно. Меньше всего лейтенанту хотелось куковать в тылу врага.

Купеческий дом выглядел целым и даже нарядным. Возле него покрикивали немцы, работали вхолостую автомобильные моторы.

Времени на разведку не оставалось. Машины въехали в парк, раздавив пару кустарников.

– К машинам! – вполголоса скомандовал Шубин.

Построение было символическим. Требовалось всего лишь пересчитать выживших по головам. Они потеряли четверых. Сержантский состав уцелел. Ранен был только один боец. Пуля срезала кожу с плеча красноармейца Козулина. Парень глухо выражался по этому поводу.

Отделение абвера эвакуировалось. Видимо, немцы сообразили, что город не удержать. У крыльца симпатичного двухэтажного особняка стоял грузовик с работающим двигателем. Солдаты в длинных шинелях по цепочке передавали в кузов коробки. На крыльце мялись двое в офицерской форме, обменивались резкими фразами. Недалеко от «Опеля» стоял легковой «Фольксваген» с усиленной передней рамой и мощными колесами. Пухлый водитель с короткими ногами ковырялся в капоте, что-то отлаживал. Неисправность была не фатальная, мотор работал. Ноги водителя фактически болтались в воздухе.

Атака была внезапной. Двадцать шесть красноармейцев свалились на врага как снег на голову. Убивать офицеров Шубин строго-настрого запретил, позволил только ранить, если очень захочется. Водитель застрял в капоте «Фольксвагена». Его ноги безжизненно свесились.

Солдаты побросали коробки, схватились за оружие. Красноармейцы расстреляли их в упор, положили всех четверых. Последнее тело катилось с крыльца как полено.

Заметались перепуганные офицеры. Один выхватил из кобуры пистолет, но товарищ схватил его за шкирку, швырнул внутрь здания, прыгнул туда сам. Разлетались стекла в окнах первого этажа. Захлопнулась входная дверь, пули молотили по ней, выбивали щепки.

– В офицеров не стрелять! – выкрикнул Шубин.

Он не раз уже предупреждал бойцов об этом, но повторение – мать учения.

Красноармейцы прекратили огонь, разбегались по пустырю.

– Отделение, в обход! Заблокировать окна и запасной выход! Пулеметы напротив крыльца и к двери черного хода! – приказал командир взвода.

Восемь человек пустились в обход здания и сразу же пресекли попытку немцев к бегству. Застрочил «дегтярь», зазвенели стекла. К западной стороне особняка примыкал дворик, опоясанный сплошным металлическим забором.

В ограде выделялись ворота. Они были заперты, что тут же проверил боец, подбежавший к ним. Со второго этажа простучала очередь. Он прижался к воротам, потом припустил к ближайшему кустарнику. Ноги у парня были длинные, пули его не догнали.

Красноармеец Шагалов перебежал через пустырь, неловко забросил автомат за спину, рванул застежку подсумка. Первая граната полетела под колеса «Фольксвагена». Машина подпрыгнула, окуталась смрадным дымом. Свалился с капота мертвый водитель, щекастый, с носом-пуговкой. Вторую гранату Шагалов закатил под грузовик. Машина осталась на колесах, но осколки повредили рессору, пробили днище кабины, на землю потекла бурая маслянистая жидкость. Шагалов злорадно засмеялся.

В окне нарисовался немецкий солдат. Он выбил стекло прикладом, вскинул карабин и произвел два выстрела. Пальнуть трижды он не сумел. Пуля попала ему в голову, отбросила в глубину помещения.

Шагалов как-то вздрогнул, руки его безжизненно повисли. Он рухнул на колени. Злорадная улыбка сползла с губ. Боец упал лицом в землю.

Взбешенные красноармейцы открыли огонь по зданию, разбивали уцелевшие стекла, крошили деревянные наличники. Превратился в решето металлический забор, опоясывающий дворик.

– Всем отойти! – прокричал Шубин. – Занять позиции. В здание не лезть!

Люди выполнили приказ.

Пробежал по пустырю замешкавшийся боец. Простучала очередь, и он покатился с простреленной ногой.

Шубин скрипнул зубами. Где набрать других, исключительно одаренных?

Автоматчик ударил по окну, заставил немца убраться. Подбежали два бойца, затащили товарища в кустарник. Он визжал от боли, потом захрипел, стал кашлять.

«И куда его теперь?» – с досадой подумал Шубин.

– Сержант, Агееву ногу насквозь прострелили! – выкрикнул кто-то. – Мы перевяжем, но куда его девать? В медсанбат бы парня!

– Ага, сейчас подъедут! – злобно выкрикнул Левитин. – Агеев, ты башкой когда-нибудь думал?

– Вот снесут ее фрицы, тогда и задумается! – заявил кто-то и нервно засмеялся.

С этой минуты на открытые участки красноармейцы не лезли, лежали за деревьями, готовились отражать вылазки фашистов. Никто не знал, сколько их теперь находится в здании. Шестерых положили, очевидно, осталось немного. Несколько рядовых и офицеров, которых приказано брать живьем.

К взводному подползли Асташкин и Карабаш, расположились неподалеку от него. После увлекательных похождений в селе Булатово и в Свято-Успенском монастыре эти бойцы стали держаться вместе. От предыдущего состава взвода остались только они. Командир и Настя не в счет.

Справа мостились, устанавливая пулемет, Григорий и Федор Ванины, еще одни неразлучники.

К Шубину подполз сержант Пахомов.

– Товарищ лейтенант, Левитин и семеро с ним держат заднюю сторону здания. Хорошо, что там сквер, есть укрытия. Но что мы будем делать, если немцы пойдут? Я про тех, что в городе. Наши встали, а фрицы не дураки, скоро двинутся на выход. Уже, наверное, пошли, только мы об этом еще не знаем. Нас осталось двадцать две души. Это вместе со мной и Левитиным. Вы еще. Двадцать третья душа.

– Будут неприятности, станем противодействовать им, сержант, – заявил Глеб. – А пока не морочь мне голову, договорились? Немцы выходят из города другими дорогами. Вроде так получается. Какая улица подходит сюда с востока? Луначарского, да? Отправь на нее двух бойцов. Пусть сидят там тише воды, ниже травы. Услышат шум или увидят отходящих фрицев – сразу сюда. Будем реагировать.

– Понял, товарищ лейтенант, – сказал сержант и начал шустро откатываться.

Шубин лежал за деревом, курил, пряча бычок в широком рукаве полушубка.

На востоке постреливали, но наступление явно встало, наши ждали подкреплений. Ночь была в разгаре, но темнота как таковая отсутствовала. На небо выбралась луна, озарила землю бледным мерцанием. Снежный покров улучшал видимость. Свирепых морозов, как в начале декабря, уже не было, зима сбавила обороты. Но даже хорошо утепленные бойцы на голом снегу испытывали неудобства, ворочались, кряхтели. Кто-то отполз подальше за деревья, растирал отмороженные конечности.

– Костер бы развести, – пробурчал какой-то мечтатель. – Ушицу на рогатинах подвесить, водочки, опять же, грамм по сто.

– А чего мелочиться? – проговорил его товарищ. – Давай по двести.

– Точно, – обрадовался боец. – Давай по двести. А как пройдет, опять нальем.

В особняке периодически кто-то кричал, оттуда доносился подозрительный шум.

– Машина сломана, герр гауптман! – разобрал Глеб слова какого-то невысокого чина. – Ее вчера во двор загнали, чтобы отремонтировать, но не хватает запчастей.

– Ремонтируйте, Шпигель! – распорядился офицер. – Сделайте все возможное!

Этот диалог насторожил Шубина.

«Значит, во дворе у сотрудников абвера имеется еще одна машина. Сломана – это хорошо, но новость не из приятных. Надо бы усилить центральное направление», – подумал он.

Первая попытка вырваться из здания была предпринята немцами в три часа ночи. Распахнулась входная дверь, с крыльца скатились несколько солдат. Даже в полумраке было видно, как бледность расползалась по их лицам. Двое спрыгнули с крыльца, лавируя между телами ранее павших товарищей, дружно метнули гранаты. Пока они летели, одного сразила автоматная очередь, другой сам запнулся, покатился по утоптанному снегу, надрывая глотку. Ему не повезло, он повредил ногу.

Гранаты взорвались с недолетом, но на то и делался расчет. Еще двое солдат вермахта пробежали дополнительные метров десять. Один из них успел швырнуть гранату. Вторая взорвалась под ногами у его напарника, после того как пуля попала ему в плечо.

Уцелевший солдат пустился наутек, перепрыгнул через мертвеца и залег за ним. Тело кромсали пули, солдат скорчился за ним, орал от страха. Но долг был выше каких-то человеческих проявлений. Он высунул ствол и вел огонь, пока озлобленные красноармейцы его не пристрелили.

В дверном проеме показались два офицера, оба тоже с автоматами, стали палить куда ни попадя. Один бездумно выпрыгнул на крыльцо, опустошал магазин, вытянув руки на всю длину, словно боялся, что автомат сейчас взорвется. Он был молод, носил погоны обер-лейтенанта.

Далеко этот вояка не ушел. Пуля перебила ему колено, он выронил автомат и сверзился с крыльца. Потемнел от крови снег рядом с его телом.

Красноармейцы растерялись, прекратили стрельбу. Приказ брать офицеров живыми никто не отменял. Раненый обер-лейтенант извивался под крыльцом, надрывал осипшее горло.

В проеме обозначились еще двое. Они стреляли, но на верную смерть не лезли, поняли, что попытка прорыва провалилась.

Красноармейцы на огонь не отвечали. Мол, пусть развлекаются.

Эти ребята с треском захлопнули дверь, и внутри особняка вспыхнула ругань. Обер-лейтенанта немцы решили не вытаскивать. В этом не было целесообразности.

Он ворочался под крыльцом, выл от боли, слабым голосом звал товарищей, но никто за ним не пришел. Офицер оперся на здоровое колено, извлек из кобуры пистолет, взвел курок и сунул ствол в рот.

Кто-то рядом с Шубиным удивленно присвистнул. Ничто не мешало этому немцу сдаться в плен. Что там наговорила нацистская пропаганда о зверствах русских? Не сказать, что офицера разведки ждали в плену почет и уважение, но коммунисты не стали бы рвать его на куски. Офицер колебался, тяжело дышал. Выбор был не прост, но он сделал его. Мертвая голова утонула в своих же мозгах.

Прошло не больше минуты, как попытка прорыва повторилась, теперь с обратной стороны купеческого дома. Приклад ударил в стекло, и под звон осколков разразилась бешеная пальба. Пули взрывали снег, ломали ветки кустарника. Какой-то боец охнул и выронил автомат.

– Сержант, Козлова убили! – раздался крик.

Взбешенные бойцы открыли по окну ураганный огонь. Сомнительно было, что против них работали офицеры в высоких званиях.

В здании стонал раненый. Вскоре он замолчал, и несколько минут стояла тишина. Немцы, видимо, терялись в догадках, не могли понять, почему русские их не штурмуют. Они боятся, не верят в свои силы?

– Рус, сдавайся! – прозвучал картавый выкрик. – Вы будете уничтожен! Вам не победить великий Германия!

Ответом на это был дружный смех.

– Милый, ты ничего не попутал? – крикнул Каратаев, и веселье вспыхнуло с новой силой.

Снова все как-то неопределенно зависло. Бойцы недоумевали. Почему бы прямо сейчас не взять эту халупу штурмом? Потом можно будет загрузить пленных в машины и благополучно сделать отсюда ноги.

Шубин тоже так считал, но приказ был недвусмысленным. Окружить и ждать!

«Что ж, возможно, оно и к лучшему. Сколько еще людей погибнет при штурме? Треть бойцов я уже потерял», – подумал он.

Время тянулось раздавленной сороконожкой. Небо и не думало светлеть. Бойцы клевали носами. Если кто-то засыпал, то тут же получал дружеский тумак и начинал ругаться.

Попыток вырваться на волю немцы больше не предпринимали. Скорее всего, силы у них иссякли.

Шубин внимательно следил за зданием, ползал по тылам, проверял посты. Смутную тревогу ему внушали металлические ворота. За ними что-то скрежетало, лязгало железо.

Лейтенанта уколола неприятная мысль:

«В отделе разведки наверняка должна быть рация, даже не одна. Неужели эти немцы не связались с внешним миром, не сообщили о своем положении? Такого быть не могло. Они обязательно отстучали сигнал бедствия. Понятно, что помощь особо не разгонится, но может и прийти, особенно если маршрут отхода совпадет с улицей Луначарского».

Луну закрыли облака. Красиво падали снежные хлопья. Температура повысилась. Это было неплохо.

Ближе к пяти часам утра на востоке опять разгорелась стрельба. Работали пулеметы, с глухими разрывами падали мины. Все это превратилось в непрерывный фон.

Бойцы терпели холод. Состояние замерзания в эту зиму было нормой.

Шубин все чаще поглядывал на часы, боролся с приступами неожиданной паники. Людей у него становилось меньше. Возникало опасение, что в какой-то миг ситуация выйдет из-под контроля.

Справа кто-то завозился. Там зазвучали глухие голоса.

К Глебу подполз сержант Пахомов в шапке, сидящей набекрень. Глаза младшего командира беспокойно поблескивали.

– Товарищ лейтенант, я по вашему приказу тогда людей отправил на улицу Луначарского. Бердыш вернулся, Извозчиков на месте остался. Кажется, колонна сюда движется. Они лязг слышали, гул нарастал. Это же катастрофа, товарищ лейтенант. Если фрицы к скверу выйдут, то нам хана будет. Может, стоит отступить, укрыться в окрестных кварталах, пока всех не потеряли? Решайте, товарищ лейтенант.

– Живо, сержант, бери шестерых бойцов, братьев Ваниных с пулеметом, побольше гранат. Все остальные должны быть предельно внимательны. Бойцов распредели вдоль дороги, пусть спрячутся, подпустят колонну вплотную. Если мы перекроем им проезд, то они вперед не сунутся, будут искать обходные пути. Быстро, сержант. Времени у нас нет. Иначе все накроется ржавым тазом.

Бойцы отползали через одного, выходили из сквера. Товарищи отдавали им гранаты, даже пара противотанковых нашлась. Красноармейцы, пригнувшись, бежали мимо наспех замаскированных полуторок.

Григорий Ванин тащил пулемет. Брат-близнец приплясывал вокруг него, мешался под ногами. Они привычно переругивались.

Глеб не выдержал, припустил за ними, пряча гранаты в карманы. Не мог он пустить столь важное дело на самотек!

Улица Луначарского шириной не отличалась. Одна полоса для движения в каждую сторону. Снежных заносов здесь было немного. Дороги немцы убирали. Сугробы громоздились вдоль дореволюционных двухэтажных зданий с претензиями на архитектурные изыски.

Красноармейцы ныряли за сугробы. Все они расположились справа, чтобы не попасть в своих. Холода бойцы не чувствовали, обливались потом.

Постовым не почудилось. Вражеская колонна действительно приближалась. Немцы выводили из города все, что имели. Их малочисленные арьергарды вели бои, сдерживали натиск Красной армии. Вся боевая техника осталась на полях сражений. По улице шли грузовики. Их было немного. Оборванные пехотинцы устало месили грязь, перемешанную со снегом. За «Опелями» катилась основательно продырявленная легковая машина.

Огонь красноармейцы открыли, когда колонна поравнялась с засадой. Немцы были такие уставшие, что даже сопротивляться толком не могли. Пулеметная очередь повалила несколько человек. Противотанковая граната взорвалась под колесами ведущего грузовика. Фашистов, сидящих в кабине, бойцы посекли свинцом. Выжившие солдаты вермахта попятились, побежали прочь, путаясь в полах длинных шинелей.

Повреждения в моторе были неустранимы. Грузовик встал, густой дым повалил из капота. Из кузова кто-то выпрыгнул, но только поднялся, как пули сбили его с ног. Бойцы перенесли огонь на остальные машины, щедро расточали свинец, бросали гранаты.

Взвилась над сугробом оскаленная физиономия Григория Ванина.

Он строчил из пулемета, орал с надрывом:

– С наступающим, господа! Подходите ближе, поздравлять будем! Подарков сегодня всем хватит!

Он вошел в раж и уже не понимал, что делает.

– Братишка, довольно! – выкрикнул Федор, схватил родственника за шиворот, повалил в снег, отобрал пулемет и стал прилаживать его к глыбе спрессованного снега.

Григорий болтал ногами, плевался снегом, костерил надоевшего братца.

Огонь красноармейцы не сбавляли.

Немцы убегали, отстреливаясь, ныряли за сугробы с обратной стороны дороги.

Головной грузовик красиво горел. Пламя жадно облизывало брезентовый навес, перекинулось на кузов. Машина перекрыла дорогу.

Под вопли старшего по званию водитель второй машины поддал газу, уперся в задний бампер горящего «Опеля», сделал попытку выдавить его на обочину. Но побороть такую махину он не мог, кашлял в дыму, расточал проклятья. Пули разнесли стекла, но в водителя не попали. Он сообразил, что подвергается сумасшедшему риску, закричал от страха, стал выбираться из кабины, но почему-то на ту сторону, откуда велся огонь, принял на грудь порцию свинца и повалился под колеса.

В кабину залетела вторая противотанковая граната, порвала ее как картонку. Теперь уже две машины перекрыли движение, что сделало проезд фактически невозможным.

Водитель легкового «Фольксвагена» судорожно сдавал назад, но уперся в бампер машины с красным крестом, по которой красноармейцы не стреляли. Из легковушки выскочили трое в фуражках, открыли беспорядочный огонь из пистолетов. У одного из них была забинтована голова, и движения он совершал неуверенно. Этот тип повалился сразу. Еще один – когда пытался спрятаться за санитарную машину. Третий перекатился через снежный вал и больше не появлялся.

Санитарная машина стала пятиться. Из кабины выпрыгнул мужчина в белом халате, замазанном кровью, кувыркнулся через снежную гору. Часть пехоты залегла за сугробами, вяло постреливала. В ту сторону полетели гранаты, рвали снег. Над снежным косогором мелькали каски, немецкие солдаты торопились убраться отсюда.

Гранаты все еще летели через горящие машины. Замешкался подтянутый ефрейтор. К сожалению, Глеб не знал его фамилию. Этот парень хотел увидеть результат своего броска. Пуля сбросила его с косогора. Он повалился в яму, неловко вывернул голову.

Шубин стрелял вдоль дороги. Автомат подрагивал в руках. Пулемет Дегтярева продолжал плеваться смертью.

Немцы не выдержали. Их командиру не было резона терять своих последних людей.

За санитарной машиной следовали мотоциклисты, затем опять грузовики. Автомобили отходили задним ходом.

– Надо искать обходную дорогу. Здесь высадился русский десант, и проезда нет! Унтер-офицер Штрауб, прикрывайте отход нашей колонны! – услышал Глеб.

Два мотоцикла протиснулись между сугробами и грузовиками. Солдаты в колясках развернули пулеметы.

Красноармейцы упали в укрытия. Только Федор Ванин вроде ничего не видел, опустошал диск. Презрение к смерти у них, очевидно, было семейным. Или просто дурь такая, стремление покуражиться, покрасоваться. Теперь уже Григорий оттаскивал братца.

Федор брыкался, но опыт по этой части, очевидно, давно наработали оба. Григорий перехватил родственника за пояс, и они покатились под ограду.

Немецкие пулеметчики строчили густо, прикрывали отход своих сослуживцев. В пламени горящих машин было светло как днем. Люди лежали под снежными шапками, заслоняли головы ладонями.

Только красноармеец Карабаш полз по канаве вдоль дороги, вскоре выбрался из опасной зоны, поднялся, побежал вприпрыжку. Поравнявшись с мотоциклистами, он выдернул из подсумка гранату, полез на сугроб. Снег сыпался, Алексей съезжал обратно, но все же вскарабкался, приготовился к броску.

Водитель ближайшей машины уловил движение боковым зрением, но граната уже летела. Она упала между мотоциклами. Мощность взрыва была незначительная, но все цели находились рядом.

Осколки убили не всех. Но когда они разлетелись, Алексей поднялся и начал строчить из ППШ. Мотоциклисту зажало ногу грудой металла. Он страдал недолго. Карабаш испустил облегченный вздох, съехал обратно по сугробу, состроил мину библейского персонажа и застыл.

Поднялись все красноармейцы, которые находились на улице Луначарского, стали стрелять вдогонку отступающей колонне. Сыпалось стекло с разбитых фар, трещал металл. Отходящая немецкая пехота вяло отстреливалась.

– Ну что, наигрались? – прокричал Глеб. – Поздравляю, товарищи, мы критически малыми силами развернули назад целую тучу врагов! Так продержимся же до конца! Даю обещание. Каждый, кто выживет, перейдет на службу во взвод полковой разведки, сформированный мной. Служба будет адская, но почетная! Если, конечно, пожелаете, – добавил он. – Может, вам в пехоте больше нравится. Ведь это так здорово, дойти пешком до Берлина.

Последнее замечание было встречено дружным гоготом.

– Мы согласны, товарищ лейтенант, – сказал ухмыляющийся Косаренко, молодой, но уже лысоватый, с носом, украшенным горбинкой. – Вы нам только одно объясните. В вашем взводе мы до Берлина на гусях-лебедях долетим?

Смех был явно не к добру. Ночь еще не кончилась. До Берлина не один год киселя хлебать.

На востоке снова кипел бой. Фашисты упорно оборонялись. Но это уже не имело значения. Улица Луначарского была надежно перекрыта покалеченной техникой, и все же Шубин оставил на ней наблюдателей. Бойцы бегом возвращались в сквер, где за время их отсутствия не случилось ничего экстраординарного.

Сержант Левитин докладывал, что в здании осталось несколько человек, они ругаются. Видимо, столкнулись сторонники двух позиций. Сдаться в плен или продолжать борьбу? Сторонники второго образа действий там преобладали. Недавно из разбитых окон опять стреляли. Выбраться наружу попыток не было. Красноармейцы много чего про себя услышали. Впрочем, ничего нового немцы им не сказали. Русские свиньи, неотесанные варвары и тому подобное. Один и вовсе загнул на ломаном русском, мол, умереть за фюрера – это счастье и великая честь!

– Жаль, товарищ лейтенант, что мы не можем их сегодня осчастливить, – сказал сержант и сокрушенно вздохнул. – Как вы думаете, наши скоро подойдут? Надоело уже тут мерзнуть.

– Скоро, Левитин. До рассвета подойдут. Что им тут осталось?

Глава 3

Но все оказалось сложнее. Арьергардные части противника оказывали упорное сопротивление, но все же отходили. Для немцев это было в диковинку. Отступать под ударами советских войск в их привычку еще не вошло.

Уже светало, когда случилось чрезвычайное происшествие. Стальные ворота под витками колючей проволоки были качественно смазаны и распахнулись почти без скрипа. На волю вырвался грузовик с белыми крестами на бортах.

Красноармейцы оторопели. Что за фокус? Наверное, немцы втихушку починили эту машину, а стрельбой отвлекали внимание, чтобы заглушить посторонние шумы. Перехитрили!

Водитель резко вывернул баранку, чтобы не врезаться в кустарник. На борту висел человек без шинели в форме унтер-офицера. Видимо, это он раскрыл ворота, а потом ухватился за борт. Да, люди, загнанные в ловушку, действительно способны на многое. Унтер забросил ногу в кузов, перевалился в него.

Лейтенант вскочил, ноги сами понесли его вслед за машиной.

– Стрелять по колесам! – заорал сержант Пахомов, делая страшные глаза.

Навстречу машине выбежал красноармеец Вахно, на вид нескладный, но быстрый. Он вскинул автомат, строчил по колесам, видимо, увлекся, поздно осознал, что машина несется прямо на него, и все же успел метнуться в сторону. Вот только жаль, что водитель направил грузовик именно туда. Боец отлетел к деревьям. Его позвоночник переломился при ударе о ствол внушительного тополя.

Машина неслась через пустырь, стала юзом огибать сквер. В кабине сидели двое, оба пригнулись. Еще двое палили из кузова. Это были фельдфебель и унтер-офицер, в касках, но без верхней одежды. Водитель затормозил, вписываясь в поворот. Унтер-офицер не устоял, полетел к переднему борту, ударился головой о кабину, но каска спасла его. Второй присел, избежал падения.

Водитель свернул в переулок. Бойцы бежали за машиной, вели огонь по колесам. В тот момент, когда грузовик вписался в узкий проезд, кто-то из них все-таки попал в цель. Заднее колесо порвалось в лохмотья. Машина перекосилась и встала, закрыла собой весь проулок.

– Пятерым остаться, смотреть за зданием! – прокричал на бегу Шубин.

Дюжина бойцов спешили к переулку. В машине кричали люди, разлетелось лобовое стекло. Иным образом пассажиры не могли покинуть кабину. Катились по капоту тела, каркал старший офицер.

Унтер-офицер проделал под пулями что-то цирковое, перекатился через кабину и рухнул на капот, усыпанный стеклом. Он покатился дальше, спрыгнул на землю, израненный осколками.

В кузове остался фельдфебель. Видимо, ему приказано было прикрывать отход. Шансов он не имел, и этот факт ярко цвел на его перекошенной физиономии. Немец скорчился, вел огонь. Потом швырнул колотушку с удлиненной рукояткой.

– Берегись! – выкрикнул сержант Левитин.

Автоматчики кинулись врассыпную. Граната взорвалась метрах в пятнадцати от заднего борта. Осколки поразили двух бойцов, они катались по земле, истекая кровью. Остальные вскинули автоматы, открыли по кузову ураганный огонь.

Фельдфебель пустился наутек, но дальше кабины не убежал, сполз обратно в кузов.

Попасть в переулок можно было только через эту проклятую машину. Она перекрыла весь проход. Первым к ней подбежал какой-то шустрый пехотинец, забросил автомат в кузов, перевалился через борт. Шубин пристроил автомат за спину и стал карабкаться наверх.

Шустрому парню не повезло. Унтер-офицер отступал последним, увидел ростовую мишень и не замедлил открыть огонь. Парнишка глупо подставился, ахнул, повис на борту.

Шубин был уже в машине. Ноги его разъезжались, глаза застилала какая-то липкая муть.

Унтер улепетывал как заяц, подбрасывая ноги, отчаянно использовал свой последний шанс. Свернуть ему было некуда. С двух сторон переулка возвышались длинные заборы. Они обрывались где-то далеко. Там тоже мелькали люди, те двое, которые покинули кабину.

Страх обуял лейтенанта.

«Что я наделал? Сто к одному, что сейчас ушли именно те немцы, на которых охотился майор Измайлов! За что погибли мои люди? Я допустил грубую ошибку!»

Глеб строчил из автомата, ухитряясь как-то целиться. Унтер споткнулся, проехал окровавленной физиономией по снегу и застыл.

Двое из кабины вдруг исчезли, свернули вправо.

В кузов лезли нетерпеливые бойцы. Кто-то не стал дожидаться своей очереди, полз под колесами.

Лейтенант не понял, как оказался на земле. Полушубок смягчил удар. Он бежал по протоптанной дорожке, глотал морозный воздух. Призрак суровой ответственности уже витал над его душой.

Бойцы отстали от лейтенанта. Леха Карабаш что-то кричал, предостерегал командира от необдуманных поступков.

Забор оборвался через двести метров. Справа был проход. Глеб поскользнулся и рухнул со всего размаха. Пули прошли над его головой.

Противник ушел далеко. Силуэты колебались в утренней хмари. Двое убегали, один оборачивался, стрелял из пистолета.

«А второй вообще вооружен? Кто он такой, интересно?» – подумал Глеб, привстал на колено, ударил в воздух для острастки, потом поднялся и шатко побежал дальше.

В хвост ему пристроилась цепочка подчиненных.

Беглецы свернули влево. Лейтенанту вряд ли удалось сократить дистанцию до них. Когда он вывалился из проулка на широкую улицу, они опять сворачивали, теперь уже вправо.

Первый бежал, пригнув голову, не оборачивался. Невнятная личность, но точно мужчина. Закутан в бесформенную накидку, на голове капюшон. Не разгибаясь, он вбежал в проход между полуразрушенными зданиями.

Второй задержался на углу. Бледная физиономия плясала перед глазами Глеба. Этот человек был сравнительно высок, белокур, одет в офицерскую шинель. Скуластое лицо перекосил страх. Он стрелял из пистолета. Шубин вертелся как волчок. Но немец и так не попал бы, руки его тряслись. Он выбросил пустой пистолет и прыжками бросился за угол.

За спиной у командира взвода уже шумели бойцы. Шубин снова бежал, задыхался. Ноги его подкашивались.

Дальше все было как в тумане. Ночь измотала лейтенанта до упора и ознаменовалась крупным позором. Он катился по ледяной горке, отчаянно перебирал ногами и все же упал. Остальные съезжали следом.

– Братцы, да это же настоящий Новый год! – глупо пошутил Иванчин, выбираясь из груды тел.

Останься у противника хоть пара гранат, на всем мероприятии был бы поставлен жирный крест.

Справа тянулся забор, слева – тоже. Но в нем зияла огромная дыра, и к ней вели следы. За оградой простирались корпуса разрушенного предприятия. Немцы за два месяца оккупации разрушили все промышленные объекты в городе.

Бойцы обгоняли командира, лезли на территорию завода. Беглецов и след простыл. Но они были где-то здесь, не могли далеко уйти.

«Как же мало осталось людей, – сокрушался Шубин, глядя на кучку подчиненных. – Неужели это все? Впрочем, нет, пятеро с сержантом Пахомовым остались у особняка».

– Парни, смотрите на снег, – прохрипел он. – Мы их вычислим по следам. Кроме них сюда никто не заходил. Окружить предприятие, чтобы ни одна крыса не выскочила! У них нет оружия, но все равно будьте осторожны.

Здесь находились восемь красноармейцев и сержант Левитин. Хорошо еще, что немцы не прибежали на шум. Ведь данный район все еще находился у них.

Следы вели к пустырю, там же и обрывались. Дальше громоздились плиты, вывернутые взрывами, обломки кирпичных стен.

«Когда они успели проскочить? Впрочем, жить захочешь, еще и не так побегаешь. Оба здоровые, устать не успели», – подумал Глеб.

Двое красноармейцев побежали в обход строений, остальные с оружием наперевес бродили по цехам, осматривали заброшенные помещения. Надежда еще не умерла. Шубин тоже ходил, всматривался, слушал. Кругом царил форменный хаос, оборудование валялось вперемешку с обломками, полы были вывернуты.

– Товарищ лейтенант, людей еще надо, – сказал сержант Левитин. – Так мы до второго пришествия блуждать будем. Вы уверены, что эту парочку надо найти? Ведь за всеми не угонишься? Ну да, упустили двоих. Мы же не волшебники, черт возьми.

Шубин скрипел зубами. Сержанту, может, и ничего, а вот его за такую халатность могут и к стенке поставить.

– Искать, парни, следить, чтобы с территории предприятия никто не убежал, осматривать каждый квадратный метр, сужая круг поисков! – твердил Глеб, усмиряя злость.

Он лез на чердаки и в подвалы, светил фонарем, спускался в какие-то опасные темные пространства. Солдаты тоже не сидели без дела. Прошло не меньше часа, утро было в разгаре.

– Левитин, продолжайте поиски. Выслать людей за пределы предприятия, может, отыщутся следы. Асташкин, давай со мной, вернемся к особняку. Скоро будет нам всем кузькина мать.

В сквер на улице Первомайской они возвращались со всеми мерами предосторожности, отсидели в развалинах, ожидая, пока мимо протащится хвост немецкой колонны. Похоже было на то, что противник ушел из города. Кругом стояла подозрительная тишина. Из подвалов выбирались горожане, с опаской осматривались. 20 декабря Красная армия освободила город Волоколамск.

Люди Пахомова уже проверили особняк, живых не нашли. Теперь они стаскивали на пустырь тела погибших, своих укладывали в ряд, немцев бросали как попало, но лицами вверх.

Умер боец, раненный осколками гранаты. Второй дышал со свистом, как резиновая игрушка с дырочкой в боку. Веснушчатый паренек, имеющий представление об оказании первой помощи, бинтовал ему грудь. Агеев тоже держался, сидел, привалившись к дереву. Ранение в ноге не представляло опасности, но промедление с медицинской помощью было чревато.

Шубин стоял у крыльца, мрачно озирался. В строю из тридцати человек остались четырнадцать. Шесть здесь, восемь на предприятии. Война, люди гибнут. С этим он давно смирился, но терпеть не мог, когда смерть оказывалась напрасной.

Прихрамывая, к нему подошел сержант Пахомов и отчитался:

– Пусто в доме, товарищ лейтенант. Осмотрели мы все комнаты. Канцелярия какая-то, письменные столы, сейфы. В подвале маленькая тюрьма, зарешеченные отсеки. Там тоже никого, только трупы в камерах. Немцы через решетку стреляли, даже не заходили. Одеты в нашу форму, грязные, оборванные, у двоих командирские петлицы. Есть еще несколько комнат, где стоят кровати. В цоколе радиопередатчики остались, но не рабочие, пулями пробитые. Еще во дворе, где машина стояла, железный мусорный бак. В нем фрицы бумаги жгли, одна зола осталась. Вы не поймали этих упырей, товарищ лейтенант? Наши-то где?

– Ушли фашисты, – пробормотал Глеб. – Но, может, мы их еще найдем. Не будем отчаиваться.

Он не выдержал, послал гонца к Левитину. Через двадцать минут вернулись все бойцы с удрученными лицами. Хорошая новость, впрочем, имелась. Советские войска входили в город, оставленный фашистами!

Найти беглецов красноармейцам не удалось. Они выявили пару дыр в ограде на северной стороне, заметили свежие следы. Там шли двое, просочились дворами и растворились в городских кварталах. Примкнуть к своим подразделениям им вряд ли удастся, но все же ноги они сделали.

– Надо перекрыть все выезды из города, товарищ лейтенант, если эти люди, конечно, представляют ценность. Им не просто будет вырваться, если пойдут вдвоем. Они немцы, под наших не закосят, даже если переоденутся. Плохо другое. Вдруг эти фрицы окажутся умными? Заберутся в пустующую квартиру – а таких в Волоколамске половина, – отсидятся день-два, потом, когда наши войска уйдут, спокойно переберутся в леса. Мы можем вернуться, товарищ лейтенант, и продолжить поиски. Но это бесполезно. Нужен батальон, чтобы прочесать район.

– Возвращайтесь, – заявил Глеб. – Еще троих с собой возьмите. Чую сердцем, скоро понаедут сюда товарищи офицеры, которым невозможно будет что-то объяснить. Если увидят, что куча народа слоняется без дела, то капут нам всем придет.

С Шубиным остались сержант Пахомов и три автоматчика.

С улицы Луначарского доносились недовольные крики. Бойцам не нравилось, что два сгоревших грузовика перекрыли дорогу. Подошел танк, выдавил то, что осталось от машин. Колонна тронулась в путь.

К купеческому дому приближалась санитарная машина. Сержант Пахомов бросился ей наперерез, принялся спорить с водителем. В итоге бойцы погрузили в машину раненых товарищей и вздохнули с облегчением. Хоть за это душа болеть не будет.

К особняку подошел пикап с автоматчиками, за ним – грязно-серая «эмка».

Майора Измайлова Шубин встретил с каменным лицом, по уставу отдал честь. Ему не хотелось унижаться и оправдываться. Он сделал все, что только мог, пожертвовал людьми и готов был понести наказание за допущенные ошибки.

Глаза у майора Измайлова были красные от недосыпания. Он обозрел пространство, впился глазами в лейтенанта. Шубин отчитывался лаконично, озвучивал только факты, не оправдывался, не отрицал вины. Майор закрыл глаза, потом распахнул их, снова смотрел, не моргая. Скулы его отяжелели, взгляд сделался хищным.

Глеба поневоле охватывала дрожь. Он понял, что служить под началом этого субъекта было ой как непросто.

– Я услышал тебя, лейтенант, – процедил майор тоном, не предвещающим ничего хорошего. – Ты позволил двум вражеским офицерам уйти, то есть не выполнил мое задание. Понимаешь, чем это чревато?

– Понимаю, товарищ майор. – Шубин говорил спокойно, лицо его не дрожало, а то, что творилось в душе, никого не касалось. – Но поймите и вы. Мы сделали все возможное, проникли в город, занятый врагом, понеся при этом незначительные потери, обложили нужное здание. Мы понятия не имели, сколько человек там находится. Противник нам об этом не докладывал. Мы предотвратили несколько его попыток вырваться. Отступающая вражеская колонна пыталась прорваться по улице Луначарского. Мы не пустили ее, нанесли фашистам существенный урон и повернули их вспять. В противном случае они забрали бы своих людей из клуба. К тому времени, когда все случилось, мы потеряли половину людей. Бегство фрицев на грузовике, признаю, стало неожиданностью. Мы считали, что уничтожили все вражеские машины. – Тут Шубин слегка покривил душой. – Мы вели преследование до последнего. Их прикрывали двое. Каким-то чудом им удалось вырваться, пробраться на территорию заброшенного завода и оттуда улизнуть. Своей вины в этом не отрицаю, но настаиваю на объективных обстоятельствах. Человек не может уследить за всем. Мои люди продолжают прочесывать территорию. Шанс невелик, но он есть. Попросите у начальства, пусть выделят еще пару взводов. Вероятность поимки возрастет. И еще одно, товарищ майор. Я уверен, что эти люди не успели примкнуть к отступающим колоннам, и рассчитывать им придется только на свои силы. – Шубин замолчал.

Он все сказал.

Майор разглядывал его критически, с толикой надменности.

– Так вот ты какой, Шубин. Наслышан про тебя, – медленно произнес он. – Не хочешь, значит, под трибунал?

– Никак нет, товарищ майор. Уверен, что еще послужу Родине.

Взгляд Измайлова окончательно отяжелел.

«Это конец. Стоило ли нарываться?» – подумал Глеб.

Молодой капитан, сопровождавший Измайлова, с любопытством разглядывал лейтенанта и на всякий случай помалкивал. Застыл на пустыре Пахомов. Три бойца предпочли не приближаться, мялись в стороне, делали вид, что происходящее их никоим боком не касается. Обстановка накалилась, угрожала лопнуть как чирей.

Измайлов вдруг шумно выдохнул, сплюнул, стал рыться в карманах, вынул пачку «Казбека», вытряхнул из нее папиросу. Шубин щелкнул зажигалкой.

Майор раздраженно отмахнулся, потянулся за своими спичками, прикурил со второй попытки и заявил:

– Адрес, лейтенант, где вы в последний раз видели этих людей!

– Заводской проезд, восемь. Это небольшое предприятие.

– Волоколамский завод металлоконструкций, – подал голос сержант Пахомов, помимо сообразительности отличающийся слухом.

Майор криво усмехнулся, смерил оценивающим взглядом сержанта, потом повернулся к капитану и что-то тихо сказал ему. Тот понятливо кивнул, припустил к пикапу и забрался в кузов, к бойцам, которым пришлось потесниться. Машина, фыркая выхлопной трубой, подалась к переулку. Т-34 как раз вытянул из него «Опель» с пробитым колесом.

– Ладно, лейтенант, что произошло, то произошло, – пробормотал майор уже другим голосом. – Сам-то как? Эти люди были практически у тебя в руках, и ты их упустил.

– Извелся уже, товарищ майор, – признался Глеб. – Не привык к такому. Но мы даже не знаем, кто это. В здании находились несколько человек. Если там отыщутся мертвые офицеры абвера, то это не наша работа. Они сами с собой покончили. Дом мои люди обыскали, никого живого там нет.

– Ты рассмотрел тех, которые сбежали?

– Одного точно. Ростом примерно с вас, жилистый, спортивно сложен. Волосы светлые, возраст – от тридцати до сорока. Лицо скуластое, я бы даже сказал, костлявое. Когда гримасничает, оно сильно перекашивается. Носит офицерскую форму. Точно не скажу, но майор либо подполковник. Второй ни разу не показал лицо. Он бежал, а вышеупомянутый офицер его прикрывал. Одет в длинный плащ или макинтош. На голове капюшон, завязанный тесемками под подбородком. Одежда бесформенная, но плечистый. Рост я не разобрал, потому как этот тип постоянно сутулился. Он ни разу не обернулся, товарищ майор.

– Вот же драный потрох! – Измайлов снова стал бледнеть, порвал зубами мундштук недокуренной папиросы, выплюнул огрызок. – Молодец, Шубин! Ты выпустил именно того субъекта, который нам нужен.

– Товарищ майор, не знаю, что и сказать.

– Думаешь, в угол тебя поставлю? Извини, Шубин, это в детском саду угол, а в армии трибунал. Ладно, тут уже ничего не сделаешь. Пугать тебя поздно, а расстреливать не хочу.

– Дайте людей, товарищ майор. Мы прочешем все окрестности, найдем эту парочку. Хорошо бы, конечно, знать, кто они такие.

– Торгуешься, Шубин? Не мытьем, так катаньем, а все о своем? – Измайлов внезапно рассмеялся как-то зловеще. – Наказать бы тебя, а не секреты государственные доверять. Ладно, шило в мешке не утаишь. Скоро каждая свинья знать будет. Считай, Шубин, что тебе повезло. Действовал ты лихо, не отрицаю, и послужной список у тебя не чета другим. Но город ты мне все равно прочешешь. Капитан Казаринов заблокирует выезды в трех направлениях. Будем надеяться, что город эти фрукты не покинут. Знакома тебе такая личность – Амосов Николай Федорович?

– Что-то знакомое, товарищ майор.

– Полковник Амосов, кавалер нескольких орденов и медалей, коммунист с пятнадцатилетним стажем, начальник штаба Триста тридцать четвертой дивизии.

– Он же мертв, товарищ майор, – сказал Шубин. – Еще в октябре, когда наши войска отступали через Волоколамск. Правда, тела не нашли. Вроде бы погиб, выбираясь со своим штабом из болота.

– Черта с два он погиб, – заявил Измайлов. – Полковник Амосов сдался в плен со всеми потрохами, якобы по идейным соображениям, а потом выразил желание сотрудничать с оккупантами. Дивизия дралась как проклятая, погиб комдив Лаврентьев, все командиры полков, политруки водили людей в контратаки. Дивизию разрезали танковые клинья, солдаты бились в «котлах», тонули в болотах. А Амосов выгреб из секретной части все важные документы, сел в «эмку» со своей зазнобой, военврачом третьего ранга капитаном Быстрицкой, и подался на передний край, якобы воодушевлять людей личным примером. Быстрицкую потом нашли. Не вынесла душа, отказалась она предавать Родину, вот Амосов ее и пристрелил. Машина тоже отыскалась, едва не затонула в болоте. Думали, и Амосов погиб. В тот день как раз немецкие парашютисты в наш тыл высадились. Потом разведка донесла, что вышел Николай Федорович к фрицам с поднятыми руками. Одно дело случайно попасть в плен, другое – осознанно. Вот последнее – это как раз про него. Он заранее все спланировал, людей на верную смерть послал. Два полка по его милости были полностью разгромлены. Амосова объявили погибшим. Сам понимаешь, тогда не время было говорить правду про предательство высокопоставленного офицера. Это не способствовало поддержанию морального духа. Сейчас эта тайна уже не актуальна. Мы в наступление идем. Немцы приняли Амосова с распростертыми объятиями. Он объявил себя пострадавшим от бесчеловечного режима, убежденным противником Советской власти и тому подобное. Фашисты собирались из этого мерзавца икону сделать, всех предателей под его знамена поставить. Наше наступление помешало, но еще не вечер. Я уж молчу про секретные сведения, которыми обладал Амосов. Большая доля наших неудач октября и ноября – дело его рук. Все наши тайны выдал этот ублюдок. Какое-то время фрицы возили его по позициям, устраивали встречи с пленными красноармейцами. На них всякое случалось. И плевались в него, и презрением окатывали. Но кого-то переманили. Пропагандистская машина у фашистов сильна. Отвезли они его в тыл, потом вернули в Волоколамск, в этот отдел абвера. Курировал Амосова майор военной разведки Филипп Хансен, постоянно находился при нем, охранял, замасливал. Знаешь, офицер со светлыми волосами, которого ты описал, это он самый и есть. – Измайлов скрипнул зубами. – А второй, которого он прикрывал… сам понимаешь, кто это. Так что как ни крути, Шубин, а прокололся ты крупно.

– Не знал, товарищ майор. – Кровь отлила от лица лейтенанта. – Приказ был блокировать здание, и мы это сделали. Мы найдем его, товарищ майор, землю будем рыть.

– Так иди и рой, – едко бросил Измайлов. – Твой комполка будет в курсе. Получишь дополнительный взвод, но чтобы вернул без потерь, каким взял, не так, как этих. – Майор кивнул на горстку бойцов у здания клуба.

– Разрешите вопрос, товарищ майор? Почему они сидели до последнего? Ведь понимали, что мы возьмем город.

– Это ты понимал, – заявил Измайлов. – Я тоже, наши командиры и бойцы. А немцы вообще не привыкли отступать, ждали подхода двух укомплектованных батальонов из района Свищево. Подоспей они, нам бы точно город не взять. Наша разведка тоже не пальцем делана, лейтенант. Перекрыли им дорогу. Батареи зенитной артиллерии полтора часа обрабатывали наступающую колонну. А эти черти в городе до последнего ждали. В общем, давай, принимай эстафету у капитана Казаринова.

Глава 4

Сбежавшего предателя красноармейцы так и не нашли. Они весь день прочесывали район, опрашивали местных жителей, всех подозрительных забирали, а потом отпускали, установив личности. Приметы полковника были весьма размыты. Фото отсутствовало, а выяснить подробности не удалось. Прибыл посыльный из штаба, сообщил, что майора Измайлова срочно вызывают туда.

Бойцы ворчали. Мол, ищем незнамо кого. Средний рост, комплекция, возраст. Просто замечательно!

На выездах из города красноармейцы задержали с десяток мужчин, половину отпустили. Из остальных трое оказались беглыми полицаями, четвертый работал на гражданской должности в немецкой управе, пятый и вовсе оказался германским офицером, правда, гауптманом, темноволосым, не имеющим отношения к Филиппу Хансену. Но хоть что-то.

Две местные женщины видели людей, которые быстро переходили двор. По приметам один из них был Хансен, но уже в штатском. Второй опять же представлял собой что-то невнятное. Длинная бесформенная одежда, капюшон. Воссоединиться со своими они не успели, выбирались из города самостоятельно.

Впоследствии нашлась еще одна женщина. Она проживала на северо-западной окраине, видела, как двое мужчин прятались за дровяником от советской колонны. При этом человек высокого роста опять был в штатском. Повторно этих людей гражданка не встречала. Двор, где она их засекла, красноармейцы обыскали со всей основательностью, но результат оказался нулевым.

Шубин кусал локти. Чертов режим секретности! Знать бы заранее, с чем имеешь дело, можно было бы иначе подойти к выполнению задания.

Майора Измайлова в этот день он больше не видел. Война закружила и разбросала их. По слухам, машина с майором попала в засаду, но он вроде выжил, отделался царапинами.

К вечеру красноармейцы, блуждающие по городу, были отправлены в расположение. Майор Суслов выражал недовольство. Почему его люди занимаются несвойственной им работой?

Части противника отступили к границам Волоколамского района. Советские войска развивали наступление, преследовали врага. В тот же день правофланговые части 1-й Ударной армии вышли к реке Ламе. 20-я и 16-я армии оказывали содействие основной наступающей группировке.

Попытка прорвать оборону противника существенных результатов не дала. Боевые действия на этом рубеже грозили принять затяжной характер. Но люди радовались. Красная армия все же отогнала врага от Москвы.

Несколько раз советские войска предпринимали попытки перейти в наступление и всякий раз откатывались. Немцы лихорадочно снимали силы с других фронтов и бросали их под Москву. Подходили последние резервы из Восточной Европы.

Но враг еще не потерял надежды прорваться к Москве. Попытка перейти в наступление под деревней Рыково была, очевидно, последней в этой зимней кампании. Там сохранился каменный мост через реку Горянку. Обе враждующие стороны берегли его для себя. Форсировать преграду вброд на этом участке было невозможно, глубина не позволяла.

Немецкие танки прошли через мост на рассвете 23 декабря. Они выбрались на восточный берег и двинулись к Рыково, замшелой безлюдной деревушке.

Своевременные данные об этом советское командование не получило. Взвод пешей разведки, наблюдавший за этими действиями, до своих не дошел. Бойцы попали в засаду, и все погибли в неравном бою.

Но успех противника был недолгим. Деревушка оказалась не такой уж необитаемой. В ней расположилась пулеметная рота. Бойцы носили маскировочные халаты, прятались в сараях и подвалах.

Передовой мотоциклетный отряд противника бегло осмотрел деревню, казавшуюся вымершей, и устремился дальше. Следом пошли танки «Т-3» и «Т-4». Они миновали деревню, стали вгрызаться в лесистую местность, испещренную оврагами. Незначительные кордоны советских войск на этом пути были смяты.

Через Рыково ускоренным маршем двинулась пехота на грузовиках и гужевых повозках. Два батальона спешно направлялись в село Лазурное, расположенное в трех верстах на восток. Там эти силы должны были закрепиться и ждать подхода основных частей. На карте боевых действий мог возникнуть выступ, направленный в глубину советской территории.

Пулеметчики, засевшие в Рыково, забросали гранатами головные машины, после чего стали расстреливать колонну в упор. Снег сделался серым от шинелей мертвых солдат вермахта. Позиции красноармейцы выбрали умно. Они косили живую силу врага, практически не встречая сопротивления.

Паре грузовиков удалось прорваться к ближайшему перелеску, но и там их достойно встретили. Пули пробили бензобаки. Машины полыхали как веселые пионерские костры, создавали новогоднее настроение.

Пехота и танковые колонны оказались разобщены. Немецкие солдаты рассеялись по заснеженному полю, отступали в низины и перелески.

Из-за реки прибыло специальное мотоциклетное подразделение, призванное бороться с диверсантами в тылу. Машины носились по деревне, пулеметчики в люльках крошили покосившиеся дощатые избы, чахлые сараи. Ответным огнем красноармейцы сбивали врагов с седел. Мотоциклы переворачивались, взрывались. Дорога в обратном направлении оказалась окончательно запертой.

Однако ответный удар немцев не заставил себя ждать. Из-за Горянки заработали минометные батареи. Деревня и ближайшие окрестности утонули в разрывах. За двадцать минут обстрела были уничтожены все избы, деревня перестала существовать. Выжили только те красноармейцы, которые укрылись в глубоких подвалах.

По оврагу в советский тыл вышли восемнадцать человек – все, что осталось от полностью укомплектованной пулеметной роты. Но дело того стоило.

Вражеские танки завязли в оврагах и без поддержки пехоты стали просто мишенями. Советское командование быстро сориентировалось в меняющейся обстановке. Немецкая бронетехника вышла из леса и попала в засаду. Вездеходы успели подтащить батарею сорокапятимиллиметровых противотанковых орудий. Две роты «тридцатьчетверок» подошли своим ходом.

Орудия и «Т-34» стреляли в упор и постоянно меняли позиции. Половина немецких танков были подбита сразу, при этом советская сторона потеряла всего две боевые машины.

Стальные махины с крестами на броне отползали в лес, оттуда – к Рыково, над которым в морозном воздухе зависло облако гари. Наступательный порыв был утрачен, колонна понесла серьезный урон. Командование приказало танкистам отходить обратно за реку.

Вблизи моста их поджидал очередной сюрприз. Техника скопилась у переправы, и в этот момент по ней нанесла удар советская бомбардировочная авиация. Несколько танков были полностью уничтожены. От колонны уцелело чуть более десятка машин, и последствия этого побоища оказались необратимыми.

На этом наступательный порыв немецкой стороны иссяк. Войска встали на всех направлениях. Фюрер под давлением генералов издал директиву о переходе к обороне на всей линии фронта.

Комполка Суслов вызвал Шубина в свой блиндаж и осведомился:

– Ты сформировал разведвзвод, лейтенант?

– В процессе, товарищ майор, – уклончиво отозвался Глеб. – А если честно, пока не до этого. Людей мне никто не даст. Зубами вцепятся, но при себе удержат. В подразделениях каждый человек на счету. В Волоколамске у меня осталось четырнадцать бойцов, включая двух сержантов. Пока все живы. В общем, это все, что я имею на данный момент.

– Значит, толковые вояки, если живы, – заявил Суслов. – Вот с ними и неси службу. Знаешь мост через Горянку?

– Кто же его не знает, товарищ майор? – Глеб улыбнулся. – Это теперь такая же достопримечательность, как Эйфелева башня в Париже.

– Нужно сохранить этот мост для наших танков. Нам он требуется как воздух, а вот немцам теперь не нужен и даже представляет опасность для них. Ловишь мысль, или нужно разжевывать?

– Ловлю, товарищ майор.

– Тогда действуй, не медли. В прорыв пойдем как стемнеет. Сейчас три часа пополудни. Авиационная разведка час назад докладывала, что мост цел. Но противник активизируется в лесу на той стороне. Твоя задача – выдвинуться в район моста и взять его под охрану. Немцы пойдут, гони их взашей, хватит уже им хозяйничать на нашей земле. Возьми пару пулеметов, гранаты, противотанковое ружье. Если вам повезет, то просто позагораете. Иначе будете держаться до темноты и препятствовать попыткам противника разрушить переправу. Без этого моста, сам понимаешь, танки за речку не пройдут. Все, иди, лейтенант. Удачи тебе! Благословлять не буду.

Танки, подбитые советской авиацией, оказались хорошей ширмой. Разведчики в маскхалатах сползли с горки, собрались за обгоревшими машинами. На мосту стояла охрана и возились немецкие саперы. Они минировали его, часть взрывчатки заложили под опору, остальное – под настил. От взрывателей, установленных на тротиловых шашках, тянулись провода на другой берег. Покрикивал младший командир, подгоняя подчиненных.

За мостом вилась дорога, упиралась в лес, до которого было метров четыреста. На дальнем берегу стоял небольшой грузовик. На нем сюда прибыли саперы.

Разведчики подползали к мосту. Риск присутствовал наивысший. Если немцы их засекут, то все погибнут.

Шубин приказал бойцам остановиться, зарылся в снег. Распоряжение шепотом передавалось по цепи. Движение встало, люди лежали на склоне вдоль дороги и явно чувствовали себя не в своей тарелке. Можно было открыть огонь, уничтожить охрану, половину саперов. Но внизу находились другие. Они схватятся за оружие, и будут потери.

Терять людей лейтенант сегодня не хотел. Ситуация была не из тех, когда это неизбежно.

Шубин привлек внимание Иванчина, лежащего на краю, кивнул на канаву, тянущуюся вдоль дороги. Парень был толковый, забавно сморщил нос, кивнул. Он пихнул локтем Каратаева, лежащего рядом. Дескать, есть работа. Тот соображал несколько дольше, но все понял правильно. Два бойца переползли в канаву, скрылись из виду.

Шубин снова жестикулировал. Все вперед, малым ходом.

Над землей вихрилась поземка, маскируя людей, сыпал мелкий снег. Лейтенант снова приказал остановиться. Различались голоса охранников, и не стоило искушать судьбу.

Иванчин и Каратаев благополучно проползли мимо охраны. Один застыл, другой отправился дальше, к обрыву. С него хорошо просматривались опоры моста. Внизу возились саперы. На настиле тоже работали несколько человек, ломами и кирками вскрывали покрытие.

Охранника что-то насторожило. Он повернул нос по ветру, но это уже не имело значения.

– Как же мы соскучились по вам, твари! – выкрикнул Серега Каратаев, поднялся и стал стрелять в спины часовых.

Одновременно встал Иванчин, бросил гранату под опору, вскинул автомат и принялся добивать уцелевших фашистов.

Все остальные открыли беглый огонь.

Смеялся рыжий Бердыш. Мол, смотрите, какие молодцы, падают раньше выстрела!

К такому повороту событий саперы не были готовы. Охрана полегла почти мгновенно.

Внизу уцелели двое, спрятались за каменную опору. Однако Толик Иванчин не пожалел вторую гранату, и под мостом все стало тихо.

О сохранности каменных конструкций беспокоиться не стоило. Построены они были основательно, на века.

Красноармейцы уже топали по настилу, добивали раненых саперов выстрелами в головы. Четверо удирали, бросив оружие. Один запутался в проводах, которые разматывал, уронил на ногу тяжелую катушку. Меткая пуля избавила его от боли в конечности. Остальные могли уйти, если бы не Гриша Ванин. Он забрался на настил с ручным пулеметом, развел сошки, лежал как на стрельбище, опустошая диск.

– Братец, да ты первоклассный мазила! – возмутился Федор. – Мне стыдно за тебя. Уйдут же фрицы! Товарищ лейтенант, давайте выразим ему презрение!

Но саперы не ушли. Они бежали по полю, когда свинцовый вихрь настиг всю троицу.

– Ничего не может сделать сразу, – проворчал Федор, помогая брату подняться. – Тренироваться надо, боец, учиться поражать ростовые мишени.

Взрывы под опорами порвали лед, и мертвецов захлестывала вода. Тела неприкаянно болтались в проруби.

– Эх, порыбачить бы, – размечтался Бердыш. – У нас на Чалой замечательный клев зимой. Окуни с ершами в хвосты друг дружке вцепляются. Лишь бы ты их вытащил!

– Здесь нет рыбалки, Бердыш, – заявил седой не по годам Извозчиков. – Только дохлые фрицы иногда клюют.

Шубин даже не сомневался в том, что будет беда. Немцы все поняли и спешили избавиться от моста.

Глеб погнал людей на другую сторону, приказал им закрепиться под обрывом, оборудовать огневые позиции для пулеметов. Разведчики торопились, мельтешили в воздухе саперные лопатки.

Вскоре начался минометный обстрел из дальнего леса. Била единственная батарея. Сперва мины ложились с недолетом, потом – все ближе. Люди вжались в землю, отчаянно молились. Грохотало уже под носом, разлетались крупные пласты смерзшейся земли.

– Ну, братцы, даст бог, еще увидимся, – прохрипел красноармеец Краев, вполз в расщелину и надвинул на себя глиняную глыбу, оторвавшуюся от обрыва.

Минометчики целили в мост, но это оказалось трудной задачкой. Мины ложились то слева, то справа, в нескольких местах пробили лед. Обвалился пласт обрыва, хлынула осыпь, а вместе с ней и красноармеец Барковский, слава богу, живой. Он проделал пару кульбитов, выехал на лед, но быстро стал карабкаться обратно. Кто-то из товарищей подал ему руку, впустил в свое убежище.

Боеприпасы на последнем этапе зимней кампании немцы экономили. Обстрел продолжался минут пятнадцать, потом угас. Мост стоял как влитой. Разрушить его мог только целенаправленный взрыв.

Атака началась почти сразу после завершения минометного обстрела. Два грузовика с пехотой выехали из леса, буксовали на заметенной дороге.

Заработало противотанковое ружье. Косаренко откровенно мазал, с досадой выбивал из казенника отстрелянные гильзы. Только с пятого выстрела он попал в колесо. Машина задымилась, но уже стояла, а пехотинцы прыгали из кузова. Метался водитель, пытался куском брезента погасить пламя. Вторая машина встала на безопасном удалении. С нее слетели солдаты, выгрузили громоздкий пулемет с коробами патронов, разбежались, попадали в снег.

– Не вставать, экономить патроны, держаться до прихода наших! – выкрикнул Шубин.

Это был не самый простой денек. Однако у командира взвода создавалось впечатление, что немцы начинают воевать из-под палки, без огонька. Они вяло постреливали, вставали, перебегали. Солдаты устали, потеряли многих товарищей, были отогнаны от Москвы, и боевой задор у них упал. Команды старших фрицы пока выполняли, но в огонь и воду не бросались, берегли свои жизни.

Заработал пулемет, посыпалась земля с косогора. Схватился за живот и покатился вниз красноармеец Шпагин, рослый привлекательный парень из Подмосковья. К нему подобрался Бердыш, стал трясти за плечо. Боец был уже мертв, пронзительно смотрел в небо.

Посыпались гневные выкрики. Красноармейцы открыли хаотичный огонь. Заработали «дегтяри».

Немец с пулеметом уткнулся носом в снег, а ствол его оружия задрался в небо. На замену ему приполз другой, но и этот долго не продержался.

Откуда-то взялся офицер в фуражке с лихо задранной тульей, стал призывать своих бойцов не посрамить великую Германию. Немцы поднялись в атаку так, словно сделали ему одолжение, пробежали десять или пятнадцать метров и залегли.

Звуки сливались в невообразимую какофонию. Орали и строчили красноармейцы, снова ругались братья Ванины, не поделившие пулемет. Методично вел огонь из «дегтяря» невозмутимый красноармеец Косаренко.

Немцы отвечали из карабинов. Это оружие не отличалось скорострельностью, но было эффективно на дальних дистанциях.

Шубин охрип, призывая бойцов держаться. Но им и так было понятно, что отступать нельзя. Только выбежишь на мост, тут тебе и конец. Пот хлестал с лейтенанта как на курорте в знойный день. Он ловил в прицел перебегающие фигуры, одного, кажется, убил, другого ранил, но меньше врагов не становилось.

Охнул красноармеец Извозчиков, сполз с обрыва, зажимая простреленное плечо. Автомат покатился к реке, боец машинально потянулся за ним и взвыл так, как будто руку ему резали без наркоза. К раненому бросился молодой смышленый паренек Димка Краев, выхватил нож, вспорол рукав полушубка.

– Отстань от меня, иди, стреляй. Я сам справлюсь, большой уже! – прошипел Извозчиков.

Краев убедился в том, что ранение не смертельное, и вернулся на позицию.

Немцы подкрадывались все ближе, стали бросать гранаты, перебегали в дыму. За спиной своих солдат поднялся офицер.

В этот момент его и срезал меткой очередью Федор Ванин, не удержавшись, разумеется, от комментария:

– Утер я тебе, Гришка, нос!

– Подумаешь, заслуга. Да этот дядька сам тебе подставился! – огрызнулся тот.

В какой-то момент немцы словно уперлись в барьер, легли и стали зарываться в снег. Продвинуться дальше они не могли, да особо и не старались, передергивали затворы, стреляли. Их лица были как на картинке, бледные, щетинистые.

«Расхотелось фрицам воевать, – со злобой подумал Шубин, опустошая третий диск подряд. – Что им мешает в плен сдаться и жить спокойно?»

– В контратаку, товарищ лейтенант? – выкрикнул разгоряченный Пахомов. – Отбросим фашистов от моста!

– Сиди уж! – резко бросил Шубин. – Какой мне прок от вас мертвых? Держаться, с места не сходить, приготовить гранаты!

Немцы как будто услышали его последние слова. Один из них вдруг подскочил, пробежал несколько метров и с силой метнул колотушку. Для него это кончилось плачевно, но граната перенеслась через обрыв и взорвалась на льду. Этот покойник явно был легкоатлетом! Треснул лед, заволновалась речная вода.

Сержант Пахомов протяжно взвыл, сполз по откосу и стал извиваться так, словно в спину его укусила оса. Потом в нем что-то хрустнуло, и он застыл с искривленной спиной.

Полз в дыму красноармеец Барковский, улыбчивый русоволосый здоровяк из подмосковного Подольска. Он несколько месяцев занимался в тамошнем артиллерийском училище, был отчислен за поведение, недостойное советского курсанта, но как боец вел себя вполне достойно. Парень прополз незамеченным десяток метров и затаился за бугром. Когда неподалеку от него поднялись трое фрицев, он не стал тянуть резину, бросил гранату. Осколки посекли всю троицу, но Барковский не стал проверять результат. Голова его работала в правильном направлении. Он тут же пополз обратно и скатился в обрыв.

Время остановилось. На подступах к реке ничего не менялось. В снегу валялись немецкие пехотинцы, живые вперемешку с мертвыми, трещали винтовочные выстрелы. Заработал и вновь заткнулся единый пулемет вермахта.

За обрывом держала оборону горстка людей, вцепилась в окаменевшую глину. Никто из них не побежал к мосту.

Немцы сменили тактику, двинулись во фланг, надеясь на безопасном удалении выйти к реке. Их побежал встречать вдоль обрыва Леха Карабаш. Он сделал это вполне достойно, когда они крались к берегу, не ожидая каверзы, одного убил, остальных отогнал.

Наконец-то на косогоре возникли люди в светлых полушубках, загудела боевая техника. Шустрая «тридцатьчетверка» съехала по склону, обогнула гору битой техники и устремилась к мосту. Грохнуло башенное орудие. Взрыв расцвел за спиной немецких пехотинцев. Намек был более чем прозрачный.

Фрицы пустились наутек, вязли в снегу. Кто-то выбросил карабин, чтобы не мешался. В живых их осталось десятка полтора. Они спешили к своим машинам. Первый грузовик уже догорел, второй выглядел целым. Но это упущение наши танкисты быстро исправили, подбили его со второго выстрела. Солдатам вермахта пришлось самостоятельно бежать до леса и далеко не все справились с этой задачей.

Танк сбросил скорость при въезде на мост, преодолел переправу, выбрался на крутой берег. Распахнулся башенный люк, высунулась голова в шлемофоне. Танкист критически обозрел разведчиков, прильнувших к обрыву, осклабился, задрал большой палец.

– Ой, проезжай, – досадливо проговорил сержант Левитин. – А то начнешь сейчас издеваться. Как дела? Клюет ли рыбка?

Сил у бойцов уже не осталось. Они могли разве что привалиться к обрыву и дотянуться до курева. Разведчики меланхолично глядели, как танки проезжают мост, уходят в поле. За ними проследовала рота пехотинцев, вооруженных автоматами.

– Бесконечно можно смотреть, – мечтательно пробормотал Карабаш и закрыл глаза.

На правый берег Горянки переправились восемь танков и до батальона пехоты. Солдаты построились в походную колонну и поспешили к лесу. Танкисты уже прощупывали опушку, оттуда доносились рваные выстрелы. На берегу установилась какая-то трагическая тишина.

Извозчиков закончил себя перевязывать, отыскал самую безболезненную позу и тоскливо смотрел в небо. Сержант Пахомов тяжело дышал, глаза его туманились. Осколок застрял в спине, повредил позвоночник.

Когда товарищи стали переворачивать парня, он не издал ни звука, но вроде не умирал. Бойцы перевязали его. Сержант уже потерял много крови, не орал, похоже, ничего не чувствовал. Разведчики расстелили на откосе полушубок мертвого Шпагина, положили Пахомова на спину. Он не шевелился, смотрел в одну точку, только пальцы рук непроизвольно подергивались и уже побелели. Бердыш спохватился, натянул ему на руки варежки.

– Сержант, ты нас слышишь? – спросил Григорий Ванин.

– Слышу, не ори, – выдавил из горла Пахомов. – Тебя, Гришка, даже мертвец услышит. Товарищ лейтенант, я не чувствую ничего, только руки немного. А еще холодно до жути. Это нормально, товарищ лейтенант? Что со мной?

Ранение было не смертельным, но парня частично парализовало. Отказало все, что ниже спины. Он беспомощно моргал, выдавливал из себя улыбку.

– Все штатно, сержант, – успокоил его Глеб. – Сейчас медицина такая, что живо все поправит. И не таких доктора на ноги ставили. Повоюем еще. Ты только не переживай, дыши нормально и не спи, а то замерзнешь.

Он раздраженно озирался. Выжившие бойцы собрались в кучку, озадаченно переглядывались. Где все? Задачу выполнили, почему вдруг стали ненужными?

– Товарищ лейтенант, Пахомова и Извозчикова в госпиталь надо. Они тут долго не продержатся, – подал голос Левитин. – Мы-то простоим, нам по фигу, а вот они… Пешком не дотащим, долго идти, машина санитарная нужна.

– Я тебе рожу ее? – процедил Глеб сквозь зубы.

Да, получилось действительно некрасиво. Отцы-командиры про разведчиков забыли, а ведь могли бы вспомнить, благодаря кому стоит этот проклятый мост!

– Подождите, товарищ лейтенант, я сейчас кое-что выясню, – вдруг заявил Карабаш, перевалился через косогор и побежал к выезду на мост.

Там по-прежнему обретался небольшой грузовик-пикап, доставивший к мосту немецких саперов. Про него в горячке все забыли. Но вряд ли он мог принести пользу, находился почти в эпицентре боя и, скорее всего, безнадежно пострадал.

Карабаш обогнул капот, схватился за простреленный борт. Тот затрещал и развалился. Боец испуганно отпрыгнул от него.

Разведчики непроизвольно захихикали. Карабаш отмахнулся. Мол, нечего тут глазеть.

Он осторожно забрался в кабину, смел шапкой битое стекло, опустился на водительское сиденье и нажал ногой на педаль стартера. Машина неожиданно завелась! Дружно засмеялись братья Ванины. Надо же, какой подарок! Из кабины высунулась удивленная физиономия. Леха и сам не ожидал, что такое возможно. Колеса остались целыми. Машина слушалась руля, но двигалась рывками. Через минуту она подъехала к разведчикам и остановилась.

Карабаш спрыгнул на землю и заявил:

– Если придумаете что-то лучше, товарищ лейтенант, то вы выиграли.

– Ты соображаешь, что дальше будет? – осведомился Глеб. – Это немецкая машина, на ней кресты, их за версту видно. Саданут наши из пушки, и хана нам придет. Думаешь, будут разбираться, кто там едет?

– Лично я разобрался бы, – рассудительно изрек Левитин. – Какого черта немецкий грузовичок делает в нашем тылу? Красное знамя можно поднять над кабиной, но где его взять?

– Эх, были у меня в детстве алые пионерские трусы, – вспомнил ни к селу ни к городу Краев.

Ситуация сложилась странная, но бойцы засмеялись.

– Давайте просто семафорить, – проговорил Асташкин. – Будем дружно шапками махать, материться. Сообразят наши.

Идея бойцам понравилась, они стали живо ее обсуждать. Укоризненно качал головой рассудительный Серега Каратаев. Детский сад, штаны на лямках! Однако другого выхода не оставалось. Раненых нужно было срочно везти в медсанбат.

Шубин приказал грузиться. Первым разведчики подняли в машину погибшего Шпагина, затем Извозчикова. Боец кряхтел, но в целом вел себя мужественно. Сержанта Пахомова загружали чуть ли не все вместе, держали как гроб на похоронах, потихоньку перемещали в кузов. Благо левый борт начисто отсутствовал.

– Дальше кладите, – прокряхтел Иванчин. – А то вывалится по дороге, потом костей не соберем.

– Сержант, ты как? – Иванчин склонился над раненым, подложил ему под голову свернутый кусок брезента. – Что-нибудь видишь, чувствуешь?

– Вижу, мужики, травка зеленеет, солнышко блестит, – прохрипел Пахомов. – Что со мной, люди? Я точно не умер? Меня словно пополам разрезали.

Товарищи смущенно отворачивались. Иванчин что-то пробормотал про совершенно нормальную ситуацию. Дескать, до медсанбата рукой подать. Там такие болячки лечат запросто, как семечки щелкают.

Немецкую машину наши не расстреляли, хотя и пытались. Мина взорвалась в непосредственной близости от дороги. Грузовик тряхнуло, Карабаш съехал с дороги, и транспортное средство застряло. Его вытаскивали всем миром. Двое бойцов в этот момент приплясывали на дороге, махали руками, рвали маскхалаты на груди, прямо как моряки тельняшки. Обстрел прекратился. Красноармейцы выходили навстречу, удивлялись.

Майор Суслов был впечатлен такой работой, пообещал всех отличившихся представить к правительственным наградам. Разведчики между собой поговаривали, что обещать – одно, а вот жениться – совсем другое. Вряд ли в этой неразберихе дело дойдет до вручения наград. Но все равно приятно.

Раненые были отправлены в медсанбат, тело Шпагина забрала похоронная команда. В строю помимо Шубина остались одиннадцать бойцов.

Полевая кухня стояла в заснеженной деревушке, под навесом колхозной конюшни. Лошадей там давно не было, но запах остался. Бойцы ворчали. Больше разместиться было негде. Но это не имело значения. Ели они за целую роту, давились надоевшей кашей.

После еды, под грохот канонады, состоялось построение. Шубин прохаживался вдоль шеренги, всматривался в серые лица.

– Молодцы, парни, – сказал он. – Вы сделали все, что могли, и даже больше. Главное, выжили, значит, еще повоюем. Начальство отвалило нам от своих щедрот аж восемь часов на отдых. Мы их заслужили. Советую время не терять, отыскать пустую избу и спать. Левитин, выставить пост, меняться каждый час. Майор Суслов знает, где мы, при нужде пришлет нарочного. Хотя думаю, что в эти часы ему будет не до нас. А я вас покину, если не возражаете, на пару часов. Сержант Левитин будет в курсе, где меня найти.

– А если возражаем, товарищ лейтенант? – с улыбкой спросил Григорий Ванин. – Как же мы без вас? А вдруг война или что похуже?

Разведчики прятали ухмылки. Очевидно, на лице их командира было что-то написано.

– Если и возражаете, то я вас все равно покину, – отрезал Глеб. – Скоро вернусь, загрустить не успеете.

– А куда вы, товарищ лейтенант? – осведомился Барковский.

Шубин остановился напротив рослого бойца. Парень пожалел о том, что спросил. Перед начальством лучше помалкивать. Он засмущался под насмешливым взглядом лейтенанта, стал переминаться с ноги на ногу, сделал глуповатое лицо.

– Вот скажи, Барковский, за что тебя вытурили из артиллерийского училища?

– За жадность, товарищ лейтенант, – тут же выдал Краев, стоявший рядом. – Все отличные отметки себе забрал, другим ни одной не оставил.

Шеренга грохнула, хотя настроение у бойцов было не праздничное. Усилился ветер с запада. Шум канонады нарастал, как будто не советские войска двинулись в наступление, а наоборот.

– Не за любопытство, нет? – строго спросил Шубин.

– За драку, товарищ лейтенант, – ответил Барковский и сокрушенно вздохнул. – Девушку с одним товарищем не поделили в увольнительной. В общем, в парке музыка играла. Этот нехороший человек к моей девушке стал моститься. Он считал, что ему все можно, если папа большой начальник в политическом управлении Московского военного округа. В общем, слово за слово, мордой по столу. Если бы я не толкнул его на патефон, то обошлось бы. Но вот так вышло. Все разбилось, люди в парке без музыки остались, да еще этот петух на меня наскакивал, своим отцом размахивал. В общем, врезал я ему в зубы. Это, конечно, лишнее, но не сдержался. Потом все вывернули так, словно я чуть не антисоветчик, нанес подлый удар в спину Советской власти. Преподаватели у нас хорошие были, дело замяли, но пришлось документы забрать, а жалко. У меня на стрельбах было восемь попаданий из десяти, лучше всех выступал.

– А девушка что? – под сдавленный гогот спросил Шубин.

– А с девушкой все отлично. Она со мной осталась. – Улыбка на лице красноармейца цвела от уха до уха. – Я уже срочную отслужил, после отчисления на завод устроился, так она ко мне в комнату жить переехала, хотя у родителей большая квартира. Все хорошо у нас. Письмо позавчера прислала, сообщила, что на мой завод устроилась, в контору. Только пожениться не успели, долго планировали, решали, а потом Гитлер, зараза, границу перешел, и все насмарку.

Наступление не складывалось. Советские войска продвинулись на запад, но натолкнулись на хорошо организованную оборону. Эти территории Волоколамского и Зубцовского районов немцы держали прочно, опирались на полицаев, которых в Подмосковье развелось как собак нерезаных. Бой шел в нескольких километрах от деревни. По большаку за северной околицей на запад двигались танки и груженые полуторки.

Шубин шел по деревне. На восточной окраине населенного пункта расположился узел связи, там же обосновались полковые штабисты. В избе поселкового совета работал госпиталь, куда свозили раненых с переднего края.

– Товарищ лейтенант! – бросился к нему смутно знакомый сержант. – Вы свою девушку ищите, товарища Томилину, да? Она где-то там, в крайних избах. Ее местные бабы увели. Несколько шальных снарядов упали, свинарник разнесли к чертовой матери, еще по мелочам. Она контужена, кажется.

Шубин сорвался с места. Сердце его застучало.

Майор Суслов, в отличие от бывшего покровителя Насти майора Драгунского, присутствие женщин в боевых частях не одобрял.

– Мужчины еще не кончились в Советском Союзе, – как-то раз сказал он Шубину. – Вот когда нас не останется, тогда пусть бабы воюют.

Боевое прошлое красноармейца Томилиной майора не впечатлило. Он отстранил Настю от участия в боевых операциях, что Глеб решительно приветствовал. В медсанбате от нее было мало пользы.

Шубин предложил использовать девушку в качестве инструктора по диверсионной работе. Идея командиру полка понравилась, но от нее тоже пришлось отказаться. Бойцы не стерпели бы, если бы их стала натаскивать баба.

Сейчас она числилась в саперном взводе, но и там это никто не приветствовал. Девица была занята, шансов никаких, а печься о ее безопасности просто так никому не хотелось. Почему-то все окружающие были уверены в том, что Настю и лейтенанта Шубина связывают бурные амурные отношения.

– При первой же возможности отправлю ее в Москву, – заявил майор. – Уж не обессудь, Шубин. Навоевалась баба. Ты лучше ребенка ей заделай, пусть рожает. А будет возмущаться, отправлю в центр подготовки разведывательно-диверсионных групп. Эти ребята действуют и продолжают гибнуть.

Расстояние от столицы до передовой выросло. Отправлять юнцов жечь колхозные овины стало труднее. Теперь их подготовка производилась в прифронтовых населенных пунктах, благо отбоя от вчерашних школьников не было.

Девушку он нашел в крайней избе, с трудом отыскал тропинку, петляющую к крыльцу среди сугробов. По своему обиталищу блуждала седая бабка не самой располагающей наружности, костлявая, страшная, в толстой кофте и валенках. В доме было натоплено, потрескивали дрова в печи.

Старуха подметала пол, неласково косилась на незваного гостя. На попытку объяснить причину визита только отмахнулась, кивнула острым, как у Бабы-яги, подбородком. В воспаленном мозгу Глеба тут же возникла фантазия. Сейчас она посадит девушку на лопату, засунет ее в печку и зажарит.

Настя сидела на кровати в дальней комнате, одетая по форме, только без ремня, будто под арестом. Она постриглась очень коротко, видимо, сама кромсала себя перед зеркалом. Симпатичное лицо осунулось, глаза потускнели и запали.

На его появление девушка отреагировала как-то вяло. Она подняла голову, не сразу поняла, кто перед ней, потом, поколебавшись, отложила книгу.

– Глеб? – Голос ее дребезжал, изменился до неузнаваемости.

Она действительно была контужена, но вроде не критично. Симптомы проходят через несколько дней. Однако последствия могут напомнить о себе и спустя многие годы.

– Ты почему не в госпитале? – спросил он и присел рядом, чувствуя растущее смущение.

– Зачем, товарищ лейтенант? – прошептала девушка. – Ничего страшного со мной не случилось. Иногда рвет, голова кружится. Это пройдет. Пусть лечатся другие, им нужнее, не хочу чужое место занимать. Господи, как же хорошо, что ты живой. – Она пристроила голову ему на плечо, вяло улыбнулась. – Мне сказали, что ты ушел на важное и сложное задание. Я нервничала, не могла найти себе места. Потом эта контузия, будь она неладна. Это дело и правда было тяжелое? – Настя отстранилась, посмотрела ему в глаза. – Не обманывай, Глеб, я знаю тебя, как облупленного. Ты пропал на четыре дня, мы тогда еще к Волоколамску подходили.

– Многие погибли, – прошептал Глеб. – Было нас три десятка, осталось одиннадцать. Но все в порядке, задание мы выполнили.

Настя растерянно молчала, у нее дрожало плечо. Никто на этой войне не питал иллюзий. Сколь веревочка ни вейся, а конец придет. Лучше, конечно, позже, чем раньше, но это тоже вопрос спорный. Непросто жить в постоянном ожидании.

– Ты здесь живешь? – Он посмотрел по сторонам.

Избушка была старая, комнатка маленькая. Единственное окно выходило на огромный сугроб.

В дверном проеме показалась старуха. Она смерила их пронзительным взором и удалилась, пошаркивая валенками.

– Да, побуду еще день-другой, пока состояние не улучшится. Баба Дуся не такая страшная, как кажется. Просто она мужчин не любит, а ко мне терпимо относится. Если совсем становится страшно, то дверь закрывается, и крючок есть. Ты как здесь оказался?

– Не знаю. – Шубин пожал плечами. – Просто шел мимо, и сказали мне, что мою девушку контузило.

– Я твоя девушка? – спросила Настя, и в глазах ее что-то заблестело.

– Не знаю. – Кровь прилила к щекам Глеба. – Мне так сказали, а я испугался. – Он взял ее за руку.

Кисть была горячей, пульсировала жилка на запястье. Настя не шевелилась, словно окоченела.

Глеб опомнился, убрал руку и проговорил:

– Поезжай в тыл, хватит с тебя. Мы уже не настолько слабы, чтобы использовать женщин. Ты отлично воевала, молодец, опытный боец, мне жизнь спасла, да и другим. Но это не может длиться вечно. Отправляйся в Москву, будешь жить в общежитии, найдешь себе работу.

– Ты приедешь ко мне? – с надеждой спросила девушка.

Он ответил утвердительно, но переборщил с паузой. У девушки задрожали губы, она все понимала. А он, хоть тресни, так и не разобрался со своими чувствами. Как ребенок, ей-богу. Настолько сознательный?

А кому нужна его проклятая сознательность прямо сейчас, когда повсюду смерть, и ты не знаешь, наступит ли завтра? Жива ли Лида Разина? Увидятся ли они когда-нибудь? А жизнь пролетает, и сердце щемит ежедневно.

Вошла старуха с веником и совком, стала подметать, хотя в избе было чисто. Она намеренно повернулась к ним спиной, упорно действовала на нервы.

Настя улыбнулась с какой-то неясной скорбью, погладила Шубина по руке. Ему стало совсем неловко. Он пробормотал, что, может быть, еще вернется, должен бежать, завтра снова в строй, поднялся и заспешил к выходу, но просто не мог не обернуться. Девушка смотрела на него с щемящей тоской, да и у него было пакостно на душе.

В избе на западной окраине было тихо как на заброшенном погосте. На столе валялась газета «Красная Звезда» четырехдневной давности, стояли пустые алюминиевые кружки. Доблестные разведчики спали беспробудным сном. Временами вздрагивала земля, где-то выли мины и падали снаряды, но это никому не мешало. Выражение «пушка не разбудит» обрело буквальное значение. Бойцы спали на койках, на лавках, составленных вплотную, на полу, подложив под себя все, что нашлось в избе.

Краев забрался на русскую печь. С верхотуры торчали ноги в валенках.

Глеб побродил по храпящему царству, вышел на крыльцо, закурил. К нему подошел часовой, красноармеец Каратаев, которому выпало дежурить первому.

– Погуляли, товарищ лейтенант? Все хорошо? – Темные глаза смотрели с хитринкой из-под спутанных бровей.

– Все хорошо после войны будет, Каратаев. А пока терпимо. Есть новости?

– Посыльный прибегал от комполка, – не без удовольствия проговорил боец. – Думали, в бой зовут, а все наоборот. Можем отдыхать до утра. В восемь ноль-ноль должны стоять как влитые перед ясными очами командира полка. Что-то не ладится с наступлением, буксуют наши, но, может, ночью еще чуток продвинутся. Так что все спокойно, товарищ лейтенант, можно спать.

До ночи оставалось несколько часов. Уже стемнело, люди начали просыпаться. Зевающий Иванчин сменил часового. Асташкин потащился на колодец за водой. Печь топилась, и дрова в поленнице еще не иссякли. Люди курили, жевали паек, пили жидкий чай, когда вскипела вода. Потом они опять разбрелись по спальным местам. Когда еще удастся так отдохнуть?

– Ложитесь на кровать, товарищ лейтенант, – сказал хитроватый шатен Бердыш. – Я уже три часа на ней сплю, все кости отдавил. Пружины жесткие, сетка как каменная. А мне на пост скоро.

– Это ты мне сейчас одолжение делаешь? – под смех товарищей спросил Шубин. – Спасибо, Бердыш. На тебе, боже, что нам негоже. Ты сам не с Дерибасовской, случайно?

– С Николаева, – ответил боец. – Это там же, рядом. Так не в обиду же, товарищ лейтенант. Вдруг вам понравится? А Толик Иванчин с поста вернется, так он не барин, может и пешком постоять.

Кровать действительно оказалась не лучшим подарком. Ее хозяева, местные пенсионеры, наверняка знали толк в ортопедии.

Глеб спал какое-то время, потом очнулся. Ныла спина, затекли конечности. Комом в горле встала тоска.

Лейтенант сполз с кровати, пристроился у печи, подбросил в нее дров, потом в лунном свете, струящемся из окна, взглянул на циферблат наручных часов. Всего-то половина первого.

Изба ходила ходуном от богатырского храпа. Подрагивали копеечные тарелочки в древнем серванте.

Душа Глеба маялась, он курил у скрипучей форточки. Что-то тянуло его, мотало нервы. Грустное лицо Насти стояло перед глазами.

Глеб оделся, взял автомат, вышел на крыльцо, снова закурил, набирался храбрости.

Неподалеку мялся Косаренко.

– В путь-дорогу, товарищ лейтенант? На перекур могли бы и без автомата выйти.

Какие же мы наблюдательные!

Шубин прислушался. Где-то недалеко надоедливо тявкала собака. Работали автомобильные моторы в окрестностях госпиталя. На западе рвались снаряды, но интенсивность обстрела была крайне низкой, наступление явно выдыхалось.

– Отлучусь, – заявил Шубин. – Случится что-то важное, я в крайней избе на восточной околице. Белые наличники, три березы в палисаднике. Но это на крайний случай.

Он фактически бежал, ноги не могли идти спокойно, отмахивался от бдительных часовых, называл себя. Голова вспотела под шапкой, сердце выскакивало из груди.

Глеб подошел к избе и тут же отпрянул от окна, задернутого занавеской. Из-за него доносился залихватский храп. Он не сразу сообразил, что это баба Дуня. Ей бы Соловьем-разбойником работать на развилках проселочных дорог.

Перед другим окном высился гигантский сугроб, надежно охранял женскую честь. Но Шубин не привык отступать. Он лез через снежную массу, разбрасывал ее руками, насилу пробился к окну, перевел дыхание, постучал.

Занавеска откинулась практически сразу. Видимо, девушка услышала подозрительную возню за окном. Ее глаза блестели. Она схватила его за ворот, перевалила в комнату. Оба упали под окном, возились, сдавленно смеялись. Самое опасное – если проснется бабка. Настя первой поднялась, закрыла окно и приложила палец к губам.

– Шубин, ты с ума сошел! – Она задыхалась от волнения, прижималась к нему, и он ее не отталкивал.

Женщина дрожала в его руках, дышала с надрывом. Это было форменное безумие.

Он тоже не мог говорить. Что-то запретное, очень сладкое накрыло его с головой, отключило ум и совесть. В горле у Глеба перехватило, он бормотал что-то бессвязное, жалкое. Лунный свет озарял людей, прижавшихся друг к другу. Они отступили от окна, попятились к кровати. Шубин пристроил на пол автомат, стаскивал с себя полушубок, обмундирование.

Настя помогала раздеться, но лучше бы не делала этого, только мешалась. Она стащила через голову свою гимнастерку, путалась в галифе, в мужском нательном белье, потом целовала его, не давала рот раскрыть, заводилась, стонала.

Шубин знал, что будет раскаиваться, но только не в эту минуту. Страсть накрыла его, отбросила все постороннее. Женщина нервно смеялась, всхлипывала, глотала слезы. Мол, как же долго ты шел к этому. Я так заждалась!..

Полчаса они не могли оторваться друг от друга. Забылась война, отступили моральные обязательства перед другими людьми. Девушка ластилась к нему, не могла нацеловаться, прижималась так, словно срастись с ним хотела.

– Глебушка, спасибо тебе, – прошептала Настя. – Почему же я так тебя люблю? А ты молчи. – Она зажала ему рот ладонью. – Если скажешь что-то похожее, значит, соврешь. Я же знаю. Лучше ничего не говори, дай счастье ощутить.

Он откинулся в изнеможении, сполз с кровати, стал судорожно искать папиросы. Глеб курил, пускал дым в потолок. Настя свернулась змейкой у него на груди, тихо посапывала.

– Грязный ты мой, – прошептала она, обняла его за шею, закрыла глаза от удовольствия, потом пришла в себя, села на кровати, откинула голову к стене, натянула на грудь одеяло.

Занавеску задергивать они не стали. Лунный свет блуждал по узкой комнате, озарял лица мерцающим светом.

– Не верится, товарищ лейтенант. – Девушка тихо засмеялась. – Вот ты и снизошел до меня. Согласись, это было больше, чем просто хорошо.

– Никогда такого не было, – признался Глеб. – Не знаю, что и сказать, Настя.

– Только не уходи, ладно? – заволновалась девушка. – А то начнешь сейчас собираться, скажешь, что на службу пора, а я такого не вынесу. Нехорошо мне, Глеб. Вообразила себе, что если расстанемся прямо сейчас, то уже никогда не увидимся.

– Увидимся, – не очень уверенно проговорил Глеб. – Непременно встретимся. Нас не убьют. Не уйду, не бойся. До утра мы можем быть вместе.

– Вот и здорово, Глебушка. Спать сегодня не будем. Да шучу я, не пугайся, понимаю, что завтра снова на службу, ты должен отдохнуть. Давай еще обнимемся. Иди ко мне.

Он не ожидал столь бурной страсти. Русские женщины обычно сдержанные, любить умеют, но делают это как-то по-своему, не выходя за пределы. Настя же была этой ночью страстной любовницей, не могла оторваться от него.

Она и утром, когда проснулись, вцепилась в него, бормотала «не пущу», дрожала. Он мог позволить себе немного полениться, время терпело. Посыльный в дверь не стучал, все было спокойно. Канонада уши не раздражала. Паника в душе не успела разгореться. Дезертиром его не объявят, парни знают, где он. Глеб откинулся на подушку, утер со лба холодный пот.

Заскрипела кровать в соседней комнате, зашлепали ноги по полу. Настя ахнула, выскользнула из-под одеяла, добежала до двери, закрыла ее на крючок.

«Ночью надо было запираться», – подумал Глеб.

Быстрые движения были девушке противопоказаны. Она зашаталась, глупая улыбка расцветила заспанную мордашку. Шубин тихо ахнул, бросился к ней, довел до кровати. Они лежали и молчали. По дому шаталась злая старуха, что-то ворчала себе под нос. Бренчали тазики.

Потом она ушла во двор, Настя расслабилась и прошептала:

– Потрясающе! Немцев в разведке не боялась, особистам грубила, особенно одному из них, собравшемуся лишить меня непорочности, а какую-то старуху испугалась. Вот она, магическая сила русских сказок.

– Милая, мне надо идти. – Шубин ласково погладил ее по голове.

– Нет! – Настя побледнела. – Глеб, умоляю, еще немножко. Возьми меня с собой, уговори начальство. Сам знаешь, что от меня будет только польза. Если умереть придется, так вместе. Или только я, а ты живой останешься. Правда, Глеб. Хочешь, я побуду твоим ангелом-хранителем? – Девушка положила подбородок ему на грудь, посмотрела на него ясными глазами.

Он мог убеждать, возражать или молчать. Сама поймет, дело нехитрое.

Настя все поняла, трагично вздохнула. Когда он открыл окно, она просто прижалась к нему, молчала, а потом смотрела, как Глеб брел по пояс в снегу и пропал за углом.

Странно, но он не чувствовал угрызений совести. Возможно, они появятся через какое-то время.

Глава 5

Наступление выдохлось, советские войска встали в четырнадцати километрах от Волоколамска и дальше не продвинулись ни на шаг. Германская армия была побита, сократилась, но все еще оставалась грозной силой, способной на самые неприятные сюрпризы. Наши батальоны ушли за мост и сутки бились в полях и перелесках, тщась расширить плацдарм. Танки нарвались на минное поле и отошли.

Красноармейцы рыли землянки, блиндажи, соединяли их ходами сообщений. Ходили слухи, что на данном рубеже придется задержаться. Поэтому позиции бойцы оборудовали основательно, утепляли землянки. Возгласами одобрения были встречены грузовики с новенькими буржуйками, самой ходовой продукцией нескольких московских заводов.

Мост, отбитый Шубиным, остался в советском тылу.

Немецкий грузовичок разведчики перекрасили, нарисовали красные звезды на бортах, так, для самых бестолковых. Машина весело бежала по накату. Бойцы, вытянув шеи, провожали глазами место недавнего боя.

Передний край начинался в трех километрах от моста. Вились траншеи, выделялись бугорки землянок и блиндажей. Открытые участки простреливались.

Сил для наступления у немцев не хватало, но боеприпасы у них имелись. Мины и снаряды противник изводил с ожесточением, мстя за свои неудачи в зимней кампании. Как минимум дважды в сутки наши позиции подвергались жестоким обстрелам. Советская сторона отвечала на это тем же.

К моменту прибытия Шубина подготовка позиций близилась к завершению. Мелькали лопаты на опушке. Бойцы работали ломами и мотыгами, выносили из леса срубленные деревья, распиливали их на бревна. Когда начинался обстрел, они бросали дела, укрывались в наспех вырытых траншеях. Немцы забрасывали наши позиции минами. Из дальних лесов били их тяжелые орудия. Однако попыток продвинуться не предпринимала ни одна сторона.

Немецкая бомбардировочная авиация попыталась зайти на цели. Но господство в воздухе фашисты утратили, прикрывать самолеты им было нечем. Навстречу противнику вышло звено истребителей. «Юнкерсы» вывалили бомбовый запас на подступах к позиции и спешно ретировались. Одну из машин советским летчикам удалось подбить. Она красиво падала в далекий лес, волоча за собой шлейф дыма. Красноармейцы кричали пилотам, опускающимся на парашютах, все, что о них думали.

Однако второй воздушный налет оказался чуть более удачным. Бомбежка нанесла некоторый урон переднему краю. Ударная волна снесла брустверы. Погибли и получили ранения несколько солдат.

Разведчики в этот момент находились на переднем крае, осматривали в бинокли позиции врага. Братьев Ваниных засыпало землей. Товарищи откопали их, принялись трясти. Парни зачумленно моргали, а потом одновременно пришли в себя, стали обкладывать фашистов отборной руганью.

Других источников беспокойства пока не было. Однако обстрел мог начаться в любой момент.

– Лупят как проклятые! – заявил Леха Карабаш, вытряхивая из-за ворота глину. – Медом им тут намазано или как? В чем дело, товарищ лейтенант?

– Фрицы решили, что на этом участке мы готовимся наступать, – ответил Шубин.

– А это так?

– Сомневаюсь. Но им же не докажешь, пока не перейдешь в наступление на другом участке.

До Нового года осталось четыре дня. Каждый втайне надеялся на то, что доживет до него. Враг от Москвы отброшен, угроза снята. Дайте, товарищи командиры, людям спокойно отметить праздник, а потом и ведите в наступление. К тому же о его подготовке пока ничего не говорило. Сил было мало, подкрепления не подходили, нездоровая суета в штабах не отмечалась.

Бойцы срезали в лесу маленькие елочки, волокли их на позиции, ставили их в низинах и перелесках, украшали фигурками из продуктовых оберток, стреляными гильзами, сломанными зажигалками. В ротах уже назначали Дедов Морозов, кто-то на полном серьезе предлагал пригласить девчонок из окрестных деревень на роль Снегурочек. Выпить бойцы, конечно, тоже планировали, хотели посидеть у костра, погорланить песни советских композиторов.

Новый год в стране разрешили отмечать только в тридцать пятом году. Вновь, как и прежде, появились елочка, хороводы, был придуман Дед Мороз. Снегурочку на самом верху одобрили в тридцать седьмом. Советская ребятня была в восторге. Взрослые тоже радовались. Стране решительно не хватало праздников, чтобы все в едином порыве, под звон бокалов, под сердечные поздравления руководителей партии и правительства. Рождество было отменено в двадцать девятом как чуждый буржуазный праздник. А теперь, как ни крути, возвращалось большинство его атрибутов, хотя под другой вывеской.

На советский Новый год немцам было глубоко плевать. 25 декабря они отметили католическое Рождество и в этот день практически не расходовали боеприпасы, а потом опять увлеклись обстрелами. 27 декабря их интенсивность стала наивысшей.

Разведчики сидели в траншее, когда прилетели первые снаряды. Сперва они взрывались за передним краем, потом – все ближе к позициям.

– Снова сказка про белого бычка, – пробормотал, сплюнув сквозь зубы, Косаренко. – Помолимся, братцы-товарищи, отведем беду?

В этот день рвались снаряды крупного калибра.

– С козырей пошли фрицы, – пошутил какой-то остряк.

В траншею спрыгнул посыльный из штаба старший сержант Ратников, отряхнулся, козырнул, присел на корточки и заявил:

– Вас к майору Суслову, товарищ лейтенант.

– Серьезно? В такую непогоду?

Разведчики нервно засмеялись. Они сидели, прижавшись к стене траншеи, ежились, когда вздрагивала земля.

– Так получилось, – сказал посыльный. – В тот момент, когда он вас вызвал, непогода еще не разгулялась. Что мне ответить командиру полка, товарищ лейтенант? Вы соизволите перенести визит? – Сержант замолчал, оскалился и побежал обратно.

На этот раз он предпочел длинную дорогу по запутанным ходам сообщений. Парень был опытный, догадывался, чем чревата беспечность.

Вызов к начальству игнорировать не стоило. Шубин крикнул Левитину, чтобы тот исполнял его обязанности, и припустил за гонцом.

Вскоре он пригнулся, пролез в командирский блиндаж, отдал честь. Два офицера оторвались от карты, подняли глаза, воспаленные от недосыпания. Сердце у Шубина екнуло. Помимо Суслова в блиндаже присутствовал заместитель начальника разведки дивизии майор Измайлов.

– Испугался, лейтенант? – осведомился тот и усмехнулся. – Не бойся, проходи. Есть работа для тебя.

– По поводу Амосова, товарищ майор? – осведомился Глеб. – Не поймали еще предателя?

– Не поймали, – ответил Измайлов и поморщился. – Как сквозь землю провалился. Ты, между прочим, тоже приложил к этому руку. Ладно, не обижайся. Возможно, он и тот тип из абвера до сих пор в Волоколамске отсиживаются. Или разделились, поодиночке к своим выбирались. Но это вряд ли. У Хансена был приказ ни на минуту не оставлять Амосова. Наши специальные подразделения ищут их.

– Найдут, товарищ майор. Обязательно найдут. Это дело времени.

– Предлагаешь ждать до сорок третьего года? – спросил Измайлов и усмехнулся. – Согласно прогнозам некоторых военных аналитиков, именно в этом году закончится война. Поздно будет, успеет натворить дел. Ладно, разберемся с предателем. Ты здесь по другому поводу. Разрешишь, Федор Панкратович?

– Конечно, товарищ майор, это ваше поле деятельности, – сказал командир полка и пожал плечами. – Только учтите, что у Шубина в строю чуть более десятка бойцов осталось.

– Этого хватит, – заявил Измайлов. – Подтягивайся к карте, лейтенант.

Неподалеку прогремел взрыв. С потолка на карту осыпалась глина. Командир полка поморщился.

Измайлов невозмутимо смел мусор ладонью и проговорил:

– Что-то фрицы сегодня распоясались. Озвучиваю вводную, Шубин. Стоять нам в этой местности, похоже, долго. Недели две проторчим тут, это минимум. При худшем раскладе – больше. Пока подкрепления подтянутся, вечность пройдет. Противник тоже не будет сидеть без дела. Такое положение на всем протяжении Западного фронта. Руководство приказало нам установить связь с партизанами. Территории западнее Волоколамска, Зубцовский и Ржевский районы немцы забрали еще в октябре. Теперь они наводят там свои порядки, терроризируют население. В городах и поселках действует новая власть, подняли головы мерзавцы всех мастей. Они служат в полиции, работают в местных администрациях. Партизанское движение есть, но вялое и слабо организованное. Отряды не объединяются друг с другом и не имеют постоянной связи с центром. Руководство требует координировать их действия. Главная цель на нашем направлении – село Бурмиха, крупный транспортный узел. Здесь проходит железная дорога, расположены важная станция и крупное складское хозяйство. В районе сходятся несколько автомобильных трасс. – Измайлов ткнул карандашом в точку на карте, расположенную в пятнадцати верстах западнее занимаемого рубежа. – Инфраструктуру немцы используют, насколько это возможно. Постоянно разгружаются эшелоны, со складов осуществляются поставки в соседние части. Главный арсенал находится на улице Часовой. Это северная часть поселка. Местность вокруг городка сложная, лесистая, холмы, овраги. Вокруг Бурмихи рассыпаны два десятка деревень. Вот здесь, в лесах восточнее села, действует крупный партизанский отряд. Командир – товарищ Разжигаев Прокопий Тарасович, бывший второй секретарь Зубцовского района. Человек проверенный, надежный, наш до мозга костей. До войны я знал его лично. Мы встречались, когда в районе сооружались запасные укрепленные позиции и командные пункты. Отряд довольно крупный. У Прокопия Тарасовича семьдесят штыков. По крайней мере, так было две недели назад, когда он последний раз выходил на связь. Дальнейшая судьба партизан нам неизвестна. Мы надеемся, что отряд продолжает борьбу, а молчание обусловлено поломкой единственной рации, которая там есть.

– Семьдесят штыков, это крупный отряд? – спросил Глеб.

– А ты полагаешь, что в лесах спряталась армия? – резко проговорил майор. – Еще раз повторю, движение разобщено, хромает дисциплина, люди слабо мотивированы. Это гражданская публика с разным уровнем ответственности. Многие даже в армии не служили. В деревнях сильны антисоветские настроения, как ни грустно это признать. Фашистские пропагандисты грамотно муссируют тему партийных ошибок, допущенных в тридцатые годы. Они были, спору нет, и наше руководство это самокритично признает. Многие идут в полицаи из-за страха, кого-то раскулачили, у кого-то родственники состояли в антисоветских группах и участвовали в заговорах. Собрать людей под своим началом, сплотить их вокруг себя в условиях постоянной смертельной опасности не так-то просто, лейтенант. Твоя задача – добраться до этих лесов, установить связь с товарищем Разжигаевым, снабдить его хорошей рацией. Нас интересует Бурмиха. Необходимо собрать сведения о деятельности транспортного узла, выяснить, какое количество войск через него проходит, куда направляются подкрепления, количество живой силы, вооружения. Давненько мы не слышали, чтобы партизаны в этом районе пускали под откос воинские эшелоны. Цель товарища Разжигаева, а значит, и твоя, товарищ Шубин – пакгаузы на станции и арсенал на улице Часовой. В идеале все это хозяйство должно быть уничтожено. Плюс пара диверсий на объектах инфраструктуры и штаб моторизованной дивизии, находящийся на улице Кавалерийской. Это как максимум. Как минимум – установление связи с партизанами, сбор сведений и суматоха во вражеском тылу. Земля должна гореть у оккупантов под ногами. К моменту нашего наступления в их тылу должен царить хаос, транспортные цепочки должны быть разорваны, а подвоз боеприпасов – нарушен. Совместная деятельность твоих людей с партизанами горячо приветствуется. Тебе предоставлена относительная самостоятельность. Ты понимаешь, о чем речь?

– В общих чертах, товарищ майор. Как я должен связаться с руководством партизанского отряда?

– Мы не знаем, что у них произошло за последние четырнадцать дней. Возможно, отряда уже нет. Но будем надеяться, что есть. Доберешься, доложишь, потом решим, какой стратегии тебе придерживаться. Деревня Худяково вот здесь, между лесистыми холмами. Вокруг нее раскинулся Таменский бор, в глубине которого расположена база товарища Разжигаева. До Бурмихи по прямой километров шесть. Вторая изба к западу от деревенского медпункта, во дворе уродливая рябина. Связного зовут Порфирий Савельевич. Раньше он работал завскладом в колхозе, подозрений у немцев вроде бы не вызывает. Пароль: «Вам привет от старосты Купрейко». Отзыв: «Низкий поклон Павлу Никодимовичу». Старосты Купрейко, если что, в природе не существует. Человеку, давшему правильный ответ, можно доверять. Прибудет партизан из леса и сопроводит вас на базу.

– Понятно, товарищ майор. Я все запомнил.

– Готовьте людей, Шубин. Рейд на неделю. Надеюсь, этого времени вам хватит на все. Возьмите у связистов рацию, сухой паек берите на двое суток. Выйдете к партизанам, встанете у них на довольствие.

Снова вздрогнула земля. Артобстрел вроде бы начал утихать и вдруг разгорелся с новой силой. Посыпалась глина с потолка, от взрывов снарядов зазвенело в ушах. На улице кто-то истошно закричал, видимо, был ранен.

Комполка Суслов чуть побледнел, сглотнул, но не поменялся в лице. Майор Измайлов снова смел мусор с карты, с досадой покачал головой. Мол, эти артобстрелы так мешают!

Снова раздался грохот, пошатнулся блиндаж, заскрипели бревна, и из щелей стала лепешками вываливаться земля.

«Сейчас шарахнет по крыше!» – со страхом подумал Шубин и, наверное, поменялся в лице, как-то выдал свой испуг.

Майор Измайлов поднял голову, усмехнулся и сказал:

– Спокойно, лейтенант, обстрел скоро закончится. А вы молодец, умеете держаться, когда страшно. На чем мы остановились? Рекомендую взять всех своих людей. В лесах они вам понадобятся. Пойдете здесь, на стыке моторизованных батальонов противника. Наши артиллеристы отвлекут внимание немцев, и вы этим воспользуетесь. Выступите в полночь. Утром будете на месте. В течение дня ждем от вас радиограмму. Все понятно? Хотелось бы еще сказать несколько слов про нашего общего знакомого. Я имею в виду Амосова. Невелик шанс, что ваши дорожки пересекутся, но чем черт не шутит…

Снаряд упал практически на блиндаж! Взрыв яростно ударил по ушам, дрогнула земля под ногами. Ударная волна вдавила внутрь стену.

В последний момент мелькнуло окровавленное лицо комполка Суслова. Его буквально раздавил рухнувший потолок. Майор Измайлов куда-то отлетел вместе со столом и картой. Ломались бревна, сыпалась земля как из ковша экскаватора!

Отвалившееся бревно ударило по голове лейтенанта, повалило его на колени. Он машинально прижался к осыпавшейся стене, закрыл пострадавший затылок руками. Боль была адская. Сознание Глеба помутилось. Он ждал второго удара, который сплющил бы его, прибил к земле, похоронил. Над головой у него что-то ломалось, перекрестились огрызки наката, создали худой полог. Только это, надо полагать, и спасло Шубина от смерти. Все рушилось, трещало, где-то неподалеку кричали люди.

На него обильно сыпалась земля, перемешанная с камнями. Он повалился лицом вниз, но как-то подтянул под себя колено, яростно работал руками, отгребал землю. Глеб должен был проделать отдушину, чтобы не задохнуться в этой могиле.

Глеб потерял сознание. В какой-то момент отдушина закупорилась, прекратилось поступление кислорода. Но обстрел прекратился, красноармейцы уже работали.

– Здесь комполка! – орал кто-то страшным голосом. – Братцы, откапывайте!

– И наш командир лейтенант Шубин был здесь! – выкрикнул подбежавший разведчик. – Его майор Суслов вызвал! Ребята, кто-нибудь видел Шубина?

Навалились все разом, хрипели, матюгались, растаскивая тяжелые бревна.

– Здесь он! – возбужденно заорал красноармеец Каратаев. – Живой! Сейчас вытащим его.

Бойцы схватили лейтенанта за шиворот, трясли его.

Мозги Глеба еще не омертвели без подачи кислорода. Он пришел в себя, кашлял, задыхался, схватился за горло. Глаза лейтенанта чуть не выскочили из орбит. Бойцы хлопали его по спине, били по щекам, потом схватили под локти, поволокли из груды древесины, перемешанной с глиной. Он скорчился и пытался хоть как-то оценить эти события.

Сам Шубин не особо пострадал. Он получил, несколько ушибов, уж как-нибудь переживет такую беду.

Обстрел завершился. Погибло много людей. Из соседних траншей красноармейцы вытаскивали мертвые тела.

Голова Шубина вернулась на место. Он бросился к остаткам блиндажа. Бойцы как раз выносили офицеров в траншею.

Комполка Суслов погиб, был какой-то тряпичный, ни на что не реагировал. Кровь залила его голову.

Майор Измайлов получил проникающее ранение в область живота и переломы ребер. Он находился в сознании, когда красноармейцы укладывали его на носилки, смотрел на мир широко открытыми мутными глазами. Прогнозы были неутешительные. Сомнительно, чтобы после такого кто-то смог бы встать на ноги. Майор тяжело дышал, пытался приподняться. Из его рта вытекала кровавая пена. Санитары бинтовали грудь, чтобы хоть как-то остановить кровотечение.

– Шубин, ты цел. – Майор схватил лейтенанта за рукав и продолжил невнятно, заговариваясь: – Такая вот незадача у нас сегодня. Хорошо, что ты в порядке. Выполняй поставленную задачу, Шубин. Откладывать нельзя, немцы могут накопить силы. Не смотри на меня с такой жалостью, думай теперь своей головой, сегодня же ночью отправляйся к немцам в тыл. Рацию не забудь! Ты понял меня, Шубин?

Майор терял сознание, глаза его мутнели, он откинул голову, кровь потекла горлом. Санитары подхватили носилки, поволокли раненого в медсанбат.

У Шубина кружилась голова, он держался за бруствер, куда-то ковылял. Потом ноги у него перепутались, он присел, перевел дыхание.

К нему подбежал красноармеец Карабаш, пристроился рядом и спросил:

– С вами все в порядке, товарищ лейтенант? – Голос бойца подрагивал, срывался на высокие ноты. – Вам нужно в медсанчасть, да?

– Со мной все хорошо, просто голова кружится. Сейчас пройдет. Плечо подставь, обопрусь на тебя.

– Беда у нас, товарищ лейтенант, – пробормотал красноармеец как молящийся поп. – Снаряд попал в траншею, где наш взвод укрылся. Мы сразу-то не заметили. Народ кричал, что блиндаж комполка завалило, все туда побежали, а потом, когда вернулись…

Над обстрелянными позициями клубился сизый дым. Чадила подбитая полуторка в овраге. В машине в момент попадания никого не было. Дымилась рощица на склоне, ветер нес от нее гарь.

Из соседнего леска доносились злые выкрики. Вражеская мина раскурочила орудие, и только чудом не детонировал боекомплект.

– В землю зарывайте снарядные ящики! – разорялся молодой лейтенант-артиллерист. – Так хоть какой-то шанс у вас будет!

– Товарищ лейтенант, вы что такое говорите? А вы сами не пробовали эту землю долбить? – ответил на это его подчиненный.

В траншее все было печально. Получил тяжелое ранение в грудь красноармеец Асташкин. Он был без сознания, но вроде дышал. Санитар с сумкой на боку проводил перевязку.

Та же мина сразила сержанта Левитина. Похоже, она взорвалась аккурат между ними. Приводить его в чувство было бесполезно, слишком много досталось парню. Весь его бок был залит кровью, выдрана овчина из полушубка. В последний момент перед смертью сержант испытывал сильную боль. Она осталась на искореженном лице.

Шубин отвернулся, закурил и сразу выбросил папиросу. Рвотный спазм скрутил его горло. Но ему сразу стало легче, вернулось зрение в полном объеме, отчаяние в душе вытеснила злость.

Непонятно откуда взялась Настя в расстегнутом полушубке, без шапки. Она испустила облегченный стон и бросилась ему на шею, игнорируя нормы приличия, не нужные совершенно никому.

Разведчики смущенно отворачивались. Молодой Краев украдкой подглядывал, завидовал.

Настя плакала, что-то бормотала, утирала слезы кулачками.

Обреченность стояла комом в горле Глеба.

«Сколько мне еще осталось? – подумал он. – День, два, может, неделя. Потом мертвое тело накроют брезентом, закопают вместе с другими в братской могиле, а штат подразделения укомплектуют новыми бойцами. Этот процесс будет идти до того дня, пока не переломится хребет у фашистской гадины. Много ли людей, встретивших в окопах утро двадцать второго июня, осталось в действующей армии? Практически никого, только редкие везунчики вроде меня. Но и мое везение когда-нибудь оборвется».

Он поднял шапку, валяющуюся в траншее, – ее сорвало с головы погибшего бойца, принесло взрывной волной – натянул на голову девушки.

Она не замечала этого, всхлипывала, потом шумно выдохнула, смущенно глянула ему в глаза.

– Прости, я такая кисейная барышня.

– Возвращайся в деревню. – Шубин чмокнул ее в щеку, отстранил от себя. – Все будет хорошо. Я не шучу, вот увидишь.

Глава 6

Замена командиру полка нашлась быстро. Из штаба дивизии был прислан майор Гладышев.

– Не боевой офицер, – случайно услышал Глеб разговор двух комбатов.

– Да, пропагандист, по политической части. Что ж, посмотрим, как быстро он полк угробит.

Майор мрачно выслушал Шубина и проговорил:

– Не знаю, что вам наобещали, лейтенант, но снаряды нам еще понадобятся. Артиллерия по поводу вашего отбытия сможет сработать только по минимуму. Кстати, могу обрадовать вас. Товарищ Измайлов пока жив. Хирурги провели операцию, извлекли осколок из живота. Грудная клетка в плачевном состоянии, но это не самое страшное, что могло случиться. Долгое время он будет неподвижен.

Десять разведчиков покинули расположение в одиннадцать вечера.

Артиллерия все же отвлекла внимание противника, пусть и ненадолго. Работала единственная батарея, расположенная на восточном фланге полка. Орудия произвели по четыре выстрела и затихли.

Вражеские наблюдатели засекли скопление советской пехоты вдоль балки, заросшей кустарником. Командиры подняли красноармейцев среди ночи и отправили создавать массовку. Но когда проснулась и заработала немецкая артиллерия, в кустах уже никого не было. Снаряды перепахали балку, погубили всю тамошнюю растительность. Атаки не последовало. Немцы остались довольны и легли спать.

«Ладно, хоть так», – думал Шубин, подгоняя своих людей.

Майор Гладышев оказался не столь уж непроходимым упрямцем. Под грохот батареи разведчики добежали до замерзшего озера, скатились с метрового обрыва на лед. Они ползли, кое-где передвигались на четвереньках. Маршрут оказался сравнительно безопасным.

Пока противник обстреливал пустую балку, группа продвинулась метров на триста. Кряхтел Федор Ванин, придавленный ко льду тяжелой рацией. Следом за ним полз Григорий и издевался над неповоротливым братцем. Мол, Федька-то ладно, ничего с ним не случится, такое добро вообще не тонет, а рацию жалко, это ведь казенное имущество. Бойцы глухо хихикали.

Шубин злился. Нашли время упражняться в остроумии!

Закончился спасительный обрыв. Люди скопились у края береговой полосы, терпеливо ждали, пока командир примет единственно верное решение.

На правом фланге фрицы забрасывали в небо осветительные ракеты, однако на пути группы они не показывались. По данным воздушной разведки, этот участок был свободен. Но совсем оголить его немцы не могли. Это было бы слишком опрометчиво с их стороны. Им ничего не мешало оставить здесь пулеметные посты или что-то похуже.

Ночь была безлунной. Шубин всматривался в морозную пелену. Дул ветер, над землей струилась поземка, играя на руку советским солдатам. Над головами нависли низкие беспросветные облака. До леса простиралось открытое заснеженное пространство. Двести метров, не такая уж и запредельная дистанция. Однако самое неприятное состояло в том, что разведчики не знали, ставили ли немцы на этом участке мины.

Засиживаться здесь явно не стоило. Еще немного, и немцы наверняка зададутся резонным вопросом. Что это было? Не пытались ли русские отвлечь их внимание?

– Надо ползти, мужики, – пробормотал Глеб. – Медленно, не отрываем головы от земли. Двоим остаться, следить за лесом. Давайте за мной.

– Разрешите я первым пойду, товарищ лейтенант? – спросил Косаренко. – Меня в тридцать пятом в армию призвали, так я сапером был, неплохо справлялся, первые места на учениях занимал.

– Хорошо, давай, только осторожно.

– Не спешите за мной, товарищ лейтенант. Двадцать метров проползу, потом вам знак подам. Вы за мной, четко по следу, никуда не отступая. Если мины еще осенью в землю зарыты, то сейчас они не сработают. Такие пласты между ними и нами. Но фрицы могли и по снежку расставить, кто их знает.

Это были непростые минуты. Косаренко полз по-пластунски, прощупывая пространство перед собой. Внезапно он замер и сказал дрожащим шепотом, что здесь противопехотная немецкая мина. Опасный участок боец обогнул и вскоре снова подал сигнал. Немцы зарывали мины в снег, чтобы прикрыть территорию, на которую не хватило войск, а после этого еще и снег навалил.

– Ни хрена себе, вот так подснежники, – пробормотал Барковский. – Весной снег растает, и все это благолепие будет тут валяться как коровьи лепешки.

Люди ползли по канавке, оставленной Косаренко за собой, замирали, когда немцы запускали в небо очередную ракету. Маскхалаты на них были новые, еще не испачканные. Они практически идеально прятали бойцов. Разведчики дрожали от нетерпения, мечтали быстрее добраться до опушки.

Канаву красноармейцы продавили внушительную. Замыкающие ползли по ней как по гладкому желобу.

«Как назад пойдем? – мелькнула неудобная мысль в голове Глеба. – Наступит день, немцы все увидят».

Они по одному вползали в лес, разбегались, унимая нервный смех.

– Пять минут передышки! – распорядился Шубин.

Бойцы лежали, глядя в небо за макушками осин, потом пришли в движение, стали зябко потирать себя.

Разведка не обманула, противник в лесу отсутствовал. Чаща считалась непроходимой даже для живой силы, что уж говорить про технику. Этот сложный осиново-березовый лес углублялся во вражескую территорию. Вереницей тянулись овраги.

Шубин мысленно вертел перед глазами карту. Километров восемь на запад. Их можно пройти до утра. Лыжи они с собой не брали во избежание перегруза. Потом небольшая пробежка по открытым участкам. Она займет еще пару часов. Вслед за этим можно будет рапортовать в штаб о прибытии в Худяково.

– Подъем, товарищи! – скомандовал он. – Идем на запад. Первый привал через сорок минут, там и покурим. Надеюсь, к десяти утра доберемся до Худяково.

К деревне они вышли с опережением графика. Ночь прошла незаметно. Разведчики упорно прорывались через чащу, попеременно несли рацию. Случались открытые участки. Бойцы преодолевали короткими перебежками и не все сразу. Пройденный путь откладывался в голове лейтенанта.

Немцы в этом районе присутствовали. Их мотоциклисты патрулировали территорию. Разведчики дважды видели броневики. В восточном направлении проследовала небольшая танковая колонна в сопровождении пары грузовиков. Но на заснеженных просторах оккупанты появлялись редко, предпочитали отсиживаться в населенных пунктах.

Перед рассветом группа миновала сожженную деревню. Видимо, здесь сработала советская диверсионная группа. Захватчики не позволяли себе уничтожать населенные пункты, где есть теплые дома и печки.

Небо покрылось серостью, двигаться дальше стало опасно. Бессонная ночь приносила свои плоды. Люди спотыкались, плохо соображали.

В овраге перед опушкой Шубин объявил:

– Большой привал, три часа на сон! Двое дежурят, сменяются через сорок минут. Но никаких костров, выкручивайтесь уж как можете.

Разведчики набросились на пышные ели, рвали, рубили лапник, изобилующий иголками, блаженно урчали, заворачиваясь в пахучие одеяла. Спали они без задних ног, оглашали чащу богатырским храпом, не думали ни о простуде, ни о других неприятных вещах. Часовые едва дождались своего времени, бросились будить сменщиков. Те отбивались, жалобно стонали, но все же вынуждены были нести службу.

Шубин проснулся за пятнадцать минут до общего подъема. Тело его ломило, зуб на зуб не попадал, но в остальном все было штатно. Он выбрался из оврага, подкрался к краю опушки, курил за деревом.

По полевой дороге ползла немецкая колонна. Вездеходы, смахивающие на гигантские мотоциклы, тащили легкие полевые орудия. Колеса грузовых «Опелей» проваливались в ухабы, водители газовали. Техника шла тяжело.

Из кузовов и кабин высовывались бледные лица. Солдаты непобедимой армии падали духом. Они уже месяц должны были находиться в Москве, жить в приличных гостиницах, праздновать победу над дикими восточными племенами, но до сих пор прозябали в лесах, да еще и отброшены на запад. Что пошло не так?

Потом прошла еще одна грузовая машина, на сей раз облегченная, грузоподъемностью в одну тонну. Кузов был открыт, из него доносился истошный бабий визг. Мелькали головы людей в ушанках и немецких кепи, грубо хохотали мужики. До ушей лейтенанта долетали ядреные русские словечки.

Шубин поморщился. Сталкиваться с полицаями ему приходилось не раз. В немецком тылу хватало подобного дерьма. Ничем хорошим эти встречи не запомнились. Не все там были трусы, трясущиеся за свою жизнь. Попадалось зверье, хватало случайных людей, оступившихся, запутавшихся, были и идейные типы, готовые каленым железом выжигать все, что имело отношение к слову «советский».

За неимением запряженной тройки полицаи катали деревенских проституток на грузовике. Эта машина скрылась за лесом.

До Худякова отсюда было не больше пары верст. Дорога уходила в седловину между холмами. Шубин спустился в овраг, стал будить народ.

– Мамочка, как же холодно, – пробормотал Краев и начал метаться между склонами, чтобы согреться.

Остальные тоже тряслись, вставали, замерзшие и бледные, с лицами мучеников.

– Обойдемся без водных процедур, – пробурчал Каратаев, кутаясь в рукава полушубка и с ужасом глядя, как тренированный Иванчин моется снегом.

Дружно и как-то одинаково зевали братья Ванины, потом устроили шутливую потасовку и, в общем-то, согрелись.

– Пять минут на завтрак! – скомандовал Шубин. – Доставайте, товарищи, свои деликатесы и разносолы.

Разведчики не голодали. Не сказать, что у них было особое снабжение, но кое-что им перепадало, особенно тушенка и консервированный немецкий горошек. Они торопливо вскрывали ножами банки, выхватывали из голенищ и мыли снегом алюминиевые ложки.

– Тишина, товарищи! – ухмыльнулся Барковский. – Когда я ем, я глух и нем.

За несколько минут бойцы перекусили и вылизали ложки.

– Груз стал легче на триста грамм, – заявил Григорий Ванин, затягивая лямки вещмешка. – Теперь побежим как спортсмены.

– Теперь ты сам стал тяжелее на триста грамм, – поддел его брат. – Разницы никакой, пока не сядешь под куст. Но я бы не советовал тебе, братишка, это делать. Морозец нынче крепкий, и волков с медведями тут хватает. А тебе еще и рацию нести. Твоя очередь, родственник ты хренов.

Братья привычно подтрунивали друг над другом, остальные привычно посмеивались.

Утренний мороз пощипывал кожу, но людям, пережившим под Москвой конец осени и начало зимы, этот мороз был не страшен. Да и утепляться бойцы научились.

В десять утра они поднялись из оврага и двинулись вдоль опушки. Им предстояло дойти до лесистого холма, перебраться на другую его сторону, изучить подходы к населенному пункту, нужному им.

С этой деревней было что-то не так. Лейтенант почувствовал это еще за версту. В населенный пункт, расположенный в низине за перелеском, вела дорога, расчищенная бульдозером и обрамленная снежными валами. На склоне стояли стройные сосны, под ними ютился низкорослый кустарник. Внизу просматривались крыши строений, скопления утлых сараюшек.

Разведчики рассыпались по откосу, держались подальше от дороги.

– Веселятся в деревне, товарищ майор, – прошептал Краев. – Слышите, как смеются?

Звуки веселья были неотчетливыми. Порывы ветра доносили крики, потом заработал трескучий мотор. Люди кричали по-русски. Смеялись несколько человек. Потом трескучий звук начал нарастать.

Разведчики отползли за деревья, молчали, ждали команды. Но Шубин безмолвствовал.

За деревьями стали видны мотоциклы. Они выехали из населенного пункта и поднимались по склону. Надрывно работали двигатели. Звук у них был весьма странный, что-то напоминал.

Шубин наконец-то сообразил, что это были советские мотоциклы ТИЗ АМ-600, оснащенные колясками, с усиленной ходовой частью. С 1936 года такие машины выпускал Таганрогский инструментальный завод специально для Красной армии и НКВД. Мотоциклы маневренные, оснащенные одноцилиндровым четырехтактным двигателем, сравнительно мощные, не требующие много бензина, способные разгоняться чуть не до ста километров в час.

Какую только технику ни бросали советские войска при отступлении! Теперь ее использовали местные коллаборационисты, так называемая полиция порядка. Их было девять. Трое в головной машине, по паре в трех остальных. В ватниках, ушанках, немецких сапогах, с белыми повязками на рукавах. У этой публики были до отвращения славянские лица, небритые, опухшие от чрезмерного употребления деревенского самогона. За плечами висели карабины, немецкие автоматы. На турели в одной из люлек был установлен советский пулемет Дегтярева.

Колонна приближалась. У полицаев были важные сосредоточенные лица. Пулеметчик смотрел по сторонам рыбьими глазами. Однако разведчики сливались с местностью, и заметить их было очень трудно.

Мотоциклисты проехали мимо. Шубин решил их не трогать. Неизвестно, кто еще находится в деревне, и стоит ли вообще поднимать шум. В коляски замыкающих мотоциклов были навалены мешки. Видимо, полиция занималась грабежом. Через минуту колонна удалилась, стих треск за деревьями.

Перебежал Карабаш, пристроился рядом и заявил:

– Жалко, товарищ лейтенант, такую цель упустили. Руки так и чесались!

– На то есть свои причины, – отозвался Шубин. – В Худякове должна состояться встреча с партизанским связным. Если по каким-то причинам с этим не сложится, то устроим засаду на дороге и перебьем всю эту публику к чертовой матери.

– Немцев там вроде бы нет, – чуть поколебавшись, высказал свое мнение Краев. – Деревенька небольшая, разгуляться негде. Полицаи еще могут быть. Похоже, они протоптали сюда дорожку, товарищ лейтенант. А связник, он что, не боится? Действует под носом у врага?

– Обычная практика советских людей, – с усмешкой сказал Шубин. – Есть сведения, что связнику этому полицаи и немцы доверяют. Раньше он кладовщиком работал.

– Понятно, – кивнул Карабаш. – Воришка, значит. Или канает под него, а сам – убежденный сторонник нашего дела, героическая личность. Баба-яга в тылу врага, короче говоря.

– Это ирония была? – спросил Глеб и покосился на него.

Карабаш смутился.

– Немного, товарищ лейтенант.

– И что такого, если наш связник дружит с полицаями? – сказал Краев и пожал плечами. – Такие обстоятельства только на пользу. Противно, конечно, каждый день этим пропойцам лыбиться. Может, пойдем уже, товарищ лейтенант? Или будем сидеть у этой дороги как разбойники?

– Каратаев, ты где?

– Здесь я, товарищ лейтенант. – Зашевелился снежный холмик, приподнялся капюшон, обозначились кустистые брови.

– Назначаешься моим заместителем. Парни, спускаемся. Толпой не валить, ползем по одному. Зайдем с огородов. Надеюсь, с холма откроется вид. В бой не вступать. Если выдадим себя, то лучше уйти, чем геройствовать. Григорий, береги рацию, головой за нее отвечаешь!

Разведчики ползли по склону. Дорога осталась справа. Внизу она вливалась в деревню. Шубин же предпочел вид сбоку, да еще и сверху. Бойцы укрылись за кустами. Лейтенант выдвинулся вперед, пристроился за основанием кряжистой сосны.

Деревня находилась рядом, в каких-то ста метрах. Ее окружали холмы, заросшие лесом. Там лениво гавкала собака, тянуло дымком из печной трубы. Бинокль не требовался, все было видно и так.

По улице шла пожилая женщина в фуфайке и шерстяном платке. Она прихрамывала, как-то испуганно глянула в сторону, ускорила шаг.

С участка, расположенного напротив, вышел приземистый мужчина в длинном полушубке с карабином за плечом. Это был явно не партизан. На рукаве у него белела повязка.

Шубин чертыхнулся сквозь зубы. Значит, не вся вспомогательная полиция покинула Худяково. Эти поганцы в гости к товарищам по оружию приезжали?

Мужчина встал посреди дороги, свысока глянул на уходящую женщину, неспешно двинулся в обратную сторону. Его закрыло дерево, раздался залихватский свист, засмеялись какие-то девчонки.

Шубин задумался.

«Полицаи ведут себя так, будто бы под боком у них нет Красной армии, готовой к наступательным операциям. Не знают, что творится на фронте? Свято верят в окончательную и бесповоротную победу германского оружия?»

Спускаться в деревню было рано. Сперва он должен был найти дом, нужный ему.

Лейтенант пригнулся, перебежал влево, пристроился за снежной кочкой. Разведчики потянулись за ним. Вздрогнула еловая лапа, осыпался снег. Обрисовался любознательный фас красноармейца Бердыша, и на ум Глебу пришла детская считалка: «Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой…»

Избы, засыпанные снегом, кривые ограды, изнанка приусадебного хозяйства. Отсюда хорошо просматривалась дальняя сторона дороги.

В опрятном, недавно окрашенном строении, видимо, до оккупации размещался сельсовет. Над входом тускнела табличка, но вместо советской символики под ней красовался германский плакат. Мускулистый вояка насаживал на штык кучку ничтожных человечков. Они визжали, болтали ножками. Сопроводительная надпись отсюда не просматривалась. У здания стоял пустой мотоцикл.

За калиткой курили двое. Мужики как мужики, если бы не повязки на левых рукавах.

Откуда взялось столько предателей? Ведь кучу народа пересажали, тех же антисоветчиков. Кто эти люди? Порой у Глеба возникало ощущение, что в тридцать седьмом были репрессированы не те враги народа, которые этого заслуживали.

Мужчины оживленно общались, курили немецкие сигареты.

Эта волынка начинала раздражать Шубина. Он сместился еще на семьдесят метров. Разведчики потянулись за ним.

На этот раз Глеб разглядел хоть что-то. Под горкой, за кучкой построек хозяйственного назначения, виднелась задняя часть опрятной избы. Внутренний дворик был сравнительно просторен.

На заднем крыльце курил сутулый мужчина в белом халате, наброшенном поверх фуфайки. Он был какой-то нервный, переминался с ноги на ногу, жадно затягивался, зажимая окурок большим и указательным пальцами. На двери черного хода висел точно такой же плакат.

Шубин оживился. Вот и медпункт. Лейтенанта особо радовало то обстоятельство, что не нужно переходить дорогу. Заведение явно не было переполнено, но пациенты имелись. Сутулый тип выбросил окурок в ржавый бидон, заспешил в избу.

Тут же вышел покурить еще один тип, крепкий, уверенно стоящий на ногах, но с перевязанной рукой. Он щелкнул зажигалкой, с наслаждением затянулся.

Разведчикам пришлось ждать, пока он уберется. Этот фрукт мог заметить движение на склоне. Шубин сместился еще на тридцать метров, скорчился за корягой, продолжал вести наблюдение.

По словам Измайлова, Глебу нужна была вторая изба к западу от медпункта, белые наличники, уродливая рябина во дворе. Да в этой деревне все они были такими. Впрочем, нет. В палисаднике произрастало чересчур искривленное дерево с толстыми ветвями, на которых алели гроздья. Птицы еще не склевали замерзшие ягоды. Наличники вроде белые, если не замечать облупленной краски. Крыльцо располагалось на задней стороне.

Шубин подполз ближе, залег за косогором.

В этой части деревни было тихо.

Хозяева дома были на месте. Из трубы курился дымок.

Лейтенант терпеливо ждал, осматривался. Пожилой мужчина протащил по улице тележку с бидоном. Возник еще один, с вязанкой хвороста на горбушке.

Наконец из дома вышел плотный дядечка лет пятидесяти без верхней одежды, в ватной жилетке и треухе, заломленном на затылок. Он, прихрамывая, перебрался в сарай, и там что-то загремело. Мужик вытащил жестяной бак, поволок в дом, на крыльце остановился, чтобы передохнуть, пристроил ношу себе под ноги. На вид обычный селянин, в армию не попал по хромоте, да и по возрасту, видимо. Он постоял пару минут, потом посторонился.

Открылась дверь. Из дома вышла молодая женщина в ватнике, наброшенном на плечи. Она держала в руках таз с отходами, добежала по снежку до отхожей ямы, расположенной на краю участка, выбросила в него мусор и, поеживаясь, вернулась в дом. Мужик ей что-то бросил, женщина кивнула. Хлопнула дверь. Дядька посмотрел по сторонам, взялся за бак и занес его в дом. Захлопнулась дверь, оснащенная пружиной. Настала тишина, даже собака в деревне перестала брехать.

Обстановка играла на руку разведчикам. Дворик замкнут, с улицы не видно, что происходит внутри.

Шубин решился. Он обернулся, снял варежку, поднял три пальца и махнул рукой. Три фигуры в маскхалатах отделились от деревьев. К лейтенанту бесшумно подбежали братья Ванины и Толик Иванчин. За рацию в это время отвечал Барковский.

– Ложись, – прошептал Глеб. – В общем, так. Я иду первым, буду прощупывать местное население. Вы следом, только не светитесь, прячьтесь за сараями, за баней. В дом не заходите, держите периметр.

– Понятно, командир, – сказал Григорий. – Да мы справимся, не волнуйтесь.

На участке по-прежнему было тихо. Через дорогу две бабы у себя на огороде затеяли перепалку, ругались бранными словами.

Скрипнула дверь, прозвучал рассерженный мужской окрик:

– Эй, заткнитесь, спать мешаете!

Бабы мигом перестали ругаться. В деревне, похоже, царил суровый патриархат.

Шубин скатился по склону, перелез через плетень и побежал за ближайший сарай. Двор был не прибран, из-под снега выглядывал мусор, обломки разобранной сараюшки. Глеб скинул с плеча автомат, пересек двор. Мест для укрытия здесь действительно хватало. Справа громоздились деревянные бочки, там же имелся проход в боковой палисадник.

Братья Ванины укрылись за баней. Иванчин перебежал, присел за бочками и вопросительно уставился на командира.

Шубин шагнул на крыльцо, постучал в дверь и машинально глянул через плечо. Остальные бойцы укрылись за плетнем, готовились к неожиданностям.

– Ну и кто там еще? – донеслось из-за двери.

Ее открыл тот же мужик, уже без треуха, в расстегнутой овчинной безрукавке. На его лице сохранились следы оспы, перенесенной когда-то, челюсть была тяжелая, брови такие же густые, как и у Каратаева, в глазах мелькнул испуг, вполне объяснимый. Перед ним стоял человек в капюшоне с советским автоматом, в наглухо задраенном маскхалате. Знаки различия остались под ним. Даже ремень был без пятиконечной звезды на пряжке.

– Не ожидал я гостей, – сказал мужчина, справившись с испугом. – Чем обязан такому визиту? – спросил он и как-то машинально подался за порог, словно собирался захлопнуть дверь.

– Порфирий Савельевич? – вкрадчиво осведомился Глеб.

– Ну да, Порфирий Савельевич. Вроде так с утра звали. Кравцов моя фамилия. А вы чьих будете, уважаемый?

– Вам привет от старосты Купрейко.

Пароль был странный, но сработал. Мужчина шумно выдохнул. Небритые бледные щеки покрылись румянцем. Он неуверенно улыбнулся, блеснул прокуренными зубами.

– Так это… – От растерянности он забыл отзыв. – Низкий поклон Павлу Никодимовичу.

– Вот и славно. – Глеб улыбнулся. – Будем считать, что познакомились.

– Не ожидал. – Мужчина покачал головой. – И впрямь испугался, уж простите. Не ждал уже никого. Полицаи в деревне, осторожнее надо.

– Я это уже заметил, Порфирий Савельевич. Посторонние могут к вам зайти?

– Так кто ж им запретит? Все в порядке, заходите. Полицаи нас не обижают, хотя и не скажешь, что считают друзьями. Милости просим, товарищ, не стойте здесь.

– Я не один.

– Вижу, что вы не один, – сказал сельчанин и усмехнулся.

От бочек отделился Иванчин, опустил автомат и дружелюбно улыбнулся. Подошли братья Ванины, похожие как две капли воды, стянули капюшоны, сделали приветливые физиономии.

Связник оторопел. Его глаза перебегали с одного лица на другое.

– А что это они?..

– Так надо, Порфирий Савельевич, – пряча улыбку, сказал Шубин. – Не обращайте внимания.

– Ага, понятно. Сколько вас?

– Четверо, как видите. – Он хотел добавить про остальных, но связник стал проявлять нетерпение, манил в дом.

Глеб кивнул своим. Мол, заходим, товарищи, не грех воспользоваться гостеприимством.

В доме было тепло, потрескивала печка. Обстановка так себе, но сравнительно чисто. В горнице стол, прикрытый кружевной скатертью, лавки, самодельная тахта. На печи в отдельном закутке что-то варилось. Пар валил из-под крышки чугунка.

В горнице было две двери. Шубин мельком заглянул за них. За одним проемом находилась спальня со старинной железной койкой, за другим – то, что люди иной раз называют тещиной комнатой – узкая каморка с одним посадочным и спальным местом. Посторонних личностей в избе не было.

– Присаживайтесь на лавки, – предложил Кравцов. – Вижу, замерзли. Скоро картошка подойдет, Верка вас накормит. Это племянница моя. Родители ее еще в начале осени погибли. Ушла она недавно, скоро придет. В сельсовет побежала, староста чего-то хотел от нее.

– Поддерживаете отношения с оккупационными властями, Порфирий Савельевич? – пробормотал Глеб, присаживаясь на жесткую лавку.

– Ага, поддерживаю, – подтвердил связник этот факт. – У вас есть возражения, товарищ?

– Ничуть, – ответил Шубин и покачал головой. – Раз надо, значит, надо.

– Не стал бы поддерживать, хрен бы оказался связным у Прокопия Тарасовича, – заявил хозяин. – Давно лежал бы в земле, как и половина нашего района. А Прокопий Тарасович думал бы грустную думу. Это не сотрудничество. Ничем преступным не занимаемся. Я же завскладом в колхозе «Верный путь» работал, много тогда смутной публики вокруг этих кормушек крутилось. А им ведь не объяснишь, что я не вор и не мошенник. Вот и приклеилась, видать, такая репутация. Кстати, если что, уйдете через окно. Там палисадник между мной и соседями, а у них дыра в заборе и дом пустует, так что путь самый подходящий.

– Часто заходят нежелательные гости? – осведомился Глеб.

– Бывает, заходят, – не стал отнекиваться хозяин. – Самогонку моя племяшка забористую гонит. Нравится она господам полицейским, как и Верка моя. Только хрен им что обломится! – Хозяин покосился на свои тяжелые мозолистые кулаки. – Поболтать они со мной любят, секретами иногда делятся. Так я потом эти сведения товарищу Разжигаеву в лес переправляю. – Хозяин дома подошел к окну, выглянул на улицу.

По дороге проехал дребезжащий мотоцикл. Вскоре шум затих.

Кравцов поморщился, задернул занавеску и продолжил:

– Надоело пресмыкаться, сил уже нет. Но Прокопий Тарасович приказал мне сидеть здесь и защищать Родину на своем посту. Я так и делаю. Вы же не партизаны, верно? Поначалу подумал я, что вы от товарища Возникова. Его люди в Талом лесу сидят. Но тоже не похожи.

– Кадровые мы, – сказал Глеб. – Лейтенант Шубин. С той стороны пришли.

– Красная армия? – Кравцов расплылся в улыбке. – Ай да красавцы! Вот уж кому мы всегда искренне рады. Что слышно, товарищ? Когда начнется наступление? До нас разные слухи доходят. Вроде отогнали наши немца от столицы, стали теснить, да вдруг встали и теперь ни туда, ни сюда. Вроде рядом уже линия фронта, ерунда какая-то – пятнадцать-двадцать верст.

– Скоро начнется наступление, Порфирий Савельевич, не сомневайтесь. Как только, так сразу. Отведете нас в лес к Разжигаеву?

– Обязательно. Сам уже не хожу, далеко хромать, нога не дает. Верка отведет.

– Серьезно? А какой ей годик?

– Да девятнадцатый уж миновал, – с усмешкой ответил Кравцов. – Не волнуйтесь, товарищ, Верка девка бойкая, не дура, собаку на этом съела. С аусвайсом у нее порядок, полицаи все знакомые. Как надо в лес, пирогов напечет, в лукошко сложит и вперед. На шлагбауме останавливают, так она им эти пирожки раздает. Дескать, угощайтесь, господа полицаи и фрицы. Те жрут и нахваливают. Мол, приноси еще. Для немцев она рожицу некрасивую скорчит, а полицаи ее и так пропустят. Понимают они, что со мной лучше не связываться, ибо со старостой Федосеевым у меня отношения приятельские. Только спросят ее, куда идет. Так к бабушке в Матвеевку. Это как раз за Таменским лесом. Если надо переправить кого-то в отряд, то Верка другой маршрут использует, ночью старается ходить.

– К бабушке со своими пирожками? – заявил Иванчин.

Прыснули близнецы, чинно сидящие на лавке.

– Да без разницы, – отмахнулся Порфирий Савельевич. – Много эта немчура понимает? И нашим плевать. А бабушке девяносто лет, пирожки уже не печет, не видит ни хрена. Она с моим братом жила до того, как они с женой под трактором померли. Верка при нем обреталась, а сейчас вот ко мне переехала. Тещу привезти в Худяково я все не соберусь, да и надо ли? Извиняйте, товарищи, вам тоже придется ночью идти, а вы до темноты в сарае пересидите. Если полицаи и придут, то туда точно не полезут.

– Далеко идти, Порфирий Савельевич?

– Верст шесть-семь. По прямой не пойдете, кренделя писать будете.

Заскрипела дверь. Шубин вздрогнул, но сообразил, что шесть человек, укрывающихся вокруг избы, приняли бы меры, если бы приключилась опасность.

– Дядюшка, ты знаешь, что наш староста-то учудил? – раздался звонкий девичий голос, и его обладательница вошла в горницу, сматывая с головы пуховый платок. – Ой, батюшки! – Она застыла, открыла рот от удивления.

Девчушка была невысокая, крепкая в кости, но миловидная. Волосы были коротко пострижены, на щеке выделялась ямочка. Она забавно хлопнула глазами.

– К нам товарищи из Красной армии, Вера, – сказал Кравцов. – Они просят отвести их к Прокопию Тарасовичу. Сделаешь ночью?

– Конечно, дядюшка. Простите, товарищи. Я просто испугалась. Давно уже никто не приходил к нам с такими просьбами. Конечно, все сделаю, но только вам спрятаться надо. Вот черт, за мной же Петька Шнырев увязался, так и ластился, упырь, обещал мешок сахара, если я с ним на сеновале уединюсь. – Девчушка подбежала к окну, отогнула край занавески. – Нет, вроде не видно никого. По своим делам пошел, наверное.

– Все неймется ему, – заявил Кравцов и покачал головой. – Придется поговорить с Петькой строго и принципиально.

– А что ваш староста-то учудил, Вера? – спросил Глеб.

– Снова продразверстку задумал, – ответила девушка и всплеснула руками. – На этот раз выгребут все, даже у нас, хоть мы и притворяемся друзьями их власти. Видать, еды не осталось у немецкой армии, будут вычищать все закрома. Федосеев говорит, до вечера надо всю деревню обойти, сгрузить продовольствие на подводы и отправить в Малютино. Собирается зайти к тебе, дядюшка, склонить тебя к тому, чтобы ты людей без шума убедил обойтись.

– Эх, как не вовремя, – сказал Кравцов и щелкнул пальцами. – Не нужен нам здесь Федосеев.

– Много полицаев в деревне? – спросил Глеб.

– Человек шесть осталось. Девять рыл на мотоциклах примерно час назад в Неклюдово подались, задабривать тамошнего главного шуцмана. Ты насчет них даже и не думай, парень! Перебьете вы полицаев, а нам здесь жить и связь с отрядом держать. Придут каратели и всю деревню к чертовой матери сожгут, а народ в балке расстреляют, как в Антоновке было. В общем, дуй до старосты, Верка, – принял решение Кравцов. – Скажи, чтобы попозже зашел, часика через четыре. А сейчас я на делянку свою в лес собираюсь, посмотреть, что там с омшаником. Или ушел уже. Так вернее будет. Что-нибудь придумаем. А вам, товарищи дорогие, придется пока в сараюшке посидеть.

– Хорошо, дядюшка, я поняла. – Вера стала наматывать на голову платок. – Буду до темноты товарищей в лес уводить. Если сразу на Зеленую топь двинем, то минуем болота бережком. Ты уж не горячись, дядюшка, со своим сараем. – Взгляд девушки задержался на лейтенанте. – Замерзнут они там, совсем затоскуют. Пусть в тепле сидят. А случится что-нибудь, в окно да в Матренин огород.

– Ой, да иди уж, разберусь, – отмахнулся Кравцов.

Девушка запахнула ватник и выскользнула на улицу. События принимали неприятный оборот.

– Мы можем в лесу отсидеться до нужного времени, – сказал Глеб. – Не знали, что у вас тут такая активность.

– Да пошли они к черту со своей активностью, – заявил Кравцов. – Отнимут у людей последнее, тогда те точно в партизаны пойдут, вместе с бабами и стариками, даже те, кто не собирался.

– Часто вас так лихорадит, Порфирий Савельевич?

– Всякое случается. В Худякове многие в полицию подались, когда фрицы пришли, вот те и оставили деревню в покое. Не то что в Некрасове. Там в октябре одни умники взорвали машину с солдатней, так фашисты согнали в церковь всех жителей, даже тех, кто вызвался сотрудничать с ними, и сожгли. А потом и деревню из огнеметов спалили. Они же не знали тогда, что застрянут зимой под Москвой и теплые избы им понадобятся. Недавно приказ зачитали. Надо подготовить десять человек для вывоза в Германию на работы. Бабы в слезы. Ведь это им ехать придется. Жены и дочки полицаев, конечно, не в счет, вот они и издеваются, кандидаток туристами называют, смеются, что хоть Европу посмотрят. Партизаны здесь налеты не устраивают, обходят деревню стороной. Да оно и понятно. Если наломают дров, то без связи останутся.

– Что скажете о Разжигаеве? В последние две недели он проблем не имел? С ним связь нарушена, в центре не знают, что случилось.

– Проблемы были, – ответил Кравцов. – Семерых потерял Прокопий Тарасович, когда пытался пути повредить на железной дороге. Немцы что-то пронюхали и пустили вперед бронедрезину. Участок был открытый, бойцы с насыпи не успели свалить, вот всех из пулемета и посекли. Жалко хлопцев, молодые были, комсомольцы. С тех пор особо он нигде не отличился, сидит на базе. Верка говорит, что даже подкрепление небольшое получил. Несколько наших бойцов сбежали из лагеря для военнопленных и к отряду примкнули. Вот голова садовая! – Кравцов хлопнул себя по лбу. – Верка убежала, приходится самому кашеварить. – Он сдернул полотенце с гвоздика, убрал чугунок с раскаленной конфорки. – Присаживайтесь к столу, товарищи, картошку есть будем. Неизвестно, когда придет Верка и какие новости на хвосте принесет. Как бы не пришлось удирать спешным порядком.

Красноармейцы одобрительно загудели, стали пододвигать лавку к столу. Глеб прошелся по комнате, чтобы размять ноги. Федор Ванин извлек из вещмешка банку с тушенкой, открыл ее ножом. Милое дело с рассыпчатой картошкой!

– Может, самогоночки вам? – пошутил Кравцов и тут же сам отказался от этой идеи: – Нет, опасно. Никто не знает, что будет дальше. Как бы сваливать не пришлось.

Шубин подошел к окну, выходящему в палисадник, открыл его, вдохнул морозного воздуха. В соседском заборе красовалась внушительная дыра.

– Присаживайтесь, товарищ Шубин, – сказал Кравцов. – Вам особое приглашение требуется? Семеро одного не ждут.

– Да и не надо, – отмахнулся Глеб. – Вы начинайте, я покурю и присоединюсь.

Он обогнул печку, отправился к двери, рядом с которой находилось небольшое окно, вытряхнул папиросу из пачки.

– Да здесь курите, – бросил ему в спину Кравцов. – Верка притерпелась уже, пусть нюхает.

Безотчетное беспокойство скребло душу лейтенанта. Что-то тут было не так. Только сейчас он понял, что это беспокойство возникло с первой минуты, потом только усиливалось. Возможно, по этой причине Глеб взял с собой только троих, остальные остались на свежем воздухе. Он жадно дымил, смотрел в узкое прокопченное оконце. За спиной в горнице приглушенно гудели люди. Картошка шла нарасхват.

Вдруг спина у Шубина похолодела.

Глава 7

У плетня нарисовался человек в стеганой куртке, сапогах и пышной ушанке. Этот субъект мог бы сойти за партизана, кабы не чертова повязка на рукаве. Он пригнулся, прошмыгнул вдоль бани, сел на корточки за поленницу с дровами. Карабин лежал у него на колене.

Там же показался еще один мужик, тоже перебежал, пристроился рядом с первым. Они напряженно осматривались, могли заметить, как Шубин отпрянул от грязного окна.

Вот так фортель, граждане!

Снова кто-то крался вдоль бани, прижимаясь спиной к бревнам. На этот раз знакомые персоны, красноармейцы Косаренко и Карабаш. Шубин наблюдал за событиями так, как будто сидел в зрительном зале кинотеатра. Успели парни, не выдали себя и правильно отреагировали на изменение ситуации. Они набросились на полицейских сзади.

Свалка была недолгой, практически бесшумной. Мелькали ножи, разгоряченные лица. Один из полицаев получил перо в позвоночник, пускал пену, беспомощно дрыгал ногами. Второй извернулся, побежал, но запнулся о березовую чурку. В следующий миг Карабаш уже оседлал его, схватил за волосы, оттянул голову, полоснул ножом по горлу. Тело билось в агонии, брызгала кровь.

Подбежали Краев с Серегой Каратаевым, схватили полицаев за ноги, оттащили за угол. Леха Карабаш исполнял какой-то диковатый танец, забрасывал снегом пятна крови. Через миг все исчезли, словно их тут и не было.

«Хорошо, когда есть товарищи, готовые прикрыть спину, – подумал лейтенант. – Куда же, интересно, направилась Верка? Те ли это люди, за которых они себя выдавали? Связник, о котором говорил майор Измайлов, был надежным человеком. Предать он не мог, а вот провалиться – запросто. Талантливые подражатели могут найтись и в рядах фашистских холуев».

Глеб отошел от окна.

Бойцы сидели за столом, весело стучали ложками, тянулись к картофелю, сваренному с укропом. Сильный запах этой огородной травы плавал по горнице.

Хозяин почувствовал что-то неладное, быстро глянул на Шубина, уткнулся в пол. Этого оказалось достаточно, сомнения Глеба развеялись. Похоже, этот тип поверил, что с той стороны пришли только четверо.

Мужик, выдававший себя за Кравцова, все понял по взгляду лейтенанта. Он отступил к тахте, начал приседать, хотел было протянуть под нее руку. Остальные ничего не замечали, увлеченно набивали защечные мешки. Стыд и срам, мужики!

Шубин набросился на фальшивого Кравцова, сбил с ног, мощно двинул в живот. Предатель взвыл, потерял равновесие и плюхнулся на тахту.

Толик Иванчин открыл рот и застыл. Братья Ванины машинально жевали, но глотали как-то странно, словно еда была пропитана синильной кислотой. Да хватит уже жрать!

– Товарищ лейтенант, а чего это вы? – икнув, прохрипел Иванчин.

– Благодарность хочу высказать за гостеприимство. – Тут предатель сделал попытку приподняться, но получил в живот и начал кашлять. – Это не тот человек, который должен был нас встретить. Порфирия Савельевича фашисты взяли, вместо него посадили этого артиста. Вдруг кто-то клюнет? Настоящий связник оказался слабоват, выдал пароль и отзыв. Девка побежала не куда-нибудь, а в полицию. Это сообщница нашего актера погорелого театра.

– Так валить отсюда надо, товарищ лейтенант, – сказал Федор и приподнялся.

– Ничего, наши снаружи пока справляются. Этих упырей в деревне немного.

– Товарищи, что происходит? – прохрипел, извиваясь на тахте, поддельный Порфирий Савельевич. – Я не понимаю. Это какое-то недоразумение.

Шубин нагнулся, вытянул из-под тахты снаряженный немецкий автомат. Все понятно. На непредвиденный случай. А ведь чуть не удался этот замысел.

Глеб схватил врага за ворот, рывком поднял, врезал в скулу, пресекая попытки к сопротивлению.

– Фамилия? – прорычал он. – Что вы сделали с настоящим связником? Что происходит в отряде Разжигаева?

– Вы не понимаете, товарищ, – пробормотал предатель. – Все не так, это ошибка. Я буду жаловаться товарищу Разжигаеву.

Шубин в третий раз занес кулак. Ярость била из него ключом. Предатель вырывался, пучил глаза. Однако удар сорвался.

За окном разразилась беспорядочная пальба. Строчили наперебой немецкие автоматы, хлопали карабины «маузер». Ответный огонь из ППШ был слабый и неубедительный. Происходило что-то страшное. Полицаев в деревне было явно не шестеро.

Предатель воспользовался замешательством, толкнул Шубина так, что тот едва не проломил затылком столешницу. Этот гад оказался шустрым, невзирая на изрядную массу. Он ловко обогнул печку, бросился к двери, распахнул ее, тут же запнулся и покатился с крыльца.

На порог влетел Григорий Ванин, полоснул очередью. Предатель извивался под единственной ступенью, на снег брызгала кровь.

Откуда-то извне полетели пули. Григорий шарахнулся за стену.

Во двор мимо бани и сараев вбежали Краев и Косаренко. За ними пятились Каратаев и Леха Карабаш, отстреливались. В районе плетня шевелились смутные личности, полыхали вспышки выстрелов.

Шубин вылетел на крыльцо, прижался к стене.

– Товарищ лейтенант, Бердыша убили! – с обидой в голосе выкрикнул Краев. – Он их первый заметил, тревогу подал. Барковский в лесу остался, полицаи его, похоже, не заметили. На нем рация, с ней бегать невозможно. Много их, товарищ лейтенант. Они засаду нам устроили.

– Рассредоточиться во дворе! – прокричал Глеб. – Держать оборону!

Попали в мышеловку! Эти твари словно чувствовали, что кто-то придет к связнику! Может быть, утечка из недр советской разведки? Думать об этом было некогда.

Краев бросился за бочку, Косаренко отвернул в сторону, с разгона плюхнулся в снег. Серега Каратаев не добежал. Пуля попала ему в спину. Он упал на живот, сделал судорожный вздох и затих.

Смотреть на это было невозможно. Глеб стрелял, не отрывая палец от спускового крючка, что-то орал на протяжной тоскливой ноте.

В дыму между строениями мелькали смазанные фигуры. Оттуда доносились матерные выкрики. Справа заходил ходуном высокий забор, разделяющий участки. Кто-то пытался забраться на него, но срывались руки.

Шубин ударил по забору, бил в одну точку, крошил доски. Расчет оказался верен. За оградой прозвучал вопль, сменившийся хрипом.

Однако враг присутствовал там не в единственном числе. Через забор перелетела граната, упала в сугроб и разнесла его в мелкую снежную пыль. Но осколки не задели никого из разведчиков.

Карабаш бежал последним. Он подлетел к Каратаеву, рухнул на живот, стал его переворачивать. Надеяться было не на что. Пуля попала под лопатку, и боец умер почти мгновенно.

– Он мертв, товарищ лейтенант! – с обидой выкрикнул Карабаш. – Вот же, мать его, сходили в гости, двоих уже потеряли!

Глеб сменил магазин. Пот хлестал из-под шапки, он ничего не видел. Ноги разъезжались, ему пришлось присесть. Пули продырявили стену над его головой. Смерть опять ходила рядом, присматривалась. Он оттолкнулся обеими ногами, покатился в сени через порог, высунулся из-за косяка, снова долбил в дым. Все остальные тоже стреляли.

Из-за забора продолжали лететь гранаты. Они рвались в угрожающей близости. Из дома тоже доносились выстрелы. Там кто-то топал, бранился. Полицаи окружили его, сжали кольцо.

– Мужики, держитесь! – крикнул Шубин и побежал в дом.

В горнице было нечем дышать от пороховой гари. Стол был перевернут, на полу валялась разбитая посуда, недоеденная картошка.

Толик Иванчин сидел на полу, рвал заклинивший затвор. С перекушенной губы сочилась кровь.

– Держатся наши, товарищ лейтенант? – спросил он, вскинув голову.

– Пока да. Но если к полицаям подойдет подмога, то долго мы не проживем. Что тут у вас?

– Да все в порядке, товарищ лейтенант, – сказал красноармеец, справился с перекосившейся деталью и облегченно выдохнул. – Делаем, что можем. Только жаль, что картошку не доели, а с пола ее подбирать уже не хочется.

Его дальнейшие слова потонули в грохоте выстрелов. Григорий Ванин вел огонь из окна, выходящего на дорогу, метался от одного его края к другому. Битое стекло хрустело под ногами.

Из спальни, выходящей туда же, палил Федор и подбадривал себя криком:

– Вот так, сволочи! Получили?! Подходите еще, у меня кое-что есть для вас! Я научу вас, суки, советскую страну любить!

– Федька, ты в порядке? – прокричал из горницы Григорий.

– А чего ты спрашиваешь? Не слышишь, что ли? Еще в каком порядке! А у тебя там все нормально?

– А у меня вообще лучше всех! Покажем им, братишка, где раки зимуют!

Оптимизма у этой парочки было хоть отбавляй.

Григорий отстрелялся, у него кончились патроны. Он отвалился к стене, сполз на пол, шумно выдохнул. Дескать, вот и все, наигрался.

Глеб подбежал к окну. Стекла уже не было, рама превратилась в лохмотья.

На другой стороне дороги полыхали автоматные вспышки. Полицаи лежали в кювете, потихоньку перебегали в водоотводную канаву.

Одному из них не повезло. Торчали в небо ноги, обутые в немецкие сапоги. Обувка не по погоде, парень явно форсил.

Виляя как уж, перебежал дорогу худосочный тип с выкаченными глазами. Шубин выстрелил поздно. Полицай с разбега бросился в канаву. Глеб скрипнул зубами. Справа мелькнула тень, затрясся кустарник. У лейтенанта екнуло сердце. Эти гады уже здесь!

– Иванчин, держи окно! – крикнул Глеб.

Боец ударил с подоконника, сидя на коленях, злорадно засмеялся, видимо, не промазал.

Шубин подлетел ко второму окну, выходившему в узкий боковой палисадник. Он уже чувствовал, там кто-то есть, выбил оконную раму мощным ударом приклада, высунулся по пояс.

Полицай был шустрый, подкрался к дому незаметно, но теперь ему не повезло. Он медленно семенил по стеночке, сопел, закусил губу от усердия. Когда перед его носом вырос человек с автоматом, этот тип онемел от страха.

Шубин тоже не сразу выстрелил, уставился в побелевшее лицо. Это был совсем молодой парнишка, от силы восемнадцати лет. Возможно, дезертировал из армии или только школу окончил. А все туда же! Понятно, что не идейный. Что он понимал в таком возрасте?

У паренька затряслась губа. Он понял, что не успеет выстрелить. Вопль исторгся из его горла.

Шубин надавил на спусковой крючок. Во лбу пацана появилось пулевое отверстие. Он повалился навзничь. Стену и снег под забором забрызгала кровь. Наверняка старшие предупреждали, советовали не лезть поперек батьки в пекло.

За пареньком бежали еще двое полицаев. Они тоже проскочили проезжую часть. Эти были постарше.

Хлесткая очередь ударила по окну, и Шубин отпрянул в горницу. Противопехотная граната влетела в палисадник, вырвала снежный пласт, покромсала ограду, разделяющую участки. С хрустом вывалилась из проема оконная рама.

Скрипел снег под ногами полицаев. Они приближались к дому. Тот из них, который бежал первым, стегнул из автомата как нагайкой, явно в целях профилактики.

Шубин снова отшатнулся от окна. Полицаи не давали ему высунуться. Момент сложился неприятный и непредсказуемый. Воспользоваться гранатой он уже не успевал.

Внезапно с соседнего участка застрочил ППШ. Автоматчик стоял у ограды и практически в упор бил по остаткам забора, в котором дыр было больше, чем неповрежденных участков. Пули рвали трухлявые доски, сыпались щепки и гвозди.

Полицаи, крадущиеся вдоль дома, попали под проливной огонь. Они корчились, визжали. Автоматчик не жалел патронов и прекратил огонь, лишь когда опустел магазин.

Глеб осторожно высунулся в окно. Других негодяев, желающих получить пулю, поблизости не наблюдалось.

Красноармейцы стреляли из проемов, выходящих на дорогу. Им отвечали полицаи, окопавшиеся в водостоке. На огороде тоже шла пальба, но противник там особой наглости не проявлял. Карабаш и Косаренко держались.

– Товарищ лейтенант, это я, Барковский! – донесся крик из-за забора. – С горки спустился, задворками пролез. Кажется, вовремя, да?

– Молодец, прими благодарность! – выкрикнул Шубин. – Погоди, ты что, рацию бросил?

– Не бросил, а припрятал. Да не сбежит ваша рация. Что вы о ней так печетесь? Воришек тут нет, мы же не на вокзале, верно? По-вашему выходит, что я должен был сидеть в лесу и смотреть, как вас убивают?

– Хорошо, там и сиди, не пускай супостата в наш дом! Глядишь, и отобьемся!

– Что у вас там происходит, товарищ лейтенант? – прокричал Федор Ванин. – Вы с кем разговариваете?

– Да тут Барковский вовремя появился.

Полицаи не ожидали такого отпора. Несколько человек они уже потеряли, их наступательный порыв иссяк. Но выслужиться перед хозяевами они все еще хотели и не прекращали стрельбу.

– Товарищ лейтенант, патроны кончаются! – выкрикнул Федор.

– А я тебе что, снабженец? – ответил на это Глеб. – Учись использовать то, что имеешь. Держимся, парни. Их мало осталось!

С боевым духом у полиции начались проблемы. Разведчики в огороде успешно отбивались. Враги перекликались, срывались на истерику.

Тут-то и произошло весьма знаменательное событие. Залихватский свист расколол пространство, хищно вцепился в барабанные перепонки. Стреляли на улице и на огороде, со стороны плетня, выходящего на склон.

– Атас, братва, уходим, партизаны! – заорал какой-то фашистский прихвостень.

Но уйти оказалось непросто. По избе полицаи теперь не стреляли, боролись за свои жизни. Пальба велась суматошная.

– Вот так номер! – заявил из-за ограды Барковский. – Товарищ лейтенант, а мы уже не одни. Боженька прислал с неба подкрепление!

Шубин прыжками понесся через горницу, подбежал к закопченному окошку, выходящему на огород. Вроде все живы, не считая Каратаева и Бердыша, убитого на склоне. Краев и Леха Карабаш сидели за бочками, высовывались из-за них, хотели все знать. Косаренко распростерся в снегу, пытался извлечь папиросу из мятой пачки. Покурить ему мешала голова, которую он боялся оторвать от земли.

В пространстве между постройками кипели страсти. Полицаи попали в ловушку, получали пули в спины. Двое из них прорвались во двор и бросили оружие, но это не помогло. Один повалился замертво в сугроб. Другой рухнул на колени, вскинул руки. Однако это не спасло от крупных неприятностей. Даровать жизнь предателям никак нельзя, это очевидный признак дурного тона. Простреленное тело рухнуло в снег. С этой стороны живых врагов не осталось.

Шубин побежал обратно в горницу. Там все были целы. Толик Иванчин в изнеможении опустился на пол, прижался затылком к стене. Григорий оторвался от окна, отыскал глазами Федора. Тот как раз высунулся из спальни. Оба снисходительно кивнули друг другу.

За окном и здесь шел бой. Кто-то пробежал по дороге, залег, захлопали выстрелы. Поднялись еще двое полицаев, пытались спастись от огня, обрушившегося на них. Один сорвал с рукава повязку, но эта уловка не сработала. Пуля сбила шапку с его головы, он схватился за блестящую лысину и тоскливо завыл. Напарник подтолкнул этого типа, мол, не тормози. Мощный огонь обрушился на негодяев, попавших в ловушку. Они убегали, каждый думал только о себе.

Несколько человек пробежали по водостоку. Охнул незадачливый вояка, зарылся носом в снег, застонал, зажимая простреленный живот.

– Мишка, двое ушли! – проорал молодой голос.

Огонь не смолкал. Одновременно заработали несколько трофейных автоматов.

– А хрен-то они ушли! – басом ответил партизан. – От нас не скроешься. А вот баба, которая с ними была, кажется, смылась. За ней Тишка побег, может, и поймает. У него ноги как у страуса!

– И мозги такие же! – заявил товарищ.

– Подумаешь, мы бы и сами справились, – с какой-то неуместной ревностью пробормотал Григорий Ванин. – Это кто такие, товарищ лейтенант? Партизаны, что ли?

Шубин подошел к окну, но на всякий случай не высовывался. Бой отгремел, на снегу валялись мертвые полицаи. Над деревней Худяково зависла оглушительная тишина.

Ангелы-хранители тоже не выходили из укрытий. Кто-то из них лежал в водоотводной канаве, другие – за порушенным забором.

– Кто-кто в невысоком живет? – задорно прокричал молодой голос. – Зайчик-побегайчик?

– Лейтенант Шубин, разведка Двести двадцатого полка оперативной группы генерала Катукова!

– Звучит! – долетело с другой стороны дороги. – Ну что ж, мирное деревенское население вас горячо приветствует, товарищи красноармейцы! Далеко же вы забрались! Смычка города и деревни, не иначе!

Невидимые партизаны потешались от всей души. Веселый оказался народ.

– Ладно, хватит ржать! – крикнул Глеб. – За помощь спасибо, но сами-то вы кто такие? Мы к товарищу Разжигаеву шли, на засаду нарвались. Связной паскудой оказался!

– А это не связной, – прозвучал молодой и задорный голос. – Сволочь фашистская! А настоящего Порфирия Савельевича полицаи прибрали второго дня, пытали, пальцы отрывали! В общем, выдал мужик сведения, чтобы спокойной смертью умереть. А ты пароль знаешь, лейтенант?

Шубин произнес условную фразу.

– Тогда все отлично, – заявил партизан. – Считай, что поверили! А что с этой сволочью, лейтенант?

– Убили мы его. Отзыв назови!

Партизан сделал это.

– Вы с базы Разжигаева?

– Правильно, лейтенант. Наши люди видели в соседней деревне, как вы по лесу крадетесь, от немцев хоронитесь, вроде в Худяково направляетесь, где засада сидит и вас ждет. Петруха и проникся, на лыжах заспешил к Прокопию Тарасовичу, минут за двадцать домчался по свежему снежку. Вот командир нас сюда и отправил, как чувствовал, что из беды выручать придется.

– Сколько вас, мужики?

– Восемь пришло.

– И нас восемь… – Шубин споткнулся. – Было больше. Слушай, друг, а мы так и будем из укрытий разговаривать? Вы там, мы здесь? Мы парни, конечно, скромные, в чужой монастырь со своим уставом не ходим, но… Да и немцы скоро подтянутся. Такой грохот по округе стоял!..

– Так выходите, кто вас держит, – заявил партизан. – Обещаем, стрелять не будем. Эй, на той стороне, вы слышите? – Он повысил голос.

– Слышим, товарищ Мишка! – донеслось из-за бани. – Мы же не идиоты, чтобы по своим стрелять.

Смычка города и деревни прошла мирно, в непринужденной, дружественной обстановке. Разведчики потянулись из избы. Парни во дворе уже братались с мужиками в треухах и фуфайках, вооруженных немецкими автоматами. У тех и у других были звезды на шапках.

Какая-то настороженность оставалась. Так всегда при встрече с незнакомыми людьми. Но люди улыбались, пожимали друг другу руки. На дороге, в живописном окружении мертвых полицаев стояли несколько человек, одетые кто во что, но хорошо утепленные, с короткими лыжами, притороченными к заплечным мешкам. Народ в основном молодой, физически развитый, пышущий здоровьем.

Навстречу красноармейцам выступил жилистый паренек в лихо заломленной шапке, из-под которой торчал непокорный чуб. Парень улыбался, у него были смешливые неглупые глаза.

– Мишка Верещагин. – Он протянул руку. – Или Михаил Евграфович, как угодно. – Парень блеснул на удивление светлыми зубами. – Начальник разведки отряда. Стало быть, коллеги мы с тобой, лейтенант.

– Искренне рад знакомству, – с улыбкой сказал Шубин, пожимая протянутую руку. – Отведешь нас к Разжигаеву, Михаил Евграфович?

– А что ж не отвести, – рассудительно изрек партизан. – Хорошим людям Прокопий Тарасович всегда рад. А это мой заместитель Ленька Пастухов, – представил он светловолосого парня с мрачноватым лицом. – В Бурмихе до войны секретарем комсомольской организации был, взносы с бедной молодежи собирал, попутно фрезеровщиком в мастерских работал.

– Ладно, Мишка, ты как был несознательным, так и остался. Да и шут с тобой. Когда-нибудь поумнеешь. – Бывший комсомольский вожак протянул руку, смерил лейтенанта цепким взглядом.

К ним подошел еще один партизан, какой-то щуплый, в бесформенных штанах и ватнике, исподлобья глянул на разведчика, кивнул. У Барковского, стоявшего рядом, непроизвольно расправились плечи, загорелись глаза.

– Так это женщина? – осведомился Шубин.

– Думаешь, мы не знаем? – заявил Мишка. – Антонина Старостина, драгоценная наша.

– Сам ты драгоценный! – сердито проговорила особа лет двадцати с большими карими глазами и маленьким носом. – Не слушайте его, товарищ. Мишка всегда всякую чушь несет и не краснеет. Антониной меня звать. До войны я в Худякове жила, учетчицей работала в колхозном управлении. – Девушка с интересом посмотрела на Глеба.

Насторожился и стал мрачнее тучи Ленька Пастухов. Шубину сразу все стало понятно. Вот она, та самая неразделенная любовь, с которой нельзя бороться. Помочь этому парню Глеб не мог. К тому же Барковский возбудился, стал отпускать вполне удачные шуточки, подошел поближе.

Пастухов явно начал нервничать. Он перестал поглядывать на лейтенанта, переключился на рослого разведчика.

– Барковский, какого черта? – спохватился Глеб. – А ну, бегом за рацией! Быстро! Где ты ее оставил?

– Вот голова садовая! – Парень хлопнул себя по лбу. – Забыл, товарищ лейтенант, память девичья, а тут еще такое. – Барковский сокрушенно вздохнул и неспешной рысью, сохраняя достоинство, припустил в огород.

– Уходить надо, Михаил, – сказал Шубин. – Немцы резину тянуть не будут, скоро подъедут сюда.

– Тихона еще нет, – бросил кто-то. – Надо подождать.

Люди настороженно озирались. В избах не замечалось никаких признаков жизни. Занавески в окнах были плотно задернуты. Граждане в своем уме из домов не выходили. Не важно, какую идеологию проповедовали вооруженные лица, занявшие деревню. Помалкивали даже собаки. Улица в оба конца была пуста.

Слева донесся шум. Рослый партизан в распахнутом коротком пальто вытолкнул из переулка ту самую Веру, якобы племянницу фальшивого Порфирия Савельевича. Партизаны одобрительно загудели.

«А ведь это она нас сдала», – подумал Шубин.

Верка вырвалась, хотела сбежать, но партизан – видимо, это и был Тихон – сделал подсечку, и девчонка с криком покатилась в водосточную канаву. Тихон не поленился, спустился за ней, поволок за шиворот на дорогу. Барышня визжала, брыкалась. Упал с головы платок, и волосы с рыжим отливом рассыпались по плечам.

Партизаны молчали. Никому из них не пришло в голову, что с женщинами надо обращаться как-то иначе. Разведчики тоже ничего не говорили, помнили про свой устав и чужой монастырь.

Тихон бросил брыкающуюся гадину под ноги Верещагину. Тот поморщился, не оценил подарок.

– Поймал суку, – отдуваясь, сказал Тихон. – К бабе Мане на огород забежала, отсидеться хотела. Увидела меня, бегом на крыльцо и давай в дверь колотиться. А баба Маня не дура, не стала ей открывать. В общем, делайте с этой мерзавкой, что хотите. Я свои руки пачкать об нее не стану.

– Тварь, – процедил Ленька Пастухов. – Нормальная девка была, в комсомоле состояла. Ходили слухи, что отца у нее раскулачили, так она всячески отнекивалась, дескать, ничего не знаю, мать от него еще в тридцатые отреклась. Антонина, ты же с ней в одном классе училась да?

– Было дело. – У Антонины побелели щеки, но отнюдь не от мороза. – Подружками мы не были, но и не ссорились. Скажи, Верка? На субботники вместе ходили, повышенные соцобязательства брали. Как же вышло так? Все люди как люди, а ты, когда немцы пришли, всю комсомольскую организацию с потрохами выдала, а когда их на расстрел повели, еще и кривлялась, обещала станцевать на косточках.

– Дурой я была, – провыла Верка. – Пощадите, искуплю все. – Девушка сидела на дороге, размазывала слезы по щекам грязными кулаками.

Ее вина была настолько явной, что сказать в свою защиту ей было нечего. Она умоляла не убивать, шептала, что исправится, когда Мишка Верещагин поднял автомат, подползла к нему на коленях, стала хватать за ноги. Люди брезгливо отворачивались.

Мишка сплюнул, отвел ствол и забросил автомат за спину.

– Ладно, разбирайтесь с ней сами, – сказал он и отвернулся.

Верка приободрилась, стала что-то частить, помогая себе мимикой. Партизаны ее не слушали. Стрелять в эту бабу, изменившую Родине, никто не хотел. Оно и понятно. Будет потом являться по ночам, взвоешь от такой жизни.

Антонина угрюмо посмотрела на своих товарищей, достала из-за пазухи револьвер, взвела курок.

– Подожди, ты что? – прохрипела Верка. – Тонечка, мы же с тобой за одной партой сидели, вместе в комсомол вступали.

Выстрел опрокинул гадину. Она повалилась навзничь с распахнутыми глазами.

Атонина сплюнула, сунула «наган» обратно и пробормотала:

– Эх, мужчины. Тут работы-то на три секунды.

Люди неловко переминались. У Шубина возникло ощущение, что здесь собрались парни, в недавнем прошлом не возражающие приударить за Веркой. Теперь им было стыдно за это.

– Других полицаев в деревне не осталось? – спросил Шубин.

Молчание становилось неприличным.

– Не думаю, – ответил Верещагин. – Если и остались, то попрятались в норы.

– Смотри-ка, это ведь Пантелей Жлобин, – сказал Тихон, носком сапога перевернув ближайшее тело. – Подох наконец-то. Старший он у них был, – объяснил боец Глебу. – Глава волостного отдела вспомогательной полиции. Так, кажется, себя называл. До войны автобазой в Бурмихе заведовал, армию отслужил в начале тридцатых. Положительной фигурой считался, да только в партию все никак не вступал, отнекивался, говорил, что не готов. Теперь понятно, почему так было. Этот гад готовился чистеньким на поклон к хозяевам прийти. Эх, до старосты бы еще добежать, – размечтался партизан, – Сказать ему пару ласковых. Пойдем, Мишаня?

– Да не дурак Федосеев, – заявил Верещагин. – Сразу, наверное, в лес сбежал, как перестрелка началась. Он не выйдет оттуда, пока не убедится в том, что уже можно. В следующий раз, мужики. Резину протянули, валить надо. Терентий, ты что?

Мужчина средних лет приложил ладонь к уху, напряженно слушал, облизывал пересохшие губы. Он досадливо отмахнулся от Верещагина. Не до тебя, мол.

– Слухач еще тот, – сказал Мишка, подмигивая Шубину. – Слушай, Терентий, ты неправильно делаешь. Надо лечь и ухо к земле приложить. Так былинные богатыри когда-то делали. Потом уже отчитаешься. Дескать, так и так, конь бежит, земля дрожит…

– Немцы едут, Мишаня, – оборвал его партизан. – Серьезно тебе говорю, из Бутово, кажись. Грузовик или два. Минут через шесть появятся и по мордам нам врежут.

В калитку протиснулся Барковский с рацией на горбушке. Он шумно отдувался, но делал вид, что ему совсем не тяжело.

– Где тебя носит? – набросился на него Глеб.

– Так тяжелая же, товарищ лейтенант.

– Бегом! – воскликнул Шубин. – Впереди всех полетишь! Показывай, Михаил Евграфович, куда путь держать. Засиделись мы в этой гостеприимной деревушке.

Уходить им пришлось через тот же поваленный плетень.

– Ну и какого лешего я бегаю с этой шарманкой туда-сюда? Мог бы забрать ее на обратном пути, – проворчал Барковский.

Раздражение лейтенанта усилилось. Этого недоделанного курсанта он готов был гнать пинками.

Из ватников убитых полицаев красноармейцы соорудили волокуши, на них тащили по лесу погибших Бердыша и Каратаева, пока не наткнулись на обрывистый овраг. О нормальном погребении речь не шла, но оставлять тела на месте боя было бы верхом свинства!

Трупы, завернутые в ватники, бойцы опустили в овраг, завалили сверху снегом, трухлявыми корягами. Потом они молча постояли пару минут, отдавая последнюю дань боевым друзьям.

Партизаны мялись поодаль, смущались, нервничали. Им тоже не раз приходилось хоронить товарищей, павших смертью храбрых. К счастью, сегодня в войске Мишки Верещагина потерь не было.

Со стороны деревни доносился шум. В нее с ревом въезжали грузовики. Партизаны и красноармейцы опасались, что за ними начнется погоня. Они углубились в лес, несколько раз куда-то сворачивали, петляли, сбивали немцев со следа. Те не догнали их, хотя и пытались. Беглецы пару раз слышали крики фрицев, выходили на участки, где снег выдувался, потом опять месили сугробы.

Монотонная ходьба убаюкивала Глеба, усталость тянула к земле. Глаза его слипались. Он ловил себя на абсурдной мысли о том, что ходьба и сон – не такие уж несовместимые вещи.

На пути возникла речка. Лед угрожающе хрустел под ногами, и люди выдерживали дистанцию. Они вползали на обрыв над рекой, тянулись цепочкой по его краю.

Барковский подсуетился, первым подал руку Антонине, чем разозлил Леньку Пастухова. Парень фыркал, сердито косил глазами. Антонина удивилась, поколебалась, но вверила разведчику свою конечность, и он благополучно провел ее над пропастью.

– Ты уж, лейтенант, скажи своему бойцу, чтобы не очень подбирался к нашей Тоньке, – проворчал Верещагин. – Много таких было. Антонину это только забавляет. Она может поначалу подыграть, а потом пошлет к чертовой матери, и хоть ты тресни. Ленька всю жизнь считает, что она его девушка, рычит на всех, кто ей знаки внимания оказывает, в драку бросается. Он парень хороший, и комсомольский вожак был правильный, но уж очень упертый, если что-то возьмет себе в голову, то уже не выбить. Пунктик у него по поводу Тоньки. Посмотри, как косится на этого кавалера. Нам нужны дополнительные потери? А твой боец уже забыл, где он находится, вон как зубы девчонке заговаривает.

«Эти сцены из мирной жизни действительно смотрятся неуместно. А сам-то я чем лучше?» – думал Шубин, вытаскивая валенки из глубокого снега.

Воспитательная беседа откладывалась на неопределенный срок.

Лес уплотнялся, черный ельник встал стеной. Неудивительно, что немцам не удалось выбить партизан из этой чащи. На привале люди падали в снег, молитвенно смотрели на небо, потом делились куревом, вели беседу.

– К Новому году приготовились, мужики? – поинтересовался Григорий Ванин.

– Три дня осталось, – добавил Федор. – Шампанское завезли, елочку поставили?

Партизан Тихон ухмыльнулся и проговорил:

– Вот смотрю на вас, ребята, и не пойму, вас двое, или у меня в глазах двоится? Поначалу не обращал внимания, а сейчас вот заметил и задумался.

– А это так положено, – заявил Григорий. – Специально задумано, чтобы немцев с толку сбивать.

– А то, что своих сбивает, так это побочный эффект, – добавил Краев.

Люди смеялись. Хмурился Ленька Пастухов, видя, что Антонина совсем обделяет его вниманием. Барковский ей что-то вкрадчиво втирал, а девушка загадочно улыбалась, иногда бросала взгляд на лейтенанта.

– Кстати, насчет шампанского, – сказал Верещагин. – Оно у нас есть. Мы у немцев попросили, и они не отказали. К сожалению, французское, советского не подвезли, но хоть такое. Елочку нарядили. Этого добра в бору как грязи на селе, – закончил он под дружный смех партизан.

Потом опять был обрыв, за ним тянулась низина, заваленная снегом. Лес темнел, подступали сумерки. На заключительном этапе дорогу пересек обрывистый овраг, через который был перекинут мостик с опорами, скрипучий, но довольно прочный.

– За день построили! – похвастался Верещагин. – На той стороне круглосуточный пост. В случае опасности мост подрывается мгновенно, а через овраг фрицы не пролезут, замаются штурмовать. За оврагом база. С двух сторон болота, с третьей – глухая чаща с тайной тропой. Про нее знают только несколько человек. Начнут бомбить, зароемся в землю. Вот так-то, лейтенант!

Мостик раскачивался, но держался. Люди перебегали по одному, и добавка к острым ощущениям была обеспечена.

Расступилась стена деревьев. Навстречу выходили люди. Спешил коренастый мужчина без шапки, с гладко выбритым черепом, усами и бородкой, отдаленно смахивающий на вождя мирового пролетариата.

Глава 8

В командирской землянке было сухо и тепло, потрескивала печка. Час назад разведчики прибыли на партизанскую базу, о чем немедленно доложили по рации. В полку депешу приняли и пообещали отправить дальше, в разведотдел штаба дивизии.

Партизаны встретили гостей нормально, ни грустно, ни радостно, пообещали накормить, предоставить жилье.

– Что, у вас гостиница есть? – осведомился Барковский.

– Ага, ведомственная, – проворчал рыхлый завхоз Силантьев. – С одним-единственным удобством.

Полевую кухню заменяла глиняная печь, устроенная в овраге. Она дымила почти постоянно. База занимала гектар площади в хвойном лесу. Несколько землянок, навес с печью, пара приземистых срубов хозяйственного назначения. Проблем с дровами не было, на холод партизаны не жаловались. С продуктами дело обстояло сложнее.

– Все свое давно съели и забыли, – пробормотал Прокопий Тарасович Разжигаев, вскрывая банку трофейных рыбных консервов. – Теперь у немцев побираемся, на поклон ходим. Дескать, подайте, сколько можете. Они нам не отказывают. Позавчера засаду в трех верстах отсюда устроили. Машину взяли. Она почту перевозила, заодно провиант для небольшого деревенского гарнизона. В принципе неплохо. Пять мешков картошки, куры обезглавленные, консервы всякие. Жить можно. Правда, ребята измаялись, пока все это сюда доволокли. Брать в деревнях остерегаемся, хоть люди и предлагают. Бывали случаи. Возьмем, а потом приходят полицаи, проводят дознание, кто тут партизан подкармливает, и в расход пускают целыми семьями, с детьми и домашними питомцами.

– Вы ешьте, товарищ Шубин, не стесняйтесь, – вкрадчиво проговорил комиссар отряда Навроцкий, приземистый, коротко стриженный мужчина в очках с круглыми стеклами. – Немецкая еда специфичная, но привыкнуть можно. Хотя кому я говорю. Вы столько раз ходили в тыл, наелись до отвала этой гадости. Не стесняйтесь, товарищ, и за бойцов своих не беспокойтесь. Мы всех накормим и спать положим.

– Сколько у вас людей, Прокопий Тарасович? – спросил Шубин, вымазывая черствой коркой консервную банку. – В полку мне сказали, что не больше семидесяти. Одних вы потеряли, другие вроде прибыли, встали на довольствие.

– Больше, – не без гордости сказал Разжигаев. – Восемьдесят четыре человека в строю. Да еще и нас с Борисом прибавь. Сила, в общем, есть, да и ума хватает. Восемнадцать человек вчера приняли. Остатки отряда товарища Рыкалина вырвались из кольца карателей, двадцать верст по лесам на восток прошли. Мы их и подобрали у деревни Ямская. А остальное обуза. Десяток баб, столько же стариков, пара мальцов. Прибились к отряду, не прогонять же их. Восемь человек раненых, их фельдшер Круглов пользует. Умирающих нет, все тяжелые уже скончались.

– Сила мы, товарищ лейтенант! – похвалился Навроцкий. – Так и передайте в центр. Готовы выполнять любые задания Родины.

– У вас теперь есть рация, – сказал Шубин. – Вы имеете прямую связь с нашим полком и даже с отделом разведки штаба дивизии. Сами и передавайте. Кем до войны были, Борис Леонтьевич?

– По аналогии с Прокопием Тарасовичем, – ответил комиссар. – Вторым секретарем райкома трудился. Только товарищ Разжигаев в Зубцовском районе, а я в Знаменском. Вот и вся разница. А здесь, под Бурмихой, нас, как говорится, судьба свела.

– Если нет никакой разницы, то почему же именно вы комиссар, а Прокопий Тарасович командир? – с улыбкой осведомился Глеб.

– А мы меняемся, – ответил Разжигаев и хохотнул. – По четным Борис командует, по нечетным – я, чтобы никто не обижался. Шутка, товарищ Шубин. Все просто. Ваш покорный слуга в Красной армии служил, по молодости Перекоп брал, Врангеля из Крыма вытуривал. Имею какой-никакой боевой опыт. До тридцать второго года на службе, пока с легкими проблемы не начались. В Сибири лямку тянул, на Дальнем Востоке в отдаленных гарнизонах. Потом списали, подлечили, но кучу запретов оставили. Курить, например, нельзя. Так и маюсь. Все дымят, а я сижу в сторонке, губы кусаю.

– Подумаешь, беда, – заявил комиссар. – Я тоже не курю, и ничего, на здоровье не жалуюсь. Это мой собственный выбор. Скоро район освобождать будут, товарищ Шубин? Надоело под фашистами жить. Больше двух месяцев эта волынка продолжается. Сколько народа погибло.

– Вот вы нам и помогите, Борис Леонтьевич, район освободить. Командование возлагает большие надежды на ваш отряд, самый боеспособный в районе. Бурмиха представляет собой крупный транспортный узел. Там пересекаются шоссейные и железные дороги, расположены склады, крупный арсенал, штаб моторизованной дивизии. Самое досадное состоит в том, что у немцев все спокойно, живут припеваючи. Узел работает, войска через него получают подкрепление и все необходимое, чтобы успешно обороняться. Командование требует разорить этот улей, сделать так, чтобы оккупантам жизнь медом не казалась. Карту Бурмихи я изучил. Основными задачами считаю диверсию на железной дороге, нападение на арсенал на Часовой улице и штаб дивизии на Кавалерийской. До села отсюда верст семь, правильно понимаю? Не предлагаю бежать сегодня же, требуется все изучить и взвесить, составить план. Для этого отправить людей в Бурмиху, пусть разведают обстановку. Надо изучить со стороны работу штаба, охрану, периодичность смены часовых. То же относится к арсеналу и железнодорожной станции. Понадобится взрывчатка, ловкие руки и удача. Куда же без нее. Что так смотрите, товарищи? Прибыл некто в мелком звании, нарушает сложившийся уклад, требует невозможного? Рация у вас есть, свяжитесь со штабом дивизии. Там подтвердят мои полномочия. Майор Измайлов получил ранение, но есть другие люди. Они в курсе.

– Опомнись, лейтенант, – заявил Разжигаев и поморщился. – Не считаем мы тебя ревизором из пьесы Гоголя. Все в порядке, сами понимаем, что кровь застоялась, ничего полезного не делаем. Эшелон пытались набок положить, и то не вышло, только зря хороших людей потеряли. Просто неожиданно это все. Но спасибо за доверие, как говорится. Разворошить осиное гнездо было бы славно. Серьезное подспорье для наступающей Красной армии. Жертвы ради такого дела не будут напрасными. Грешны, товарищ Шубин, в Бурмиху пока не ходили, не по зубам был орешек. Немцев и их прислуги там полно. Село очень большое, почти город, несколько промышленных предприятий. Раньше было два – Новощеково и непосредственно Бурмиха. Но в тридцатые годы построили между ними цементный завод и поселок для рабочих. Это стало одно село, и фактически, и на бумаге. Власти хотели в поселок городского типа его переименовать, но не успели.

– В отряде есть жители Бурмихи?

– Да, разумеется, – ответил Разжигаев. – С этим никаких проблем. Несколько человек точно оттуда, знают поселок. Например, Мишка Верещагин, начальник разведки. Он родом из села, школу в Бурмихе окончил, потом в Славск уехал, отучился в ФЗУ, слесарем недолго поработал перед армией, а после службы в Бурмиху вернулся. Там как раз завод металлических конструкций заработал.

– Верещагин, это хорошо, – задумчиво пробормотал Глеб. – По моим наблюдениям, парнишка толковый. Сегодня поздно браться за дело. Предлагаю утром отправить людей в село. Пусть разнюхают, что да как, поговорят с надежным народом. Мои разведчики вам помогут. Опыт проведения диверсионно-разведывательных операций у них накоплен большой.

– Хорошо, так и сделаем. Еще мы ставим вас на довольствие, – сказал Разжигаев. – С поварихой поговорю, пусть что-нибудь сочинит. Тамара у нас мастерица по линии кухни, работала в санатории для партийных работников. Походите пока, осмотритесь, пусть ваши воины отдохнут. С местами проблем не будет. Землянок мы нарыли предостаточно, в каждой буржуйка, плюс запас дров. Давайте вашу карту, товарищ Шубин, поглядим, что там у вас. Все мы раньше бывали в Бурмихе. Места под селом красивые, рыбалка на Майе – просто дух завораживает. Надеюсь, ваша карта не в двадцатые годы составлена?

Карта была практически новой, издана весной сорок первого года. Номера домов на ней пропечатаны не были, но основные улицы обозначены.

Поселок походил на восьмерку. В центре находилась промышленная зона, в стороны от нее расползался частный сектор. Скопления жилых домов чередовались с перелесками и пустырями. Административные здания находились в западной части поселка. Там же проходила главная улица – Ленина, очевидно, оккупантами уже переименованная.

Железнодорожная станция находилась на юго-западном краю поселка. Дорога тянулась с загибом на северо-запад и лишь краем цепляла населенный пункт.

Штаб вражеской дивизии располагался на улице Кавалерийской. Она проходила параллельно Ленина. Между ними размещалась крупная районная больница, используемая немцами как солдатский госпиталь. Там же находились комендатура, полицейский участок, службы обеспечения охраны и перевозок. Улица Часовая, где размешались арсеналы, тоже пролегала по западной части Бурмихи, тянулась вдоль северных предместий, обрывалась в полях.

– Все объекты находятся в западной части села, – пробормотал Глеб. – С одной стороны, это неплохо, хотя и далеко туда добираться. К востоку от цементного завода что-нибудь имеется?

– Продуктовый рынок, – ответил Разжигаев. – Он у нас знатный был. Раньше туда колхозники из всех окрестных сел съезжались.

– Рынок взрывать приказа не было, – сказал Шубин. – Усложнять жизнь мирному населению мы не собираемся.

«Лукавишь, лейтенант, – подумал он. – Все, что творят люди с оружием, отражается на мирном населении. Удастся диверсия, последуют массовые расстрелы ни в чем не повинных граждан, и повлиять на это невозможно».

– Вот здесь мы пытались подорвать пути. – Командир отряда ткнул в точку южнее городка, где железная дорога меняла направление на южное. – Прямо перед небольшим полустанком. Повсюду лес, никаких населенных пунктов. Пропустили патруль, давай полотно разбирать, чтобы взрывчатку заложить. В этот момент каратели и нагрянули с полустанка на бронедрезине. Там глухая зона за поворотом, мы не услышали. У них пулеметы на дрезине. Жуткое побоище устроили!.. Двоим удалось до леса добежать, остальные полегли. Думаешь, лейтенант, мы равнодушно к объектам, находящимся в Бурмихе, относимся? Давно имелись сведения, слюнки текли. Но как туда проникнешь, а потом выберешься? Месяц назад двоих отправили в поселок, вернулся один. Он своими глазами видел, как на рынке полицаи его напарника повязали. Торговка выдала. Вырвался парень, стал отбиваться, тут и погиб. Грешно, конечно, так говорить, но, может, и к лучшему, что так вышло. Немцы могли расколоть его на допросе, тогда каюк бы пришел нашей базе.

– Почему на связь не выходили две недели?

– Стыдно признаться. Радист Семенов не доглядел. Аппарат на столе стоял, так он, дурак, на другой его край и уселся на этот стол. Аппарат вдребезги, лампы разбились, других нет. Так Борис Леонтьевич чуть самолично этого Семенова не пристрелил. Плакался дуралей, по полу ползал, осколки собирал, а через два дня погиб. В Худяково наши направлялись, в засаду попали. С ним еще двое.

– Не все так плохо, товарищ Шубин, – сказал комиссар. – Послушать Прокопия Тарасовича, так мы только и делаем, что утираемся. Это не так. Вот машину с провиантом взяли, попутно трех гадов уничтожили. Пустяк, а польза есть. Восьмого дня в деревне Полесово засаду на полицаев учинили. Они как раз за провизией прибыли, поживиться у сельчан хотели. Четверых к праотцам отправили, в том числе Ваньку Глухова, отпрыска районного полицмейстера. Отец и сын – ублюдки редкие, лично в расстрелах коммунистов участие принимали. Чтобы крестьянам за наши проказы не досталось, отогнали мы сани вместе с трупами на три версты в лес, там и бросили, да еще потоптались, изобразили, будто именно тут засаду устроили.

– Точно, было дело, – согласился командир. – А помнишь, как четвертого дня легковушку и мотоциклистов подкараулили? Они нам случайно подвернулись. Мы на встречу со связными от товарища Санина ходили. У него небольшой отряд в соседнем районе. Имелась мысль усилия объединить. У них полтора десятка штыков, у нас восемь десятков. Леонтьевич сам решил кости размять. Связники прибыли, да только договориться не смогли. С товарищем Саниным вообще очень трудно столковаться, барин весь из себя.

– На обратном пути в качестве компенсации фрицев завалили, – не без удовольствия проговорил комиссар. – Маленькая колонна, но все же – легковушка и мотоцикл сопровождения. Недалеко от нашей базы это было, в трех верстах. Там как раз Марьяновские топи с трех сторон. Вот дорога между ними и петляет. Из леса выходим, а эти катят. Мы успели залечь и открыли огонь. Мотоциклистов сразу на фарш, легковушка в канаву съехала, водитель даже выйти из нее не успел. Офицер выскочил, давай стрелять, да возле машины и лег. Был там еще один, невнятный какой-то, вроде не в форме, накидка с капюшоном. В общем, резвый волчок оказался. В канаву свалился, по ней на четвереньках прополз, возник уже возле леса и сразу за деревьями растворился. Мы стреляли, но не попали. Да и шут с ним, не офицер это был. Все равно в болоте сгинул. В эти топи даже зимой лучше не соваться.

– Ага, гиблое место, – согласился с этим командир отряда.

– Офицера мы потом обыскали, – сказал комиссар. – Тонкая папка с документами при нем была. Но мы по-немецки не шарим, не поняли ни хрена, сожгли, чтобы ни нам, ни им.

В душе Глеба возникло неясное беспокойство. Нечто смутно знакомое, этакое дежавю. Вроде сталкивался с чем-то подобным, причем совсем недавно. Шубин замер, тень улеглась на его лицо.

Собеседники переглянулись, удивленно уставились на лейтенанта.

– Простите, – пробормотал Глеб. – Вспомнил кое-что. Застреленный офицер какой был из себя?

– Рослый такой, светлые волосы, лицо скуластое. Лет тридцать пять – сорок. Выдержка у гада была отменная, но все же чувствовалась в нем досада, когда патроны в пистолете кончились, а мы машину пулями изрешетили. Тот мужик, который с ним был, убегал. Он оружия не имел. Так этот майор постоянно озирался, кричал ему что-то. Обойма опустела, он следом припустил, шагов десять, наверное, пробежал.

– Служебные документы посмотрели?

– Да, конечно. – Комиссар наморщил лоб. – В немецком мы не сильны, но слово «абвер» разобрали. Фамилия – Ханнес, Хансен, что-то такое, точно не припомню.

Волнение в душе лейтенанта усилилось.

«Так вот куда вас занесло, господин Амосов, предавший партию, страну и всех людей, живущих в ней. В принципе сходится. Невероятное совпадение, но такое могло быть. Майор Хансен и полковник Амосов сбежали из Волоколамска семь дней назад. Возможно, не сразу, где-то отсиживались, выбрались из города, что не удивительно. Улицы тогда не были заполнены ликующими народными массами. Примкнуть к своим они смогли не сразу, иначе были бы уже далеко. Блуждали по району, прятались от советских солдат. Видимо, вышли к своим. Те их накормили, дали отдохнуть и отправили в глубокий тыл под конвоем мотоциклистов. Тут, откуда ни возьмись, появился Борис Леонтьевич со своей гвардией, весьма злой на некоего товарища Санина. Амосов снова сбежал. Я почти не сомневаюсь в том, что это был он. Искать его теперь бесполезно. Изменник выбрался к своим хозяевам либо сгинул в гиблых топях».

– А на следующий день еще одна занятная история произошла, – сказал Навроцкий. – Три человека вышли из этих болот, но уже в другом месте, на пару верст южнее. Все трое в штатском, сказали, что случайно в лесу встретились, решили вместе идти. На опушке они на Мишку Верещагина напоролись, обрадовались, уверяли, что заблудились, просили взять в отряд.

– А что они делали в тех болотах? – осведомился Шубин.

– Эх, мил человек, знал бы ты, сколько случайного народа по окрестным лесам блуждает, не стал бы спрашивать. Все перемешалось. Одни от немцев бегут, другие, наоборот, к ним, третьи просто ищут безопасное место, вместо того чтобы сражаться с оккупантами. Люди, знаешь ли, разные, всех одним мерилом не измерить.

Последние слова для секретаря райкома большевистской партии звучали довольно странно.

– Где они сейчас?

– Да здесь, в отряде, – ответил командир. – Поставили мы их на довольствие, дали в руки оружие. Предварительно, конечно, опросили, но ничего подозрительного не выявили. Мужики как мужики. У каждого своя история насчет того, почему он оказался в этом болоте. В честь чего интересуешься, лейтенант? Странный ты какой-то стал.

– Станешь тут странным, – пробормотал Глеб. – Какие они из себя? Кто по жизни?

– Вопросики у вас, товарищ лейтенант!.. – со вздохом проговорил Навроцкий. – Обычные люди, в толпе не выделишь. Все среднего роста. Возраст – от сорока до сорока пяти. Один уверяет, что зоотехником работал на конезаводе, другой инженер, что-то по мостам, третий в газете до войны трудился, журналист, стало быть.

– Три дня, говорите, они в отряде отираются. С базы никто из них не выходил? Скрыться не пытался?

– Вроде нет, – ответил Разжигаев. – К боевым операциям мы их пока не привлекали. А скрыться незамеченными с этой базы, знаешь ли, невозможно, если не хочешь в болоте утонуть или в чаще сгинуть.

– Фамилии у них есть? Документы?

– Документов не было ни у кого, лейтенант. Но это тоже дело рядовое. Я когда от немцев из дома убегал, все бумаги в шкафу оставил. – Командир смущенно улыбнулся. – Но меня и так все знали. Надо будет, восстановим. Фамилии этих мужиков, если память не подводит, Слесарев, Хлебников и Мухавец.

– Точно не командиры? Не скрывают свое военное прошлое? Вспомните, товарищи. Офицера можно определить по выправке, по манере себя вести, по отношению к штатским, по речевым оборотам, которые он употребляет.

– Не заметил ничего такого, – сказал комиссар, прищурился и поинтересовался: – Вы нас допрашиваете, лейтенант? Что происходит?

– Последний вопрос, Борис Леонтьевич. Вы видели лицо того типа, сбежавшего в болото, запомнили какие-то особенности, рост, комплекцию? Допустим, прихрамывал он или еще что. Может этим беглецом оказаться один из мужиков, вышедших из леса через день? Не было ли на одном из них такого же плаща?

Наступило продолжительное молчание. У представителей командного состава заработали головы, они стали что-то соображать.

Шубин лихорадочно прокручивал в голове предполагаемые события.

«Все это может оказаться пустышкой, но игнорировать факты я не имею права. Итак, предатель Амосов и его куратор майор Хансен с трудом выбираются из советского расположения, отправляются в тыл под охраной мотоциклистов. Территория оккупирована, серьезный конвой не нужен. Откуда ни возьмись появляются партизаны. Гибнут охрана, водитель, куратор, без которого Амосов как без рук. Предатель в панике. Он удирает в болота, понятия не имеет, где находится, в страхе забирается в глушь, приходит в себя. Возможно, негодяй пытается выйти из леса, но это ему не удается. Бывший полковник встречает человека в лесу. Тот тоже блуждает, потерянный и дезориентированный. Возможно, сразу двух. Амосов выдумывает какую-то историю о себе, отрываться от попутчиков не хочет или не может. Все же в компании безопаснее. Болота зимой – тоже не подарок. Они идут вместе, выходят на открытый участок. Предателю надо оторваться, но компания попадает в объятия Мишки Верещагина. Изменник вместе со всеми изображает радость, придерживается своей истории, попадает в партизанский отряд, откуда, разумеется, хочет сбежать, но такой возможности судьба ему не предоставляет».

– Нет, той накидки я больше не видел, – ответил Навроцкий. – Все трое были в замызганных ватниках, основательно замерзли. Не хотите что-нибудь рассказать, товарищ лейтенант? Я, конечно, извиняюсь, но вы начинаете ломаться как девушка.

– Данная история не должна выйти за пределы этой землянки, – заявил Глеб.

– Мы похожи на болтунов? – с обидой проговорил Навроцкий.

Они слушали Глеба молча, потягивали остывший травяной чай из трофейных немецких кружек. Потрескивали дрова в буржуйке.

Шубин не утаил ни слова, хотя Измайлов предупреждал его о том, что сведения секретные. Однако где сейчас этот майор?

Сведения были секретные, пока советские войска отступали. Их обнародование могло подействовать на моральное состояние личного состава. Сейчас ситуация изменилась, хотя все же болтать не стоит.

– Ни хрена себе! – прошептал потрясенный Навроцкий, когда лейтенант замолчал. – Это что же получается? Неужто мы такую важную гниду упустили? Товарищ Шубин, но мы же не знали. У него на спине не написано.

– Борис Леонтьевич, то, что от вас сбежал Амосов – факт очевидный, поскольку покойный майор абвера Хансен опекал его лично. Есть ли он в числе тех трех, нам пока неизвестно. Но такое вполне может быть.

– Не понимаю, о чем мы говорим, – произнес Разжигаев. – Посмотрите на них, нам не жалко, покажем. В чем проблема? Вопрос решается за несколько минут.

– Не решается, – заявил Глеб и поморщился. – Я не знаю, как выглядит Амосов.

– Это как? – не понял командир.

– Прокопий Тарасович, я же все объяснил вам доступным языком. Полковника Амосова я видел лишь однажды, со спины, как и товарищ Навроцкий. Обстоятельства не позволяли разглядеть его лучше. Фотографию Амосова мне никто не предъявлял, приметы были сообщены самые общие – средний рост, такая же комплекция. Майор Измайлов получил тяжелое ранение и просто физически не мог этого сделать. Налицо досадное стечение обстоятельств. Я не уверен, что к вам вышел Амосов. Настоящий предатель может до сих пор сидеть в лесу. Он мог замерзнуть насмерть, утонуть в болоте или выйти к своим хозяевам. Если Амосов доберется до немцев, то последствия могут быть тяжелые. Дело не в том, что он владеет ценными сведениями. Предатель давно уже их раскрыл. Амосов ненавидит Советскую власть. Он был высокопоставленным офицером Красной армии. Поэтому немцы будут использовать его на всю катушку.

– Потешное войско под знаменами антисоветчины? – Командир отряда скептически поцокал языком. – В общем-то, не спорю, предателей хватает, мы не успеваем их уничтожать. Ты же рацию привез, лейтенант. Так свяжись с отделом разведки, пусть сообщат приметы Амосова. Что может быть проще?

Сгустилась темнота, подкрадывалась ночь. Командир усилил посты. Жизнь на базе практически замерла, в землянках топились печки.

Разведчикам была предоставлена гостиница, довольно крупная землянка с нарами. Семеро бойцов разместились в ней, пусть без удобств, но терпимо.

– Здесь еще одно место, товарищ лейтенант, – сонным голосом пробормотал Карабаш. – Ложитесь, мы потеснимся.

– Позднее приду, – проговорил Глеб. – Вот и настал тот светлый час, парни, когда можно спать, сколько влезет.

Курить в землянке было как-то невежливо. Он дымил на улице, исподлобья косясь на силуэты деревьев, выплывающие из темноты. Пышные ели простирали мохнатые лапы, поскрипывал снег под ногами часовых.

Рация была перенесена в командирскую землянку. Ускоренные курсы радиодела все же приносили свои плоды. В разговорном режиме приемопередатчик не работал. Шубину приходилось отбивать морзянку. Летели в эфир нехитрые позывные. Командир и комиссар склонились над душой, угрюмо молчали. Это была игра в испорченный телефон. Связь с разведотделом осуществлялась через полковых радистов.

«Сообщите приметы Амосова, – отстучал Глеб. – В отряде имеется тройка подозрительных лиц. Один из них может оказаться предателем».

В полку не знали, кто такой Амосов. Просьба ушла наверх, и наступило продолжительное молчание. Шубин напряженно вслушивался в трещащий эфир.

«Майор Измайлов скончался в госпитале», – пришло удручающее послание.

Глебу было жалко майора. Резкий, с собственными представлениями о нормах приличия, но добросовестный сотрудник разведки, делавший важное дело. Знал ли кто-то другой про Амосова? Да, конечно. Имели эти люди право разглашать сведения? Вскоре выяснилось, что нет. Режим секретности никто не отменял, требовался специальный допуск. Но явного отказа не последовало.

«Просим подождать двое суток. Необходимо связаться с армейским разведывательным управлением, – последовал ответ. – Подозрительных лиц изолируйте».

Шубин раздраженно скрипнул зубами. Это была одна из тех распространенных ситуаций, когда должностные лица боялись брать на себя ответственность. Не важно, что этот секрет уже не актуален. Важна ответственность за его разглашение.

Лейтенант снова стучал ключом. Мол, дело крайне важное, сообщите приметы! Но ответа не было. Люди, обязанные принимать решения, не спешили это делать.

– Не расстраивайся, лейтенант, – прокряхтел, укладываясь на нары, командир отряда. – Во-первых, ты сам не уверен. Во-вторых, ничего страшного не произошло. Выявим предателя, и что? Ты все равно не сможешь его отправить куда положено. Это опасно, потребуется усиленный конвой. С кем останешься? А нам с тобой еще немцев в Бурмихе гонять. Можно расстрелять, но, боюсь, ты не имеешь таких полномочий. Изолировать эту троицу – вот решение, товарищи правильно подсказали. Посадим в землянку, пусть сидят. Охрану поставим надежную, чтоб не сбежал твой ублюдок. Даже если и удерет, то далеко не уйдет. С этой базы просто так не выбраться. Не лето на дворе, по следам догоним. Двое невиновны, но это мы переживем. Потом им расскажем, мужики поймут.

– Оружие у них не забудьте отобрать, – проворчал Глеб. – Не вздумайте ничего объяснять. Просто изолируйте в отдельной землянке, и все дела. Кормить, по нужде выводить, а лучше бак с крышкой им поставить, чтобы соблазнов не было. Я с ними поговорю. Любопытно взглянуть на эту публику.

– Выброси из головы все постороннее, лейтенант, – проговорил Разжигаев. – Давай спать, утро вечера мудренее. Просидим всю ночь, только заморочим себя окончательно. А нам еще по Бурмихе важные вопросы решать. Никуда не денутся твои подозрительные лица. Просидят пару дней под запором, потом получишь приметы, и все разрешится. Мы пока основными делами займемся. С утра отправляем людей в Бурмиху, пусть разнюхают, что там к чему. Как вернутся, операцию спланируем. Мы с Борисом Леонтьевичем знаем, как незаметно до поселка добраться, а потом в лесах раствориться. Не грузи голову, лейтенант, топай спать.

Глава 9

Он заставлял себя думать о другом, но не мог. Ночь прошла в каких-то полубредовых блужданиях, Шубин много курил, отдавливал конечности спящим товарищам. Он и сам понимал, что зациклился на этой теме, все остальное стало несущественным.

Ушли люди в Бурмиху, получили инструктаж, все необходимое.

После этого Глеб, командир и комиссар прошли бревенчатый сруб, стоявший на краю базы. В нем было тепло, топилась буржуйка. Вокруг сруба бродили два здоровяка с автоматами. В помещении имелись лавки и стол, сбитые на скорую руку. Синеватый табачный дым стелился по пространству.

Трое мужчин сидели на лавке вдоль стены и заметно нервничали. Иногда кто-то из них вставал – это не воспрещалось, – мерил шагами пространство, возвращался на лавку. Из сруба они не выходили, часовые не выпускали.

Похаживал с обеспокоенным лицом комиссар Навроцкий, поблескивали круглые очки на осунувшемся лице. Этот человек вызывал у Глеба уважение. Пустой агитацией он не занимался, партию и Ленина всуе не поминал, производил впечатление сдержанного и вдумчивого человека.

Командир сидел в углу, скрестив на груди руки, посматривал на фигурантов из-под прикрытых век.

В срубе также присутствовали Карабаш и Краев. Шубин долго колебался, но все же решился на этот шаг. К черту секретность. Он может получить пулю в любой день, кто тогда позаботится об Амосове? Разведчики скромно сидели у стены. Оба учились в вузах, по крайней мере, пытались, обладали наблюдательностью, умом, разбирались в людях.

– Товарищи, мы не понимаем, что происходит, – взволнованно проговорил плотно сбитый мужчина ростом повыше прочих, с квадратной челюстью и ежиком русых волос, в которых поблескивала седина. – У нас отобрали оружие, привели сюда, не объяснив причин. Как будто мы какие-то враги. Можете объяснить, что случилось? Что вы от нас хотите?

Шубин молчал. Эти люди угрюмо смотрели ему в глаза, и на их лицах проступала обреченность. Выбрались, мол, на свою голову. Мурашки бежали по коже лейтенанта. С кем-то из этой троицы что-то было не чисто. Но с кем?

Подсказок не было. Шубин верил своей интуиции. Она не обманывала его. Как еще объяснить тот факт, что он полгода находился в самом пекле войны и до сих пор оставался жив? Но Глеб терялся, глядя на этих людей, хмурился, злился.

– Вы кто такой, товарищ? – спросил он.

– Моя фамилия Хлебников, – дрогнувшим голосом ответил субъект с квадратной челюстью. – Вениамин Георгиевич. До войны я работал штатным корреспондентом одной из серьезных областных газет…

– В какой именно газете вы работали, Вениамин Георгиевич?

– «Калининские зори». Это печатный орган областного совета народных депутатов, практически единственное печатное издание в области, выходившее ежедневно. Я член партии, заведовал редакционным отделом, в недавнем прошлом сам писал материалы. Не верите? Но это же легко проверить! Моя фамилия всегда значится в исходных данных!

– В самом деле? – Глеб прищурился. – Каким же образом мы это проверим? Документов у вас нет. Подтвердить ваши слова некому. Газету «Калининские зори» мы вряд ли найдем в зимнем лесу. Если и отыщем, то как докажете, что вы и есть именно тот самый товарищ Хлебников, который значится в составе редакции?

Мужчина поперхнулся, закашлялся, потом махнул рукой и сел.

Снова воцарилось тягостное молчание.

Шубин вглядывался в лица, вспоминал человека в макинтоше, убегающего в переулок. Это было так давно, да и что он видел кроме невнятной фигуры? Амосов имел средний рост и телосложение. Им мог оказаться любой из этой троицы. Все они были чем-то похожи. Разные типажи, лица, характеры, но если всех одеть в бесформенный балахон и повернуть спиной…

Важен был и еще один момент. Он не видел лица Амосова, но тот мог разглядеть его. Пусть он плохо запомнил молодого командира взвода, пустившегося за ним в погоню, но теперь в голове у него могло щелкнуть.

– Надеюсь, нам все же объяснят, в чем дело, – заявил кряжистый, но заметно исхудавший мужчина со светлыми короткими волосами.

Возможно, когда-то он лучился здоровьем, но сейчас щеки его впали, кожа отливала серостью, щетина торчала пучками.

– Представьтесь, товарищ, – сказал Шубин.

Мужчина как-то подобрался, сглотнул и проговорил:

– Слесарев моя фамилия. Зовут Алексей Фомич. Родом из Рязани. Инженер, специалист по мостовым и тоннельным конструкциям. В конце двадцатых годов служил в армии, был сапером.

– И я служил, – сказал Хлебников. – Восточные рубежи нашей Родины, пограничные войска, с двадцать восьмого по тридцать первый год.

– Остались вы, товарищ. – Шубин повернулся к третьему из этих людей: – Назовите себя.

– Мухавец Юрий Антонович, – сказал бледный мужчина.

У него были маленькие уши, плотно прижатые к практически голому черепу, беспокойные глаза и тонкие губы.

– Я родом из Белоруссии, окончил в Витебске сельскохозяйственный институт, но по специальности почти не работал, в последние четыре года трудился зоотехником на конезаводе, занимался разведением племенных пород. В армии служил в начале тридцатых, был бойцом в кавалерийском эскадроне, дислоцированном в Забайкальском военном округе. Мне очень жаль, но документов у меня нет. Однако можно сделать запрос.

– Безусловно, – сказал Глеб. – Я и сам об этом подумал. Можно сделать запрос, и все мгновенно прояснится.

Мужчина стушевался, стал покрываться пятнами.

– Послушайте, ведь все шло нормально. Мы выразили желание примкнуть к отряду, хотя люди гражданские. Уж я-то точно. Вы нас подозреваете в сотрудничестве с оккупантами, думаете, что мы не те, за кого себя выдаем? Но это же вздор, – проговорил Слесарев.

– Или кто-то из нас не тот, за кого себя выдает, – со вздохом сказал Хлебников. – Глупость, в общем.

– Почему глупость? – спросил Шубин. – Вы хорошо знакомы со своими спутниками?

– Три дня их знаю, – буркнул журналист. – До этого ни разу не встречал. Подождите, вы что хотите сказать? – Мужчина заметно напрягся.

– Давайте по порядку, – заявил Глеб. – Расскажите о себе.

Хлебников говорил пространно, долго, упирал на особенную любовь к родному государству. Человек боялся, от страха у него развязался язык. Совсем не обязательно, что он был трусом. Просто такие моменты случаются в жизни почти каждого советского человека.

Вениамин Георгиевич Хлебников работал в редакции и после начала войны. Его семья отправилась в эвакуацию, а он еще сдавал в печать номера. Мобилизации журналист не подлежал. Еще в тридцать девятом он застудил почки, выполняя редакционное задание в окрестностях Воркуты, что и обеспечило ему белый билет.

17 октября немцы ворвались в Калинин. Хлебников уехал за день до этого, жил в эвакуации в подмосковном Чехове. 16 декабря Красная армия выбила фашистов из Калинина, журналист вернулся в разрушенный город. Квартира его была разбита вдребезги, газета не выходила. По совету знакомого он решил податься в Дубну, где мог устроиться на работу.

Линия фронта имела причудливые зигзаги. Колонну с гражданскими разбомбили немецкие самолеты, потом появились танки, давили людей. Всех расстреливать гитлеровцы не стали, хватали здоровых мужчин, бросали в закрытые кузова грузовиков, куда-то долго везли.

Потом был каторжный труд, строительство фортификационных сооружений. Русские наступали, немцы нервничали, измывались над гражданским населением.

В какой-то миг над колонной снова появились самолеты, теперь советские. Они бомбили тягачи, перевозящие орудия, но досталось всем. Он куда-то бежал, стащил валенки с мертвеца, телогрейку, шел три дня, ночевал в заброшенных деревнях, потом оказался в этом проклятом болоте.

Все это могло быть чистой правдой или же наглой выдумкой.

За ним взял слово Слесарев, стал сбивчиво повествовать о себе. Возможно, он врал, проверить все равно нельзя было.

Война застала его под Смоленском, он находился в рабочей командировке, участвовал в строительстве моста. Немцы уже рвались по Белоруссии, а бригада под надзором товарища Слесарева продолжала работу. Когда она подошла к концу, примчались на полуторках саперы, заложили взрывчатку и подорвали мост. Немцы могли воспользоваться именно этой дорогой, окружить отступающую группировку.

Дальше было позорное бегство, военные шли вперемешку с гражданскими. Налетели штурмовики, расстреливали людей в упор. Был заплыв по реке, потом три месяца с тяжелой пневмонией в какой-то заштатной больнице маленького городка, где немцы даже не стали останавливаться.

Вернуться домой Алексей Фомич никак не мог, да там никто его и не ждал. С женой он развелся, детей не нажил. Жил Слесарев у доброй женщины, помогал по хозяйству, ночами радовал ее, насколько хватало сил.

Потом партизаны стали шалить, и каратели пошли облавой. Объяснить им, кто мирный, кто нет, было невозможно. Алексей Фомич бежал из деревни, долго плутал.

У него и в мыслях не было угодить именно в это болото, но так уж вышло. Он провалился по колено в топь, и только выдержка помогла ему спастись.

Мухавец работал зоотехником на конном заводе. Предприятие было эвакуировано в октябре. Эшелон с лошадьми попал под бомбежку, выжившие животные разбежались, он сам получил легкое ранение. Жена и двое детей должны были уехать в Дмитров, но он не знал, добрались ли они до места.

Юрий Антонович прибился к группе отступающих красноармейцев. В ней были и другие гражданские. Они шли пешком, добрались до линии фронта.

Документов при себе у него не было, вот он и загремел в НКВД. Там с чего-то решили, что этот человек похож на немецкого шпиона. Месяц он томился за решеткой, про него просто забыли. Немцы наступали. Заключенных стали вывозить, кого-то, впрочем, расстреляли.

Немецкий парашютный десант был сброшен восточнее городка. Конвой вступил в бой, заключенные бросились врассыпную, многие погибли.

У Юрия Антоновича были нездоровые легкие. Он имел освобождение от армии, но подобрал карабин, храбро стрелял в парашютистов, потом сломал руку, кувыркаясь в канаву, от боли потерял сознание и был благополучно принят фрицами за мертвого. Они наступали, окрестности городка остались у них в тылу.

Дальнейшая история Мухавца была чем-то схожа с тем, что пережил Слесарев. Его подобрала сердобольная женщина, муж которой погиб, и поселила в погребе. Там он доподлинно и узнал, что такое русские морозы без печки. В деревню часто приезжали немцы, полицаи. Когда их не было, женщина забирала Мухавца в дом. Рука у него срасталась плохо, сильно болела.

Потом в округе появились партизаны, но встретиться с ними ему не удалось. Каратели нашли их раньше, на краю деревни шел бой. Потом была облава, в которой погибла хозяйка, приютившая Мухавца. Юрий Антонович бежал в лес и несколько дней выживал в чаще, благо имел с собой спички, немного сухарей и твердое желание выжить.

– В итоге вы все трое оказались в одном лесу и встретились случайно, – констатировал Глеб.

– Именно, – подтвердил этот факт Слесарев. – Под конец я плохо все помнил. Ноги промокли, когда я вылез из трясины, слабость была сильная, сознание путалось. Я пытался разжечь костер, чтобы отогреть ноги. У меня остались две спички, обе отсырели, поджечь не удалось. Я решил, что все кончено, терял сознание от холода. Но тут из оврага выбрался товарищ Мухавец.

– Ангел со спичками, – сказал Навроцкий, блуждающий по помещению.

– Что, простите? – спросил инженер. – Ах, вы об этом. Да, у Юрия Антоновича сохранились несколько спичек, мы познакомились, развели костер, стащили в него, наверное, всю растопку, какая была в округе. Мы находились в самой глуши, бояться нам было нечего. Можно сказать, что товарищ Мухавец спас меня от верной смерти.

– Они развели такой огромный костер, что я его почувствовал, находясь в полукилометре от них, – подал голос Хлебников. – На обоняние не жалуюсь. Побрел на запах, вышел к товарищам. Они чуть не убили меня, решили, что это облава.

– Да, было дело, – сказал Мухавец. – Я с корягой набросился на товарища Хлебникова, хорошо, что он сильнее оказался. В общем, разрешилось недоразумение. Утром мы стали выбираться из леса, увидели просвет за деревьями, обрадовались.

– Дальше можете не рассказывать, – проворчал Шубин. – Все понятно.

Вроде все было правильно. Любой человек – отдельно взятая вселенная. У каждого своя судьба и дороги. Все разные. Ни Бог, ни партия не могут причесать всех под одну гребенку.

Все эти люди не могли быть изменниками. Амосов – кадровый военный, человек, подчинявшийся дисциплине. Это не могло не оставить на нем отпечаток. Пусть предатель, но ведь до этого воевал, командовал, принимал решения.

Однако Глеб не мог определить, кто из этих троих кадровый военный. Когда это было? Амосов сдался еще в октябре, жил с немцами. Могли поменяться привычки, характер, манера себя вести. Когда на кону жизнь, умный человек придумает, как выдать себя за другого, но где-то все равно ошибется, допустит промах.

Он внимательно разглядывал людей, сидящих на лавке, пытался понять, что у них в душе. Все они были обескуражены. Это понятно. У одного из них страх должен был бы превалировать над остальными чувствами, но так ли это? Предатель понял, что его не знают в лицо, иначе давно схватили бы. Значит, ему надо придерживаться выбранной легенды, а дальше кривая вывезет. Время у него есть. Пока лейтенант не получит приметы настоящего полковника, он попытается что-нибудь придумать. Но что можно сделать, если ты изолирован и находишься под охраной? Этот человек всего лишь штабист, не боец.

– Расскажите о своей работе, – сказал Глеб. – Объясните мне, чем занимались ваши предприятия и организации, какие задачи выполняли вы лично.

Это был неглупый ход. Если ты выдаешь себя за кого-то, то должен ориентироваться в его знаниях и навыках.

Разжигаев ухмыльнулся и посмотрел на Шубина с уважением. Согласно кивнул Леха Карабаш. Эксперт, надо же!

Кандидаты на роль изменника вещали взахлеб. Глебу пришлось выстраивать их в очередь.

Хлебников повествовал о правках и верстках, ежедневных бдениях за печатной машинкой, редакционной коллегии, состоящей из уважаемых людей. Он сыпал специальными терминами, называл фамилии ответственных товарищей, возглавлявших рупор областной власти.

Шубину эти фамилии ни о чем не говорили. Остальным присутствующим – тоже. А времени подготовиться у предателя хватало. В текущей ситуации его слова проверить было нельзя. Он перечислял крупные стройки, знаковые объекты индустриализации, воинские части, больницы, областные спортивные состязания, по которым ему приходилось мотаться, перечислял статьи, которые выходили под его именем. Речь в них шла о передовиках производства, знатных доярках и металлургах, альпинистах, штурмующих далекий Эльбрус и водружающих на нем флаг СССР.

Слесарев, уткнувшись глазами в пол, повествовал об эпюрах и полезных нагрузках, зачитывал формулы расчета балок, опор, пролетов, проводил сравнительный анализ материалов, представил методику проверки на сдвиг, смещение, кратко изложил основы техпроцесса. Это уже напоминало безумие.

Мухавец подробно описал ветлечебницу при конезаводе, перечислил ряд лошадиных болезней, о которых простым смертным знать совершенно незачем. Он назвал породы, которые разводились на предприятии, упоминал левады, паддоки, денники, вспоминал фамилии людей, ответственных за ветеринарную клинику, манеж, шорную мастерскую, конюшни для кобыл и жеребцов-производителей.

Украдкой ухмылялись Карабаш и Краев, сочувственно поглядывали на командира. Помрачнел Прокопий Тарасович, расстроенно вздыхал комиссар.

Да, эти трое мужчин разбирались в своих профессиях. Вряд ли кто-то из них занимал должность начальника штаба стрелковой дивизии. Но что-то тут было не так. Глеб чувствовал это каждой клеточкой своего тела.

Предатель не всегда был начальником штаба. У него были детство и юность. Первая профессия предателя могла не иметь отношения к военному делу. Он имел знакомых, друзей, родственников, а главное – время подумать.

– Объясните наконец, что происходит! – Хлебников приободрился, с вызовом посмотрел на Шубина. – Мы удовлетворили ваше любопытство, товарищи? Можем получить обратно свое оружие и продолжить борьбу с оккупантами?

– Боюсь, что нет, Вениамин Георгиевич, – ответил лейтенант и вздохнул. – Оккупантам придется подождать. Все, что вы рассказали, звучит правдоподобно. Однако у меня сохраняется мнение, что один из вас врет. Поэтому мы вынуждены вас изолировать. Мера временная, не стоит переживать. Если вы ни в чем не виноваты, то не о чем и тревожиться.

Он опять следил за лицами этих людей. Ситуация донельзя глупая, хоть смейся. Слесарев машинально ковырял заплату на ватных штанах. Хлебников беспомощно развел руками, начал бормотать, что будет жаловаться во всевозможные инстанции и обязательно добьется справедливости. Мухавец начал рискованно шутить про тридцать седьмой год, и комиссар Навроцкий тут же насторожился. Мухавец поперхнулся, уткнулся в пол.

– Прокопий Тарасович, поместите этих людей под стражу, – сказал Шубин. – Это не арест. Будем считать, что они задержаны до выяснения обстоятельств. Часовых проинструктируйте особо. Если что-то случится, они будут отвечать головой.

Задержанные по одному вышли из сруба, стали переругиваться с партизанами.

– Есть мнения, товарищи? – поинтересовался Шубин.

Командир отряда озадаченно почесал шрам на лысине и ответил:

– Вроде гладко чешут, товарищ Шубин. Хотя кто их знает, мутные они, не наши. В каждом из них некая червоточинка имеется.

– Мне они тоже не нравятся, – сказал Навроцкий. – Копни их глубже, и наверняка хмарь полезет. Я в этом даже не сомневаюсь.

– Любого копни, хмарь полезет, – заявил Глеб. – Ну, или почти любого. Прошу простить, не имею в виду присутствующих. А вы, парни, как? – Он повернулся к своим бойцам. – Сложилось мнение?

– В своих профессиях они не плавают, как мы на экзаменах, товарищ лейтенант, – проговорил Краев. – Тот, что с конезавода, точно обращался с лошадьми, знает про них не понаслышке. Со структурой племенного завода знаком, проводил там время. Но когда это было? Может, он еще в Гражданскую поднаторел, кто знает? Инженер действительно знаток. Он не просто набор фраз вывалил, а все по теме. Видно, что специалист. Точно говорю. Я два с половиной года на горного инженера учился, сопромат проходил, теорию машин и механизмов. Про газетчика ничего не скажу, но чувствуется спесь. Не выбила еще ее война. Он близко к власти находился, выступал от имени и по поручению.

– Не похож никто из них на высокопоставленного командира, – заявил Карабаш. – Ни выправки, ни стати. Небритость опять же, которой настоящий офицер будет хотя бы стесняться. Условия не позволяли привести себя в порядок, но они уже три дня в отряде, и никто не побрился. Это должно быть на уровне инстинкта.

– Как раз ничего подобного, – сказал Краев. – Инстинкт инстинктом, но для чего голова на плечах? Если кто-то хочет скрыть настоящую личность, то и бриться не будет, и осанку свою не покажет, и словечки интеллигентные употреблять не станет. Но где-то он себя выдаст, в этом можно не сомневаться.

Жизнь продолжалась. До Нового года оставалось три дня и три ночи. Зима уже не зверствовала, морозы ослабли. Подошел обширный антициклон, и весь район завалило снегом. Задули ветра, усилились бураны и метели. Над землей постоянно вихрилась поземка. Деревья отяжелели под грузом мокрого снега.

На базе чувствовалось напряжение, люди готовились к рейду. Приказа еще не было, но приготовления шли. В командирской землянке несколько человек корпели над картой. Люди, знакомые с Бурмихой, принимали участие в обсуждении, яростно спорили, доказывали свою правоту.

Пыхтела печка под навесом. Пожилая кухарка неустанно готовила кашу.

Партизаны роптали. Что происходит? Вот-вот нагрянет Новый год! Где шампанское, ананасы, рябчики и прочие разносолы? Так и будем жрать вашу кашу, тетя Таня? Не пора ли устроить новогодний рейд по вражеским продуктовым базам?

Разведчики Шубина вели себя скромно, делились табаком с местными курильщиками. Но все же инцидент случился. Барковский подловил в укромном уголке Антонину Сотникову, стал ухаживать, заговаривать зубы. Определенные навыки у парня имелись, а про невесту в Подмосковье он, видимо, забыл. Антонина растаяла, стала слушать ухажера, посмеивалась. В какой-то момент расстояние между ними критически сократилось.

Тут им на головы и свалился Ленька Пастухов, безосновательно считавший Антонину своей девушкой. Парень был возмущен, полон решимости отстоять свою собственность. Мужчины сцепились, Пастухов разбил сопернику губу, а тот украсил ему левый глаз. Антонина пыталась их разнять, в итоге сама случайно получила локтем и стала третьей пострадавшей.

На место происшествия прибыли командиры враждующих сторон. Ленька шипел, показывал Барковскому кулак. Дескать, мы еще не договорили. Тот прижимал снег к окровавленной губе, делал вид, что он тут вообще не при делах, просто разговаривал с девушкой, никого не трогал. Антонина плюнула и ушла.

Партизаны украдкой посмеивались. Мол, Ленька тот еще гусь, сам не женится и другим не даст. Разжигаев пригрозил своему бойцу карательными мерами, но явно его не осуждал.

– Товарищ лейтенант, не признаю свою вину, – отчеканил Барковский. – Почему вы так смотрите на меня? Я вел себя прилично, он сам подошел и ударил. А я что, христианин, обязан другую щеку подставлять? Я еще не сильно его ударил. Иначе он вообще не встал бы.

Через час Барковский снова на задворках подловил Антонину, хотел извиниться, если что не так. Ленька не дремал, налетел ястребом и своего добился. Теперь синяк запылал и под вторым глазом разведчика.

Партизанский отряд лежал пластом. Антонина сгорала от стыда. Вместо того чтобы планировать операцию в Бурмихе, Разжигаев устроил выволочку своему подчиненному. Девушка орала на кавалеров, грозилась разбить физиономию, если кто-то из них к ней подойдет. Ленька физически пострадал больше, но морально схватку выиграл и удалился, гордо задрав нос. Землянка с разведчиками подпрыгивала от хохота.

Подозрительные лица сильно нервничали, пребывали в подвешенном состоянии. Шубин спустился к ним в землянку. Часовой, веснушчатый паренек, отомкнул тяжелый засов. В землянке было натоплено. Издеваться над этими людьми никто не собирался. Они поднялись с земляного пола, смотрели угрюмо, молчали.

– Просьбы, пожелания? – спросил Глеб.

– Выпустите нас отсюда, – проворчал инженер Слесарев. – Понять не можем, что мы сделали не так, и за кого здесь нас принимают. Это недоразумение, товарищ. Вы должны понять.

Он всматривался в серые щетинистые лица. Они расплывались, превращались в какого-то трехликого Януса. Лейтенант почувствовал злость. Все должно быть чрезвычайно просто. Либо здесь есть Амосов, либо нет.

Этот вопрос не давал Глебу покоя, мешал ему сосредоточиться на важном деле.

«Почему я не выяснил его приметы еще в Волоколамске? Но кто же знал тогда, что возможны такие совпадения?»

– На переодетого немца никто из нас точно не тянет, – сказал Мухавец и невесело усмехнулся. – Выходит, вы нам инкриминируете измену Родине? Мы на кого-то похожи? Оказались в ненужное время в ненужном месте? Объясните же хоть что-то, товарищ.

Он не мог им ничего объяснить. Останутся втроем, съедят друг друга. А двое из них ни в чем не повинны.

Природа не обделила Прокопия Тарасовича наблюдательностью.

– Начинаешь отвлекаться, лейтенант, – заявил он. – Оставь эту троицу, никуда она не денется. Их пятеро моих бойцов будут сторожить день и ночь. Сбегать им незачем, если невиновны. А удерет искомая персона, так далеко не уйдет, в болоте догоним. Мы знаем местность, а эти – нет. Пошли, лейтенант, планы великие обсуждать будем. Гонцы из Бурмихи вернулись. Повезло парням, добыли сведения и ни разу не попались.

Еще полночи пролетели в бдении над картой. Шубин знал наизусть этот клочок бумаги, впитывал дополнительные сведения. Мишка Верещагин проводил ликбез, показывал, где можно пройти, занять позицию, как распределить людей. Действовать надо с наступлением темноты и никак иначе, то есть еще почти сутки сидеть на базе. Но тут имелись и плюсы. Можно было как следует обдумать свои действия, наметить запасные планы, определить место встречи после выполнения операции.

– Вот здесь концлагерь. – Мишка показал точку севернее городка. – Немцы еще в октябре построили его за считаные дни, обнесли колючкой. Кто строил, тех и поселили, наших военнопленных. Потом других пригоняли. Они ведь наступали еще, пленных брали пачками, постоянно кого-то везли. Там расстреливали больных и раненых, евреев, коммунистов, командиров, на их место селили других. Концлагерь охраняется, вышки в чистом поле, подойти невозможно. Эх, жаль, столько там наших людей пропадает.

– Жаль, – согласился Шубин, – но наши цели остаются неизменными. Это арсенал, штаб, железка. Для начала должно хватить. Концлагерь нам не взять, даже соваться не стоит, всех погубим. А если и захватим, освободим людей, то на мороз их? Первой, но не главной целью являются штаб дивизии, находящийся на Кавалерийской улице, и офицерское общежитие, примыкающее к нему. Что самое важное в работе фокусника, товарищи? Правильно, в нужный момент отвлечь внимание почтеннейшей публики. Все свои силы немцы устремят на Кавалерийскую. В этот момент мы и ударим по арсеналу. Каким образом, пока не знаю, но время для раздумий есть. Когда фрицы подвозят боеприпасы? Думаю, ночью. От этого и будем плясать. Нужно собрать всю взрывчатку, которая имеется в отряде, распределить между бойцами. Третья цель – насыпь, вот здесь. – Он очертил зону карандашом. – Взрыв должен быть огромной силы, чтобы участок полотна разлетелся к чертовой матери. Ремонт займет двое суток. Нас это устроит. Последний вопрос. Где встречаемся после завершения операции?

– Вот здесь. – Верещагин ткнул пальцем в карту. – Полторы версты на восток от Бурмихи. Два приметных холма, между ними глубокий овраг, на одном из них – старая метеовышка, ориентир весьма приметный. Встречаемся в овраге.

– Хорошо, согласен. Но желательно не приводить с собой свору полицаев или карателей. Время ожидания ограничим. Кто не успеет, будет выбираться сам.

Глава 10

Мутный лунный свет растекался по равнине, озарял бесформенные бугорки, шапки кустарника. До дороги было метров пятьдесят. Шубин оттянул рукав, посмотрел на часы. Половина четвертого утра, целая вечность до рассвета.

В недавнем прошлом он несколько часов извел на сон, еще два – на дорогу, которая тянулась преимущественно лесом и по оврагам. В путь отправились пятьдесят человек, три группы. У каждой имелись собственные задачи. О неудаче любой из них должен был сообщить запуск пары сигнальных ракет. Они будут видны за несколько верст. Но пока было тихо, группы выдвигались к местам выполнения заданий.

Луну закрыли темные облака, и местность погрузилась во мрак. Вдоль дороги возвышались снежные валы, потемневшие от автомобильных и танковых выхлопов. Каждый день проезжую часть расчищали бульдозеры.

В этом районе, рядом с березовым перелеском, начинались южные предместья Бурмихи. У дороги сгрудилась кучка дощатых построек, полосатая будка, шлагбаум. Важную дорогу, ведущую в село, контролировала полевая жандармерия. В полосатой будке топилась печка, оттуда изредка долетали голоса. Пост состоял из нескольких солдат и одного офицера. Они попеременно грелись в будке.

– Служба у ребят не бей лежачего, товарищ лейтенант, – прошептал Косаренко, пристроившийся неподалеку от Глеба. – Предлагаете сделать ее ярче?

– Да, боец, внесем разнообразие в их сонную рутину.

Тут вдалеке раздался паровозный гудок. Станция работала, пропускала эшелоны. Немцы спешили доставить грузы в свои части, пока наступающая Красная армия не перерезала ветку, единственную в районе.

Глеб обернулся. Из перелеска выплывали снежные бугорки – трое, четверо, за ними кто-то еще. Рисковать он не мог, поэтому в авангарде шли бойцы его взвода, Карабаш и братья Ванины. Партизаны, многие из которых впервые увидели маскхалаты, держались сзади. Группа насчитывала четырнадцать человек, больше чем достаточно. Они имели гранаты, два ручных пулемета.

Время терпело. Цепочка замерла. На этом участке немцы осветительные ракеты в небо не запускали, считали этот район сравнительно безопасным. Партизаны вблизи Бурмихи не шалили, знали, что там находится крупная группировка солдат и полицейских. Им было известно, что по этой дороге в темное время суток противник осуществляет подвоз боеприпасов в арсенал, расположенный в двух верстах. Партизаны Разжигаева в подобных местах на рожон не лезли, но данные собирали.

Ждать пришлось долго. Плотные облака закрыли луну, разведчики подползли ближе к посту жандармерии, контролировавшему движение автотранспорта. Солдаты в шинелях блуждали вдоль обочин, иногда освещали местность фонарями. Несколько раз появлялся офицер. Глеб сумел разглядеть знаки различия обер-лейтенанта. Потом он удалился в полосатую будку и больше не показывался, очевидно, имел право на несколько часов сна.

В четыре часа произошла смена караула.

Шубин шепнул Косаренко, чтобы тот придержал людей, рвущихся в бой.

Дорога особой популярностью не пользовалась. В течение получаса по ней проехала лишь небольшая колонна мотоциклистов. Остановка была недолгой, военнослужащие обменялись парой фраз, поднялся шлагбаум.

Потом в Бурмиху въехали две легковые машины. Их сопровождал бронетранспортер с пулеметом на приплюснутой башне. В легковушках, скорее всего, перемещались штабные работники. Часовой наклонился к переднему стеклу, увидел знакомое лицо и побежал поднимать шлагбаум. Колонна покатила в Бурмиху.

К посту подошли два «Опеля»-двухтонника. Машины шли легко, груз не заслуживал внимания. Караульные проверили у водителей документы, забрались в один кузов, затем в другой, посмотрели груз. Шлагбаум пополз вверх, очередная колонна вошла в Бурмиху.

Затем в течение четверти часа на дороге никого не было. Вихрилась поземка, заметала проезжую часть. Время от времени караульные брали лопаты, чистили снег.

– С этой страной надо что-то делать, – заявил унтер-офицер. – Зимой адские морозы, весной и осенью – знаменитая русская распутица, летом – дикая жара, комары, мухи.

Сквозь метель прорезались огни. К посту снова подходили машины. Впереди шел легкий грузовик с закрытым кузовом. Водитель подъехал к шлагбауму и выжал тормоз. В грузовике, судя по голосам, сидели несколько солдат. Следом шла мощная трехтонная машина с прицепом, укрытым брезентом, засыпанным снегом.

Сердце лейтенанта екнуло. Это могло быть именно то, что нужно.

Шубин переполз в канаву водостока, застыл на откосе. Он сильно рисковал, но должен был получить сведения, нужные ему.

Хлопнула дверца. На дорогу спрыгнул офицер, сопровождающий колонну.

К нему приблизился унтер, вскинул руку, что-то пролопотал.

– Гауптман Шпигель, – представился офицер. – Просьба не задерживать. Колонна следует по графику, перевозит боеприпасы для орудий и минометов. – Он протянул унтеру бумаги.

Тот быстро пошуршал ими, вернул и приказал караульному поднимать шлагбаум.

Шубин высунулся из канавы, махнул рукой.

Свои действия они отрепетировали заранее, насколько могли, конечно, не зная конкретных обстоятельств. Сейчас парни должны были сообразить, как себя вести.

Глеб выпрыгнул из канавы, схватил за ноги офицера. Гладкие сапоги чуть не выскользнули из его рук. Немец ахнул, но потерял равновесие, упал и ударился головой. Шубин уцепил его за ремень и поволок в канаву. Офицер приподнял голову и что-то выкрикнул. Глеб ударил его кулаком в челюсть. Он уже не обращал внимания на то, что происходило вокруг. Главное, поменьше стрельбы!

Косаренко выскользнул из канавы вслед за ним, набросился на унтер-офицера. Тот онемел от страха, в горле у него перехватило. Разведчик ударил фашиста ножом и бросил на дорогу. Немец трепетал, пытался приподнять затылок.

Несколько человек устремились к полосатой будке. Там началась свалка, хлопнул выстрел.

Шубин стиснул зубы. Это очень плохо! Но иначе невозможно, они же не волшебники.

Глеб стащил офицера в канаву, снова награждал его ударами. Кулак у Шубина онемел. Из глаз гауптмана сочился страх, он еще дергался. Лейтенант схватил его за горло, стал душить. Тот захрипел, тело его ослабло.

Захват колонны происходил стремительно. Бойцы неслись к дороге, преодолевали канаву. Хохотнул Григорий Ванин, перепрыгивая через командира. Дескать, больше не вырастите, товарищ лейтенант. Нашел время шутить.

Группа разделилась на две части. Партизаны и красноармейцы работали ножами и прикладами. Однако обойтись без выстрелов уже не получалось. Попятился за шлагбаум караульный, вскинул автомат, выдал короткую очередь, впрочем, ни в кого не попал. Длинноногий партизан Пашка Артемьев набросился на него, свалил с ног, бил ножом и что-то приговаривал.

Один из жандармов бросил карабин с заклинившим затвором, перепрыгнул через водосток и пустился в бега. За ним помчался Федор Ванин, швырнул нож. Бросок вышел мощный, точный. Но, к сожалению, нож ударился в спину рукояткой. Солдат не разобрался, от страха у него подкосились ноги. Он рухнул лицом в снег, а встать уже не смог. К нему подбежал Федор, стал бить в затылок прикладом.

Вторая группа атаковала грузовичок с охраной, еще двое или трое – кабину трехтонника. Водителя ведомой машины бойцы выдернули из кабины так быстро, что он не успел схватиться за автомат. Охранники груза почуяли неладное, стали выпрыгивать из кузова.

Партизаны прижались к борту. Это было лучшее решение. Когда все фрицы столпились у заднего борта, они набросились на них вшестером, оттеснили, сбросили в канаву, били ножами, кулаками, прикладами. Фактор неожиданности сработал в лучшем виде. Ни один из этих немцев не выстрелил.

Зато успел открыть огонь водитель трехтонника. Он до последнего оборонял свой ценный груз, пулей сбил с партизана шапку и расплатился за это по полной программе. Боец яростно колотил его лбом о подножку, отпустил, лишь когда иссякли силы.

– Товарищ лейтенант, в будке все чисто! – доложил запыхавшийся Карабаш. – Трое их там было. Мы всех вырезали к чертям. Офицер проснулся, стал возмущаться, что так война не делается. Странный был человек.

– Вы молодцы, Леха.

«То, что нашумели, это плохо, но было всего лишь несколько выстрелов. Авось пронесет, – подумал лейтенант. – Из Бурмихи никто не ехал, немцы не могли среагировать мгновенно. Может, не слышали? Однако рассчитывать на это не стоит. С обратной стороны дороги тоже все было тихо, посторонние машины к посту не приближались. Долго ли продлится везенье?»

– Леха, слушай сюда, – пробормотал Глеб. – Времени в обрез, работать пулей. Четверо, ты в том числе, должны переодеться в то, что не особо окровавлено. Остальные в кузов. Сам сядешь за руль головной машины. Я с тобой. Тела в кювет на ту сторону, присыпать снегом. Ищите канистры с бензином. Живо, боец! У нас в запасе четыре минуты.

Он бросился к ведомому грузовику, вскарабкался в кузов. Все отлично. Там ящики со снарядами и минами. Впрочем, кузов был забит не полностью. В нем хватало места для нескольких бойцов.

Шубин спрыгнул на дорогу, побежал обратно.

Люди возились, вытряхивали трупы из обмундирования, сбрасывали в кювет. Косаренко отыскал лопату в кузове, стоял на краю водоотводной канавы, засыпал тела снегом. Работа двигалась к завершению.

Самое смешное состояло в том, что избитый и задушенный гауптман еще подавал признаки жизни. Он пускал пену изо рта, пытался продохнуть. Шубин стянул с него шинель, сапоги, отыскал фуражку, похороненную под снегом. Он в спешке облачался во все это, проверил пистолет в кобуре, документы на груз в планшете из мягкой кожи, удостоверение личности.

Лейтенант преображался так не впервые. Дело было привычное, душа терпела. Кто он на сей раз? Шубин посветил фонарем. Гауптман Отто Шпигель, заместитель начальника штаба 225-го артиллерийского полка.

– Трогай, Карабаш, только не гони, не дрова везешь, – заявил он и прыгнул в кабину.

Карабаш застегивал пуговицы на шинели, чертыхался. Каска сваливалась с головы, руки тряслись, не справлялись с ремешками.

Машина медленно тронулась, переломила закрытый шлагбаум. Не было времени и резона возиться с этой штукой.

В кузове переругивались бойцы, впервые надевшие вражескую форму, жаловались, что от них разит потом. Эти фрицы – такие вонючки! Кто-то посмеивался. Дескать, можно подумать, что твоя фуфайка розами благоухает.

– Навыдумывали эти черти каких-то слюнявчиков. Тяжелая зараза!.. – ругался Карабаш, одной рукой справляясь с рулем, другой заправляя под воротник массивную цепь металлического медальона, отличительного знака полевой жандармерии.

К символике немцы подошли основательно. Бляха имела фигурную форму, изображала орла, под ним – название ведомства готическим шрифтом. Пуговицы по углам медальона лакированы люминофором, чтобы вражеский снайпер в темноте не промахнулся.

В зеркале заднего вида показались огни. Со стороны поля к посту приближались две машины. Пока еще они были далеко, но через пару минут подойдут к шлагбауму. Картина явно не порадует фрицев. На посту никого, шлагбаум сломан, кровь на проезжей части. В кювете, если присмотреться, целая коллекция свежей мертвечины.

– Прибавь газку, Леха. А то тащимся как пришибленные.

За окном проплывали избы частного сектора, заметенные снегом. Немцев пока видно не было. В этой части населенного пункта они не стояли, но скоро появятся, это дело считаных минут. Если подтянутся и те, которые сейчас сзади, то дело примет откровенно скверный оборот.

В зеркале заднего вида поблескивали огоньки. Две немецкие машины уже притормаживали у разгромленного поста. Счет времени шел на минуты.

Как же некстати вывернул из переулка грузовик с солдатами! Он двигался навстречу, с пассажирского сиденья кто-то высовывался, махал рукой.

Шубин в ярости ударил кулаком по панели.

– Тараним, товарищ лейтенант? – деловито осведомился Карабаш.

– Я сейчас кому-то протараню! – Глеб выдохнул и как-то сразу успокоился.

Все в порядке. С неприятностями нужно бороться по мере их возникновения.

Грузовик приближался, шел по самой середине проезжей части. Брать его на таран было глупо и недальновидно.

– Тормози, Карабаш, и будь начеку. Если не знаешь, как справиться с ситуацией, то попробуй проявить миролюбие. Эй, в кузове! – прокричал лейтенант в разбитое заднее оконце. – Не стрелять, сидеть смирно, по-русски не материться!

– А по-немецки не умеем, товарищ лейтенант, – заявил кто-то из бойцов, кажется, Федор Ванин. – Ладно, помолчим. Вы уж сами договаривайтесь.

Грузовик с солдатами остановился. Карабаш тоже плавно выжал тормоз, подтянул к себе рукоятку автомата. С подножки грузовика спрыгнул фельдфебель, засеменил наперерез. Колонна, идущая навстречу, видимо, не внушала ему опасения. Свои же! Шубин приоткрыл дверь, перегнулся.

– Что случилось, герр гауптман? – взволнованно прокричал немец. – Мы слышали выстрелы со стороны поста. Там все в порядке? Виноват, фельдфебель Шульман, группа реагирования.

– Какой уж тут порядок, Шульман! – злобно выкрикнул Глеб. – Какие-то бандиты пытались атаковать пост как раз в тот момент, когда мы к нему подошли. Их планы потерпели неудачу, наши солдаты уничтожили всех троих, обошлось без потерь. Груз не пострадал. Ситуация штатная, ваше присутствие на посту не требуется.

– Вы уверены в этом, герр гауптман? – Шульман колебался.

– Разумеется. В противном случае офицер, старший на посту, связался бы по рации с начальством. Разворачивайте свою машину, все в порядке.

Немецким языком лейтенант разведки владел сравнительно сносно, частил без запинки. Слова сами срывались с губ Глеба. Сомнения вызывал лишь акцент, но его можно было списать на уйму диалектов.

Однако фельдфебель что-то почувствовал. Он не был самым безнадежным идиотом.

– Хорошо, я вас понял, герр гауптман. – Немец мялся под открытой дверью, и Глеб едва сдерживался, чтобы не ударить его пяткой в скулу. – Предъявите документы на груз, если вам не трудно.

– Мне не трудно, Шульман, – резко отозвался Глеб, извлекая стопку бумаг. – Вот, пожалуйста, можете ознакомиться. Но мы отстали от графика. Нам пришлось задержаться на КПП. Если выяснится, что груз задержали еще и ваши люди, то руководство сделает выводы. Поторопитесь, Шульман, нам всем не нужны неприятности. Можете осмотреть груз, но это повлечет еще большую задержку.

– Я вас понял, герр гауптман. Не стоит нервничать. – Шульман осветил бумаги, что-то выронил, стал поднимать, извинился.

Из кузова высовывались головы в немецких шлемах. Шульман не мог их не видеть. Нервозность усилилась. Две машины уже стояли на КПП. Если там начнется стрельба, то будет совсем беда.

– Прошу прощения, герр Шпигель, все в порядке. Я просто выполняю свои обязанности. Счастливого пути. Берегите себя от неприятностей.

– Спасибо, Шульман, постараемся, – ворчливо буркнул Глеб, убирая бумаги. – Мы уже почти приехали.

Грузовик с солдатами сорвался с места и свернул в проулок. Однако радоваться пока было нечему. В поле мерцали огни двух машин. Скоро эти немцы доберутся сюда и поднимут тревогу.

Машина тронулась. За ней покатил грузовик с боеприпасами, затрясся прицеп.

План улиц стоял перед глазами Глеба. До Часовой несколько поворотов.

Шубин взглянул на циферблат. До назначенного времени осталось восемь минут. Он знал, что Верещагин вылезет из кожи, сделает невозможное. Но не все в этом мире зависит от нашего желания.

Мимо проплывали улочки, палисадники, заваленные снегом. Справа обозначился широкий проезд. Обычно колонны там не ходят, но сегодня пойдут.

Ширины проулка хватило, чтобы в него протиснулся тяжелый грузовик. Карабаш закусил губу и вписался в поворот. Трехтонник не отставал, зацепил бортом ограду, посыпался штакетник. Вот и улица Пролетарская, довольно широкая.

Машины встали посреди дороги. До улицы Часовой с ее арсеналами отсюда было два квартала, полторы минуты езды.

Шубин спрыгнул с подножки, побежал к кабине второго грузовика. Высунулся водитель в шинели вермахта. За версту понятно, что никакой он не немец!

– Спрыгивай, парень, капот открывай, делай вид, что устраняешь неисправность. Поломка у тебя, соображаешь? Несколько минут простоять надо. Кто там рядом с тобой, Косаренко? Подготовить канистры с бензином, спички держать наготове. Прицеп отцепить, оставить здесь.

Заскрежетала крышка капота. Водитель вскарабкался на бампер, перегнулся, вдохнул моторную гарь и закашлялся.

Патрульный мотоциклет выпрыгнул из проулка как черт из табакерки! Водитель вписался в поворот, вырулил на большую дорогу. Картина, которую он увидел, несколько удивила его, но подозрений не вызвала. Шофер копался в двигателе крупнотоннажного грузовика, поодаль блуждали солдаты. Мотоциклист решил остановиться, чем подписал себе и товарищам смертный приговор. Пулеметчик остался в коляске, остальные неторопливо спешились, размяли кости.

– Опять эти дойчен зольдатен, – заявил Карабаш. – Так и лезут. Разберетесь с ситуацией, товарищ лейтенант? Вы же у нас мастер по улаживанию острых моментов.

– Ты еще громче скажи, – процедил Глеб. – Не знаешь немецкого, так молчи в тряпочку.

– Отчего же, знаю, – с обидой заявил боец. – Но куда моим знаниям до ваших, фундаментальных.

– У вас проблемы, герр гауптман? – спросил мотоциклист, когда Шубин подошел к нему. – Вы оказались не на той дороге. Мы можем чем-то помочь вам?

– Задержка по технической причине, – сказал Глеб. – Мы сбились с маршрута, впервые выполняем это задание. Гауптман Крюгер, занимавшийся перевозкой, нынче приболел. У него две пули в голове.

Глаза мотоциклиста недоуменно блеснули. Лезвие ножа вошло в живот, под грудную клетку. Мотоциклист задрожал, стал хвататься руками за воздух. Остальные не заметили, как у них за спинами выросли люди в немецкой форме. Григорий Ванин перерезал горло солдату, тот запоздало схватился за рану, рухнул на колени. Пулеметчик в коляске получил прикладом в загривок, потом еще пару раз. Хрустнули шейные позвонки. Бойцы привычно потащили тела в кювет, отвели в сторону мотоцикл.

До назначенного срока оставалась минута. Нервы у Глеба уже не выдерживали.

– Товарищ лейтенант, канистры подготовлены! – крикнул Косаренко.

Любая случайность могла привести к провалу. Никто не знал, что сейчас происходит на улице Кавалерийской. Она наверняка напичкана патрулями и часовыми. Штаб окружен пулеметными ячейками, укрытыми за мешками с песком.

Верещагин опоздал на три минуты. Ничего, погрешность в пределах допуска. Его группа, насчитывающая больше двадцати человек, проникла в Бурмиху с юга. Тот район практически не охранялся.

Партизаны выдали себя за полицаев, шли с белыми повязками, в немецких утепленных полевых кепи. Несколько человек нацепили на головы каски. Районы с избытком патрулей они старались огибать, сняли чересчур назойливых часовых на перекрестке, тела утрамбовали под забор и забросали снегом.

В пять часов утра штаб дивизии на Кавалерийской улице подвергся массированному удару. Комендантская рота насчитывала более ста человек, состояла из трех взводов, задействованных в охране различных объектов. Подразделения были рассредоточены по всей Бурмихе, для их сбора в одном месте требовалось время.

Группа Верещагина была вооружена лучше прочих. Каждый боец имел по четыре гранаты, автоматическое оружие. В группе насчитывалось три ручных пулемета. В авангарде шли разведчики Шубина – Краев, Барковский, Толик Иванчин.

Поддельные полицейские возникли из безымянного проулка, построились в колонну по два и двинулись к штабу. Шли они дружно, держали строй, разве что песню не пели. Патрули с удивлением косились на них. О перемещениях крупных подразделений коллаборационистов им никто не сообщал.

Колонна прошествовала полквартала, подошла к зданию за решетчатым забором. До войны в нем работала общеобразовательная школа. В пулеметное гнездо за мешками с землей полетели гранаты.

Диверсанты перетекли на территорию школы, открыли плотный огонь по окнам, за которыми брезжил свет. Часовые на крыльце даже не успели выстрелить. Из здания выбежали несколько солдат и мигом полегли. Бились окна, в них летели гранаты.

В одном из помещений на первом этаже вспыхнул пожар. Немцы с криками метались в огне.

Подверглось жестокому удару офицерское общежитие, находящееся рядом. Гранаты взрывались на обоих этажах. Вспыхнул узел связи в подвальном этаже.

Эта свистопляска продолжалась несколько минут. В зданиях никого не осталось, погибла большая часть штабных офицеров.

Из проулка на помощь осажденным выехал бронетранспортер, вооруженный скорострельной пушкой и крупнокалиберным пулеметом. Под его прикрытием шли солдаты. Партизаны пропустили их на отрытое пространство и ударили в спину. Они косили пехотинцев в упор. Какой-то ловкий боец закатил противотанковую гранату под колеса бронетранспортера. Машина задымила и встала на вечный прикол.

Здание школы уже пылало вовсю. Занималось общежитие. Граната, заброшенная в узел связи, окончательно раскурочила оборудование.

Партизаны мелкими группами выходили из боя, откатывались на другую сторону улицы.

– Действуем согласно принятому плану, уходим в переулки, встречаемся на южной окраине, – выкрикнул Мишка Верещагин.

Немцы перебрасывали к штабу подкрепления из других частей поселка. У арсенала на Кавалерийской улице было тихо. Ранее здесь находилась крупная продуктовая база. Большая часть помещений располагалась под землей. Над цоколем возвышалась кирпичная стена, полукруглый фасад с наклонной крышей, деревянные ворота, усиленные стальными накладками.

Арсенал охраняли четыре десятка полицейских и солдат. Стрельбу у штаба они слышали отчетливо. Улица Часовая находилась в трехстах метрах отсюда.

Офицер дежурной смены не растерялся, бросил половину личного состава на помощь своим, терпящим бедствие на Кавалерийской улице. Охрана арсенала оказалась ослабленной.

Шубин вывел из тьмы поселковых закоулков четырех бойцов. Сценарий повторился. Пулеметчики подпустили противника на опасную дистанцию и открыли убийственный огонь, положили почти всех.

Дальше было эффектно. Объятый пламенем трехтонный грузовик с боеприпасами вырвался из тьмы, на полной скорости преодолел открытое пространство и вынес хлипкую створку ворот.

Из кабины выпрыгнул человек, покатился по земле, защищая руками голову. Товарищи прикрывали его из темноты автоматным огнем. Смельчак вскочил на ноги и прыжками понесся обратно за ворота.

При этом он махал руками и орал дурным голосом:

– Уходите, сейчас рванет!

Грузовик, оставшийся без управления, двигался верным курсом. Рулевое колесо и педаль газа были зафиксированы скрещенными ломиками. Разбегалась с истошными воплями выжившая охрана. Партизаны поспешили укрыться на другой стороне дороги.

Грузовик эффектно пробил ворота склада, разлетелись створки. Он проехал по наклонному пандусу еще несколько метров и встал. Кабина уперлась в бетонный выступ на потолке. Но в силу инерции груз и не думал останавливаться. Ящики со снарядами оторвали кабину от кузова, превратили ее в рваный кусок металла, рассыпались.

Один снаряд детонировал от удара. За ним стали рваться другие, сыпалась кирпичная крошка, ходили ходуном стены. Здание развалилось, когда рванули сразу несколько снарядов и мин. Порвалась пополам наклонная крыша, а когда детонация дошла до арсенала, стало происходить самое ужасное.

Огненный столб взметнулся в небо, тряслась и гудела земля. От вселенского грохота закладывало уши. Ухали снаряды, взлетали и рвались в воздухе мины. От здания осталась горка кирпичей.

Окрестные строения тоже пострадали, но не фатально. Частные дома потеряли крыши, оконные переплеты. Ударная волна повалила дощатые сараи. От обилия угарного дыма было нечем дышать. Люди кашляли, пятились в переулок.

С южной стороны выскочил грузовик с фрицами. Они гомонили, стреляли из кузова. Партизаны открыли ответный огонь, сбрасывали фашистов на землю. Грузовик уткнулся в переломленное дерево. Из кабины выпрыгнул водитель, получил пулю в задницу, полз, подтягиваясь на руках.

– Надо завладеть машиной, проехать на ней хотя бы часть пути! – выкрикнул Шубин.

Но там еще оставались живые немцы. Кто-то из них бросил гранату. Осколки скосили нескольких партизан. Под раздачу попал и Леха Карабаш, спешивший снова сесть за баранку. Пули изрешетили метателя, но легче от этого не стало, группа несла потери.

– Фесуненко и Рыков убиты! – выкрикнул кто-то. – Зосимов ранен. Вот черт, кажется, тоже убит.

Здесь творилось что-то непотребное. Все пространство вокруг пылающего арсенала затянул зловонный дым. Уже непонятно было, кто в кого стрелял.

Двигатель грузовика работал, невзирая на сильный удар. Люди лезли в кузов, сбрасывали мертвых солдат, помогали забраться своим.

– Товарищ лейтенант, я за руль, хорошо? – заявил Григорий Ванин.

– А я рядом с ним, добро, товарищ лейтенант? – выдал Федька. – А то ведь Гришка дурной, он и не помнит, куда ехать надо.

– Это я-то не помню? – возмутился Григорий. – Федька, не зли меня, брысь отсюда!

Раненого Леху Карабаша товарищи положили в кузов. Он жалобно стонал, зажимал кулаком рану внизу живота.

– Леха, не умирай, подожди, скоро приедем, – умолял его Косаренко, подкладывая под голову раненому скомканный кусок брезента.

– Не умру, – хрипло пробормотал Карабаш. – Рано нам еще на тот свет. Кучу дел переделать надо.

– Товарищ лейтенант, залезать будете? – спросил Гришка. – Ехать пора.

Мысль, пришедшая в голову Глебу, явно имела авантюрный оттенок. Но почему бы нет? Отдел абвера находился в полутора кварталах, на улице Трудовой. Разведчики Разжигаева доложили точно, место описали подробно.

А вдруг повезет? В Бурмихе царит полная неразбериха, немцы в замешательстве, уже и не знают, откуда ждать сюрприза. Форму гауптмана он еще не снял, познаний в немецком языке должно хватить.

– Парни, давайте без меня. Есть одно дело, справлюсь сам. Навещу немецкую разведку, давненько с коллегами не общался. Все в порядке, про место встречи помню. Если не приду, выбирайтесь самостоятельно, я позже догоню. Ради бога, не сочтите дезертиром.

Косаренко и близнецы в кабине возмущались, предлагали командиру взять с собой кого-нибудь из них. Но обуза в этот час лейтенанту не требовалась. Он махнул рукой. Мол, валите отсюда, пока передышка!

Григорий лихо развернулся, покатил в дым.

С другой стороны к арсеналу уже спешили немецкие солдаты.

– Догнать бандитов, перестрелять! – орал младший командир.

Шубин попятился в переулок и припустил со всех ног, придерживая болтающуюся кобуру. Клык затвора автомата стучал по лопатке. Он провалился в какую-то подворотню, прижался к забору, чтобы перевести дыхание, стал себя ощупывать.

Фуражка на месте. Неужели эти пижоны не мерзнут в них? Шинель скрутилась. Глеб оправил ее, вставил в автомат последний рожок, проверил обойму в пистолете.

За домами прогремела пулеметная очередь, разразились крики.

«Дай бог, чтобы все ушли. У нас три группы было. Одна уничтожила арсенал, другая – штаб, третья…»

Как же к месту Шубин об этом вспомнил. Взрыв за пределами Бурмихи прогремел такой, что дрогнула земля. Рвануло на юго-западе, именно туда направлялась самая малочисленная группа со всеми запасами взрывчатки.

«Значит, полотно они разрушили, воспользовались суетой. Не важно, сколько времени займет восстановление – сутки, двое, трое. Все равно хорошо. Движение будет парализовано. Теперь главное, чтобы парни оттуда безнаказанно ушли».

Он шел по тротуару как ни в чем не бывало, делал отмашку, придерживал ремень автомата. Мимо бежали солдаты, перекликались, что-то спрашивали. Шубин делал мутное лицо, мотал головой, прикладывал пальцы к ушам. Дескать, контузия, оглох. Дополнительных вопросов не возникало. Фрицы бежали дальше.

В Бурмихе наблюдалась легкая паника. На улице с хорошим названием Трудовая тоже чувствовалась нервозность. Навстречу Глебу пробежали несколько полицаев. У входа в барак мялись какие-то гражданские, мерцали огоньки папирос. При виде офицера эти люди заспешили в подъезд.

Здание, нужное Глебу, находилось за деревьями. Это был небольшой купеческий особнячок, добротный, но неухоженный.

У крыльца стояли машины. За рулем закрытого «Кюбельвагена» восседал худощавый субъект с погонами обер-ефрейтора, вертел головой. Ключ был вставлен в замок зажигания, двигатель бурчал. Мужчина нервно царапал ногтями по металлу.

– Обер-ефрейтор, доложите обстановку! – заявил Глеб, подойдя к нему.

– Что доложить, герр гауптман? – Водитель вздрогнул, сглотнул.

– Что у вас происходит? – возмущенно выкрикнул Шубин. – Я прибыл из Двести двадцать пятого артиллерийского полка. Штаб разрушен, повсюду кавардак, и никто не может толком объяснить ситуацию. Где офицеры разведки? Ты кто, дружище?

– Обер-ефрейтор Граудер. Я водитель майора Лунге, сейчас нахожусь на дежурстве.

– В здании есть офицеры? – Шубин не давал собеседнику времени на раздумья. – Где майор Лунге? Где все?

– Еще вечером ушли спать. Они проживают неподалеку, в частном секторе. Майор Лунге находился здесь, но уехал, когда все это началось. Я не знаю, когда он вернется. У него «Опель», он лично сел за руль, приказал мне ждать.

– В здании находится дежурный офицер? Кто он?

– Это обер-лейтенант Кресс. Здесь остались только мы, солдаты побежали выяснять, что случилось.

– Хорошо, Граудер, я вас понял, спасибо. Бензин в баке есть?

– Что? – Обер-ефрейтор хлопнул глазами.

Этот гауптман, возникший из ниоткуда, был какой-то странный. Подозрительная личность, черт возьми.

– Да, бензин есть, – пробормотал водитель. – Километров на сорок должно хватить. Герр гауптман, вы забыли представиться. Покажите, если не трудно, ваши документы. У вас необычный акцент.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Глеб. – Не заморачивайся, дружище, уже не нужно.

Нож вошел под ребро как в расплавленный сыр. Не зря, выходит, этот фрукт боялся.

Глеб дождался, пока утихнут страдания, перетащил тело на соседнее сиденье, придал ему относительную вертикаль. Голова покойника клонилась, и Шубину пришлось ее откинуть. Вышла луна, озарила оскаленный рот.

Шубин быстрым шагом пересек двор, вошел в лоно германской разведки. Часовой у входа отсутствовал. Видимо, все ушли на фронт.

Дежурный сидел за столом, накручивал дрожащими пальцами телефонный диск. Он вскинул голову, когда скрипнула дверь, машинально потянулся к кобуре. Офицер был молод, в свете настольной лампы поблескивали воспаленные глаза. В помещении было холодно, он сидел в шинели.

– Обер-лейтенант Кресс? – осведомился Шубин.

– Да, а вы кто?

– Гауптман Шпигель. Срочно на выход, обер-лейтенант. Вас хочет видеть майор Лунге. Он ранен, находится в машине, требует вас. Пошевеливайтесь, Кресс!

Дежурный офицер пулей помчался во двор, подбежал к машине и резко встал.

– Но это же!.. – начал было он, замолчал, обернулся и обнаружил пистолет, нацеленный ему в живот.

– Да, это обер-ефрейтор Граудер, ему не повезло. Садитесь за руль, Кресс, если не хотите получить пулю.

– Что происходит? – Офицер попятился, прилип к борту.

– Живо, вам сказано, не заставляйте меня ждать! Вас хочет видеть майор Лунге. Неужели не ясно? – Шубин упер ствол в дежурного и вытащил из его кобуры пистолет во избежание опасного поведения.

Страшные подозрения роились в голове растерянного офицера. Он сел за руль. Шубин обогнул капот, схватил за шиворот мертвого Граудера, выбросил из машины.

– Не дергаться! – Он вскинул пистолет. – Кресс, ведите себя благоразумно. Мне ничего не стоит отправить вас к праотцам! – Глеб забрался на заднее сиденье, приставил ствол к спине пленника. – Ведите машину, Кресс, и давайте без глупостей. Выезжаете со двора и направо. Проедем квартал и еще раз свернем направо. Дальше подскажу. Ваша жизнь в ваших руках. Вперед! Едем спокойно, не волнуясь.

Но оба страшно переживали. Ох уж эта склонность к авантюрам, доводящая порой до абсурда. Невзирая на убедительную просьбу, Кресс вел машину рывками, руки его дрожали, он вздрагивал, когда в затылок ему упирался ствол.

В Бурмихе царила суматоха. Партизаны отступили, но выстрелы продолжали греметь. По дороге пробежало отделение полностью экипированных солдат. На двух офицеров в «Кюбельвагене» они даже не глянули. Кресс инстинктивно сбросил скорость, глянул в их сторону, но металлический холодок в затылке отрезвил его, вернул к суровой реальности.

– Гауптман, вы можете толком объяснить?..

– Позднее, Кресс. Думаю, вы и сами могли бы догадаться. Сворачивайте направо.

Машина тряслась по камням, цепляла слежавшиеся сугробы. В памяти Глеба всплывали перехлесты улочек, основные дороги, ведущие к выезду. Верещагин настаивал, что самый безопасный маршрут – на юго-восток, по улице Кубовой. Там нет стационарных постов, иногда случаются разъезды, мотоциклетные патрули, но если ты удачливый, то есть шансы проскочить.

На перекрестке мелькали какие-то смутные личности. Увидев машину, они стали скидывать с плеч карабины. Один из них заступил дорогу, расставил ноги.

Обер-лейтенант нервно рассмеялся. Мол, вот вы и получили, наглый похититель германских офицеров!

– Ни звука, Кресс, вперед! Ваша смерть уже здесь, – сказал Шубин, привстал и начал грязно ругаться по-немецки, хотя с превеликим удовольствием сделал бы это по-русски.

Фары осветили фигуру в расстегнутом полушубке, светлую повязку на рукаве. Доброй вам ночи, господа полицейские!

– Эй, уйти с дорога, быстро! – Глеб изображал ломаный русский язык. – Германский разведка, абвер!

Мелькали огни фонарей, вырывали из мрака офицерскую униформу, бледные лица. Полицейский попятился с проезжей части, неуклюже отдал честь.

Дорога свернула вправо. Дальше они ехали без приключений, хотя руки обер-лейтенанта срывались с руля. Несколько раз он явно порывался направить машину в сугроб, а Глеб был на грани того, чтобы выстрелить.

Каким-то чудом они покинули городок! Мотоциклетный патруль, завидев офицерские фуражки, не стал останавливать машину.

Вскоре дорога погрузилась в лес. К счастью, она была расчищена. Фары освещали бугристые сосны, проезжую часть, продавленную колесами.

Лес оборвался, образовалась развилка.

– Влево! – скомандовал Шубин.

Из полумрака выплывали холмы, на одном из них смутно выделялся ориентир – вышка заброшенной метеостанции. Дорога снова сворачивала, уходила не туда. Глеб приказал немцу остановить машину, выпрыгнул наружу.

Тут обер-лейтенант вдруг проявил наказуемую резвость, попытался схватиться за пистолет, который Шубин держал в руке, но не успел. Глеб ударил его в челюсть, потом отвесил звонкую оплеуху, для порядка влепил в живот. Кресс откинулся на борт автомобиля, жалобно стонал. Потом его рвало, а Шубин мялся рядом и снисходительно похлопывал немца по спине.

– Кто вы? – прохрипел тот. – Какого дьявола вам от меня нужно?

– Терпение, мой друг. Не будем забегать вперед, договорились? Автомобильную поездку мы уже совершили, теперь немного прогуляемся. Учтите, герр Кресс, если станете плохо себя вести, то пожалеете об этом. На смерть раньше времени не рассчитывайте. Буду бить больно и жестоко, вышибу зубы, сверну нос, раскрошу челюсть. Ну и все такое, дальше сами представьте. Идти вам все равно придется, так что взываю к вашему благоразумию. Не повторяйте попыток отобрать у меня пистолет. Это не пройдет.

Они брели по колено в снегу, ноги у них отнимались. Немец на что-то надеялся, постоянно озирался. Небо светлело неохотно, словно кто-то заставлял его это делать.

Глеб споткнулся. Немец резко повернулся, хотел было броситься на него, но дырочка ствола уже смотрела ему в лоб. Он злобно выругался. Шубин засмеялся, осторожно извлек ногу из переплетения веток, не видимых под снегом, и для профилактики влепил обер-лейтенанту плюху. Впрочем, так, легонько. Не тащить же этого кренделя на себе.

В этой местности не было дорог, вздымались холмы, тянулись обрывистые овраги. Метеовышка теперь находилась слева.

«Кажется, пришли», – подумал Глеб.

Из оврага выбирались люди, бежали навстречу. Это были Мишка Верещагин, братья Ванины, Толик Иванчин.

Обер-лейтенант жалобно застонал, рухнул пластом в снег. Он до последнего надеялся на что-то другое. Добрые люди подхватили его под мышки, поволокли в овраг.

– Товарищ лейтенант, вы снова с нами, – сказал Барковский. – А мы уж не чаяли, думали, вас немцы прибрали, уходить хотели. А вы не один, с уловом!

– Хреновый сегодня улов, – пробормотал Глеб. – Выше обер-лейтенанта ничего не клюнуло. Эй, с этим парнем нежнее, до смерти не бейте, возьмем с собой.

Он съехал в овраг и застыл в оцепенении, не чувствуя холода. Там собрались все, кто выбрался из Бурмихи. Люди лежали в снегу, окутанные табачным дымом, приходили в себя.

Потрясенный обер-лейтенант сидел на коленях, раскачивался как маятник и стонал. Кто-то дружески треснул его по затылку, и пленник повалился в снег.

– Из Бурмихи выбрались все три группы! – отрапортовал возбужденный Верещагин.

Меньше других пострадали саперы, разнесшие полотно. Взрыв был страшной силы. В насыпи образовалась дыра глубиной в два метра. Шпалы, изувеченные рельсы, все вперемешку. Эшелон прошел полчаса назад, за ним следовала дрезина с истребителями партизан.

Через пять минут они и совершили подрыв. Пока собирались, примчалась обратно дрезина. Озлобленные немцы стали поливать лес огнем. Двое получили легкие ранения. Товарищи оказали им медицинскую помощь. Они шли своим ходом.

Группа Верещагина потеряла четверых. Двое погибли во время обстрела штаба, двое – на обратном пути, когда противник висел на хвосте, и требовалось отвлечь его внимание.

Трое погибли после атаки на арсенал. Парни не добежали до спасительного грузовика.

– Леха Карабаш скончался, пока ехали, – дрогнувшим голосом проговорил Краев. – Вроде улыбался, шутил, уверял, что умрет не раньше сорок третьего года. А потом смотрим, он тихий такой, дыхания нет, пульс отсутствует. Мы когда из машины вышли, с собой его взяли, триста метров на себе несли. Лучше здесь спрятать, чем на дороге бросить. Немцы найдут, издеваться будут.

Шубин подобрался на корточках к мертвому товарищу. Карабаш словно заснул. Лицо его было спокойным, расслабленным, только щеки покрылись серыми пятнами и ресницы заиндевели.

Разведчики собрались возле тела, курили. Косаренко расстегнул комбинезон погибшего товарища, стал обшаривать карманы, нашел смертный медальон, передал Шубину. Тот повертел в руке эбонитовую капсулу, открывать не стал, сунул на дно кармана.

– Будем надеяться, что он заполнил бланки, – пробормотал Косаренко.

Смертные медальоны появились в начале войны. Это была, пожалуй, единственная вещь, по которой можно было опознать мертвого красноармейца. Внутри два бумажных бланка, которые солдат заполнял своей рукой. На них все личные данные, откуда родом, состав семьи, место проживания близких. После гибели бойца один листочек похоронная команда забирала себе, чтобы учитывать потери, другой оставался в капсуле.

Такая методика была ненадежной. Среди солдат бытовало суеверие, мол, если заполнишь бланки, то точно погибнешь. Поэтому половина листов пустовала. Учитывать по ним потери было невозможно. Смертный медальон служил лишь жутковатой игрушкой.

– Завернуть надо тело и спрятать в расщелину, чтобы ни фрицы, ни живность лесная не добрались. Похороним весной, когда снег растает. Работаем, товарищи. Через десять минут нужно выступать, – сказал Глеб.

Глава 11

К полудню поредевшая группа прибыла на базу. В принципе участники операции остались довольны. Они от души погоняли фрицев и потери понесли умеренные.

Командир с комиссаром улыбались, требовали от Верещагина подробного доклада.

– Сил никаких нет, товарищи дорогие, – простонал Мишка. – Дайте передохнуть, а потом спрашивайте, что хотите.

Люди спали без задних ног, забыв про грязь и холод.

Шубин проснулся, когда Барковский и Ленька Пастухов опять затеяли потасовку, а Антонина кричала на всю базу, что видеть их больше не может. Глеб видел, что этой девушке нравился рослый здоровяк Барковский, но с головой она дружила. Советские разведчики уйдут, и они больше никогда не встретятся. А Ленька останется здесь и всегда будет рядом. От этого факта никуда не денешься. Хочешь не хочешь, а придется выходить за него замуж.

Допрос обер-лейтенанта проходил в жесткой форме. Герр Кресс замкнулся, изображал библейское страдание. К нему пришло понимание, что старая жизнь не вернется, а новая продлится недолго. Но все же он хотел верить в лучшее, по этой причине ничего не скрывал, предал забвению солдатский долг. Обер-лейтенант с обреченным видом перечислял фамилии, звания и сферы деятельности старших офицеров. Таковыми являлись работа с военнопленными, непосредственная разведка переднего края, выявление среди коллаборационистов одаренных лиц, готовых стать будущими шпионами и диверсантами. Он упомянул несколько операций, к которым приложила руку местная команда абвера, говорил о заброске парашютистов в тыл советских войск, уничтожении штаба механизированной бригады, похищении высокопоставленного командира. Последнее, впрочем, удалось частично. Тот погиб, когда пытался завладеть оружием автоматчика, стерегущего его.

Невзирая на невысокий чин, герр Кресс оказался сведущим лицом. Его знания могли принести пользу советской разведке.

Единственное, чего он не смог предоставить, так это сведений о полковнике Амосове, перешедшем на сторону немцев. Именно данное обстоятельство сводило на нет все старания Шубина.

– Попытайтесь вспомнить, герр Кресс, – настойчиво проговорил Глеб. – Полковник Амосов, начальник штаба стрелковой дивизии, сдался вашим солдатам в октябре текущего года. Занимался им майор абвера Филипп Хансен. Им удалось сбежать из Волоколамска. Мне нужны приметы господина Амосова. Я даже пойду дальше, герр Кресс. – Шубин понизил голос. – В случае предоставления вами нужных сведений – после того, разумеется, как они подтвердятся – я обязуюсь вас отпустить, поскольку вы не являетесь военным преступником, не участвовали в карательных миссиях и не служите в СС. Подумайте еще раз, герр Кресс.

Это были тщетные усилия. Можно было и не прикладывать столько стараний к поимке данного типа. Он слышал про Амосова, сдача которого в плен преподносилась как большая победа германской разведки. Но ни он, ни его руководство дел с предателем не имели и сведениями о нем не располагали. О том, что Амосов пропал, а Хансен убит, Кресс тоже не знал.

Доклад об операции, проведенной в Бурмихе, ушел в эфир. Из полка прибыла ответная радиограмма. Мол, поздравляем, Шубин, это крупный успех и весомый вклад в нашу грядущую победу! Движение на ветке железной дороги временно приостановлено, работа штаба немецкой дивизии парализована, поставки боеприпасов прерваны. Можете возвращаться в часть.

Шубин снова настаивал, требовал сообщить приметы Амосова. Ответ обескуражил его. В районе действуют вражеские диверсанты, перерезано большинство телефонных линий. Связь с дивизионным разведотделом отсутствует. Доставьте туда всех подозреваемых. Там разберутся.

Все это смахивало на издевательство. Задержанные кандидаты на роль предателя продолжали томиться в неведении. Обращение с ними было нормальным. Их кормили, выводили по одному до ветра, при этом тщательно стерегли. Попыток к бегству они не предпринимали, знали, что бежать было некуда.

– Как они? – спросил Глеб у часовых и для поддержания беседы угостил их куревом.

Воинскому уставу партизаны не подчинялись, дымили на посту за милую душу.

– Эти ребята и впрямь не понимают, за что сюда угодили, – сказал крепыш со смышленым лицом, в котором туманно проступало что-то азиатское. – Если они в чем-то провинились, то почему им никто не сказал об этом? То спокойно сидят, то ругаться начинают. Один другому на ногу наступил, в миску его чихнул, золой осыпал, еще что-нибудь. Журналист сперва сдерживался, а теперь так матерится, что уши в трубочку сворачиваются. Тот, что по лошадям, чуть не ударил инженера, сам сдержался, а тот не стал, врезал ему. Потом как петухи сцепились. В общем, худо им там, товарищ лейтенант. Посидят еще немного, совсем одичают, жрать друг дружку начнут.

– Открывай свои запоры, – со вздохом сказал Глеб.

Мужчины сидели на полу, укрывшись мешковиной. В текущий временной отрезок разногласий между ними не было. Они еще больше обросли щетиной, обвисла кожа, запали глаза. Топилась буржуйка, но особого тепла в землянке не было, чувствовался сквозняк.

«Все равно сидят без дела, могли бы щели законопатить, интеллигенты хреновы», – подумал Шубин.

– Ну вот, наконец-то, – пробормотал Хлебников. – Что-то прояснилось, товарищ?

– На расстрел нас сейчас поведут, – тоскливо проговорил Слесарев. – Как пить дать.

– Может, вас и расстреляют, а меня не за что, – заявил Мухавец. – Вы во всем разобрались, товарищ?

Шубин исподлобья смотрел в серые лица, ожидая подсказок от интуиции. Его бесило, что в этом деле он беспомощен как ребенок. В милиции не служил, уголовные дела не расследовал.

Но от него это и не требовалось. Ему приказано было доставить всю эту троицу в советское расположение. Крюк не дальний. Прокопий Тарасович не обеднеет. Разведка во всем разберется, ей на это потребуется не более получаса. Остальные пусть возвращаются к гражданской жизни, или куда там им положено.

Он ушел, не сказав ни слова, оставив арестантов в полном замешательстве.

Ночь прошла спокойно. Гонцы из Бурмихи сообщили, что в поселок прибыли грузовики с зачехленными кузовами. В них фрицы с автоматическим оружием и пулеметами. Это не просто солдаты, а карательное подразделение. На касках и в петлицах у них красуются спаренные руны.

Потом поступил тревожный сигнал о том, что в населенный пункт прибыло еще одно подразделение, на этот раз полиция. Злые, физически крепкие молодчики.

Каратели обшаривают окрестности Бурмихи. У метеостанции они уже были. Сутки не падал снег. Следы пребывания в овраге крупной группы прекрасно сохранились.

Потом из деревни Лядово, расположенной на полпути к Бурмихе, прибежал пацан со скверной новостью. Облава идет! Грузовики, пехота!.. Не меньше ста человек движутся по большаку между Лядово и Кузьминкой. Дорога, слава богу, петляет, прямого проезда нет. Пацан прибежал на лыжах, напрямик. Он был шустрый, сообразительный, показал на карте, где немцы, и поспешил убраться с базы, не то мамка заругает.

– Вам нужно уходить, Прокопий Тарасович, – сказал Глеб. – Через два часа немцы будут здесь. Их люди на лыжах прошли по нашим следам, выяснили, где находится база, по рации сообщили своим. Колонна выступила. Пусть она и тянется по дальней дороге, но все равно придет. Есть мысли, Прокопий Тарасович?

– Собираетесь покинуть нас, товарищ лейтенант? – спросил комиссар Навроцкий.

– Мог бы остаться, помочь знаниями и опытом, – сказал Глеб и пожал плечами. – Но вы сами знаете, что нас ждут в штабе дивизии.

– Думаю, бой примем, – сказал командир отряда. – Мы знаем, где и когда они пойдут. Сотня – не так уж много. Нас поменьше, но мы в тельняшках. Может, подсобишь, лейтенант? – Командир устремил на него просительный взгляд. – Как закончим дело, мотай в свою часть, будем вспоминать тебя с любовью и теплотой. Ты ведь не спешишь на пожар. А мы тебе такое благодарственное письмо заделаем, что начальство твое закачается.

Шубин колебался. Взвод понес потери. Такими темпами через день-другой он вообще без людей останется.

– Есть соображения, Прокопий Тарасович?

– Да, покумекали мы тут с комиссаром. Смотри сюда. – Командир развернул карту. – Вот этот большак, что упирается в Таменский бор. Он здесь единственный. Фрицы по нему придут – иначе никак. Слушай мои соображения, а потом рассудишь, может, что интереснее придумаешь.

План вышел вроде приемлемый. Его реализация особых сложностей не предвещала. От базы километра два, опушка соснового леса, местность неоднородная, канавы, валы. Большак приподнят относительно местности, основная масса снега отсюда выдувалась.

Дорога петляла по лесу, выбегала на открытые участки, снова погружалась в чащу. С Шубиным шли его люди, все, которые остались от взвода, и семеро партизан, имевших навыки в саперном деле. Они тащили пулемет, несколько противотанковых и противопехотных мин.

Как оказались в этой группе Антонина и Ленька Пастухов, Глеб не понял. Впрочем, это было не важно. Кавалеры вели себя смирно, делали вид, что не знают друг друга.

Основная масса партизан во главе с Разжигаевым шла северным лесом, чтобы ударить по противнику с фланга, а если повезет, то и с тыла. На это требовалось время, которого уже не хватало.

Антонина нервничала, прикладывала ладошку к уху, нервно теребила шерстяную косынку, обмотанную вокруг головы, потом подбежала к Шубину и сказала:

– Лейтенант, техника идет, слышишь? Далеко пока, но минут через десять мы их увидим. – Девушка кусала губы, хмурилась.

Да, она была весьма привлекательна. Терзания парней, втрескавшихся в нее, были понятны и объяснимы.

– Вы уверены, Антонина?

Ох уж эти чувствительные женские уши. Лично он ничего не слышал.

– Помяни мое слово, лейтенант, спешить надо. – Она как-то странно глянула на него, смутилась, отвела глаза.

Нет уж, в эти игры он больше не играет! Размотаться бы с тем, что уже наделал.

Работать быстрее было невозможно. Место для засады Глеб выбрал на сравнительно открытом участке. Со всех сторон бор, рослые сосны перемежались пышными елями. Дорога со стороны противника убегала за косогор и гущу голого кустарника.

Бойцы зарывались в снег, искали укрытия за стволами деревьев. Саперы яростно долбили дорогу в сорока метрах от пулеметного расчета, били ломом, кайлом. Смерзшаяся почва едва поддавалась. Больше негде было ставить эти клятые мины. Снег на дороге не задерживался.

– Парни, помогите! – крикнул Глеб.

К саперам устремились несколько человек. Барковский отобрал у Пастухова кайло, оттолкнул его, стал яростно долбить неподдающуюся землю. Во все стороны летели куски спрессованной глины. Энергично заработал лом.

Но парни не успевали. Теперь уже все они отчетливо слышали шум подходящей колонны. Она была за поворотом, где-то близко. Там ревели тяжелые грузовики, перевозящие пехоту.

Шубин бросился к месту проведения работ, но что он мог сделать? Они не успевали, им не хватало всего несколько минут. Люди нервничали. Глеб уже готов был бросить все к чертовой матери, пустить в ход одно только стрелковое оружие.

– Заканчивайте, я задержу их! – вдруг выкрикнула Антонина, сбросила с головы платок и побежала по дороге.

Русые волосы неслись за ней, трепетали на ветру.

– Ты куда? – чуть не хором выкрикнули Барковский и Пастухов, но она лишь отмахнулась.

Это было сущее безумие. Парни в отчаянии выли, долбили землю. Девушка с непокрытой головой отдалялась от них.

Шубин припустил параллельным курсом, не мог ее оставить без присмотра. Он бежал, пригнувшись за кустарником, потом распластался, ободрал живот о какие-то сучки, вполз на косогор. Антонина была слишком далеко от него, чтобы Глеб мог поддержать ее огнем.

Не пришло ей в голову ничего другого, кроме как изобразить дружелюбно настроенную пьянчужку. Девушка, пошатываясь, брела по дороге, что-то пела, танцевала!

Шубин онемел. У него возникло такое ощущение, что Антонина Сотникова сошла с ума. Она смеялась, отплясывала, волосы реяли на ветру. Как-то незаметно распахнулись полы полушубка, обозначилась узкая талия, перетянутая бечевой. Ноги девушки перепутались, она чуть не упала.

В кузове головного грузовика раздался дружный гогот. Антонина выдохлась, но снова стала притоптывать, постукивала валенками друг о дружку, делала какие-то неприличные жесты, словно собиралась удовлетворить всю колонну.

Первая машина со скрежетом остановилась. Распахнулась дверь, высунулась оскаленная физиономия водителя. Спрыгнул на дорогу жилистый роттенфюрер с автоматом в руках. Он направился к женщине, задумчиво уставился на нее, потом начал как-то глумливо ухмыляться.

Антонина обессилела, подошла к немцу на подгибающихся ногах, вдруг ахнула и повалилась ему на шею.

Солдаты гоготали. Роттенфюрер отдирал от себя прилипчивую бабу, а она что-то лепетала, ластилась к нему. Все это выглядело безумно, но как-то убедительно.

– Это сумасшедшая русская баба! – прокричал роттенфюрер. – Она не пьяная, от нее не пахнет!

Солдаты веселились.

Шубин приподнялся, глянул через плечо. Работа за поворотом подходила к концу. Саперы установили две мины, разровняли руками дорожное покрытие и уже прытко удирали в лес.

– Оставить в покое эту чертову девку! – прозвучал командный окрик.

Шубин напрягся. Эсэсовцам закон не писан. Они могли и пристрелить девушку. Но солдаты были настроены благодушно, признательны Антонине за выступление. Роттенфюрер взял ее за шиворот, оттащил к обочине и спихнул в кювет. Девушка заскользила вниз, махая руками, не удержалась, повалилась в кашу из грязи и снега.

Солдаты потешались. Им понравилось это представление. О том, в чем был его смысл, они даже не задумывались.

Колонна двинулась дальше.

Шубин облегченно перевел дыхание.

Солдаты ржали, тыкали пальцем в девицу. Она возилась в кювете, вылезла оттуда на четвереньках, побежала в лес. Вдогонку ей неслись скабрезные выкрики.

Взрыв прогремел под колесами головной машины. Отвалились колеса, искореженная кабина рухнула на проезжую часть. Многие фрицы, сидевшие в кузове, пострадали, остальные с воплями выпрыгивали оттуда.

По вражеской колонне прошелся свинцовый шквал. В течение четверти часа на опушке бушевал ад.

Основные силы партизан задерживались, долго шли в обход. Дорога оказалась дальней и тернистой. Дюжине бойцов пришлось отдуваться за всех. Солдат из головной машины они косили в упор, без жалости добивали раненых. Залихватски свистел Ленька Пастухов, опустошая магазин. Тарахтел ручной пулемет. Сначала он шпарил без остановки, затем – короткими очередями по одиночным мишеням.

Колонна встала, дорога оказалась блокированной. Уцелевшие солдаты пытались спастись, искали укрытия на ровном месте. Снег обильно оросился кровью. В колонне было пять грузовых машин. Они перевозили роту эсесовцев.

Второй грузовик стал сдавать назад, но столкнулся с третьим, водитель которого не отличался сообразительностью.

– Назад! – истошно выкрикнул офицер.

Замыкающая машина стала сдавать. Вскоре все уцелевшие грузовики пришли в движение, тоже попятились.

Пули рвали брезент, убивали и ранили солдат. Два окровавленных тела перевалились через задний борт, разлеглись под колесами. Водитель давил своих же товарищей.

Пехотинцы покидали машины, рассыпались вдоль дороги. Ответный огонь был открыт с опозданием. Немцы уже понесли большие потери. Шубин лежал за деревом, ловил в прицел перебегающие фигуры. В стане противника царила суматоха. Одни пятились назад, другие порывались наступать.

Офицер находился в кабине предпоследнего грузовика. Голосовыми связками его природа не обделила, но перекричать весь этот балаган он не мог, а вести солдат в бой лично почему-то не решался. Покрикивали младшие командиры. Весь личный состав уже покинул транспортные средства. Солдаты лежали в снегу, беспорядочно стреляли.

Партизан, лежавший слева от Шубина, совсем молодой паренек, вскрикнул и схватился за простреленный живот.

Остальные держались. Бил с фланга пулемет, ревел как самолет-истребитель Федор Ванин, опустошая диск.

Противник начал переходить к активным действиям. Солдаты встали и двинулись вперед. Со стороны поля велся непрерывный огонь. Пули буравили снег, сбивали кору с деревьев.

Снова кто-то вскрикнул, перевалился на спину.

– Держитесь, братцы! – прорычал Шубин. – Выстоим, немного осталось!

Зла уже не хватало на этих черепах. Где они?

Шубин вогнал в гнездо последний магазин, дернул затвор. Его группа несла потери, а противник приходил в чувство, начал давить. Солдаты поднялись, пошли в атаку. К смерти эсэсовцы относились философски. Раз фюрер приказал, значит, так надо.

Замолчал партизанский пулемет.

– Федор, ты жив? Почему не стреляешь? – прокричал Глеб.

– Да жив я! – ответил тот. – Только патроны кончились! Гришка, спишь? Тащи диски!

– А я рожу их тебе? – проорал Григорий. – На тебя, Федька, не напасешься! О будущем не думаешь!

Беззлобная ругань в исполнении близнецов в этот час звучала крайне мило. Оба схватились за автоматы, стали палить, крича в унисон.

Не выдержал бородатый партизан в колхозной телогрейке, стал отползать, за что подвергся жесткой критике со стороны Косаренко. Он застыл, начал шарить по карманам, извлек гранату РГД.

Немцы поднялись в полный рост, побежали. Слабый огонь уже не мог их остановить. Падали подстреленные солдаты, но остальные продолжали атаковать.

Наконец-то появились люди Прокопия Тарасовича. В тылу противника разгорелась стрельба, прокатилась вереница разрывов, вспыхнул замыкающий грузовик.

Немецкий пулеметчик лихорадочно разворачивал свою бандуру, но граната взорвалась между его ног, части туловища разлетелись. В рядах врага снова вспыхнуло замешательство. Метались по полю фигурки в черных шинелях, искали место, свободное от пуль. Улюлюкали люди вокруг Шубина.

– Поживем еще, товарищ лейтенант! – заявил Толик Иванчин.

Партизаны и красноармейцы приободрились, снова открыли огонь, валили солдат, по инерции бегущих вперед. Атака застопорилась, немцы падали в снег, отползали. Они попали в клещи, командиров у них не осталось. Сдаваться в плен было глупо, равносильно самоубийству. У советских людей уже сложилось особое отношение к спаренным молниям и прочим черепам с костями.

Выскочил из-за дерева Краев, бросился навстречу фашистам, швырнул гранату и покатился в сугроб. Осколки не достигли цели, но страха наделали.

Немцы пустились наутек, но и в тылу у них было жарко. Оставался единственный путь к отступлению – лес на левом фланге. Туда и потянулись уцелевшие фашисты. Из чащи, расположенной напротив, с грозными криками выбегали партизаны Разжигаева.

– Ложись! – закричал Шубин. – Не стрелять, прижаться к земле! Иначе свои посекут!

Это было не пустое предупреждение. Народ увлекся, забыл о товарищах. Бойцы лежали в снегу, ждали, пока уляжется эта свистопляска.

До леса добежали только две дюжины из разбитого неприятельского войска. Многие без оружия, израненные, потерявшие каски и даже сапоги.

Партизаны стреляли им вслед, испускали победные вопли. Дальше опушки они не пошли, тоже выдохлись. Ликующие люди посыпались из леса. Не каждый день удается разгромить роту головорезов! Победители цепью шли по полю, добивали раненых фашистов, поджигали грузовики.

Люди вокруг Шубина вставали, неуверенно улыбались.

– Господи, одолели гада! – пробормотал пожилой бородатый партизан, подозрительно смахивающий на попа, и перекрестился.

Уселся в снег смертельно бледный Краев, уставился в одну точку. Пуля сбила шапку с его головы, но он не знал об этом.

Чиркал бракованными спичками Косаренко.

По дороге мимо горящих машин бежала растрепанная Антонина Сотникова. Она была белее муки, сильно прихрамывала. Девушка остановилась и растерянно уставилась на мертвого Леньку Пастухова. Парень лежал, раскинув ноги. Его палец застыл на спусковом крючке. Шансов не было. В разбитой височной кости чернел сгусток крови.

Антонина облизнула губы и перевела глаза на Барковского. Тот лежал неподалеку с открытыми глазами, сжимал кулаки.

Антонина покачнулась, села в снег и заревела в полный бабий голос.

Тела погибших были доставлены в отряд. Люди впряглись в сани, протащили их по мостику. Они хоронили товарищей на краю лагеря, снова долбили кирками и ломами мерзлую землю.

В ходе двух последних операций Разжигаев потерял полтора десятка человек. Четверо были ранены, хотя и могли передвигаться самостоятельно. У Шубина остались пятеро – подавленные, безмерно уставшие. Зато оружия и боеприпасов партизаны набрали гору. Им пришлось волочь отдельные сани, благо дорога была не дальней.

– Ну что, бросаете нас, товарищ лейтенант? – со вздохом сказал Разжигаев. – Привыкли мы к вам, славно время провели.

– Да уж, не поспоришь, – произнес Шубин. – Но надо уходить. Новый год не за горами, хотим в части встретить. Поспим часа три и в путь, вместе со всеми подозрительными лицами.

– Точно, забирайте эту троицу, – заявил командир отряда. – Ни к чему нам эти головные боли, своих хватает.

Поспать Глебу удалось совсем немного. В соседней землянке взахлеб рыдала Антонина, твердила, что это она во всем виновата. Ее успокаивала повариха.

Потом перед глазами Шубина стали подниматься мертвые. Их становилось больше, им не было конца. Процессию павших возглавляли Барковский и Леха Карабаш. Они пристально смотрели в глаза командиру и, видимо, хотели что-то сказать ему.

Потом на базу опять прибежал пацан, и вновь началась суматоха.

«Этого малька хоть не пускай», – мрачно подумал Глеб, отыскивая сбежавшие валенки.

Командир и комиссар были непривычно взволнованы. В направлении базы снова шли каратели. Теперь не рота, гораздо больше. В колонне шли два бронетранспортера, а также мобильная батарея минометов, способных вести огонь из кузова или прицепа.

Теперь удерживать базу было бесполезно. Пеший противник в лагерь не войдет, но что мешает ему накрыть ее минометным огнем? Тут никакие землянки не помогут. Кончатся боеприпасы, фрицы еще подвезут.

– Вам решать, Прокопий Тарасович, – сказал Шубин. – Лично мы уходим. В противном случае не сделаем свое дело. Я не советую вам принимать бой. Всем понятно, чем он закончится. Уходите, уводите людей через болото. К чему это глупое самоубийство? Вы еще можете принести пользу Родине.

– Надо решать, Прокопий, – заявил комиссар. – Шубин прав, мы еще можем быть полезными. А какой прок от мертвых?

– Ладно, сунем в задницу свою гордость. – Командир погрустнел. – Имеем час в запасе, пока солдаты не окружат и болота. Должны проскочить, не так уж нас много. Начнем новую жизнь на новом месте, так сказать. В Илюшинском бору есть резервная база. Немцы туда еще не заходили.

– Не забудьте послать радиограмму, когда обустроитесь.

– Да уж не забудем, лейтенант. Ну, давай, счастливого пути.

На базе разгорелась суета. Партизаны в спешке собирались в путь. Кто-то ворчал, мол, что за панический дух? Нельзя уходить, держаться надо. Немцам врезали и еще раз ответим, пусть знают наших! Но подобные настроения не превалировали. Люди не хотели умирать зазря.

Остатки взвода построились за землянкой. Бойцы приводили в порядок одежду, застегивали комбинезоны. В строю остались пятеро, с командиром – шесть. Боеспособная в принципе единица. Вооружены до зубов, спасибо германской армии.

Красноармейцы зевали, терли слипающиеся глаза, жалобно смотрели на командира. Как же так? Еще бы часок вздремнуть!

– На этом закончилась вольная жизнь, товарищи, – объявил Шубин. – Снова подчиняемся уставу. Через пять минут выступаем. Время в пути, надеюсь, составит не более восьми часов. Отвлекаться не будем. Трех известных нам лиц надо доставить в штаб.

– Ничего себе! – заявил Иванчин.

– Как-то неправильно это, товарищ лейтенант, – проговорил Косаренко. – Тащить всю троицу, хотя нужен только один. Не знаю, вам виднее.

– Мне виднее, – подтвердил Шубин этот факт. – Ваше дело – молча выполнять мои приказы. Предупреждаю, если один из этих людей предатель Амосов – а в этом я почти не сомневаюсь, – то нам надо действовать с крайней осторожностью. Этот тип понимает, что если его доставят в штаб, то расстрел для него будет благом, которого он не заслуживает. Поэтому не исключаю, что Амосов попытается сбежать или попробует завладеть оружием. Приказываю проявлять бдительность, не выпускать их из виду и не подставляться. Все ясно?

– А давайте их свяжем, товарищ лейтенант, – предложил Григорий Ванин. – Нам же безопаснее будет.

– Мы лучше тебя свяжем, – выдал Федор. – И рот заткнем, чтобы глупости не говорил.

– Примерно так, – сказал Глеб. – Любая попытка ограничить свободу этих людей приведет к тому, что нам придется их тащить. Просто будьте начеку. Со всеми попрощались? Можем выступать?

Глава 12

Далеко на западе гремели взрывы. Немецкая минометная батарея утюжила опустевшую базу. Сообщить карателям, что партизаны ушли, оказалось некому. Мины падали плотно, валили деревья, засыпали землянки. Отряд ушел в болота, в северном направлении.

Путь партизаны заранее обозначили кольями, постелили гать в опасных местах. Шубин уходил на восток. Мишка Верещагин и двое его парней провели разведчиков через топь. Это оказалось несложно, если знать дорогу. На краю болота они простились.

– Ну, бывайте, парни. – Мишка обнялся с каждым, сдержанно кивнул подозрительным лицам, сбившимся в кучу. – Приятно было познакомиться, вместе повоевать. Будете в наших краях, как говорится…

– Скоро будем, – заявил Глеб. – Жди, Михаил. Пройдет неделя, и снова встретимся. Наступление начнется со дня на день.

– С наступающим вас, – сказал Верещагин. – Два дня осталось. Шампанское откройте, желание загадайте, Снегурочку непременно потискайте. – Мишка прыснул, и партизаны побежали догонять отряд.

С этой минуты красноармейцам пришлось побегать. Окружить болота силами, имеющимися у немцев, было нереально, но они старались и несколько участков перекрыли. Люди бежали по открытому участку между лесными массивами, вязли в снегу.

Справа за лесом нарастал тревожный гул, приближался грузовик. Через мгновение он мог вырваться из-за деревьев.

Дорогу через поле они обнаружили не сразу, а когда дошли до нее, отступать было поздно. Разведчики неслись, гнали своих подопечных. Задыхался светловолосый Снегирев, специалист по мостам и тоннелям, но прилежно перебирал ногами. Схватился за сердце Мухавец, с хрипом выдохнул, сморщился. Иванчин, пробегавший мимо, схватил его за шиворот, погнал к лесу. Запнулся и упал Хлебников, потерял шапку – ее подобрал Краев, замыкающий процессию, – но как-то поднялся, увернулся от двойного пенделя братьев Ваниных, побежал дальше, грузно переставляя ноги.

Предатель понимал, что бежать в этих обстоятельствах глупо. Расстреляют в спину. Да и немцы не станут разбираться, узрев перед собой вооруженных людей, положат до кучи. Поэтому все старались, спасали свои жизни.

Группа вбежала в лес, и в этот момент на другом конце поля показался грузовик. В кузове плечом к плечу сидели пехотинцы. Новости о побоище в Бурмихе, конечно же, уже дошли до самого верха, и на разгром партизан оккупанты сил не пожалели. Беглецы катились в овраг, который тянулся сразу за опушкой.

Шубин не знал, заметили ли их немцы. Он стал карабкаться обратно, схватился за извилистый корень, подтянулся.

Основания для беспокойства сохранялись. Грузовик медленно шел по полю, буксуя в снежной массе. Водитель давил на газ, чтобы пробиться через заносы. Солдаты сгрудились у правого борта, таращили глаза на опушку.

Сердце у лейтенанта заныло. Все было плохо. Фрицы наверняка заметят следы людей, перебежавших дорогу.

Машина остановилась как раз в том месте, где разведчики пересекли проезжую часть. Из кузова высадились несколько человек, стали осматривать следы, потом воззрились на дальнюю опушку. Был ли у них приказ гоняться за каждой группой партизан?

Появился офицер невысокого ранга в шинели, перчатках, какой-то мятой бесформенной фуражке. Он поразмышлял недолго, потом выкрикнул что-то в приказном порядке. Солдаты стали выбираться из кузова. Их было дюжины полторы.

В планы лейтенанта не входило устраивать очередное сражение. Он съехал обратно в овраг, обдирая живот.

– Все плохо, товарищ лейтенант? – убитым голосом спросил Краев.

Лицо командира было зеркалом событий.

– Я бы сказал, очень плохо, – буркнул Глеб, – даже хреново. Фрицы идут к опушке. А ну, пошли.

Арестанты пока не возмущались, терпели. Партизаны одели их по-зимнему, но чтобы ничто не сковывало движений. Перчатки, ушанки, валенки.

Шубин шел первым, протаптывал тропу. На дне оврага снег слежался, отвердел. Ноги погружались в него только по щиколотки. Но все равно приходилось ступать осторожно, чтобы не провалиться на всю глубину сугроба.

– Наверх, мужики. – Шубин подался к косогору, забрался на уступ.

Немцы еще не дошли до леса, когда беглецы покинули овраг, съехали с горки и пробились через заросли шиповника. Далее был изматывающий марш-бросок. Люди бежали тяжело, захлебывались морозным воздухом, забрались на лесистый холм, где практически не было снега, скатились с него как на санках.

У Снегирева подкосились ноги. Он встал, держась за дерево, хрипло дышал.

– Алексей Фомич, вы же не заставите бить вас по почкам? – едко осведомился Глеб.

– Не надо, товарищ Шубин. С отбитыми почками я далеко не убегу. – Инженер двинулся дальше шаткой поступью, стал ускоряться, догнал Мухавца, который стоял на вершине пригорка, согнувшись в три погибели, со свистом дышал.

Начал отставать Хлебников, хватался за деревья, потом застрял между ветками кустарника как муха в паутине, тужился, не мог пролезть.

К нему подбежал озлобленный Федор Ванин, вскинул автомат.

– Мужик, ты какого хрена?..

– Ой, да ладно тебе, – выдавил из себя журналист. – Все равно стрелять не будешь, так нечего тут.

– Еще как буду, – заявил Федор. – Вылезай, мужик, чего ты там застрял?

– Так как я вылезу, если застрял? – просипел Хлебников.

На него навалился сзади Григорий, несущий ручной пулемет, выдавил из кустарника. Тот покатился по снегу. Красноармейцы подхватили его под локти, стали поднимать.

По приказу Шубина все застыли, заткнули рты. В лесу стояла оглушительная тишина. Снег не падал, ветер отсутствовал, застыли деревья с пышными лапами.

– Привал пятнадцать минут, – пробормотал Глеб. – Кто тут самый остроглазый? Григорий, будешь наблюдателем.

– Придется и мне, – с тяжелым вздохом сказал Федор. – А то ведь не справится, загубит простое дело. Потом объясняйся за этого недотепу…

– Федька, шел бы ты лесом! – начал возмущаться Григорий, потом отмахнулся.

Мол, да и леший с тобой.

– Папиросу дайте, – попросил Мухавец. – Отобрали курево, спички, часы. Почему, не понимаю? В чем вы нас продолжаете подозревать?

– Держите. – Шубин протянул ему пачку и спички. – Только без шоферских привычек. Чтобы вернули!

Он смотрел, как каждый из них трясущимися пальцами доставал папиросу, разминал, прикуривал. Дымили они с жадностью. Серые лица расслаблялись, но глаза настороженно скользили по лицам бойцов.

– За кого вы нас принимаете, товарищ Шубин? – спросил Мухавец. – В отряде нам ничего не стали предъявлять, изолировали от всех, гноили в землянке, обращались как с последними врагами народа.

– Это не так, – заявил Шубин и сухо улыбнулся. – Вас не били, не пытали, нормально кормили и поили. Будь вы врагами народа, церемониться не стали бы.

– Позвольте вопрос, товарищ Шубин, – хрипло сказал Хлебников. – Нас подозревают в чем-то ужасном. Хотелось бы знать, всех или кого-то одного?

Шубин какое-то время молчал, потом заговорил:

– В октябре текущего года в плен немецко-фашистским захватчикам сдался начальник штаба стрелковой дивизии полковник Амосов Николай Федорович. Он сделал это при обстоятельствах не просто позорных, а преступных, сознательно перешел на сторону врага, предварительно отправив своих бойцов в ловушку. По милости этого подонка погибли несколько тысяч человек. В плену Амосов рассказал все, что знал, выразил горячее желание сотрудничать с фашистами и создать так называемый фронт борьбы с большевиками под старыми русскими знаменами. Все это, разумеется, под контролем гитлеровцев. Это было смело, неожиданно, немцам понравилось, пусть и с оговорками. Но ведь они и так успешно наступали. Фрицы содержали Амосова в человеческих условиях, у него был свой куратор из немецкой разведки. Потом дело пошло не так. Мы сломали хребет наступающей армии, и идея Амосова стала актуальной. Умные головы в рейхе поняли, что война затянется. Амосов может стать полезным элементом пропагандистской машины. Предателей хватает. Почему бы их всех не объединить? Можно и дивизию сформировать, и корпус. Амосов не генерал, к сожалению, но тоже не последний человек. Это звание он и в рейхе получит. Но опять незадача, наше наступление. Амосов бежит, попадает в ловушку, снова вырывается, теряет куратора, бежит в леса, точнее говоря, в болото. – Лейтенант внимательно следил за лицами слушателей, оценивал их реакцию.

– Вот подлец! – заявил Мухавец. – Неужели такие бывают?

– Да какой только мрази на свете не бывает, – проговорил Слесарев. – А вы это к чему, товарищ?.. – Внезапно он осекся, стал тереть рукавицей побелевшую кожу на лбу.

– Эй, полегче! – У журналиста вдруг забегали глаза. – Вы же не хотите сказать, товарищ Шубин?..

– Что Амосов находится здесь? – ровным голосом произнес Глеб. – Я этого вообще не хочу, но имею основания предполагать, что предатель находится среди вас.

Он принял это решение спонтанно, хотел застигнуть предателя врасплох, выбить почву из-под его ног. Хуже все равно не будет. Страна должна знать своих героев.

Разведчики тоже не ожидали подобных откровений, уставились на командира с любопытством. Что за муха его укусила? Но вроде умный человек, знает, что делает.

Реакция фигурантов была ожидаемой. Хлебников неуверенно засмеялся. Слесарев побледнел и как-то невзначай отодвинулся от Мухавца. Тот издал облегченный вздох. Дескать, это точно не про меня.

– Занятная интрига, – сказал Хлебников. – Знаете, лейтенант, получилась бы превосходная статья. «Как мы ловили предателя». Не обижайтесь, но я спрошу. Что за чушь вы мелете? Не знаете, как выглядит Амосов?

– Не знаю. Так сложились обстоятельства.

– Какая глупость! – Мухавец мотнул головой, словно сбрасывая прилипшее наваждение.

– Вы не знаете, как он выглядит, но все равно уверены в том, что он находится здесь, не так ли? – задал резонный вопрос Слесарев. – На каком основании, можно поинтересоваться?

– Эти основания вас не касаются, – отрезал Глеб. – Все в порядке, товарищи. Тем, кто не Амосов, можно не волноваться. В ближайшее время выйдем к своим, передадим вас в дивизионную разведку. Дальнейшее – дело пятнадцати минут. Если нужный человек не будет опознан, вы получите извинения.

– По крайней мере, это точно не я, – заявил Хлебников. – Быстрее бы уж все решилось.

– Предлагаю признаться. – Шубин поедал глазами этих людей.

Возможно, он совершил ошибку, поспешил, сделав ставку на свою наблюдательность. Предатель оказался куда более искусным лицедеем, чем он думал. Либо не было среди них такового.

Однако это вообще не его дело. Ему приказано доставить этих личностей куда надо. Дальше пусть разбираются соответствующие инстанции.

Но что-то не давало ему покоя. Перед глазами Глеба вставали погибший майор Измайлов и парни, убитые в Волоколамске при осаде отдела абвера. Он – причастное лицо, должен знать!

– Ну что ж, значит, нам нужно идти быстрее, – сказал Слесарев. – А то эта ситуация начинает уже томить. Какой же, право, вздор. – Он покосился на мрачнеющего Мухавца.

Тот явно пребывал не в своей тарелке, но пытался сохранить спокойствие.

– Это не просто вздор, а безумие, – заявил Мухавец. – Вам, товарищ Шубин, нужно увольняться из армии и писать фантастические истории. Лично я именно тот человек, за которого себя выдаю. Мухавец Юрий Антонович.

– Сохраняйте спокойствие. Органы разберутся.

– Я и сохраняю.

«Вот сраму будет, когда обнаружится, что среди них нет Амосова, – подумал Глеб. – Ладно, переживу. Никого еще не привлекали за излишнюю бдительность».

– Товарищ лейтенант, мы возвращаемся другой дорогой, – проговорил Краев. – Не боитесь, что заблудимся? Долго еще идти?

– Заблудиться трудно, боец, – ответил Шубин. – Справа наши, слева немцы, а никак не наоборот. Поплутаем и придем. Думаю, километров десять осталось. Выйдем в расположение другого полка, ничего страшного. Лишь бы наши Новый год без нас не встретили.

Покатые низины были погребены под снегом. Здесь с осени не ступала нога человека, только зайцы бегали. Их следы встречались то и дело.

Движение практически встало. Ноги людей проваливались в рыхлую массу. Они отдувались, с трудом выбирались из снежного плена.

– Когда же закончится эта беда, чтоб ее?.. – прохрипел Хлебников, встал, стащил шапку, утер изнанкой вспотевший лоб. – Вопрос позволите, товарищ Шубин? Существует мнение, что военного человека можно опознать, даже если он не на службе и одет в гражданское. У них иная осанка, манеры, отношение к окружающим. Даже мышление не такое, как у нас. Притворится такой персонаж штатским, но все равно чем-то выдаст себя. Вам не приходило такое в голову? Вы не пытались понять, кто из этих двоих и есть тот самый полковник?

– То есть себя вы из списка исключили? – с усмешкой осведомился Глеб.

– Конечно, – ответил журналист. – Мне ведь точно известно, кто я такой.

– Это давний спор, Вениамин Георгиевич. Полагаться на данное мнение неправильно. Одни, переодевшись в штатское, остаются военными, и это видно за версту. Другие полностью преображаются. Третьи умеют притворяться. Четвертые и в военной форме выглядят так, словно надели ее по недоразумению, хотя и являются кадровыми офицерами. Если брать во внимание ваши слова, то вы должны быть первым, на кого следует обратить внимание.

– Я выгляжу как полковник-предатель? – спросил Хлебников. – Ну, знаете, товарищ Шубин!..

– Что-то есть, – сказал Глеб. – Я пытаюсь мысленно облачить вас всех в командирское обмундирование. Знаете ли, только на вас при этом можно было бы смотреть без смеха. Поэтому давайте забудем про ваши слова. Полковник Амосов два с половиной месяца находился у немцев. Он растерял все, что имел.

Низина оборвалась, группа вскарабкалась на обрыв. Глеб украдкой продолжал наблюдать за фигурантами. Вряд ли предатель попытается завладеть оружием и всех перестрелять. С боевой подготовкой у Амосова неважно. Что тогда? Он смирился? Надеется на спасительную встречу с немцами или полицаями?

Они благополучно перебежали поле, вереницу буераков, жиденькую лесополосу и внезапно наткнулись на дорогу. Братья Ванины первыми выскочили на проезжую часть.

Треск мотоциклов за лесом люди не слышали. Они повалились в кювет в последнюю секунду, когда колонна вырулила из-за березняка. Братья привычно костерили друг дружку. Остальные отползали в буераки. Нарастал надрывный треск.

Шубин скрипел зубами, жестикулировал. Иванчин и Косаренко оказались рядом с канавой, сползли в нее. Краев находился рядом, зарывался в снег.

Лейтенант обернулся. На него смотрели три пары испуганных глаз. Эти люди боялись шевельнуться. За их спиной пролегала продольная канава, не бог весть какое укрытие, но спрятаться можно. Как назло, только эти трое были без маскхалатов!

– Отползайте, – процедил Глеб. – Не подниматься, укрыться в канаве. Если кто-то станет глупить, то убью первым. Краев, проследи за ними!

«Господи, пронеси», – почему-то подумал Шубин.

Он один остался на открытом участке, а треск моторов уже сверлил мозг. Глеб натянул капюшон на голову, сделал все возможное, чтобы сплющиться.

Это были непростые минуты. Шла военная колонна, а мотоциклисты были передовым дозором. Две машины с колясками сбавили ход, и сердце лейтенанта провалилось в пятки. Неужели заметили?

Двигатели работали на холостом ходу. Мотоциклы встали. Немцы перекликались.

Смысл слов до лейтенанта не доходил, они сливались с шумом моторов. Затвор автомата вдавился в живот, ощущения были нелучшие.

Глеб медленно приподнял голову и понял, что остановку вызвали другие причины. Мотоциклисты оторвались от колонны и теперь ее дожидались. Они находились метрах в тридцати.

Зевал пулеметчик с бульдожьими брылями. Водитель задумчиво покручивал рукоятку газа. Мотоцикл трясся, затихал, потом опять дрожал и фыркал. Спешился пехотинец, сидевший сзади, подошел ко второму мотоциклу, что-то бросил водителю. Но тот не расслышал, постучал себя по уху. Пехотинец развернулся, стал осматриваться. Автомат висел у него на груди, рука в перчатке поглаживала затворную раму.

Глеб напрягся.

«Перестрелять эту публику не проблема, если ударим все разом», – подумал он.

Пехотинец мог заметить в складках местности что-то инородное, но отвлекся. Подходила колонна. Товарищи что-то кричали ему. Солдат спохватился, припустил к мотоциклу. Из выхлопной трубы выстрелило облако гари. Машины покатили дальше, но нервотрепка на этом не закончилась.

Подошла колонна. По дороге тащились грузовики с пехотой, два бронетранспортера. Вездеход с рулевым управлением как у мотоцикла проволок полевую кухню. В кузове подпрыгивали и перекатывались дрова.

Солдаты прятались в закрытых кузовах, по сторонам не глазели. Однообразные зимние пейзажи навевали на них только тошноту.

Колонна проследовала мимо. Бойцы, чертыхаясь, выбирались из канавы. Дорога в оба конца была свободна. Высунулся из-за камня красноармеец Краев, поморгал.

– Эй, вставайте! – гаркнул Шубин и осекся.

Канава была пуста.

Он ахнул, спрыгнул в нее, завертелся. Вот так номер!

– Краев, в чем дело? Я же приказал следить за ними!

– Так я следил, товарищ лейтенант, – промямлил боец. – Но колонна подошла, я за булыжник заполз. Фрицы могли меня заметить.

– Под трибунал! – взревел Шубин и бросился по канаве.

«Когда они успели договориться? – подумал он. – Ладно, предатель мечтал о побеге, но остальным-то зачем? Мужики ползли тут, продавили снег животами».

Шубин несся прыжками. На пятки ему наступал Краев. Перспектива загреметь под трибунал совсем не грела его.

Глеб скатился с насыпи к кустарнику, лез через ветки, разрывая маскхалат. Здесь они шли. Следы остались.

Он вырвался из кустарника, бежал краем поля к осиновому перелеску. Среди деревьев мелькали люди. Недалеко ушли!

Отстающий Слесарев оборачивался, задыхался.

Когда расстояние резко сократилось, он упал на колени, замахал руками, забормотал:

– Все, товарищ Шубин, не бейте. Бес попутал. Все побежали, и я побежал.

У лейтенанта имелось огромное желание съездить ему по морде, но он сдержался. Их догоняли все остальные. Никуда не денется этот попрыгунчик.

Он бросился дальше, обернулся, увидел, как к Слесареву подбежал Краев, врезал ему по челюсти. Тот откинулся в снег, закрылся руками, что-то бормотал в оправдание своих безответственных действий.

Мухавец запутался в корнях вывернутого дерева. Другой дороги не нашел, кроме как налететь на него. Он резко дернулся, выдрал клок из фуфайки, не устоял, загремел в яму, потом выбирался из нее на четвереньках, выплевывая снег.

– Товарищ лейтенант, оставьте его. Мы займемся этим живчиком! – прокричал кто-то из братьев.

Шубин пробежал мимо человека, возившегося в снегу. Он дико устал, его обуяла злость. Кто из них инициатор бегства? Ответ напрашивался сам собой.

Хлебников и не думал останавливаться. Он выбежал из перелеска, утонул в снегу, брел по нему, подбрасывая ноги, ежесекундно озирался. Шапка слетела с его головы. Шубин подобрал ее, перевел дыхание. Журналист начал тормозить. Он задыхался, хватался за грудь, но продолжал идти, надеясь непонятно на что. Это смотрелось гротескно, жалко.

– Может, хватит, Вениамин Георгиевич? – хрипло выкрикнул Шубин. – Признаю, это была хорошая попытка, но просчитать свои действия вы не смогли. Может, пристрелить вас к такой-то матери?

– Стреляйте, я разрешаю, – прохрипел беглец.

Ноги его перепутались, он повалился в снег, вскрикнул от боли.

Шубин подошел к нему, отдуваясь, взял за шиворот, перевернул. Журналист едва не помер, наглотавшись снега, кашлял с чудовищным надрывом. Бить его Глебу совершенно не хотелось, разве что потом, после отдыха.

Шубин сел рядом с поверженным журналистом, привел в порядок дыхание. К ним подошел Косаренко, стал переминаться с ноги на ногу. Со стороны доносились воинственные крики. Бойцы разбирались со своими непослушными подопечными.

Хлебников прокашлялся, приподнялся. Он был в неплохой физической форме, но давно не тренировался. Этот бег с препятствиями добил человека. Журналист выглядел подавленным.

– Я так понимаю, что вы, Вениамин Георгиевич, были зачинщиком этого поступка, – проговорил Шубин. – Признайтесь, вы Амосов, да?

– Да хрен там, – выдавил из себя журналист. – Никакой я не Амосов. Я Вениамин Хлебников, ответственный сотрудник газеты «Калининские зори».

– Ну вот, опять двадцать пять! – Косаренко всплеснул руками. – Товарищ лейтенант, да тресните вы его по лбу, чтобы не запирался! Нам больше делать нечего, как бегать за ними! А вдруг немцы опять появятся? Мы же с дороги как на ладони!

Это было верное наблюдение.

Они подняли Хлебникова, погнали обратно. Он покорно брел, втянув голову в плечи. Остальных красноармейцы уже вышвырнули на дорогу, используя грубую силу.

Проезжая часть была пуста. Это стоило считать крупным везением.

Люди выдохлись. Внеплановая разминка затянулась.

Шубин сдерживал ярость, гнал вперед и своих, и чужих. Они переправились через дорогу, снова брели по заснеженным открытым участкам и через час всем гуртом повалились в снег.

Люди курили, наслаждались покоем и сравнительно теплой погодой. В преддверии Нового года погода решила побаловать их. Морозы сошли к минимуму, светило яркое солнце.

Фигуранты молчали, сказать им было нечего. Мухавец слизывал кровь с рассеченной губы. Инженер Слесарев с опаской поглаживал скулу, отведавшую тяжелый красноармейский кулак. Хлебников был подавлен, сидел неподвижно, сжал ладонями виски, не поднимал глаз.

– Может, еще им добавим, товарищ лейтенант? – внес дельное предложение Толик Иванчин. – Корреспондент вообще легко отделался. Ведь это он всех накрутил.

– Так что же это было, граждане? – вкрадчиво спросил Глеб. – Вы понимаете, что своим поступком навлекли на себя дополнительные подозрения. К немцам хотели сбежать! Вот и показали свои настоящие лица.

– Вы неправильно поняли, – пробормотал Мухавец. – Это было совсем другое. Лично я не собирался к немцам. Это даже дико представить.

– Вот те на, – заявил Федор Ванин. – Они от нас сбежали, а мы их неправильно поняли.

Разведчики вяло засмеялись.

– Нет, серьезно, мы виноваты. Сам не понимаю, почему такое произошло. Стадный инстинкт сработал, – сказал Слесарев, вдруг осекся и исподлобья уставился на Хлебникова.

– Таки бес попутал, Вениамин Георгиевич? – осведомился Глеб. – Вы подались в бега, а все остальные, ведомые стадным инстинктом, полетели за вами. Ситуация была удобная. Боец, который за вами присматривал, оказался в слепой зоне.

– Будем откровенны, лейтенант, – произнес Хлебников. – Ты подумай, пошевели мозгами, поставь себя на наше место. Допустим, ты не ошибся, один из нас и есть Амосов. Двое других вроде ни при чем, однако сутки просидели с предателем в болоте, потом еще двое суток – в землянке. Там он и склонил нас на свою предательскую сторону.

– Что за чушь? – Шубин поморщился.

– Конечно, чушь, – сказал Хлебников. – Но я знаю, что в стране происходит, за своими бравурными репортажами с полей и цехов вижу реальную картину. Хватали народ и не за такое. Стоит в органы попасть, и уже не выйдешь, дело сошьют и за решетку упрячут. Ты это должен знать, поскольку человек неглупый, хотя и молодой. Пусть и ошибся ты с Амосовым, нет тут такого. Но все равно нас закроют, будут пытать, требовать признаться в том, чего мы не делали. В итоге скорый суд, расстрел, в лучшем случае – смерть в лагере.

– Вы не сгущаете, Вениамин Георгиевич? Не возводите ли в систему отдельные ошибки?

– Да иди ты, лейтенант, со своими отдельными ошибками! – Журналист побледнел, задрожала губа, обросшая щетиной. – В тридцать седьмом семерых из нашей редколлегии забрали. Они врагами оказались, в заговорах против товарища Сталина участвовали. Ни один не вернулся. Ведь органы не ошибаются. В начале тридцать восьмого еще четверых взяли, вдогонку, так сказать. Жили мы так, как будто по острому лезвию ходили. Ведь не докажешь, что ты верный ленинец. Органам виднее. Еще через полгода, когда Ежова сменил товарищ Берия, вернулся заведующий международным отделом Марковец. Дело пересмотрели, его оправдали. Но работать он не мог и долго не прожил, почки отказали. В общем, не суди строго, лейтенант. Может, и смалодушничал я, что в бега подался. Моя вина, что остальные за мной побежали. Хочешь, расстреляй или сладкого лиши.

– Куда бежать-то собирались, Вениамин Георгиевич?

– Да хрен его знает. Куда бог пошлет. Но точно не к немцам. Не тот я человек, и зря ты на меня думаешь. К партизанам пошел бы, не к Разжигаеву, так к другим. Потом эта история забылась бы.

– А вы, товарищи, тоже боитесь, что вас закроют и не выпустят? – спросил лейтенант.

– Не знаю, товарищ Шубин. На меня затмение нашло, – сказал Слесарев. – Тут еще немцы под боком гремели, заметить могли. Хреново, когда находишься меж двух огней, а сам ни в чем не виноват.

– Вас бы, товарищ Шубин, на наше место, – заявил Мухавец. – Придумали невероятную историю с детективным уклоном…

– Ладно, все! – оборвал его Шубин. – Надоели вы нам, граждане. Руки чешутся вас пристрелить без суда и следствия. Дойдем до наших и распрощаемся. Пусть делают с вами то, что считают нужным. Невиновных не посадят, не то нынче время. Стране нужны не только военные специалисты.

– Товарищ лейтенант, тут вроде просека недалеко, – подал голос Краев. – Я видел просвет, когда по полю бежали. Это в стороне, метрах в ста. Давайте по ней пойдем. Ее снегом замело, но хоть цепляться не будем за эти сучки.

– Вот ты и ступай на разведку, – распорядился Глеб. – Осмотрись и доложи. Действуй, боец, искупай вину, исправляй свои ошибки.

Глава 13

Идти по просеке действительно было лучше, чем по дебрям. Там разведчиков и догнали полицейские на санях! Щелкали кнуты, возбужденно кричали люди. Красноармейцы впали в замешательство. Откуда?! Вычислили по следам? С дороги заметили, связались с ближайшим населенным пунктом, оттуда и выдвинулось подразделение? Сани – транспорт удобный, дороги не нужны, скорость развивается приличная.

– Вперед, бегом! – прохрипел Шубин.

Он понимал, что лезть в кусты бессмысленно, только увязнешь, перестреляют всех в упор.

Люди бросились наутек. Красноармейцы лягали своих подопечных, орали в уши благим матом. Те тоже прониклись, бежали, как уж могли. Даже для предателя ситуация была безнадежная. Полицаи не будут разбираться, перестреляют всех, кого догонят.

Впереди обозначился плавный косогор, перегиб дороги, достаточный, чтобы укрыть залегших людей. Метрах в двухстах за ним обрывался кустарник, чернела кромка соснового леса.

– Ванины, со мной, остальные – к лесу! – выкрикнул Шубин. – Григорий, ставь пулемет!

– Дай его сюда! – Федор отобрал у брата пулемет Дегтярева, залег за бугром, стал возиться с сошками.

Григорий пристроился рядом с ним. Шубин откатился к кустам, продавил яму в снегу для локтевого упора.

Полицаи неслись на двух вместительных пароконных санях. Лошади хрипели, орали люди, вооруженные карабинами и немецкими автоматами. Возможно, эта публика была не вполне трезвой. Уж больно рвалась она в бой.

До первых саней оставалось метров семьдесят. Мужики в ватниках открыли огонь без всяких преамбул. Люди на снегу, даже в маскхалатах, были заметными пятнами. В защитное облачение въелась грязь, тут никакая стирка не поможет.

Отчаяние трясло Глеба. Он прошляпил такую опасность! Автомат раскалился, вырывался из рук. Шубин бил очередями, давился хрипом.

Под боком у него грохотал пулемет.

– Давайте, суки, подъезжайте! – крикнул Федор. – Будет вам сегодня Новый год, всем поздравления по почте разошлем!

Григорий не отставал, долбил под ухом у братца.

– Оглохну же, Гришка! Неужто ты не можешь тише стрелять?! – заявил Федор.

Первые пули достались лошадям. Они взвились. Сломались оглобли, сани стали переворачиваться, с них посыпались люди. Истошно орал полицай с раздавленной ногой. Возница перекувыркнулся через голову, а встать уже не смог, кровь текла из простреленного черепа. Выжившие полицаи расползались по просеке.

Времени на торможение у второго возницы не оставалось. Он натянул поводья, направил лошадей в сторону. Сани влетели в кустарник и застряли. Жалобно ржали пораненные животные. Истошно гоготал какой-то сумасшедший. Полицаи перекатились из саней на снег, открыли огонь, перебегали. Кто-то из них пытался забраться в гущу кустарника, но это была неважная идея. Несколько мертвых тел уже валялись на снегу.

– Отходим! – проорал Шубин. – Хватит! Теперь не догонят!

Но братья увлеклись. Федор рычал и плевался. Выкрикивал матерные здравицы в адрес предателей Григорий.

Пауза была недолгой. Федор менял отстрелянный диск.

Полицейские оживились, стали подниматься, но резкая очередь заставила их снова залечь. Покатился по снегу раненый, зажимая простреленное бедро.

Федор вдруг охнул и уткнулся головой в снег. Кровь потекла из-под шапки.

Григорий как-то неуверенно усмехнулся, потряс брата за плечо.

– Федька, ты чего это прилег? Устал, что ли?

Федор не шевелился. Это было выше понимания Григория. Такой вариант в их совместной службе не рассматривался. Он тер варежкой замороченный лоб, снова тряс Федора, перевернул его. Лицо красноармейца залила кровь, но Григорий по-прежнему ничего не понимал. Корявая ухмылка не сходила с его лица. Он призывал брата очнуться, прекратить дурачиться.

Федор был мертв. Шубин это прекрасно видел.

Полицейские неуверенно поднялись, двинулись вперед.

Лейтенант сменил магазин, припал к прицелу. Повалился сидящий на корточках мужичонка со слипшимися от пота волосами. Остальные неохотно залегли, стали ругаться.

Гришка продолжал трясти брата. Его голос срывался на фальцет.

– Григорий, уходим, он мертв! – крикнул Глеб. – Беги, я прикрою!

Боец смотрел на него с полным непониманием. Совсем сдурел лейтенант? Он оставил Федора в покое, потрясенно смотрел в мертвые глаза, потом издал душераздирающий рев, схватил пулемет, поднялся. Григорий стрелял, прижав приклад к бедру, тоскливо выл. Жизнь и смерть превратились во что-то одинаковое. Существование без брата теряло смысл.

Шубин полз к нему, надеясь повалить, но не успел. Пули отшвырнули Григория на просеку. Зарылся в снег пулемет. Входное отверстие чернело между бровями бойца, кровь пузырилась под затылком.

Шубин сохранил самообладание. Кому станет легче от его смерти? Он катился по просеке, смутно отмечая, как встают враги, переходят на бег. Пальцы его сорвали застежку с подсумка. Он выхватил гранату, бросил ее, не вставая. Дымом заволокло просеку. Большего и не надо.

Лейтенант сел на колени, бросил вторую гранату. Пусть аукаются в дыму.

Ноги подгибались, темнело в глазах, но он бежал, волоча на ремне автомат, выжал из себя последние силы, ускорился, долетел до леса, обернулся.

Из дыма выскакивали взбешенные полицаи, надрывали глотки кашлем.

Лейтенант вбежал в лес по чьим-то следам, вскарабкался на бугор, съехал в ложбину, несся по ней, ориентируясь по вмятинам в снегу. Метров через сто он покинул лог, скатился с горки, полз, чувствуя, как отнимаются ноги.

Снова все шло не так. Впереди перекликались люди, разорялся как обиженная сорока красноармеец Краев.

Глеб догнал свое растрепанное войско. Под глазом у Мухавца полыхал синяк. Наверное, он получил за дело. Кашлял, вцепившись в дерево, Слесарев, держался за отбитую скулу. Неуд за поведение, все понятно.

Рядом с ними подпрыгивал возбужденный Краев.

– Товарищ лейтенант, где Ванины? – выкрикнул он.

Шубин промолчал, только стиснул зубы. Боец все понял, смертельно побледнел.

– Где все, Краев?

– Хлебников опять удрал, товарищ лейтенант. Мы с этими двумя возились. Уж больно ершистыми они оказались. Смотрим, а этого гаденыша-газетчика и след простыл. Парни искать его побежали…

Уместные слова рвались из горла, горячие как пирожки.

«Сбежал-таки! Странно, а ведь я был уверен, что Хлебников ни при чем».

Хрустели ветки под ногами, сквозь кустарник продирались красноармейцы. У Толика Иванчина затравленно бегали глаза, Косаренко плевался.

– Товарищ лейтенант, вы живы! – сказал Иванчин. – А где близнецы?

– Потом. – Он не мог говорить на эту тему. – Вы куда дели Хлебникова?

– Здесь он был, товарищ лейтенант, – стал оправдываться Толик. – Как в воду канул. Мы, ей-богу, не виноваты.

У семи нянек, как всегда, дитя без глазу! Шубин злобно ругался, тряс кулаком, грозился всех привлечь по закону военного времени.

За спиной у него хлопали выстрелы. Полицейские все же рискнули продолжить преследование. Позиция в этом разреженном лесу была невыгодная.

«Надо отступить, заманить полицаев в засаду, всех перебить, а потом искать беглеца. Вряд ли он уйдет далеко, следы все равно останутся», – подумал лейтенант.

Они опять пинками гнали фигурантов по буеракам, через гущи валежника, заснеженную поляну пересекали бегом. До леса оставалось метров десять, когда Слесарев споткнулся. Краеву и Иванчину пришлось забросить автоматы за спину. Они схватили его за шиворот.

– А ну, стоять, соколики! – гаркнул кто-то, и за спиной у Шубина загремели выстрелы.

Он резко повернулся, вскинул автомат. Пули пропороли землю под его ногами. Глеб попятился, споткнулся, уронил оружие, нагнулся, чтобы подобрать. Но пули взвихрили снег под рукой, и он опять отшатнулся.

Косаренко тоже не успел открыть огонь. Меткий выстрел выбил автомат из его рук. Он ахнул. Пуля обожгла запястье.

Поймали их эти черти и для разнообразия решили взять живыми. Все бойцы в это мгновение оказались обезоружены. Ситуация такая, что глупее не придумаешь. Фигуранты барахтались в снегу.

Полицаев было четверо. Они подходили, плотоядно скалясь, целились из автоматов. На вид обычные мужики в утепленных войлочных куртках. На одном франтоватый бушлат из замши с блестящими пуговицами, рожа бородатая, глаза пытливые, хищные. Он был в этой группе за старшего, осанистый, рослый, возможно, бывший офицер Красной армии.

Полицаи не стреляли. Куда спешить, если все под контролем?

– Спокойствие, соколики, отбегались! – провозгласил бородатый полицай. – Вот же суки, шестерых наших ухайдокали. Ну да ничего, разговор у нас будет долгий и продуктивный. Эй, не шевелиться! – прикрикнул он. – Семен, Данила, заберите у них оружие! Будут дергаться, разрешаю пристрелить парочку!

Полковник Амосов не успел заявить о себе.

На дальней опушке застрочил автомат. Кто-то стрелял полицаям в спины! Такого исхода они не ожидали. Трое мигом повалились замертво. Бородатый гад успел отпрыгнуть, вскинул автомат. Страх метался в его глазах. Пули раскромсали франтоватый бушлат на груди, швырнули полицая затылком в снег.

– Ничего себе, вот так повороты! – заявил Краев.

Момент был интересный. Шубин рухнул на колени, схватил свой автомат, зарывшийся в снег. Остальные тоже не дремали. Второй раз не проведешь!

Из леса вышла знакомая личность, грузно брела к ним, проваливаясь в снег. Товарищ Хлебников потерял шапку, из рассеченного виска сочилась кровь. Он порвал фуфайку в нескольких местах, пуговицы слетели с нее. Журналист сжимал в руках автомат, по его губам плясала неуверенная улыбка.

– Сами пришли, Вениамин Георгиевич. – Глеб облегченно выдохнул. – Уверены, что в лесу больше нет никого?

– Пятеро их было. – Голос журналиста заметно подрагивал. – Одному в кусты приспичило, отстал он. Там я его корягой по башке и двинул, автомат забрал. Мертвый он, не волнуйтесь. Пока возился, эти четверо вперед ушли.

– Значит, передумали бежать?

– Передумал, – сказал журналист. – Не мое это, лейтенант. Стыдно стало, ведь не предатель, чего же я как последняя сволочь себя веду? Не догони вас эти упыри, не стал бы возвращаться, а так… В общем, прости, лейтенант, снова меня бес попутал.

– Ничего, бывает, – пробормотал Шубин. – Не берите в голову, Вениамин Георгиевич, со всяким может случиться.

Затрясся в беззвучном смехе Косаренко.

Хлебников подошел ближе. Он словно стеснялся, повертел автомат, повесил на плечо.

– Вы неплохо справляетесь с оружием, – подметил Глеб.

– Так служил же. Наука не хитрая. Теперь ты веришь мне, лейтенант?

Со стоном перевернулся на спину тщедушный полицай. Он был ранен в живот, но еще не умер, ухитрился извлечь пистолет из-за пазухи. Рот его перекосила страшная гримаса. Ахнул Иванчин. Встал как вкопанный журналист, открыл от удивления рот. Два выстрела прогремели один за другим. Хлебников упал, раскинул руки. Возмущенно загалдели бойцы, открыли огонь. Полицай выгнул спину, стал трястись.

Шубин подбежал к журналисту и застонал от бессилия. Оба ранения были смертельные, в сердце и в живот. Человек умер мгновенно. В его глазах осталось недоумение и немного обиды.

Шубин поднялся, взгляд его потемнел. Облизнул губы Слесарев, сидящий в снегу. Потупился Мухавец с подбитым глазом.

События плохо откладывались в голове Глеба. Усталость тянула его к земле. Сумерки расползались по округе. У лейтенанта возникало ощущение, что они прошли половину России, а конца пути по-прежнему не видно. Линия фронта извивалась причудливым образом, и Шубин окончательно потерял представление о том, где они находятся.

На востоке иногда постреливали. Там работали минометы, полевая артиллерия. То слева, то справа гудели моторы.

Группа шла по самой гуще леса, где вероятность встречи с противником была минимальной. К темноте они забрались в абсолютную глушь, спустились в обрывистую канаву.

Шубин рискнул, разрешил развести костер. Люди сидели кружком, грели руки. Отблески огня плясали по серым лицам. Они съели остатки припасов. Разведчики молчали, хмуро поглядывали на мужчин в штатском.

С журналистом теперь все было понятно. Никакой он не предатель. В душе Глеба остался горький осадок, чувство неловкости перед погибшим. А вот что касалось этой парочки…

Перед сном красноармейцы их связали, невзирая на протесты, обложили лапником, чтобы не мучились, не фашисты же. Часовые периодически подбрасывали в костер коряги, ветки, постоянно бодрствовали. Спать им запрещалось под угрозой немедленной кары. Они постоянно следили, чтобы никто не развязался. Веревки были сняты с фигурантов только утром, когда все проснулись.

Едва они выбрались из канавы, и холодок снова побежал по спине Глеба. С запада доносился собачий лай. Шла облава. Видимо, немцы прибыли на просеку, впали в ярость и решили это дело не оставлять безнаказанным. Они шли по отчетливо отпечатавшимся следам.

Группа припустила на восток. Занимался рассвет, осадков не было, пощипывал легкий морозец. Начинался последний день страшного сорок первого года. На линии фронта молчали орудия и минометы. Оставалось только гадать, где она.

Собачий лай доносился то слева, то справа. Глебу казалось, что немцы окружают их. Группа съехала в низину, заросшую шиповником. Шубин подгонял фигурантов, каждую минуту замирал, слушал.

– Товарищ лейтенант, уходите, – вдруг выпалил Краев. – Гоните эту парочку к нашим. Мы дождемся немцев, покажем им кузькину мать, уведем в ложном направлении.

Шубин понимал, что другого выхода нет. Немцы были практически рядом. Возможно, они шли на лыжах.

Прощание вышло скомканным. Бойцы огрызались. К черту церемонии, скоро встретимся. Они остались в ложбине, достали последние гранаты, приготовились встретить гостей.

Шубин не спускал палец со спускового крючка.

– Бегом, граждане, два раза повторять не буду, бью прикладом по почкам!

Мужчины семенили, хватались за деревья, иногда оглядывались. Их спины то сливались перед глазами, то вдруг распадались, терялась четкость. Тогда лейтенанту приходилось останавливаться, тереть глаза.

Фигуранты посматривали друг на друга, обменивались какими-то словами, словно заговор плели. Слесарев споткнулся и упал. Глеб рассвирепел, схватился за корягу, чтобы огреть его по спине. По крайней мере, он сделал такой вид. Мухавец что-то злобно выговорил спутнику, уцепил его за шиворот, стал поднимать.

За спиной у них разразилась пальба. Это подтолкнуло людей, они бежали уже без команды, перестали оглядываться. Раздавались глухие автоматные очереди, рвались гранаты. Но вскоре настала тишина. Это могло означать что угодно.

Глеб кусал губы. Слезы наворачивались ему на глаза.

Бежали они долго, лес не кончался. Показалась крохотная поляна. Мужчины попадали в снег. Ноги уже не держали их. Это был предел человеческой выносливости.

Шубин привалился к бугорку, держал фигурантов на мушке. Он остался один, и от этого ему хотелось волком выть.

За спиной было тихо. Неизвестность страшила Глеба. Однако его интуиция осторожно допускала, что погони больше нет. Он принял удобную позу, положил автомат на колени, зачерпнул варежкой снег, стал яростно растирать лицо. Состояние его немного улучшилось.

Мухавец прижался к дереву, тяжело дышал. Слесарев отполз от него подальше, свернулся улиткой, тоскливо смотрел в одну точку.

– Занятная история, – с трудом проговорил Шубин. – Случаются обстоятельства, когда человек перестает контролировать себя, больше не притворяется. К нему возвращаются те повадки и привычки, которые он усердно прятал.

– Вы о чем, товарищ Шубин? – пробормотал Слесарев.

– Я о товарище Мухавце. Или, говоря точнее, о гражданине. Признайтесь, Юрий Антонович, вы никакой не зоотехник, хотя и разбираетесь в лошадях.

Мухавец напрягся. Глаз у него нервно задергался. Он это чувствовал, но не мог избавиться от тика.

– О чем вы, Шубин? Я не понимаю. – Голос у Мухавца тоже предательски задрожал.

– Думаю, понимаете. Пора поставить точку в споре. Манеры и повадки остаются с человеком, он их впитывает в кровь и выдает себя, когда забывает следить за своим поведением. Вы армейский человек, даже не спорьте. Не случайная персона в вооруженных силах, много лет им отдали. Таких людей, как вы, можно вычислить по взгляду, голосу, нюансам поведения. Вы сутулитесь, но это не убеждает. Вас бесит, что вами помыкает какой-то лейтенант, а простые бойцы издеваются, гонят, могут ударить. Гражданского человека это не сводило бы с ума. Командный тон тоже не отнять. Вы перестали себя контролировать, когда отчитывали товарища Слесарева. Эти нотки в вашем голосе, презрительно опущенная губа, пальцы правой руки, которые вы порой машинально отправляете за обшлаг. Валенки доставляют вам неудобство, вы никогда в них не ходили, что было бы странно, работай вы гражданским зоотехником. В них тепло, но эта обувь вас премного раздражает. Могу привести еще пару ценных наблюдений, но надо ли? На вашем лице так много сейчас написано. – Шубин поднялся, хоть это и было непросто, подошел к Мухавцу.

Тот безмерно устал, не имел сил подняться. Он сидел в снегу, откинув голову, нервно сглатывал. Кадык у него подрагивал.

– Не пора ли рассказать всю правду, Юрий Антонович… или как вас там?

– Я по-прежнему не понимаю, что вы несете, лейтенант, – тихо проговорил Мухавец, вдруг бросил взгляд в сторону и выкрикнул: – Осторожно, лейтенант!

Ну и кто тут прирожденный глупец? На несколько секунд он выпустил из глаз Слесарева, и тот мгновенно активизировался. Видимо, усталость его была преувеличенной. Он метнулся к Шубину, ударил в бок всем корпусом. Тот отлетел, выпустил из рук автомат, а когда подскочил, было поздно.

Слесарев стоял посреди поляны, раздвинув ноги. Автомат смотрел в живот лейтенанту. В глазах мужчины переливался торжествующий огонек. Дождался-таки момента!

В горле у Глеба перехватило. Все эмоции высыпали на его лицо.

Слесарев не отказал себе в удовольствии – засмеялся.

– Вашу-то мать, товарищ лейтенант, – убитым голосом прошептал Мухавец.

– Слесарев, что происходит? – процедил Шубин.

– А ты догадайся, лейтенант. – Инженер безотрывно смотрел ему в глаза. Это был уже другой человек, решительно настроенный, непримиримый, излучающий ненависть. Он много пережил, натерпелся страха, и вот судьба подбросила ему подарок.

Впрочем, стрелять этот тип побаивался, не хотел поднимать шум, колебался. Его указательный палец поглаживал спусковой крючок.

– Полковник Амосов? – мрачно осведомился Глеб.

– Он самый, – ответил предатель. – Николай Федорович Амосов, прошу любить и жаловать. Ты верно мыслил, лейтенант, все делал правильно, но под конец допустил промашку.

Шубин лихорадочно искал выход из положения. Броситься на врага он не успеет. Рассчитывать на осечку? Это то же, что на Господа Бога. Предатель недолго будет колебаться, выстрелит еще раз. Заговорить ему зубы?

– А вы неплохо разбираетесь в мостах и тоннелях, гражданин Амосов.

– Плохо. Поступил в двадцатые годы в институт военных инженеров, слушал лекции, изучал специальные материалы. Два года проучился, не понравилось. За плечами была служба в РККА. Знакомые отца, царствие ему небесное, помогли мне поступить в командирское училище. Заговариваешь зубы, лейтенант? Про генезис предательства хочешь услышать?

– Не хочу, – ответил Глеб. – Стошнит. У всех у вас одна песня. Посадили, расстреляли родственников, бесчеловечный большевистский режим, полстраны в лагерях.

– А это не так? – спросил Амосов.

– Это очень удобно, когда спасаешь свою шкуру. Невдомек, что страна – это люди, которых ты предал. Стрелять будешь? Или боязно?

Просвистела увесистая коряга, ударила предателя по руке. Человек за деревом тоже остерегался стрелять. Амосов вскричал от боли, бросился ловить упавший автомат.

Теперь Шубин не дал ему спуска. Он проделал два прыжка, сбил предателя с ног и стал награждать зуботычинами. Амосов пыхтел, вертел головой, пытался защищаться. Но все уже было предрешено.

К ним подбежал Краев, оттащил подонка за шиворот.

Глеб поднял автомат.

– Не знали мы, товарищ лейтенант, что вас нельзя одного оставить. – Из-за дерева высунулась ухмыляющаяся физиономия Толика Иванчина. – Теперь будем знать, сделаем выводы.

– Парни, вы живы? – простонал Глеб. – А Косаренко где?

– Здесь, товарищ лейтенант. – Боец, прихрамывая, подошел к нему. – Все целы, живы, только ногу я слегка подвернул. Фрицев было около десятка, троих мы положили, а также обеих собак, потом проделали финт ушами. Они и побежали по обрыву. Там как раз возвышенность, лесок разреженный, повсюду овраги.

Предатель плевался желчью, закатывал глаза. Шубин выбил ему пару зубов. Теперь этот тип напоминал злобного зайца, когда открывал рот.

– Руки ему свяжите, – сказал Глеб. – Николай Федорович у нас особенно прыткий. Даже с жизнью готов расстаться, лишь бы в органы не загреметь. Не дадим ему такого удовольствия. – Он подошел к Мухавцу, сел на корточки: – Вы в порядке, Юрий Антонович? Или как вас прикажете называть? Рассказывайте, да поскорее. Возможно, я смогу вам помочь.

– Меня зовут Лавронин Игорь Сергеевич, – прошептал тот. – Капитан, командир эскадрона Двенадцатого кавалерийского полка. Я не предатель, никогда им не был и не собираюсь.

– Понятно, почему вы в лошадях разбираетесь, – сказал Глеб.

– Да, и не только поэтому. Моя жена работала на конезаводе в Брянской области. Она погибла перед самой эвакуацией. Я был бессилен что-то сделать, потому что воевал под Ельней. В начале декабря наше командование пустило конницу в прорыв под Горбуново, в сорока километрах от Москвы, южнее Волоколамска. Это было ошибочное решение. Мы попали под сильный артиллерийский огонь, двинулись в обход, угодили на минное поле. Два других эскадрона погибли почти целиком. Я дал приказ отходить. Но стал возмущаться старший политрук Севрюгин. Он обвинил меня в трусости, призывал людей идти в атаку. Это было бы самоубийство, преступное уничтожение подразделения, пока еще боеспособного. Я подвергался аресту в тридцать девятом, по счастью, недолгому, был освобожден за отсутствием состава преступления. Севрюгин знал об этом, стал обвинять меня в малодушии, предательстве. Он не выполнил мой приказ, препятствовал, вносил смуту. Я застрелил его, о чем не жалею. Это видели люди. Но мы упустили время в этих разбирательствах. Немцы зашли с тыла, и наш маневр не удался. Эскадрон был разгромлен, хотя кому-то удалось уйти. Меня контузило. Я несколько часов провалялся в снегу, потом добрел до ближайшей деревни, забрался на сеновал, мерз там двое суток. Появилась хозяйка, пожилая женщина, выходила меня, иногда пускала в дом, погреться у печки. Я даже не знал, что происходит на фронте. Глупо все. Теперь невозможно доказать, что я не трус, не паникер и не дезертир. Как только выздоровел, пустился в дорогу. Хозяйка нашла мне одежду. Хотел я выйти к своим, рассудил, что если постоянно идти на восток, то когда-нибудь приду, но завяз в тех окаянных болотах. Когда оказался у партизан, мне вдруг стало страшно. Я выдал себя за другого человека.

– Сочинили новую биографию, – сказал Глеб. – С элементами старой, чтобы лишнего не придумывать.

– Я боялся назваться своим именем. Вы же понимаете. Послушайте, лейтенант, я не предатель, хочу воевать. Но если вы доставите меня к нашим, то разбираться там долго не будут, поставят к стенке. Не докажу я, что просто обстоятельства так сошлись. Отпусти меня, лейтенант, пойду к партизанам, буду воевать, пока могу. Зачем вам моя смерть? Легче от этого станет?

Шубин кусал губы. Не имел он права поступать так, как предлагал капитан Лавронин, должен был доставить всех, и точка! Пусть разбираются советские компетентные органы. В них работают опытные и беспристрастные сотрудники.

– Все, уходим, мужики, – скомандовал Глеб. – Живее давайте. Хватайте Амосова, и вперед. Мы с товарищем Мухавцом позднее присоединимся, задержимся на пару минут.

Все это было сказано исключительно для Амосова. Но тот неважно соображал. Когда красноармейцы схватили его под мышки, он бессвязно мычал, ноги его волочились по снегу. Косаренко отвесил ему затрещину. Бойцы потащили предателя в лес.

– Вставайте, Игорь Сергеевич. Я, если честно, уже запутался в ваших именах и отчествах.

Бывший кавалерист поднялся, посмотрел исподлобья на Глеба.

– Я не имею права вас отпустить, – сказал Шубин. – Но могу отвлечься на пару секунд, отвернуться. В общем, у вас есть десять секунд, товарищ капитан, чтобы убраться отсюда подальше. Первый выстрел будет направлен в воздух, второй, извините, по вам. Решайте. Удачи вам. Ради бога, избавьте меня от слов благодарности.

Мужчина семенил к кустам, не оглядываясь. Глеб угрюмо смотрел, как он уходит, поднял автомат, дал короткую очередь в небо. Не страшно, через пять минут их здесь уже не будет. Капитан вздрогнул, обернулся, благодарно кивнул, побежал дальше и через несколько секунд пропал за кустами дикой смородины. Шубин задумчиво глядел ему вслед и гадал, правильно ли он поступил.

– Что случилось, товарищ лейтенант? – спросил Косаренко, когда Глеб догнал свою компанию.

Амосов шел самостоятельно, но бойцам приходилось его поддерживать.

– Удрать хотел этот паршивец, – процедил Глеб. – Я не уследил, отвлекся. Но от пули не сбежишь.

– Это да, – рассудительно пробурчал Косаренко и покосился на предателя. – Правильно, товарищ лейтенант, туда ему и дорога.

Остальные красноармейцы прятали понятливые ухмылки, поглядывали на командира с уважением.

Только к середине дня измотанная группа вышла в расположение советских войск и угодила из огня да в полымя. Часть, стоявшая на этом рубеже, готова была встретить вражеских диверсантов. Разведка доложила, что в советский тыл может проникнуть противник для подрыва моста через единственную дорогу.

Они были окружены за минным полем, на одоление которого у них ушло полтора часа. Суровые автоматчики обезоружили красноармейцев. Когда Иванчин сделал попытку покачать права, один из них душевно треснул его по челюсти.

– Вот же что делают, артисты! – воскликнул рыжеусый сержант, явно не титан ума. – Смотрите, братцы, под нашу разведку канают! Да у них же на рожах написано, что они фашистские диверсанты!

– Эй, боец, поосторожнее! – заявил Глеб. – Перед тобой группа полковой разведки майора Гладышева. Срочно сообщите о нашем прибытии в разведотдел дивизии!

– Обязательно сообщим, касатик, – заявил этот усач, заламывая Шубину руки. – И в разведотдел сообщим, и прямо в Москву, лично товарищу Сталину. Левитан об этом обязательно по радио скажет. Не дергаться, вурдалаки хреновы, шевели ногами!

Это было странно, но Глеб сохранял уверенность в том, что все вот-вот разрешится. Конвоиры гнали разведчиков в поселок, раскинувшийся под горой.

– Не майтесь дурью, парни, немедленно сообщите в разведотдел о прибытии лейтенанта Шубина, – сказал Глеб. – Мы привели с немецкой стороны очень важного языка.

Ничего другого в этот момент он не придумал.

– Видим мы вашего языка, – заявил автоматчик. – Такой же фашистский лакей, как и вы! Спектакль разыгрываете?

Конвоиры пригнали пленных в поселок, бросили в зарешеченный подвал. Там моргала лампочка, подключенная к автомобильному генератору.

– Мужики, вы что, серьезно? – спросил Иванчин. – Вы не сбрендили, часом? Что делаете, кретины?!

– Незамедлительно свяжитесь с разведотделом, назовите мою фамилию! – сказал Шубин.

– Да пошли вы! – заявил усатый сержант и захлопнул решетчатую дверь.

Давился от нервного смеха предатель Амосов. Мол, получили, наивные люди? Каждый счел своим долгом треснуть его по зубам, потом они затолкали его ногами в темный угол, чтобы не портил настроение.

– Товарищ лейтенант, это как понимать? – спросил Краев. – Что мы им сделали? Мы их даже не знаем!

Видимо, в этом и крылся корень проблемы. Люди нервничали, метались из угла в угол, донимали автоматчика по ту сторону решетки. Мол, свяжись с начальством, дурья башка, себе же хуже делаешь! Узнает командование о случившемся, никого не пощадит! Но охранник только отворачивался, иной раз ругался матом и бил по решетке прикладом.

Через час явился молодой лейтенант, презрительно оглядел арестантов, покосился на Амосова, пыхтящего в углу.

– Ну-ну, – произнес он с презрительными нотками. – Значит, комедию ломаем, господа диверсанты? Облегчить вину не желаете? С какой целью заброшены в наш тыл? Кто ваш командир? В какой школе абвера проходили обучение?

– Ты совсем ку-ку, лейтенант? – Шубин постучал костяшками пальцев по виску. – Наша группа была направлена в тыл с важным заданием. Мы его выполнили, на обратном пути захватили важную для немцев персону, о которой тебе лучше не знать, крепче спать будешь. На задание нас отправил майор Измайлов из отдела разведки. В курсе был майор Суслов, временно исполнявший обязанности командира полка.

– Майор Суслов, говорите? – Лейтенант многозначительно ухмыльнулся.

– Знаю, что он погиб, – сказал Глеб. – Это произошло в результате артналета, на моих глазах. Майор Измайлов из разведотдела тоже погиб. Полк возглавил майор Гладышев.

– Который тоже погиб, – сухо проговорил лейтенант. – Видишь, как удобно. Все погибли, спросить не с кого. А ты хочешь, чтобы я тебе поверил?

– Лейтенант, избавь себя от крупных неприятностей, – настаивал Глеб. – Тебя же расстреляют, дурачок. А дел-то всего – связаться с разведотделом и назвать мою фамилию. Лейтенант Шубин. Ты способен запомнить? Я не знаю, кто сейчас замещает майора Измайлова, кто командует полком. Мозгами покрути, олух царя небесного. Срочно свяжись с отделом разведки или с командованием нашего полка. Они пришлют за нами людей.

– Надоели вы мне уже, – заявил лейтенант. – Кого вы обмануть хотите? Да ваша вражеская сущность у вас на рожах написана! Все, бывайте. Завтра утром вы будете расстреляны. А пока живите, чего уж там. Новый год сегодня. – Офицер сделал презрительную мину и удалился.

– Они что, белены объелись? – прошептал потрясенный Краев. – Что значит будем расстреляны, товарищ лейтенант? Это ни в какие ворота не лезет.

Потрясенные, обескураженные, они сидели на длинной лавке. Предатель Амосов несколько раз пытался ерничать. Они били его пятками.

– Встретили Новый год, – тоскливо пробормотал после полуночи Косаренко, вслушиваясь во взрывы хохота где-то наверху. – Празднуют, слышите, товарищ лейтенант? У них совсем головы отказали?

Сон сморил всех.

Наутро заскрежетали запоры, распахнулась дверь.

У Шубина затекла спина, он с трудом поднялся. За дверью стоял капитан Красной армии. Глеб вспомнил, что именно он целую вечность назад прибыл в Волоколамск вместе с майором Измайловым. Как там его? Капитан Казаринов?

Посетитель посмотрел на лейтенанта, не произнес ни слова. Потом глаза его открылись до упора, лицо побелело. Вспомнил!..

Капитан переменился в лице, ворвался в камеру, перевернул предателя, лежащего у стены.

– Мать честная, это Амосов, – дрогнувшим голосом произнес он.

– К вам мы его и вели, товарищ капитан, – сказал Глеб. – Хороший подарок. А эти кретины, у которых головы из задних мест растут!.. – Он не стал продолжать.

Все разрешилось. Расстрел отменялся.

– Дорогой вы мой! – взревел капитан и стал тискать лейтенанта. – Какой же осел вас сюда посадил? Выходите, я разберусь, все виновные будут наказаны!

– Да ладно, они ведь не виноваты, – сказал Глеб. – Проявили излишнюю бдительность, так сказать.

Кричали, суетились какие-то люди, смущенно отворачивались местные товарищи. Мелькнул смертельно бледный лейтенант, любитель расстреливать, не выясняя обстоятельств.

Конвой вывел из камеры Амосова. Он еле стоял на ногах, лицо его приобрело землистый оттенок. На улице светило яркое солнце, переливался девственно белый снег. За оградой сигналила машина с будкой, снабженной зарешеченным окном. Шубин щурился, прикрывал глаза рукой.

– На свободу с чистой совестью, товарищ лейтенант? – пошутил Косаренко. – Эх, оставили здешние умники нас без Нового года. Может, зря вы за них вступились? Пусть отвечают по всей строгости.

Шубин не жалел о потерянном празднике. Прошедший год был страшный. Он закончился, да и черт с ним. Следующий будет легче. Глеб это точно знал.

Content

Александр Александрович Тамоников
Свой с чужим лицом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13