Александр Тамоников.

Подземная война

© Тамоников А.А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава первая

– Жаркий денек сегодня, Егор Филиппович, словно и не май на дворе… – Подтянутый капитан в общевойсковой форме обвел взглядом кабинет. Любителем чистоты и порядка его хозяин явно не был.

За окном второго этажа гудело шумное хозяйство – автобаза № 3 города Одессы. Ругались рабочие, активно используя возможности русского языка, сновали полуторки и шестиколесные «ГАЗ-ААА». Упрямо не заводился отслуживший свой век самосвал, отчего комментарии шоферов становились жестче и образнее.

Капитан плавно прикрыл дверь. Со стен живописно свисали лохмотья штукатурки, в углу стыдливо пряталась паутина. Но портрет отца народов присутствовал на видном месте – с него регулярно стирали пыль.

За столом сидел директор автобазы товарищ Калымов – грузный субъект в жилетке и пиджаке, обмахивался сложенной газеткой. Май 1944 года на юге страны выдался жарким, и не хотелось гадать, каким будет лето.

Директор оторвался от бумаг, удостоил посетителя небрежным взглядом: мол, вы таки по делу, товарищ, или просто гуляете?

– Капитан Огаревич, – представился посетитель. – Сигнальчик поступил по вашу душу, Егор Филиппович. – Капитан откашлялся, сделал несколько шагов. Поскрипывала кожа сапог.

В глазах директора автобазы блеснула тревога. Он нахмурился, отложил газетку, По сморщенному лбу поползла капля пота, преодолела переносицу, перебралась на прыщеватый нос. Директор раздраженно смахнул бусинку пальцами.

– По мою душу сигнальчик, уважаемый? – Директор автобазы сглотнул. – О чем вы, позвольте спросить?

– Не конкретно по вашу душу, – поправил капитан. – К вашей душе претензий не имеем – вы ответственный, добросовестный товарищ, имеющий неоспоримые заслуги перед Родиной. Не волнуйтесь, все в порядке, – капитан сухо улыбнулся. – Мы не собираемся доставлять вам неудобства, обычная проверка. Позволите присесть?

– Да, конечно… – Калымов вздрогнул и облизнул губы. От внимания капитана не укрылось, как он облегченно вздохнул – обычная реакция любого советского человека. Огаревич с удобством устроился на стуле, уставился в открытое окно.

Автобаза располагалась на улице Кожихинской, в двух шагах от Воронцовки и железной дороги. Предприятие было солидное, автопарк насчитывал тридцать транспортных средств специального назначения: вездеходы, бульдозеры, самосвалы. Освобожденной от оккупантов Одессе это требовалось как воздух, техника работала на пределе, остро ощущалась нехватка запчастей.

– Прошу прощения, товарищ капитан… В каком, говорите, ведомстве вы служите?

– Пока не говорил. – Капитан извлек из нагрудного кармана красное удостоверение. Тисненые буквы извещали недвусмысленно: «НКО, Главное Управление контрразведки СМЕРШ», Капитан Огаревич, оперативный отдел. – Посетитель закрыл корочки и убрал в карман. – Да вы не волнуйтесь, Егор Филиппович, повторяю, это обычная проверка. Поступил сигнал – мы обязаны среагировать.

Но директор автобазы не мог не волноваться. Он снова потел, делал страдальческую мину, пытался ее стереть, но лицевые мышцы не слушались. Военную контрразведку боялись все – и штатские, и военные. Репутация учреждения бежала впереди его конкретных дел.

– Я не понимаю… Может, объясните? Мы ничем таким не занимаемся, четко выполняем все постановления горкома и горисполкома… Трудимся без выходных, как и вся страна… Да, бывает, техника выходит из строя, сегодня утром сломался самосвал, но где, скажите на милость, брать запчасти? Что-то можем изготовить в своей мастерской, но далеко не все. Нам не хватает мощностей, оборудования…

– Поступил анонимный сигнал, – перебил его Огаревич. – Полагаю, его автор – работник вашего предприятия, решивший остаться в тени. Он сообщил, что в четвертом гараже имеется спуск в катакомбы и в нерабочее время его используют – наблюдается движение людей и грузов. Это происходит регулярно, как минимум дважды в неделю.

Скрипнула дверь – вздрогнул Калымов, раздраженно поморщился контрразведчик. Заглянула секретарша из приемной – ладно сбитая, с волнистыми кудряшками, далеко за сорок, но с остатками былой красоты на лице.

– Егор Филиппович, вы позволите?

– Что еще, Клавдия Игнатьевна? Не видите, я занят?

– Я очень извиняюсь, Егор Филиппович… – Секретарша мазнула любопытным взглядом посетителя. – Но это срочно, людям надо ехать, они ждут. Подпишите путевые листы и накладные на груз.

– Конечно, товарищ Калымов, занимайтесь работой, – улыбнулся капитан. – Не хочу вас отвлекать.

Но волнение не отпускало директора. Он вооружился перьевой ручкой, исподлобья уставился на секретаршу. Женщина сделала кроткое лицо, устремилась к нему со стопкой бумаг. Застучали каблучки по деревянному полу. Капитан задумчиво смотрел на женские формы: неплохой, весьма неплохой тазобедренный сустав…

Калымов размашисто подписывал бумаги, отбрасывал их на край стола. Секретарша поймала листы, снова глянула через плечо – и с любопытством, и с робостью, и с какой-то затаенной надеждой. Капитан был хорош собой, а большинству женщин сейчас так не хватало мужского внимания…

– Спасибо. Егор Филиппович, прошу простить, что отвлекла… – Секретарша еще раз глянула на посетителя и удалилась, призывно покачивая бедрами.

– Клавдия Игнатьевна, распорядитесь, чтобы никто не заходил, – бросил ей в спину Калымов. – Я занят, пусть ждут.

– Конечно, Егор Филиппович.

Дверь закрылась. Директор автобазы шумно выдохнул.

– Это поклеп, товарищ капитан, иначе не скажу… Анонимный донос? Ну, конечно, у меня хватает недоброжелателей… Взять того же Сидоренко, уволенного на прошлой неделе, – осуществлял левые рейсы на своей полуторке и тщательно это скрывал. А когда поймали, начал возмущаться – дескать, родители у него больные, сестра калека… В четвертом гараже, говорите? Этой частью автобазы заведует товарищ Рыхлин, ответственный и добросовестный сотрудник, член партии, между прочим. Не думаю, что он устроил в своей вотчине что-то запрещенное, в это невозможно поверить. Лично мне об этом ничего не известно. Это правда, товарищ, я не лукавлю. – Калымов отчасти справился с собой и даже подбоченился. – Мы не занимаемся незаконными вещами. Я не спорю, возможно, в гараже и существует проход в городские катакомбы. Но вы же знаете этот город. Где их нет? Повсюду эти лазы, шахты. Вы вспомните, как строилась Одесса. К тому же наши здания возведены из ракушечника, а это значит, каменоломни в районе более чем вероятны, не вижу в этом ничего необычного…

– Что скажете про товарища Рыхлина?

– Старательный, порядочный работник. Характер крут, прогулов и пьянства не терпит, держит работников в узде. Воевал до 43-го года, но зимой застудил легкие и был комиссован. Местный житель, проживает на Складской улице…

– Позволите осмотреть гараж?

– В чем вопрос, товарищ капитан? Можете это сделать прямо сейчас, я прикажу оказать вам помощь. Вы… один будете осматривать? – Директор автобазы растерянно заморгал.

– Со мной два красноармейца, они на улице. Скоро подъедут другие члены опергруппы – их задержали дела.

– Как скажете, товарищ, готов оказать нашим органам всяческое содействие.

Капитан поднялся, хрустнули коленные суставы, подошел к окну. Во дворе было людно. На площадке перед гаражом стоял мощный четырехосный грузовик ЯГ-12, переделанный в самосвал. Машина смотрелась неважно. Эти монстры выпускали в начале 30-х годов. Данный экземпляр насквозь проржавел – особенно двери кабины и колесные диски. В машине копались механики. Крышка капота торчала в небо под углом сорок пять градусов – словно ствол зенитки. Над въездом в гараж № 1 алел транспарант: «Все силы тыла – на помощь фронту!» Облезлые ворота украшал плакат, изображающий женщину с мужественным лицом и пачкой лотерейных билетов. За спиной гражданки скакала кавалерия и летели истребители. Рисунок сопровождался надписью: «Приобретайте лотерейные билеты! Участием во второй денежно-вещевой лотерее поможем фронту!»

Калымов поднял трубку перемотанного изолентой аппарата, заскрипел диск.

– Кому-то звоните, Егор Филиппович? – шевельнулся Огаревич.

– Так это… Рыхлину и звоню, – смутился Калымов. – Чтобы ждал и не удивлялся, когда подойдут ваши люди…

– Егор Филиппович, вы в своем уме?!

– Простите, а что не так? – Директор автобазы искренне не понимал, в чем дело, но трубку повесил. – Наверное, я не совсем понимаю…

– Так и есть, Егор Филиппович. Давайте пока не делать необдуманных движений. Повторяю в третий раз, лично к вам у органов претензий нет. Давайте подождем, пока подъедут наши сотрудники. Уверен, они уже в пути. Сколько человек трудится на автобазе, товарищ директор?

– По штату 94 человека – включая бухгалтеров, чернорабочих, подсобный персонал…

– Чем конкретно занимается автобаза?

– Перевозкой грузов, товарищ капитан, чем же еще? – Калымов склеил неуверенную улыбку. – Выделяем автотехнику по распоряжению горисполкома – на стройки для доставки цемента и прочих стройматериалов; для перевозки продуктов, других грузов, выделяем технику для элеваторов и совхозов, для сноса поврежденных зданий, рытья котлованов. Наша автобаза – крупнейшая в Одессе и многофункциональная, так сказать… – Директор явно гордился своим детищем. – Предприятие сформировано на базе старого сразу после освобождения города. При немцах и румынах сюда свозили поврежденную технику, пытались чинить, а если не удавалось, снимали узлы, агрегаты, разбирали на запчасти. Работали наши… – Калымов споткнулся. – Ну, а что им оставалось? Велась мобилизация гражданского населения, немцы расстреливали непослушных. А у людей семьи, их надо чем-то кормить…

Огаревич поморщился. По сотрудничеству с нацистами население Одессы побило все рекорды.

– Вы тоже работали на немцев?

– Боже упаси, товарищ капитан, – голос директора зазвенел от возмущения. – Да чтобы я прислуживал фашистам – где вы такое видали? Я в город прибыл 12 апреля с первой волной вернувшихся из эвакуации. Нас в Николаеве временно размещали, там и получил назначение – совместно с личной просьбой заместителя первого областного секретаря товарища Кубасова! – Калымов задрал нос и подкрутил усы, которые прежде безжизненно висели, напоминая сосульки. – До марта 42-го года я находился в действующей армии в должности заместителя начальника штаба автомобильного батальона. В атаки, возможно, и не ходил… Возраст, знаете ли, под полтинник катило, занимался технической частью – кто-то ведь должен? Получил осколок в ногу под Сталинградом – под обстрел попали. Вытащили, прооперировали, но, увы, нога осталась ущербной. Списали, в общем, с довольствия, в Липецк отправили – заведовать гаражом первого секретаря областного комитета, туда и семью перевез из Курска. Потом новое назначение – Новороссийск, Николаев, в порту работал, руководил загрузкой и отгрузкой…

– Понятно, Егор Филиппович. – Огаревич отвернулся от окна. – Вы продолжаете нервничать, а ведь ничего ужасного не происходит. Если ложный донос – мы разберемся. Могу я ознакомиться с личным делом товарища Рыхлина? А также со схемами и чертежами четвертого гаража, включая коммуникации?

– С личным делом, извиняюсь, не ко мне, а в отдел кадров… – Калымов выбрался из-за стола и, прихрамывая, направился к застекленному шкафу, набитому папками. – А вот насчет схем и чертежей сейчас посмотрим…

Стекло сопротивлялось, пришлось приложить усилие, чтобы отодвинуть. Ворча под нос, Калымов ковырялся в папках, вытащил одновременно несколько штук, ладонью смахнул пыль.

– Сами полюбуйтесь, товарищ капитан, что здесь творится. Не хватает времени привести в порядок документацию. Людей мало, а это надо сутками сидеть. Немцы, кстати, архив не тронули, им даже жечь это было лень – стащили под лестницу и бросили. Все пылью покрылось за два половиной года. А мы собрали и обратно затолкали… Вот, пожалуйста, это то, что вам надо…

Капитан подошел, чтобы взять документы. Удар был внезапный, такого точно не ожидаешь! Нож Калымов держал под папкой. Тонкое лезвие вошло в живот, провернулось. У капитана перехватило дыхание, обмякли ноги. Перед ним стоял уже не трусоватый, неуверенный в себе директор. Калымов окаменел, глаза источали холод. Заскрипели зубы, нарисовалась кривая ухмылка. Лезвие разрывало внутренности. Текла кровь, но на убийцу не попадала – он выбрал правильную дистанцию. Огаревич хотел что-то сказать, но кровь пошла горлом. Глаза с ужасом смотрели на убийцу. Ноги подкосились. Калымов выдернул нож, схватил капитана за ворот гимнастерки, придержал. Нога у директора действительно побаливала. Тело жертвы еще дрожало, Огаревич откинул голову, сжимал кулаки – словно приказывал себе остаться в живых. Но глаза затягивала поволока. Калымов угрюмо смотрел, как человек расстается с жизнью. Контрразведчик застыл, кровь сочилась из уголков рта. Калымов досадливо сплюнул:

– Эх, осложнил же ты нам работу, капитан… Кто же та сволочь, что на нас накапала? Хорошо еще, что вы работаете безграмотно…

Он схватил покойника за шиворот, оттащил за шкаф, перевел дыхание. На полу остались разводы, да бес с ними, стол загораживал… Скрипнула дверь, всунулся худощавый мужчина с белесым лицом.

– Я зайду, Егор Филиппович? Чем занят?

Директор выглянул из-за шкафа. Вот так и проваливаются даже самые опытные из агентов!

– Не зайдешь, Петр Евсеевич, – проворчал он. – Выйди, пожалуйста, если не сложно!

– Да ладно, чего ты такой нервный? – Мужчина недоуменно пожал плечами, собрался сделать шаг, но не решился – слишком свирепо выглядел директор. – Слушай, а чего ты там делаешь за шкафом?

– Тараканов развожу, – огрызнулся директор. – Не обращай внимания, новость недобрую с фронта получил… Слушай, Петр Евсеевич, давай, ты сейчас выйдешь, а позднее я тебя вызову, добро?

– Как скажешь, Егор Филиппович, ты только не переживай так сильно… – Посетитель попятился.

– Клавдия Игнатьевна, я же сказал никого не пускать! – прокричал директор. – Вам непонятно слово «никого»?

– Егор Филиппович, так это же Петр Евсеевич… – жалобно отозвалась секретарша. – Его ведь и гаубичный огонь не остановит…

– Зайдите, Клавдия Игнатьевна!

Что-то не понравилось секретарше в этой обыкновенной просьбе. А как же посетитель в погонах? Офицер не выходил из кабинета. Поколебавшись, она заперла дверь из приемной в коридор. Потом вошла в кабинет, ступая вкрадчиво, как лиса. Калымов исподлобья глядел на сотрудницу – словно боксер, поджидающий соперника. Секретарша обогнула стол, мрачно уставилась на мертвое тело. Привлекательное лицо превратилось в маску. Побелела челюсть. Женщина подняла глаза, вопросительно уставилась на руководителя.

– Объяснения последуют, Егор Филиппович? – голос ее просел, источал прохладные нотки. – Вы понимаете, что это никуда не годится? Вы ставите под удар не только нас с вами…

– Это СМЕРШ, моя дорогая, – перебил Калымов. – Кто-то настучал, отправил анонимный донос. Интересуются четвертым гаражом. Наше счастье, Клавдия Игнатьевна, что это только праздный интерес, подобных доносов у них тьма. На этот раз они попали и сами этого не поняли. Черт… – Директор окаменел, побелели скулы.

– Нам придется увольняться? – прохладно усмехнулась женщина.

– Вы правы, люди видели, как капитан заходил в мой кабинет… По его словам, скоро подъедет остальная группа. Не исключено, что уже едут…

– Он прибыл не один, – напомнила женщина. – На улице курят два солдата. По третьей папиросе курят.

– Откуда знаете? – вздрогнул Калымов.

– Окно в приемной. Сверху все видно.

– Надо уходить. Как же это некстати… Две минуты на сборы, Клавдия Игнатьевна. – Директор впился тяжелым взглядом в помощницу.

– А гостя оставим? – Клавдия Игнатьевна выразительно кивнула на тело. – Не находите, что это несколько безрассудно? Его обнаружат очень быстро.

– Вы правы, нужна фора… Придется рискнуть, Клавдия Игнатьевна. Быстро вызывайте Рыхлина и Штыренко, пусть бросают свои дела, если не хотят угодить в застенки СМЕРШ. Разыграйте спектакль, придумайте что-нибудь, у вас же неиссякаемая фантазия, душечка…

Спектакль состоялся через три минуты. По второму этажу административного здания разлетался свирепый рык директора: «Клавдия Игнатьевна, я вас уволю к чертовой матери! Посмотрите на ковер в кабинете! Он прогнил, съеден тлей, в нем вскрылось тараканье гнездо! Быстро унесите эту гадость, пока мы все не заразились! И чтобы сразу постелили новый!» Прибежали двое в кепках, в поношенных пиджаках, влетели в кабинет директора. Из отдела кадров, расположенного через коридор, высунулись обеспокоенные женские лица. Начальство явно не в духе. Возможно, это связано с визитом стройного капитана? Последний, видимо, ушел – не мог Егор Филиппович в его присутствии устраивать такой разнос.

Секретарша бормотала слова оправдания, потом сама сорвалась: «Егор Филиппович, я вам что, дезинфектор? Сами виноваты, зачем перевернули ковер? Под ноги смотреть надо, когда спотыкаетесь!» Ковер был действительно не новый, истоптан еще до войны, да и оккупанты постарались. Мужики вынесли в коридор свернутое в рулон четырехметровое ковровое изделие – оно изрядно весило, тащили с трудом. С изнанки ковра сыпалась труха, пыль стояла столбом. Захлопнулась дверь отдела кадров. Прижалась к стене оробевшая бухгалтер с папкой. «Эвакуируемся, Нина Петровна, – пошутил работник, – помочь не хотите?»

Ковер с трудом вынесли на лестницу. Там пришлось его кантовать, пространство было узким. Мужики отдувались. Пожал плечами инженер, прошмыгнувший мимо: и вправду, такой тяжелый?

Ковер вынесли на крыльцо, положили, чтобы передохнуть. У входа скучали два красноармейца из роты НКВД по охране тыла действующей армии. Курить уже не могли, ждать надоело. Начальство задерживалось. Но на то оно и начальство – может, его директор чаем с сушками потчует? Они равнодушно смотрели на ковер, зевали.

Отдышавшись, мужики снова взялись за поклажу, потащили ее за угол. Бойцы проводили их глазами.

Во дворе царила рабочая атмосфера. Самосвал завелся, но быстро заглох. На заднем дворе было тихо. Пространство ограничивали бетонный забор и глухая стена здания. Здесь копился мусор, стояли полуторка без колес и хлебная будка на шасси «ГАЗ-АА». Машина работала, директор держал ее на всякий непредвиденный случай. Ключ от зажигания хранился под водительским сиденьем.

Ковер опять положили на землю. Плечистый малый с развитыми скулами распахнул двустворчатые двери фургона. Ковер приподняли и прислонили к бамперу. Задний двор был пуст. Мужики переглянулись, скуластый сделал выразительный знак. Второй был сухощав, моложе первого, над носом, как у неандертальца, нависали надбровные дуги. Но умственные способности это не умаляло. Он понял, кивнул и засеменил обратно за угол.

Во дворе ничего не менялось, трудились люди, дрожали проржавевшие борта самосвала. Красноармейцы опять достали папиросы. Пошучивал ефрейтор с рыжеватой щеточкой усов: дескать, если долго кого-то ждешь – закури, и тот сразу придет. Но данное правило сегодня не работало.

– Мужики, помогите, – взмолился худощавый субъект. – Все равно без пользы стоите. Не можем ковер затолкать в фургон – громоздкий он… Минутное дело, мужики. Все равно ваш капитан чаи гоняет с нашим директором, не скоро еще спустится…

– Ну, пойдем, раз вы такие немощные… – Усатый ефрейтор поправил ремень висящего на плече ППШ и зашагал за угол. Второй засеменил за старшим товарищем. Плечистый малый пытался приподнять край ковра, чтобы затолкать его в фургон, тяжело отдувался.

– Да вы и впрямь мало каши ели, – засмеялся ефрейтор. – А на вид не скажешь. Тут и баба в одиночку справится.

– А ты попробуй, подними, – обиделся плечистый. – Плотный, зараза. До войны с Самарканда привезли – дружок у тогдашнего директора работал на ковровом заводе. Знаешь, какой здоровый, если расстелить? А у нас уже руки отнимаются, такую даль тащили. Я внутрь залезу, а вы снизу подавайте, добро?

Скуластый вскарабкался в будку. Военные подняли край ковра, продвинули вперед. Изделие со скрипом проехало по полу, уперлось в передний борт.

– Да, тяжеловато, – согласился ефрейтор. – Что там у вас?

– Труп вашего капитана, – признался второй работник автобазы. Солдаты неуверенно засмеялись. Ефрейтор осекся, встретившись с холодным взглядом. Удар ножом в живот подкинул бойца, он икнул, схватил за руку своего убийцу. Тот выдернул нож, ударил еще раз в то же место. Бил мастер – знал, как быстро умертвить человека. Второй распахнул глаза, скинул автомат с плеча, но скуластый в фургоне упал на колени, схватил бойца сзади, сдавил шею предплечьем, а когда тот задергался, полоснул бритвой по горлу. Убийцы спешили – в любую минуту мог заглянуть посторонний.

Скуластый втащил в машину окровавленного рядового – ноги, обутые в стоптанные сапоги, безвольно волочились по полу. Он бросил тело на ковер, выпрыгнул из машины. Второго схватили за конечности, раскачали и забросили в кузов. Туда же полетели автомат и солдатская фуражка.

За углом ревел, как мастодонт, самосвал – починили-таки умельцы.

Один побежал в кабину, запустил двигатель, другой запер двери, присоединился к сообщнику. Хлебная будка повернула за угол, оставляя за собой угарную двуокись…

Глава вторая

Сотрудники 3-го отдела подтянулись только через сорок минут. День выдался суматошный, занимались кучей дел одновременно. К тому же прибыл новый начальник отдела. Пока знакомились, пока он присматривался к подчиненным – прошло еще время.

Спохватился капитан Казанцев – ладно сбитый, осанистый оперативник: что-то Володька Огаревич с автобазы не отзвонился! Обещали туда подъехать, но вся эта свистопляска…

Новый начальник оперативного отдела майор Алексей Лавров – русоволосый, с бледноватым лицом, 33 лет от роду – поневоле насторожился. Донос, по-видимому, ложный или ошибочный, но очень уж события, в нем описанные, ложились в канву его дела.

На майора смотрели с опаской – никто не знал, как будет мести новая «метла». Прежний начальник отдела майор Котляр погиб неделю назад, когда зацепил ногой растяжку в подвале заброшенного здания. Опытный человек, а вот попался. Майора собирали по кускам, и санитары были крайне недовольны – обычно они имеют дело с целыми телами, а не с наборами запасных частей. Остальные успели выбежать, здание обрушилось. Контрразведчиков едва не заманили в ловушку.

– Что там с вашей автобазой? – недовольно спросил Лавров. – Почему капитан Огаревич уже полдня там прохлаждается?

Объяснил лейтенант Чумаков – молодой паренек, служивший до СМЕРШ в батальонной разведке. В городе последнюю неделю участились диверсии. Пострадали несколько объектов, расстреляли патруль. Злоумышленники появляются ниоткуда, пропадают никуда. Отсюда вывод: приходят из катакомб. А это, если что, «вторая Одесса». В годы оккупации она была головной болью немецких и румынских властей, а теперь – кошмар вернувшейся советской власти. Органы получали много сигналов, в том числе и анонимных. Богата на стукачей русская земля. Или все же украинская? Это не имело значения. Анонимное письмо бросили в почтовый ящик на двери Управления НКВД. Несколько дней оно там валялось, потом, наконец, прочитали, отфутболили в СМЕРШ. Капитана Огаревича ранее назначили временно исполнять обязанности начальника отдела.

– Такой человек, сам все делает, товарищ майор, – объяснял Чумаков. – Другим не доверяет. Считает, что, если хочешь добиться результата – сделай сам. В кляузе написали, что в 4-м гараже автобазы на Кожихинской по ночам мышкуют люди, пользуются лазом. Очевидно, писал работник того же предприятия, но не хочет светиться. А может, начальством обижен – решил отомстить. В общем, походило на пустышку. Огаревич послал нас по делам, попросил позднее подтянуться…

– Попросил? – не понял Лавров.

– Приказал, – смутился Чумаков. – Он, это самое, товарищ майор, такой человек… Не научился еще командовать, да и понимает, что временно сидит на начальственной должности. Никто же не знал, что майор Котляр вот так возьмет и погибнет. А кого вместо него? Казанцева? Так он точно не командир…

– Странные дела в отделе, лейтенант, – покачал головой Лавров. – Удивляюсь, как вам еще удается кого-то ловить и устранять. Что уставились волками, товарищи офицеры? Не нравлюсь я вам? А я не червонец, чтобы нравиться. Может, исправите ситуацию, чтобы мы приятно вспоминали этот день?

Старший лейтенант Осадчий – рыжеватый крепыш с маловыразительным лицом – отыскал номер автобазы на Кожихинской улице, схватился за телефонный аппарат. Трубку не снимали, и это было странно. А если из горкома будут звонить – тоже не ответят? И ладно, если занято, а то ведь нагло игнорируют вызов!

– Давай попробую, я везучий. – Улыбчивый старший лейтенант Еременко оттер плечом Осадчего и стал накручивать диск.

Этому действительно повезло! Отозвалась сотрудница отдела кадров по фамилии Веснушкина.

– Что творится на вашей автобазе, почему никто не подходит?! Ждете оргвыводы по хозяйственной линии? Военная контрразведка беспокоит!

Гражданка Веснушкина чуть язык не проглотила. Она не знает, где все. Отдел кадров – напротив приемной, женщины слышали, как в ней надрывается телефон. Обычно отвечает секретарша Клавдия Игнатьевна – женщина ответственная и дисциплинированная, но сейчас ее нет на месте. Сотрудницы говорят, что ушла на обед. Егор Филиппович тоже вышел, но на территории его не видно, а где он есть – никто не знает. Он директор, где хочет, там и бывает. Пропускная система на предприятии – так себе, полуслепой вахтер всех впускает и выпускает, это не режимное предприятие! Да, офицера Красной Армии с погонами капитана видели многие: пришел к директору, и они закрылись в кабинете. Сейчас кабинет пуст. На территории офицера тоже не видно. Может, ушел, но никто не заметил, как он уходил.

– А что красноармейцы, с которыми прибыл капитан Огаревич?

– Их тоже не видно. Вроде помогали погрузить ковер… Да, насчет ковра. С этим ковром сегодня была такая занимательная история!

– Гражданка Веснушкина, почему бы вам этот ковер… – Еременко обозлился, но прикусил язык.

– Не войдет, – глубокомысленно заметил старший лейтенант Осадчий.

– Гражданка Веснушкина, вы уверены, что на территории автопредприятия нет капитана Красной Армии и двух солдат? – Еременко уже не контролировал свой гнев.

Гражданка Веснушкина была уверена. Главному бухгалтеру Петру Евсеевичу понадобился директор по неотложному делу. Он пытался зайти в кабинет, но директор его выставил, попросил зайти позже. Егора Филипповича искали по всему предприятию – не нашли. Если бы на автобазе присутствовали капитан и два бойца, уж заметили бы…

– Живо на проходную, гражданка Веснушкина! Выясните, выходил ли наш сотрудник с солдатами! Я перезвоню через пять минут!

Через пять минут переполох продолжился. Вахтер подслеповат, но очертания людей различает. Люди в форме территорию не покидали. Вышли несколько работников – он их узнал по голосам, выехала полуторка на овощной склад с водителем Ануфриевым, ушла машина для перевозки хлебобулочных изделий – за рулем почему-то сидел товарищ Рыхлин…

– Ах, Одесса… – посетовал сухопарый старший лейтенант Бабич – еще один сотрудник отдела.

– Вот только не надо все сваливать на Одессу, товарищи офицеры, – проворчал Лавров. – Она ни в чем не виновата. Присмотритесь к себе и к вашей манере выполнять работу. Мало вам потерь?

Через двадцать минут группа в полном составе на двух газиках прибыла к воротам автопредприятия. Лавров был новый человек, но уже чувствовал беспокойство. Люди просто так не пропадают – тем более в ситуациях, когда можно позвонить или отправить гонца. На дребезжащей полуторке прибыло подразделение красноармейцев. Три бойца заняли проходную с приказом всех пускать и никого не выпускать, еще трое окружили четвертый гараж, поставив в тупик работающих там людей. Остальные окружили периметр, взяли под охрану здание управы. Неясное чувство подсказывало, что все эти меры – запоздалые.

Старшие лейтенанты Бабич и Осадчий, сверкая корками, вторглись в отдел кадров, где работали четыре женщины. «Военная контрразведка, боже правый, какая честь…» – пробормотала старшая. В приемной и кабинете директора было тихо и безлюдно.

– Товарищ майор, здесь кровь. – Лейтенант Чумаков сглотнул. Он осматривал кабинет. – Смотрите, вот здесь, на шкафу и за шкафом. Ее пытались смыть, но не старались, видно, времени не было – остались брызги…

Оперативники ползали на корточках, выявляя следы на стене и застекленном шкафу. В маленькой уборной с водопроводным краном обнаружили грязное ведро и скомканную тряпку – ею вытирали кровь. Остались разводы в ржавой раковине и на полу. У злоумышленников не было времени наводить порядок.

Офицеры опрашивали оробевших служащих.

Лавров отправил людей по адресам Калымова и секретарши Амусовой – но это выглядело чистой формальностью.

Выстраивалась такая картина. Прибыл с визитом капитан СМЕРШ, сидели в кабинете директора, беседовали. В приемной царила Амусова, никого не пускала. Как-то прорвался Порфирьев Петр Евсеевич – главбух предприятия, нарвался на грубость – директор возился за шкафом (возможно, оттаскивал тело, именно там нашли кровь). Потом эта история с ковром… Половина этажа слышала, как разорялся директор…

Вахтер вспомнил, как ушла на обед Клавдия Игнатьевна, как вышел Калымов, уверив работника, что через пять минут вернется.

Лавров кусал губы. Не успел вступить в должность, а уже все прахом, и репутация военной контрразведки явно не на высоте. Сотрудники опрашивали работников предприятия и вскоре выяснили, что посреди рабочего дня пропали четверо: директор Калымов, гражданка Амусова, работники Штыренко и Рыхлин, к тому же последний занимал должность начальника 4-го гаража. Механики, чинившие самосвал, видели, как Штыренко и Рыхлин вынесли из здания свернутый ковер, потащили за угол. Потом позвали солдат, скучавших на крыльце. Специально не следили, были заняты своей работой. Солдат с тех пор не видели (а если честно, они никого не интересовали). Уехал хлебный фургон…

– А знаете, товарищи… – Автослесарь в промасленном комбинезоне чесал грязными пальцами залысину. – Не мое, конечно, дело, могу ошибаться, но эти двое тащили ковер так, словно его из чугуна сшили. Или завернули в него что-то…

– Или кого-то, – убитым голосом сказал Чумаков. Офицеры нервно схватились за папиросы.

– Что приуныли, товарищи оперативники? – смерил их неприязненным взглядом Лавров. – Улыбнитесь, завтра будет еще хуже.

Одним звонком подняли в ружье районное отделение милиции. Хлебный фургон нашелся в тупике на Лазаревской улице, рядом с оврагом и мусорными свалками. Живых в машине не обнаружили, ключ находился в замке зажигания. К моменту появления милиции машину охаживали подозрительные личности, но, когда заглянули в кузов, быстро смылись.

– Вот видите, милиция работает лучше, чем контрразведка, – заметил Лавров.

«Ворчливый он какой-то, – переговаривались меж собой оперативники. – Но вроде не зверь, не лютует».

Эти люди даже не представляли, как ему хотелось дать волю гневу!

На территорию автопредприятия въехал потерявшийся фургон. За рулем сидел милиционер. с таким видом, словно нашел и вернул государству угнанный бронепоезд.

– Преступники бросили машину, товарищ майор, – отчитался молоденький лейтенант, – Машина целая, но сразу должен предупредить: в кузове… не хлеб.

Взорам предстали мертвые тела. Солдат зарезали, как свиней. Красноармейцы извлекли трупы из кузова, положили на землю. Потом достали ковер, развернули. Злобно запыхтел старший лейтенант Осадчий. Остальные отвернулись. Чумаков смахнул с глаза «соринку», сделал жалобное лицо.

– Это что же происходит, товарищ майор… На той неделе товарища Котляра потеряли, теперь – Володьку Огаревича… На фронте потери были меньше, чем в этом долбаном тылу…

– У Огаревича семья в Свердловске, – вздохнул Еременко. – Жинка такая красивая – он фотокарточку показывал, сыну четвертый год – аккурат перед войной пацана заделал… Эх, знать бы, где упасть…

– Головой надо думать, – огрызнулся Лавров, – а не тем местом, на которое падаете… А вы чего уставились? – Он резко повернулся к милиционерам. – Сами там же будете. Сегодня вы оказываете содействие военной контрразведке – ваше начальство получит соответствующее письменное распоряжение. Тела увезти в морг, изолировать персонал автобазы, особенно в четвертом гаражном блоке. И мне плевать, что у них срывается план и не сбываются социалистические обязательства! Опросить людей на Лазаревской улице – они могли видеть, куда подались душегубы!

– В овраг они подались, товарищ майор, – подсказал Бабич. – Там свалки, лесок, могут пойти в любую сторону или разделиться…

– Значит, простим им эту выходку? – Лавров просверлил глазами подчиненного, и тот пожалел, что открыл рот.

Четвертый гараж был самый невзрачный, сложен из блоков ракушечника – добывали его, по-видимому, здесь же. В гараже стояли три машины, их приказали выгнать. СМЕРШ не церемонился: любое противодействие законным требованиям, игнорирование приказов и – добро пожаловать в известный дом на Большой Приморской, куда легко войти, но трудно выйти!

Пространство очистили, посторонних удалили. Здесь же находилась ремонтная мастерская, стояли верстаки, станки – расточной, сверлильный, фрезерный, компактная гильотина, очень удобная для отрубания пальцев. Пространство замусорили сверх приличий, складывалось впечатление, что намеренно.

Люк обнаружили в дальнем углу, за штабелями пустых контейнеров и бочкотары. На куске брезента лежал разобранный двигатель. Брезент оттащили вместе с металлическим хламом, под ним вскрылась крышка люка. Петли лоснились от масла, крышка не скрипела.

Люди сгрудились на корточках, опасливо глядя в пропасть. Включили фонарь – тусклый «зайчик» забегал по заплесневелому камню, по добротной лестнице, ведущей в подземелье. Кто-то в шутку бросил: «Гранату бы туда, а потом можно заходить».

Алексей отстранил любопытствующего Чумакова, вытянул шею. Спина покрылась мурашками – мало удовольствия смотреть в бездну, которая тоже смотрит на тебя…

– Глубокая каменоломня, товарищ майор, – зачарованно пробормотал Бабич. – И лесенка добротная, для себя делали, часто спускались и поднимались. Навестим подземный мир, товарищ майор?

Алексей колебался. Не всякая ситуация требует безрассудных действий. Он не слышал, как во двор предприятия въехала черная эмка в сопровождении грузовичка «ГАЗ-4». Начальник армейского Управления СМЕРШ полковник Лианозов ворвался, как шторм: распахнутые полы форменного плаща едва поспевали за владельцем. Полковник был невысок, но широк в кости, имел массивную нижнюю челюсть и взгляд, которому бы позавидовал сам Малюта Скуратов. Оставалось лишь гадать, кто ему сообщил о событиях на автобазе.

– Товарищ полковник… – Алексей даже растерялся.

– Что, майор, не ждал? – У полковника был хриплый голос от хронического кашля. Сумрачные тени бегали по лицу, вырубленному из камня. – Что тут у вас? – Он вытянул шею, всмотрелся в черноту колодца. – Ну, собственно, то, чего и ожидали… Доложишь о первых итогах проделанной работы! Ты не стесняйся, понимаю, что первый день на новом месте…

Прозвучало, как угроза: ты не один, кандидатов хватает. Пришлось докладывать, терять драгоценное время. Услышав об очередной гибели оперативника, Лианозов скрипнул зубами – можно понять человека, опытные кадры с неба не сыплются.

– Я говорил тебе, майор, что за ошибки твоих сотрудников расплачиваться будут не только они, но и ты?

– Так точно, товарищ полковник, готов ответить за все ошибки фронтовой контрразведки. Картина ясна. Донос – не ложный, на автобазе орудовали злоумышленники, и визит капитана Огаревича стал для них сюрпризом. Возможно, этот люк – часть их плана. На автобазе действовала группа вражеских элементов, представлявшихся добропорядочными гражданами. Не думаю, что это уголовщина – слишком уж хитры, расчетливы, быстро принимают решения и хорошо подготовлены: убили трех человек, да так, что те и не пикнули. Злоумышленники скрылись: это директор автобазы Калымов Егор Филиппович, его секретарша Амусова Клавдия Игнатьевна, работники четвертого гаража Рыхлин и Штыренко. Мои люди будут заниматься поисками преступников, отработкой их связей.

– Наверняка остались и другие. Ты уверен, что эта четверка – вся вражеская ячейка?

– Склоняюсь к тому, товарищ полковник. Других тут нет. Объект потерян – зачем им оставаться? И не такой уж важный этот гараж, чтобы концентрировать на нем крупные силы. Но объект удобный – Рыхлин руководил гаражом, всегда мог удалить из него посторонних, да и автотранспорт под рукой, и начальство прикроет. С базы пропали только четверо – мы успели перекрыть выходы. Теоретически может остаться кто-то из сообщников, но я не верю. Противник понимает, что мы примем все меры к поиску лазутчиков, просеем персонал и вычислим врага. Так что сомневаюсь, что работа с оставшимися людьми что-то даст.

– Полагаешь, этой дыркой часто пользовались? – Полковник Лианозов задумчиво уставился на люк.

– Полагаю, это важный элемент вражеской инфраструктуры. Под землей – проход на их базу. Уверен, этот лаз не пересекается с другими ходами, которых под городом множество. И посторонние не попадут на их базу, если не знают, куда идут. Такое несложно сделать, товарищ майор, – если задаться целью. Завалить боковые проходы, выставить препятствия, ловушки…

– Согласен, – перебил начальник Управления. – Девяносто процентов, что этот лаз приведет нас к искомой банде. Разумеется, он не единственный, но нам и не нужно выявлять все ходы и выходы. Ждешь, пока я дам отмашку, майор? – нахмурился главный армейский контрразведчик. – Собирай всех людей, что у тебя есть, спускайтесь в лаз, найдите мне эту чертову базу! Ты понимаешь, что есть реальный шанс накрыть группу уже сегодня?

– Есть, товарищ полковник… – в горле пересохло – предвестие недобрых предчувствий. – Разрешите высказать собственное мнение? Прошло два часа, как Калымов и его люди пустились в бега. Они давно в катакомбах и доложили своему руководству о случившемся. По-вашему, они будут сидеть сложа руки? Понимают, что мы попытаемся накрыть их, и уже приняли меры. Мы не пройдем, товарищ полковник, нас заманят в ловушку, будут потери. Нужны серьезные силы, нужны проводники, досконально знающие эти катакомбы…

– Майор, что я слышу? – возмутился полковник. – Да мне плевать на твое мнение! Согласно характеристике, ты волевой и решительный командир, всегда доводишь начатое до конца! Мне тебя рекомендовали как храброго сотрудника, не пасующего перед трудностями! И что я сейчас слышу?

– Прошу прощения, товарищ полковник, это только мнение.

– Действуй, не теряй время. Сколько у тебя людей? Пятеро, кроме тебя? Плюс отделение бойцов. Снимай всех с постов, пусть заступают милиционеры. Возьми троих из моего сопровождения и не думай, что от сердца отрываю. Запасись фонарями… ведь должны быть фонари на этой чертовой автобазе?

Первым в подземелье спустилось отделение сержанта Кучина. Фонари держали через одного. Подрагивала лестница, сваренная из стальных прутьев. Следом погрузились в катакомбы члены опергруппы, автоматчики из охраны полковника.

Прокуренным легким приходилось несладко. Пространство давило, кислород присутствовал в минимальном объеме – чем глубже опускались, тем острее ощущалась его нехватка. Свет плясал по бугристым известняковым стенам.

Одесские катакомбы были рукотворные, углублялись и запутывались столетиями. Виной всему – популярный строительный материал: «понтийский известняк», ракушняк, ракушечник – как только его не называли. Добыча строительного камня под Одессой никогда не прекращалась. Порода, на которой стоит город, – окаменевшее дно древнего моря. Волны здесь плескались миллионы лет назад, давно отступили, дно превратилось в сушу, на которой и выросла Одесса.

Окаменевшие раковины моллюсков превратились в известняк. Их даже видно в толще камня – без всякого микроскопа. Из ракушечника вырезали блоки-кирпичи, ими застраивался город. Деревянных зданий было немного – леса вблизи Одессы не было, строительный материал приходилось брать за тридевять земель.

Для обжига глиняных кирпичей требовалось топливо и масса других затрат. Проще выпиливать кирпичи из ракушечника в подвале строящегося здания и без усилий подавать наверх. Так и строилась старая Одесса. Практически в каждом доме имелся вход в катакомбы. Многие уже замуровали, завалили, но проходов оставалось множество – теоретически можно было спуститься в катакомбы в любом месте Одессы и выбраться там, где нужно, – при условии что есть тропа и вам она известна.

Под землей приходилось плутать, система катакомб была разветвленной. Многие дома, благодаря пустотам под фундаментом, стали проседать, и власти ограничили выработку камня. Под центром города уже не рыли, но за границами старой Одессы продолжалась добыча – на Молдаванке, в Слободке, на Малом и Среднем Фонтанах вблизи береговой полосы…

Подвал под гаражом оказался промежуточной точкой маршрута. Его не использовали под хозяйственные нужды – пространство не позволяло. Головы уперлись в потолок, изобилующий острыми выступами. Люди теснились, наступали друг другу на пятки. Блики мутного света блуждали по полу. Охватывало волнение.

Алексей шипел:

– Всем рассредоточиться, что вы прижались друг к дружке, как страстные любовники?

– Товарищ майор, здесь еще один лаз… – сообщил тягучим шепотом капитан Казанцев. – Тоже лестница, окурки валяются… Здесь люди проходили, совсем недавно… Ящики какие-то перетаскивали, тяжелые, видать, краями глину продавили…

Не хотелось бездумно рисковать чужими жизнями. Солдаты – тоже люди и тоже имеют право еще пожить. Майор на четвереньках перебрался к лазу, осветил внутренности. Каменная лестница вела вниз. Под люком простиралась тьма. Он выдернул из кобуры ТТ, передернул затвор.

– Казанцев, Чумаков, идете за мной, да хорошо смотрите. Остальные – следом, соблюдать дистанцию…

Он опустился на несколько ступеней, осветил пространство под ногами. Лестница продолжалась, но недолго – уперлась в неровный каменный пол. Дальше двигался в темноте, считал ступени. Душа рвалась в пятки. Хуже нет, когда не видишь опасности, но чуешь ее всеми фибрами – тут она! Оттолкнулся обеими ногами, ушел в сторону, ударившись плечом о стену. Темнота молчала. Загорелся фонарь – одновременно плечо ощутило выступ в стене, достаточный, чтобы укрыться за ним.

Проход вел в одну сторону. Валялся битый ракушечник – впрочем, тропа между глыбами была протоптана. Шершавый потолок навис над головой, извивался волнами. В стенах зияли ниши правильной геометрической формы – из них когда-то вырезали кирпичи.

– Следующий! – бросил Алексей. – Да осторожнее, мужики, не спать! – Он продвинулся вперед, до поворота, присел у горки разбитого камня. За углом простирался затейливый коридор – такое впечатление, что стены разбухли от влаги, закруглились, как вмурованные яйца. Потолок висел, напоминая гамак, в котором кто-то отдыхает. Коридор простирался метров на тридцать, а далее снова уходил в сторону. За спиной шумели – спускались автоматчики и члены опергруппы.

– Товарищ майор, куда вы лезете? – догнал его Еременко. – Давайте мы пойдем? Не впервые в этих катакомбах, опыт наработали, а у вас его негусто.

Что правда, то правда: представления об одесских катакомбах у Лаврова имелись самые общие. В керченских катакомбах – бывал, под Николаевом – бывал…

Люди заполнили коридор, передергивали затворы. Команда продолжать движение пока не поступала, народ безмолвствовал.

– Лезут к бабе под юбку, – строго сказал Лавров. – Выбирайте выражения, товарищ капитан. Никому не лезть поперек батьки, пока не отдам соответствующий приказ.

Он вышел за угол, добрался до ближайшего выступа, присел. Подземелье загадочно молчало. Спокойствия не прибавилось. Коридор уходил под уклон, под ногами хлюпала жижа. В катакомбах было прохладно, царила невыносимая влажность. Кто-то говорил, что в подземельях под Одессой всегда одни и те влажность с температурой – независимо от времени года: 96 % и 15 градусов по Цельсию. На глине отпечатались подошвы сапог – кто-то шел навстречу, причем не один. Тропа была истоптана. В трещине камня сиротливо валялся окурок. Алексей достал его двумя пальцами, осмотрел в свете фонаря, зачем-то понюхал. Окурок был длинный – расточительный народ, сделали пару затяжек и выбросили. Папироса «Казбек», ничего особенного, такие продаются по всему городу. Охота здесь кому-то курить – когда дышать-то нечем? Впрочем, дело привычки.

– Всем вперед. Растянуться, на пятки не наступать.

Чумаков и Еременко все-таки обогнали майора, когда он снова присел, чтобы рассмотреть следы. Подошва сапога и задник были стерты, отпечаток почти не читался. Из расщелины в стене торчал еще один окурок. На полу валялась промасленная ветошь – на ощупь и запах – оружейная смазка.

Коридор расширился, человеческий ручеек огибал разбросанные блоки известняка – их напилили давно, но весь этот материал оказался не востребован. Иногда пространство размыкалось, потолок взлетал, потом уступами спускался чуть не до пола, приходилось гнуться в три погибели. Запоминать обратную дорогу становилось труднее, но какая-то ленточка в голове змеилась.

Появилось боковое ответвление. Люди застыли, прижались к стенам. Вернулись Еременко с Чумаковым, сообщили, что правым коридором не пользуются: там крошка на полу, в которую годами не ступала нога человека. Еще один боковой проход – Алексей сунулся в него, но быстро покинул, – в трех метрах от входа был обвал. За узким коридором пространство разомкнулось. От массивной глыбы, исполосованной трещинами, разбегались два прохода – в правом весь пол был усыпан обломками. Вереница людей втянулась в левый коридор. Стены изобиловали выступами – надпиленные заготовки для кирпичных блоков, целые «волдыри», которые приходилось огибать со всей осторожностью.

Капкан замкнулся! Огонь открыли одновременно – спереди и сзади. Бурная автоматная трескотня расколола пространство. Кричали и метались застигнутые врасплох люди, падали убитые и раненые. Противник разделился – часть засела по фронту за грудой битого известняка, другие дожидались в правом коридоре, а когда весь отряд втянулся в параллельный проход, выбрались из него и ударили в спину. Больших сил не требовалось, хватило фактора внезапности.

Это было форменное побоище! Лавров повалился при первых же выстрелах, откатился к стене, где имелась ниша. Вспыхнул висок от удара об острый нарост, майор временно выбыл из реальности, в глазах заметались искры, по виску что-то потекло. Огонь не смолкал, выли пули, рикошетили от стен. Выжившие с запозданием открыли огонь, кто-то успел закатиться за выступ.

В первые мгновения невозможно было понять, что происходит. Царила неразбериха. Лавров что-то кричал, срывая голос, кашлял в дыму. Он предупреждал начальство, черт возьми! В хвосте колонны надрывался Осадчий: всем в укрытия, держаться!

Лавров куда-то полз, стиснув зубы. В дыму мелькали люди, жалобно стонал и бился в корчах раненый. Люди высовывались из-за камней, посылали в темноту короткие очереди и снова прятались. Застонал подстреленный боец, отвалился от стены и распростерся на камнях, с головы слетела солдатская фуражка. Алексей схватил его автомат, приподнялся. Но тут же рухнул – над головой разлетелся свирепый рой. В тылу удалось наладить оборону – ППШ стучали дружно, матерились живые. Различались выкрики Осадчего и Бабича. Гавкали офицерские ТТ. По курсу все было сложнее, там валялись тела, двое еще подавали признаки жизни, пытались ползти. За выступом кто-то спрятался, высовывался, стрелял из пистолета. По камням стучали пули, выбивая крошку. Валялись фонари, многие еще работали, создавая жуткую подсветку. Из темноты разражались вспышки автоматных очередей.

Ругался Казанцев, пытаясь сбросить с себя мертвое тело. Стрелок за выступом оказался Павлом Чумаковым – осветилось перекошенное лицо. Лейтенант высадил последнюю обойму, прохрипел: «Еременко, прикрой!» – но никто не прикрывал. Пули стучали в сантиметре от головы, сбивали с выступа целые пласты. Лавров перекатился за неподвижное тело.

– Чумаков, ты как?

– Бывало лучше, товарищ майор… Патроны кончились, не знаю, где брать… Не выйти нам отсюда…

– К стене прилипни, не шевелись…

На другой стороне прохода имелся подобный выступ, за ним Лавров и скорчился, бил из автомата по беснующимся огонькам. За спиной хрипел Казанцев, он передвигался, согнув ноги, прижимался к стене. Оторваться от нее – значит, подставиться под пули.

– Товарищ майор, у меня граната… Это лимонка, с мертвого бойца снял…

– Молодец, давай сюда… – он изогнул руку в локтевом суставе, в ладонь улегся ребристый комок металла. Пришлось разжать левую руку. Выскользнул автомат, упал на землю, произведя самопроизвольный выстрел. Алексей прижался к шершавой стене, разжал усики, выдернул чеку. Выждал пару секунд, чтобы уж наверняка и не успели швырнуть обратно, – отправил в глубину коридора по навесной траектории. Снова вдавился в стену, заткнул уши, чувствуя, что сейчас будет что-то невероятное…

Рвануло так, что закачался мир. Взрывная волна оторвала кусок от выступа, бросила на хрипящего Казанцева. Кувыркался, потешно вереща, лейтенант Чумаков. По курсу перестали стрелять. Катакомбы были прочные – выдержали. В стане противника стонал раненый. Его оттащили, ноги стучали по камням. Как-то машинально отметилось: в тылу тоже не стреляют.

– Эй, на Камчатке, есть живые? – крикнул Казанцев.

– Есть немного… – отозвался Осадчий. – Пару супостатов положили, остальные ушли…

– Убедитесь, что ушли! – выкрикнул Лавров. Впрочем, не маленькие, сами должны понимать. Он подхватил автомат, оторвался от выступа, припустил по коридору, сгибаясь, как неандерталец. «Подсветка» пока сохранялась – два фонаря продолжали работать. Он добежал до угла, сел на корточки. Интуиция молчала – значит, чисто. За спиной заскрипела крошка, заметался свет по стене – подбежал Казанцев с фонарем.

– Что там, товарищ майор?

– Не знаю, Казанцев, не умею смотреть через стену… Ну что, готов к труду и обороне? Давай одновременно – три пятнадцать!

Он выбросил упругое тело за угол. Одновременно Казанцев перелетел через проход, прижался к стене. Загремели два автомата, и снова ушам стало больно. Коридор не отвечал – неприятель отступил. Казанцев поднял фонарь, осветил страшные стены, черную дыру провала по курсу. На полу отпечаталась кровавая дорожка, она убегала в темноту.

– За мной, Казанцев, малым ходом. Остальные подтянутся. Нельзя спустить им такое с рук…

Он шел, прижавшись к стене, произвел в пустоту несколько выстрелов. Снова притормозил, остановив локтем оперативника, выбил пустой магазин, ругнулся, вспомнив, что нет при себе ни подсумка, ни запасных дисков. Даже автомат не свой, а позаимствованный! Он вынул ТТ из кобуры, передернул затвор. Именно эта задержка и спасла им жизнь!

Встречу подготовили, а засада в пути оказалась лишь прелюдией! Задрожала земля под ногами, качнулись стены, короткий, но зловещий гул, словно предвестник землетрясения… Он все понял, схватил за шкирку растерявшегося капитана, что-то дико закричал. Они побежали по коридору, отбивая о стены бока.

Казанцев выронил фонарь, и все стало просто замечательно! За спиной прогремел взрыв, стали осыпаться камни, просел и обвалился потолок. Взрывная волна ударила по спинам вместе с пылью и крошкой, опрокинула, сплющила. Заломило кости, как-то подозрительно извернулась шея, а тут еще сверху навалился Казанцев, ударил по ключице прикладом. Это было незабываемо. Грохот – хоть святых выноси.

Грудную клетку невыносимо сдавило, в глазах метались искры, потом наступала полная темнота. Офицеров засыпало крошкой, они отчаянно возились, Алексей стряхивал с себя подчиненного. Тот сообразил, что от него требуется, отвалился. Рвота подступила к горлу, майора качало, он встал, держась за стену. Подбежали остальные.

– Товарищ майор, вы целы? – озабоченно просипел Чумаков.

– Да иди ты… – приступ кашля сразил наповал, Лавров кашлял и не мог остановиться, выплевывал темные сгустки. Молодой лейтенант бросился к Казанцеву, схватил за грудки.

– Вадим, ты живой?

– А без этого никак? – Капитан поднялся на ноги, оглашая пространство «старческим» кряхтением. – Паша, уйди к чертовой матери, без тебя тошно…

Они могли передвигаться самостоятельно. Крики разносились по подземелью: жив наш «новенький» майор! И Казанцев жив!

Алексей отобрал у кого-то фонарь, заковылял к обвалу, держась за стену. Сколько раз он был на волосок от смерти, ходил по самому краю – и еще один в копилку.

Решение начальства отправить людей в катакомбы было ошибочным. Враг не мог не исправить свою ошибку. Но майор понимал полковника Лианозова: возникла возможность одним махом накрыть банду. И какой же полковник упустит такую возможность? А жизни солдат вторичны – баб на Руси навалом, еще нарожают…

Подходить к завалу было опасно. Хорошо хоть потолок не обрушился по всей длине коридора. Проход упирался в груду камней, справиться с разбором могла лишь тяжелая техника.

Алексей уныло разглядывал нагромождение известняка. В голове еще шумела перестрелка, тошнота не унималась. Проход на свою базу противник закупорил надежно, и все, что было сделано ранее, стало бесполезным. Напрасно погиб капитан Огаревич, напрасно погибли люди в подземелье – а их, по-видимому, много…

Он побрел назад, уперся в мертвые тела, среди которых ковырялись немногие выжившие. Фонари пристроили на каменных выступах – освещения хватало. Потрясенный Паша Чумаков сидел на коленях, усиленно моргал, прогоняя с глаза слезу. Старший лейтенант Бабич тщетно искал пульс у неподвижного Еременко, заглядывал в зрачок, прикладывал ухо к окровавленной груди. Казанцев прикуривал папиросу, тряслись руки.

– Бесполезно, Петруха, – уныло бормотал долговязый Бабич. – Он целую очередь на грудь принял, после такого не выживают. Остались мы без нашего Еременко…

Счет бессмысленным смертям безобразно зашкаливал. Лавров потерянно блуждал среди тел. В отделении сержанта Кучина погибли шестеро, включая самого сержанта. У двоих – легкие ранения. Прыщавый курносый мальчишка получил по пуле в каждую ногу, истекал кровью, над ним корпели двое, затягивали жгуты на бедрах, резали суровую ткань, чтобы наложить бинты. Походные аптечки имелись в вещмешках. Из трех автоматчиков, выделенных полковником Лианозовым, уцелели двое, они сидели у стены и жадно курили, тупо таращась на мертвого товарища, у которого под головой скопилась лужа крови.

– Вставайте, бойцы, – приказал Алексей. – Обследовать правый коридор и доложить. Проявлять осторожность – эти сволочи вылезли из него, когда объявились в нашем тылу.

Энтузиазмом эти двое не горели, но ушли выполнять. Осадчий и Бабич отправились в обратный путь – вызывать подкрепление и медиков. Майор Лавров опустился на пол – не было больше сил блуждать. Злость душила – он сделал все что мог, но, как обычно, самого главного не сделал! Папироса не пошла – напал кашель, он откинул голову, совладал со стреляющей болью в виске. Уже забылось, что ударился этим местом, лопнула кожа, и если не остановить кровотечение, то станет совсем плохо…

Вернулись автоматчики, доложили о проделанной работе. Правый коридор пуст, противник ушел, сделав свое черное дело. Он тоже понес потери, пострадавших забрали с собой, вошли в один из боковых проходов и подорвали потолок. Там воняет гарью, и проход завален. Очевидно, подрывы произвели одновременно, и они слились в один. Разобрать теоретически можно, но какой смысл? Враг уже далеко, и только ему известна дорога в лабиринте.

Алексей отмахнулся: свободны. Коридор наполнялся шумом – со стороны автобазы шла подмога…

Глава третья

– Выглядишь дерьмово, майор, – заключил полковник, смерив Лаврова неприязненным взглядом. Он уже был в курсе последних событий, и стеклянная пепельница на столе неудержимо наполнялась окурками. – Ты вообще сам-то как?

– Головой ударился, – объяснил Алексей. – Жить буду. В отличие от тех… кто не будет.

– И что теперь с тобой делать? – Полковник пожирал его тяжелым взглядом – Снять тебя, едва назначенного? Под трибунал отдать?

– Воля ваша, товарищ полковник. Но, если помните, я был против немедленной операции, и даже объяснил почему.

– Значит, меня снять и – под трибунал? – Взгляд начальника отяжелел до крайности.

– Я такого не говорил, товарищ полковник.

– Ладно, черт с тобой… – Лианозов шумно выдохнул. – Допускаю, ты не имел времени подготовиться и толково провести операцию. Возможно, в чем-то ты был прав – мы с тобой поспешили, да и я погорячился. Думаешь, я черствый сухарь? – вспылил полковник. – Думаешь, мне плевать на жизни тех солдат?

«Думаю, да», – подумал Лавров. Но в этом не было вины полковника Лианозова. Такая сложилась система в действующей армии и всех ее «боковых побегах». Солдатские и офицерские жизни значения не имели. Ценился результат.

– Сколько человек по факту в твоем отделе?

– Без меня четверо – Казанцев, Чумаков, Осадчий, Бабич. Могло быть больше – только сегодня погибли двое, Огаревич и Еременко. Я уж не считаю майора Котляра…

– Ладно, не совести меня. Наши предположения, майор, были верны. Во всяком случае, какая-то банда, причем не уголовники, действует в городе, наводит шорох, и какие у нее перспективные задачи, боимся даже предположить. Работайте, майор. Сроки выполнения назначать не буду, чтобы не нагонять на вас дополнительный страх, но помни, что каждая минута на счету. Действуйте по двум направлениям: фиктивный партизанский отряд – это раз. События, привязанные к автобазе, – это два. Возможно, дела придется объединить. Ищите директора Калымова, секретаршу и тех двух хмырей. Отследить их связи, контакты – кто такие, как пробрались в наши структуры. Первым делом выяснить – не находились ли эти люди в период оккупации в партизанских отрядах. Если подтвердится, будет еще один шанс нащупать нашу клиентуру. Историю с побоищем в каменоломнях постараюсь замять – нам только разбирательств не хватало. Иди, работай, майор… И, слушай, сходи в медсанчасть – а то вид у тебя, прямо скажем, не боевой.

Голова трещала, как сухой валежник в топке. Медсестра в лазарете промыла рану на виске, зашила, чем-то помазала и по секрету призналась, что это самый легкий случай на текущей неделе. Обычно все сложнее – огнестрельные ранения, колотые и резаные раны, раздробленные конечности. И подобных случаев на дню – несколько десятков. Мирная жизнь в освобожденном городе – это вам не отдых на курорте.

Но голова болела, и что-то ей внушать было невозможно. Майор глотал таблетки, пил остывший чай, смотрел за окно на улицу Фасадную, где в тиши аллей стоял невзрачный особняк, второй этаж которого занимало Управление СМЕРШ. Вывеска на двери отсутствовала, но снаружи, у ворот, где прогуливался часовой, висела табличка «Отдел вещевого снабжения» – и что это означало, не знал никто.

Посторонние сюда не совались. На первом этаже когда-то работало ателье готового платья, но сейчас витрины были заколочены, а на двери висел амбарный замок. На воротах, рядом с упомянутой табличкой, красовалось объявление для непонятливых: «Ателье не работает».

Под особняком были приличные подвалы, которые никогда не пустовали. Вход в Управление был с обратной стороны здания, где секретность обеспечивали густые каштаны и кирпичный забор. Неподалеку пролегала Дерибасовская улица, в нее втекала Ришельевская (ныне Ленина), и в голову постоянно лезла блатная песня: «Как на Дерибасовской, угол Ришельевской…»

Сотрудники отправились по делам – Лавров каждому расписал задачу и обозначил сроки. Народ был мрачен, подавлен, смотрели тяжело – шутка ли, потерять за полдня двоих товарищей, а взамен приобрести совершенно непонятного начальника. Впрочем, Паша Чумаков посматривал не так, с физиономии не сползала задумчивость – верно ли он понял, что этот майор в катакомбах спас ему жизнь?

Начальство придало группе еще одно отделение пехотинцев (смертники – высказался Бабич), у них имелся бывалый «ГАЗ-4» и строгий приказ выполнять распоряжения контрразведки. Органам внутренних дел, должностным лицам и всем сознательным гражданам предписывалось то же самое.

Оборона Одессы в 1941 году продолжалась два с половиной месяца. Немецкие и румынские войска окружили город с суши, постоянно рвались в атаки. Не одна дивизия разбила здесь лоб. Город взять не могли. Немногочисленные части Отдельной Приморской армии стояли стеной. Обороне содействовала Одесская военно-морская база, Черноморский флот. Мирные жители вступали в ополчение, возводили оборонительные укрепления. Под Одессой сковали огромные силы противника. Враг превосходил во всем – в живой силе, в вооружении. Но попытки овладеть городом разбивались о стойкую оборону.

Блокировать Одессу с моря немцам не удалось. Водным путем осуществлялось снабжение. Береговые батареи, корабли Черноморского флота поддерживали оборону огнем своих орудий. Кольцо постепенно сжималось, войска отходили, яростно сопротивляясь. В городе объявили осадное положение, возводились оборонительные рубежи. До 10 августа бои велись на дальних подступах, провалились попытки противника с ходу овладеть Одессой.

У Аджалыкского лимана морская пехота уничтожила немецкий десант – роту парашютистов в красноармейской форме. Потом в атаку пошло все, что удалось собрать противнику – 12 дивизий и 7 пехотных бригад атаковали по всей ширине фронта. Советские войска с боями отходили на новый рубеж обороны. Не было паники, самовольного оставления позиций.

Через день из Одессы на восток ушел последний поезд, и немецко-румынские войска перерезали ветку железной дороги, полностью блокировав Одессу с суши. В бой вступили последние резервы, включая суда Черноморского морского пароходства. Из местных жителей создавались истребительные батальоны, отряды обороны и даже женский оборонительный батальон числом около тысячи человек. В городе строили баррикады. Городские предприятия переориентировались на нужды обороны, производились бронепоезда, минометы, траншейные огнеметы. Именно в осажденной Одессе сконструировали знаменитый НИ-1, «Одесский танк» – фактически трактор, несуразное чудовище, исправно выполнявшее задачи на передовой.

Одесса не сдавалась. 19 августа был создан Одесский оборонительный район. К защите города привлекалось население, способное держать оружие. Из Новороссийска переправлялись подкрепления – пехота, дивизионы реактивных минометов. Врага остановили на подступах к городу. К концу сентября части Отдельной Приморской армии отступили от одесских лиманов. Начался артобстрел города.

22 сентября советские войска нанесли комбинированный контрудар в районе Григорьевского лимана. Несколько румынских дивизий были полностью разгромлены, захвачено вооружение, освобождена советская территория. Положение на фронте стабилизировалось, прекратились обстрелы порта и акватории. Приближалась зима, началась подготовка войск к долгой обороне.

28 сентября был нанесен еще один контрудар в Восточном секторе – и снова противник бежал, бросая технику. Город мог продержаться и зиму, и даже больше. Ничто не мешало вообще не отдавать Одессу. Но осложнилась обстановка на Южном фронте, требовались войска для обороны Крыма, и Ставка приняла решение перебросить войска Одесского оборонительного района на Крымский полуостров.

Но 2 октября защитники города опять перешли в контрнаступление, разгромили четыре румынских батальона, захватили десятки орудий. Каково же было разочарование бойцов, когда поступил приказ отойти на исходные позиции! Но боевой дух не утратился, и снова потрепанные войска отразили широкомасштабное наступление по всему фронту. Отход прошел почти без потерь, в условиях непосредственного соприкосновения с противником. В Крым по морю перевезли около 90 тысяч военных, 15 тысяч гражданского населения, много танков, бронеавтомобилей, орудий. Операция завершилась 16 октября 1941 года – из порта вышел последний транспорт и взял курс на Севастополь. Но прошел еще целый день, прежде чем противник осмелился войти в Одессу. Румыны боялись ловушек и сюрпризов. И только к вечеру неприятельские части стали растекаться по улицам города…

Больше двух месяцев Одесса сдерживала напор группы армий «Юг», отвлекала и сковывала 18 вражеских дивизий. Противник только убитыми потерял больше ста тысяч человек.

Эвакуировали треть городского населения, вывезли оборудование крупных заводов, музейные ценности, картинные галереи. Румынская армия была настолько измотана, что ее отвели в Румынию на отдых и переформирование. Советская пропаганда не лукавила: войска выполнили свою задачу: измотали противника, нанесли урон и только после этого, сохранив боеспособность, покинули Одессу…

Майор Лавров с мрачным видом перебирал сохранившиеся архивные документы, делал пометки. Два с половиной года оккупации – такое не для слабонервных. Захватив Одессу, оккупанты устроили резню – уничтожали пленных красноармейцев, коммунистов, евреев, цыган. В городе зверствовали гестапо и румынская сигуранца. Удивительная вещь – казалось, все население грудью встало на защиту города, записывалось в ополчение, сутками работало на строительстве укреплений. Откуда же взялось столько предателей и соглашателей?

Сотрудники НКВД уже месяц тонули в делах, работали круглосуточно. Фабриковать дела не имело смысла – реальные виновные были повсюду. Одесситы массово сотрудничали с оккупантами. Кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. Одни это делали по убеждению, другие – чтобы выжить, прокормить семьи – что, естественно, не служило оправданием.

За месяц работы в освобожденном городе вскрылся некрасивый факт: проверку в НКВД не прошли 50 тысяч горожан! На допросах они мямлили, оправдывались: дескать, немцы проводили мобилизацию, а всех недовольных расстреливали. Образцовый социалистический город был отброшен в «доисторические» времена капитализма. Оккупанты приветствовали частный бизнес – открывались лавочки, рестораны, кафе, частные магазины, мастерские. Одесситов, лишенных собственности при большевиках, восстанавливали в правах. Жизнь в городе возвращалась в дореволюционное русло. В школах преподавали закон Божий, румынский язык – ведь Одесса стала частью румынского Губернаторства Транснистрия!

Часть населения жила сытно и размеренно. Но большинству досталось. Треть населения города к началу войны составляли евреи, и далеко не всем удалось бежать. Когда фашисты вступили в Одессу, в ней оставалось сто тысяч евреев. А когда войска 3-го Украинского фронта выбили из Одессы оккупантов, не насчитали и шестисот евреев. Волосы вставали дыбом от этих цифр.

Первая карательная акция после захвата Одессы: кучу народа (евреев, военнопленных) согнали в пустующие пороховые склады за городом и сожгли. Евреев расстреливали, вешали на столбах и деревьях, угоняли в Германию в качестве дармовой рабсилы, отправляли в концлагеря в Одесской области, где неизбежная смерть была лишь вопросом времени.

900 дней оккупации – две стороны одной медали. Одна страница – героическая, другая – постыдная. Румыны на здании своей администрации установили подобие почтового ящика «для жалоб и предложений». Потом передумали, убрали – ящик переполнялся каждый день, не успевали читать. В городе видели машину с громкоговорителем, она вещала единственную фразу: «Одесситы, прекращайте доносить друг на друга!»

Местных жителей приглашали на службу во вспомогательную полицию – желающих было так много, что устраивался конкурс. Местные работали при оккупантах водителями, поварами, уборщиками, прачками, занимались вопросами снабжения, служили в полиции порядка, охраняли и конвоировали арестантов, приводили в исполнение смертные приговоры. Слово «дворник» стало символом доносительства. Знающие люди тихо говорили: если отправить на Колыму всех, сотрудничавших с режимом, то Одесса опустеет, а Колыма распухнет…

За месяц органы НКВД задержали несколько тысяч человек. За многие художества следовало расстреливать на месте. Заместитель первого секретаря обкома товарищ Садовный, которому поручили возглавить подполье, сгрузил это дело на своего заместителя – и тот сдал сигуранце три сотни подпольщиков, которых немедленно расстреляли. В успешную партизанскую группу товарища Молодцова румыны внедрили своего агента – бывшего капитана Красной Армии молдавской национальности – и группа в полном составе переехала в застенки…

– Разрешите, товарищ майор? – В помещение заглянул капитан Казанцев.

– Входи. Уже закончили?

– Работаем. Ребята – кто где. Признаться честно, товарищ майор, все из рук валится. Невозможно привыкнуть к тому, что Огаревича и Еременко больше нет. Еще утром всем составом работали. Огаревич хвастался, что припрятал бутылку армянского коньяка, нужен только повод и полчаса свободного времени, чтобы ее выпить… Ладно, не о том я. Держите, из личных дел вырезали. Собственно, за этим и заскочил. – Капитан положил на стол несколько фотографий. – Это Калымов, его секретарша Амусова, начальник 4-го гаража Рыхлин и рабочий Штыренко.

Алексей бегло просмотрел фотоснимки. Обычные лица советских людей, в них не было ничего примечательного. Секретарша, невзирая на возраст, была миловидной, смотрела на фотографа с лукавинкой.

– Хорошо, спасибо. Что-нибудь уже выяснили?

– Эту четверку как корова языком слизала. Подозреваем, их переправили в катакомбы и в скором времени будут выводить за линию фронта. Пользы от них уже нет – такие снимки есть у каждого постового. Банда идеально влилась в наше общество – люди не верят, что они были не теми, за кого себя выдавали. Видно, в школе по подготовке диверсантов получали хорошие отметки…

– В партизанском движении эти четверо не участвовали?

– Таких сведений нет, товарищ майор. И коллегам об этом неизвестно. Участвуй кто из них в партизанском движении, это бы не скрылось. Рыхлин и Штыренко во время оккупации находились в городе. Сведений о сотрудничестве с оккупантами не имеем – помимо их работы, конечно. Но это мелочовка. Рыхлин трудился на судоремонтном заводе, там латали немецкие катера; Штыренко – в трамвайных мастерских. Первый развелся перед войной, семья неизвестно где. Штыренко – холостяк. Сведения о родственниках отсутствуют. Имеются адреса квартир. По местам проживания устроены засады, но сомнительно, что они туда придут. По свидетельству коллег, оба нелюдимые, неразговорчивые, часто задерживались после работы. Амусова и Калымов прибыли в город с первой волной – 12 апреля текущего года. Калымов – местный, служил в армии на капитанской должности – был зампотехом в автомобильном батальоне. Ранение, госпиталь, перевелся на гражданку, жил в эвакуации в Липецкой области, член партии. Семья, судя по личному делу, осталась в Липецке, но, убежден, что это разработка абвера и факт едва ли достоверный. Эти сведения – поверхностные, будем копать дальше. Амусова родом из Ворошиловграда, появилась в Одессе в тот же день, что и Калымов, кандидат в члены КП(б)У, проживает в общежитии текстильной фабрики, где имеет собственную комнату, хорошо знакома с заместителем районного секретаря товарищем Былининым… Это амурная история, которую она всячески выпячивала. Товарища Былинина, разумеется, проверят после соответствующего разрешения, но это нам ничего не даст…

– Товарища Былинина искренне жаль, – усмехнулся Алексей, – поскольку потеряет он не только репутацию. В следующий раз будет разборчивее в связях. Что-нибудь еще?

– Да. На улице Некрасовской нашли и не смогли опознать мужской труп. Сейчас над ним колдуют милицейские криминалисты. Нашли за мусорной свалкой, недалеко от спуска в канализационный коллектор. Мужчина средних лет, без характерных примет, одет в штатское, при себе никаких документов. Несколько пулевых ранений. Единственное, что смог сказать медик – застрелен из ППШ. Какое-то время жил, его тащили, оторвали каблуки… – Казанцев многозначительно замолчал.

– Наша работа, хочешь сказать?

– Так и есть, товарищ майор. Один из тех, кто на нас напал. Сообщники пытались его вытащить, но, видать, совсем был плох – помер. А может, добили, чтобы не мучился, и выбросили в первом попавшемся безлюдном месте. Следы ведут в коллектор. Пытались туда спуститься, но такие лабиринты, товарищ майор…

– Хватит, уже спустились. И эти последствия еще разгребать и разгребать. Сдох – и ладно. Надо распространить его посмертное фото, может, кто узнает.

– Сделаем.

– Хотя, я сомневаюсь. Сумей его опознать с последующим ущербом для банды, не стали бы выбрасывать на свалку. Сожгли бы, на худой конец обезобразили лицо. Что на автобазе?

– Персонал изолирован, проводятся допросы. Собираем сведения по подозреваемым. В штате гаража двенадцать человек, и все как один твердят, что ничего не знали. Рыхлин и Штыренко вели замкнутый образ жизни, с народом не откровенничали. Иногда оставались после работы под разными предлогами. Работники милиции, кстати, недовольны. Они получили приказ содействовать контрразведке, но все равно ворчат. Мол, раз убили смершевца, так пусть СМЕРШ и расследует. Вслух претензии, конечно, не высказывают, боятся…

– Пусть только попробуют высказать. Надо поработать с вахтерами. Доставляли же какие-то грузы, вводили и выводили посторонних – и чтобы вахтеры ничего не знали? Не поверю. Об этом знали бы даже слепые и глухие.

– Возможно, товарищ майор, – сокрушенно вздохнул капитан. – Посторонних на автобазе в ночное время иногда замечали, но начальству виднее, значит, так надо. Проблема в том, что в ограде за 4-м гаражом обнаружен замаскированный лаз. Там устроили свалку, и дыру засечь не так-то просто. Классика. На вид все цело, но две доски можно отогнуть и вынести с территории хоть слона. А за забором – лог, частный сектор, в котором половина домов пустует. Можно вывести и привести целую роту…

– Паршиво…

– Опросили людей на Лазаревской улице, где злоумышленники бросили машину. Их видел в окно местный пьяница. Мужчина – инвалид, из дома не выходит, глушит горькую и сутками сидит у окна. Откуда добывает средства на выпивку – загадка. Но этот вопрос не к нам. Мужику плевать на все, бывший фронтовик, но участкового боится. Он видел, как машину загнали в тупик, двое ехали в кабине, двое в будке, мужчина помог спуститься женщине. По описанию – наши клиенты. Вели себя спокойно, не разговаривали, не ругались. Закрыли машину, спустились в овраг… Инвалид еще не выпил, только собирался, поэтому был в относительно ясном уме и трезвой памяти. Сам прыгает на одной ноге, а бил себя копытом в грудь, дескать, я за советскую власть последнее здоровье отдал…

– В Одессе это широкая практика, – усмехнулся Лавров. – За годы оккупации похвастаться городу нечем. С оккупантами сотрудничали тысячи, стучали друг на друга с упоением. А теперь вдруг все такие чистые, беззаветно боролись с захватчиками…

– До смешного доходило, – поддержал Казанцев, – в НКВД в первую неделю после освобождения очереди из таких выстраивались. Одни сами приходили, других гнать пришлось. Конвойных не хватало, чтобы доставить всех этих «борцов с оккупантами». Мы потом объяснительные читали, ржали, как подорванные. Некий Кравчук открыл сапожную мастерскую – специально, как он уверял, чтобы нанести вред немецко-румынским оккупантам. Мол, некачественно чинил обувь – кому-то гвозди забывал прибить, чтобы подошва отвалилась, другим задники подбивал, чтобы ноги стирали и воевать не могли. Смех да и только. Да попробовал бы он халтурить – мигом к стенке бы поставили… Одна семейная пара, фамилия, дай бог памяти… Тарасенко, открыла питейное заведение на улице Ланжероновской – специально по заданию подполья, чтобы спаивать оккупантов и тем самым проводить подрывную работу с целью ослабления вражеской власти. И так убедительно рассказывали, перебивали друг друга – заслушаешься. Внесли, в общем, свой вклад в правое дело. Сейчас они на Колыме, раскаиваются сильно – ну, если доехали… А еще одна деятельница, до революции владела небольшим кафе, и органы ее проморгали – при фашистах открыла закусочную, кормила господ офицеров деликатесами, расшаркивалась перед ними, лично бежала к каждому посетителю с поклоном. Так разорялась на допросе, прямо с пеной у горла: мол, не просто так угощала офицеров, а скармливала им мышьяк – небольшое количество, чтобы не сразу подействовало, а постепенно, и ее заведение осталось вне подозрений. Неиссякаемая фантазия у одесситов, товарищ майор. Не поверили ей только, неоднозначная репутация у дамочки – там вроде на расстрел тянуло… В Одессе даже для научных сотрудников при немцах нашлась работа, представляете? В мае 42-го создали, ни много ни мало, институт антибольшевистских исследований – на полном серьезе, проводили углубленную научную работу, читали лекции, устраивали встречи с представителями других порабощенных народов… Слово «порабощенных» я взял в кавычки, товарищ майор, – спохватился Казанцев.

– Я понял. Ну, и где они сейчас, эти ученые мужи?

– Кто где. Одни дельфинов в море кормят, другие с немцами сбежали, третьи выкрутились и будут обучать наших студентов основам марксизма-ленинизма. Увы, товарищ майор, всех привлечь к ответственности не удастся, слишком большой процент горожан сотрудничал с оккупантами. Но были случаи не тяжелые – лет на пять-шесть сибирских лагерей, а были и такие, что спускать нельзя… Заговорился я с вами, – спохватился офицер. – Побегу, наши до сих пор на автобазе работают…

Оперативник козырнул и испарился. День клонился к вечеру, голова была пустая, как котелок голодного пехотинца. Напевая под нос «На Дерибасовской открылася пивная», Алексей придвинул себе тонкую стопку личных дел сотрудников отдела, стал их перелистывать. Дела Огаревича и Еременко убрал подальше – мир их праху. С живыми надо работать.

Самому старшему – Валентину Бабичу – было тридцать пять, самому молодому – Павлу Чумакову – двадцать шесть. У всей четверки – солидные послужные списки.

Казанцев учился на техника-инженера в калужском филиале московского технического вуза, имел диплом, но на гражданке не работал ни дня. Офицерские курсы перед войной с белофиннами, брал Выборг, потом – работа в Особом отделе, Карельский фронт, перевод – закалял душу и тело в волховских болотах, снова перевод – в южную группу войск, теперь уже в качестве сотрудника контрразведки.

Пашка Чумаков, уроженец Астрахани, служил в батальонной разведке. Отличился в Орловско-Курской операции, когда сломали хребет фашистскому зверю, перевелся в новое ведомство – СМЕРШ, ловил шпионов и диверсантов под Смоленском. В Отдельной Приморской армии оказался перед началом Керченской операции глубокой осенью 1943-го, участвовал в освобождении Николаева, потом был переброшен в Одессу, когда в освобожденном городе начался кадровый голод.

Осадчий – родом из Запорожья, Бабич – из сибирской глубинки, где до войны работал участковым милиционером. В первые военные годы оба служили в особых отделах, перевелись из-под опеки НКВД в Наркомат обороны – продолжали выявлять вражескую агентуру в советском тылу. Бабич был женат – семья в полном составе дожидалась кормильца в Читинской области, репрессиям никто из них не подвергался, отец работал на оборонном заводе.

Семье Осадчего повезло меньше – родители погибли под бомбежкой во время эвакуации, один из детей скончался от вспышки тифа на пересыльном пункте. Больная супруга с дочерью проживали в Пензе, как-то выкручивались, жена подрабатывала в бухгалтерии на хлебном комбинате.

Алексей захлопнул последнюю папку, задумался. Самого изрядно потрепало. Жениться не успел, перед войной встретил женщину своей мечты – провели вместе пару дней и поразились. Учились в одном классе, не замечая друг друга, у каждого была своя компания. Юлька похорошела, да и он, по ее словам, возмужал и стал чертовски хорош. Искра проскочила – и что ей раньше мешало? Девушка окончила медицинский институт, работала хирургом, а он уже носил шпалы в петлицах, а на родину, в Севастополь, прибыл в отпуск. Все произошло стремительно, любовь до гроба, невероятные ощущения, уладил вопрос, чтобы взять ее с собой в Минск, подыскал достойное место в республиканском госпитале… И вдруг – 22 июня, «Киев бомбили, нам объявили…» Спешным порядком обратно в часть, Юлька рыдала, умоляла остаться живым. Злая ирония – он-то выжил, а Юлька, как написали родители из эвакуации, погибла под бомбежкой. Фашисты утюжили Северную бухту, а Юлькин госпиталь находился на улице Ленина недалеко от Артбухты и Графской пристани… Он наводил справки по собственным каналам, требовал подтверждения. Все оказалось верно: девушка погибла, выводя раненых из госпиталя. Бомба разорвалась неподалеку… Тоска обуяла страшная, ходил черный, бездумно рисковал, потом опомнился, взял себя в руки. Но на душе остался жирный рубец. Под Керчью не сдержался, лично расстрелял экипаж немецкого бомбардировщика – самолет подбили, пилоты выпрыгнули с парашютами и рассчитывали на уважительное отношение в плену. Начальство прикрыло, предложило раз и навсегда остудить голову, пока не довел себя до греха…

Он воевал на Северо-Кавказском фронте, участвовал во взятии Крымского плацдарма, шел с войсками, освобождающими Николаев. Восемь дней назад получил постановление о переводе в Одессу, где обстановка складывалась не радужная. Сначала присматривался, ходил по городу. С полковником Лианозовым беседовали на нейтральной земле – оба были в штатском. Начальство выделило старенький ГАЗ-64 под служебные нужды, предоставило пустующую квартиру на Молдаванке – с расчетом, чтобы посыльный мог добежать за восемь минут.

В свободные часы Лавров бродил по старой Одессе, где не был несколько лет, побывал на Потемкинской лестнице, любил пройтись по Приморскому бульвару, где в вечерние часы опять становилось людно. Навестил Маразлиевскую улицу, где строили самые красивые в Одессе дома, Малую Арнаутскую, Дерибасовскую – переименованную в улицу Чкалова, хотя новое название не приживалось. Не все так плохо было в Одессе. Насчет сотрудничества с оккупантами… Предателей и соглашателей набралось достаточно, и все же население сопротивлялось. В катакомбах прятались партизаны, устраивая вылазки, работал подпольный обком, по городу были разбросаны ячейки сопротивления. Подпольщики провели не одну успешную акцию. Самая блестящая – взрыв «дома офицеров» на Маразлиевской улице, где под обломками погибли две сотни высокопоставленных румынских и немецких офицеров.

В плен перед уходом из Одессы угодил румынский офицер, при нем нашли любопытные документы: в частности, указывались здания, где планировалось разместить оккупационные учреждения. План сработал. Для сигуранцы выбрали здание НКВД – добротное, красивое. Румынам решили устроить подарок на новоселье. Здание тайно заминировали – огромное количество взрывчатки заложили в подвал. Для отвода глаз оставили несколько мин, небрежно замаскировав. Здание было целое, с сохранившейся мебелью – хоть сразу вселяйся.

Румыны клюнули – поверили, что бывшие хозяева бежали в спешке. 22 сентября 1941 года в здании собралась оккупационная знать – нацистское собрание, а затем неофициальная часть. Подпольщики отправили по радио сигнал в Севастополь. Оттуда вышло невзрачное судно, подобралось к Одессе, и капитан отправил радиосигнал. Здание взлетело на воздух, никто не выжил. Но за веселье заплатили. Людей хватали без разбора, вешали на деревьях и фонарных столбах, массово расстреливали. За жизнь двух сотен нацистов отдали жизни пять тысяч горожан…

За время оккупации погибли больше 80 тысяч одесситов – в большинстве были евреи. Столько же угнали на работы в Германию. Подпольщиков уничтожали поодиночке, группами. Устраивались облавы на партизан. Катакомбами люди пользовались не один век. Все, кто скрытно обделывал свои дела, – воры, контрабандисты, революционеры, партизаны… Под Одессой действовали 15 партизанских отрядов, участь большинства из них оказалась незавидной. Катакомбы были удобные – позволяли атаковать практически в любом месте и быстро исчезать. Попытки оккупантов проникнуть в подземелье успеха не имели – в лабиринтах трудно найти дорогу. Даже партизанам приходилось искать проводников – людей, знакомых хотя бы с частью ходов.

Немцы накачивали в катакомбы ядовитый газ, но и это не помогало – газ рассеивался и вытягивался сквозняками. Выжить под землей было тяжело – сильная влажность, 15 градусов по Цельсию в любое время года. Часть подземелий затапливалась. Одежда постоянно мокрая. Под городом царили мрак и тишина – людям с нездоровой психикой там делать было нечего. Случались нервные срывы, приступы паники, зрительные и слуховые галлюцинации. Многие сходили с ума.

Оружие и патроны чистили каждый час – все моментально покрывалось ржавчиной. Раны не заживали – гнили, пострадавших прятали на поверхности у надежных людей. У партизан был бледный цвет лица – на поверхности приходилось увертываться от шпиков, которые высматривали подозрительных. Партизаны постоянно пользовались факелами и керосиновыми лампами – без них под землей не ступить и шага. Особым шиком считались фонари, отобранные у мертвых солдат. Но фонарей не хватало. Поэтому вид у обитателей подземелья был откровенно закопченный. Мужчины перед выходом на поверхность пользовались женскими румянами, что служило нескончаемым поводом для острот.

Освободили город так же успешно, как когда-то сдали. Погода не баловала, снег превращался в грязь, ударила оттепель. На раскисших дорогах творился хаос. Но распутица не помешала наступлению.

Для немцев стало сюрпризом появление Красной Армии под Одессой. 8 апреля 1944 года город был фактически окружен. Потерь в наступающих войсках было немного, и город при освобождении почти не пострадал. Командующий 3-м Украинским фронтом маршал Малиновский, уроженец Одессы, приказал использовать артиллерию только в крайнем случае. Бои за город продолжались меньше двух суток. В спину фашистам ударили выбравшиеся из катакомб партизаны. Только за сутки они уничтожили больше трехсот солдат, обезвредили мины, которые оккупанты заложили под Оперный театр, Городскую думу, Воронцовский дворец, филармонию, промышленные предприятия, причалы и склады морского порта. Эвакуация морем вражеских войск тоже была сорвана – авиация нанесла удар по судам в акватории порта. Бои шли, как в Сталинграде, за каждый дом, за каждый квартал.

Все закончилось утром 10 апреля. Город был полностью освобожден. Красное знамя заалело на спасенном Оперном театре…

Изучать архивные документы, доносы, докладные, рапорты, оперативные сводки было неблагодарным делом. Волосы шевелились. В ночь на 10 апреля, за несколько часов до бегства, на улице Островидова гитлеровцы согнали в подвал несколько десятков мирных жителей и сожгли их заживо – без всяких объяснений и предпосылок. Евреев, начиная с 41 года, свозили в Прохоровский сквер, откуда начиналась скорбная дорога в село Богдановку и далее – по концлагерям. На задворках Прохоровского сквера вскрылось захоронение – не меньше сотни скелетов. Немцы расстреливали детей и немощных стариков, неспособных работать… В трущобной Бугаевке засел отряд карателей, сформированный из граждан Советского Союза. Костяк банды составляла «инициативная группа бывших офицеров и нижних чинов Российской императорской армии». Фактически зверье, ненавидящее коммунистов и евреев. Терять им было нечего, из города вырваться не удалось. Рассчитывать на милость советской власти не приходилось. Они упорно отбивались из всех видов имеющегося вооружения, поставили пулеметы вдоль улицы, расстреливали в упор наступающих красноармейцев. Несколько раз пытались вырваться из западни, но их загоняли обратно. Пришлось подтащить минометную батарею и ударить из всех стволов. Полтора часа продолжался обстрел, пока не замолчал последний «шмайссер». Десять зданий превратились в руины (трущобный район, невелика ценность), но банду уничтожили полностью, не оставив от нее никаких воспоминаний…

Полковник абвера Вернер Хост был в некотором роде старым знакомым Лаврова. Взаимных теплых чувств они не испытывали, но признавали достоинства друг друга. Вернер Хост возглавлял абвершколу в Западной Галиции в городке Мегреб – «кузницу кадров» с 1939 года, готовящую диверсантов для заброски в советский тыл.

К делу полковник подходил творчески, с фантазией, тщательно планировал операции, большое внимание уделял человеческой психологии. Хост не являлся поклонником Адольфа Гитлера, но ложного патриотизма не был лишен и воинский долг в своем понимании выполнял. С творениями этого «Франкенштейна» судьба столкнула майора и под Орлом, и в Брянске со Смоленском, и на Северном Кавказе. В Керчи группа, возглавляемая Лавровым, попала в засаду – мотоциклисты в красноармейской форме были весьма убедительны. Удача помогла и на этот раз, но погибло много людей. Командир отряда мотоциклистов на допросе признался, что группу отправил лично полковник Хост – для уничтожения оперативного отдела СМЕРШ, подобравшегося к его агентурной сети.

По такому случаю Вернер Хост оставил уютную Галицию, временно прибыл на территорию Советского Союза и в данный момент находится в пятнадцати километрах от места проведения акции! У Лаврова аж дух захватило. Его действия носили иррациональный характер, но имелась реальная возможность схватить своего личного врага! Группа бойцов специального подразделения проникла во вражеский тыл, под видом румынских солдат навестила деревню, где размещался отдел военной разведки. Подвело незнание румынского языка. Пришлось отступать с боем, не выполнив задачи.

Он лично видел Хоста, и Хост его видел – он узнал человека, по вине которого дважды срывались его «блестящие» операции. Познакомились, так сказать…

Двое бойцов при отходе получили легкие ранения. Все выжили – иначе бы до конца жизни себе не простил! В первой декаде мая Лавров прибыл в Одессу, получив приказ о переводе из фронтового Управления.

«Твой знакомец?» – показал полковник Лианозов фотографию. Будь майор служебной собакой, тут же сделал бы стойку! Полковник Хост позировал на фоне дорогого немецкого автомобиля, в который, по задумке фотографа, намеревался сесть. У него был хитрый взгляд, рот скривила иезуитская гримаса. «Он здесь?» – поразился Алексей. «Вернер Хост – не самоубийца, – отрезал Лианозов. – Но в Одессе он был – в феврале-марте – и оставил нам мину замедленного действия…»

С партизанами, действовавшими в одесских катакомбах, имелись неясные моменты. Не все они подчинялись подпольному обкому, имели собственное видение момента и программу действий. У других вообще никакой программы не было – нападали там, где удобно, наносили ущерб и прятались в подземельях. Взаимодействия между отрядами носили случайный характер. Многие командиры просто не знали, кто бьется рядом, и часто случались недоразумения, даже со смертельным исходом.

9 и 10 апреля партизаны помогли Красной Армии освободить город. Но до этого, еще в марте, несколько отрядов были разгромлены, а группу товарища Лавочкина, бывшего председателя районного совета, уничтожили полностью. Каким образом карателям удалось выйти на их след, осталось загадкой. Партизан блокировали в катакомбах и методично убивали одного за другим. В акциях наряду с солдатами Ваффен-СС участвовали местные полицейские.

«К нам попал офицер немецкой разведки гауптман Рудольф Шлехтер, – сообщил Лианозов. – Остался один при отступлении, две недели отсиживался в частном доме, а когда съел всю ботву на огороде, пошел сдаваться. Можешь с ним пообщаться, гауптман у нас. Уверяет, что здесь жил и работал Вернер Хост и убыл из города за неделю до его освобождения. Хост лично создал агентурную сеть… и не только. Зачем им это надо? Не знаю. Возможно, планируют вернуться. Или использовать эту сеть в дальнейшем, когда у Хоста сменятся хозяева. Врать Шлехтеру незачем – он не служил в СС, не упертый нацист, с верой в Бога также проблемы – в сказочки про спасение души не верит. Он хочет выжить, а если и попасть за решетку, то ненадолго.

Рудольф Шлехтер произвел неплохое впечатление. Он был бледен, истощен, но сносно держался. Врать ему действительно было незачем, а секретными сведениями он владел в полном объеме – насколько позволяла должность. По словам Шлехтера, Вернер Хост создал фиктивный партизанский отряд, который спрятал в катакомбы и которому позволил провести несколько акций. А если быть точнее, сам же их и спланировал, пожертвовав энным количеством солдат и материальных ценностей.

Лавров не поверил – ерунда какая-то.

«Я тоже сначала не поверил, – признался Лианозов. – Но почему же «нет», когда «да»? Шлехтер не лукавит. Зачем такое выдумывать?»

Провернуть затею оказалось возможно. Чем Хост рисковал? Только жизнями бывших граждан СССР – пусть и преданных ему со всеми потрохами. Эти люди находились в тени, открыто с нацистами не сотрудничали, их берегли в качестве козырей на всякий пожарный случай. Убежденные противники советской власти, и на дело подписались без принуждения. Задача, поставленная абвером, – занять свою нишу в местном партизанском движении, связаться с командованием других отрядов и для убедительности провести пару акций (разрешалось пожертвовать жизнями десятка солдат). Когда будут собраны все сведения, карательные части ликвидируют партизан, тем самым облегчив себе жизнь в перспективе наступления Красной Армии. А если все же придется сдать город, то эти люди еще пригодятся.

Мнимым партизанам предписывалось обустроить базу в катакомбах, держать связь через верных людей, использовать рации на определенной частоте. Всех партизан в итоге карателям уничтожить не удалось, но несколько отрядов они разгромили. Теперь задача этого «троянского коня» – остаться в городе после ухода немцев, частично легализоваться, устраивать диверсии на важных военных объектах. Наводить на последние будет резидент немецкой разведки – он же командир ложного партизанского отряда. Возможный псевдоним – «Фауст»…

Теоретически такое могло выгореть. В партизанском движении, как и всюду на Руси, царили бардак и неразбериха. Кто эти люди, Шлехтер не знал – лично не участвовал в подготовке операции, работал по другому направлению. Данные просочились – даже в абвере случались утечки. Но до подпольщиков и партизан эти сведения не дошли.

«Хоть что-то вы знаете по этому вопросу?» – упорствовали контрразведчики. Шлехтер был готов помочь – присяга и долг уже не имели значения. Но он сказал все, что мог. Мучительно пытался что-то вспомнить. Где дислоцировался «партизанский отряд»? Кто его командир? Численный состав? Хоть что-то про рядовых бойцов? Но Шлехтер был бессилен, из него выжали все, что могли. Пленный настаивал – эти люди еще в городе, они могут принять любую личину, у них безупречные документы, репутация, и они способны на многое, потому что умны и люто ненавидят большевистскую власть. Они имеют свои источники, могут нанести колоссальный вред. Помимо этого отряда в городе действует антисоветское подполье (возможно, четверка с автобазы – из их числа), они связаны с мнимыми партизанами – но вряд ли знают всех. И это нормально, чтобы минимизировать вероятность провала. В подробности операции посвящались немногие – в основном немцы, и они давно покинули город.

– Вот и наступил он, майор, всякий пожарный случай, – пошутил Лианозов. – И теперь с этими упырями мы ходим по одной Одессе. Именно они в течение марта-апреля способствовали уничтожению четырех партизанских групп численностью до ста человек и разгрому подпольной ячейки товарища Усатого. Понимаешь теперь, в чем твоя задача… и будущие заботы?

– Трудно выяснить, с кем перед гибелью вступали в контакт погибшие партизаны, – пожал плечами Лавров.

– Наверное, можно, – допустил Лианозов. – Но трудно. И некому. Ты появился, теперь и карты тебе в руки, и шишки на твою голову. Погибшие партизаны могли вступать в контакт с кем угодно, в том числе с преданными нашему делу товарищами. Наши противники не идиоты. Нахрапом не работали. А партизаны уже ничего не скажут – с лучшим из миров связь не налажена. Все, что известно, – численность отряда небольшая, порядка 10–20 человек. Часть из них, возможно, погибла, другие отсеялись, но костяк и руководство сохранились. Не думаю, что они безвылазно сидят в катакомбах, но базу там имеют, охраняют ее и дорогу в свое логово знают только они. Для посторонних же расставлены ловушки.

– Ну, хорошо, – не сдавался Алексей, – почему не выяснить, какие группы примкнули к партизанскому движению в заключительный период оккупации? Их и просеивать.

– Повторяю, они не дураки. Твой Вернер Хост – большой любитель ломать шаблоны, мог и это предусмотреть. Не исключаю, что кто-то из упырей уже светился ранее в наших рядах, но большого вреда не нанес – немцы так захотели, чтобы не выдать своего. Идея могла посетить Хоста еще в Галиции, оттуда он и действовал, отдавая распоряжения. Если он объявился здесь в феврале, то не факт, что и фальшивый отряд возник в феврале. Думай, майор, фантазируй, соображай. Ход мыслей Вернера Хоста ты представляешь – именно поэтому здесь ты, а не кто-то другой. Закончились бои – теперь это заслуженные, уважаемые люди, при постах и должностях. Отряд расформирован, но боевую группу всегда можно собрать. Они не знали, что Шлехтер их сдаст, возможно, и сейчас не знают, поэтому спокойно себя чувствуют. В откровения Шлехтера посвящены только несколько человек. И ты не распространяйся. Сообщи своим офицерам, но предупреди об ответственности за разглашение. Твои люди вне подозрений – по той простой причине, что они не местные. Процедите все это партизанское болото, но чтобы без пыли и копоти. Понимаю, слона в сарае не спрячешь, официальная версия: плановая проверка по линии ведомства. Потом – по линии партийного контроля и так далее. Чем непонятнее, тем лучше. Контрразведку же надо чем-то занять, чтобы пролежни в филейных частях не росли? – Полковник сухо рассмеялся. – В общем, работай. Над душой стоять не буду и сроками пугать не хочу. Но помни, что время играет не на нас. Походи по городу, осмотрись, поработай с материалами. Через пару дней примешь отдел – уже с готовым планом в голове.

Четкий план так и не сформировался. В городе Одессе было что-то магическое, сбивающее с толка. Волновала близость моря, мысли в голове не закреплялись. Это был особый мир, с подобным майору сталкиваться не приходилось. Здесь все было другое, не Россия, не Украина, а что-то над миром, не имеющее внятного объяснения, но имеющее ауру и душу…

В городе происходили тревожные вещи. За последнюю неделю участились диверсии на охраняемых объектах. Злоумышленники проникли на склад ГСМ на Полевой улице, прирезали охранников и устроили веселый фейерверк. База горела жарко, взрывались топливные баки, летели на воздух бочки с горючим. Прибывшие пожарные долго не могли справиться с огнем. Досталось близлежащим строениям – большинство, к счастью, оказались нежилыми. Вместо базы осталось голое пепелище, от охраны – обгоревшие скелеты.

На месте работали следователи НКВД, но не нашли ни одной зацепки. Был арестован заведующий складом, который этой ночью спал в объятиях некой женщины и в ус не дул. Больше брать оказалось некого. Но кто-то же должен ответить? Потрясенный завсклада был явно не при делах, но когда такие мелочи останавливали въедливых следователей? Даже за халатность, проявленную в военное время, можно было схлопотать по полной.

Железная дорога пролегала в непосредственной близости от склада, и злоумышленники далеко не пошли. Под утро был пущен под откос товарняк с углем, ползущий через станцию. На месте взрыва образовалась воронка, несколько вагонов сошли с рельсов. Движение встало на несколько суток. Пустить поезда в обход не могли, станция была забита, а паровозов не хватало. Под уголовное дело попал начальник станции – почему не обеспечил дополнительные пути?

В аварийно-ремонтную бригаду прилетела граната, двое рабочих получили ранения. Красноармейцы до утра прочесывали станцию, но никого не нашли.

Через два дня – новая акция. Преступники проявляли фантазию, били туда, где их не ожидали. Атаке подвергся тюремный блок в западной части города. Тяжелый экскаватор (похищенный, как выяснилось, на соседней стройке) снес кирпичный забор, опутанный колючей проволокой. Злоумышленники были в масках, имели при себе гранаты и автоматическое оружие. Охрану ликвидировали – бойцов, выбегавших во двор, расстреливали на месте. Уцелевших накрыли в коридоре и в караульном помещении. Тяжелую решетку вынесла связка лимонок.

В блоке томились высокопоставленные немецкие офицеры – с ними работали сотрудники госбезопасности и 2-го отдела СМЕРШ. Похитили двоих – оберста и оберст-лейтенанта, оба имели отношение к строительству бункеров и укрепрайонов в восточной части Украины. Другие заключенные остались на местах, их не тронули. Впоследствии арестанты дружно твердили: лиц не видели, налетчики между собой не разговаривали. На подмогу из районной комендатуры прибыл пикап «ГАЗ-4» с группой автоматчиков. Их уже ждали. Бойцы попали под перекрестный огонь – всем не поздоровилось. Тела выбросили, в машину загрузились налетчики вместе с добычей.

Ночь была темная, на улицах – ни души. А когда стреляют с таким остервенением – ни один человек не высунется. Брошенный «ГАЗ» нашли через два квартала среди частного сектора. Под взорванной бойлерной вскрылся проход в катакомбы, но под землей группа солдат попала в ловушку, потеряла двоих. А когда подтянулось подкрепление, искать уже было бесполезно. Злоумышленники растворились в бесчисленных переходах…

Знаменитый уголовный мир Одессы (как и все граждане, пережившие оккупацию), еще не встал на ноги. Орудовали не уголовники. Данную публику интересует только выгода, а в упомянутых случаях профитом даже не пахло. Работали обученные спецы.

Особенно тревожил случай с похищенными пленными. Война гремела в Молдавии, перемещалась на Украину. Кому и зачем за линией фронта понадобились подобные специалисты? Это явно соответствовало мнению Шлехтера. Но оставалась интрига – где теперь эти полковник и подполковник? Уже сбежали из города? Это трудно, даже имея связи и каналы. До сих пор сидят в катакомбах, где условия хуже, чем в тюрьме? Хорошенькое же освобождение…

Глава четвертая

В офицерской столовой кормили сносно, но как-то пресно. После ужина майор вернулся в отдел. Там уже сидели оперативники с лицами, как у той несоленой барабульки, которую он только что съел.

– И что такие кислые, товарищи офицеры?

Они вразнобой стали подниматься. Судя по минам, достижений в работе не предвиделось.

– Да сидите уж. Разрешаю не перебарщивать с субординацией – при условии что будет работа. В противном случае всех ожидает палочная дисциплина. Ладно, отдыхайте, можете чаю попить. Все поужинали?

– Ага, товарищ майор, – кивнул Чумаков. – Каша, рыба барабулька и даже компот из опечаленных сухофруктов.

– Завтра будут щи, – сказал Бабич. – Ну, в смысле то, что наш повар называет щами… Щи да каша…

– Это борщ, – возразил Бабич. – В нем плавало что-то фиолетовое – это могли быть свекольные очистки…

– Так, стоп, – сказал Алексей. – Спор насчет борща и щей оставим кулинарам. Посидите минутку, если нет желания вскипятить чайник.

Он смотрел на них украдкой, долистывая материалы о людях, сотрудничавших с сигуранцей. Казанцев завел старинный примус, взгромоздил на него прокопченный чайник. Чумаков сидел за своим столом, тоже что-то листал, напевал песни советских композиторов. Бабич курил, задумчиво пускал дым в сторону форточки. Потом поднялся, открыл ее. Осадчий сидел на своем рабочем месте, тоже возился с бумагами. Было как-то тихо.

– И что затихарились, как мыши на Привозе? – Лавров захлопнул пыльную папку, невольно вздрогнул, когда из нее выстрелила струя пыли. Чумаков продолжал напевать. Бабич меланхолично смотрел в окно.

– Паша, кончай выть, – поморщился Осадчий. – Чего распелся, как в консерватории?

Чумаков осекся на словах «тот никогда и нигде не пропадет», тяжело вздохнул.

«Нелегка жизнь советского контрразведчика», – подумал Лавров.

– Докладывайте, как там наша головная боль?

– Если вы имеете в виду автобазу, то похвастаться нечем, – признался Казанцев. – Такая куча народа погибла непонятно ради чего…

– Давайте по делу, – нахмурился Алексей. – Иначе эта куча будет расти устрашающими темпами.

– Так я и продолжаю… Весь день беседы, допросы, знакомство с людьми. Милиция лезет не в свое дело, а то, что ей предписано, выполнять не спешит. Все пропавшие как в воду канули. О Калымове и его секретарше ничего плохого сказать не могут – хотели бы, но не могут. Самый обычный среднестатистический руководитель предприятия – неплохой человек, но мог сорваться. В порочащих вещах замечен не был. Партийные взносы платил регулярно. Недавно провел собрание в своей партячейке, требовал от коммунистов рывка в работе, перевыполнения плана, велел брать повышенные социалистические обязательства и выполнять их не на словах, а на деле. Язык у товарища Калымова хорошо подвешен, сам политически подкован, гм…

– В квартире у директора, а он живет на четвертом, последнем этаже, обнаружили люк на чердак и складную лестницу, которую можно спустить, – подал голос Осадчий. – Мы проверили. Нормальный путь отхода. За шесть секунд можно оказаться в соседнем подъезде. А если не хочешь бегать по подъездам, можно вылезти на крышу и спуститься по пожарной лестнице. Или перепрыгнуть на соседнюю крышу. Ума не приложу, что нам это дает.

– Ничего, – фыркнул Бабич. – Всплыли новые сведения – Рыхлин и Штыренко корешились с неким типом по фамилии Трубников. Об этом рассказал начальник 3-го гаража Крючко. Он однажды видел, как Рыхлин, Штыренко и этот Трубников сидели в пивной на Малой Арнаутской и тихо беседовали. Трубников – заведующий угольным складом на Мясницкой.

– Угольным складом? – сморщился Чумаков. – Мелковато.

– Дубина. – Бабич для наглядности постучал по макушке. – Представь, сколько всего можно спрятать в угле. Крючко это вспомнил уже под вечер, помчались на адрес к Трубникову, это улица Малая Зыряновская, коммунальная квартира, старушка нас пустила, долбились к Трубникову в комнату, потом взломали замок, а он там лежит на кровати такой…

– Какой? – не понял Алексей. – Мертвый, что ли?

– А какой же? Весь в крови…

– Пытались выяснить, кто убил?

– Так Трубников и убил, товарищ майор… Самоубийство, хочу сказать, – Бабич смутился: – Окно закрыто изнутри, старушка уверяет, что никто посторонний в квартиру не заходил. Трубников нарисовался часов в шесть, тут же ему кто-то позвонил, он сильно расстроился, заперся в комнате. Ну, и «не вынесла душа поэта»…

– Может, приказали? – предположил Чумаков.

– Может, приказали, – допустил Бабич. – Странный приказ, но чего в жизни не бывает. Тупым ножом горло себе резал, представляете? Заточить – не судьба. Старушка слышала хрипы, но подумала, что сосед во сне храпит…

– Разветвляется наше дело, – вставил Казанцев. – Мы бегом на телефонную станцию, выяснили, откуда звонили. Телефон стоит на проходной судоремонтного завода на Пересыпи, и позвонить мог кто угодно, причем остаться незамеченным – там удобный угол, и вахтер не видит. Завтра с утра мы навестим завод, попробуем выяснить, кто звонил. А также отработаем связи Трубникова. Но что-то мне подсказывает, что опять упремся в тупик. Эти черти – изворотливые и вряд ли так легко подставятся…

– Зайдем с другой стороны, – перебил Лавров. – Вы кое-что не знаете, товарищи офицеры, настало время посвятить вас в сакральные вещи. Раньше были сомнения, что эти дела не связаны между собой, сейчас они развеялись.

Его слушали в угрюмом молчании. Осадчий чертыхнулся, когда окурок обжег руку, бросил под ноги, растоптал и как-то незатейливо утрамбовал носком в щель между половицами.

– Фиктивный партизанский отряд? – изумленно пробормотал Чумаков. – На самом деле?

– Нет, рядом, – огрызнулся Лавров. – Пошутить решил, настроение вам поднять. Есть подозрение, что автобаза – часть этого плана. Агентурная сеть включает в себя не только липовых партизан, но и тех, кто на поверхности. По этим «ложным опятам» мы сегодня нанесли удар – нанесли случайно, потеряли при этом много людей… Не уверен, что причинили им серьезный ущерб, но пару звеньев из цепи выбили.

– Чудны же дела, – покрутил шеей Осадчий. – Значит, уголовщина исключается… Вот черт, и на хрена туда сунулся Володька Огаревич? – Старший лейтенант досадливо щелкнул пальцами.

– Теперь вы представляете нашу задачу. Эта компания никуда не делась, она здесь, в городе. Предатели рядятся под добропорядочных граждан, выставляют себя фронтовиками, борцами с оккупантами. А на деле – «пятая колонна», убивающая нас по ночам. Для начала нужно проанализировать все партизанское движение в Одессе, составить список отрядов – даже немногочисленных групп. Реестр, так сказать. Побеседовать с людьми – в основном они здесь, никуда не делись. Ни в коем случае не проговоритесь, будто нам известно про фиктивный партизанский отряд. Врите что попало. Пусть подозревают, правду все равно не узнают. Как будут готовы списки, начать отсев. Если человек воюет с 41-го или 42-го, если у него добрая репутация, которую могут подтвердить многие люди, и все это подтверждается документами… такого, разумеется, исключим. Всю массу людей перебирать бессмысленно, начнем с командиров. Будьте психологами, как бы ни претило это слово, составляйте психологические портреты. Смотрите, кто врет, мотайте на ус. Наша группа работает только по этому направлению – оно важнейшее. Про остальные дела забудьте, СМЕРШ – это не только мы с вами. О чем задумался, Казанцев? Вспоминаешь, что гласит по этому поводу мудрость веков?

– Причудливо как-то, товарищ майор. Нет, теоретически такое возможно. Ну что ж, давайте поиграем.

– В ля-миноре, – ухмыльнулся Бабич.

– Это факт, и смотрите не проколитесь. Сведения конфиденциальные, о деле – никому, даже коллегам и вышестоящим лицам. Работу начинаем с утра – вдумчиво и кропотливо. Не забывайте, нас считают одиозной структурой, поэтому для нас открыты все двери. Допустимы ситуации, когда цель оправдывает средства. Использовать все возможные каналы, вплоть до уголовных. Увы, мы не милиция, стукачей в уголовной среде не держим – поэтому допускаю использование втемную сотрудников РКМ. Повторяю, втемную. Теперь давайте по очереди – где вас найти в неслужебное время.

Он открыл блокнот, приготовил карандаш. Семейные в отделе имелись, но жены, слава богу, находились далеко. Осадчий и Чумаков проживали в офицерском общежитии недалеко от Управления, для их вызова требовался лишь телефонный звонок на вахту. Казанцеву предоставили комнату в коммунальной квартире через дорогу от них – в коридоре также имелся телефонный аппарат. Лучше всех устроился Бабич: он жил в том же доме, что и Казанцев, но в другом подъезде и на самом верху, где была застекленная мансарда. Посыльный мог вызвонить его за четыре минуты. Денежное довольствие выдавали исправно, и он мог позволить себе аренду – выплачивал старушке-хозяйке небольшую сумму и подкармливал ее продуктами из пайка.

Алексей старательно записал адреса и телефоны. Личная жизнь офицеров разнообразием не отличалась – работа, несколько часов на сон. Сами себя обшивали и обстирывали. Впрочем, Казанцев, говоря о себе, загадочно улыбался, а потом признался, что личная жизнь начинает налаживаться – всегда мечтал познакомиться с очаровательной одесситкой. Бабич подтвердил – девушка неплохая, как-то встретил этих голубков, гуляющих по Французскому бульвару. Хотя нос у мадемуазель мог бы быть и поменьше. «Да что ты понимаешь в женских носах?» – начал было закипать Вадим, и Лаврову пришлось принимать меры по пресечению «беспорядков».

Уже смеркалось, когда майор покинул Управление и пешком отправился на квартиру. Внешний вид офицера внимания не привлекал. Сотрудники СМЕРШ носили общевойсковую форму, и кобура на ремне людей не смущала.

Небо становилось серым. Встречные военные отдавали честь, украдкой поглядывали молодые (и не очень) дамы, иногда оборачивались. Он чувствовал спиной их многозначительные взгляды. Вечер был теплый, безветренный, в окнах поблескивали лучики заходящего солнца.

Никто не помнит, как возник этот хутор – очень давно, но Одесса уже стояла. Населяли его молдавские крестьяне, и название он обрел соответствующее – Молдаванка. Потом территория посреди современной Одессы принадлежала семье Картамышевых – представителей дворянского рода Российской империи; а после них стала непосредственно городом.

Район не блистал красотой и благоустройством. Но именно здесь находились знаменитые одесские дворики, воспетые еще Бабелем – неплохим писателем, но, к сожалению, шпионом и антисоветчиком, получившим по заслугам в 1940 году.

В этом районе была особая атмосфера. Словно окунаешься в другой мир. Ободранные дворики, соединенные между собой подворотнями, отслоившаяся штукатурка, оконные стекла, переклеенные бумажной лентой.

Гражданки еврейского вида перекликались на балконах, звучал непринужденный смех. Повсюду сохло белье, между простынями шныряла голопузая ребятня. Высота зданий не превышала трех этажей. С балконов свешивались вьющиеся растения, алели цветы в горшках.

Алексей миновал ряд подворотен, вошел во двор изогнутой буквой «П» трехэтажки. Этой местности были неподвластны политические катаклизмы, войны, прочие внешние воздействия. Штукатурка вздулась и практически осыпалась, с электрических столбов свисали провода, порой невозможно было понять, где электрический провод, а где бельевая веревка и чем они отличаются друг от друга.

Евреев гитлеровский режим уничтожил под корень, но теперь они опять тут жили. Во дворе стоял облезлый «Мерседес», в его чреве ковырялся хромоногий ветеран всех войн дядя Боря – покрытый шрамами пожилой субъект с вечным сивушным запахом изо рта. У «Мерседеса» отсутствовали колеса, но это не имело значения – главное, что двигатель сохранился! И, похоже, на своем поприще дядя Боря преуспел: при повороте ключа двигатель издавал странные звуки, отдаленно напоминающие звук заводящегося автомобильного мотора.

– Мое почтение, – раскланялся дядя Боря перед офицером Красной Армии.

– И вам не хворать, – улыбнулся Алексей. – Починили свою машину, дядя Боря? Поедете куда?

– Поеду, товарищ майор. – Инвалид улыбался, но в глазах, обведенных морщинами, притаилась настороженность. – Колеса добуду, еще кое-что подремонтирую и поеду в Николаев – племяш там у меня.

– Ой, вы полюбуйтесь на него! – заорала с балкона второго этажа пышнотелая особа по имени Роза Леопольдовна. – Поедет он, да как же, не смешите мои тапочки! Коляску себе купи инвалидную и езжай куда хочешь! А еще раз заведешь свой рыдван, Борис Аркадьевич, я на него воду вылью и горшками забросаю!

– Роза Леопольдовна, ну что вы разоряетесь без копейки денег! – не остался в долгу дядя Боря. – Шо вам с моей тарантайки? Она вам жить мешает? Так заткните уши, а лучше пропадите куда-нибудь пропадом, мы вам будем очень благодарны!

– Ах ты, старый ведун, ну, погоди, дождешься у меня! – взорвалась Роза Леопольдовна и тут же расплылась до ушей, подбоченилась, как-то даже похорошела. – Ой, а я вас не заметила. Здравствуйте вам. Как ваши дела? Как здоровье ваше драгоценное?

– Благодарствую, Роза Леопольдовна. – Алексей учтиво улыбнулся. – Пока не болен, бог миловал.

Когда он входил в подъезд, пробиваясь через жесткие стебли свисающего с козырька хмеля, во дворе опять разгорелась перепалка. «Роза Леопольдовна, шо вы возбудились, как уголовное дело? – возмущался старик. – Ступайте вон к своему благоверному, возбудитесь, как женщина!»

Благоверный был на пятнадцать лет старше Розы, имел одну ногу, спокойный характер и почти всегда лежал. Эвакуация в стылом Архангельске добила мужчину.

Роза Леопольдовна тоже за словом в карман не лезла, пожелала старику до конца дней сношаться только с бесколесной механикой и вообще не тянуть с присутствием в этом мире.

Подобный диалог не значил, что эти двое недолюбливали друг друга. Но невозможно же постоянно рассыпаться в любезностях?

Лестница скрипела, как сварливая женщина. Стены имели умопомрачительный вид – в них обнажилось все, что могло обнажиться. Но дверь в квартиру на втором этаже была сравнительно крепкой, изнутри запиралась на два замка, а для самых боязливых имела еще и шпингалет, как на оконной раме.

Алексей опустился на стул в пустой прихожей, посидел неподвижно, сбрасывая груз тяжелого дня. Слишком много накопилось в голове, хотелось навести порядок, разложить все по полочкам.

Квартира была небольшой: две комнаты, балкон во внутренний двор и крохотная кухня, в которой не было даже плитки. Но он не для того здесь жил, чтобы готовить еду. На завтрак имелось ситро в мутной бутылке, четвертинка хлеба, пара бубликов и початая пачка папирос. Из крана в санузле вытекала ржавая вода, но Алексей давно усвоил: если долго на нее смотреть, она уже не кажется такой ржавой и холодной. В полу был слив, а для принятия «душа» вполне подходил эмалированный тазик.

Он оттирался грубой мочалкой, потом опять мылился, набирал воду…

Вечер был мягкий, темнело не быстро. В городе Одессе начиналось жаркое лето.

В квартире было душно. Алексей вынес стул на балкон, закурил, наслаждаясь своеобразной атмосферой одесского дворика. Борис Аркадьевич оставил в покое свою немецкую «ласточку» и удалился. Было слышно, как Роза Леопольдовна отчитывает своего обездвиженного мужа: «Жорик, я тебя умоляю, убери же с прохода свою единственную ногу, я устала об нее запинаться! И признайся же, горе мое, ты имеешь сегодня планы на ужин?»

Ребятне надоело гонять мяч, пацаны разбрелись по квартирам. Сверху что-то упало, покатилось. Потом раздались крики, заработал суровый отцовский ремень – хлопки сопровождались жалобным визгом. «Моня, ну шо ты нам сердце рвешь? – кричала женщина. – Стой спокойно, отец лучше знает, что с тобой надо делать! Не маши, говорю, руками – простудишься!»

На другом конце дома еще одна голосистая особа на весь двор отчитывала своего отпрыска: «Лева, я свихнусь через тебя! Ты только что убил пластилинового фашиста, а теперь этими же руками ешь хлеб!» При этом она огрызалась на сожителя, восклицала, что лучше всего на свете мы знаем, как воспитывать чужих детей!

Это звучало как музыка, и уходить не хотелось. Слева, в перпендикулярной части здания, с душераздирающим скрипом отворилась балконная дверь, при этом чуть не вывалились стекла, вышел мужчина в тельняшке, стал чиркать спичками. Ему было под сорок, худощавый, с вытянутым скуластым лицом. Он покосился на Алексея, кивнул. Лавров отозвался аналогичным кивком. Мельком с соседом они уже встречались, но не разговаривали. Если с каждым в этом доме затевать беседу, то спать будет некогда.

– Спички отсырели, не горят, ломаются, – проворчал мужчина. – Эй, сосед, брось зажигалку, если не боишься.

Алексей бросил. Сосед поймал, как ловко закрученный мяч, засмеялся, прикурил, швырнул обратно. Пришлось податься вперед, выбросив руку, при этом майор чуть не свалился с балкона, задрожали шаткие перила. Но зажигалку поймал.

– Прошу пардона, товарищ, – заулыбался сосед, оказавшийся при ближайшем рассмотрении не таким уж букой. – Рука иногда дрожит – старые болячки дают знать. А вы неплохо подготовлены, обладаете отменной реакцией.

– Спасибо. – Рука слегка побаливала. Так можно и кость вывернуть из плечевой сумки.

Впрочем, особой разговорчивостью сосед не отличался: он прислонился к перилам, с удовольствием затянулся. Справа на противоположном балконе объявилась разбитная пышногрудая особа – Галка Тищенко, местная достопримечательность. Халатик в застиранную розочку едва вуалировал бедерную часть, а сверху открывалось умопомрачительное декольте. Галке было слегка за тридцать, «официально» она представлялась вдовой героического советского летчика, нигде не работала, жила непонятно на что, детей не имела. Люди опасливо шептались, что нужно держаться от нее подальше – та еще охотница на одиноких мужчин. Галка плевать хотела на общественное мнение, вела себя раскованно – всегда, хоть чуть-чуть, показывала кусочек неувядающего тела. Сейчас она опять смотрела с намеком – при этом мужчина слева от Лаврова ее почти не интересовал. «Не дура ли? – подумал Алексей. – Скажу, где служу, – от страха с балкона свалится».

– Доброго вам вечера, Алексей Михайлович, – плотоядно улыбнулась Галка, и как-то сама собой расстегнулась еще одна пуговка на халате. Очевидно, Галка научилась это делать силой мысли.

– И вам добрый вечер. – Алексей с усилием отвел взгляд от декольте, стал делать вид, что он сегодня «не такой».

– Скучаете, Алексей Михайлович?

– Нет.

– Как жаль… – Галка сокрушенно вздохнула и устремила исполненный жеманства взгляд на соседа слева – как на запасной вариант. Тот выбросил папиросу и засмеялся:

– Что, Галина Сергеевна, теперь будете мне глазки строить?

– А что, я тебе гараж должна построить? – отрезала дама, и все засмеялись. Рыба в сети сегодня не шла, Галка это быстро смекнула и покинула балкон, изобразив напоследок что-то бедрами. Дескать, я ушла, но всегда могу вернуться. Сосед задумчиво уставился на закрывшуюся дверь. Потом поймал взгляд майора, неуверенно улыбнулся:

– Ну, что, сосед, передернем затворы?

– Не, давай без меня. Подобный тип барышень – не мой. Лучше посплю, а утром на работу.

– Я тоже не в восторге от таких гражданок, – поддержал сосед. – Предпочитаю не очень падших. А на Галке клейма ставить негде. Всякое, конечно, приходилось на себя взваливать, да и жалко этих баб… но это на крайний случай. Кстати – Чепурнов, – представился сосед, – Николай Чепурнов. Две недели, как из госпиталя, списан в запас.

– Сочувствую. Не повезло, Николай.

– Это точно, – согласился сосед. – Сам родом из Новороссийска, а вот надо же, судьба забросила в этот город, от которого я почему-то не в восторге…

Чепурнов замолчал, и они оба с интересом уставились на еще одну представительницу слабого пола, возникшую на горизонте. Барышня шла со стороны улицы, миновала подворотню и вошла во двор. Она заметно прихрамывала, отчего двигалась не быстро, и ей при этом было больно.

Женщина закусила губу, бледность выступила на привлекательном лице. Ей было меньше тридцати, хорошо сложена, одета в простенькую юбку, жакет, пепельные волосы были аккуратно пострижены. Она не выставляла напоказ свои прелести, как это делала Галка, но одежда плавно облегала ее фигуру, и при взгляде на нее не возникала необходимость что-то домысливать.

Барышня была хороша собой, и только эта досадная хромота все портила. С тросточкой было бы не так болезненно, но до тросточки она еще не дозрела. Какая же женщина на это пойдет! Она прошла мимо «Мерседеса» без колес, подняла голову. У девушки были большие печальные глаза. Она сдержанно кивнула Лаврову, потом Чепурнову, потом свернула влево, вошла в подъезд. Та же история – с этой особой Алексея никто не знакомил, пару раз поздоровались, столкнувшись во дворе.

– А вот эта дамочка мне по нраву, – прокомментировал Чепурнов. – С ней можно… Не повезло только милашке, охромела малость. Кстати, это Марина Одинцова, тоже демобилизована из армии, работает медсестрой в городской больнице где-то в центре. Не замужем, детей нет, пару дней назад заметил ее на базаре – капусту покупала, приценивалась к товару… Честно говоря, засмотрелся – хороша собой, какая-то неброская трогательная привлекательность. Кабы еще на месте стояла… – Чепурнов смущенно кашлянул. – Подойти захотел, помочь донести покупки, а потом, если повезет, и знакомство продолжить… Она вдруг увидела меня, я смутился, как школьник, сделал вид, что не узнал… В общем, как на службе: отчет из трех «О». – Сосед натянуто засмеялся. – Обнаружен, обстрелян, отошел…

– В разведке служил, Николай?

– Так точно, в ней. Гвардии капитан Чепурнов, командир разведывательной роты 280-й стрелковой дивизии второго формирования 13-й армии генерал-майора Пухова. Последнее место службы – оборонительная операция на Орловско-Курском направлении. Всыпали нам тогда немцы, от роты треть осталась, все смешалось… Пробили брешь в нашей обороне, всех туда и бросили. Мы прикрывали позиции истребительного батальона штурмовых орудий. Последнее, что помню, – снаряд взорвался рядом с блиндажом. Все полегли, а во мне – ни одного осколка. Зато контузия такая, что мама не горюй. Сознание на нуле, за мертвого приняли, чуть в общую кучу не бросили. Потом передумали, так и быть, в медсанбат отправили… Первые месяцы почти не шевелился, кормили с ложечки, потом память долго восстанавливалась, припадки случались, на людей, говорят, бросался… Спасибо медикам, что в дурдом не отправили, насилу излечился. До сих пор ночами дрожь охватывает, галлюцинации прут, таблетки горстями глотаю… – Скулы капитана побелели. – В военкомат ходил, хотел обратно в действующую армию, а то каким-то симулянтом себя чувствую. Документы из госпиталя показываю, те за головы хватаются, дескать, ну тебя, товарищ гвардии капитан, держись от армии подальше, ты там опаснее фашиста будешь… Днем нормально себя чувствую, бывает, и ночами сплю как младенец, а порой куролесить начинаю… Сам-то где служишь? – сменил тему сосед. – Видел, ты в майорской форме щеголяешь.

– Да ничего интересного, по снабжению, – отмахнулся Лавров.

– Ну, что ж, и это дело важное, без снабжения мы и дня не протянем… Ладно, сосед, спокойной ночи, погутарили, и будет.

Чепурнов удалился в квартиру, Алексей тоже пошел на боковую. Но отворилась балконная дверь справа на втором этаже, вышла та самая Марина.

Она уже сняла жакет, осталась в глухой серой сорочке, на ноги натянула стоптанные тапки. Женщина повесила на бельевую веревку истрепанную простыню с наволочкой – видно, утром постирала, а повесить было некогда, потом из ведерка полила цветы в горшках. Пришлось встать на цыпочки, вытянуть руки – последний горшок был прибит на приличной высоте. Натянулась сорочка, обнажив часть тела. Женщина уловила пристальный взгляд соседа, смутилась.

– Простите, не хотел за вами наблюдать, – извинился Алексей. Хотя кого он хотел обмануть этим заявлением?

– Я понимаю, – смущенно отозвалась барышня. – Но этот окаянный горшок так высоко. До меня тут, наверное, Гулливер жил…

Как вышло, что они разговорились? Алексей собирался уснуть пораньше – день предстоял нелегкий. Да и Марине, как выяснилось, в шесть вставать в госпиталь. Поначалу она смущалась, опускала глаза, косилась по сторонам, словно делала что-то предосудительное. Потом разговорилась, стала поглядывать на мужчину с интересом. Версию про «материальное снабжение» пришлось повторить. Марину это не смутило, она повторила слова Чепурнова: дело нужное, без этого в наше время никуда. Интерес к мужчине не исчез, но она его тщательно скрывала.

Поначалу повествовала односложно, потом увлеклась. Ей 28 лет, родилась в Екатеринославле – именно в тот год, когда его переименовали в Днепропетровск. Была замужем, но с мужем развелась еще перед войной – после того, как родила мертвого ребенка. По профессии и призванию медсестра, всегда хотела помогать людям. Ее с родителями эвакуировали на Урал, но в 42-м окончила ускоренные курсы медперсонала, попросилась на фронт. Под Ржевом случилась неприятная история: вытаскивала раненого офицера с поля боя, и в тазобедренную кость попал осколок – маленький, но чрезвычайно гадкий. Его извлекли, девушка встала на ноги, но хромота осталась, хотя врачи уверяли, что все пройдет. Ходить больно, но в состоянии покоя рана не беспокоит. Службу в армии пришлось оставить, но продолжает работу в военном госпитале, трудится по девять часов в сутки, зато имеет два выходных – начальство считает, что ей нельзя переутомляться. Как и раньше – ни детей, ни мужа, порой ей кажется, что она отпугивает людей своим видом…

Последние слова прозвучали как вызов. Она опустила глаза с длинными ресницами. Возможно, надеялась, что мужчина ее куда-нибудь пригласит – пусть не сейчас, в перспективе. Самой это сделать не хватало смелости. А так хотелось быть кому-то нужной, помимо больных в госпитале…

Алексей прекрасно понимал, что у нее на душе, и сам смущался. Случаются же в жизни такие моменты!

Выглянул Чепурнов, просек ситуацию, усмехнулся и снова исчез. Закруглить беседу помогли жильцы. На соседнем с Мариной балконе объявился мужчина с волосатым пузом, стал прислушиваться к разговору. Марина осеклась на полуслове, покраснела и стала бормотать, что у нее уйма дел перед сном и надо бежать. Она попятилась в квартиру, мазнув собеседника печальным взглядом. Алексей тоже засобирался.

Снова объявилась Галка, и взгляд обладателя волосатого торса устремился на нее. Когда майор в спешном порядке эвакуировался с балкона, за спиной ругались женщины. «Галка, шалава, не охмуряй моего мужика! – кричала сожительница голопузого гражданина. – Шо ты тут выперлась с грудью нараспашку? Да кому она нужна, твоя грудь? Верно, Лелик? Галка, сгинь, нечистая, иди других охмуряй! Лелик, куда ты смотришь, а ну, поверни же свои бесстыжие глаза!»

Эту перебранку можно было слушать бесконечно…

Он очнулся от странного чувства – словно кто-то находился рядом! Открыл глаза, рука машинально метнулась под подушку, стиснула рифленую рукоятку. Майор лежал неподвижно, слушал. Скосил глаза – туда, сюда. В комнате никого не было, да и вряд ли кто-то мог пробраться – окна и балконная дверь заперты на шпингалеты, на входной двери два замка… Он их точно запер? Вроде точно. А дополнительную задвижку? А вот этого мог и не сделать, потому что дома люди расслаблены, испытывают ложное чувство безопасности. Заходи любой, бери что хочешь у беззащитного контрразведчика!

Из полумрака выступали голые стены, обклеенные довоенными обоями. Они едва держались, могли опасть в любой день – как осенняя листва. Проступали очертания люстры, темный дверной проем в прихожую, пятно выключателя. В квартире точно никого не было, и все же призрак находился рядом. Сомнительно, что это пришла женщина, решившая поближе познакомиться в половине третьего ночи…

Он затаил дыхание, крепче сжал рукоятку пистолета. Чувства обострились, было слышно, как шуршат ходики в квартире на первом этаже. Поблизости кто-то был, негромко скрипнула половица. Слава богу, не в квартире!

За дверью кто-то стоял и слушал. Нельзя сказать, что чувство страха было неведомо майору. Оно сопровождало его постоянно и порой просто выворачивало нутро наизнанку. Вопрос был в том, умеет ли майор справляться со своими страхами.

Похолодели ноги. Мысли завертелись по часовой стрелке. Броситься в прихожую, распахнуть дверь и использовать по назначению пистолетную рукоятку? Но противник готов, он слышит, что происходит в квартире…

Алексей тянул резину. Холодок расползался по ногам. Снаружи было тихо, потом донесся слабый металлический звук. Возникла ассоциация со связкой ключей или… отмычек. Возможно, злоумышленник сомневался, интуиция подсказывала, что не стоит этого делать. По крайней мере, этой ночью. Но все-таки решился: снова заскрипел металл – отмычка вошла в замок и медленно провернулась. А ведь он наверняка не запер задвижку! Впрочем, есть еще второй замок. Видно, до войны здесь проживала еврейская семья, не склонная доверять человеческим добродетелям…

Поддалась «собачка» замка, пришла в движение. Снаружи надавили на дверную ручку, дверь не поддалась. Небольшая пауза, и снова за работу – да возблагодарит Господь за терпение! На что рассчитывал незваный гость? На крепкий сон советского офицера? В принципе он мог на это рассчитывать, мужчины после трудного дня спят, как сурки.

Алексей сел на кровати, опустил на пол ноги. Подался вперед, начал вставать – медленно, очень медленно… Скрипнула-таки половица под ногой! Застыл в нелепой позе. Снаружи тоже все слышали. Отмычка прекратила свои движения, потом ее осторожно вынули из скважины. Злоумышленник все понял. Оба колебались.

Снова скрипнула половица за дверью, потом еще раз – уже дальше. Человек удалялся на цыпочках. Майор бросился к столу, где лежала открытая полевая сумка, выхватил фонарь, устремился в прихожую, крутанул собачку.

Выскочил в коридор, одновременно включив фонарь, стал осматриваться. Коридор был пуст. Метнулся в одну сторону, передумал, устремился в другую. Снова встал, куда бежать? Ситуация складывалась абсурдная.

Он бросился обратно в квартиру, запер дверь, побежал на кухню. Окна закрывали занавески, но между ними была щель. Алексей прижался к стене, всматриваясь в мглистые очертания двора. Человек был обязан появиться, если он выйдет во двор. Пусть к стене прижмется, будет красться, существует лишь один выход со двора – через подворотню. А ее освещал мглистый лунный свет.

Несколько минут майор вглядывался в темноту до боли в глазах. Никто не появлялся, он чувствовал себя одураченным. Во мраке угадывался «Мерседес», замученный дядей Борей, переполненные мусорные баки рядом с подворотней. Где-то он там спрятался, ждет, пока майор отойдет от окна? И что с того, что отойдет? В полумраке все равно приметы не срисует. Или нет нужды выходить со двора – поскольку проживает в этом же доме?

От мысли стало дурно. В доме три этажа, он плотно заселен. Понаехали тут – и даже в последнюю неделю вселялись новые жильцы. Все три крыла соединяются между собой, незачем выходить на улицу, чтобы попасть из одной части здания в другую. Переходы, лестницы – все запутано, но если знаешь, то нет проблем. Ерунда какая-то.

Паранойя, майор? Или все гораздо хуже, чем ты думал?

Глава пятая

Докладывать о случившемся на Молдаванке Лавров не стал. У начальства и так проблемы с манерами – можно угодить под горячую руку. И не до этого было. Новости обрушивались одна за другой.

В порту минувшей ночью взорвали док для ремонта малых судов, повредили перегородки, вода из моря хлынула в помещение. Дежурная смена бросилась спасать тонущие катера, кто-то зацепил натянутую проволоку растяжки. Трое погибли, несколько рабочих получили осколочные ранения. Портовых охранников обнаружили мертвыми – всю компанию убили ножами. Предприятие понесло серьезный ущерб. Черноморский флот потерял два торпедных катера.

Новость сообщил дежурный по Управлению. Группа собралась было выдвинуться, но Лианозов запретил: «Отставить, майор, не забывай о ведомственном подчинении. На флоте есть своя контрразведка, пусть она и разбирается. Тебе другой приказ: срочно на Мясоедовскую, 52, там, похоже, наши клиенты поработали»…

Нужный жилой дом находился за старым зданием Еврейской больницы, недалеко от пересечения с Прохоровской улицей. Он насчитывал четыре этажа, имел красивые башенки, балконы и, невзирая на неухоженный вид, мог по праву считаться памятником архитектуры.

Опергруппа прибыла на «ГАЗ-64». Двор оцепила милиция, не пропускали даже местных жителей. Но корочки сотрудников СМЕРШ действовали безотказно.

«Улица, улица, улица родная… – мрачно напевал Чумаков. – Мясоедовская милая моя…» Песня оказалась заразительной, тоже привязалась: «Здесь живут порядочные люди, никто тут не ворует и не пьет. А если вы не верите, сходите и проверьте, но какой дурак туда пойдет?»

Впрочем, квартал был сравнительно благополучный. Здесь стояли целые здания, подключенные к газу и водопроводу с канализацией. В полногабаритных квартирах проживали не последние люди – при званиях и должностях. Ночью квартал охранялся усиленными патрулями, однако это не помогло.

Труп, обнаруженный в квартире на втором этаже, принадлежал начальнику секретной части штаба корпуса полковнику Литвинову. Это была его квартира – вернее, ведомственная, а Литвинов в ней проживал на законных основаниях.

Шум подняла домработница. Она пришла в восемь утра, обнаружила открытую дверь, в прихожей сапоги своего хоязина (обычно к этому времени он уже убывал на службу), рядом – подозрительные женские туфли. На цыпочках прошла, заглянула сперва на кухню… После чего пулей вылетела из дома, с криком побежала ловить патруль.

Полковника навестили ночью, извлекли из кровати, связали и явно пытали. На теле синяки, сломана грудная клетка, раздроблены пальцы на руках. Криков соседи не слышали – в старом доме была неплохая звукоизоляция.

Полковник Литвинов был посвящен в военные и государственные секреты, знал коды связи, шифры, которыми обмениваются с Центром советские разведчики в ближнем тылу. Выдал ли он важные сведения – вопрос скорее риторический. При допросе использовался полный набор кухонных инструментов. Поневоле все скажешь, если хочешь быстрой и безболезненной смерти.

Офицеры уныло разглядывали полуголое растерзанное тело, пока криминалисты и сотрудники военной прокуратуры проводили осмотр квартиры. В спальне нашли еще один труп: обнаженная красотка со свернутой шеей – помощница и служебная секретарша Литвинова в звании старшего лейтенанта. У трупов не бывает соблазнительных поз, но эта барышня лежала очень даже привлекательно! Сотрудники заглядывали в спальню через приоткрытую дверь, бледнели, но снова заглядывали.

– Капут нашим военным секретам, – простодушно объявил Бабич. – Все понятно, проникли ночью в подъезд, бесшумно взломали дверь, вошли, посидели. Как вы думаете, товарищ майор, наши клиенты?

– А что я должен думать? – разозлился Алексей. – Мне кто докладывал?

Милицейский оперативник с обожженным лицом невозмутимо отчитался: дверь вскрыта аккуратно, в комнатах бандиты почти не наследили (неужто разулись?) Женщину убили сразу, чтобы не шумела, полковника оттащили на кухню, слегка придушив, там и приступили к беседе. Убивали долго, выпытывая сведения. Когда все выжали, подошли сзади, сдавили горло и держали, пока полковник не перестал дышать.

Произошло это ночью – от часа до четырех. На вопрос, что мог знать полковник, прокурорские бледнели и тяжело вздыхали. Пленные могли молчать на допросах, но недолго. Все истории о героически молчащих партизанах и военнослужащих Красной Армии – пропаганда. Дело лишь в квалификации экзекуторов.

Прибыл лейтенант НКВД, ответственный за охрану квартала на Мясоедовской, уставился на тело, побледнел, уже явственно представляя свою дальнейшую судьбу.

Последующие события напоминали дежавю. Лавров доложил по телефону вышестоящему начальству. Буря в стакане осталась за кадром.

«Ладно, это мы переварим, – изрек, справившись с гневом, полковник Лианозов. – Но не пора ли что-то начать делать, майор, пока немецкая разведка не надорвала с нас свои животы?»

Расследованием занялась военная прокуратура и сотрудники ГБ. Часть группы убыла на рабочие места. Лавров и Казанцев ненадолго задержались в качестве сторонних наблюдателей – благо корочки позволяли. Все шло по ранее расписанному сценарию: в подвале обнаружили лаз в катакомбы. В подземелье спустилось отделение автоматчиков. Через несколько минут донеслись глухие взрывы, стрельба. К счастью, сержант, проводивший операцию, дружил с головой и быстро вывел людей из-под огня, рискуя нарваться на гнев командиров.

Грязные, как чушки, красноармейцы выбирались из катакомб, сыпали матерками. Вытащили двух раненых, стали перевязывать. Прибежал нетерпеливый капитан, стал махать руками. Побледневший сержант оправдывался: приказа умирать не было, бойцы попали в засаду и дали отпор. Внизу галерея, объезда нет, проход заминирован. Там завязнет даже батальон. Капитан кричал, что отправит сержанта под трибунал, приказывал вернуться в катакомбы.

– Капитан, уйми свои страсти, – посоветовал ему Лавров, предъявляя удостоверение. – И думай башкой, а не тем местом, которое ищет приключений. Сержант все правильно сделал, оставь его в покое. Вздумаешь наказать – узнаю и сам тебя накажу. Хочешь сделать доброе дело – прикажи заложить взрывчатку в ближайшее узкое место – там, внизу. Хоть одну лазейку мы закроем. Что стоишь, моргаешь? Действуй, кругом-бегом…

Подробности неизвестны, но в НКВД, ГБ и армейские структуры спустили циркуляр: враг не дремлет. В городе действует купная банда, опирающаяся на бывших полицаев и людей, близких к немецкой разведке. Утаить шило в мешке было невозможно. Банда хорошо осведомлена, имеет разветвленные щупальца, а также своих людей в советских, партийных и военных кругах. Боевые группы находятся в катакомбах, где имеют оборудованные базы. Все органы власти должны проявлять максимальную бдительность. Патрулям – присматриваться к гражданам. Бледный цвет лица – основание для задержания. Простуженность, сопли, кашель, «подкопченный» вид – из той же области. Самовольно в катакомбы не спускаться. У немцев не получилось выкурить партизан, теперь у советской власти не получится выкурить врага – без должной подготовки и сведений…

Сутки прошли в кропотливой работе. Оперативники рылись в архивах, куда-то уезжали, опрашивали людей. От уймы нужных и ненужных сведений кружилась голова. Приходилось исписывать массу бумаг, делать пометки в блокнотах.

Ночь на Молдаванке прошла спокойно, посторонние в окна не лезли, посягательств на входную дверь не было. Майор спал в обнимку с пистолетом, ухитрялся контролировать процесс сна. Под утро забылся, в панике вскочил, уставившись на часы. Вот так и гибнут лучшие из лучших, теряя бдительность!

Роза Леопольдовна, как обычно, ругалась с дядей Борей, а также с Агнией Соломоновной, проживавшей на другой стороне дома. Шалава Галка куда-то убежала с первыми петухами – заспанная, злая, но при полном марафете и даже в чулках. «Только хвостиком махнула, – прокомментировал ее исчезновение курящий на балконе Чепурнов. – А у вас как дела, майор? Все в порядке на ниве материального и вещевого обеспечения? Нервный вы сегодня, смотрите подозрительно – приснилось чего?»

«Лева, оставь в покое этот стул! – разорялась в дальнем конце дома еврейская мама. – Не надо его никуда переворачивать, разве я просила об этом? Может, сделаем, наконец, как скажет мама?»

Марина Одинцова выскочила на балкон, забрала высохшее белье, украдкой улыбнулась майору и испарилась. И уже через пару минут спешила через подворотню на работу, припадая на больную ногу…

– Позвольте подвести первые итоги, товарищ майор? – деловито сказал лейтенант Чумаков, когда Лавров прибыл в отдел.

– Они же – последние, – ухмыльнулся Осадчий.

– Приятно, когда подчиненным есть что сказать, – похвалил Алексей. – Родили ребеночка, товарищи офицеры?

– Уродец какой-то родился, товарищ майор. – Казанцев почесал выбритый висок. – Но другого нет, просим любить и жаловать. В городе незадолго до окончания боевых действий насчитывалось пятнадцать партизанских отрядов. Фактически их было больше – оккупация продолжалась два с половиной года, карательные акции шли почти постоянно, партизан блокировали и уничтожали. Практически все они действовали в катакомбах – каждый отвечал за свой сектор. Даже под Аркадией шла война – партизаны атаковали санатории, где лечились немцы с румынами, пляжи, не давая врагу спокойно загорать и купаться. Количество бойцов в отрядах разнилось – иногда их было не больше десятка, в других случаях численность зашкаливала за полусотню штыков. Партизаны орудовали на Пересыпи, в порту, на Молдаванке, под старым и новым городом, в отдаленных районах – в общем, везде. Немцы и румыны травили их газом, пытались блокировать в катакомбах, внедряли своих людей, а потом заманивали в ловушки. Группы менялись – вместо уничтоженных появлялись новые. Действовал подпольный обком, подпольные райкомы и так далее. Коммунисты шли впереди, сплачивали людей, показывали пример. За девятьсот дней погибли три тысячи партизан и подпольщиков. У каждой группы имелись свои подземные маршруты, свои каналы доставки раненых на поверхность, пути снабжения, свои проводники и информаторы во вражеских структурах. Неоднократно предпринимались попытки объединить разрозненные группы, привести их, так сказать, к общему знаменателю, но ничего хорошего из этого не выходило Может, и к лучшему – иначе провал был бы обеспечен, ведь отследить один отряд куда сложнее, чем мелкие разрозненные группы…

– Вот нам и ниточка, – перебил Алексей. – Кто больше всех ратовал за объединение…

– Те давно уже мертвы, – крякнул Казанцев. – Один из заместителей первого секретаря обкома товарищ Карпенко, председатель Приморского райсовета товарищ Дятлов… Но эти сведения не имеют для нас прикладного значения. Мы установили фактически достоверно: в феврале-марте текущего года под Одессой насчитывалось пятнадцать партизанских групп, четыре группы были разгромлены накануне нашего наступления, это, возможно, результат деятельности фиктивного партизанского отряда…

– Зачем его создавать? – перебил Осадчий. – Дураков в абвере нет, немцы понимали, что Одессу придется сдать. Ну, уничтожат несколько групп, и что? Да пусть всех бы партизан извели заодно с подпольем – неужели Красная Армия не взяла бы Одессу?

– Они все прекрасно понимали. Их операция – задел на будущее. Люди, внедренные в партизанское движение, легализуются, станут героями, получат почет и уважение, многие займут партийные и хозяйственные должности, войдут в элиту городского общества. Кто-то из них погибнет, кто-то сгинет, другие сбегут, четвертых провалят… Но их очень много – кто-нибудь останется, закрепится, пустит корни. А если учесть, что эти люди патологически ненавидят советскую власть – то это сила. Немцы вернутся, не вернутся – не суть. Умные головы понимают, что не вернутся, война будет проиграна. Но удастся договориться с союзниками: вот вам, мистеры, – безупречная агентурная сеть, готовая ко всему, лишь бы навредить коммунистам. Эта сеть может действовать долгие годы. А Одесса, между прочим, важный промышленный город-порт – нет нужды говорить про его значение?

– Мы все понимаем, товарищ майор, – сказал Казанцев. – А если Осадчий не понимает, это его проблемы. 9 апреля текущего года, когда наши войска вступали в Одессу, партизаны вышли из катакомб и ударили в спину фашистам. Румыны понесли серьезные потери. Но многие партизаны действовали, не имея плана, на чистом энтузиазме, за что и поплатились. Практически полностью погибли группы товарищей Кучеренко и Хрипуна. Кучеренко решил перекрыть дорогу автомобильной колонне, увлекся боем и не заметил, как противник оказался у него в тылу. Люди Хрипуна пошли обезвреживать батарею орудий, сдерживающих наше продвижение по Малой Арнаутской, и попали в западню, погиб весь отряд. На момент, когда фашистов вышибли из Одессы, в ней осталось двенадцать партизанских групп общим числом около трех сотен штыков. Это не регулярное войско. В группах сильно идейное понимание, но плохо с дисциплиной. Таковы уж особенности этих штатских. Мы составили полный список. – Казанцев развернул несколько мелко исписанных листов. – Две группы мы исключили – в них погибли командиры и комиссары, рядовой состав наполовину выбит, и очень много раненых. Трудно предположить, что ставленники абвера ради своих целей полезут под пули, чтобы умереть. Такое возможно, товарищ майор?

– Не думаю. Вечную жизнь им никто не обещал. Эти люди – отчаянные, рисковые, готовые на многое, чтобы нам насолить, но осознанно пойти на смерть… Вряд ли. Смысл не в выживших рядовых партизанах, из которых агенты длительного залегания, скажем прямо, так себе. Дело в руководящем составе – эти должны быть уважаемые люди с положением, которые в послевоенной Одессе наберут силу и авторитет.

– Тогда исключаем еще шесть групп, – развивал тему капитан. – Это следующие товарищи: Ракитенко, мой однофамилец Казанцев, Буров, Лизгун, Волгин и Гарпинский. Мой однофамилец – посланец Объединенного штаба партизанских отрядов. Был заброшен в 1942 году с целью создания мощного узла сопротивления в оккупированной Одессе. Задание свое не выполнил, в движении царили разброд и шатание, но отряд под его командованием дрался храбро. Мы навели справки в столице: товарищ Казанцев – именно тот, за кого себя выдает. Ракитенко Фома Давыдович, бывший батальонный комиссар, получил контузию при отступлении частей Приморской армии, остался в городе, сколотил отряд, при этом все 900 дней поддерживал радиосвязь с Москвой. Это не он, товарищ майор. Ну, не мог человек с 1941 года быть агентом абвера – немцы тогда победоносно наступали…

– Согласен, причина уважительная.

– Следующий счастливчик – товарищ Буров, бывший директор механического завода. В подполье с января 1942-го. С ним в катакомбы ушел весь его партактив. Два года наводили страх на фашистов, именно его люди способствовали взрыву «дома офицеров», когда погибли две сотни высоких чинов. Потерял ногу – оторвало осколком ниже колена, мужику сообразили какой-то протез, прыгал, как козлик…

– Дальше, Вадим.

– За Лизгуна встает горой член Военного совета Одесского военного округа товарищ Кириленко. Они знакомы много лет, дружили семьями, Лизгун в 1941-м потерял семью – колонну беженцев атаковали немецкие танки. Погибли жена, двое детей и мать. Факт проверенный, сомнению не подлежит. Именно люди Лизгуна ценой своих жизней предотвратили подрывы Оперного театра и Консерватории во время отступления противника…

– Дальше, Вадим.

– Волгин Моисей Соломонович, бывший проректор…

– Дальше.

Прыснул Чумаков, но быстро сделал серьезное лицо, перехватив строгий взгляд командира.

– Гарпинский Владимир Петрович… – Казанцев замялся.

– Что с ним?

– Горе у него, товарищ майор, – пробормотал Чумаков. – Он умер…

– Как умер? – нахмурился Лавров. – Почему умер?

– «Дельфин» он, товарищ майор…

– Я не понял, у нас сегодня викторина? – начал раздражаться Алексей.

– «Дельфинами» на одесском жаргоне называют мертвецов, найденных в море, – объяснил Казанцев. – Воевал в катакомбах больше года, до войны возглавлял партком судоремонтного завода на Пересыпи. Именно его люди отбили у эсэсовцев большую группу евреев, которых везли на расстрел. Положили дюжину солдат, всех спасли – и как сквозь землю провалились. Евреев вывезли к Днепровскому лиману, передали подпольщикам товарища Аджибекова, и тот переправил их в безопасное место. Отряд Гарпинского был явно не фиктивный, а тут еще эта глупая смерть. Как в песне: «Рыбачка Соня как-то в мае, причалив к берегу баркас…» Рыбаки его нашли 2 мая текущего года. Тело плескалось на мелководье после отлива, рыбы выели лицо, но товарища опознали.

– И в этом ничего подозрительного?

– Дела амурные и семейные. Героические партизаны тоже люди. У Гарпинского была в катакомбах женщина – вместе с ним жила, ну, чтобы воевать было комфортнее. А дамочка скрыла, что у нее муж живой. Вернее, тогда еще не знали, что он живой, а как нарисовался в городе после освобождения, так и узнали. В общем, бодрая история. Задело человека, что его уже похоронили, плюс супружеская измена. А на заслуги Гарпинского ему плевать с колокольни. Милиция расследовала это дело – по особому поручению обкома. Типичная бытовуха. Питейное заведение, обиды, непонимание, поножовщина. В общем, пырнул он партизанского командира, тело бросил в море, потом отправился домой – думал, теперь будет жить долго и счастливо. Но супруга не оценила его поступок, побежала за патрулем. Обманутый муж ее догнал, выстрелил в голову из пистолета, а когда подоспели бойцы, то и стрелка обнаружили мертвым – не вынес, пустил пулю в висок…

– Шекспир прямо, – уважительно прошептал Бабич.

– Восстановили картину, опросили свидетелей и очевидцев. Не наша тема, товарищ майор.

– Уговорил, переходи к нашей теме.

Остаются четыре партизанские группы, сведения о которых скомканы и расплывчаты. Все они понесли потери, но незначительные. Командиры живы и здоровы, получили награды за самоотверженную борьбу и в данный момент находятся в городе. Незначительный процент бывших партизан вступили в действующую армию и ушли на фронт. Другие остались, ведут гражданскую жизнь. НКВД их проверял, это обычная практика – ничего подозрительного. Проверка была формальной, партизан ни в чем не подозревали. Список командиров: Коробейник Сидор Фомич, 48 лет, до войны начальник охраны Одесского порта, коммунист, сейчас его опять отправили в порт, заведует складским хозяйством, по отзывам – крут, но справедлив. Есть супруга, бывшая подпольщица, брак официально зарегистрирован в конце апреля. О прежней семье сведений нет, эту тему Коробейник предпочитает не поднимать. Горобец Валентин Андреевич, 44 года, до войны возглавлял районный совет народных депутатов. Какое-то время жил в эвакуации, там же и семья, вернулся в оккупированный город прошлым летом, контактировал с подпольем, позднее создал партизанский отряд. Мещерский Павел Филимонович, 50 лет, – секретарь Приморского райкома партии. С супругой развелся еще до войны, но это, пожалуй, единственное темное пятно в его биографии. Правильный и положительный товарищ. Сейчас он снова заведует Приморским райкомом, поднимает район, открывает промышленные предприятия. О личной жизни сведений нет. Четвертый фигурант – Булавин Виктор Афанасьевич, бывший и нынешний начальник милиции того же Приморского района. Ему 51 год, основательный, солидный. В 30-е годы служил в армии, командовал артиллерийской батареей, учебным центром, потом ушел со службы, посвятил себя работе в милиции. Семья была в эвакуации в Оренбурге, сейчас они воссоединились, проживают на Французском бульваре. Хотя, по имеющимся сведениям, жена с детьми сейчас уехала в Николаев, где живут их родственники, поездка продлится недели две.

– То есть новых людей в списке нет? Все они знакомы городу?

– Так точно, товарищ майор. Но вы сами сказали – они могли не афишировать свое сотрудничество с гитлеровским режимом. Немцы берегли этих людей, чтобы когда-нибудь использовать…

– Вообще интересно, – хмыкнул Осадчий. – Все коммунисты, возглавляли райсовет, райотдел милиции, райком партии… что там еще – охрану гигантского порта. Уважаемые и преданные нашим идеалам люди. Мы не должны удивляться, что кто-то из них пылает злобой к советской власти и возглавляет вражескую резидентуру?

– Не должны. Враг забрался в наши структуры, внешне ничем не отличается от советского человека. Не хочу вспоминать генерала Власова, но придется. Он командовал целой армией, был обласкан руководством, добился определенных успехов на фронтах – и вдруг оказался предателем. Ладно, не обращайте внимания. – Лавров отмахнулся. – Аналогия неуместна, генерал Власов не был внедренным агентом. Адреса фигурантов имеются в деле?

– Подшиваем, – кивнул Чумаков. – Адреса скоро лягут вам на стол. Фотографии подозреваемых – здесь. – Лейтенант положил на стол тонкую папку.

– Не выдали себя, собирая сведения?

– Мы старались, – смутился Бабич.

Старались они… Лавров задумался. Шила в мешке не утаишь. О том, что органы проявляют интерес к местному партизанскому движению, скоро будет знать каждая собака. Нужно ли это утаивать? Почувствовав внимание, преступники насторожатся, но вряд ли уйдут из города. Будут продолжать подрывную деятельность. Или сделают перерыв, понаблюдают, каких успехов в их поимке добьется СМЕРШ. Сил у контрразведки – кот наплакал. Почему все считают, что СМЕРШ – это мощь, огромная структура со своими вооруженными силами и переизбытком ищеек? Несведущий человек даже не подозревает, что контрразведка испытывает кадровый голод, оперативники выбывают постоянно. Работать некому, а требуют многое, на счету каждый человек.

Оперативный отдел, который он возглавил, только за текущую неделю потерял троих, и неизвестно, что будет дальше. Дело деликатное, опасность может появиться откуда угодно. По договоренности с начальством содействие могут оказать сотрудники областного управления РКМ (только областное – никаких районных), наготове отделение автоматчиков, все это хорошо, но думать и планировать должны именно присутствующие в кабинете головы…

– С этого дня – полная осторожность. Ходите и оглядывайтесь. Будьте начеку, держите оружие наготове. Сотрудников милиции привлекать только в крайнем случае. Действия должны быть согласованы. Фигурантов прорабатывать ненавязчиво… пока, во всяком случае. На адресах перечисленных товарищей постоянно должны присутствовать сотрудники в штатском – наблюдать, но не светиться.

Майор с отсутствующим видом перебирал фотоснимки фигурантов. Одни были размыты, на других присутствовали еще и посторонние лица, а нужные фигуры были обведены карандашом. Усатый широколицый Коробейник, какой-то снулый невыразительный Горобец – обладатель удлиненного лица и мутных глаз; невысокий, но жилистый Булавин – коротко стриженная окладистая борода, внимательный взгляд; рослый внушительный Мещерский с ястребиным носом и таким же взглядом – именно таким и должен быть партийный вожак.

Алексей перебирал снимки, всматривался в лица и вдруг начал испытывать какой-то «живительный» трепет. Его словно залихорадило. Пришло волнение, затруднилось дыхание. Чем пристальнее он всматривался в фотографии, тем сильнее его охватывало возбуждение. Интуиция что-то сообщала, но это был рыбий язык, которому майора не обучали. Такое вообще возможно? Опыт работы в органах подсказывал, что да. Но если бы все было так просто…

– Что-то не так, товарищ майор? – насторожился Осадчий. – Вы словно колдунья, которая гадает по фото…

– Было бы неплохо… – Алексей вышел из оцепенения, сложил снимки в стопку и убрал в папку. – Нужно выяснить, какие акции проводили партизаны, какой урон нанесли оккупантам, в каких районах они работали, контактировали ли с партизанами из других отрядов. Не забываем, если мы имеем дело с фиктивной группой – то вряд ли она действовала без указки кураторов. Все акции были подготовлены абвером, возможно, сигуранцей – хотя и сомневаюсь в больших способностях румынской организации. Мы имеем дело именно с немецкой разведкой. «Партизанам» дозволили что-то взорвать, кого-то убить – но вряд ли немецких солдат и офицеров. Нужно составить перечень того, что совершали эти люди. Выяснить, когда были сформированы группы. Список выживших и в данный момент находящихся в городе…

– Возможно, что некоторые партизаны просто не знали, на кого они работают? – задал неожиданный вопрос Казанцев. – Они нормальные советские люди, дрались с оккупантами, не имея понятия, кто на самом деле их направляет и для чего они существуют. Это имеет смысл, товарищ майор, такие люди служили бы агентам идеальной ширмой.

Вопрос поставил Лаврова в тупик.

– Не спорю, Вадим, это было бы идеальной ширмой. Но… сомневаюсь, что такое технически возможно. У честных людей появились бы вопросы, слишком много деталей. Такое не объехать на кривой козе, понимаешь, что я хочу сказать? То же самое – насчет потерь в отряде. Они должны быть минимальные. Люди гибли, иначе им никто бы не поверил. Но повторяю, они не стали бы так шиковать, истребляя собственных людей. Они сидели в катакомбах – была своя берлога, недоступная для других, имелись проводники из числа предателей. Они имели рацию для связи с кураторами, собственное снабжение. Эти люди были известны другим – иначе какой смысл? Для отвода глаз проводили налеты, убивали полицаев или румын. Имели место контакты с руководством других отрядов, и через энное время каратели уничтожали последних, а наши герои в этой неразберихе выходили сухими из воды. Когда пришла Красная Армия, они вылезли из катакомб, прошли формальную проверку, стали героями.

– Будем вызывать и допрашивать? – спросил Осадчий. – Я этих имею в виду. – Он кивнул на папку под рукой майора.

– Этого не избежать. Всех по очереди вызывать в контрразведку и проводить беседы. Никаких допросов, только беседы. Это уважаемые люди, имеющие заслуги перед Родиной, – большинство из них именно такие. Деликатность и учтивость, никакого давления. Сколько людей было в отрядах, сколько осталось, поименный список тех, кто находится в городе, чем занимаются бывшие партизаны. Места базирования отрядов в период оккупации, проведенные операции – если забыли, пусть вспоминают. Осуществлялись ли контакты с другими группами. Преступники в любом случае насторожатся, когда мы начнем проверку, этого не избежать. Официальная версия: мы расследуем дела в отношении лиц, сотрудничавших с оккупантами, и в этой связи проводим беседы с бывшими партизанами. Остальное их не касается. Вражеские агенты не знают про немецкого офицера Шлехтера, сообщившего нам сведения о ложном партизанском отряде. Поэтому могут подозревать что угодно, это их право. Но точно знать не будут. Пусть нервничают, мы не возражаем. Будем следить за ними.

– Эх, жалко, что мы не милиция и не имеем собственной агентуры в уголовной среде, – посетовал Чумаков.

– Не вижу проблемы, – пожал плечами Алексей. – Мы привлекаем милицию, милиция – своих информаторов. За работу, товарищи. С этой минуты занимаемся только нашим главным делом.

Глава шестая

Диверсии в городе внезапно прекратились. Шалили уголовники – взломали лабаз в Дуринском переулке, вынесли мешки с мукой, сторожу дали по голове, превратив в пожизненного калеку. Банда с револьверами ворвалась в отделение Госбанка, устроила пальбу, в результате которой погибла кассирша, добычей стали тридцать тысяч рублей – сумма не космическая. Преступники были в масках и общались по фене.

Оперативники милиции это дело раскрыли за несколько часов. Подозрительно вела себя вторая кассирша, ее и взяли в оборот, заподозрив в сообщничестве. А через час со стрельбой и трупами накрыли малину в Бугаевке, где обнаружили похищенные деньги. В разных районах города вспыхивала стрельба. Уголовный мир еще присматривался, кое-где уже начинал действовать и в ближайшие месяцы мог стать большой проблемой. Ничто не мешало вражеской агентуре пользоваться услугами уголовников.

Но в данный момент уголовный мир контрразведку не интересовал. Несколько суток – плотная кабинетная работа, «заметки на полях», оперативники присматривались к людям, которых приглашали на беседы. Не было нажима, скрытых угроз – подчеркнутая доброжелательность. Меньше всего хотелось тревожить этих товарищей, но так уж вышло, что только они могли предоставить полезные сведения…

– Не понимаю, чем могу быть полезен контрразведке, – недовольно бурчал и ерзал на стуле Валентин Андреевич Горобец – мужчина с удлиненным бледным лицом и мутными, но настороженными глазами. – Я уже говорил с вашими товарищами.

– О нет, Валентин Андреевич, с нашими товарищами вы еще не говорили. – Алексей дружелюбно улыбался. – Это были другие товарищи. А наш отдел занимается выявлением лиц, запятнавших себя сотрудничеством с нацистами. Эти лица должны получить по заслугам. Многие из них ушли от ответа и сейчас тихо радуются. Сразу оговорюсь, лично к вам претензий нет. Ваши заслуги перед Родиной не оспариваются. Но вы можете что-то вспомнить, навести нас на след. Мы работаем со всеми товарищами из подполья и партизанского движения, поэтому не думайте, что только вы удостоились такой чести. Нам нужна ваша помощь, поверьте. Есть список вопросов, на которые мы хотим получить ответы. Как говорят в Одессе, будем вопросы спрашивать, а вы ответы отвечать, – пошутил он, чтобы разрядить обстановку.

– А еще в Одессе говорят: не делайте мне нервы… – пробормотал Горобец. – Прошу простить, товарищ майор, я отвечу на все вопросы.

Офицер был любезен, улыбчив, даже как будто простоват. Бланк для допроса в процессе беседы не фигурировал – только блокнот, где он делал пометки. Алексей украдкой присматривался к фигуранту, составлял его портрет. Горобец был насторожен и напряжен. Про ложный отряд не было сказано ни слова. Все командиры отрядов – герои, но вот отдельные их подчиненные…

– Да, пару раз мы выявляли предателей в своих рядах, – признался Горобец. – Отряд действовал в катакомбах под Ленинским районом – мы имели собственные маршруты и собственную охраняемую базу в заброшенном коллекторе. Невозможно уследить за всеми, когда такая текучка… Была женщина, сотрудница сигуранцы, выдавала себя за уроженку Молдавии. Нам сообщили товарищи из подполья, что ее видели в парке с агентами румынской разведки. Женщину допросили, она призналась… – Горобец смутился, опустив подробности допроса. – Вражескую лазутчицу ликвидировали, а потом поменяли маршруты под землей, устроили пару завалов… Был еще один случай – за пару месяцев до освобождения города. Некто Рахимов, до войны тракторист в одном из пригородных совхозов. Мы два месяца не выходили на поверхность, спасались от облав, превратились прямо в привидений. Однажды он пропал. Хорошо, что командир разведки сообразил… В общем, быстро сменили место дислокации, оставили на прежней базе пару растяжек. Каратели попали в засаду, их план не сработал. О том, где находится Рахимов, сообщил связной из подполья. Сигуранца пыталась спрятать предателя, но не успела. – Горобец усмехнулся. – Его держали в доме на Тишинской улице. Трое наших вышли из катакомб, заглянули в гости. Этот ублюдок кинулся в драку, сиганул в окно, пришлось преследовать. Наш человек, к сожалению, получил тяжелое ранение, впоследствии умер, но предателя прикончили…

– С кем из партизан вы контактировали?

Память товарища Горобца работала выборочно. Видимо, не всеми эпизодами боевой биографии он гордился. Несколько совместных операций – с людьми заместителя первого секретаря обкома товарища Карпенко, с группой товарища Дятлова – оба впоследствии погибли, вечная им память. С Карпенко освобождали захваченных товарищей в частном доме на Дегтярной улице – там сигуранца устраивала пытки и допросы. Дом взяли в кольцо, ударили из пулеметов с трех сторон, положили с десяток охранников, а потом из подвала извлекли своих товарищей – к сожалению, их осталось немного, и большинство просто не могли передвигаться. С Дятловым брали немецкий обоз на Таврической, добыли консервы, теплые вещи. Тогда как раз была промозглая осень… С товарищем Коробейником он лично знаком, бывшее должностное лицо из порта, хорошо воевал. Мещерского знает – кто же не знает первого секретаря Приморского райкома компартии? Человек положительный, отважный, из тех, кто вдохновляет своим примером. С Булавиным тоже приходилось сталкиваться, однажды помогли его ребятам, когда им туго пришлось, Виктор Афанасьевич впоследствии так благодарил…

– Ваш отряд, насколько я знаю, был расформирован. Где сейчас ваши люди?

Горобец опять недоумевал. Людей к 10 апреля осталось с гулькин нос, но все они надежные, проверенные. В начале января по списочному составу было пятьдесят с лишним штыков, к апрелю осталось восемнадцать. В последнем бою, когда отряд вышел из подземелья, погибли еще шестеро, четверо получили ранения, из них один впоследствии скончался. Горобец подрагивающей рукой записывал имена и фамилии: Степан Слепченко, Зоя Акимова, Михаил Кравец… Судьба разбросала, он даже не знает, где сейчас находятся люди, но может навести справки, если контрразведке нужно… Лавров не наседал, давал человеку время подумать.

– Как давно вы приступили к ведению партизанской войны? – следовали дежурные вопросы.

Горобец пустился в пространные объяснения. До войны он возглавлял совет народных депутатов Киевского района, в первые месяцы войны участвовал в организации городской обороны. Оборонительная операция шла успешно, никто не думал, что город сдадут. Однако это произошло – в связи с обострившейся ситуацией на Крымском полуострове. Райсовет эвакуировали в полном составе – несмотря на протесты многих депутатов. Людей вывезли в Крым, далее в Новороссийск, Закавказье. Семью Валентина Андреевича также вывезли. Родные до сих пор находятся в Ереване. Ему удалось вернуться в Одессу в декабре 43-го – для участия в сопротивлении. Остались связи, он быстро сориентировался в обстановке, участвовал в подпольном движении, потом сколотил группу, ушел с ней в катакомбы…

Алексей старательно записывал фамилии партизан и проводников – бывших каменотесов, досконально знающих подземелья.

– Ваша семья еще не вернулась?

– Семья по-прежнему в Ереване. Нам выдали жилье в глинобитной хижине, супруга работает в бухгалтерии на электростанции. Если не верите, это легко проверить…

– Почему я должен не верить? – прищурился Алексей.

– Не знаю, – проворчал Горобец. – Работа у вас такая.

Работа действительно была «такая». Но, к сожалению, одним неверием она не ограничивалась. Проверить наличие родни в Ереване стоило, но смысла в этом не было. Родня непременно найдется. Абвер так тупо не играет. И товарищ Горобец – именно тот, за кого себя выдает. Липовой биографии у агента абвера быть не может. Просто есть эпизоды в биографии, которые он хотел бы скрыть.

– Семья вернется, не думайте, – быстро сказал Горобец. – Но пока опасно, обстановка, знаете ли. Пусть поживут в спокойной Армении, у дочки астма, а там живительный воздух…

Виктор Афанасьевич Булавин явился строго в назначенное время, сидел прямой, как штык, с каменным лицом, однако беспокойная жилка на виске выдавала волнение. Нижнюю часть лица обрамляла окладистая бородка, придающая Булавину отдаленное сходство с последним российским императором.

– Я вас нигде не мог видеть, товарищ майор? – спросил Булавин.

– Вполне допускаю, – уклончиво отозвался Алексей. И тут же пошутил: – Лучше не вспоминайте, а то я вас тоже вспомню. Вы снова работаете в милиции, Виктор Афанасьевич?

– Да, это Приморский район, – сухо кивнул Булавин. – Райотдел милиции восстановили в первый же день после освобождения города, и мне предложили занять старую должность.

– Вы были награждены орденом Красной Звезды?

– Да, но не знаю, чем я был лучше других. Я получил его через неделю после взятия Одессы на объединенном собрании городского партхозактива и представителей военного командования. Формулировка: за заслуги в деле обороны СССР в военное время.

– Искренне рад за вас. Верю, что награда заслуженная. Трудно сейчас в милиции, Виктор Афанасьевич? – Алексей покосился на погоны подполковника, украшающие темно-синюю облегающую форму.

– Боюсь, никакими словами не выразить, с чем нам приходится сталкиваться, – без выражения усмехнулся Булавин. – В каком-то смысле в военное время было легче – мы всегда знали, где враг.

«А так ли это?» – подумал Алексей.

Болтуном подполковник милиции не был, отвечал лаконично, смотрел настороженно. Снова пришлось объяснять, не вдаваясь в подробности, в чем причина интереса контрразведки к партизанскому движению. Менее напряженным Булавин не стал. Лавров задавал вопросы, получал односложные ответы.

До войны Виктор Афанасьевич возглавлял милицию Приморского района, а если точнее, с 1940 года. Военная карьера не задалась, в Гражданскую командовал артиллерийской батареей в армии Буденного, потом окончил командирские курсы, руководил учебным центром в Забайкалье, где готовили артиллерийские кадры, потом ушел со службы. Старый знакомый по штурму Перекопа, начальник отдела РКМ небольшого южного городка, предложил перейти к нему на работу, и Виктор Афанасьевич согласился. Через год возглавил отдел в связи со смертью старого товарища, продвинулся по службе благодаря хорошим показателям. В 1940-м перебрался в Одессу, где и встретил начало войны. (Все эти истории были писаны, как под копирку. Майор слушал, делал пометки.) Семья жила в эвакуации в Оренбурге, сейчас воссоединились, но в данный момент благоверная с чадом убыли в Николаев к родственникам, так что Виктору Афанасьевичу ничто не мешает круглосуточно защищать покой Отечества.

– Вы живете на Французском бульваре?

– Так точно. – Булавин продиктовал номер дома и квартиры. – Послушайте, товарищ майор, я до сих пор не вполне внятно представляю…

Пришлось включить заезженную пластинку: уверить, что это обычная беседа, органы выявляют врагов советской власти, но это не значит, что каждый собеседник – враг. Судя по биографии Булавина, он не был трусом, достойно воевал, партизаны его уважали, и все же он чего-то боялся, тщательно обдумывал каждую фразу. Отряд под его началом действовал в Приморском районе – дома, как говорится, и подземелья помогают. Активно участвовал в движении с поздней осени 1943-го, совершал диверсии на железной дороге, подрывал вражеские катера в доках. Иногда работали на пару с покойными Лизгуном и Волгиным – в частности, вместе они подожгли бордель на Малой Арнаутской, где проходила разнузданная вечеринка. Офицеры в исподнем выскакивали из дома терпимости и попадали под шквальный огонь.

Про эту акцию Алексей слышал, погуляли тогда партизаны. Отвечать пришлось сотне мирных жителей, которых каратели поставили потом к стенке.

Вторая акция – попытка освободить евреев, содержавшихся под охраной в Прохоровском сквере. Акция не удалась, партизаны понесли потери, отступили. 9 апреля текущего года все, кто остался жив, перекрыли Приморский бульвар, по которому отступала вражеская техника. Держались пятнадцать минут, подорвали «Тигр», он загородил проезд колонне. К сожалению, потеряли людей, вернулись в катакомбы, но свою задачу отряд выполнил: колонну задержали, потом ее уничтожили подоспевшие красноармейцы…

Последовал вопрос прямым текстом: вступал ли Булавин в отношения с партизанами Мещерского, Горобца и Коробейника? Вопрос собеседнику был неприятен. Булавин отвечал осторожно, словно мелкими шажками шел по болоту. С Мещерским никаких дел он не имел (из отдельных реплик явствовало, что данного товарища Булавин недолюбливал еще с довоенной поры) – тот возглавлял Приморский райком, а Булавин – тамошнюю милицию. Такое случалось, люди не находили общий язык. На военном сотрудничестве это тоже, к сожалению, отражалось.

– Да, с ребятами Сидора Фомича мы имели общие дела, – вспомнил Булавин. – Товарищ Коробейник – человек жесткий, невзирая на добродушную внешность, но если ты его не подведешь, то и он тебя не подведет. Помню, однажды столкнулись в переходе, чуть не перебили друг дружку, но вовремя поняли, кто такие. Потом смеялись – дескать, зачем нам немцы, мы и сами с собой прекрасно воюем… – Лицо милиционера немного посветлело. – Когда каратели ударили в тыл, именно люди Коробейника пришли нам на помощь, закупорили им проход, забросали гранатами. Те просто задохнулись в склепе, до сих пор там, поди, догнивают. Мы потом с Коробейником провизией делились – у него совсем худо стало… Горобец Валентин Андреевич тоже неплохой человек. Но не всегда объективный, что ли, не поймешь, что думает. Зачастую просто скользкий, может пообещать, а потом не выполнить… Но никогда не забуду, как полицаи нас выманили к клубу ОСОАВИАХИМа на Потанинской и чуть не раздавили. Много наших тогда полегло, круговую оборону держали. Именно люди Горобца мимо шли, стрельбу услышали и на выручку кинулись. Мы успели отойти вместе с ранеными, пока они полицаев в фарш крутили…

Майор присматривался к собеседнику. Тот явно пребывал не в своей тарелке. Он что-то знал, или сказался вызов в контрразведку? Объективен ли он в оценке командиров других отрядов? Что там с Мещерским, о котором Булавин отказался говорить? Они и сейчас, между прочим, работают в одном районе…

– Большое вам спасибо, Виктор Афанасьевич. – Алексей закрыл блокнот, пристально посмотрел на собеседника. – С вашей помощью мы ликвидировали несколько белых пятен. Не будете возражать, если мы еще увидимся?

Меньше всего Булавина прельщал второй визит в контрразведку. Побелели костяшки пальцев, но он покладисто кивнул:

– Конечно.

Алексей задумчиво смотрел на закрывшуюся дверь. С предателями в своем отряде Булавин не сталкивался – по его уверению. Значит, проводил грамотную кадровую политику. Достойно ли внимания его волнение? Боевой командир, да и в мирное время сталкивается с опасностью – и вдруг такой испуг? Грешки за душой? Впрочем, у кого их нет. Люди без страха и упрека – только в фильмах. Дозвониться до приемной Мещерского удалось только с пятой попытки – линия была занята. Отозвалась запыхавшаяся секретарша, сообщила, что Павел Филимонович в отъезде, сегодня открывается крупный санаторий в Аркадии – событие эпохальное и политически важное. Поэтому Павел Филимонович будет только к вечеру. Если вообще будет.

«Вы, наверное, не расслышали, – строго сказал Лавров. – Звонят из военной контрразведки». – «Расслышала, – подумав, отозвалась секретарша. – И я все понимаю, товарищ. Но с Павлом Филимоновичем нет связи… разве что через руководство санатория…»

Именно так и было сделано. Ввиду высокого положения фигуранта, СМЕРШ пошел ему навстречу, и когда в десятом часу вечера Мещерский вернулся на рабочее место, в кабинете его уже поджидал гость. По приемной в тревоге сновала щуплая молодая секретарша и постоянно прикладывала ухо к замочной скважине.

Внушительный рослый мужчина с квадратной челюстью застыл на пороге, исподлобья глядя на посетителя. От человека исходил спиртной душок, но он был убедителен, как бульдозер, ползущий на хлипкий сарай. Как он ухитрялся жить в катакомбах? И почему фашисты за два с половиной года ни разу в него не попали?

– Добрый вечер, Павел Филимонович, – вкрадчиво сказал Алексей, освобождая кресло первого секретаря. – Прошу прощения за вторжение, но вас должны были предупредить.

– Меня предупредили, – хрипловато отозвался Мещерский. – Я спешил, как только мог. С чем связан визит, товарищ майор? Чем я, гражданский человек, заслужил недоверие контрразведки?

Снова потянулась «сказка про белого бычка». Никаких претензий, просто органы собирают сведения. Сильно пьяным первый секретарь не выглядел – весть о нежданном визите выбила из его головы остатки хмеля. Но запашок остался.

– Прошу меня простить, товарищ… – Поджав губы, Мещерский двинулся к рабочему месту, а когда опустился в кресло, облегченно вздохнул – примерещится же всякая нечисть… – Такое радостное событие – санаторий «Артемида» восстановили ударными темпами, облагородили территорию, к купальному сезону он уже сможет принять офицеров Красной Армии, проходящих реабилитацию после ранений. Виноват, пришлось выпить после окончания торжественной части…

– Рад за офицеров Красной Армии, Павел Филимонович. Надеюсь, вы в состоянии кое-что вспомнить и рассказать? И перестаньте смущаться, соберитесь.

Можно подумать, майор контрразведки никогда не видел поддатых секретарей партийных организаций.

– Коньяк будете? – по-партийному прямо спросил Мещерский.

– Воздержусь. Но вам не возбраняется. Тем более – такое событие!

– Вот за это и выпьем, – криво усмехнулся первый секретарь. – И за победу, конечно, которая уже не за горами.

Алексей тактично отвернулся, пока Мещерский извлекал початый сосуд с «армянскими» звездочками. Первый секретарь ловко плеснул золотистую жидкость в бокал, залпом выпил. Подумал, заткнул горлышко и убрал бутылку в стол. По бледному ортогональному его лицу пополз задорный румянец.

– Мне кажется, вы не по адресу, товарищ майор. Во-первых, я человек гражданский, во-вторых, никогда не имел дела с предателями.

– Не в упрек вам, Павел Филимонович. Подчас мы сами не знаем, с кем имеем дело, – настолько искусно маскируются враги. При этом мы уверены, что проявляем максимальную осторожность, сознательность, революционную бдительность – ну и так далее. Враги советской власти порой принимают самый неожиданный облик, и вы в силу своей профессии должны это знать. Не будем растекаться по древу, день закончен, пора отдыхать. С какого года вы возглавляете Приморский райком партии?

– С 1939-го. Был вторым секретарем, но после того, как с товарищем Луниным случилась неприятность…

– Да, я слышал про эту историю. Первый секретарь райкома гражданин Лунин был снят с поста, обвинен в антипартийном поведении, исключен из партии и взят под стражу. Позднее ему инкриминировали участие в антисоветском заговоре, что он в принципе не отрицал. Вас же подобная участь миновала, вы не только сохранили работу и жизнь, но и поднялись по карьерной лестнице.

Мещерский вспыхнул:

– Я всегда придерживался линии партии, не участвовал ни в каких заговорах, и даже мысль, что могу так поступить, выглядит нелепой и чудовищной…

– Да, разумеется. Речь не об этом…

– В годы оккупации я возглавлял Приморский райком и продолжаю это делать сейчас, – решился перебить Мещерский.

«Засиделись вы на посту, Павел Филимонович. Четыре года – да по меркам нашего времени это целая вечность…» – подумал Лавров и продолжил:

– Мы проводим беседы с участниками партизанского движения в городе Одессе. Выявляем лиц, избежавших ответственности за сотрудничество с гитлеровским режимом. Просьба не принимать на свой счет – вы тут ни при чем. Ваши заслуги всем известны и пересмотра не требуют. А наша организация – не из тех, для кого важнее закрыть дело, обвинив первых попавшихся.

Алексей старательно записывал сказанное Мещерским. Горела настольная лампа, озаряя неярким светом аскетичную обстановку кабинета: карту Приморского района на стене, портреты основоположников марксизма-ленинизма. В октябре 1941-го райком эвакуировали, как и райсовет товарища Горобца (о котором, кстати, Павел Филимонович высказывался вполне уважительно). Оставлять в области товарища Мещерского областное руководство посчитало нецелесообразным – слишком многие его тут знали. «Вернетесь, но позднее», – решило начальство. Так и произошло. Райком эвакуировали в Крым, но решение оказалось не самым лучшим – полуостров тоже пал. Партийные вожаки ушли в подполье и полтора года противодействовали оккупантам: устраивали диверсии, отбивали военнопленных, поддерживали продуктами семьи павших товарищей. Объединенное командование партизанских отрядов решило вывезти Мещерского из Крыма и вернуть в Одессу. Он прибыл на судне под видом рыбака. Под новый 1944 год сколотил партизанский отряд и действовал в катакомбах, постоянно поддерживая связь с товарищами за линией фронта.

– С командованием отрядов, действующих в Одессе, вы также поддерживали связь?

– Разумеется. Мы же не в вакууме воевали. Работали с ребятами товарища Карпенко, товарища Бурова, Гарпинского… мир его праху… – Первый секретарь смущенно кашлянул. – А в чем дело, товарищ майор? Мои люди сражались храбро, сносили тяготы. Вы представляете, что такое жить в катакомбах?

– Я в курсе: сырость, гниль, духота, клаустрофобия… Что вы скажете об этих товарищах? – он перечислил фамилии.

– Товарищ Коробейник Сидор Фомич – фигура небезызвестная, – решительно кивнул собеседник. – Не скажу, что он – рупор, зовущий массы на свершения, крупных постов не занимал, следил за порядком и сохранностью грузов в одесском порту. Но вы представьте себе, что это за порт и какое он имеет значение для нашей страны? Сидор Фомич воевал в Гражданскую – совсем еще молодым, возглавлял портовую ячейку партии и действовал достаточно круто. Пару раз мы пересекались в подземелье с его ребятами. Помню, они возвращались с операции – измотанные, голодные, мы поделились с ними продуктами, лекарствами. Потом у них крупная неприятность была – румыны их накрыли, базу окружило специальное подразделение, так люди Коробейника с боем прорвались, понесли потери… С Горобцом Валентином Андреевичем у нас также добрые отношения. Помню, поддержали их дружеским огнем, когда они увели из обоза офицера румынской армии и тащили его в катакомбы – подпольный обком дал такое задание, – и если бы не наши пулеметчики, то вряд ли они отбились бы. Горобец потом благодарил, когда мы в катакомбах встретились…

Создавалось впечатление, что по подземным лабиринтам шарахались все, кому не лень.

– Что можете сказать про Булавина Виктора Афанасьевича?

Мещерский не стал плеваться, хотя неудовольствие проявил. Антипатия, судя по всему, была обоюдной.

– Не хочу наговаривать на человека, товарищ майор… Но как-то не сработались мы с Виктором Афанасьевичем. Еще до войны не сработались. Нет, его заслуги неоспоримы. Товарищ Булавин неплохо боролся с преступностью, утверждал, так сказать, социалистическую законность, потом самоотверженно дрался с оккупантами, внес свою лепту в нашу победу… Но не складывается у нас совместная деятельность, не можем притереться друг к другу. Не хотелось бы наговаривать или возводить напраслину…

Одними наговорами в этой стране дела не раскрывались – если требовалось их реальное раскрытие. Но пришлось настаивать и выслушивать. Виктор Афанасьевич временами проявлял необоснованную жестокость к задержанным уголовникам. Наказывать, конечно, надо, но зачем пытать и бить? Это же не какие-нибудь «политические» с 58-й статьей, а социально близкий класс, пусть и оступившийся. А еще он был слаб на слабый пол – если позволителен такой каламбур. Не пропускал ни одной юбки, заводил шашни с задержанными гражданками – и не для пользы дела, а просто так. Жена об этом знала, но терпела, не хотела разводиться, ведь за таким мужем – как за каменной стеной. Сколько Павел Филимонович ни ставил Булавину на вид, тот только посмеивался и продолжал свое. Были и проработки по партийной линии, но, к сожалению, формальные. Кого это, по крупному счету, интересует? В конце тридцатых – начале сороковых должностных лиц заботили другие вопросы. Данная сторона биографии Булавина майора мало интересовала. Видимо, не только поэтому Мещерский недолюбливал коллегу по району. Имелись и другие причины. Булавин мог что-то держать на Мещерского. Было неясное чувство, что Павел Филимонович – тоже не ангел. Могли не поделить одну женщину – тоже вариант.

– У вас семья есть, Павел Филимонович?

– А при чем тут моя семья? – смутился Мещерский. – Жизнь сложилась так, что мне пришлось расстаться с супругой еще до войны. Она была инструктором в этом же райкоме, а я занимал должность второго секретаря… Мы расстались, но продолжаем испытывать друг к другу чувство глубокого уважения. Наталья Сергеевна увезла с собой нашего ребенка, сейчас Алене восемь лет. Они живут в Барнауле, там, слава богу, нет войны. Наталья Сергеевна работает в горисполкоме, имеет дополнительный паек. Я тоже, как могу, поддерживаю свою дочь…

Окончательно залиться краской не позволил телефон в приемной. В здании стояла тишина, и аппарат взорвался за закрытой дверью, словно граната. Вздрогнули все присутствующие. Секретарша схватила трубку, а через полминуты постучала в кабинет.

– Кого там еще? – заворчал Мещерский.

– Это не вас, Павел Филимонович, а товарища майора… – Секретарша устремила на посетителя вопросительный взгляд.

Алексей пожал плечами и вышел в приемную. Он никого не отпускал из отдела, подчиненные знали, где находится командир.

– Отвлекаю, товарищ майор? – деловито осведомился Казанцев.

– Что надо?

– Вы уже закончили беседу с первым секретарем?

– Заканчиваем.

– Тогда возвращайтесь в отдел. Мы же работаем круглосуточно? Прибыл товарищ по фамилии Коробейник – вы назначали с ним встречу. Всячески извиняется, что не мог раньше, задержали дела. А в последующие дни он не сможет вырваться, потому что в порту будет работать ответственная комиссия. Очень расстроился, что не застал вас на месте.

– Хорошо, буду через двадцать минут. – Алексей положил трубку и исподлобья уставился на щуплую, но миловидную секретаршу, которая украдкой поедала его глазами.

– Что?

Барышня кокетливо потупилась:

– Ничего, товарищ…

Борьбу с пьянством среди ответственных товарищей, очевидно, стоило поднять на новый уровень. По отделу струился явственный запашок, но подчиненные вряд ли могли так пасть в его отсутствие.

Навстречу майору поднялся невысокий широколицый мужчина с густыми усами и гладко выбритым подбородком. На вид он казался добродушным, но внешность была обманчивой. Мужчина носил полувоенный френч, яловые сапоги. Роскошные галифе свисали ниже колен.

– Еще раз прошу простить, товарищ… – У него был ломкий запоминающийся голос. – Перед вашими сотрудниками я уже извинился, а теперь перед вами… Выпил, каюсь, но немного, было важное мероприятие, на которое я заскочил уже перед закрытием…

– «Артемида»? – догадался Алексей. Ох уж эти санатории!

– Да, а как вы… Хотя не важно, об этом весь город знает. Событие без преувеличения важное. Первый открывшийся санаторий такого класса в освобожденной Одессе. Да еще перед началом сезона…

– Товарища Мещерского не застали?

– Увы, – развел руками Коробейник. – Павел Филимонович был, но уже уехал. Жаль, хотелось бы перекинуться с ним парой слов.

– Ладно, все в порядке. Пришли так пришли. Мы хотели с вами побеседовать. Это ваша машина стоит в переулке?

– Да, моя, шофер дожидается. К самому зданию нас, к сожалению, не пустил часовой…

– Присаживайтесь, Сидор Фомич. Если хотите, закуривайте, пепельница перед вами. Обещаю, мы вас не задержим.

Внешне фигурант был трезв. Он не казался напряженным, только иногда непроизвольно большим пальцем почесывал среднюю фалангу указательного пальца. Седоватые усы – явная визитная карточка – плавно приподнимались и опускались в такт дыханию.

Офицеры рассредоточились по периметру кабинета. Бабич курил у открытой форточки. Осадчий и Казанцев делали вид, что ковыряются в бумагах. Паша Чумаков конструировал самолетик из древней «закладной» записки. Коробейник пристроился на стуле – таким образом, что мог видеть всех присутствующих.

Волновался Сидор Фомич, еще как волновался…

– Вы работаете кладовщиком в порту? – оторвался от бумажки Казанцев. Алексей глянул на него с укором. Тот пожал плечами: а что такого? Кто первый спросил, тот и следователь.

– Фактически – да, – согласился Коробейник. – Формально я заместитель начальника порта товарища Матвеева по обеспечению сохранности поступающих в порт и вывозимых из порта материальных ценностей. Вы могли бы сразу объяснить, товарищи офицеры, что хотите услышать, и я подробно отвечу на вопросы.

Офицеры тактично прятали улыбки. Кабы все было так просто. Только список вопросов занимал четыре листа.

– Я кратко переговорил с Горобцом, – добавил Коробейник. – Его вы тоже вызывали, задавали вопросы. Валентин Андреевич был немного в недоумении…

– У вас хорошие отношения с Горобцом?

– Вполне. – Коробейник пожал плечами. – Какие еще могут быть отношения с человеком, с которым вместе боролись с оккупантами?

– И с Мещерским поддерживаете отношения?

– Шапочные. Мы достаточно редко пересекаемся. Павел Филимонович открывает предприятия, строит дороги, восстанавливает разрушенные дома. Мне же приходится дневать и ночевать в порту. Пока воевали, встречались чаще. – Коробейник криво усмехнулся. – У каждой группы были свои маршруты, но все же дорожки частенько пересекались.

– Что можете сказать про Булавина?

– Про Виктора Афанасьевича? – Фигурант не поменялся в лице. – Ничего плохого точно не скажу, – и решил свести дело к шутке. – Иначе мозги вышибет. – Улыбка осветила вырубленное из шершавого камня лицо. – Товарищ Булавин временами бывал, да и бывает, весьма крут.

– А вы не бываете?

– И я бываю. – Пока ничто не указывало на темную сторону личности собеседника. – Попробуйте пройти по нашим докам, заглянуть на склады, пообщаться с грузчиками, которые хуже сонных мух, и при этом не взорваться. Почему вы спрашиваете про этих товарищей?

– Мы спрашиваем не только про них. Нас интересует все, связанное с сопротивлением в Одессе. Из этих рассказов выстраивается общая картина. Мы вас внимательно слушаем, расскажите нам что-нибудь интересное…

Алексея не покидало ощущение, что он выслушивает одну и ту же историю – каждый раз слегка перелицованную, дополненную или, наоборот, урезанную.

Сидор Фомич после завершения обороны Одессу не покинул. Он лично провожал последний пароход, отходящий в Крым, махал ему кепкой. Видел, как корабли Черноморского флота отгоняют огнем своих батарей стаю гитлеровских штурмовиков, пытающихся потопить транспорт. Потом с канистрами бензина бегал по складам в сопровождении своих людей, поджигал все, что не смогли вывезти: продукты питания, строительные материалы, узлы и агрегаты, необходимые для ремонта плавсредств. Румыны в тот день появились только к вечеру – крадучись входили в город, боялись засад, растекались по улицам, как крысы. Когда рванул небезызвестный «дом офицеров», начались повальные облавы и расстрелы. Откуда-то взялись предатели и стукачи – выдавали фашистам потайные места, где подпольщики прятали оружие для будущих боев. Такие схроны ликвидировались десятками, каратели хватали людей, даже не успевших взять в руки оружие.

Коробейник вспоминал годы, проведенные в подполье, как спасали евреев, советских военнопленных. Поддельные документы, обувная лавка на северной окраине Одессы – пришлось вспомнить старое ремесло, которому в смутные годы царизма обучал его отец. Сидор Фомич сбрил усы, чем кардинально поменял свой облик, но все равно проявлял осторожность.

Лавка располагалась в удобном месте, и он всегда видел, кто стучится в дверь. Если посетитель вызывал сомнение, Коробейник уходил через заднюю дверь, а заказ принимал подмастерье – смышленый парень. В декабре 1943 года, когда румыны разгромили подпольную ячейку и выжили немногие, Сидор Фомич сформировал боевую группу из верных людей и спустился в катакомбы.

За четыре месяца навоевался вволю – были предательства, гибель товарищей, победы и неудачи. Взаимодействовал со многими товарищами, сейчас и не упомнишь, но, если надо, он вспомнит… Да, случился неприятный момент, когда каратели накрыли его базу, стало бы совсем худо, если бы люди товарища Мещерского не пришли на помощь…

Когда речь зашла о личной жизни, Коробейник как-то смутился, немного занервничал. Да, имеется супруга, бывшая подпольщица – Симчук Валентина Тимофеевна, сошлись, пребывая в подземелье, прикипели друг к другу, жили вместе… не сочтите за распутство… Официальный брак, кстати, зарегистрировали неделю назад – без торжеств, в узком кругу боевых товарищей. Валентина Тимофеевна – бездетная, но член Коммунистической партии. Я и сам бездетный, в браке ранее не состоял, все как-то не до этого было, хотя отношения подчас и случались…

– Ну, и как вам эти товарищи? – спросил Алексей, когда за Коробейником закрылась дверь.

Офицеры озадаченно безмолвствовали. Подрагивал неяркий электрический свет. За окном давно стемнело, в гости просилась ночь.

– Не сложилось мнение, товарищ майор, – откровенно признался Казанцев. – Мещерского мы не видели, а что касается этих троих… Не знаю. Булавин – мутная личность, последний… мне тоже не понравился. Когда усы-то успел отпустить?

– Как из подполья в катакомбы переселился. Тогда уже можно было. – Бабич мысленно подсчитал: – Пять месяцев прошло… Да ладно, Вадька, все сходится, еще и не такие отрастут. Мужик как мужик, лично я в нем ничего не увидел. А вот Горобец мне не понравился – скользкий какой-то, гладкий…

– Из вас получатся прирожденные сыщики, – похвалил Алексей. – Ладно, это наша работа – выискивать в людях грехи и пороки. Какими бы достойными они ни казались. А достоинства пусть выискивают другие – с пропагандой у нас все успешно. Расходимся, товарищи. – Он, спохватившись, глянул на часы. – И чтобы в восемь утра я никого не искал…

Глава седьмяя

Что-то неладно было в районе Молдаванки. Старые дома трущобного типа нависали, будто скалы. Ночь была черна, как вакса. Вспыхивали и гасли звезды.

Алексей свернул в подворотню с мыслью, что зря пошел домой. Лучше бы остался в отделе, примостился бы на диване – ровеснике века. А утром – кратчайшее в мире расстояние от койки до работы. Но что сделано, то сделано, он уже почти дошел.

В подворотне что-то прошелестело, камешек выстрелил из-под ноги. Темнота – хоть глаз коли. Екнуло сердце, много ли надо, чтобы испугаться? Он отпрянул к стене, выхватил из кобуры ТТ. Звук передернутого затвора отразился громким эхом. Подворотня сдавленно ахнула:

– Киса, атас…

Обдало воздухом, насыщенным махрой и терпким алкоголем. Мимо проскочили двое, вылетели из подворотни, свернули за угол. Затих топот. Только воздух какое-то время подрагивал, неприятные ароматы будоражили нюх. Ах, Одесса… Все нормально, обычная городская шпана, вряд ли поджидали именно Лаврова. В таком случае действовали бы хладнокровные профессионалы.

Он вынул фонарик, осветил ободранные стены, неприличные слова, нацарапанные мелом и кирпичами. Выключил свет, подождал, пока глаза привыкнут.

Шаги гулко отдавались в арке. Во дворе было пусто. Блики от ущербной луны блуждали по поникшему каштану, по «Мерседесу» дяди Бори. Мелькнула мысль – страшно. Дожили, товарищ майор. Просить у полковника Лианозова дополнительную охрану – пусть автоматчики стерегут его покой?

Что-то в этом городе было не так. Пару дней назад в его квартиру пытались проникнуть. Зачем проникать в квартиру ночью, зная, что хозяин находится дома? Явно не с целью грабежа, а гораздо хуже.

Окна в доме не горели. Алексей осматривал темные проемы, пустые балконы. Где знаменитый одесский колорит? Лица жильцов проплывали перед глазами. «Блестящий» автомеханик дядя Боря, Роза Леопольдовна в халате и кудряшках – просто классика одесского жанра; совершенно непонятный Чепурнов, хромая Марина Одинцова со скорбью в красивых глазах; разбитная Галка Тищенко – готовая отдаться каждому за маленький презент или просто так. Кто там еще? Он не успел со всеми познакомиться. Дверь скрипела, пришлось опять вооружиться фонарем. Ступени, энциклопедия городской жизни на стенах – дому несколько десятилетий, и ни одного ремонта…

Он медленно поднялся на второй этаж, заглянул в коридор, ответвляющийся от левого крыла. Мяукнула кошка – чуть не сшибла с ног, сволочь!

Подрагивали пальцы, извлекающие ключ. Квартира, призванная стать крепостью, превращалась в западню. Это требовало осмысления и анализа. Но дверь в течение дня не открывали – нитка, помещенная между дверью и косяком, была на месте – причем на том же расстоянии от пола.

Майор проник в свою квартиру, как вор, быстро заперся, обследовал помещение и только после этого перевел дух. Покурил у открытой форточки, разделся, завалился в постель с пистолетом. Прежде чем уснул, успел обдумать: допустима ли паранойя в сравнительно молодом возрасте на ответственной должности?

Диверсии в городе временно прекратились. Такое ощущение, что преступники выжидали. Но спокойствия в Одессе не было. Шалили уголовники – подстерегали граждан в подъездах, подворотнях, обчищали до нитки. Если люди сопротивлялись, могли покалечить или убить. Участились кражи из квартир, грабежи складов и магазинов. Прогулки по городу в вечернее и ночное время превращались в опасное мероприятие. Милиция работала без выходных, удвоилось число совместных патрулей на улицах.

– Блатные понаехали! – оповестил в рабочий полдень Паша Чумаков, вторгаясь в отдел. – Привокзальные милиционеры аж офонарели от такой наглости! Прибыл поезд Новороссийск – Одесса, а там процентов 70 пассажиров – характерная публика! В документах, понятно, ничего такого, но одни рожи чего стоят. Бедные граждане трясутся, не отходят от своих чемоданов, а эти потешаются, девок и стариков пугают. Несколько драк отмечено: у офицера, едущего из госпиталя, нервы не выдержали, дал урке промеж рогов, так мгновенно свора налетела, и боевому офицеру убегать пришлось. На патруль дернулись – тот решил документы у граждан проверить, знатная заварушка вышла, но вроде всех в участок доставили. И что с того – капля в море. Я понимаю, что Одесса большая, стерпит этот наплыв, рассосутся по малинам. Но они же постоянно прибывают, хоть из пулеметов коси. А в линейном отделении пятнадцать душ с древними наганами. Говорят, Сеньку Жмыха видели – в миру Семена Жмыхарева, – до войны в авторитетах ходил, дела проворачивал. Ему, говорят, на кладбище уже лет семь прогулы пишут. Представляете, товарищ майор, что в ближайшее время в городе начнется? А мы тут с какими-то диверсантами нянчимся…

– Будет хуже, если городской криминал породнится с нашими клиентами, – рассудительно заметил Осадчий. – Тогда повторно придется Одессу брать.

– Надо будет – возьмем, – отрезал Алексей. – А пока каждый будет заниматься своей работой. Что удалось выяснить?

– Не помогают наши беседы с фигурантами, товарищ майор, – пожаловался Казанцев. – Может, беседы заменим допросами?

К тому шло. Контрразведке придали группу наружного наблюдения из оперчекистского подразделения. Год назад опять образовали НКГБ СССР, выведя чекистские отделы из подчинения НКВД. Зачем это понадобилось, сотрудникам не объяснили – просто «в связи с изменившейся обстановкой». Группа по настоянию полковника Лианозова перешла в подчинение 3-го отдела СМЕРШ и теперь состояла из нескольких человек в штатском – в основном молодых, вчерашних особистов, имеющих небольшой опыт полевой работы. За фигурантами следили круглосуточно, хотелось надеяться, что пока они слежку не засекли. Первые сутки ничего необычного не происходило. Интуиция подсказывала, что с некой персоной из списка что-то нечисто, и полковник Лианозов, выслушав доклад, в принципе согласился с выводами оперативников.

– Проще арестовать всю компанию, бросить в застенки и пытать день и ночь, – в качестве шутки предложил Лианозов. – Кто-нибудь да признается. Или все признаются. Но это не наш метод. Не в том задача, майор, – объяснил полковник, уловив удивленный взгляд подчиненного, – чтобы кого-то посадить и отчитаться. Нам такие деяния боком выйдут. Обстановка в городе ухудшается, есть предчувствие, что грядет нечто зловещее. Хрен с ними, с уголовниками, – пусть об этом у милиции голова болит. Нам нужен «крот», нужен этот клятый партизанский отряд, который от настоящего не отличишь. Работайте плотно, забудьте про отдых, успеем еще отдохнуть. И будьте осторожны, не зацепите какую-нибудь важную фигуру без должных оснований. Мнение, что с нас как с гуся вода, ошибочно. Может так попасть, что не обрадуемся. А ответственный за это дело, извини, ты. И с партийными вожаками осторожнее – они бывают на редкость злопамятными…

Основную работу оперативники старались проводить сами, отклоняя помощь третьих лиц. Молодую чекистскую поросль держали для несложных заданий.

На второй день стало происходить кое-что интересное. Коробейник вышел из дома мрачнее тучи, сел за руль служебной эмки (которую часто использовал в личных целях), поехал в порт. Его отследили до проходной и остались дежурить снаружи. Такая работа ребятам из НКГБ вполне подходила. У дома Коробейника остался Паша Чумаков – на всякий случай, понаблюдать. Чем-то не нравился ему этот субъект, особенно усы, напоминающие неизменный атрибут товарища Буденного. Смутные томления оказались не напрасными. Через четверть часа после отъезда кормильца из дома вышла женщина – этакая миловидная скромница в платочке – по приметам, супруга Коробейника Симчук Валентина Тимофеевна. В руке у нее была корзинка, отправилась она на колхозный рынок, который находился через пару кварталов. Не Привоз, конечно, но торговля уже шла бойко.

– Дернул меня черт за ней пойти, – сокрушенно вздыхал лейтенант. – Но баба ничего такая, приятно посмотреть, понятно, почему на нее Коробейник в подземелье запал. Приятно же воевать, когда каждую ночь и обогреют, и обласкают. Сначала в рядах ходила, по сторонам смотрела – то ли выискивала кого, то ли боялась, что кошелек свистнут. Картошки с полведра купила, какую-то зелень. Смотрю, в мясную будку заходит. Я было за ней, но зачем, думаю? Выйдет же обратно. В будке все равно ни мяса, ни людей. Стою, переминаюсь. Вдруг вижу, мужик вывешивает табличку «Закрыто» и обратно. Мне не по себе как-то стало, хотел ворваться с пистолетом – ведь явно к связному пришла. Но что-то остановило, сбоку обошел, шею вытянул. Смотрю, а они уже в подворотню удаляются – она и мужик этот, что лавкой заведует. Представительный, кстати, мужчина, один рукав пустой, пара медалей на пиджаке. Оглянулись напоследок, исчезли за углом. У меня дух захватило, товарищ майор. Так бежал…

– Смотри, добегаешься, – рассудительно изрек Осадчий. – Обгонишь когда-нибудь собственный инфаркт.

– Да леший с ним, с инфарктом. Но сердце и впрямь чуть не выскочило. Догнал я их, когда они повторно сворачивали. Чуть в спины им не уткнулся. Идут такие, спешат. А я в гражданке, обогнал их, двор пересек, оборачиваюсь. Смотрю, они в подъезд заходят. Чуть опять не проворонил. Там однорукий, очевидно, проживает – а что, удобно, работа рядом. Я давай пятиться. Хорошо, что кусты, и жильцы попрятались. Дверь в подъезд не закрывается, перекошена – я за ними. Слышу, они в квартиру на первом этаже заходят, да уж больно спешат. Прикинул, где эта квартира, обратно побежал, дом обогнул. Это сирая двухэтажка, заросли на задворках, сараи, бурьян. В общем, вычислил два окна с краю, к одному – тишина. К другому – мама дорогая… – Оперативник сделал круглые и мечтательные глаза. – Вскарабкался я на фундамент, вижу, шторы неплотно прикрыты, давай подглядывать. А там такое… – Чумаков сглотнул.

– То есть ты засек момент передачи сведений секретного характера? – предположил Алексей.

– В каком-то смысле да, – пробормотал Пашка под дружный гогот. – Но, товарищи дорогие, я такого еще никогда не видел и даже не представлял, что такое возможно… Как вспомню, аж мороз по коже… В общем, не стал подглядывать, хватило с меня, я же не урод какой-нибудь… Вернулся к подъезду, сел на лавочку. Минут через десять эта баба выскочила, зашагала такая довольная, гордая, картошкой своей помахивает… Ну что вы ржете, как кони? – обиделся Чумаков. – Во мне, между прочим, за эти пять минут весь мир перевернулся…

– Ну, точно связной, кто еще? – простонал Бабич. – И безрукость ему не мешает, он же не руками это делает… Вот только непонятно, как он мясо рубит одной-то рукой? Хотя что тут непонятного, мяса все равно нет.

– Эх, ваши бы таланты – да на нужное дело, – посетовал Лавров. – Ладно, хватит гоготать, пошутили и будет. Выяснили важную вещь: супруга одного из фигурантов изменяет ему с одноруким представительным мужиком, который предположительно работает в мясной лавке. Случай курьезный, но подозрения с Коробейника не снимаются. Ты хоть дождался этого субъекта, товарищ Чумаков?

– Дождался. Он минут через пять после бабы вышел – ну словно кот, объевшийся сметаны. В свой ларек побежал, через заднюю дверь проник и табличку с двери снял. Так спешил, что пустой рукав из кармана выпал.

– Ну, и зачем Коробейник женился на такой? – пожал плечами Казанцев. – Вот моя Оксанка, например, совершенно другая…

– Вопрос в другом: зачем гражданка Симчук вышла замуж за Коробейника? – поправил Лавров. – Он вроде не старый, с мужицкими обязанностями должен справляться. Зачем ей это? Может, чем-то обязана своему дражайшему мужу? И что, по вашему мнению, – он строго уставился на подчиненных, – именно это я сейчас должен доложить полковнику Лианозову?

Следующее событие не заставило себя ждать. Павел Филимонович Мещерский отменил плановое собрание актива и в четыре часа пополудни покинул здание райкома. Бабич пристроился ему в хвост, не желая доверять столь важное дело сотрудникам НКГБ.

Павел Филимонович заметно нервничал, хотя старался этого не показывать. Он проигнорировал служебную машину, отпустил шофера, а сам надвинул кепку на глаза и двинулся по тротуару. Внешне он ничем не выделялся среди прочих граждан. Впрочем, патруль его остановил – очевидно, рост не понравился. Сержант ознакомился с документами, как-то подобрался, отдал честь. А потом вся троица дружно смотрела вслед первому секретарю, выбравшему столь странный способ передвижения.

Мещерский перебежал на другую сторону дороги, пошел краем тротуара. Возникало впечатление, что он еще в подполье. Даже проверился, нет ли слежки. Это не могло не настораживать.

У входа в затрапезную пельменную Павел Филимонович выкурил сигарету, потом вошел внутрь. Обед был поздний, и место для него было выбрано странное.

Бабич стоял, прислонившись к фонарному столбу на другой стороне дороги, и видел через остекление, как Мещерский ест пельмени. Он с отвращением проглотил несколько штук, отставил тарелку. К нему подсел гражданин, тоже с тарелкой, они стали разговаривать.

В гражданине Бабич с удивлением признал Горобца. А еще через минуту обнаружил Осадчего – тот привел в пельменную Горобца и теперь подпирал соседний столб. Осталось развести руками – как тесен мир.

Собеседники о чем-то спорили, даже, похоже, ругались. Это было интересно, особенно в свете расследуемых событий. Но больших надежд на эту встречу Алексей не возлагал – она произошла в общественном месте, и вряд ли одна из сторон передавала другой что-то важное, ведь люди кругом. Пельменная не пустовала. А вот то, что оба насторожились после «бесед», решили обсудить это событие…

Встреча продолжалась минут десять, при этом мимо них постоянно сновали люди. Потом собеседники расстались, пожав руки (значит, не заклятые враги), и каждый отправился на свое место службы.

– Берем обоих, товарищ майор? – деловито предложил Казанцев.

– Страшно представить, Вадим, что будет со страной, если однажды ты станешь наркомом внутренних дел. В ней останется кто-нибудь не арестованный?

– Значит, в происходящем нет ничего странного? – обиделся капитан.

– Эти двое боролись с оккупантами, обоих допрашивали под видом доброжелательных бесед – поневоле занервничаешь, даже если ни в чем и не виноват. Они контактировали при немцах, продолжают поддерживать отношения, и сейчас, возможно, им есть что обсудить, например незначительные грешки… Но что-то в этом есть, отчасти ты прав, Вадим. Будем продолжать наблюдение.

– Не понимаю, зачем нервничать, если ты ни в чем не виноват, – пожал плечами Чумаков. А когда на нем пересеклись четыре пары любопытных глаз, сам стал нервничать и чесаться.

Следующие две новости касательно одного лица поступили вечером. Казанцев убыл следить за Булавиным, вернулся в одиннадцатом часу вечера. Глаза у капитана таинственно поблескивали.

– Докладываю по порядку, товарищ майор. По сведениям «наружки», подполковника милиции Булавина с самого утра словно подменили. Орал на подчиненных, потом заперся в кабинете, долго не выходил. В ситуации с его работой не было ничего критического, обычная рутина. Значит, причина в другом. Я начал следить за ним, когда он в восьмом часу вечера вышел из отдела. Форму он сменил на гражданскую одежду. На Викторе Афанасьевиче лица не было. Весь белый, мешки под глазами. Сказать, что он нервничал, – значит ничего не сказать. Сел на лавочку в сквере, долго курил, ерзал. Я дважды мимо прошел, он даже ухом не повел. Потом вскочил, словно решился на что-то, зашагал к выходу из парка, перебежал дорогу. А там остановка общественного транспорта, автобус ходит. Так он даже не дождался автобуса, передумал, снова подался в парк через дорогу. Примостился на лавочке, опять курил безбожно. В сквере таксофон стоял, кстати работающий, так он уставился на него, собирался звонить, но передумал. Достал блокнот, вырвал листок, стал что-то писать. Достал чистый конверт из портфеля, запечатал, но подписывать не стал. Потом пацана какого-то подозвал, стал ему что-то говорить, конверт совал, а сверху – купюру. Пацан деньги увидел, чуть не прыгнул от радости. Закивал, хотел бежать. Так Булавин его за шиворот схватил, стал стращать – мол, чтобы обязательно отнес, иначе прибьет. В общем, пацан сунул конверт за пазуху и убег.

– И ты не пытался его остановить? – разозлился Алексей.

– Во-первых, я не истребитель, – парировал Казанцев. – На быстрых скоростях не летаю. Во-вторых, я пытался, за кусты отступил и наперерез побежал, но, когда на аллейку выскочил, пацана и след простыл. Девицу какую-то протаранил, она с хозяйственной сумкой шла, испугалась. Кстати, симпатичная.

– У тебя невеста Оксана, – напомнил Бабич.

– Да, точно, – вспомнил Казанцев. – В общем, улетел шпингалет, я так бегать не умею. И кому Виктор Афанасьевич написал послание, осталось неизвестно. Пацана узнать смогу, но это обычный пацан, таких в Одессе тысячи. Булавин первого встречного подозвал – боялся телефоном пользоваться. В общем, я вернулся в сквер, а Булавин уже как-то приободрился, словно через Рубикон перешел. Еще немного посидел и побрел домой. Он живет рядом с Французским бульваром – Коняжный переулок, дом двухэтажный, но добротный, квартир на восемь. Семья уехала, он один сейчас. Свет загорелся на кухне, потом в спальню перешел. Я помялся еще немного, что там делать – спокойной ночи пожелать?

Алексей задумался. А ведь насторожило его что-то в Булавине – еще в первую беседу. Он что-то знал, но боялся. А почему боялся? Значит, сам не чист, не решался сообщить, за свою шкуру переживал. А может, все не так? Может, он и есть «крот»? Ведь не существует подробных инструкций, как должен вести себя «крот», когда его пасут люди из контрразведки!

– И это еще не все, товарищ майор, – с каким-то придыханием сообщил Казанцев. – Почему я так поздно? Товарищи из НКГБ перехватили, сообщили интересные сведения. Не понимаю, почему это раньше не всплыло. Вроде не секрет, эти данные никто не прятал… а вот не всплыло. В ноябре 1938 года Булавин был репрессирован.

– Это как? – изумился Алексей.

– Сам в недоумении. Но факт остается фактом. Он же в армии служил, артиллерией командовал. Тогда кампания проходила по выявлению врагов, вы, конечно, помните. Булавин попал под раздачу, был снят с должности, обвинен в антипартийном заговоре, в участии в создании антисоветской группы в воинской среде – сначала помещен под домашний арест, потом его посадили в изолятор. Обвинение было серьезное, он четыре месяца провел в камере, и обходились с ним, мягко говоря… не мягко. Через день допросы, избиения… Это не я придумал, товарищи рассказали, им ответ на запрос пришел. В общем, на человека было жалко смотреть. Он, к слову, ни в чем не признался и ничего не подписал. Твердил о своей невиновности, преданности делу партии. В один прекрасный день он был подчистую реабилитирован – за отсутствием состава преступления. Все обвинения сняли, отпустили на свободу, даже попросили понять правильно – дескать, ошиблись. Редчайший случай, но ошиблись наши органы, поверили ложному доносу. Тогда как раз руководство НКВД сменилось…

Эта эпоха была совсем недавно. Пришел товарищ Берия – и все, еще не посаженные, с облегчением выдохнули. Репрессии пошли на спад, слетело со своих постов прежнее руководство НКВД во главе с гражданином Ежовым, оказавшимся замаскированным врагом.

– Восстановили в партии, даже в должности, но Булавин написал рапорт об увольнении со службы по состоянию здоровья. Состояние было действительно не ахти. Но в милицию его взяли, быстро поднялся по карьерной лестнице – от начальника уголовного розыска в маленьком причерноморском городке до нынешнего поста. Никто не препятствовал, он же не преступник, есть бумага. В общем, вот так, товарищ майор. Свое прошлое Булавин не афиширует.

А вот это уже интересно. О том, что происходило в стране в конце 30-х, знал весь мир. Майора самого миновала эта участь, но могло и не пронести. Дело не в том, что Булавин виновен, – скорее всего нет. Но он затаил злобу, возненавидел все, что раньше считал святым. Оттого и уволился из армии, пошел в милицию. Крепла фашистская Германия, назревала война, он уже тогда планировал, что перейдет на сторону врага, чтобы отомстить за свои обиды… А вот в этих рассуждениях имелось рациональное зерно. И, в сущности, Булавину ничто не мешало оказаться тем самым «кротом»…

– Товарищ майор, так, может, он и есть наш главный злодей? – с придыханием пробормотал Чумаков. – Это он, да чтоб я так видел через свои глаза…

– Это может оказаться правдой, – уклончиво отозвался Лавров. – Но далеко не бесспорный факт. Одно можно сказать не колеблясь: этот субъект что-то знает.

– Надо брать, товарищ майор, – занервничал Осадчий. – Он не он, потом разберемся. Выбить из него, кому он написал эту чертову записку и что в ней…

Лавров не мог самовольничать. Подобные вопросы требовали согласования с руководством. Наломают они тут дров – потом не отмоются, а первой голова полетит у майора Лаврова. Были сомнения – весьма крупные, но факт, что Булавин что-то скрывает, можно было не оспаривать.

Часы показывали начало двенадцатого. Обращаться к Лианозову было поздно. А загреметь под трибунал – вроде рано…

– Когда Булавин уходит на работу?

– В последние два дня выходил из дома без четверти восемь, – без запинки отозвался Казанцев.

– Значит, в семь утра мы должны быть готовы. Задержание от нас не убежит. По домам, товарищи, срочно спать…

Глава восьмая

В семь утра квартал, где находился дом Булавина, оцепили солдаты. Второе кольцо – непосредственно вокруг здания – состояло из сотрудников НКГБ. Дом был старый, но добротный, с большими окнами, с балконной галереей на втором этаже, имел единственный подъезд и коридорную систему на обоих этажах. Густые заросли акации окружали строение. Кусты уже позеленели – глянцевые листочки выстреливали из почек. За зеленью прятались люди в штатском. Так распорядилось начальство – почему такой ажиотаж, Лавров не понимал. Подстерегли бы Булавина на выходе из дома, посадили в машину – и все дела. Но начальству виднее, ценные распоряжения возбужденный полковник Лианозов отдавал уже с шести утра.

Ждать, пока Булавин соберется на работу, было неразумно. Группа проникла в подъезд, стараясь не светиться под окнами. В коридор второго этажа через боковое окно проникал тусклый свет. На этаже находились четыре квартиры, нужная дверь под номером шесть располагалась в конце слева. На вид добротная, обитая дерматином. Косяки рассохлись от старости, такие двери выбивались с одного пинка – но пинок должен быть качественный. И лучше это делать вдвоем, синхронно.

Офицеры переглянулись. Постучаться, как положено воспитанным людям? Алексей сделал знак Бабичу – тот кивнул, несложная умственная задача, одновременно ударили. Хрустнуло старое дерево, оторвался, повиснув на честном слове, замок – дверь отзывчиво распахнулась.

Первым просочился лейтенант Чумаков, за ним припустились Осадчий с Казанцевым:

– Булавин, ни с места, вы арестованы, поднимите руки!

От яростного вопля заложило уши, и наверняка проснулся весь дом. Не страшно, все равно пора вставать! Топали оперативники, растекаясь по квартире, хлопали двери, кто-то выскочил на балкон. «Валентин, не сигнальте мне в зад!» – возмущался Казанцев на Бабича. Ругался Осадчий, встретив сопротивление подпружиненной двери. Дурные предчувствия переходили во что-то большее.

Алексей прошел через коридор в гостиную. Начальник районной милиции по жизни не роскошествовал – мебель была довоенная, но в принципе опрятно, если не считать «временного холостяцкого» беспорядка – супруга с наследником еще не вернулась.

Виктор Афанасьевич, одетый в домашнее, лежал на ковре посреди гостиной, раскинув конечности, голова была как-то странно повернута. Алексей не сдержался, выругался – опоздали, черт возьми! Мертвее не придумаешь!

– Товарищ майор, в квартире никого, – сообщил Осадчий, потирая ушибленный в борьбе с дверью лоб.

Да ясный пень, что никого! Какой дурак будет сидеть и ждать, пока нагрянет опергруппа?

Майор истекал желчью, рычал на подчиненных: осмотреться, ни к чему не прикасаться! Бабич – в оцепление, пусть вызывают милицейских криминалистов! Из оцепления никого не выпускать!

Алексей опустился на колени перед телом. Крови не было, как-то странно, но Виктор Афанасьевич однозначно был мертв. Попытка нащупать пульс успеха не принесла. Но тело было теплое – оно еще даже не начало остывать! Нагрянь оперативники чуть раньше, и все было бы по-другому! Он опустился на корточки, приподнял тело. Волосы на затылке трупа были редкие и коротко стриженные – там красовался мощный синяк. Неподалеку валялась перевернутая табуретка. Странное какое-то орудие…

– Аллилуйя, товарищи офицеры, – усмехнулся Казанцев помертвевшими губами. – Наш «крот» мертв.

– А почему мы не рады? – задумался Чумаков.

– Потому что это не «крот». – Лавров поднялся, обвел взглядом окружающую обстановку. – Но черт меня подери, если этот человек не знал «крота». По крайней мере, он кого-то подозревал, но боялся сообщить, потому что сам был замешан скорее всего по незнанию, невольно, поскольку Виктор Афанасьевич не предатель…

– Это ваши предположения, товарищ майор? – спросил Чумаков.

– Да. И попробуй только возразить. Булавин сомневался насчет кого-то, планировал с ним связаться, вот и связался…

Он невольно задумался. Записка через пацана в сквере – это что, достаточный повод, чтобы подослать к Булавину убийцу? Что-то здесь не так.

– Замок был цел, – продолжал Алексей. – Убийство произошло совсем недавно. Булавин сам впустил его в дом, возможно, знал этого человека или считал ниже своего достоинства прятаться за дверью. Время подходящее, дом еще не проснулся.

– Ну да, это точно не самоубийство, – усмехнулся Осадчий. – Открыл, впустил в дом, сам прошел в гостиную. Убийца взял первое, что попалось под руку, – табуретку, огрел по затылку, а когда тот упал без сознания, просто свернул шею. Без крови обошелся. Силен, стало быть, и это точно не женщина… Черт, товарищ майор, он же прямо перед нами проскочил!

Какая же это досада – махать кулаками после драки! В последующие минуты выяснилось, что из оцепления никто не выходил. Просыпались встревоженные жители – их загоняли обратно в квартиры. На громовой стук в жилище под номером семь отозвалась испуганная пожилая женщина. Она давно мялась под дверью, прикладывала ухо. Женщина не видела, что написано в предъявленном красном удостоверении, но побледнела, стала комкать сухие пальцы. Да, она проживает в этой квартире, пенсионерка, вернулась месяц назад из эвакуации. Зовут Анна Леонидовна, ничего не видела, не слышала, разбудил шум в коридоре, когда сломали дверь, – от такого грохота даже глухой проснется! Рассчитывать на эту даму не приходилось – она была вменяема, но не из тех, что бывают ценными свидетелями. Пенсионерка бормотала про своих умерших родственников, и очень хотелось заткнуть ей рот.

В квартире находилась она одна. Когда любезной Анне Леонидовне предъявили бездыханное тело соседа, она в ужасе закрыла рот ладошкой, попятилась в свое убежище. Отпаивать, к счастью, не пришлось – женщина справилась. Она подтвердила, что это ее сосед, Булавин Виктор, занимает большой пост в милиции, человек серьезный, молчаливый, но всегда здоровается. И супруга у него такая милая… Она готова была поклясться, что ничего не слышала, пока не рухнула дверь. И не знает, кто приходил к Булавину, поскольку в отличие от большинства своих сверстниц, не имеет привычки подслушивать и подглядывать!

Старушка не врала. Вчера она Булавина не видела, тот приходит поздно, уходит рано.

Кто еще проживает в этом коридоре? В восьмой квартире – никто, жилье пустует, прежние жильцы куда-то сгинули. В квартире номер пять – алкаш проклятый, Ванька Симохин, инвалид, нога перебита, передвигается с костылем. Раньше было два костыля, странно, что последний не пропил! Где добывает спиртное – неизвестно, работать не хочет, да и как он будет работать? В принципе был нормальный семейный человек, еще не старый, воевал, комиссован после ранения. А как в Одессу вернулся, так покатился под горку – семьи лишился, пьет по-черному. Но с ушами у него все в порядке…

– Анна Леонидовна, большое вам спасибо, вернитесь, пожалуйста, в квартиру. – Запихивать соседку назад пришлось практически силой.

На стук из квартиры номер пять вылез всклокоченный мужчина в мятых штанах. От него несло сивухой. Жилец опирался на костыль, подслеповато щурился.

– Иван Симохин? – строго спросил Лавров.

– И че? – Сосед сморщился, пожевал губами. – Документы показать?

– СМЕРШ, – процедил Алексей, – разрешите пройти.

Мужчина испуганно попятился. Заковылял за оперативниками по квартире, подволакивая ногу, что-то жалобно заныл про ранение. Подобных фронтовиков Алексей повидал немало. Достойно воевали, а потом в них что-то сломалось, они опускались на «дно жизни».

В квартире было душно, валялись какие-то вещи вперемешку с грязной одеждой. Под куцей шторкой на окне выстроилась галерея пустых бутылок. Запашок в квартире царил соответствующий.

– Воевали?

– Так точно, товарищ майор… – Мужчина как-то сразу подобрался, задергалась нижняя челюсть. Он прислонился к стене, не мог стоять прямо. – Старший лейтенант Симохин, Сталинградский фронт… Вы не подумайте, товарищ майор… Я не такой… 63-я армия Сталинградского фронта, 147-я стрелковая дивизия… В июле 42-го это было, немцы шли в наступление, я ротой командовал в батальоне товарища Кутаева. Нам приказали выдвинуться за хутор Морозова, ну, мы и пошли, а немцы открыли огонь из противотанковых пушек… У нас два танка было, их сразу подбили, а мне осколок ногу перерубил – там, где голяшка… Мы взяли ту высоту, потом, правда, опять отдали, меня в госпиталь вывезли, только я этого уже не помню…

– Ладно. – Алексей поморщился. – Соседа своего Булавина хорошо знаете?

– Виктора-то? – Симохин облизнул сухие губы, заморгал. – Ну, так он сосед же… Здороваемся. Он мне разнос недавно устроил – дескать, кончай пить, Ванька, становись человеком, устраивайся на работу, могу подсобить, если понадобится. Сторожем предлагал устроить… Жинку его Антонину часто вижу – эх, хороша была когда-то баба… Только нет их сейчас, уехали – то ли в Николаев, то ли еще куда… А что такое, товарищ майор?

– Убили вашего соседа.

– Да ладно… – У Самохина застучали зубы. – Вот черт, мы же с ним вчера виделись…

– Вспоминайте, – вздохнул Лавров. – Что слышали, когда проснулись?

Мужчина нервно косился на крайнюю бутылку под окном – там на дне еще что-то мутнело. Но не решался спросить разрешения. Он рассказал, заикаясь: спал, как все нормальные люди, проснулся от грохота за стенкой, когда затопали люди, стали кричать… Потом он начал копаться в памяти, колебался, допустил, что, возможно, сон был не крепкий и он слышал голоса – сначала за дверью в коридоре, потом за стеной в соседней квартире. Голоса были точно мужские, но доносились глухо, потом вроде был шум (табуретка упала, – подумал Алексей), потом опять все тихо… И только предутренний сон сморил человека, как снова началось: забегали люди! Так он же не дурак, чтобы высовываться и спрашивать, что происходит. С вечера чекушку раздавил, и восприятие мира этим утром немного сложное…

– Вы уверены, что голоса были мужские?

– Это абсолютно точно, граж… товарищ майор… Но я доподлинно не уверен, – поспешил сделать взаимоисключающее заявление Симохин. – В ушах, знаете ли, звон, и в голове так мутно…

– Эх, Симохин, Симохин, – покачал головой Лавров. – И что с тобой делать, таким расписным? Ладно, сиди в своей конуре, не выходи пока.

На улице шумели люди – спешили на работу, им было плевать, что тут происходит.

– Проверять документы, – распорядился Алексей. – Подозрительных задерживать.

Прибыли милицейские криминалисты, подтвердили первоначальную версию: жертву ударили табуреткой по затылку, после чего свернули шею, для этого требовалась грубая мужская сила.

Оставаться на месте преступления не было никакого смысла. Все осмотрели и всех опросили. Предстоял непростой доклад начальству.

– В машину, – скомандовал Лавров.

Мрачные оперативники грузились в «газик». Паша Чумаков что-то бормотал под нос, рассуждал сам с собой: дескать, если Булавин не «крот», то все равно уже легче: выбирать придется из троих, а не из четверых. А если убьют еще кого-то, станет совсем просто… Он добился своего: получил такой взгляд, что подавился.

До Управления оставался квартал. Алексей вел машину на автомате, цветные картинки плясали перед глазами: люди живые и мертвые, путаные показания свидетелей… Он резко ударил по педали тормоза, остановился посреди дороги и потрясенно уставился в лобовое стекло. Водитель следующей сзади полуторки возмущенно загудел.

– Разберитесь! – прорычал майор.

Сидящий сзади Казанцев вскинул над головой удостоверение, им же нарисовал круг: объезжай! Водитель, чертыхаясь, вывернул баранку, грузовая махина, тряся бортами, прошла почти впритык.

Мысль зафиксировалась, Алексей плавно тронул машину, свернул на обочину и снова встал.

– Все в порядке, товарищ майор? – осторожно спросил Казанцев. – У вас такое лицо, будто вы гранату без чеки в Управлении забыли.

– Помолчи, – отрезал Лавров и, повернувшись, стал пристально разглядывать своих офицеров. Те помалкивали, озадаченные и оробевшие. – Вот скажите мне, друзья мои, вы воюете в таком-то батальоне такого-то полка энной дивизии, входящей в состав некой армии. Сможете вы перепутать номер своей армии, когда вас спрашивают, где вы служили?

– Сможем, если формирования постоянно тасуют, вливают в разные армии, – с сомнением отозвался Бабич.

– А если нет?

– Тогда не знаю. Номера частей и формирований впитываются в мозг, и даже последний беспамятный крестьянин не ошибется. О чем вы сейчас, товарищ майор?

– Вспомнил гражданина Симохина. 147-я стрелковая дивизия входила в состав 62-й армии генерал-майора Колпакчи, а никак не в состав 63-й армии, которой в то время командовал генерал-лейтенант Кузнецов. Каким бы ты ни был алкашом, а вряд ли скажешь «63-я армия» вместо «62-я», поскольку номер 63 тебе ни о чем не должен говорить. Я правильно мыслю?

– Правильно, – допустил Казанцев. – Обе армии сражались на Сталинградском фронте, но действовали на разных участках и между собой не связаны. Подождите, вы хотите сказать…

– Что этот тип, назвавшийся Симохиным, не успел как следует подготовиться – ситуация была непростая, он импровизировал, сочинял на ходу…

– Вот же дьявол… – потрясенно пробормотал Осадчий. – А я еще смотрю на этого мужика – всклокоченный, жалкий, а ведь рожа – не сказать что пропитая…

– Какие мы кретины! – вскричал Лавров, выворачивая баранку. Хорошо, проезжая часть была пустая, иначе не избежали бы столкновения.

Он гнал обратно, игнорируя правила дорожного движения, цеплял бордюры. Шарахались из-под колес добропорядочные граждане. С бульвара свернул в переулок, остановил машину у подъезда. Оцепление уже сняли, у входа переминался милиционер.

Он сделал растерянное лицо, сообщил, что в шестой квартире еще работают криминалисты, но труп уже увезли.

В гробу он видел криминалистов с их трупом! Алексей прыгал через ступени, выхватывая на бегу пистолет. Ведь даже не осмотрели толком квартиру Симохина, не проверили документы! Ломать дверь в пятую квартиру не пришлось, она распахнулась от пинка, майор влетел внутрь.

Лже-Симохин не стал их дожидаться, квартира была пустая. Обвел вокруг пальца! Оперативники заметались по квартире, Чумаков выскочил на захламленный балкон. Лавров бросился во вторую комнату, где мусор громоздился горой, практически скрывая постель, распахнул дверь в крошечную кладовку.

Человек, представившийся Симохиным, действительно обладал большой силой – затолкал труп в узкое пространство, да еще и сложил его вдвое. Настоящий Симохин был примерно того же возраста и комплекции, но куда худосочнее. Небритый, серый, глаза полуоткрыты. Труп извлекли из кладовки, положили на пол.

Преступник действовал по той же схеме – ударом отправил соседа в нокаут, а потом свернул ему шею. В последнем случае много усилий не требовалась – шея гражданина Симохина не многим отличалась от куриной. Он был в трусах, голень левой ноги представляла унылое зрелище – деформация и атрофия мышцы была налицо. В кладовке валялись домашние штаны, рваная рубашка – именно в них предстал публике преступник…

Ярость просто душила майора! Осадчий отправился в шестую квартиру – сообщать оперативникам радостную весть: за стенкой еще один труп. Лавров вылетел на улицу, подбежал к постовому милиционеру.

– Давно стоишь?

– Давно, товарищ майор… – Страж правопорядка как-то зябко поежился. – Уже с час, наверное.

Как и следовало ожидать, гражданин с известными приметами покинул здание минут десять назад. Милиционер его пропустил, а почему нет? Это местный житель, к тому же был приказ снять оцепление и больше людей не беспокоить. Гражданин передвигался с костылем, «по секрету» поведал постовому, что есть неподалеку один адресок, где можно почти задаром отовариться пойлом, и он, пожалуй, это сделает. А то вчерашний день выдался таким тяжелым. От гражданина попахивало, милиционера чуть не вырвало от отвращения…

– Куда он пошел?

– Туда, – кивнул подбородком постовой.

Бешенство переходило все границы. Сам виноват, за что и понесет заслуженное наказание. Где теперь искать этого ловкача? Давно выбросил костыль, принял облик приличного гражданина…

– Надеюсь, все понимают, что произошло? – процедил Алексей. – Этот тип пришел минут за пятнадцать до нашего появления, проник в дом. Народ еще не проснулся. Булавин открыл на стук. Возможно, личность гостя была ему знакома, не побоялся показать спину. Сделав дело, убийца глянул в окно, обнаружил, что дом окружен. Дальше действовал наудачу, сообразил, что не уйдет незамеченным. Повезло ему, что Симохин открыл и все прошло без шума. Жильца прикончил, стащил с него домашнюю одежду, самого утрамбовал в кладовку, взял костыль, хлебнул пойла из бутылки под окном. В общем, сыграл в соседа, а мы и повелись. У него почти не было шансов. Его могла заметить соседка Анна Леонидовна, прекрасно знающая настоящего Симохина, но мы сами велели ей уйти. Мы могли проверить у гражданина документы, но тоже этого не сделали. Могли осмотреть квартиру, заглянуть в кладовку… Жирная двойка, товарищи офицеры, – заключил Алексей. – И в первую очередь мне. Посмотрим, как будем выпутываться из этой истории…

– Что за фортель вам так разыграли? – проворчал полковник Лианозов. А выслушав доклад, схватился за голову. Опытных оперативников обвели вокруг пальца, как дошколят! Ему стыдно за своих подчиненных, с кем ему приходится работать!

– Знаешь, майор, моя бы воля, я бы тебя уже сегодня разжаловал в лейтенанты и отправил в штрафбат. Но людей нет, а твои подчиненные – еще хуже тебя. Не обижаешься?

– Ничуть, товарищ полковник. Заслужил.

– Хоть это признаешь. Ладно. Какие мысли? Продолжаешь подозревать своих фигурантов? Булавин не мог быть «кротом»? Почему, кстати, нет? Свои же и ликвидировали, ввиду угрозы провала. Обычная практика для абвера.

– Не совсем обычная, товарищ полковник. Фигуры подобного масштаба не ликвидируют, а выводят из-под удара. Такая возможность у них была, но ею не воспользовались. Булавин – не лазутчик. История с его репрессией отношения к делу не имеет – это не повод стать предателем. Он что-то знал, возможно, сомневался. Имя настоящего «крота» было ему известно, но если бы он его сдал, то и сам поехал бы в места не столь отдаленные. Вот человек и нервничал, не мог решиться. Да, мы теперь подозреваем троих – Мещерского, Коробейника и Горобца. Больше некого. Фигуре вне списка нет причины устранять Булавина – ей ничто не угрожало. А настоящий «крот» знает, что он у нас на примете и, чтобы до него добраться, нам нужно лишь отсечь лишнее.

– Работайте по Булавину, майор. Его связи в период оккупации, контакты с другими формированиями.

– Именно это мы и делаем, товарищ полковник. Рядовой состав, проводники – рано или поздно зацепимся…

В этот день работали до умопомрачения. Вскрывали связи покойного Булавина, несколько бывших партизан были вызваны в Управление, давали показания. Люди робели, переступая порог контрразведки, становились вялыми, аморфными. Повествовали о событиях осторожно, выверяя каждое слово. Истинную причину расследования им не сообщали – люди додумывали сами, если имели воображение.

В 4-м отделе нашлась одаренная личность – некий капитан Гладышев, у него имелись способности к рисованию. С товарищем покорпели несколько часов, и в итоге родился портрет «Симохина», минус оборванный вид, растрепанные волосы, кривая гримаса. «Как живой, убивец, – изучив портрет, констатировал Казанцев. – Осталось лишь поймать».

Рисунок под охраной отправили в городскую типографию, напечатали сотню копий. Картинки отправляли по отделам милиции, раздавали участковым и патрульным, вешали на стендах «Их разыскивает милиция».

По домам усталые сотрудники расползлись лишь после полуночи. Лавров остался в отделе, прикорнул на жестком диване. Наутро снова началась кропотливая работа. Сотрудники беседовали с людьми, записывали показания. Вереница лиц проходила перед глазами. Кто-то готов был рассказать обо всем на свете, другие скрытничали, осторожничали. Убийцу Булавина по портрету никто не признал – всматривались, морщили лбы, в итоге пожимали плечами.

Весть о гибели командира воспринимали по-разному – одни с философским безразличием, другие переживали. Во время операций руководство отряда контактировало и с Горобцом, и с Коробейником, и с Мещерским. Отношения с последним были натянутые, но как разминуться в этих подземных лабиринтах? Вспоминали одни и те же совместные акции: ликвидацию штаба 229-го пехотного полка румынских вооруженных сил – взрыв был такой силы, что звенели стекла по всей «жемчужине у моря». Отбивали евреев, отбивали советских военнопленных, большая часть которых потом брала оружие и оставалась в катакомбах. Март текущего года: полицаи схватили два десятка мирных жителей на улице Никитской, хотели уничтожить в отместку за расстрелянный патруль. Совместная группа партизан Булавина и Коробейника вышла из подземелий, скосила автоматным огнем карателей, уже готовых совершить злодеяние, людей увели, а прибывшее на подмогу подразделение положили ураганным огнем…

– Не понимаю, товарищи контрразведчики, что вы хотите выяснить, – пыхтел в усы выживший комиссар Головач – бледный чахоточный мужчина, ныне работающий освобожденным секретарем партячейки тракторного завода. – Гибель Виктора Афанасьевича отдается болью в наших сердцах. Это был замечательный человек, всецело разделял взгляды партии, самоотверженно боролся с оккупантами. Вы задаете такие вопросы, словно хотите бросить на него тень. Я понимаю, что врагов очень много, но Виктор Афанасьевич не из их числа, уж поверьте моему многолетнему опыту.

– Речь не идет о недоверии, Михаил Егорович, – возразил Алексей. – Он мог не уследить за событиями и людьми. По-человечески это понятно, он не многорук. В городе продолжается операция по выявлению лиц, сотрудничавших с нацистами. Многие эти лица сейчас рядятся под законопослушных граждан. Мы не можем этого допустить. Когда-нибудь они ударят нам в спину, как опытный коммунист, вы должны это понимать. Многие партизанские отряды были разгромлены буквально перед освобождением. – Лавров решил рискнуть, товарищ Головач имел хорошую репутацию. – Значит, их кто-то сдал. Враг досконально знал маршруты в катакомбах, места базирования боевых групп.

– Почему бы вам не поговорить с товарищем по фамилии Билык?

– А это кто такой? – удивился Лавров. С носителем такой фамилии они еще не сталкивались.

– Билык – это точно не предатель, – снисходительно усмехнулся Головач. – Верный и надежный товарищ, можете не сомневаться – проверено. Его нет в ваших списках, потому что Василий Федорович формально не состоял в отряде. Он был уже пожилой, имел внуков, имел хорошую легенду, пользовался доверием властей. Мы не раз использовали поступавшие от него сведения. Кроме того, всю жизнь Василий Федорович занимался добычей камня в одесских катакомбах, и вряд ли кто-то лучше него знал эти подземелья. Найдите его, побеседуйте. Насколько знаю, он жив.

– Где мы можем найти товарища Билыка? – оживился Лавров.

– Понятия не имею, – улыбнулся Головач, – В прежние времена он проживал в Воронцовке. Возможно, и сейчас его там найдете.

Запрос ушел, и через час из отдела учета граждан Одесского горисполкома пришел ответ. Билык проживал в Воронцовке на улице с таким же названием: Воронцовская!

Выехали вдвоем с Бабичем, благо день еще не кончился. Район когда-то назывался Воронцовской слободкой – исторически сложившаяся часть города между промышленной зоной, железной дорогой и Алексеевской площадью. Названия улиц оригинальностью не блистали: Складская, Товарная, Перевозная, несколько Вагонных переулков.

Улица Воронцовская прорезала центр района, тянулась мимо жиркомбината, бывших детских приютов, школы для слепых, где в годы советской власти открылось музыкальное училище. Район был странный: промышленные предприятия чередовались с интересными зданиями.

Нужный дом находился напротив территории бывшего женского благотворительного общества. Через квартал простирались личные владения князя Михаила Воронцова (разумеется, национализированные), бывший Михайло-Семеновский сиротский дом, учрежденный вдовой князя…

Василий Федорович проживал в коммунальной квартире, среди шума и гама. Визжали дети, гремела посуда на кухне, остро пахло квашеной капустой.

Супруга Билыка, анемичная особа за пятьдесят, с мучнистым лицом и предельно выразительными глазами, обнаружив под носом корочки СМЕРШ, смертельно побледнела. И даже дети, носящиеся гурьбой, как-то присмирели, хотя, казалось, что бы понимали. Пришлось объяснять, что это не задержание, героев войны не задерживают. Требуется помощь Василия Федоровича в одном рутинном деле. Супруга слегка успокоилась, но продолжала смотреть опасливо. Василия Федоровича не было дома, он еще не пришел с работы, но скоро должен прийти. Человек не мог сидеть без дела – не прошла и неделя после освобождения города, как он устроился каменотесом на добывающее предприятие. Городу после освобождения требовались тысячи тонн строительных материалов, а значение ракушечника в строительном деле никто не отменял.

– Да нет его, можете убедиться. – Женщина освободила проход в комнату, из которой высовывался большеглазый малыш в шортах с помочами – внук или кто-то еще.

– Спасибо, мы вам верим. Подождем на улице – не будем вас смущать.

Василий Билык появился во дворе через пятнадцать минут. Мужчина передвигался грузно, но без палочки, страдал одышкой. Машина стояла у подъезда, пройти мимо он никак не мог. Алексей окликнул его, показал удостоверение, мужчина напрягся – обычная реакция даже для лояльных граждан. Через пару минут он успокоился, даже заинтересовался.

– Если хотите, можем сесть в машину, – предложил Алексей. – Вы устали на работе.

– Нет уж спасибо, давайте лучше на лавочку присядем, – усмехнулся Билык. – Не стану возражать, если угостите папироской, товарищ майор. На работе все выкурил, дома есть несколько пачек, но не бежать же туда.

– Курите, – предложил Бабич, доставая пачку. – Простите великодушно, Василий Федорович, но у вас явно не в порядке легкие. Любите рисковать?

– Точно. И вечно жить не собираюсь. – Билык с наслаждением затянулся, качество табака у сотрудников органов нареканий не вызывало. – Бесполезно бороться с привычками. А вообще вы правы, за последние годы организм износился. Но мне-то на что жаловаться? – Мужчина невесело усмехнулся. – Я хотя бы живой. Другие и этим не могут похвастаться.

Он внимательно выслушал просьбу, задумался, задал несколько наводящих вопросов. Новость о загадочной смерти Булавина настроения не подняла, Билык поморщился, качнул головой.

– Жалко Виктора Афанасьевича, хороший был человек. Не всегда ровный, себе на уме… но все равно хороший. Да и умереть – не от болезни, не от пули, а так, как вы рассказали… врагу не пожелаешь. Я не сидел вместе с ними месяцами в подземельях, куда с моей-то одышкой? Имел хорошую легенду, созданную товарищами из райкома, это позволяло жить в городе и не шарахаться от оккупантов. Если требовалась помощь, появлялся связной, и я спускался в каменоломни. Проход находился под котельной, обслуживающей нашу районную больницу, там работали истопниками наши люди, и в этом плане я ничем не рисковал, всегда мог найти оправдание.

– К вам претензий нет. Вспоминайте, Василий Федорович, все, что может быть полезным: подозрительные истории, смутные личности, ваши коллеги, так сказать, по партизанской работе – я имею в виду проводников.

Пришлось раскошелиться еще на пару папирос. Билык дымил, как пароходная труба. Реакция на появление СМЕРШ и гибель Булавина была правильной – вряд ли этот человек носил камень за пазухой. Почти четыре месяца он работал проводником в группе Булавина. Не сказать что знал все катакомбы (таких людей в природе не существовало), но в основных направлениях разбирался и легко прокладывал маршруты. Он водил людей к Прохоровскому скверу, где фашисты держали подлежащих уничтожению евреев, водил на Молдаванку, на Дерибасовскую.

Отряд дислоцировался в Приморском районе, но однажды пришлось оттуда уйти – попытки карателей выкурить партизан из подземелья стали слишком настойчивы. Новую базу оборудовали в Бугаевке, под старой подстанцией, где имелись извилистые ходы и двухъярусные галереи. Несколько раз он помогал выносить на поверхность раненых – у них гноились раны, и оставлять их под землей было то же самое, что убить. Помогали сотрудники инфекционной больницы, близкие к подполью.

Булавин не любил Мещерского, это факт, и чувство было взаимным. Но контакты случались. Однажды совместно выступили против отряда полицаев, решившего создать в катакомбах нечто вроде плацдарма. Товарища Коробейника он прекрасно помнит, где-то в марте выводили из-под огня его людей, а потом Сидор Фомич лично благодарил Билыка, что спас от смерти его партизан. С Горобцом тоже приходилось иметь дело – в начале апреля получил задание встретить его людей у здания водолечебницы на Прибрежной и сопроводить в Ильичевский район. Операция по захвату высокопоставленного румынского офицера была спланирована Центральным штабом партизанского движения – одна из немногих операций подобного рода в Одессе, которую удалось довести до конца. «Высокую морду» похитили из ресторана, где он развлекался в компании падших женщин, и с потерями доволокли до входа в катакомбы. Их преследовали взбешенные солдаты, но быстро заблудились в перекрестье ходов…

– Тяжело было, но скучать не приходилось… Да, был один случай, – вспомнил Билык. – Но это что-то из разряда курьезов, так нам потом объяснили… Когда погибли бойцы товарища Бурова вместе с самим товарищем Буровым, у них проводником в отряде был некто Павлинский, зовут, если не ошибаюсь, Павел, – то ли обрусевший словак, то ли поляк. После разгрома выжили двое или трое, в том числе сам Павлинский. Я видел его – лицо обожженное, растерян, что-то мямлил: дескать, понятия не имел, что в переходе будет засада. Может, и так, проводник за действия противника не отвечает. Но привести в засаду может, если он сам враг. Чем кончилось разбирательство, не знаю. У нас была своя работа, и с какого-то момента старались не взаимодействовать с другими товарищами. Народ шептался насчет предательства. Потом передали через сарафанное радио: Павлинского вроде видели выходящим из здания сигуранцы. Он якобы изменил внешность, но его узнали. Наверное, разобрались, прошел очередной слушок, что это был не Павлинский, а кому-то очень хотелось перевести на него стрелки. Павлинского взяли в оборот и выяснили, что не был он в сигуранце. Предателя нашли, им оказался некто Мовшан, он вроде погиб, когда пытался сбежать к своим хозяевам. Но история темная, сами знаете, как расходятся слухи и сплетни, обрастая всякими небылицами и ложью. Павлинский продолжал участвовать в партизанских походах, его видели в отряде товарища Волгина…

– …который, кстати, тоже был разгромлен, и Павлинский снова оказался ни при чем, – хмыкнул Алексей.

Билык пожал плечами:

– Ничего не могу сказать. Многим не везло – громили базы, гибли люди. Павлинский, кстати, дожил до освобождения, больше я о нем ничего не знаю.

– То есть вы не в курсе, как его найти?

– Совершенно.

– Вам он не нравился?

– Видел его только раз. Не скажу, что был в восторге. Возможно, он был растерян, боялся, что его необоснованно обвинят… но все равно не понравился. Скользкая фигура, из тех, что – и нашим и вашим. Я могу ошибаться, не хотелось бы, чтобы из-за меня пострадал невиновный человек…

– То, что вы испытывали, называется субъективной оценкой, – улыбнулся Лавров. – Вам незачем переживать, мы проверяем все факты и никогда не хватаем непричастных.

Ниточка была сомнительной. Но другие зацепки отсутствовали. Бабич тоже скептически кривился и украдкой вздыхал – дескать, занимаемся на безрыбье всякой чепухой.

– Хотелось бы на это надеяться, – вздохнул Билык. – Не хочу повторять про свое отношение к сплетням. Кстати, Павлинский, по тем же слухам, до войны трудился то ли горным инженером, то ли мастером на каменоломнях, то есть хорошо ориентируется под землей.

– Опишите его приметы.

– Высокий, худой, волосы редкие, лет сорока. Говорит негромко, грамотно, почти не жестикулирует. Был «бледнолицым», как и все, кто не вылезал из катакомб, какой он сейчас, не знаю. Может, нет его в живых или уехал из Одессы…

– Хорошо, мы разберемся, Василий Федорович. Вы же понимаете, что этот разговор должен остаться между нами?

Наступил вечер, закрывались государственные учреждения. Получить сведения о гражданине Павлинском не было возможности. Порой бесило, что приходится тормозить на таких мелочах! Под занавес дня сотрудники собрались в отделе.

– Завтра выясним про этого товарища, – уверил Чумаков. – Прямо с утра и побегу. Кстати, супруга Коробейника Валентина Симчук во второй половине дня была сущей паинькой. Идеальная семейная пара. Поужинали с мужем в столовой у порта, потом гуляли по набережной, посетили Потемкинскую лестницу. Представляете, уже находятся смельчаки, которые лезут в воду. Но наши фигуранты не из таких, они полюбовались видами, потом под ручку прошли по аллеям. Валентина Тимофеевна так доверчиво льнула к мужу, а у того даже в мыслях не было, что ее поведение неестественно.

– Выяснили про однорукого?

– Пинчук Валерий Михайлович, до войны работал в администрации Привоза. Руку потерял в сентябре 41-го. Горожане работали на строительстве укреплений, налетели «мессеры», кого-то убило, а Пинчуку руку оторвало. В эвакуацию не собрался, остался в городе. Держал эту самую мясную лавку… хотя и при немцах был тот же ассортимент: кожа да кости. Данные о сотрудничестве с немцами отсутствуют. Как и данные о сотрудничестве с подпольем. Вы же не думаете, товарищ майор, что эти двое там… совмещают приятное с полезным?

– Что я думаю – государственная тайна, – отшутился Лавров. – Что имеем по остальным фигурантам?

– Мещерский проводил совещание партийного актива, – отчитался Казанцев, – Разносил народ за недостаточную активность и партийный энтузиазм. Потом ездил в ДК «Приморье», где ведутся восстановительные работы, учинил разнос за леность и неповоротливость. ДК действительно могут восстанавливать быстрее. К окончанию дня шофер привез его в ресторан «Лазурный» на Приморском бульваре, где секретарь райкома съел две порции жареной барабульки. Трапезничать он изволил в отдельном помещении, а я лишь видел, как официант таскал ему еду. В принципе Мещерский не роскошествовал: барабулька – она и в ресторане барабулька.

– Он сидел один?

– Неизвестно. Мещерский зашел через главный зал, но есть еще черный ход. Впрочем, сомнительно – блюда доставлялись одному человеку.

– Допросить официанта не пробовал?

– Не хотелось бы спугнуть раньше времени, – объяснил капитан. – Допросить никогда не поздно. Но это все-таки первый секретарь, если узнает, что за ним следят, пойдет слух. А официант ему проговорится – тут и к бабке не ходи. Мещерский – завсегдатай заведения. Он, кстати, в бытность партизаном пару раз налеты на него совершал, когда там офицеры развлекались.

– Надеюсь, он не с Горобцом там встречался? – проворчал Лавров. – А что? Начали в пельменной, продолжили в ресторане.

– Горобца там не было, – подал голос Осадчий. – Валентин Андреевич весь день находился на работе, а покинул горсовет только после девяти вечера. Он в одиночку совершил пешую прогулку через квартал, пришел домой и больше не выходил. Товарищ майор, вам не приходит мысль, что тот, кого мы ищем, знает, что мы следим за всеми фигурантами, и вряд ли будет совершать что-то предосудительное?

– Ладно, не морочьте мне одно место, – поморщился Алексей. – Без ваших инсинуаций голова забита. Приказываю идти спать, и чтобы через минуту здесь никого не было. Завтра воскресенье, но чтобы были как штык.

Эту ночь он опять провел в Управлении. Личной жизни у майора не было, квартира не тянула. Пойти все равно было некуда. Неприятностей на Молдаванке он не опасался – отбоялся свое за годы войны, просто не хотелось тащиться в такую даль, а потом обратно. Он пил чай с сухими баранками, курил у окна, задумчиво глядя, как на небе вспыхивают и гаснут звезды. Потом ворочался на неудобном диване, из которого торчали острые пружины, наконец, заставил себя уснуть…

Глава девятая

Наутро Паша Чумаков обрадовал новостью: он нашел Павлинского! Не золото Колчака, конечно, но хоть что-то.

– Есть такой кадр в городе Одессе, товарищ майор. Проживает в Бугаевке на улице Водопроводной, дом 16, – надо полагать, это частное строение. Кстати, для справки, – на улице Водопроводной никогда не было водопровода, испокон веков люди пользуются колонками и колодцами. Это так, к сведению. Павел Викентьевич Павлинский, ровесник века, так сказать, имеет медаль «За оборону Одессы», бобыль, до войны работал специалистом по подземным коммуникациям в тресте «Одессэнерго». Проверку проходил, претензий нет, имеет хорошие отзывы от руководителей партизанского движения. В данный момент трудится в жилищной конторе на улице Луначарского, занимается тем же, что и раньше, – прокладкой коммуникаций. Но несколько дней назад сломал руку, когда провалился в какую-то канаву, поэтому в данный момент находится на больничном.

– Еще один однорукий? – поморщился Лавров и задумался. Возможно, и не самая захудалая зацепка. В силу своей работы у Павлинского есть возможность спускаться в катакомбы, причем совершенно безнаказанно. То, что искомая банда использует подземелья, сомнений не вызывало.

– Будем следить или сразу возьмем? – деловито осведомился Казанцев.

– Сразу возьмем и доставим в Управление – послушаем, что он скажет. Не забываем, это не допросы, а беседы. Нам нечего инкриминировать этим людям. Чего напряглись, товарищи офицеры? – Алексей с усмешкой обвел взглядом лица подчиненных. – Мне достаточно одного сотрудника, чтобы доставить в Управление человека со сломанной рукой. Бабич, со мной, остальные работают по своим направлениям.

Район Бугаевка, примыкающий с запада к Молдаванке, был, мягко говоря, не самым респектабельным районом Одессы. Промышленные предприятия, трущобы, местность разрезали балки, заваленные мусором. Неказистые строения нависали друг над другом.

Улица Водопроводная была сплошь застроена частными домами, за ней, на соседней улице, стояли дома повыше, небольшие промышленные предприятия за бетонными оградами.

Сквозь кусты с позеленевшей листвой просвечивало одноэтажное строение с завалившейся крышей. За грядками в хозяйстве не следили, они благополучно зарастали сорняками. У крыльца лежала куча дров, справа на веревке сохли штаны. Хозяин все же был и что-то делал. Калитка на замок не запиралась.

Оперативники вошли во двор, настороженно глядя по сторонам. Собака не залаяла. Между кустами к крыльцу петляла дорожка. Лавров взбежал на крыльцо, постучал в сбитую из горбыля дверь. На всякий случай отступил за косяк – бывали случаи, когда встречали не хлебом-солью, а наоборот. Строение помалкивало. Бабич не стал подниматься на крыльцо, походил вдоль дома, затем вскарабкался на фундамент, держась за выступ в раме, заглянул в окно. Поморщился – занавески были плотно задернуты.

– Любопытной Варваре… – напомнил Лавров.

Бабич спрыгнул обратно в бурьян. Дом продолжал молчать, никто не отзывался. Рождался резонный вопрос: ходит ли на работу человек со сломанной рукой? За соседней оградой, где на частокол были насажены глиняные горшки, кто-то шевельнулся. Показался любопытный нос. Голова старушки практически сливалась со старинным горшком.

– Здравствуйте, – сказал Алексей. – Ваш сосед дома? Только не говорите, что не знаете.

Качнулась ограда, брякнули горшки, и затряслись позеленевшие кустики малины. Старушка отступила в дом – держать оборону.

– Несознательная гражданка, – прокомментировал Бабич и сплюнул под ноги. – Могу привести, если хотите.

– Дом обойди, – приказал Лавров, – Проверь окна, да шибко не высовывайся, мало ли что.

– Есть. – Бабич расстегнул кобуру и удалился за угол. Алексей подергал дверь – заперто. Замок выглядел внушительно, но заперто было выше – очевидно, там имелась задвижка. Возникла странная мысль: в доме кто-то есть. Заперто изнутри. А если в доме нет никого, значит, у хозяев имеется странная привычка гулять в окна. Он тоже на всякий случай расстегнул кобуру.

Огородики в районе были крохотные – с боем отвоеванные у глинисто-каменистой почвы.

Эти досадные задержки начинали раздражать. Здесь – ждешь, там – ждешь! Никакого уважения к органам! Он уже прикидывал, сможет ли ударом ноги выбить дверь, когда из-за угла выпрыгнул встревоженный Бабич с пистолетом в руке.

– Товарищ майор, там тело в дальней комнате… Вроде висельник, я точно не разглядел… Он что, с собой покончил и именно сегодня?

В подобные совпадения майор не верил. Что происходит, черт возьми? Почему они хронически не успевают?!

Злость ударила в голову. Он влепил подошвой по двери, выбил ее к чертовой матери! Дверь распахнулась, удержавшись в массивных петлях. Алексей влетел в пропахшие гнилью сени, прижался к стене у прохода в комнату. На голову посыпались какие-то резиновые плащи, грабли, металлическая цепь неизвестного происхождения. Еще один удар – дверь открывалась вовнутрь.

Майор проник в скромно обставленную комнату. Здесь стоял стол, несколько стульев, убогий сервант, вполне еще добротная печь. Дверь в дальней стене была распахнута. Он вбежал в маленькую спальню, где стояла железная кровать со скомканным бельем и дырявым матрасом. В центральной части потолка, там, где должна быть люстра, чернел крюк, за него и цеплялась веревка. Зрелище малоаппетитное, комок тошноты подпрыгнул к горлу. Бабич лез следом, нечаянно толкнул – и в поисках опоры майор чуть не обнял висельника.

– Смотри, куда прешь… – зашипел он. – Давай к окну, Валентин, проверь там все…

Заскрипела рассохшаяся фрамуга – створки были сведены, но на шпингалеты не заперты. Бабич высунулся наружу, помедлил. За крохотным палисадником находилась дырявая ограда, за ней росла рябина, валялся мусор, вздымался бурьян. Соседи с этой стороны не жили – захламленная балка выходила к параллельной дороге.

Алексей немного успокоился, стал осматривать тело. Это был гражданин Павлинский – именно таким описал его Билык. В исподнем, долговязый, с босыми волосатыми ногами. Фигурант был мертв, даже не стоило проверять. Исказилось и без того малосимпатичное лицо, глаза вылезли из орбит. Бечева была прочной, невзирая на небольшой диаметр, легко выдержала тело. Конец веревки был затянут на крюке морским узлом. Руки висельника свисали вдоль тела. Левая конечность выглядела какой-то вывернутой. Потолок был невысокий – еще немного, и ноги мертвеца уперлись бы в пол.

– Самоубийство, товарищ майор? – хрипло спросил Бабич, затворяя окно. – А почему бы и нет? Узнал, что мы им интересуемся, понял, что это конец, и айда на тот свет…

– Ты еще пофантазируй про душевные томления на фоне мыслей о неотвратимости наказания, – фыркнул Алексей. – Не та это публика, чтобы кончать с собой, когда есть прекрасная возможность покинуть город. И откуда бы он узнал, что мы им интересуемся?

– Так это… – растерялся Бабич. – Тот же Билык, с которым вы вчера беседовали, мог знать.

– Булавина тоже Билык прикончил? Уймись, Валентин, Билык к этому делу точно не причастен.

Превозмогая отвращение, Лавров коснулся руки мертвеца. Кожа была теплой. Опять теплая! Преступники на шаг опережали контрразведку, и это, похоже, становилось нормой. Мужчина скончался совсем недавно. Что и подтвердил косвенным образом грохнувший за оградой пистолетный выстрел!

Разлетелось со звоном стекло, посыпались осколки. Лавров отшатнулся, Бабич взлетел на кровать. Пуля угодила в плечо мертвецу, и он завертелся в петле. Это смотрелось как полный сюрреализм! Прогремел новый выстрел, разбилась вдребезги вторая часть оконного проема, пуля выбила щепку из косяка перед комнатой.

– Валентин, ты в порядке?

Заскрежетали пружины, затряслась сетка – Бабич слетел с матраса, бросился к стене, в которой был прорезан оконный проем.

– Товарищ майор, давайте сюда, я прикрою! – Он высунулся, дважды выстрелил в окно и снова повалился на колени. С улицы продолжали стрелять. Пули бились в стену, влетали в горницу через проем.

Пауза в стрельбе – Лавров проделал прыжок, прижался к стене слева от раскуроченного окна. Быстро высунулся, выстрелил наугад, снова отпрянул. За короткий миг удалось вникнуть в обстановку. Стреляли из-за ограды, отделяющей палисадник от внешнего мира. Там валялись горы мусора, произрастал чахлый кустарник. Далее – балка, за ней дорога, за которой просвечивал бетонный забор предприятия.

Алексей присел, на корточках добрался до подоконника, вскочил, выпустил еще одну пулю. Противник с опозданием ответил – свинец прошел над головой. Стреляли двое, кто-то перебежал за ветками кустарника.

– Товарищ майор, кто такие?

– Они убили Павлинского… – Он снова высунулся, но выстрелить не успел. – Прямо перед нами это произошло, уходить не стали, прятались в балке, ждали, что мы появимся… Одним ударом двух зайцев, понимаешь, что я хочу сказать?

– Тогда уж трех… – криво ухмыльнулся Бабич. – Чем я не заяц, товарищ майор? Слушайте, а как они узнали, что мы придем к Павлинскому?

Вопрос был очень интересный, Алексей дорого бы отдал, чтобы знать ответ.

– Давай, заяц, на счет три… – Они подлетели одновременно, открыли беглый огонь. За оградой кто-то заметался, захлопали рваные выстрелы. Инициатива переходила к оперативникам, злоумышленники сообразили, что с засадой не подфартило.

Офицеры метнулись к стенам, перезарядили пистолеты. Два силуэта отступили к балке. Один пятился, держа пистолет на вытянутой руке, другой скачками уносился прочь, прыгнул в балку, стал рваными хлопками прикрывать сообщника. Мужчины средних лет, одетые в гражданское, на головах кепки – лица вроде незнакомые…

Из соседних домов раздались крики – граждане выражали протест. Истошно залаяла собака. Увы, не тот район, где можно мгновенно добыть подкрепление… Алексей перекатился через подоконник, спрыгнул в бурьян.

– Валентин, за мной, я прикрою! – Он стрелял с вытянутой руки.

Преступники спрыгнули в балку, через несколько секунд возникли на другой стороне. Они убегали к дороге.

Голова раскалилась от злости. Лавров ногой разбил штакетник, пробился через кустарник. Бабич возбужденно дышал в затылок. Ветки впивались в обмундирование. Офицеры вырвались на простор, стреляли на бегу. Чужаки скрылись за штабелями бетонных блоков, снова показались. Мелькали небритые злые лица. Они пропали за углом дощатого строения – уже у самой дороги.

Отчаяние гнало оперативников, о том, что пуля – дура, как-то не думалось. Алексей вырвался вперед. Балка оказалась неглубокой, перелетел через нее, как по воздуху, кинулся дальше. Бабич не отставал, снова перезарядили. У каждого оставалось по последней обойме. Эх, знать бы заранее, что придется вести боевые действия…

Заработал двигатель – это прибавило прыти. Значит, злоумышленники прибыли на автомобиле, оставили его на параллельной дороге, где практически не бывает движения, ведь большинство предприятий закрыто. Там еще даже не начинались восстановительные работы…

В стороне кричали люди – случайные прохожие. Когда майор выбежал из-за дощатой постройки, грязно-серая неприметная эмка уже выбралась на дорогу. Двигатель выл и кашлял. Алексей споткнулся – ну, никак без этого! Бабич опередил его, первым выбежал на проезжую часть. Распахнулась дверь уходящей машины, высунулась рука с пистолетом, грохнул выстрел. Бабич повалился на раскуроченный асфальт, покатился, как полено.

Машина подпрыгнула на ухабе, из рук бандита выпал пистолет. Послышалась ругань – но не останавливаться же! Дорога, изувеченная рытвинами, вела прямо, ее обрамляли бетонные заборы, узкие примыкающие проезды. Район был безлюден. Машина удалялась, из нее уже не стреляли.

Бабич пристроился на корточки, закусил губу, прицелился, выстрелил. Алексей стоял на дороге, расставив ноги, ловил автомобиль в прицел. Капли пота ползли по переносице. Мишень прыгала перед глазами, удалялась. Тянуть не стоило, дальность поражения из пистолета удручающе мала. Он открыл беглый огонь. Свинец рикошетил от металла, разбилось крохотное заднее стекло. Машина вильнула, стала смещаться к обочине, но водитель опомнился, справился с управлением. Покорежился и сполз на дорогу оторвавшийся бампер.

Бабич мазал и каждый промах сопровождал нецензурной бранью. Алексей упорно целился, палец подрагивал на спусковом крючке. Водитель не мог набрать скорость, проезжая часть была изрыта ухабами. Но нервы шалили, он выжал педаль акселератора, машину подбросило. В этот момент пуля попала в заднее колесо, порвала шину! Эмка ушла к обочине, водитель яростно газовал. Переднее колесо застряло в рытвине. Приехали!

С пассажирского сиденья выпрыгнул мужчина, выхватил из внутреннего кармана револьвер (неплохо вооружились), и на этот раз Бабич не промазал. Злоумышленник изменился в лице, выронил наган, потом упал сам.

Майор уже бежал к нему, выпуская на бегу последние пули. Увы, все обоймы когда-то кончаются, закончилась и эта. Высунулся водитель, прозвучал выстрел. Алексей повалился на землю и очень кстати обнаружил ТТ, ранее выпавший из руки стрелка. Он полз к пистолету, закусив губу.

Водитель покинул машину, пустился в ближайший переулок. Ругался Бабич, он снова мазал. Водитель скрылся в проулке. Ноги несли туда же. Обойма оказалась почти полной, можно еще повоевать… Сообщник водителя уже отмучился, лежал с раскрытым ртом в луже крови. Физиономия незнакомая.

Переулок был глухой, с двух сторон ограничен забором. Мелькнул силуэт в дальнем конце, ахнул выстрел. Майора словно ветром прибило к забору. Небольшая заминка, Бабич обогнал командира, побежал, подбрасывая ноги. Алексей прохрипел: «Куда? Назад! Пристрелит к такой-то матери!» Но товарищ словно не слышал, бежал, вытаращив глаза. Догнать не удалось, бандит первым вырвался на открытое пространство – просторный двор, впереди стена, справа кирпичное здание какого-то заводоуправления. Здесь был тупик. Входная дверь завалена кирпичами, в единственном проезде между зданием и стеной – тоже груда битого мусора.

Снова загремели выстрелы. Застонал Бабич, повалился на колени, схватился за простреленный бок. Идиот, ведь было сказано! Алексей покатился к сливной решетке. Пули выбивали искры из замшелой брусчатки. Выживший враг не расстался с мыслью убежать. Когда Лавров поднялся, держась за отбитые ребра, тот лез через гору кирпичей в проезде. Обернулся, лицо исказилось от ярости, вскинул пистолет. Опять пришлось катиться, потом стрелять с обеих рук, распростершись на земле. Алексей тоже вел себя глупо, но не было времени целиться в ноги.

Убийца охнул, ударился подбородком об острый кирпич, сполз с кучи. На спине расплылось темное пятно. Когда майор подбежал, тот еще дергался, когда перевернул – малый уже отмучился. Тоже незнакомое лицо. Это было полное фиаско.

Алексей отобрал у мертвеца пистолет, поспешил к Бабичу. Старший лейтенант был жив, пытался пристроиться на бок, подтягивал под себя ноги.

– Все хорошо, командир… Жить буду, не серчай… Подумаешь, легкое прострелили или почку, точно не знаю…

По крайней мере, в ближайшие минуты товарищ умирать не собирался. Дай бог, чтобы обошлось! Лавров бросился обратно на дорогу, стал биться в какую-то проходную, где на территории предприятия теплилась жизнь, требовал доступ к телефону. Потом звонил, срывая диск, сначала вызвал медиков, потом дозвонился в Управление. Помчался обратно с упаковкой бинтов, которую сунул ему перепуганный вахтер.

Бабич терял кровь, безуспешно пытался привстать. Состояние – уже критическое. Рана кровоточила, ее заткнули бинтами. В узкий проулок протиснулся громоздкий автобус с красным крестом на борту. Следом прибыли остальные оперативники – растерянные, испуганные. Бабича погрузили на носилки, усатый медик компетентно заявил, что ранение тяжелое, но дело житейское, возможно, выживет. Бабич стонал, что он еще вернется, но на всякий случай всех прощает.

Убитых злоумышленников в лицо никто не знал. Да мало ли народа в этом городе! Номерные знаки – явно краденые, в карманах у трупов – удостоверения сотрудников рабоче-крестьянской милиции, но и без очков видно, что фальшивые. Прибыла машина из морга, погрузили тела.

Примчался разъяренный полковник Лианозов (земля Одессы явно полнилась слухами), задал в лоб сакраментальный вопрос: почему майор, мать его, Лавров не стрелял злоумышленнику по ногам? Не хотелось облегчить себе жизнь? Не хотелось выйти на след опасной банды уже сегодня? И что теперь прикажете делать полковнику Лианозову: собственноручно пристрелить майора, чтобы он на том свете допросил злодеев?

– Моя жизнь была в опасности, товарищ полковник, – мрачно твердил Лавров. – Этот субъект вел непрерывный огонь.

– Какие мы нежные – жизнь в опасности, – ворчал полковник. – Вечно мы ставим свои интересы выше общественных… Ладно, иди работай, хоть кто-то в этой мясорубке выживет… Кстати, я связался с уголовным розыском, они должны прислать на место убийства Павлинского своих людей и криминалистов. Проконтролируй этот процесс.

Дорога до дома убиенного Павлинского заняла десять минут. Оперативники собрались за ним – Алексей их развернул: сам справится, дел других нет, как с милицией общаться? У дома жертвы стоял милицейский автобус. Люди в синем стерегли калитку. Удостоверение подействовало, стражи правопорядка расступились.

– Там уже работает наша группа, товарищ майор, – поведал сержант. – Получен приказ от начальника уголовного розыска.

– Неужели? – пробормотал Лавров.

Он уже успокоился, пропало желание швыряться стульями и пустыми бутылками. Криминалисты еще не прибыли, в спальне Павлинского работали оперативники – мужчина и женщина. Присутствие висящего в петле мужчины их не смущало. Опрятно одетый капитан – светловолосый крепыш среднего роста и возраста – выковырял гвоздем из стены пулю, стал ее разглядывать.

– Что там у тебя? – спросила стройная женщина с погонами старшего лейтенанта – у нее была короткая стрижка, вытянутое лицо, в котором ненавязчиво, вопреки большим глазам, присутствовало что-то азиатское.

– Пуля, – пояснил капитан. – Здесь, говорят, перестрелка была, контрразведка за кем-то гналась. Пуля, кстати, от ТТ.

– Наверное, от этого, – держа пистолет пальцем за скобу, сообщил Алексей, входя в спальню. – Или от этого. – Он расстегнул разбухший планшет, показал рукоятку второго пистолета. – Вы уверены, товарищи оперативники, что занимаетесь верным делом?

– А вы кто? – насупился капитан. У него были внимательные въедливые глаза.

– А я тот черт, которого вы помянули. – Алексей показал развернутое удостоверение. Тень пробежала по лицу капитана, он недовольно поморщился. Женщина позволила себе мимолетную улыбку. Ей было лет тридцать, довольно худощавая, хотя и с неплохой фигурой, которую не портила даже милицейская форма. Как-то отстраненно Алексей отметил, что у нее красивые глаза, в которых поблескивает нечто, напоминающее иронию.

– Понятно. – Капитан напустил на себя равнодушный вид и кивнул: – Так это вы тут геройствовали?

– Да, и вы должны оказывать нам содействие. Представьтесь, пожалуйста.

– Капитан Баландин, – подумав, сообщил мужчина, – заместитель начальника уголовного розыска Ильичевского района. Нам приказали прибыть на место преступления и провести предварительные следственные действия, после чего отчитаться представителю СМЕРШ.

– Алина Муханшина, старший лейтенант, оперативный сотрудник уголовного розыска, – представилась женщина. – Находимся на месте преступления около четверти часа. Нам позволено получить общие сведения о случившемся? Например, это кто? – Она кивнула на висельника, физиономия которого уже покрывалась серыми пятнами.

– Гражданин Павлинский Павел Викентьевич, сотрудник предприятия по прокладке коммуникаций. В период оккупации принимал участие в партизанском движении. У органов накопились к нему вопросы. Когда мы с сотрудником сюда прибыли, обнаружили труп, а также подверглись обстрелу оттуда. – Алексей кивнул на окно. – Это были те люди, что накинули на гражданина Павлинского петлю. Они ждали нас. Нападение отбили, преступников в живом виде взять не удалось… Наш сотрудник в стычке получил ранение, находится в госпитале.

– Сочувствуем, товарищ майор. – Женщина уже не улыбалась. Откуда взялась эта неловкость за свой неопрятный вид? Все объяснимо, преследовал преступников, ползал по грязи, потом пытался отчиститься, но какой с этого толк, если нужна большая стирка?

– Все в порядке. – Лавров напустил на себя сосредоточенный вид. – Ну, и как ваши предварительные следственные действия, товарищи?

– Не понимаю, в чем смысл, если предполагаемых преступников уже уничтожили, – пробормотал Баландин. – При них были документы?

– А как же. Удостоверения сотрудников рабоче-крестьянской милиции.

Баландин закашлялся. Женщина отвернулась, но Лавров уловил смешинку в глазах.

– Вы не предполагаете… – начал Баландин.

– Даже в голову не пришло. Документы поддельные, причем изготовлены неважно, это видно невооруженным глазом.

– Не знаю, с кем вы вступили в перестрелку, – пожал плечами Баландин, – но, глядя вот на это… хм, можно сделать вывод, что человек самостоятельно свел счеты с жизнью. Не исключаю, что под дулом пистолета…

– Табуретка под телом отсутствует, – возразила женщина. – Стул не перевернут, стоит в углу – рискну предположить, что он всегда там стоял. Человек повесился, потом вылез из петли, поставил на место стул и запрыгнул обратно в петлю?

– Алина, не держи меня за идиота, – поморщился капитан. – Проведи эксперимент: заберись на кровать и влезь в уже готовую петлю – нужно лишь протянуть за ней руку. При чем тут стул или табуретка?

Алексей подошел к кровати, порылся в сером белье, брезгливо извлек двумя пальцами бинтовую перевязку.

– Что это? – насупился Баландин.

– Перевязка. У гражданина Павлинского сломана рука – если всмотритесь, поймете какая. Гипс – под рукавом нательной рубашки. Не думаю, что по ночам он снимал бинты – просто спал на спине. Перевязка хоть как-то фиксирует конечность. Он мог теоретически забраться на кровать, но вот дотянуться до петли…

– Вот и я о том же, – улыбнулась Алина. – Вы были здесь до нас, товарищ майор. Входная дверь была закрыта?

– Да, на засов изнутри.

– А это окно?

– Прикрыто, но шпингалеты не защелкнуты.

– Не знаю, как это поможет, но дело было так. Вы поздно прибыли, товарищ майор, сожалею. В следующий раз старайтесь не опаздывать. Потерпевший лежал в кровати, возможно, уже проснулся. Возможно, не лежал, это неважно. В окно постучали, он не удивился, впустил людей. Они перелезли в спальню из палисадника. Очевидно, знакомые – он ничего не заподозрил. Им не было смысла заходить через дверь, светиться на улице. Так удобнее – оставить машину на параллельной улице, выйти на задворки буераками. Людей там нет, и гости остались незамеченными. Возможно, они немного поговорили. Думаю, один отвлек, другой ударил сзади по затылку «твердым тупым предметом». Повязку он обронил, просто спала с плеча. Если присмотритесь, то вот здесь… – женщина привстала на цыпочки, коснувшись затылка висельника, – под волосами сможете обнаружить внушительную шишку. Павлинский потерял сознание, злоумышленники подтащили стул, соорудили петлю, куда и поместили потерпевшего. Думаю, он так до конца и не понял, что происходит. Удавка мгновенно сжала горло. Стул убрали на место – видимо, машинально, что говорит о небогатых умственных способностях наших преступников. Прибрали, как могли, вышли тем же образом, что пришли, – через окно. Створки прикрыли, а шпингалеты, разумеется, остались незапертыми. Под окном, я посмотрела, остались следы.

– Это могут быть наши следы, – пожал плечами Лавров.

– Ваши следы, повернутые носками к дому? – удивилась Алина. – Сомневаюсь, товарищ майор. Эти люди подошли и стучали в окно. Закончив преступное деяние, хотели уйти, но услышали, как с другой стороны подъехала ваша машина. Но в этом не уверены – они могли вас ждать довольно долго, зная, что вы появитесь. Причем именно вы… я имею в виду военную контрразведку. Это похоже на правду, товарищ майор?

– Это и есть правда.

Практической пользы от этих выводов было немного, но картину преступления сотрудница восстановила безупречно. Это майору понравилось. Девушка улыбнулась. В косом взгляде Баландина мелькнула ревность. Вот так новости. А это тут при чем?

– Больше ничего не заметили, товарищ Муханшина?

– Потерпевший при жизни был странным человеком. Не знаю, поможет ли это. Личных вещей немного, одежда не отличается разнообразием и чистотой. Стирал он сам – в тазике в сенях. Паспорт мы не нашли, хотя, возможно, осмотрели только поверхностно. В доме нет никаких фотографий, а это необычно, согласитесь. Пусть довоенные – тетушки, бабушки и тому подобное. Но нет ничего. Книги он не читал, письма не писал.

– В этом нет ничего необычного, – пожал плечами Баландин. – Мой сосед тоже не пишет письма, не читает книги и прессу. Работает бульдозеристом, ежедневно разгребает завалы. В свободные часы сидит на табуретке и смотрит в окно. В 43-м году он потерял свою семью – включая, как ты говоришь, Алина, тетушек, бабушек и тому подобное. Он один остался жив и до сих пор не может понять, за что такое наказание. У вас еще есть к нам вопросы, товарищ майор?

– Нет, вопросы отсутствуют. Приедут криминалисты, пусть проведут формальные процедуры и все задокументируют. За отчетом к вам придут. Тело пусть доставят в морг Центрального района. Успехов, товарищи.

Уже стемнело, когда проживающая на первом этаже старушка Ольга Францевна поднесла спичку немного не туда, куда планировала. Примус не заработал, но вспыхнула штора. Огонь мгновенно перекинулся на скатерть стола, придвинутого к окну, на другие предметы обстановки. Пока старушка соображала, в чем дело, загорелась вся комната. Ольга Францевна долго запрягала, но быстро ехала – пулей выскочила из квартиры и поэтому осталась жива.

Квартира горела, как сухая солома, и вскоре всполошился весь дом.

Майор Лавров в кои-то веки пришел к себе, чтобы по-человечески выспаться, а тут такое! Он убедился, что за прошедшие дни вторжений не было (не пора ли распрощаться со своей паранойей?), вымыл пол шваброй – пусть стало не совсем чисто, но мокро, поставил будильник, вышел на балкон покурить перед сном. В этот момент Ольга Францевна и поднесла роковую спичку к шторе вместо примуса!

Зарево пожара металось по окнам, потом вдруг лопнуло стекло, и пламя вырвалось наружу!

Первой заголосила сожительница Лелика (в принципе Леонида) – обладателя большого волосатого живота. Следом взревел сам Лелик, а затем включился и весь дом. Орала Галка Тищенко, выпрыгнула на балкон растрепанная Роза Леопольдовна в игривой ночной сорочке, ахнула и унеслась обратно.

Как-то живо все это напомнило события в «Вороньей слободке» в небезызвестном романе Ильфа и Петрова. Правда, та слободка загорелась со всех сторон, а эта только с одной, зато как!

Алексей не сразу включился в происходящее, тупо смотрел, как в квартире занимается пламя. Люди высыпали во двор, громче всех кричал дядя Боря, «Мерседес» которого припарковался рядом с окном Ольги Францевны. Кто-то кричал, что надо таскать воду, и это была, без сомнения, здравая мысль. С другого конца дома вопили, что пожарную команду уже вызвали. «Спасайся, кто может! – голосил какой-то паникер. – Перекрытия деревянные, сейчас весь дом загорится!»

Но дом, как ни странно, не загорелся, бушевала лишь одна квартира. Впрочем, дым и гарь распространялись по воздуховоду. Народ кашлял и матерился. Было светло, как днем. Слева на балкон выбежал бывший капитан разведки Чепурнов в рваной майке, ошеломленно уставился на огонь, потом на майора контрразведки, который тоже мышей не ловил. Ахнул, кинулся обратно в квартиру, чтобы спуститься во двор.

Алексей опомнился, собрался бежать, но в этот момент над квартирой Ольги Францевны со скрежетом распахнулась дверь и на балкон вывалилась Марина Одинцова в глухой, завязанной под горлом ночнушке. Волосы торчали, она надрывно кашляла, хваталась за хлипкие поручни, едва не вывалилась наружу вместе с перилами и балясинами. Девушка не могла понять, что происходит: кашель душил, она задыхалась. В квартире за ее спиной стоял густой дым – он поднялся по вентиляции, разом съел весь кислород…

– Марина, бегите из квартиры! – крикнул Алексей. – Спускайтесь вниз!

Но это было неудачное предложение. Вернуться в квартиру она не могла, даже пулей проскочить до входной двери было невозможно. Девушка тянулась через перила, чтобы глотнуть воздуха, но в горле застрял ком, она задыхалась.

Из квартиры валил дым. Еще одна странная мысль пронеслась в голове майора: говорят, не бывает дыма без огня – ан нет, бывает! Он тоже плохо соображал – на глаз оценил расстояние до правого крыла здания. Восемь метров на этой стороне дома, потом повернуть под углом девяносто градусов, еще восемь метров. Как раз на уровне балконной плиты тянулся выступ шириной пятнадцать сантиметров. Встать еще получится, а вот держаться можно только за воздух…

Он плохо помнил, как перевалил через перила, пристроился на выступе. Оторвалась рука от перил, схватилась за ржавый карниз подоконника. Немного продвинулся, оступился, тапка свалилась с ноги. Хорошо еще, что сам не свалился…

Вниз смотреть не хотелось. Высота небольшая, но достаточная, чтобы переломать ноги. Краем глаза он видел, как кашляет и задыхается Марина. Алексей перехватил карниз другой рукой, медленно стал смещаться по выступу. Дырка в стене попалась кстати, затем карниз соседнего окна. Снова оступился, потерял вторую тапку. Оторвался от стены, с ужасом чувствуя, что падает. Но нет, не пришел еще срок – переместил центр тяжести, прилип к стене. Снова пошел короткими шажками, выворачивая ступни, как Чарли Чаплин.

Угол дома, спасительное окно, за которым в бликах зарева мелькала перепуганная бледная физиономия. Эта тетка что-то орала, махала руками – видимо, решила, что к ней в дом лезет вор. Алексей миновал окно, снова схватился за выступ. Еще несколько шагов. Балкон Марины был рядом, вернее, не совсем…

Нога соскользнула в пропасть, но он успел оттолкнуться другой, проделал прыжок, схватился за шаткие перила. Они дрожали, звенели, а майор висел, болтая ногами, – под ними бушевало пламя, и ощущения были яркие. Он подтянулся, попеременно перехватывая руки.

Сигналила на улице пожарная машина, водитель пытался протиснуть тяжелый грузовик в узкую подворотню. Быстро приехали, молодцы пожарные, главное, чтобы воду взять не забыли! Жилы уже рвались, когда он забросил ногу, перевалился на балкон, схватил за плечи девушку.

– Марина, вы как?

Она уже не кашляла, дышала надрывно, смотрела на него с ужасом.

– Это вы, Алексей… простите, не помню вашего отчества…

– Михайлович, но можно без отчества. – Он чуть было не засмеялся, но обожгло горло. Здесь нечем было дышать, из квартиры валил угарный дым. Девушка застонала, обвила его шею руками. Она с трудом держалась на ногах.

Внизу галдели люди, кто-то таскал воду в ведрах, плескал на пламя, не дожидаясь, пока пожарные размотают шланги. Пользы от этого не было, огонь только сильнее разгорался. Галдели люди, разорялся старший огнеборец, гнал собравшихся прочь от дома.

Марина снова закашлялась, отшатнулась от Лаврова. Он перегнулся через перила. Идея с прогулкой над пропастью была, конечно, так себе. Теоретически он мог спустить вниз девушку – если перегнуться и держать ее за руку. Но там бесилось пламя. Ждать, пока пожарные сообразят про лестницу, – оба успеют задохнуться…

– Эй, сосед, держи спасательный круг! – прозвучал знакомый голос, и с балкона третьего этажа свалилась наспех скрученная простыня. Чепурнов сообразил и все сделал правильно – бросился в квартиру выше, где жила пожилая пара, быстро принял решение. В той квартире, видать, не все так плохо, как у Марины…

– Марина, держите крепче простыню, не отпускайте… – Она сообразила, сжала тонкими руками перекрученную материю. Алексей схватил ее за талию, приподнял. Потом перехватил за бедра, стал подавать выше. Девушка не отпускала простыню, Чепурнов тащил ее наверх – еще немного, схватил под мышки, заволок на балкон.

– Есть! – прокричал он, и простыня свалилась обратно. – Эй, сосед, теперь ты! Вытащу, не бойся!

Какое-то предательское оцепенение охватило. Он колебался, со страхом смотрел на болтающуюся перед глазами простыню. А внизу не делалось лучше, пожарные со шлангами подступали к окну, но пятились – жар стоял невозможный.

– Эй, снабженец, спишь, что ли? – кричал Чепурнов. – Хватайся, говорю, чего боишься? Вытащу!

Алексей должен был проявлять максимальную осторожность. С обитателями этого дома что-то не так… Он решился – ухватился за простыню, заработал ногами, забрасывая их на перила. Чепурнов размеренно кряхтел, вытягивая простыню. Несколько секунд Лавров висел над бездной, ощущая полную беззащитность. Потом выбросил вверх руку, схватился за низ балясины, облегченно перевел дыхание. Еще немного, несколько секунд страха, и он перевалился через перила.

– Вставай, молодец. Чего тормозил-то? – Чепурнов помог ему подняться, похлопал по плечу. – Слушай, а ты точно снабженец?

– Точно, – уверил Алексей. – У нас в снабжении, знаешь, какие эксцессы случаются? Спасибо, Николай, ты прямо как ангел небесный.

– Так головой же надо думать. – Капитан разведки хищно оскалился, по лицу заплясали зловещие тени. – Пошли в квартиру, не бойся. Марина уже там, ее жильцы откачивают. У этих добрых людей воздуховод забился, поэтому дым почти не проходит… Ну, что, сосед, отметим это дело? – засмеялся Чепурнов. – Вечер такой томный, займемся распитием спиртного?

– Извини, Николай, давай без меня.

– Что мешает?

– Да обстоятельства разные.

Уже работал насос, мощный напор воды заливал пламя. Огонь расплавил стену еще одной квартиры, но перекинуться на нее не успел. Перекрытия отчасти пострадали, их щедро залили водой, и пламя погасло. Через пятнадцать минут был ликвидирован последний очаг возгорания.

Жильцы проветривали квартиры, в которых было нечем дышать, активно комментировали происшествие. Нервно хихикала Галка: эх, она сегодня такая жаркая, просто вся горит. Дядя Боря бился в припадках скорби над своим «Мерседесом» – сначала его обдало жаром, потом пожарные щедро залили машину водой. И куда он теперь на ней поедет? «На мусорную свалку, Борис Аркадьевич, на мусорную свалку!» – хихикала Роза Леопольдовна – теперь она наверняка знала, что не существует худа без добра.

У Марины дико разболелась голова. Она шептала: «Спасибо вам, Алексей, даже не знаю, как вас благодарить… и того, второго мужчину». Все порывалась спуститься в свою квартиру, но пенсионеры не пустили – квартира нуждалась в основательном проветривании. «Оставайся на ночь у нас, милочка, – уговаривали пенсионеры. – Комната сына свободная… он уже никогда не вернется, ложись спать, а мы приглядим за тобой…» Марина не сопротивлялась, она действительно неважно себя чувствовала. Напоследок одарила майора благодарным взглядом. Чепурнов куда-то ушел – очевидно, принимал «успокоительную» дозу на сон грядущий.

Уехала пожарная машина, увели «виновницу торжества» Ольгу Францевну – старушка семенила, озираясь, жаловалась, что у нее сегодня странно работал примус. К часу ночи дом затих. Спать пришлось при закрытой форточке: ветра не было, двор, словно саван, накрыла удушливая гарь.

Майор потел, вертелся на кровати, ненадолго уснул, потом проснулся, снова ерзал. Неудобная мысль пришла в голову, и несколько минут пришлось ее переваривать, таращась в облезлый потолок. Потом вскочил, долго чиркал бракованными спичками, пытаясь прикурить папиросу, затем стоял у окна, курил, и снова всякая гадость лезла в голову…

Глава десятая

– Вы странно сегодня выглядите, товарищ майор, – осторожно заметил Казанцев. – Не могу понять, что в вас не так. Может быть, взгляд? Случилось что-то?

– Ничего не случилось, – отрезал Алексей. – С утра заехал в госпиталь. Из Бабича извлекли пулю – операция прошла успешно. Валентин в сознании и даже комментирует свой последний бой. Признает, что я был прав и нечего было лезть под пули вперед батьки. Три недели он точно проваляется.

– Мы знаем, – кивнул Осадчий. – Навестили Валентина уже после вас. Ругаться меньше не стал и почему-то считает, что подвел вас.

– Конечно, подвел. Еще пара таких инцидентов, и я один буду бегать по Одессе, распутывая преступления. Докладывайте, что удалось выяснить. Хотя по лицам вижу, что достижения скромные.

– Те парни, которых вы с Валькой укокошили… – Казанцев смущенно кашлянул, – В общем, ни по каким картотекам не проходят. Удостоверения липовые, а паспортов при них не было. Согласно фальшивкам, это Кусков и Лепский – но фамилии тоже ни о чем не говорят. Можно сделать запросы по освобожденным областям региона, но на это потребуется время. Возможно, они засланные. Но ведь где-то же жили, с кем-то общались? Вы обратили внимание, товарищ майор, какие бледные рожи у этих мертвецов?

– У мертвецов всегда рожи бледные, – хмыкнул Чумаков.

– Мы их видели через двадцать минут после смерти – не успели бы дойти до такого. Бледные, под глазами круги – они и при жизни были не краше. О чем это говорит? О том, что из катакомб не вылезали, вот и превратились в призраков. А документы им сварганили так, на скорую руку. Обычные граждане поверят, а на других не рассчитано.

– По машине тоже непонятно, – сказал Осадчий. – Таких машин в Одессе – многие сотни. Номера откручены с трофейного «Опеля», приписанного к городскому Управлению милиции. Машину на ночь на стоянку не загнали, водитель оставил в переулке рядом с Управлением. Сейчас с ним разбираются, но что с него взять – обычный разгильдяй. За ночь в области угнали четыре подобные эмки, одна из них наверняка наша…

– Павлинский – тоже темная лошадка, – сообщил Чумаков. – В период оккупации ни к какому конкретно отряду прикреплен не был, что в принципе допустимо. Партизанский отряд – это же не поликлиника, верно? Контактировал с товарищем Гарпинским, товарищем Дятловым… мир их праху. Но вот товарищ Лунин о нем отзывается неплохо: однажды водил их дальним маршрутом на Малый Фонтан и с задачей справился, на фашистов не нарвались…

– Так и должно быть, если он внедренный агент, – проворчал Лавров, – провалит – кто же ему потом поверит?

– На работе неразговорчив, замкнут, на контакт с коллегами не идет, – продолжал Чумаков. – Непьющий и некурящий, что уже само по себе подозрительно. По свидетельству соседей, ходила к нему одна мадам – долговязая такая, волосы светло-русые, глаза близко посаженные, но долго их роман не продлился – уже неделю ее не видели… Думаю, стоит копнуть по этой барышне – может, и не при делах, но о чем только не проговоришься после жаркого соития…

– Хорошо, вот этим и займись.

Наступила продолжительная пауза, никто не решался ее заполнить. Майор придирчиво разглядывал своих подчиненных, и те в итоге стали чувствовать себя неуютно, заерзали на стульях. В воздухе запахло жареным.

– Пару дней назад, после того как нам досталось в катакомбах, я рассказал вам про фиктивный партизанский отряд, – вкрадчиво начал Алексей. – Поставил задачу. Той же ночью в мою квартиру пытался забраться злоумышленник, чтобы меня убить. Затея провалилась, просто мне повезло. Пару дней назад мы собирались брать Булавина. Дело было позднее, перенесли это удовольствие на утро, чтобы согласовать с полковником Лианозовым. Казалось бы, куда Булавин мог деться? Никому другому о готовящейся акции я не сообщал. Противник нас опередил, и утром мы имели возможность полюбоваться его охладевающим трупом. Убийца пришел минут на пятнадцать раньше, а потом разыграл комедию, представившись Симохиным. О том, что мы собираемся навестить Павлинского, тоже знали только мы. Еще Билык, но это глупо – он сам навел нас на Павлинского. О готовящемся мероприятии не знал даже Лианозов. Только мы. В подобные совпадения я не верю. Сигнал о том, что СМЕРШ хочет побеседовать с Павлинским, ушел во вражеское подполье, и там приняли меры. Противник мало того что нас опережает, он знает о наших планах и наносит превентивные удары. Я не слишком витиевато выражаюсь? Скажу проще: следы ведут в наш отдел.

Осадчий поперхнулся, стал кашлять. Чумаков от удивления открыл рот. Казанцев напустил на себя обиженный вид и вытянул лицо. Молчание становилось нестерпимым.

– Подождите, товарищ майор, – пробормотал Казанцев. – Вы что же, подозреваете кого-то из нас?

И снова тишина, как в могильном склепе.

– Это чушь, – откашлявшись, сказал Чумаков. – Уж простите, товарищ майор…

– Этого не может быть, – добавил Осадчий.

Лавров поигрывал карандашом, попеременно смотрел в глаза подчиненным.

– А если этого не может быть, вспоминайте, кому вы об этом говорили. Пусть не злонамеренно, даже особо не задумываясь, что делаете. Этот человек мог быть своим – даже в доску своим.

– Я точно никому не говорил, – решительно покачал головой Паша. – Зуб даю, товарищ майор, чем угодно клянусь – хоть мамой родной. Я же не идиот. Да хоть у Осадчего спросите, мы же с ним в одной квартире проживаем, пусть и в разных комнатах. Некогда нам было с кем-то общаться, сами знаете – до койки добредаем и спим, а утром будильник подбрасывает…

– Я тоже никому не говорил, – твердо заявил Осадчий. – У меня в этом городе нет ни друзей, ни женщины, с ребятами из других ведомств я не общаюсь…

– Товарищ майор, еще есть Валька Бабич, – напомнил Чумаков. – Может, он кому проговорился – по глупости, понятно?

Но по всему выходило, что Валентин Бабич тоже не при делах. На слове «женщины» вдруг смертельно побледнел Вадим Казанцев. Он молчал, и взгляды всех присутствующих скрестились на капитане. Казанцев заволновался, стал шумно сопеть.

– Эй, вы чего? – Он внезапно охрип.

– Давай честно, Вадим, – сказал Алексей. – Три недели назад ты познакомился с хорошей девушкой, и теперь все свое неслужебное время проводишь с ней…

– А при чем здесь Оксана? Товарищ майор, да это совсем другое… Девушка родом из Одессы, до войны училась в хореографическом училище, в 41-м вместе со всеми возводила укрепления под Одессой, была членом женского отряда самообороны… Во время оккупации жила в городе, работала в театре, выполняла задания подпольного комитета… Сейчас она опять работает в театре, у них часто репетиции, даже по ночам… Товарищ майор, это чушь, вы же ее совсем не знаете. Это такая девушка… Я даже больше скажу, товарищ майор, – голос Казанцева окреп. – Она сказала, что у нас будет ребенок, и через месяц мы собрались пожениться…

– На пузо взяла? – хохотнул Осадчий и осекся.

– А теперь подумай. У вас ведь нет тайн друг от друга? Вы как один организм, верно? Она рассказывает о себе и ненавязчиво заставляет тебя говорить о своей работе – искусно вытягивает секретные сведения? Ты этого даже не замечаешь, все происходит естественным путем, непринужденно, словно так и надо. Ты проживаешь в коммунальной квартире напротив Управления, имеешь там отдельную комнату, и ничто не мешает вам встречаться постоянно, если не стонать, конечно, очень громко… Иногда ты ходишь к ней… Думай, Вадим, – перед несостоявшимся арестом Булавина вы были вместе, говорили по душам; перед визитом к Павлинскому вы снова встретились. И в тот день, когда мы выжили в катакомбах, она тебя так жалела, а ты говорил, говорил… Откровенничать – это у вас что-то вроде игры: она говорит, ты говоришь… Как можно ей не доверять, она ведь такая непосредственная, особенная. А рано утром она убегает, или даже ночью – неожиданно вспомнив про репетицию или что-то еще.

На Казанцева было жалко смотреть. Он принимал бледный вид, жалобно стрелял глазами в товарищей, словно ища поддержки. Те опускали взоры, делали вид, что находятся в другом месте.

– Это все не так, товарищ майор… Я докажу, вы сами убедитесь, какой это человек…

– Э, братец, да она тебя околдовала, – покачал головой Алексей. – Хотелось бы встретиться с этим гением по обработке людей. Говори адрес.

– Улица Таловая, дом 23, квартира 17. Это жилище досталось Оксане после смерти ее родителей…

– Где она сейчас?

– Должна быть дома после ночной репетиции в театре. У них премьера запланирована – новая пьеса по роману Максима Горького. Она, конечно, не ведущая актриса…

«…но, безусловно, талантливая», – подумал Алексей.

Дверь открыла девушка в домашнем халате – длинноногая, с распущенными волосами. Она и впрямь была хороша, только нос немного подкачал – выглядел чересчур любопытным.

– Вадим? – Она распахнула темные глаза с необычайно длинными ресницами, неуверенно улыбнулась. – Но, родной, мы же договорились, что только вечером…

– Оксана, произошло недоразумение… – севшим голосом забормотал Казанцев. – Но сейчас мы все разрешим, не волнуйся…

Алексей вышел из-за угла и оттер Казанцева плечом. Девушка по инерции улыбалась, но в глазах уже отразился холод. Она стрельнула глазами, отметив, что за спиной у майора есть кто-то еще.

– Гражданка Вахновская? Мы можем с вами поговорить?

Она была блестящим физиономистом. На лице майора ни капли эмоций, чего-то еще, а ведь она все поняла, догадалась, что по-старому уже не будет.

– О да, разумеется, – проворковала девушка, не стирая с губ улыбки. – Проходите, пожалуйста. Надеюсь, это ненадолго? Я так рада познакомиться с коллегами Вадима…

И даже майора контрразведки она сумела заболтать! На какой-то миг он утратил бдительность, а она уже захлопнула дверь перед носом! Лязгнула собачка замка. Хорошо, что Осадчий не дремал, понял, что сейчас произойдет. Он бросился вперед, выставил ногу и взревел от боли, когда ее зажало между дверью и порожком. Он распахнул ее руками, ввалился в квартиру, остальные тоже полезли, толкаясь от нетерпения.

Девушка уносилась по длинному коридору, высоко подбрасывая босые ноги. Она обернулась, прежде чем вбежать в комнату, – хорошенькое лицо перекосилось в отчаянии и злости. Алексей влетел за ней следом – это была гостиная с большим круглым столом.

– Оксана, остановитесь, не отягощайте!

Но все оказалось гораздо серьезнее, чем он думал. Девушка ловко обогнула стол, перевернув по дороге какой-то пуфик, влетела в дальнюю комнату, захлопнулась дверь. Алексей бежал за ней, опередив остальных, запнулся о проклятый пуфик, чуть не переломал себе ноги. Когда он подбегал к двери, слышал, как там гремят шкафы, скрипят выдвижные ящики. Дверь оказалась запертой с другой стороны, очевидно, имелся замочек, но это поправимо! Он не успел высадить дверь плечом, изнутри прогремел выстрел, пуля пробила древесину в нескольких сантиметрах от уха.

– Командир, уйди в сторону! – Осадчий толкнул его в плечо, оба разлетелись за косяки, прижались к стене. Чумаков споткнулся о тот самый пуфик, тер ушибленное колено и доходчиво выражался.

Из комнаты снова выстрелили, из пробитой двери полетели щепки, пуля попала в пуфик, полетели клочья ваты. Снова оступился Чумаков, пополз под стол. У девушки кончилась обойма, а другой, по-видимому, не было – Алексей не слышал, чтобы она перезаряжала.

– Гражданка Вахновская, все кончено! – прокричал он. – Откройте дверь и выходите с поднятыми руками! Даже не думайте воспользоваться окном, внизу наши люди!

Как-то тихо вдруг стало. Алексей насторожился. Вот дьявол, почему сразу не догадался? Он оторвался от стены, ударил плечом по истерзанной двери, она легко поддалась. На всякий случай он пригнулся, вбегая в комнату, но эти меры были лишними. Девушка лежала на полу под выдвинутыми ящиками, задыхалась, билась в конвульсиях, бессмысленно блуждали ее красивые глаза. Рядом валялся револьвер с пустым барабаном. Женщина приподнялась на локтях. И куда исчезла привлекательность? Пена потекла изо рта, она уронила голову, ударившись затылком. Вздрогнула несколько раз – и представление окончилось. Одинокая слеза выкатилась из глаза.

– Вот черт, яду выпила… – буркнул Осадчий, всовывая физиономию в комнату. – Нам опять не повезло, товарищ майор, просто полоса какая-то…

– Вона как бывает… – протянул Пашка Чумаков, оттирая плечом товарища, – Это где же их так готовят, товарищ майор, чтобы вот так, не колеблясь, при первой же угрозе провала…

Сказать было нечего, он опять допустил ошибку. И то, что силы банды таяли на глазах, не больно-то утешало. Это гидра, у которой не счесть голов.

– В квартире больше нет никого, товарищ майор, – отчитался Чумаков. – Она на кухне недавно яичницу жарила.

На негнущихся ногах в комнату вошел капитан Казанцев. Лицо было белое, обескровленное. Он смотрел остановившимся взглядом на мертвую возлюбленную. Потом застонал, сел на кровать, сжал виски ладонями. Оперативники переглянулись. Чумаков пробормотал что-то в духе «обманули дурака на четыре кулака» и отвернулся. Алексей подошел к оперативнику. Тот поднял голову. Глаза затянула муть.

– Неужели ты и вправду думал, Вадим, что вы поженитесь? Дурак ты, она бы убила тебя, причем не задумываясь. А прежде через тебя до нас бы добралась.

Казанцев промолчал, опустил голову. Остальные чувствовали непривычную неловкость, не знали, как себя вести. Видимо, каждый по дороге надеялся, что это – недоразумение и все разрешится.

– Оружие сдай, – вздохнул Алексей. – Ты отстранен от дела и с этой минуты находишься под арестом. Ты же не рассчитывал, что тебя пожалеют и по головке погладят? Осадчий, отвези его в изолятор, пусть подберут для него камеру и пока не трогают. Я позднее приду и поговорим… когда время свободное появится. Ты же не сбежишь, Вадим?

– Нет… – проскрипел Казанцев. – Вы же все понимаете, товарищ майор…

– И даже больше, чем ты думаешь. Чумаков, иди к соседям, вызванивай Управление, милицию, кого там еще. Процедура знакомая, мы на ней уже собаку съели.

– Слушаюсь. А вы здесь останетесь? – Лейтенант удивленно почесал затылок.

– Останусь, посижу с девушкой…

Казанцев судорожно вздрогнул, стал надсадно кашлять…

День вымотал до крайности, и опять похвастаться нечем. Майор тащился через подворотню. В сознании мерцал призрак мягкой постели. Не хотелось сегодня спать на жестком диване.

Город погрузился в темноту, медленно всходила луна. Улицы опустели, уже действовал комендантский час. Подворотня была необитаемой, и рука соскользнула с кобуры. Улица, куда он вышел из арки, тоже не была, мягко говоря, перегружена людьми и транспортом.

Откуда взялся этот патруль? Вынырнул из темноты, как черт из табакерки, – трое с карабинами. Их смутные силуэты колыхались в ночном воздухе, лиц не видно, у одного на голове фуражка, остальные в пилотках. Смутно выделялись повязки на рукавах. Отчего же вдруг сердце так екнуло?

– Так, минуточку, – прозвучал строгий голос. – Сержант Ванин, патруль НКВД. Документы предъявите, пожалуйста.

Ситуация до предела штатная, но что не так? Словно ждали кого-то, знали, что тут пройдет нужный им человек, но в темноте не уверены.

– Да, разумеется… – Он чувствовал исходящее от людей напряжение. Субъект в фуражке стоял ближе, остальные чуть далее. Вроде крайний потянул от себя ремень карабина, чтобы легче соскользнул с плеча.

Рука отправилась во внутренний карман мундира, нащупала служебное удостоверение, почему-то задержалась. Лучше убедиться, что он ничего не напутал. Кобура на правом боку, уже расстегнута, но стоит выдернуть руку, сразу же засекут…

– Поторопитесь, пожалуйста, товарищ майор… – погоны в полумраке худо-бедно отсвечивали, а вот лицо… Вспыхнул фонарь, Алексей зажмурился от яркого света. Но он был уже готов, понял, почувствовал. Сдавленный шепот: не ошиблись, братцы! Шум поднимать не хотели, он почувствовал движение ножа в области живота. Резко ударил сверху вниз по руке. Сомнительно, что перебил лучевую кость, но врезал чувствительно. Ахнул убийца в фуражке и в следующий момент получил кулак под дых, согнулся крючком, а вторую плюху – сверху в подбородок – схлопотал секундой позже.

Алексей метнулся в сторону. Ругнулся «патрульный», стряхивая с плеча карабин, кинулся второй. Вот незадача – не удалось пока выхватить пистолет из кобуры. Алексей рухнул на колени, и это стало ошибкой, вспыхнула челюсть от удара коленом. И все же он схватил нападавшего за ногу. Набранная инерция не дала тому остановиться, субъект в пилотке перевалился через плечо майора и грохнулся оземь. Клацнул затвор. Что поделать, тихо уже не получится.

Майор стал метаться, изображая в пространстве какую-то сложную петлю. Грохнул выстрел – мимо! Снова передернули затвор. Обманное движение, словно собрался вернуться в подворотню, а сам повалился на спину, дотянулся наконец до кобуры. Вторая пуля унеслась в черноту, и он тоже стал стрелять, фактически не видя куда.

Носились тени, звучала сдавленная ругань. Майор выпустил в божий свет четыре пули, подскочил и побежал в противоположную от арки сторону. Хоть в этом поступил правильно – противник был уверен, что он побежит в подворотню. Выстрел прогремел в спину, затем еще один. Напрасно он обернулся, заплелись ноги, он уже падал, но оттолкнулся ладонью от стены здания, припустил дальше.

За ним гнались трое, ведя огонь. Значит, все целы. На улице никого, ночь глухая, свет в домах давно погас. Где же настоящий патруль?!

Лавров запнулся о какую-то решетку – не видно ни черта! Обернулся, дважды нажал на спуск и в следующий миг увидел крыльцо подъезда, выходящего на улицу, приоткрытую дверь, прыжком взлетел по ступенькам. Пуля жахнула над головой, мелкие щепки брызнули в лицо, одна попала в глаз – острая боль зажглась под черепной костью.

Не до боли, он распахнул дверь, влетел в неосвещенный тамбур. Добро пожаловать в западню, товарищ майор? Нет уж, спасибо. Он кинулся обратно к двери, высунул наружу ствол. Трое уже подбегали. Алексей нажимал на спуск, ориентируясь по звукам, выпустил все оставшиеся патроны. И, ей-богу, попал!

Преступник глухо охнул, падая на мостовую. Контрразведчик попятился в тамбур, распахнул вторую дверь – скрипучую, тяжелую, ворвался в подъезд. Двумя прыжками взлетел на площадку первого этажа, стал менять обойму. Неприятность с сообщником пыл не охладила, хотя и вызвала задержку.

Бандиты лезли напролом, и Алексей уже догадывался, что сейчас произойдет. Он бросился на лестницу – в этот момент лжепатрульные и распахнули подъездную дверь. Град свинца обрушился на площадку первого этажа! От грохота заложило уши, в голове запульсировала острая боль, да еще эта щепка в глазу…

Он собрал остатки самообладания, быстро поднялся по лестнице. Площадку между этажами освещали блики далекого фонаря. Нишу с правой стороны он чуть не проскочил, хорошо, что успел заметить, вернулся.

Это был проем полметра глубиной – очевидно, в стародавние времена дворник здесь держал свои орудия труда. Как он втиснулся в эту впадину – сам не понимал. Вдавился спиной в стену, застыл. Стрельба прекратилась.

Жильцы потрясенно молчали – дураков поднимать шум, понятное дело, не было. Убийцы спешили – минута-другая, и прибежит настоящий патруль, тогда придется туго. Они перебегали по одному, страховали друг друга, ступили на лестницу между этажами. Нехватка времени, очевидно, притупила бдительность. Первый взлетел на несколько ступеней, прижался к стене, пробежал второй, запрыгнул на площадку, присел на корточки, вглядывался в уходящий во мрак пролет. Они не обратили внимания на нишу!

Один медленно поднялся, держа приклад карабина у плеча, свернул на вторую половину марша, показав свою бестолковую спину. Бесшумно поднялся второй, присоединился к товарищу. Они поднимались гуськом, не видели, как у них за спинами вырастает фигура…

Майор стрелял почти в упор – сначала в первого, чтобы избавиться от него раз и навсегда. Этот тип был мертв, сомневаться не приходилось. Второй заметался, ударился о перила и чуть не грохнулся вниз. Этого типа хотелось взять живым, Лавров стрелял ему по ногам, но бандит был подвижный, как таракан. Алексей бросился на него, имея в обойме два патрона, тот проделал резкое, почти цирковое движение. Приклад карабина врезал майору по челюсти. Сознание уплывало, но палец надавил на спуск, пистолет выпустил последние пули ряженому патрульному в живот…

Пробуждение было мрачным, от боли распух череп. Горел глаз, вроде не били по нему, только щепка попала… Над душой склонился сержант патрульной службы, тряс за плечо. Алексей вскочил, пережив приход ослепительной боли. Снова патруль?! На этот раз патруль был настоящим – то ли сами прибежали, то ли граждане вызвали.

– Это ваши документы, товарищ майор? – теребил его растерянный сержант, вглядываясь в свете фонаря в служебное удостоверение Лаврова.

– А что, не похож? Дай сюда. – Алексей отобрал у служивого корочки, стал подниматься, держась за лестничные перила. Неподалеку переминались красноармейцы, валялись два тела.

– Товарищ майор, за что вы их? – недоумевал сержант. – Эти двое мертвы, на улице еще один – вроде шевелился, но уже затих…

– Это не наши, – объяснил Алексей. – Подкараулили, напали. Члены вражеского подполья. Проверьте у них документы – будут либо поддельные, это вы сразу увидите, либо вообще никаких документов.

Он чувствовал себя отвратительно, голова не унималась. Лучше уж пожар в «Вороньей слободке», чем такое… Сержант помог принять вертикальное положение, прислонил к стене. Патрульный обшаривал тела, удивлялся, что у этих людей вообще нет солдатских книжек, а форма новая, словно вчера со склада, и даже сапоги практически не ношенные.

– Сообщите своим командирам о случившемся… – через силу выговорил Лавров. – Пусть передадут в Городское Управление милиции и Управление СМЕРШ. Мою фамилию вы уже знаете, я начальник 3-го оперативного отдела. Пусть тела отвезут в морг…

У подъезда силы его оставили, Алексей присел на лавочку, чтобы избавиться от головокружения. Подъехал пикап «ГАЗ-4» с сотрудниками милиции. Люди в темно-синем обмундировании выгрузились из кузова. Фары освещали фасад здания. Лицо одного из прибывших было знакомым. Тот тоже заметил Лаврова.

– Это вы, товарищ майор? – Баландин замер в изумлении. – Опять попали в историю? Опять не повезло?

– А это как сказать, капитан. Вы не с мертвецом разговариваете? Сегодня снова ваше дежурство?

– Да, товарищ майор, так уж выпало…

– Тогда идите, разбирайтесь. Опросите патрульных, они еще там – ребята в курсе. Возникнут вопросы, направляйте в контрразведку. Лично я уже выжат, навоевался… Где свою коллегу потеряли? Старший лейтенант Муханшина, если не ошибаюсь?

– Алина… простите, старший лейтенант Муханшина сегодня не дежурит, – толика досады отразилась в голосе капитана. – С утра она будет на рабочем месте, а сегодня ночует дома. Вы тоже, видимо, собирались? – Баландин не отказался себе в удовольствии слегка съязвить.

– Да, и, надеюсь, мои планы на ночь еще не разрушены. – Алексей посмотрел на часы. Содержательно проходило время, отпущенное на сон.

– Удачи, товарищ майор. Вам провожатые не требуются?

Снова темные личности засновали в подворотнях, мелькнула досадная мысль: если в каждом квартале будет происходить такое, он до утра не уснет! На детской площадке пришлось сделать остановку, самочувствие лучше не стало. Беспокойство скребло: этот «патруль» не просто так возник на дороге, его целенаправленно хотели убрать. Значит, контрразведка на верном пути и враг чувствует угрозу.

Знали про его маршрут из Управления, решили подловить на середине пути. В темноте не разобрались – именно темнота и спасла. С чего он взял, что атаке в этот вечер подвергнется только он? Остальные члены группы тоже в опасности – они ведь в курсе расследования! Бабич временно выбыл из игры, лежит в госпитале и не представляет опасности. Казанцев под арестом – тоже безвреден. Но есть Осадчий, Чумаков, полковник Лианозов, в конце концов. Впрочем, до последнего не дотянутся… Мысль была настолько очевидной, что обожгла. Все еще думаете про сон, товарищ майор?

Он выбрался из разоренной песочницы, пошел обратно. Мелькали темные закоулки, обшарпанные стены зданий. Его сотрудники проживали в офицерском общежитии поблизости от Управления. На телефоне в любое время суток дежурили вахтеры – причем мужчины не слабые, имеющие боевой опыт.

Здание располагалось в тупике улицы Больничной – от Управления его отгораживал неухоженный сквер. Это было одноэтажное кирпичное здание вытянутой формы.

Майора не покидали дурные предчувствия. В округе горели фонари, у здания общаги наблюдалась активность. Там стоял пикап медицинской службы, крытый брезентом, пара легковушек, сновали люди. Часовой с автоматом бросился наперерез, осветил лицо. Лавров сунул ему в лицо раскрытое удостоверение. Сердце выскакивало из груди: неужели опоздал?

– Что случилось, рядовой?

– Я сам не знаю, товарищ майор… Вроде в комнату забросили гранату, а перед этим зарезали часового во дворе… Диверсантов не поймали, они сразу убежали…

Желчь рвалась из горла. Неужели и это проглотит? Спотыкаясь, он бросился к крыльцу. Санитары выносили из здания тела на носилках. Толпились автоматчики, вытягивали шеи. Как-то сразу отлегло от сердца – тела не были покрыты!

Лавров растолкал любопытных, прорвался к санитарам. Живы, мать их в душу! Стонал Пашка Чумаков, извиваясь на носилках. Он был в каком-то разобранном виде – майка, штаны, на ногах дырявые носки. Явно спать собирался. Через грудь был намотан бинт, в районе плеча под ключицей расплывалось бурое пятно. Стонал Осадчий, у него была перебита нога, забинтована выше колена. Набухала повязка на голове – похоже, осколок зацепил височную кость.

– Мужики, вы как? – прохрипел Лавров.

– Товарищ майор, хоть вы живы… – Осадчий попытался приподняться. – Берегите себя, такая хрень происходит… Да все нормально, медбрат сказал, что от такого не умирают…

– Руки бы оторвать тому медбрату… – хрипел Пашка. – Замотал так, что не продохнуть… Да не берите в голову, товарищ майор, жизнь продолжается… Хреновая, конечно, но у других и такой нет… Жалко, что так вышло, теперь вам самому придется этот узел развязывать…

– Что произошло, Паша?

– Не знаем, товарищ майор… – Лейтенант тужился, не мог продохнуть. – Поели, спать уже укладывались… Мы по разным комнатам ночуем, Петька заглянул покурить перед сном… Вдруг слышим – шум на улице, вроде закричал кто-то, потом к окну подбежали, окно разбилось… Поначалу решили, что камень хулиганы бросили, потом смотрим – граната… Мы – врассыпную, Осадчий ухитрился стол перевернуть, иначе нас вообще бы сплошь посекло… Товарищ майор, они же специально по наши души пришли, да? Не просто так диверсию устроить, в первое попавшееся окно гранату бросить?

– Забудь, Паша, это уже не важно, мы скоро их найдем и призовем к ответу…

– Товарищ майор, освободите дорогу, – попросил мрачный санитар. – Нам надо раненых в машину грузить и в госпиталь везти, пока они всю кровь не потеряли, а вы их беседой развлекаете.

Алексей отошел в сторону, угрюмо смотрел, как раненых загружают в санитарный пикап. Потом туда же поместили тело мертвого красноармейца с перерезанным горлом, для приличия укрыли голову мешковиной…

Глава одиннадцатая

– Осиротел, Лавров? – Невыспавшийся полковник Лианозов сверлил недобрым взглядом своего начальника отдела. – Совсем один остался? Молодец, трое ранены, четвертый под арестом. Удивляюсь, почему ты сам еще на свободе. Ладно… – Полковник прекратил ходить по кабинету, шумно выдохнул и сел за стол. – И что мы имеем, помимо того же списка подозреваемых? В чем подвижки, Лавров? Где люди, способные выложить хоть что-то полезное? Булавин мертв, Павлинский – тоже, а также двое неопознанных субъектов в промзоне, гражданка Вахновская, которую вы довели до самоубийства, а прошедшей ночью еще трое, с которыми ты разделался, как былинный богатырь, даже не задумавшись, что они могли сообщить что-то ценное. Хотя бы имя того, кто их послал.

– Так вышло, товарищ полковник. Посчитал, что собственная жизнь тоже чего-то стоит.

– Да ни черта твоя жизнь не стоит! – вскипел Лианозов. – И моя ничего не стоит, и всех остальных бездельников, что шатаются по нашему Управлению! Важен итог – показатель того, насколько оправданна твоя смерть! Пока результата нет, а есть гипотезы, пресловутые списки подозреваемых и прочие инсинуации с воображением!

– Мы подобрались вплотную, товарищ полковник. В противном случае не стали бы устраивать на нас эти покушения.

– Мне опять наорать на тебя? Ждешь похвалы, награды? Иди, работай, майор, и чтобы через пару дней выложил мне «крота» на блюдечке.

– С кем прикажете работать? – осторожно осведомился Алексей.

– С кем хочешь, – отмахнулся Лианозов. – Есть милиция, органы государственной безопасности. Есть твой Казанцев, горе-любовник, томящийся под арестом. Но последнее я бы не стал советовать, так можно и до трибунала дойти. Все, майор, изыди, устал я от тебя.

– Есть, товарищ полковник. Позвольте добрый совет: усильте охрану Управления. Банда наглая, может пойти ва-банк. Им терять нечего.

– Ладно, разберусь, – поморщился Лианозов. – Ты еще здесь?

– Знаете, товарищ майор, сказать, что я польщена, – это ничего не сказать, – насмешливо произнесла женщина в милицейском мундире. – Вы предлагаете уголовному розыску поработать совместно с военной контрразведкой? Не боитесь, что меня насмерть придавит груз ответственности?

Эта женщина была не робкого десятка, в своих высказываниях ходила по грани, складывалось впечатление, что она ничего не боится. Интересно, почему?

Алексей ничего не знал о ней, видел ее второй раз в жизни. Только кое-что подметил, оценил стиль работы, ознакомился с подсказками из подсознания и надеялся, что не ошибся.

У девушки была короткая стрижка, ей незачем было собирать волосы в узел. Не сказать, что форменная пилотка ей шла (по убеждению майора, форма никогда не идет женщине), но в принципе смотрелась неплохо. Девушка сидела за своим рабочим столом, где папки и канцелярские принадлежности были разложены в строгом порядке, и не скрывала удивления. Лавров сидел напротив. В помещении, невзирая на обилие столов, были только они. Впрочем, девушка волновалась – заметно напряглись и побелели острые скулы.

– Уверен, вам не привыкать быть придавленной грузом ответственности, Алина Викторовна. Я не предлагаю дружить нашими ведомствами. Уверен, у них и без того дружеские отношения. Так получилось, что я остался без группы. Мне нужен помощник – один, не болтливый, хорошо знающий сыскную работу и основы маскировки на местности, так сказать… – Он усмехнулся. – Договоренность с вашим начальством уже в кармане. И еще: то, что я облек в форму предложения, – вовсе не предложение.

– Вот как… Вы вежливый, товарищ майор, нечего сказать…

– Алина, я вас очень прошу, давайте не будем заниматься словесными баталиями. Дело, которое я веду, возможно, самое серьезное из всех, чем мне приходилось заниматься. Оно требует осторожности, бдительности, концентрации внимания и умения докапываться до сути. Вы готовы мне помочь? Посвящать в свою новую работу никого не надо – это тоже не просьба. Вы выполняете особое задание своего непосредственного начальника подполковника Рыжова, и пусть все любопытные катятся к чертовой матери. Я доходчиво объясняю? Извините за грубость.

– Разве это грубость? – усмехнулась Алина. – Что случилось с вашей группой? Почему вы остались один? Они живы? У общественности сложилось несколько иное представление о нашей влиятельной организации…

– Везде работают обычные люди, и кадровый голод – типичное явление для любого ведомства. Это маленькая страна, Алина, – пошутил Алексей. – Двести миллионов населения – разве цифра?

– Уже меньше.

– Согласен, численность населения за три года катастрофически упала, и это не повод для шуток. Потеряны самые ценные кадры. Мои люди, к счастью, живы, но выбыли из строя. Работать не с кем. Вы готовы помочь? Работа рискованная, требуется полная конфиденциальность.

Девушку раздирали противоречия. Молва о контрразведке гуляла недобрая и, к сожалению, небезосновательная. Только это не относилось к 3-му отделу, сотрудники которого не занимались запугиванием, не фабриковали дела, а прикладывали все силы к поиску реального врага. То, что он сделал в это послеобеденное время, было жестом отчаяния.

Алексей кружил на «газике» по городу и не мог избавиться от чувства, что за ним следят. Это было логично – не смогли убить сразу, обязательно повторят попытку. Как-то необычно складывалась ситуация – в освобожденном от фашистов городе сотруднику влиятельного ведомства впору переходить на нелегальное положение… Он тщательно проверился, прежде чем подъехать к районному отделу милиции. «Хвост» удалось сбросить – если он, конечно, был.

– Обещаю не давить на вас, не тиранить, работать на равных и прислушиваться к вашему мнению, – добавил Алексей. И не сдержался: – Ну, что мне еще сделать, Алина? На колени встать?

Скрипнула дверь, в кабинет вошел нахмуренный капитан Баландин.

– Алина, есть новые данные по делу Гарика Перекопского. Урка, которого вчера взяли на бану, божится, что видел Гарика в Одессе, хотя по всем приметам тот должен находиться в Феодосии… – Капитан осекся, обнаружив, что Алина не одна, в глазах мелькнула растерянность. – Это снова вы, товарищ майор? Здравия желаю. Какими судьбами в нашей скромной обители?

– Дела, капитан, – вздохнул Лавров. – Вы не будете возражать, если мы закончим с товарищем старшим лейтенантом? Без обид, разумеется.

– Какие тут обиды… – Капитан поскучнел. То, что происходило между этими двумя сотрудниками, стало ясно как божий день. Капитан Баландин был не прочь выйти с коллегой за рамки служебных отношений. Алину Муханшину же эта тема не интересовала, но портить отношения с капитаном она не хотела.

– Хорошо, я зайду попозже. – Баландин вздохнул и двинулся обратно.

– Саша, извини, у товарища несколько вопросов по убийству Павлинского, – бросила ему вслед Алина.

– Что со вчерашним патрулем, капитан? – вспомнил Алексей.

Тот остановился, сделал какой-то неопределенный жест:

– Формальности соблюдены, тела осмотрены, медэксперт сделал заключение, все запротоколировано. Вопрос, кто их убил, думаю, не стоит. Публика мутная. Документов при них не нашли. Обмундирование – словно вчера с фабрики. Лица незнакомые – никто из присутствующих не смог их опознать. Это довольно странно, товарищ майор. Утром отправили запросы в соседние регионы, но ответ придет не скоро. Полагаете, это пришельцы… с другой стороны?

– Я ничего не полагаю. На меня напали, хотелось бы знать, кто это сделал.

– Подготовка у них хромала, – заметил Баландин. – Ничего личного, товарищ майор, но это чудо, что вам удалось отбиться и отправить их кормить земляных червей.

– Сам до сих пор психую, – улыбнулся Алексей. – Хорошо, спасибо, можете идти.

– Ну, и что это было? – спросила Алина, когда за Баландиным закрылась дверь. – Об этом происшествии мне неизвестно.

– Да и ладно, – отмахнулся Лавров. – Все хорошо, что хорошо кончается. Когда-нибудь расскажу.

– Я согласна с вами работать, товарищ майор. Но можно условие?

– Попробуйте, товарищ старший лейтенант.

– Поменьше тайн, хорошо? Трудно работать, когда не понимаешь, что происходит.

– Только в рамках дозволенного, не обижайтесь. Не я придумываю степени секретности и определяю круг посвященных. Кстати, про Павлинского вы заметили верно. Думаю, именно этот убиенный гражданин станет отправной точкой нашего расследования.

Несколько минут он сдержанно рассказывал, проясняя некоторые моменты. Девушка была права: трудно работать в полном тумане. Впрочем, основная тема расследования пока осталась за кадром. Напарница не настаивала.

– По поводу убитого Павлинского, товарищ майор… В тот день, когда нашли его труп и мы с Сашей Баландиным имели честь познакомиться с вами, я провела небольшое расследование. Уж извините, это входило в мои обязанности. Баландин уехал на другой труп, а я прошла по соседям…

– Бесполезно, – отмахнулся Лавров. – Наши люди тоже походили по соседям. Павлинский вел замкнутый образ жизни, с людьми общался мало, то же касается и коллег по работе. Соседка за оградой – специфичная старушка, просто сбежала, а потом отказалась пускать сотрудников.

– Эту любезную даму зовут Софья Никитична Кругляк, вы просто не смогли найти к ней подход, – снисходительно улыбнулась Алина.

– А вы нашли? – не понял Алексей.

– А я нашла. Да, я была в форме, но бутылка водки в моих руках, приобретенная, извиняюсь, через заднее крыльцо продуктового магазина, выглядела весьма убедительно. Вы даже не представляете, товарищ майор, какие двери можно открыть этим ключом.

– И часто вы приобретаете водку через заднее крыльцо?

– Да, это расходы. Сама не пью, но для дела использую. Алкоголь покупаю по государственной цене – она, как известно, невысокая. Директор магазина – один из наших информаторов, он в долгу перед органами, впрочем, распространяться не стану. Софья Никитична – не такая уж старушка, но выглядит не блестяще. На мое счастье, она оказалась пьющей.

– Вам удалось что-то выяснить у нее?

– Надеюсь, да. Имею пагубную привычку доводить до конца любое дело. В свете моего расследования это выглядело пустышкой, но после того, что я услышала от вас, – сведения могут заинтересовать. Какое-то время к Павлинскому ходила женщина…

– Долговязая, светло-русые волосы, близко посаженные глаза? – перебил Лавров.

– Так вы ее знаете, – расстроилась Алина.

– Только то, что сказал, продолжайте.

– Они и не прятались. Очевидно, у женщины были планы на совместное проживание, но все расстроилось. Она не очень хороша собой, но фигура – что надо, мужчины это ценят… – Девушка смущенно кашлянула. – Я щепетильно допросила подвыпившую Софью Никитичну, а та, натура любознательная, любит подслушивать и подглядывать. Любовницу зовут Анастасией, из того, что слышала соседка, – работает секретаршей руководителя небольшого промышленного предприятия, а ее строгого руководителя, не терпящего опозданий, зовут Василий Поликарпович. Они часто говорили на крыльце, да и окно порой бывало открыто… Могу с уверенностью сказать, Анастасия – не сообщница Павлинского, кем бы он ни был.

– Откуда такая уверенность?

– Тем же вечером я попросила водителя отвезти меня на улицу Промышленную и побеседовала с Анастасией. Несложно сотруднику органов найти предприятие по имени-отчеству директора. Это фабрика металлоизделий на улице Кустарной в Бугаевке. Предприятие так себе, но уже начинает выпуск продукции. Приемная директора была пуста, но еще работали люди в бухгалтерии, и я получила нужный адрес.

– Но водку вы уже истратили, – пошутил Лавров.

– Анастасия Игоревна оказалась непьющей. Одинокая несчастная женщина, разговорилась, даже всплакнула. Были планы на мужика, все пошло прахом. Когда узнала, что он погиб, совсем расклеилась. Она не играла, уж поверьте моей наблюдательности. Много говорила. В ее интерпретации гражданин Павлинский был не так уж плох. Непьющий, некурящий, внимательный. Немногословность она тоже сочла за достоинство. Угрюмость – за серьезность. Сдержанность – за скромность. И так далее. Не буду вас мучить, вопрос коснулся периода оккупации. Несколько раз Павлинский разговорился, упоминал места, куда водил партизан, называл топонимы, вспоминал те или иные случаи своего военного бытия. Однажды упомянул поселок Большой Фонтан. Насте стало интересно – у ее родной тетушки там была дача, и по молодости лет она часто туда ездила. Она попросила уточнить, где это. Реакция Павлинского оказалась странной, он словно бы сообразил, что сболтнул лишнее, перевел разговор на другую тему.

– Большой Фонтан – большой, – задумчиво изрек Лавров.

– А я не спорю. Он так смутился, занервничал. Анастасия не стала дальше расспрашивать. А теперь самое интересное, товарищ майор. В доме убитого в столе лежали бумаги – нужные и ненужные. Я нашла документы на дачу, которая расположена не где-нибудь, а именно в Большом Фонтане. То есть у Павлинского там дача, понимаете? Причем с 1928 года, принадлежала еще его родителям. Видимо, он долгое время ею не пользовался, забросил. Но домик тем не менее есть. Улица Голубые Пруды, 39. Наличие дачи и факт, что он знает тамошние катакомбы, – возможно, совпадение, не знаю. И еще интересный факт. Большой Фонтан – удаленный пригород, но говорят, под ним есть катакомбы и по ним при желании можно добраться до центра Одессы.

– Да, я слышал, что катакомбы оплетают чуть не всю область… – пробормотал Алексей. – Ну что ж, Алина, вы молодец, заткнули за пояс контрразведку. Не уверен, что эти сведения пригодятся, но отработать их стоит. Вы своим об этом говорили?

– Только подполковнику Рыжкову, когда отчитывалась о выполненной работе. Он начал раздражаться, дескать, занимаюсь какой-то чепухой…

– Больше никому не говорите, пусть эта «чепуха» останется при вас. До которого часа вы работаете?

– До семи… если ничего не случится.

– Сегодня ничего не случится. По крайней мере, для вас. Не забывайте, на кого вы работаете. Досидите до конца. На вопрос, что здесь делала контрразведка, ссылайтесь на гражданина Павлинского. В этом нет секрета, его убийцы мертвы. О том, чем занимался убитый в период оккупации, вы не знаете. Вечером идите домой… Где вы живете?

– Это бывшее общежитие камвольной фабрики. Со мной в комнате живет еще одна женщина.

– В восемь вечера будьте на пересечении улицы Солнечной и Приморского бульвара. Форма одежды – штатская, желательно удобная. Возьмите оружие. Убедитесь, что за вами не наблюдают. Последнее – обязательно. Заметите «хвост» – путайте следы. Я подожду. Номер моего «газика» – 154. Вы неглупая женщина, Алина, не стоит пренебрегать добрыми советами.

– Прямо шпионский роман какой-то… – Девушка зябко повела плечами.

Она села к нему в машину в начале девятого вечера. До темноты оставалось совсем немного. Сгустились тучи, накрапывал дождик. Пришлось раскатать у машины брезентовый навес и закрепить в специальной раме.

С моря дул прохладный ветер, шелестел в ветках выстроившихся вдоль бульвара каштанов. Народ еще гулял, покачивались зонты. Из прибрежного кафе тянулся манящий запах – там жарили шашлыки за умопомрачительные деньги. Поскрипывал патефон – Клавдия Шульженко пела мексиканскую «Челиту».

Девушка выскользнула из аллеи, ведущей к морю, быстро зашагала, помахивая сумочкой. Алексей невольно загляделся. Куда исчезла деловитая сотрудница милиции? На Алине был плотный жакет, зауженный в талии, шерстяная юбка, на ногах ботинки без раздражающих каблуков. Она ускорила шаг и через минуту уже забиралась на водительское сиденье.

– Вас не узнать, – хмыкнул Алексей.

– Вы тоже в штатском не такой. – Она окинула своего «нечаянного» напарника быстрым взглядом.

– Все хорошо, Алина? Что это у вас на голове?

– О, это французский берет… – Девушка быстро сняла мягкую клетчатую шапочку, которая ей на удивление шла. – Считаю, что эта штука может кардинально изменить внешность…

– Романтика парижских окраин? – улыбнулся Лавров. – Вы почувствовали необходимость сменить внешность?

– Мне кажется, за мной следили, Алексей, вы были правы… – девушка понизила голос. – Я не трусиха, но было не по себе… Неприятное тянущее чувство в спине, когда я входила в общежитие. Потом зашла в булочную, встала в очередь, понаблюдала, кто стоит за мной, кто трется у входа… На вид это обычные люди, пенсионеры. Но снова это жжение, когда я шла по бульвару. Свернула к дорожкам, немного посидела на лавочке. Потом пошла и озиралась…

– Ладно, поехали. – Алексей завел мотор.

Он свернул с бульвара в ближайший переулок. Пришлось включить фары – стена растительности создавала сплошной мрак.

– Куда мы едем, Алексей?

– На Большой Фонтан.

– Но он в другой стороне.

– Я знаю.

Он вывернул из переулка на соседнюю улицу, проехал двадцать метров и встал у края тротуара. Стал наблюдать, кто едет за ним. «Хвоста», похоже, не было. Через полминуты из переулка выбралась груженная древесиной полуторка, с рокотом проехала мимо и исчезла за поворотом. Девушка выжидающе смотрела на спутника.

– Посидим еще, – сказал Лавров. – А то поспешим – людей насмешим. Расскажите о себе, Алина. Я должен знать, с кем работаю.

– Не замужем. Хотя не думаю, что вас это интересует. – Он уловил лукавое движение глаз. – Мне 29 лет, родом из Ижевска, это в Удмуртской АССР, по линии мамы в роду отметились монголо-татарские завоеватели… – Девушка засмеялась. – Ничего интересного. Отец умер в 34-м, мама жива. Окончила среднюю школу, пошла по родительским стопам – отец работал в Главном Управлении РКМ, когда оно еще находилось под опекой ОГПУ. Школа милиции, потом Высшая школа милиции. Приехала в Москву, поступила в Центральную высшую школу РКМ, там как раз в здании бывшего Ивановского монастыря открылся милицейский факультет. Не доучилась – война, зимой 41-го работала в Москве – участвовала в борьбе с бандитизмом и мародерством. Была рядовым сотрудником уголовного розыска в звании младшего лейтенанта. Потом перевели обратно в Удмуртию, была болезнь, связанная с переохлаждением организма… Год назад перевели в Сталинград, потом по мере освобождения – Воронеж, Крым. В Одессе живу и работаю с 12 апреля, и с первого же дня вот такая свистопляска… Даже в кино ни разу не ходила. А о себе расскажете, товарищ майор? Или это государственная тайна? Что у вас с лицом? Я еще днем заметила, но как-то неловко было говорить.

– Не знаю, вскрытие пока не делали, – отшутился Лавров. – Прошлая ночь выдалась беспокойная. Получил прикладом в челюсть, щепка в глаз попала…

– Что ж вы сразу-то не сказали? – ужаснулась девушка и подалась к нему. – Почти сутки ходите с щепкой в глазу. Дайте фонарик и расслабьтесь, не надо бояться, я не кусаюсь…

– Вы еще и окулист? – вяло отбивался Алексей.

– Моя мама окулист, всю жизнь вытаскивает из людей инородные предметы. Сидите смирно. Полюбуйтесь на свой глаз – он распух до невозможности, боже правый… Подождите, у меня в сумочке был пинцет, сейчас мы вытащим ваше бревно… Ну что вы хихикаете, Алексей, будьте же серьезным…

Темнота подкралась и окутала местность. Остался позади Ланжерон – приморская часть Одессы. Дорога оставалась разбитой, но самые страшные воронки уже засыпали. Алексей ушел с прибрежного шоссе, поехал по узким змеевидным улицам, обставленным частными домами. Несколько раз он делал остановки, всматривался в зеркало. Слежки не было, можно вздохнуть с облегчением.

– Мы как подпольщики в оккупированном городе, – свистящим шепотом заметила Алина. – Даже как-то стыдно…

Алексей отделался шуткой:

– Вы правы, пора на сессии горсовета поставить вопрос ребром: кто в этом городе хозяин?

До дорожных фонарей руки у государственных контор еще не дошли. Фары работали на короткую дистанцию, приходилось тащиться медленно.

Местечко Большой Фонтан находилось в 16 километрах от центра Одессы, за Малым и Средним Фонтанами. С допотопных времен он считался дачным районом. Люди арендовали здесь дома на летнее время, кто-то покупал себе дачи, имея при этом городские квартиры. Берег в районе был обрывистый, громоздились скалы. Конец одного поселка был началом другого, и чтобы ориентироваться в этой местности, нужно было хорошо ее знать либо иметь подробную карту.

Нечто среднее между селом и дачным поселком – Большой Фонтан всегда привлекал людей. При немцах здесь работали санатории для рядового состава (местечко было простецким, хотя и с собственным очарованием). Большой Фонтан был старше Одессы. На побережье из-под понтичных известняков выходили минерализованные воды, которые и прозвали фонтанами. Здесь, к югу от Одессы располагался самый крупный источник, вокруг него и выросло поселение. С юга его ограничивал маяк. От Одессы к Большому Фонтану тянулась узкоколейка, по которой бегал трамвай, но в данный момент линия не работала. Из города сюда можно было добраться только пешком или на машине.

Очертания строений размывались в полумраке. Слева по курсу осталось громоздкое здание монастыря, справа проплыл заброшенный летний театр. Электричество в поселке работало, но только отчаянные люди осмеливались здесь жить – из-за процветающего в предместьях бандитизма.

Карта, найденная в Управлении, всплыла в голове Алексея. Нужная улочка располагалась на второй линии от моря, за зданием бывшей водолечебницы. Основная дорога в город пролегала рядом. Он выехал туда по проулку, загнал машину на пустырь, выключил двигатель и погасил фары.

Крыши домов едва просматривались. Густой стеной стояла акация, теснились абрикосовые деревья. Улица Голубые Пруды находилась дальше.

– Что теперь? – прошептала девушка. С темнотой она не очень ладила, глаза в полумраке пугливо поблескивали.

– А теперь идете за мной, товарищ Алина, и постарайтесь не шуметь.

Он не мог понять, что с ним происходило. Ниточка так себе, явная пустышка, но что-то напряглось внутри в ожидании открытия.

Два силуэта перебежали переулок, растворились в зарослях и вскоре возникли на дороге. Улица Голубые Пруды была предельно узкой – две машины едва бы разъехались. Старенькие дачи стыдливо прятались за плодовыми деревьями.

Раздался шум – по параллельной дороге ехала машина. Свет фар блуждал по деревьям. Это был мобильный патруль на пикапе. Машина проехала, шум затих.

Ни в одном из окрестных домов не горел свет. Дачи были старые, многие из них доживали свой век без присмотра.

Нужное строение находилось через два участка. Ограду из штакетника украшал вьющийся дикий виноград. Он еще не мог похвастаться пышностью – листья только раскрывались.

– Присядь-ка, – прошептал Алесей. Он даже не заметил, как перешел на «ты». Девушка присела. Лунный свет отражался в ее больших глазах. Ночь была безветренной, небо – ясным. Тучи встали над городом, здесь их не было. Прохлада еще не беспокоила.

Алексей развел руками ветки вьюна, пристроился на корточки. Ограду из штакетника, видимо, для того и придумали – чтобы воры не ломали себе голову. Штакетины с гвоздями выдирались без сопротивления, только последняя отчего-то решила поскрипеть. Алексей застыл, потом отвел деревянные планки в горизонтальное положение.

– Садись здесь и слушай сюда, – прошептал он. – Я лезу первым, ты за мной, не шумишь, не охаешь, вперед не забегаешь. Как окажемся на той стороне, пристройся под деревом и не отсвечивай… Что молчишь?

– Ничего. Даю тебе сделать себе мнение…

Он перебрался через забор, перебежал к дому. На участке было тихо. Где-то далеко забрехала собака. В заброшенном хозяйстве Павлинского живность, похоже, отсутствовала. «И зачем мы сюда приехали?» – мелькнула невеселая мысль.

Участок был небольшой, весь зарос бурьяном, выделялась только дорожка к калитке, мощенная плиткой. Покрытие вздулось от времени и вылезших из земли корней. Все остальное пространство заросло сорняками, виднелось несколько кустов и одиноких деревьев.

Из полумрака проступали контуры строения. Домик был щуплый, дощатый, высотой в один этаж, не считая сплющенного чердака. Справа от крыльца – качели, беседка, много лет назад здесь, возможно, было уютно – скромность украшала хозяев.

У крыльца Алексей махнул рукой и присел. От дерева отделилась тень, быстро подбежала и превратилась в девушку.

– Алексей, в доме никого…

– И я придерживаюсь того же мнения. Но нужно убедиться.

– То есть мы, сотрудники правоохранительных органов, собираемся взломать чужое жилище?

– Да. Представь, что мы воры.

– Уже представила. Эх, доля воровская…

Он поднялся на крыльцо, задыхаясь от беззвучного смеха, снова присел, обнажил ствол. Доски под ногами угрожающе прогибались. Алина сопела в затылок. Он устал на нее отвлекаться, так можно и до греха довести! Несколько минут они провели в молчании, слушали. Алексей включил фонарь, осветил пространство под ногами. Доски были с гнильцой, в них въелась грязь. Навес над крыльцом отсутствовал.

Он потянул на себя дверь – хотел убедиться, что заперто. Она протяжно скрипнула и открылась! Кожа покрылась мурашками. Майор подался назад, сделал знак: не шевелиться! Из дома пахнуло плесенью – но не сильно.

– Послушай, Алексей, я бы не сказала, что сюда много месяцев никто не приходил… – прошептала Алина.

Их мнения совпадали. Но чувство опасности помалкивало. В доме, по-видимому, никого не было..

– Сиди здесь. – Он бесшумно перебрался через порог. Половицы поскрипывали, но, в общем, терпимо. Луч света забегал по предметам обстановки: вырвал из темноты колченогий стул, развалившееся кресло, печку, из которой выпали кирпичи. Люди, возможно, эту дачу посещали, но здесь не жили. Зачем тогда посещали?

Он быстро осмотрел две маленькие комнаты, во второй почти все пространство занимала ржавая койка.

– Осмотрись здесь, я на чердак загляну…

Наверх вела расшатанная лестница. На заваленном досками чердаке жила только грязь. Когда майор спустился, девушка изучала с фонарем замок.

– Алексей, обрати внимание, – она тоже стала «тыкать», – все вокруг безнадежно старое, дышит на ладан, а замок в порядке, без ржавчины, пахнет свежей смазкой. Ты понюхай, сам убедись. Сюда приходят люди, но что они здесь делают? Мебель страшная, повсюду беспорядок, этой обстановкой никто не пользуется…

Потом она осветила прогнившую половую рейку, потрогала прилипший к полу кусок грязи.

– Это свежая грязь. На ней фрагмент рисунка подошвы. Здесь недавно кто-то был. Подожди, сейчас я прослежу его путь…

Грязь действительно была свежая, ее занесли совсем недавно. Следы обрывались у крышки люка, ведущего в подпол.

– Смотри. – Она осветила скомканный коврик, лежащий в стороне. – Для чего он тут? Явно для того, чтобы лежать поверх крышки. Но он не лежит. Забыли про него, когда вылезли из подвала? Могли, но вряд ли. Значит, недавно пришли с улицы и забрались внутрь. Трудно прикрыть крышку этой ветошью, находясь там, внутри…

Она разжевывала ему, как первокласснику! Колотилось сердце. Алексей распластался на полу, приложил ухо к дощатому щиту. Девушка озадаченно молчала. Неужели это случилось и они вышли на нечто любопытное? И сделал это не компетентный СМЕРШ, а простая девушка, пусть даже и сотрудница милиции?

Под землей было тихо. Он колебался. Сидеть и ждать у моря погоды? Если кто-то спустился, значит, вернется, и тогда его можно брать. А если их двое, трое или больше? Вопрос отпадает. Девушка не в счет, а он один не справится. А если никто не выйдет? Караулить неделями? Вопросы сыпались как из рога изобилия. Он плавно потянул кольцо, приподнял крышку, затем отвел ее до упора, пристроил на полу. Мутный свет запрыгал по земляным стенам, осветил заплесневелые банки, бидоны, добротную лестницу. Выбора не оставалось, только вперед…

Проход в катакомбы обнаружился в глубокой нише, где были установлены распорки, предохраняющие от осыпания земли. Щит из сколоченных реек, под ним яма, земляные ступени. Шахта уходила в бесконечность, электрический свет до ее основания не добивал. Алексей опустился на пару ступеней, остановился. Волосы шевелились на затылке. Он боялся или трусил? Бояться – дело нормальное, боятся все, а трусят – только малодушные…

– Знаешь, мне уже страшно, – призналась Алина. – Ты же не собираешься туда спускаться? Там мрак, неизвестность, разные подземные существа…

– Что ты, такая глупость. Разве только на минуточку…

Он начал медленно спускаться, держась за стену. Кому и что он хотел доказать? Уже сегодня ликвидировать вражескую базу и отчитаться о проделанной работе?

Взмокла нательная рубашка, но он не останавливался. Девушка снова была рядом, шла за ним! Спуск в преисподнюю был прерван – донесся шум! Шаркнули подошвы, кто-то кашлянул. Дрожь пробежала по спине. Это возвращались люди. Как кстати, не раньше, не позже! Он взял себя в руки, выключил фонарь. Возможно, еще есть время. Незнакомцы находились за изгибом прохода и свет еще не засекли. Но они приближались.

– Алина, назад, быстро… Да не шуми, а то влипнем…

Они не ушли далеко от подвала. Девушка устремилась наверх, посыпалась крошка. Майор с колотящимся сердцем полез за ней следом. Алина выбралась наружу, подала ему руку. Он вылез, отдуваясь, снова застыл, прислушался: бандиты подходили, их было несколько человек, звучали голоса, позвякивал металл.

Закусив губу, Алексей приладил на место щит, рискнул включить фонарь. Они перебежали к лестнице, поднялись в дом, перевели дыхание.

– А с тобой не заскучаешь, товарищ майор… Спрячемся во второй комнате?

– Нет уж, в западню мы всегда успеем… – Крышка люка с пугающим скрипом улеглась в створ. Бандиты были уже в подвале, вылезали по очереди.

Алексей отыскал на ощупь руку Алины. Похолодели вы что-то, товарищ старший лейтенант…

– Послушай… Я полагаю, их трое. Теоретически я мог бы их перестрелять, но этот вариант мы даже не рассматриваем. Трупов предостаточно, а дело не движется. Попробуем проследить, наша машина недалеко. Если не получится, пойдем на крайние меры, но об этом лучше не думать. Держись за мной, никуда не лезь. На участке мы видели кустарник, там и спрячемся…

Алина первой выскользнула из дома. Там могли остаться следы, но об этом тоже думать не хотелось. Бандиты не ожидают, что кто-то проникнет на заброшенную дачу.

Алексей прикрыл дверь, она почти не скрипнула, и слетел с крыльца. Двадцать метров до кустарника – несколько секунд бега.

Ночь была безоблачной, луна рассеивала прохладный блеск. Они лежали, зарывшись в прелую листву, терпеливо ждали. Незнакомцы по одному выходили из дома, перетекали с крыльца на дорожку. Они направлялись к калитке. Все – мужчины, вроде незнакомые, хотя лиц не видно. Доносились обрывки фраз, и голоса были тоже незнакомые. «В ближайшие дни на базу не возвращаться, есть другие дела…» – «Завтра сбор на лимане, Фауст хочет всех собрать для постановки задачи. Надо предупредить остальных». – «Хорошо, Петрович, я этим займусь. Уезжайте первыми, моя машина на соседней улице…»

«Наша машина тоже на соседней улице», – подумал Алесей. Интересно, не рядышком ли поставили? Девушка сжалась у него под боком, тихо сопела.

Слово «Фауст» было ему смутно знакомым. Псевдоним «крота» ни разу не упоминался. Что-то давнее, из разряда мифов и легенд, вроде сказочного персонажа, которого в природе не существует… Близость открытия уже будоражила воображение. Главное, дров не наломать.

Звякнула щеколда, открылась калитка. Все трое вышли наружу, растворились за кустами акации. Скрипнул ключ – на калитку накинули навесной замок. Но это не беда, дорожка уже проторена…

Когда они выбрались через пролом в штакетнике, слева, в гуще акации у соседнего участка, завелся двигатель. Справа поскрипывала обувь – удалялся одинокий субъект. Значит, в машине двое, а третий оставил свой транспорт на соседней улице.

Машина выбралась на дорогу, проехала мимо сидящих в кустах сыщиков. Это было что-то невзрачное, трофейное. Одинокий субъект прижался к ограде, пропуская сообщников. Должно быть, у пассажиров были убедительные документы – перемещаться по району в разгар комендантского часа. Милиция? Органы НКВД или государственной безопасности? Представители городской власти, включающей, боже упаси, партийную?

Машина растворилась в переулке. Одинокий тип быстрым шагом припустился в темноту.

– Можем взять его живым, Алексей, – зашептала Алина. – Он один, на допросе все расскажет…

– А можем не взять, товарищ старший лейтенант. На допросе он предоставит ложные сведения. Пока проверим, уйдет время. Обнаружив, что пропал их человек, враги занервничают, примут меры…

– Тогда чего мы сидим? – занервничала девушка. – Идем за ним.

– Не спеши, торопыга… Это не проспект в людный день, заметит «хвост» – считай, что провалились…

Позволить себе такую роскошь, как очередная неудача, Алексей уже не мог. Он дал противнику время уйти, потом выскользнул на дорогу, направился к пересечению проезжей части с переулком.

Снова где-то дробно застучал мотор. По дороге, плавно набирая скорость, в сторону города проследовала серая эмка. Хотя, возможно, и не серая – ночью все кошки серые. Алексей схватил в охапку Алину, прижался к забору. От девушки исходила волна страха, но держать ее в руках было приятно. Ее лицо оказалось рядом, блуждали лунные огоньки глаз. Без юмора не обошлось – враждующие стороны спрятали свои машины фактически рядом, в пятидесяти метрах. Отдалялись огни. Алексей схватил девушку за руку, поволок на другую сторону дороги. Теперь бы только не упустить очередного фигуранта…

Внедорожник шел с погашенными огнями. Лента дороги струилась перед глазами. Дистанция до эмки – метров триста. Водитель ничего не боялся, работали фары. Прошла встречная машина – Алексей заблаговременно съехал к обочине и остановился. Потом, глухо выражаясь, выбрался на дорогу и погнал, рискуя оказаться в кювете. Замелькали деревья, однотипные крыши строений.

Поселок Большой Фонтан вскоре закончился, начались предместья. Но водитель преследуемой машины не собирался в центр! Прошло какое-то время, и Алексей обнаружил, что едет по приморской дороге, а справа за деревьями поблескивает в лунном свете гладь Черного моря.

Чаще стали попадаться машины. Он рискнул включить фары. Море осталось в стороне. Куда их занесло? Видимо, ехали краем Приморского района, мимо Потемкинской лестницы, городских пляжей.

– Ты понимаешь, куда мы направляемся?

– Мы уже почти в Аркадии, товарищ майор… – Девушка успокоилась, остыла разгоряченная голова. – Если наш объект здесь живет, то это может быть только один поселок…

Эмка внезапно остановилась, на душе сделалось как-то неприятно. В темноте замелькали огоньки фонарей.

– Патруль остановил, – предположила спутница. – Ты только не волнуйся, товарищ майор, будь спокойнее, а то у тебя уже зубы стучат…

Но он не мог не волноваться! Алина не ошиблась. Патруль остановил одинокую машину, проверил документы у водителя. Лаврова останавливать не стали, но осветили номера. Он плавно сбросил скорость, проезжая мимо. Процедура протекала мирно, без стрельбы. Патруль состоял из трех автоматчиков. Сержант проверял документы у кряжистого невысокого субъекта, стоящего спиной к дороге, солдаты с автоматами на изготовку сохраняли дистанцию. Один из автоматчиков покосился на проезжающую машину. Сержант и ухом не повел.

– Как ты думаешь, у него хорошие документы? – прошептала Алина, выворачивая шею.

– Лучше наших, не беспокойся…

У въезда в поселок Алексей ушел с обочины, загнал машину за ветвистый каштан. Ждали недолго. Эмка проехала мимо через полторы минуты. Ксивы у субъекта были безупречные… От волнения вспотели пальцы, сжимавшие руль. Субъект свернул в поселок, Алексей переключил передачу, пристроился ему в хвост…

Они стояли на левой стороне дороги, укрывшись за акацией. Машина объекта находилась справа, метрах в семидесяти, из выхлопной трубы вился дымок. Водитель не спешил выходить. Потом все же вышел, отправился открывать ворота. Походка была уверенной, он ничего не опасался. Привычными движениями мужчина распахнул створки, вернулся в машину. Эмка въехала на участок. На улице стало тихо и пусто. Субъект вытирал ноги о решетку под дверью, открыл дверь ключом, вошел внутрь и заперся. Он, по-видимому, жил один – в небольшом частном доме.

Лавров выжидал. В одной из комнат загорелся свет, дрогнула занавеска. Прошло еще несколько минут. Свет погас. Устал человек, завалился спать…

– То есть мы сегодня спать не будем, – предположила Алина.

Алексей в изнеможении откинулся на спинку. Пот струился по спине. Выявлен еще один фигурант, и этот тип, как ни странно, еще жив…

– Прости, я бы отвез тебя в город, но не могу, буду караулить.

– Но он уже спит.

– Рад бы думать, что это так… Можешь поспать на заднем сиденье, я не возражаю.

В последующие полчаса ничего не изменилось. Улица спала. Проехал патруль, и снова стало тихо. Алексей совершил прогулку вдоль дороги, стараясь не выходить на открытые участки. Субъект проживал в доме 24 по улице Платановой, о чем извещала табличка на воротах. В доме стояла тишина, занавески были задернуты. Перспектива маячила незавидная – всю ночь караулить предполагаемого преступника. Но он готов был неделю караулить!

В доме напротив, дальше по улице, послышались голоса, засмеялась женщина. Заскрипела кровать. Потом на крыльцо вышел мужчина, закурил папиросу. Стоило рискнуть. Не может же вся улица быть пособницей фашистов!

Алексей перебежал дорогу, подошел к калитке и окликнул мужчину. Попросил не волноваться, показал удостоверение и даже лично его осветил. Мужчина не стал вставать в позу посреди ночи, он явно оробел. Снова последовала просьба не волноваться, сотруднику СМЕРШ надо лишь задать ему парочку вопросов, и он будет бесконечно рад, если получит на них ответы. Товарищу даже незачем выходить на улицу, а гостю – заходить на участок.

Мужчина успокоился и доходчиво ответил на все вопросы майора. Сам он трудится на железной дороге, есть семья, утром на смену. С соседями знаком – из 22-го, из 26-го домов. В 24-м проживает некто Войтенко, зовут Константин, работает вроде в милиции, но в каком районе, точно не знает. Мужчина неразговорчивый, но здоровается, справляется, как дела. Живет один, пару раз заглядывали на огонек женщины. Водит машину «ГАЗ-М1», дома бывает редко, постоянно в делах, да это и понятно – у милиции сейчас столько забот! Появился он в этих краях примерно месяц назад, поселился в пустующем доме, несколько раз бравировал капитанской формой. Больше соседу сказать было нечего. Описание совпадало. «Надеюсь, вы понимаете, что наша беседа строго между нами? – напоследок сказал Лавров. – Предупреждаю об ответственности за болтливость. Впрочем, вы производите впечатление благоразумного человека».

Алина спала, свернувшись на заднем сиденье. Не привык он смотреть на спящих женщин. Процесс затянул. Девушка посапывала, вздыхала во сне. Алексей не решился ее разбудить, на цыпочках добрался до своего места, расслабился на сиденье.

Улица была пустынной, советские граждане мирно спали. В нескольких сотнях километров отсюда гремела война, Красная Армия выгоняла фашистов из Молдавии. Вероятность, что враг вернется в Одессу, была ничтожной.

Она проснулась через час, позевала, забавно потерла глаза.

– Войтенко, Войтенко… Если я не ошибаюсь, в Приморском районном отделе, которым руководил покойный Булавин, есть сотрудник с такой фамилией. Но учти, я могу ошибаться. Твоя очередь спать, Алексей. Не волнуйся, я справлюсь с работой наблюдателя.

Глава двенадцатая

На работу в этот день Войтенко не собирался. Во всяком случае, до обеда. К семи утра сыщики уже не спали, сидели в машине и нервничали. Войтенко мог заметить слежку и ночью уйти огородами. Тогда все прахом и нужно начинать заново.

Несколько раз Алексей собирался перелезть через забор, насилу уговорил себя этого не делать. Машина Войтенко стояла за воротами.

Улица оживала, люди бежали на работу. Дважды проехали патрули. Прошел без остановки дряхлый автобус, набитый пассажирами.

Войтенко появился в 11 часов, когда разбежались облака и выглянуло солнце. День выдался знойный, практически пляжный. Видно, и он так подумал – вышел из калитки, одетый небрежно, на ногах болтались сандалии, через плечо висело махровое полотенце. Это был приземистый мужчина с круглой головой, маленькими глазами и стрижкой под бобрик. Он что-то насвистывал, держа руки в карманах, свернул в переулок, ведущий к морю.

– Что там? Пляж? – заволновался Лавров.

– Здесь везде пляжи, – отозвалась девушка. – В самой Аркадии они более ухоженные, даже немцы их не испортили. В поселке – намного проще, но люди здесь купаются и загорают. Многие приезжают из города, если есть свободное время. Еще не сезон, но кого это останавливает?

– Пошли за ним, – засуетился Алексей. – Хорошо, что мы в штатском. Под задним сиденьем есть покрывало, оно не совсем чистое, но если не всматриваться, то сойдет. Напрягись, давай представим, что мы влюбленная пара…

Девушка не удержалась от смеха, глядя, как майор всовывает в авоську какое-то промасленное покрывало. Они вошли в переулок, она повисла у него на руке и что-то заворковала. Это действительно было смешно.

Дорожка спускалась к морю. Пляж был небольшой, песчано-галечный. Вдоль берега были рассыпаны крупные камни, массивная скала вдавалась в воду. Легкие волны набегали на берег, пенились, отступали. На пляже было людно. Бегала ребятня с мячом, отдыхали военные, свободные от дежурства. Температура воздуха была идеальной для пляжного отдыха. Вода еще не прогрелась, но народ в нее уже упорно лез, визжал, плескался. Нежилась, подставляя солнцу бока, перезрелая красотка в купальнике-юбочке.

Войтенко устроился в нескольких метрах от воды: бросил на песок полотенце, разделся до трусов. Несколько минут сидел и дымил папиросой, наблюдая, как плещутся в волнах красноармейцы в исподнем. Потом украдкой осмотрелся. Он тоже решил искупаться, вошел в воду, быстро окунулся, передернул плечами и заспешил обратно, отфыркиваясь, как собака. Сыщики украдкой наблюдали за ним, расположившись за камнем. «Покрывало» оказалась узким, пришлось сидеть, прижавшись друг к другу.

– Странно, что я не взяла купальник, – обнаружила Алина.

– Это еще не самое странное, – возразил Лавров. – Мы пришли не купаться, а просто отдохнуть.

Он снял кофту с рубашкой, остался в штанах и майке. Девушка, поколебавшись, тоже частично разоблачилась, впрочем, не выходя за рамки приличия. Под жакетом у нее оказалась сорочка с короткими рукавами. Алексей очень странно себя чувствовал: женское тело находилось в угрожающей близости, это было опасно, сбивало с толку, и Алина это чувствовала.

– Спокойно, майор, спокойно, ты слишком напряжен. Мы не делаем ничего предосудительного, просто так складываются обстоятельства, эта тряпочка такая короткая… Ты же сам предложил поиграть во влюбленных?

Он вдруг обнял ее. Немного подумав, Алина положила ему голову на плечо.

– Что мы здесь делаем, Алексей? – в голосе прозвучали странные нотки.

– Это важно, ты не подумай… У банды сегодня вечером встреча на лимане. Мы не знаем ни времени, ни места встречи. Даже не знаем, какой лиман имеется в виду. В окрестностях Одессы их не меньше десятка. Войтенко должен сообщить остальным о встрече. Полагаю, это – явочное место, именно в этот день и в этот час он не просто так сюда пришел…

Войтенко курил вторую папиросу, посматривал на часы. Народ отдыхал, визжали дети. Пляж – такое место, где никто не обращает на соседей внимания. В принципе идеальное решение.

– К нему подходит мужчина… – взволнованно прошептала девушка. – Не оборачивайся… Просит дать прикурить, Войтенко что-то шепчет… Можешь повернуться, мужик на нас не смотрит…

Мужчина удалялся, пиная камешки. Физиономия незнакомая, походка вальяжная. Он отобрал мяч у веснушчатого малолетки, выбившего за пределы «футбольного поля», красиво поддел его носком и зафутболил в море. Мальчишки с воплями бросились его ловить. Мужчина засмеялся, двинулся дальше.

– Ты знаешь его? – спросила Алина.

– Без понятия. Но эту физиономию надо запомнить. Сообщи, когда подойдут другие.

– Уже подходит… Вот черт… – девушка задрожала. – Нет, все в порядке, он на меня не смотрит… Это товарищ Образцов, инструктор нашего райкома партии, осуществляет связь с правоохранительными органами… Надо же, несколько дней назад я с ним здоровалась, он был сама любезность… И этот хочет прикурить. Они, что, сговорились?

Мужчины поздоровались за руку, обменялись несколькими фразами, не скрывая своего знакомства, после чего представительный товарищ в парусиновой рубашке отправился своей дорогой, постоял минуту у воды.

Войтенко словно чувствовал неудобство – продолжал украдкой озираться. Алексей вовремя отвел глаза. Взгляд фигуранта задержался на Алине – она откинула голову, подставляя солнцу мордашку. Эти двое, слава богу, незнакомы.

Алина обняла Лаврова за шею, и у того онемело в горле.

– Прости, майор, – проворковала она. – Это для дела, не подумай, что я такая раскрепощенная… Еще один человек подходит, садится на корточки, делает вид, что они незнакомы, просто рядом сидит. Не знаю такого.

Алексей медленно обернулся… и душа чуть не рухнула в пятки. Этот тип на него не смотрел, а ведь мог это сделать в любую секунду! Майор быстро отвернулся, прижал к себе девушку.

– Ты знаешь его, Алексей?

– Знаю… Эх, своими руками бы придушил… Этот субъект убил Булавина, а потом притворился его соседом Симохиным. Да так талантливо, что мы это съели…

Убийца был спокоен, как буддийский монах, сидел на корточках недалеко от Войтенко, потом поднялся, поправив брюки, и вразвалку, не оглядываясь, двинул прочь.

– Можешь успокоиться, он ушел, – проворковала Алина. – Ты прямо побелел весь и даже на ощупь стал холодным, ничего себе…

Но в следующую минуту она сама побледнела, омертвели губы, стала ерзать. «Почему газетку не купили? – мелькнула мысль. – Могли бы прикрыться ею»…

– Ты чего? Смерть увидела?

– Это хуже, чем смерть, Алеша… Еще один подходит… Я не верю, мне страшно… Это Саша Баландин, с которым я работаю… Чушь, такого не может быть, он же нормальный… Господи, он смотрит по сторонам…

– Поцелуй меня, быстрее…

Это было и страшно, и увлекательно. Ничего подобного в своей жизни офицер контрразведки не переживал. Губы женщины были холодные и соленые. Он был готов к сюрпризам и нисколько не удивился. Для Алины это был шок. Капитан Баландин знал их обоих, миссия майора Лаврова не была для него секретом. С каким бы удовольствием он прикончил майора тем вечером, после схватки с ряженым патрулем, но не мог – вокруг были люди, а можно себе представить, как он терзался.

Девушка дрожала. Они совсем потеряли стыд! Но рука машинально поглаживала карман, в котором лежал пистолет. Капитан Баландин был не в форме, выслушал сообщение от Войтенко и убрался восвояси. Алексей наблюдал краем глаза, как он уходил. Алина отстранилась от него, посмотрела с легким ужасом, потом отвернулась. Можно представить, что творилось у нее в душе.

Неподалеку захихикали девушки, с интересом поглядывая на неопытных «любовников». Хмуро посмотрела на них дама средних лет в уродливом бюстгальтере.

– Я в ужасе, так низко пасть… – резюмировала Алина. – Подожди, – она нахмурилась, – что с Баландиным? Он… один из этой банды?

– Выходит, так. Тебе это трудно осознать, но я подобного насмотрелся. Враг может быть кем угодно, и кто угодно может оказаться врагом. Но от того, что происходит, нам нет никакой практической выгоды. Можно прибрать Войтенко, можно закрыть Баландина, но мы только вырвем звено из цепи, а что дальше? У этих людей безупречная подготовка. Сделают вид, что раскололись, снабдят нас ложными сведениями, и мы потеряем время, пока настоящий враг будет подчищать следы. Нужно знать, что им говорит Войтенко, то есть подобраться ближе. А это сделать невозможно, нас раскусят… Сообщи, когда еще кто-нибудь появится, или Войтенко начнет собираться…

Время шло. Алексей нервничал. Войтенко еще раз сбегал в море, а когда возвращался, его цепкий взгляд из-под густых бровей внимательно скользил по отдыхающим.

Алина что-то ворковала, смеялась. Алексей неуклюже хихикал. В душу вселилась тревога. А если это все и больше никто не придет?

– Из переулка спускаются мужчина с женщиной, – проговорила Алина. – Они уже в годах, идут под руку, чинно, спокойно. Я их не знаю. Возможно, обычные отдыхающие… А-а, нет, кажется, направляются к Войтенко, мужчина достает пляжное покрывало…

Алексей обернулся, как бы невзначай. Сюрприз, господа-товарищи! Он не имел удовольствия вживую видеть этих людей – только фото. Они кардинально сменили внешность, мужчина сбрил усы и нацепил очки, женщина коротко постриглась. Директор автобазы № 3 Калымов Егор Филиппович и его верная секретарша Клавдия Игнатьевна Амусова – непосредственные виновники гибели капитана Огаревича! Их искали с собаками по всей Одессе, а они спокойно гуляют, и, если честно, Алексей об их существовании уже забыл. Мужчина постелил на песке покрывало в паре метров от Войтенко, который усердно делал вид, будто их не знает. Женщина переминалась, потом бросила сумку на покрывало, аккуратно села, подобрав ноги. Раздеваться она не собиралась. Алексей задумался – не факт, что эти двое подозревают о его существовании…

– Посиди, я схожу, прогуляюсь… – жарко прошептала Алина. – Не дергайся, все в порядке. Мне, правда, надо пройтись, а то от тебя, майор, уже голова кругом…

Он остался один, попытался расслабиться, работало только боковое зрение. Алина сбросила обувь, пошла к морю – взгляды отдыхающих устремились в ее сторону. Она была красивая, стройная, даже в одежде привлекала внимание. Опять он думал не о том! Откуда взялась в его жизни эта девушка и что теперь делать со всем этим?

Она вошла по щиколотки в воду, прищурилась на разгоревшееся солнце, потом медленно двинулась вдоль моря, пребывая в своих мыслях. Волны мягко накрывали ее точеные лодыжки. Она ушла в себя, казалось, ничего не замечает. Потом вышла из воды, пошла по песку, оставляя следы, которые мгновенно смывала вода.

Калымов попросил у Войтенко папиросу, тот охотно протянул пачку. Мужчины обменялись короткими репликами. Секретарша молчала, перебирая пальцами дешевую бижутерию, нанизанную на нитку. Калымов выкурил папиросу, потом посмотрел на часы и спохватился – куча дел! Женщина не возражала. Калымов свернул покрывало, и спустя минуту парочка уже удалялась, держась за руки. Как это было трогательно!

Войтенко тоже не стал задерживаться, натянул штаны, стряхнул полотенце и побрел к переулку. Когда он исчез за ворохом бурьяна, подошла Алина, молча села рядом. Она смотрела на море, и в ее глазах резвились дьяволята. Алексей не торопил. Она молчала. Потом повернулась и тихо проговорила:

– Полночь, Аджибайский лиман. «Фауст» собирает своих людей для постановки новой задачи. Очевидно, другого способа связи у них нет, а возможно, этот – самый эффективный… Да, им еще кого-то надо перевезти на лодке, я толком не поняла. Или посадить на лодку. Как ты думаешь, они могли иметь в виду подводную лодку?

Жар ударил майору в голову.

– Не может быть! Как ты это все услышала?

– У меня хороший слух, майор. Когда удается сосредоточиться, выбросить из головы все лишнее, это чувство многократно усиливается. Не волнуйся, я все прекрасно слышала.

Мысли метались в голове, как непоседливые белки. Аджибайский лиман – в 12 километрах к северу от центра Одессы, местность неприветливая, скалистая, там нет населенных пунктов и есть где спрятаться от посторонних глаз.

Он должен доложить полковнику Лианозову, пусть принимает решение. Но только Лианозову, больше никому. Интересно, кого эти твари собираются переправить на немецкую субмарину?

Ночью на лимане было холодно и сыро, дул промозглый ветер. Плотные тучи закрыли луну, плыли с севера. Над местностью господствовали скалы – где-то разбивались на отдельные клыки, где-то вырастали целые кряжи. В верховья лимана впадала речушка Малый Куль – небольшая извилистая артерия. Залив отделяла от моря песчано-ракушечная пересыпь шириной триста метров, через которую протекала двухметровая река с перекинутым мостиком. Скалы с суши подступали к пересыпи, забирались на нее, расползались вдоль берега. Побережье в этой местности было сильно изрезано. Море волновалось, но умеренно, метрах в ста от берега волнение почти не ощущалось.

Ветер дул от суши, гудел в кронах редких деревьев. Справа в море вдавался причудливый мыс, похожий на пасть крокодила. Посреди пересыпи находился заброшенный маяк – его не использовали уже несколько десятилетий. К маяку жались постройки с продавленными крышами. С суши на маяк вела грунтовая дорога, она петляла между скалами, погружалась в низины. В этом районе не было ничего стратегически важного, он фактически не патрулировался. Иногда появлялись пограничные катера, но к берегу не подходили – морское дно тоже было скалистым.

Одеться этой ночью пришлось со всей основательностью – утепленная штормовка, прорезиненный плащ с капюшоном. Алексей подтянулся на руках, выглянул за скалу. Переместился в ложбину. В соседней нише обустроился Вадим Казанцев, он тоже был одет, как капуста, шумно отдувался. Сзади сопела Алина (и зачем он взял ее с собой?). Но девушка уперлась – либо со мной, либо больше не подходи! Детский сад какой-то.

У нее была сносная подготовка, в чем Лавров уже убедился, и после колебаний разрешил примкнуть к группе, строго-настрого наказав никуда не лезть. Дефицит в людях был серьезный. Операцию засекретили, о подробностях знали только несколько человек из руководства флотилии и командования гарнизона. Лишняя голова помешать не могла.

Десять минут назад на пересыпь вдоль берега прокралась лодка с несколькими пассажирами. Люди ушли на маяк, а плавсредство пришвартовали в скалах. Потом одна за другой подъехали три машины. Номера на них были соответствующие – имели отношение к органам власти. Эти пассажиры тоже ушли на маяк. Остались только наблюдатели, но они пока не мелькали.

Специальные подразделения полковник Лианозов решил не привлекать, а заблокировать лиман только после того, как последняя мышь заберется в мышеловку…

Больше никто не подъезжал. За дорогой следили в паре километров севернее. На часах – без двух минут полночь. Возможно, подразделения красноармейцев уже перекрыли подступы к лиману.

Сдавленно охнула Алина – захлопали крыльями несколько жирных летучих мышей, промчались над застывшими оперативниками. Эти твари здесь были повсюду – днем спали, облепив скалы, ночью бодрствовали, устраивали карусели, носились, как истребители.

– Ты как там? – прошептал Алексей.

– Ненавижу летучих мышей, – призналась девушка. – Сухопутных мышей тоже ненавижу, но этих особенно. Предпочла бы ласточек…

– Ласточки тоже вонючие и надоедливые, – отозвался Казанцев, пристраивая автомат. – Особенно если все скалы ими засижены…

Капитана из тюрьмы перевели под домашний арест – все же не злостный преступник, просто на бабе погорел. Начальство – тоже люди, понимают, что такая ерунда может с каждым случиться. Просить за товарища Лавров прибыл лично к Лианозову. Тот немного поломался, потом махнул рукой: ладно, забирай своего орла, пусть в боевой обстановке искупает вину, и не дай бог не искупит! Казанцев жарко благодарил, уверял, что всегда будет слушаться и больше ни одной бабы, гори они синим пламенем!

– Командир, почему они встречаются здесь? – протяжно прошептал Казанцев. – Не в городе, не в катакомбах, а здесь, у черта на рогах, где вообще нет ничего? Это ведь опасно – тащиться за тридевять земель…

– Эти люди могут тащиться куда угодно, – отрезал Лавров. – У них такие ксивы, что контрразведка позавидует. Не все проживают в катакомбах, там свои трудности. Они знают, когда пройдет патрульный катер, им об этом сообщат. Подозреваю, здесь не вся банда, а только руководители ячеек, прочие ответственные персоны, кто-то еще. Мне не дают покоя слова про подводную лодку. Субмарина привезет гостей или на нее собираются кого-то переправить? К берегу она не подойдет, под водой скалы, встанет в паре кабельтовых, но на весельной лодочке до нее можно доплыть…

– Дорога упирается в маяк или идет дальше, в объезд лимана? – продолжал интересоваться Казанцев.

– Дорога упирается в маяк. Другой нет. Возможно, есть сухопутные проходы на другую сторону, можно на лодочке проскочить между каменными островками…

– Подожди, командир, но ведь из маяка должен существовать запасной ход? Они же не полные идиоты лезть в западню?

– Слушай, почемучка, ты уже надоел, – рассердился Алексей. – Много вопросов. Лежи и молча искупай. Скоро двинемся, там и будешь показывать, на что способен.

Казанцев обиженно засопел. Вопрос он в принципе задал правильный. Из маяка существовал дополнительный подземный выход. По приказу Лианозова нашли старого смотрителя маяка – дедушка стойко пережил лихие годы, оккупацию, проверки в НКВД, сохранив при этом трезвый ум и идеальную память. Лаз прорыли еще в XIX веке, он вел к скалистому побережью, закупорить эту лазейку Лианозов обещал сразу же, как начнется заварушка.

– Командир, я вижу часового… – снова подал голос Казанцев, и теперь его слова звучали уместно. – Справа, на два часа, он за скалой, кажется, один…

Алексей колебался. Сигнала пока не было. Он обернулся. В темноте поблескивали женские глаза. Алина прижалась к камню, молчала. Как ни крути, а то, что СМЕРШ вышел на след банды, – исключительно ее заслуга, и это его чрезвычайно смущало. Времени на подготовку операции не было, работали наудачу, о полной синхронизации действий оставалось только мечтать…

К часовому подкрались с двух сторон, не дышали, боялись что-нибудь зацепить. Мужик пристроился на сухом участке между валунами. Над головой – козырек скалы на случай непогоды. И ветер сюда почти не проникал. Часовой закряхтел, повернулся на бок, вытаскивая из кармана папиросную пачку.

Момент был удобный. Алексей набросился на него, задавил своей тяжестью, вцепился в горло. Мужик забился, пытаясь вырваться, надулся, как жаба, больно ударил майора кулаком в бок. Дыхание перехватило. Но Казанцев не дремал, возник с фланга, рухнул на колени, ударил часового увесистым булыжником. Хрустнула черепная кость. Часовой подергался и застыл. Оперативники отпрянули, чтобы не измазаться кровью.

– Прости, что по-простецки, – хмыкнул Вадим. – Но некогда было выдумывать. Слушай, а это ведь знакомая личность, помнится, в розыск его объявляли…

Мутный свет озарил перекошенное лицо, обросшее щетиной. Сходство с фотографией было налицо. Гражданин Рыхлин, заведующий 4-м гаражом 3-й автобазы, в которой директорствовал Калымов Егор Филиппович. Он пропал вместе со своим руководством и вот теперь, слава богу, нашелся…

– Алексей, сигнальная ракета… – зашептала, подползая, Алина. Она не пропустила волнительный момент, постоянно держала в поле зрения мыс. За «пастью крокодила» висел, покачиваясь в воздухе, светящийся «зонтик». Значит, катер береговой охраны начинает движение и через пять-шесть минут будет здесь…

– Вперед, народ, вперед. Ползем, головы не поднимаем…

Второго часового сняли у машин – они стояли рядком за глыбами валунов. Наблюдатель покинул укрытие, озадаченно смотрел, как тает в воздухе свет сигнальной ракеты. Это могло означать что угодно. Может, пьяные матросы решили позабавиться? Он не был уверен, что следует доложить, испытывал нерешительность.

Казанцев кинул камешек. Часовой резко повернулся. Алексей коршуном налетел сзади, сбил с ног, вонзил в часового нож. Тот недолго побрыкался и успокоился, когда отточенное лезвие перерезало ему сонную артерию. Ох уж это любопытство! Перевернули умирающего, и этот был заочным знакомцем – та же автобаза, 4-й гараж, гражданин Штыренко, получивший, наконец, по заслугам! Пламенный привет товарищу Калымову!

Дальше не прятались. Дорога упиралась в пустырь перед маяком. Захочешь – не спрячешься! Вдвоем с Казанцевым побежали к машинам, швыряя гранаты. Загремели взрывы, пламя охватило транспортные средства. Взорвался капот черной эмки с бронированным радиатором – отлетела крышка, выплеснулся огонь. Лопались колеса у крытого брезентом «ГАЗ-67».

Казанцев помчался дальше – взорвать лодку, пришвартованную в маленьком заливе. Из башни маяка на крыльцо выбежали люди. Алексей присел за чадящий газик, стал поливать их огнем из ППШ. Кто-то споткнулся, покатился с крыльца, остальные залегли, открыли ответный огонь. Вооружение у этой публики было слабое – пара немецких МР-40, пистолеты ТТ, наганы. На полноценный бой они не рассчитывали.

Еще один закричал, откатился, стал дергать нижними конечностями. Остальные ожесточенно стреляли, бросились в полный рост, пытаясь прорваться к скалам. Весьма некстати закончились патроны в магазине. Алексей повалился на бок, стал выдергивать из подсумка запасной диск. Пули стучали по каменистой глине, свистели где-то рядом.

В скалах застучал автомат! Кто там мог находиться, кроме Алины? Майор чуть не закричал от возмущения – кто разрешил?

Женщина стреляла метко: повалила одного, потом другого. Остальные смельчаки стали пятиться, а когда Лавров передернул затвор и примкнул к веселью, петляя, побежали обратно. Взрыв прогремел со стороны моря – Казанцев подорвал лодку, быстро вернулся на позицию и тоже открыл огонь. Несколько человек метались по пустырю. Потом по одному стали просачиваться обратно в башню.

Наконец-то из-за мыса подошел катер береговой охраны, остановился в полутора кабельтовых, вспыхнул прожектор, ударила пушка. Обвалилась часть стены маяка – стреляли для острастки. На воду спустили шлюпки, в них запрыгнули морские пехотинцы, заработали весла. Теперь самое главное – как можно скорее перекрыть «черный выход»…

– Вы окружены, выходите с поднятыми руками, сопротивление бесполезно! – загремела усилительная установка.

Из дверного проема еще звучали выстрелы. Но основная часть банды уже спустилась в подземелье. На что рассчитывали – поодиночке, в пешем порядке выбираться с лимана? Впрочем, кому-то могло посчастливиться, не перекрой им эту лазейку…

Параллельно с судном береговой охраны этой ночью действовали противолодочные катера, выискивали субмарину, которая могла лежать на грунте.

– Вадим, за мной! – прокричал Лавров, выскакивая из-за чадящей машины. Он бросился к маяку, не прекращая огонь. В проеме уже не было никого. Откуда-то справа возник Казанцев, на бегу вытаскивая противотанковую гранату, приготовленную именно на этот случай. Он первым подбежал к проему, забросил гранату внутрь и кубарем покатился с крыльца. Маяк подпрыгнул, из проема вырвалось облако дыма. Затрещали и рухнули перегородки. Алексей забросил в дым лимонку, опрометью пустился прочь. Второй взрыв добавил разрушений. Внешние стены продолжали стоять, но можно было представить, что творилось внутри – вряд ли члены банды смогут теперь вернуться обратным путем…

А за маяком, у береговой полосы, разгорелась стрельба. Преступников, выбегающих из подземелья, встретили и загнали обратно морские пехотинцы. Грохотал динамик, требовал бросить оружие и покинуть подземелье. В противном случае будет открыт орудийный огонь. И это не было пустой угрозой – катер стоял напротив пещеры.

– Выходи строиться, ублюдки… – оскалился Казанцев и залился мстительным смехом.

Спотыкаясь, подошла Алина с автоматом на плече, прижалась к Лаврову. Он обнял девушку, теперь все точно будет хорошо. Казанцев потрясенно фыркал: ну, все, он так и знал, чувствовал, что в этом деле что-то нечисто. Командиру, значит, можно, а ему нельзя? Вдалеке рычали двигатели грузовых машин, светили фары – подходили грузовики, набитые пехотинцами.

– Вовремя, – засмеялась Алина.

– В самом деле, – согласился Алексей. – Зато теперь мы сильны.

– Товарищ майор, там все завалено, уже не выйдут! – высунулся из проема Казанцев. – Жалко, конечно, маячок, симпатичный был…

Красноармейцы попрыгали из машин, разбежались по берегу. Пришлось поднять над головами служебные документы – во избежание чрезмерного усердия. Спешить уже было некуда. Оперативники и примкнувшая к ним девушка полезли через камни – здесь была кратчайшая дорога к морю…

Потери у морской пехоты были незначительные – несколько человек с легкими ранениями. Специальная группа проникла в подземелье, кого-то убили, других вынудили сдаться. С катера, застывшего в прибрежных водах, работал мощный прожектор, освещал поле боя.

Выживших членов банды согнали в кучу, держали под прицелом. Бойцы вытаскивали из подземелья мертвые тела, укладывали в ряд. Алексей подошел ближе. Многих из убитых он знал живыми. Скалился, поблескивая глазами, инструктор райкома Образцов. Откинул простреленную голову капитан милиции Войтенко, его коллега по другому району капитан Баландин – у этого в нескольких местах была пробита грудь. Валялся, вывернув голову и раскрыв рот, «гражданин Симохин». Сиротливо лежала, скорчив жалобную мину, секретарша Калымова – как там ее – Клавдия Игнатьевна? Пули порвали ей живот, умерла женщина быстро, хотя, должно быть, и помучилась…

Раздались оживленные голоса – два бойца береговой охраны вытолкнули из пещеры женщину в платочке и длинной куртке. «Надо же, чуть не упустили, – сокрушался кто-то. – В расщелине спряталась, могли и не заметить».

Женщину толкнули в спину. Она чуть не упала, сбился платок. Испачканная, белая как мел, Марина Одинцова угрюмо смотрела на майора контрразведки. Ее лицо застыло, мышцы одеревенели. Алексей замер от удивления. Это был сюрприз. Многое, происходившее на Молдаванке, теперь получило объяснение. По его душу, стало быть, соседка. Она пыталась ликвидировать его ночью. Другой возможности не представилось, он стал редко ночевать дома. В том, что Ольга Францевна учудила пожар, вины Марины не было, в тот вечер она была естественна и не играла. Могла и вправду задохнуться.

– Вы знакомы? – удивилась Алина.

– Получается, что не совсем…

– Замечательно, – всплеснула руками девушка. – Только не говори, что у меня появилась соперница.

Марина сплюнула под ноги, отвернулась. Задрожала жилка на виске. Ее схватили за плечи, погнали в общую кучу. Эти люди были гении по части актерской игры, и, если бы из их числа сформировали театральную труппу, успех у театра был бы оглушительный…

Бандиты жались в кучу под стволами автоматов, смотрели исподлобья, презрительно. Они не нуждались в исправлении, перевоспитать их могла только пуля. Марина присела на камень в сторонке, равнодушно глядя себе под ноги. Сел на корточки Егор Филиппович Калымов, в глазах застыла беспробудная тоска. Распрямил плечи и сбросил с головы капюшон Коробейник Сидор Фомич – искомый «крот», читай – «Фауст». Алексей поймал себя на мысли, что если бы не этот случай, «крота» бы не вычислили – настолько он вжился в свою роль! И, видно, получал удовольствие от своей игры. Если честно, Коробейник был последним в списке подозреваемых, на кого бы он подумал.

– Хорошая ночка, Сидор Фомич? – Лавров просто не смог отказать себе в ехидной ухмылке.

Коробейник брезгливо сморщился и отвернулся. Рядом стояла женщина – небезызвестная Симчук Валентина Тимофеевна, верная соратница по «партизанскому отряду». Потемнело привлекательное лицо, заострились скулы. Еще один фигурант дела – брови от удивления полезли вверх: некто Пинчук, однорукий заведующий мясной лавкой на районном рынке! А ведь правы были ребята: совмещали эти двое приятное с полезным! Мужчина широко расставил ноги, смотрел с вызовом, но нижняя губа непроизвольно подергивалась.

– Повезло барышне, – хохотнул Казанцев. – И муж под боком, и любовник. А рисковый парень этот Пинчук. Смотри-ка, не устоял перед соблазном.

Вздрогнул Коробейник, вонзился взглядом в затылок благоверной. Женщина напряглась, опустила голову. Смертельно побледнел однорукий лазутчик – такого ведь тоже постесняешься подозревать. Казанцев смутился под тяжелым взглядом командира. Алексей поморщился. Впрочем, уместна ли в подобной ситуации пресловутая мужская солидарность?

Заинтересовались автоматчики, стали переглядываться, подмигивать друг другу. Никто не заметил, как подобралась Марина Одинцова – и вдруг сорвалась, бросилась на косогор, за которым пропасть обрывалась в море! Загорланили краснофлотцы, стали вскидывать автоматы. Марина ловко перепрыгнула через валун. Она уже не хромала! Надо же, какие чудесные метаморфозы! Она имела все шансы добраться до косогора и прыгнуть в море. Что дальше? Покончить с собой? Выжить, уйти под водой, спрятаться в какой-нибудь пещере? Да что угодно, только не признать свое поражение, не очутиться на допросе в ненавистном СМЕРШ!

Она не добежала несколько метров, бойцы вразнобой открыли огонь. Девушка споткнулась, покатилась обратно, кувыркнулась, ударившись головой о камень.

Она лежала, раскинув руки, в мертвых глазах отражались блики прожектора. Есть мнение, что можно бесконечно долго смотреть на труп врага. Но майору контрразведки это зрелище не понравилось…

Эпилог

Двор на Молдаванке жил своей размеренной жизнью. Женщины развешивали белье на веревках, орали на пацанов, которым непременно надо было засадить грязным мячом по чистой простыне. «Лелик, вставай, работа сама не придет! – горланила соседка, и ее голос разносился по всему двору через открытую балконную дверь. – Вставай, говорю, паразит, иди гроши зарабатывай! Вот только не стони! Что это мы тут умерли среди полного здоровья?»

Опечаленный дядя Боря блуждал кругами вокруг своего «Мерседеса», который выглядел, как копченая кефаль, и мысленно составлял список первоочередных дел. «Борис Аркадьевич, я вас умоляю, даже не думайте! – смеялась со своего балкона Роза Леопольдовна в страшных бигуди. – Наденьте же глаза на морду, это так просто! Ваш трофейный «Мерседес» капитулировал, как скоро капитулирует вся фашистская Германия! Оставьте драндулет в покое, пока я на него не вылила кипящую смолу!»

Алексей курил, облокотившись о перила, наслаждался «рабочим полднем» города Одессы. Он был одет по-домашнему – майка, штаны с рваными коленками.

«Моня, ты откуда, с голодного мыса? – кричала строгая еврейская мама. – Не надо так быстро стучать ложкой! Ты спешишь быстрее, чем я. Где твои манеры, горе мое?»

Операция завершилась. Члены ложного партизанского отряда были схвачены или уничтожены. Ушли немногие. Фигуранты дела недолго упорствовали – разговорились. Убитый Павлинский был проводником у Коробейника, хотя это тщательно скрывалось. База «партизан» находилась на полпути между центром Одессы и Большим Фонтаном, в заброшенной штольне, причем добраться до нее из поселка было значительно проще, чем из города. О существовании этой штольни знали немногие. Во время облавы там обнаружили целый арсенал мин. И так уж вышло, что об этом складе знал Булавин – его пополняли еще во время оккупации, на будущее, понимая, что немцы долго не усидят.

Виктор Афанасьевич был несколько озадачен, когда по итогам послевоенной инвентаризации содержимое арсенала не всплыло. Но не стал придавать этому значения. После первой беседы в СМЕРШ он стал беспокоиться, решил на свою голову переговорить с Коробейником…

В числе извлеченных из пещеры бандитов обнаружились два немецких офицера – они имели непосредственное отношение к разведке, хотя выдавали себя за обычных офицеров вермахта. Именно их похитили бандиты после памятного налета на тюрьму. За ними же, как за важными персонами, обладающими ценными сведениями, должна была прибыть субмарина. И, судя по всему, она прибыла, но вытащить своих людей немцы не смогли. Полковник и подполковник благополучно вернулись за решетку, а район, где могла прятаться субмарина, прочесали противолодочные катера, сбрасывали глубинные бомбы. Вскоре обнаружили на воде машинное масло, какой-то мусор, предметы быта немецких подводников. Скорее всего этот хлам намеренно выбросили из торпедных аппаратов, чтобы катера отстали. Судьба загадочной подлодки осталась невыясненной…

Казанцев получил строгий выговор, вернулся в строй. По слухам, на днях он познакомился с девушкой, но история мутная, те же «грабли» не дают спокойно жить. Раненые оперативники шли на поправку и в скором времени собирались вернуться на службу. Майор Лавров к такой перспективе относился осторожно – командовать «санитарной ротой» как-то не хотелось. Полковник Лианозов обещал весь отдел представить к наградам, только Казанцеву – не орден, а медаль. Вадим не обижался.

– Привет, снабженец, – на соседний балкон выбрался Чепурнов в тельняшке и тоже закурил. – Как она, жизнь молодая?

– Продолжается, Николай, – улыбнулся Алексей. – А твоя как?

– А моя остановилась. Ладно, выберемся. Давно Марину Одинцову не видно. – Сосед устремил задумчивый взгляд на противоположный балкон. – Не знаешь, что с ней?

– А что с ней? – не понял Алексей. – Я ее не караулю. Вроде виделись на днях.

– Давненько уже не приходит. Вчера какие-то типы в погонах в ее квартиру пришли, говорят, обыск проводили.

– Зачем?

– А я знаю? Хорошая девушка, куда могла впутаться? Кабы умерла, то всему двору бы сообщили. Я, если честно, начал к ней присматриваться, вдруг бы что и вышло.

– Может, придет еще, все образуется?

– Может, и придет, – вздохнул Чепурнов. – Слушай, сосед, может, выпьем наконец? У меня бутылочка есть, закуска какая-никакая. Посидим, поговорим.

– Обязательно посидим, Николай, – пообещал Алексей. – Но только, извини, не сегодня. Не один я, понимаешь?

– Вот черт. – У Чепурнова от удивления вытянулось лицо. – А с кем ты там? Не с Маринкой же?

– Нет, не с Маринкой. – Алексей выбросил окурок и ушел с балкона, затворив за собой дверь.

Заволновалось скомканное одеяло на кровати, показалось заспанное женское личико. Алексей невольно залюбовался. Волосы торчком, минимум одежд, максимум лукавства в заспанных глазах.

– Вот и утро пришло… – Алина зевнула и рухнула на подушку, разметав руки. Форменное милицейское обмундирование висело рядом на спинке стула. Там же покоилась кобура – на вид не пустая. – Ну, где ты застрял? – Она приподняла голову. – Иди ложись, все равно испортил мое воспитание.

Он скинул майку, забрался в постель. Далее действовал решительно, бескомпромиссно, пока эта женщина не засобиралась на работу.

– Подожди, на что это мы притязаем? – пискнула Алина и замолчала, только участилось дыхание.

А вчера смотрела на него почти со страхом: дескать, как это ее угораздило? И не с кем-то, а с военной контрразведкой! Хотя всякое бывает, тоже, поди, люди…

Content

Александр Тамоников.
Подземная война

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмяя

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог