Александр Тамоников

След в заброшенном доме

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Тамоников А. А., 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

Глава 1

Быстровский район Брянской области оккупанты очистили от партизан еще зимой. Он занимал незначительную площадь в 140 квадратных километров, вмещал в себя крупное село Быстровку, несколько деревень и никогда не являлся надежным оплотом Советской власти. Количество крестьян, раскулаченных здесь, намного превышало средние показатели по стране. Число лиц, согласившихся в ноябре сорок первого сотрудничать с нацистским режимом, вполне устраивало немецкое командование.

В районе дислоцировались венгерский и немецкий батальоны, карательная рота СС и несколько подразделений вспомогательной полиции, сформированных из местных жителей.

Советские партизаны действовали в этих местах до января сорок третьего года. Спустя неделю после Нового года, в канун православного Рождества, партизанская база товарища Субботина, расположенная в Зыряновском лесу, была уничтожена карателями. Атаке предшествовал минометный обстрел. Сопротивление было недолгим, потери карателей – мизерными.

Победители отвели душу. Партизан и членов их семей они расстреляли, повесили на осинах, соорудили из деревьев импровизированные дыбы и порвали людей на куски. Базу в зимнем лесу выжгли дотла.

На следующий день после расправы айнзатцкоманда гауптштурмфюрера СС Вальтера Хольта взяла в кольцо деревню Зорьки. Фашисты подозревали ее жителей в связях с партизанами. Из огненного ада не вырвался никто. Дома эсэсовцы сожгли из огнеметов. Все население деревни, включая старцев и маленьких детей, они заперли в колхозном амбаре и подожгли.

С этого дня на объектах вермахта и в учреждениях оккупационной власти стало тихо. Никто их не обстреливал, не сеял неразбериху в тылах германской армии. В штабы поступали сведения, что в лесах опять собираются местные жители, недовольные новыми порядками, в тыл заброшена диверсионная группа, призванная стать костяком нового партизанского формирования. Но ситуация пока находилась под контролем.

В самой Быстровке царили тишь да гладь. Полиция поддерживала порядок, была наделена дополнительными полномочиями. В июне сорок третьего здесь размещалась материальная база танкового корпуса, действующего на границе с Курской областью.

На краю поселка функционировала школа абвера по подготовке разведчиков и диверсантов, окруженная березовой рощей. Учебный корпус разместился в здании средней школы, для тактических занятий использовались окрестные леса и овраги. Стрельбы проводились в заброшенном щебеночном карьере.

Дела на фронте в последнее время шли неважно. В районе Курска командованием вермахта готовилась мощная наступательная операция. Советы планировали не менее масштабные действия.

Из Берлина поступил приказ ускорить подготовку курсантов. Школа была не маленькая, в ней одновременно проходили подготовку до ста человек. Четыре учебных класса, опытные преподаватели из числа немецких специалистов и бывших советских граждан.

Недостатка в курсантах не было. На учебу принимались только добровольцы, прошедшие жесткий отбор. Подготовка занимала четыре месяца. Этого хватало. Процесс обучения был максимально уплотнен. Курсанты днями напролет осваивали стрелковое и взрывное дело, радиосвязь, рукопашный бой, ориентирование на местности, структурный состав Красной армии, занимались общей физической подготовкой. На уроках психологии до них доводилось умение втираться в доверие, разговорить человека, вытянуть из него важную информацию.

Люди, сдавшие выпускные экзамены, недолго наслаждались свободой. Их поджидали боевые задания, сколачивались группы под началом самых надежных выпускников. Им очень быстро представлялась возможность доказать свою преданность Третьему рейху.

К востоку от Быстровки располагался военный аэродром, где стояли транспортные самолеты, предназначенные для выброски десанта. Группы уходили по разным направлениям – на Орловщину, в районы Курской области, занятые советскими войсками.

Вечером 24 июня готовилась к отправке одна из подобных групп. Инструктаж диверсанты уже прошли, суть задания уяснили. Бывшие курсанты выстроились в шеренгу в спортзале школы, вооруженные, в полном облачении. Их было восемь.

Руководил группой бывший майор Красной армии Федоренко. Этот коренастый неулыбчивый человек имел личный счет к большевикам и их общественному строю.

Выпускники стояли с каменными лицами. От десантного контейнера они решили отказаться, все необходимое несли с собой. Группе требовалась мобильность.

Внешний осмотр подошел к концу. Сухопарый майор Фосс, заместитель начальника школы полковника Штагеля, удовлетворенно кивнул и направился к своему шефу, стоящему в стороне.

Из строя вышел Федоренко, начал что-то выговаривать своим подчиненным. К нему подошли старшие преподаватели – капитан Зейнц, идеально владеющий русским языком, и Михаил Парамонов, в прошлой жизни преподававший физическую подготовку в школе специального назначения НКВД.

Германское руководство доверяло этому человеку. Его семья подверглась репрессиям, а ему самому с немалым трудом удалось бежать в Польшу. Курсантов Парамонов гонял до полного изнеможения, и порой у немцев складывалось впечатление, что ненавидит он не только советский строй, но и всех своих соотечественников, даже бывших. На него не раз поступали жалобы. Руководство проводило с ним беседы, но преподаватель лишь пожимал плечами. Мол, не нравится вам мой стиль работы, отправляйте меня в концлагерь, а для этих бездельников подбирайте нового физрука, доброго, белого и пушистого.

Начальство терпело. Преподаватель был очень толковый и ковал богатырей.

Да и обучение уже закончилось. Вчерашние питомцы теперь поглядывали на учителя без прежней покорности, а Парамонов снисходительно усмехался в усы.

– Люди готовы, майор? – спросил полковник Штагель.

Он придирчиво разглядывал выпускников, и что-то его беспокоило.

– Да, господин оберст, – ответил майор Фосс. – Эти люди прошли инструктаж и готовы к выполнению заданию. Они лучшие в последнем выпуске. Морально стойкие, никаких признаков неуверенности или духовного падения в процессе подготовки не выявлено. К большевикам не пойдут и прятаться в кустах не будут. Большинство составляют русские и уроженцы восточных областей Украины. Люди научены работать в группе и поодиночке. Они будут выброшены южнее Свирова, там разделятся и в город проникнут парами. Документы безупречны. Встреча с представителем Циклопа назначена на завтра. Если кого-то схватят, то остальные не пострадают в силу своей разобщенности. Они знают, что делать в случае провала. У каждого есть ампула с ядом.

– Полагаете, Георг, эти люди способны принять яд? Вы не чересчур их идеализируете?

– Как ни странно, нет, герр оберст. У этих людей тяжелые грехи перед Советами. А принятие яда хотя бы избавит их от предсмертных страданий. Контактировать с Циклопом они не будут. Это слишком ценная фигура, чтобы подвергать ее риску. Поработают с людьми, выступающими от его имени. Надеюсь, им удастся осесть в городе, не вызвав подозрений. Мы преследуем две цели. Военная активность противника в районе Свирова весьма настораживает. Город расположен в пятнадцати километрах от линии фронта. До него мы не дошли. Это фланг группировки русских, там, севернее Курского выступа, не должно быть главного удара. Но на станции в Свирове ежедневно разгружаются воинские эшелоны, туда прибывают танки. Часть войск укрепляет группировку, занимающую позиции в этом районе, остальные направляются на другие участки фронта, в том числе для усиления Пятой армии русских. К сожалению, у Циклопа пока не сложилось определенного мнения по данному вопросу, но он работает над этим. Наши люди должны оказать содействие. Возможно, мы имеем дело с обманным маневром, русские отвлекают наше внимание. Но в любом случае – и это вторая задача группы Федоренко – Циклоп выявил ряд объектов, подлежащих немедленному уничтожению. Своими силами он это не сделает, может только поставлять нам ценные сведения.

– Вы верите Циклопу, Георг?

– Безусловно, герр Штагель. Надежность Циклопа не внушает сомнений. Не побоюсь заявить, что это самый ценный наш агент в полосе Воронежского фронта русских. К сожалению, он может действовать только в Свирове, но это компенсируется качеством материалов, предоставляемых им.

– Ну что ж, мы всегда рассчитываем на успех, а также на то, что бог нам поможет. – В этих словах оберста звучала ирония. – Все это хорошо, Георг, и я действительно надеюсь на лучшее. Условия переброски вы отработали?

– Так точно, герр Штагель! Место высадки определено самим Циклопом. В районе южнее Свирова нет советских частей, военных объектов и гражданского населения. Это край болот и труднопроходимых осиновых лесов. Сейчас в районе предполагаемой высадки стоит плотная облачность. К ночи она усилится, но осадки маловероятны. Самолет пойдет над облаками, без бортовых огней. Есть узкое место в районе Бежинского леса, которое ПВО противника не контролирует. Для отвлечения внимания русских мы поднимем шум в районе Колзино, это двадцать километров южнее. Там будет проведен артобстрел. В небе появится пара штурмовиков.

– Как мы убедимся в том, что группа прибыла к месту выполнения задания?

– Циклоп отправит радиограмму с условным текстом.

– Вас не смущает, Георг, что в последнее время выпускников нашей школы преследуют досадные неудачи? – задал Штагель неожиданный вопрос. – Группа Шверка, выброшенная в прошлом месяце под Морозовкой, попала к русским. Ее там словно ждали. Часть группы погибла. Радист успел подать сигнал провала и больше на связь не выходил. Из иных источников мы узнали, что эту тему можем смело закрыть. Та же участь постигла отряд гауптштурмфюрера Эхмана. Он даже не добрался до места проведения диверсии. Чуть лучше получилось у людей Звягина. Они прибыли в Осиновку, внедрились, но сведения, поступавшие от них, не имели никакого практического значения. Головорезам Штраузе удалось подорвать мост, но русские через сутки навели понтоны. Они взорвали склады ГСМ с фактически пустыми на тот день емкостями. В тылу противника под Орлом работают подчиненные майора Борхарта. Они закрепились там, установили канал радиосвязи. Но я бы не сказал, что сведения, передаваемые ими, являются чрезвычайно важными. Порой возникает опасение, что они работают под надзором русских. У вас имеются мысли на этот счет, Георг? Признайтесь в том, что нам нечем похвастаться.

Майор Фосс смущенно кашлянул, отвел глаза и проговорил:

– Не все так плохо, герр Штагель. Это временные трудности. Пусть нам что-то не удается. Да, мы теряем людей – в основном, кстати, выходцев из СССР, а не из Германии, – однако контролируем ситуацию, имеем представление о дислокации и планах Красной армии. У них в тылу работают ценные агенты, провалить которых очень трудно. Например, тот же Циклоп. Сожалею, герр Штагель, но нам нужно пересматривать подходы к работе. Русские уже не то беспомощное стадо, которое они представляли собой два года назад. Они не только перестроили промышленность. У них другая армия, иные подходы к разведывательной и контрразведывательной деятельности. Теперь у русских есть организация со странным названием СМЕРШ. – Майору потребовалось усилие, чтобы выговорить это слово правильно. – Так называемые особые отделы выведены из подчинения НКВД и приданы наркомату обороны. Это управление военной контрразведки, организация серьезная. У них строгое деление, диапазон задач, они привлекают лучших специалистов. Раньше доставалось своим, большевики подвергали репрессиям невиновных людей. Сейчас эта практика уходит из приоритета. Для нас это весьма печальный факт. Контрразведка русских – достойный противник, герр Штагель.

– Вы объясняете мне все это, как курсанту, – сказал полковник и поморщился. – Я в курсе, что такое СМЕРШ. Никто не предлагает вам недооценивать противника. Отправляйте группу, майор. Бог им в помощь. А вам советую присмотреться к преподавательскому составу и обслуживающему персоналу нашего заведения. Не будет лишним дополнительно проверить курсантов на предмет благонадежности. Вам никогда не приходило в голову, что источник наших неприятностей может находиться в стенах этой школы?

– Входим в зону! – прокричал пилот. – Время готовности – две минуты!

Василий Федоренко напрягся, обвел придирчивым взглядом подчиненных. Они сидели кучно, лица их отливали зеленью. Самолет безжалостно трясло, грохот стоял адский. Освещение было тусклое, лампа моргала, хищные тени сновали по физиономиям парашютистов.

– Проверить снаряжение! – рыкнул Федоренко.

Люди завозились, подтянули ремни, проверили пряжки. Все в брезентовых комбинезонах, обтягивающих шапках с ремешком под подбородком. Из оружия – только советские «ТТ» с двумя запасными обоймами. За спиной ранцы с парашютами, на животах прочно закреплены рюкзаки с одеждой, документами и прочими необходимыми вещами.

Первыми покинули самолет обладатели повышенной массы – Гусинский и Попелюк. Последним – худой и жилистый Коровин, дослужившийся в Красной армии лишь до звания сержанта. Они гуськом, как в вату, падали в плотную непроницаемую облачность. Не видно ни зги, повсюду облака, где земля – бес ее знает, руки так и тянутся дернуть за кольцо. Но десантники проявили выдержку, парили в облаках. Расползлась серая хмарь, вырисовывались очертания местности.

Плотная пелена осталась наверху. Под ногами появился лес. Он стремительно приближался. Виднелись опушка и большое поле.

Федоренко дернул за кольцо. Парашют распахнулся, последовал сильный толчок. Он стал натягивать стропы, корректируя траекторию.

Шестеро приземлились в поле, с приличным разбросом. Двое – бывший командир комендантского взвода Лапченко и заместитель Федоренко Островой – не миновали леса, зацепились за деревья. Корявые ветки порвали парашютный шелк.

Островой подогнул ноги, упал в кустарник, расцарапал щеку и выругался. Он резво поднялся, стал подтягивать к себе лоскутья парашютной ткани. Ломались ветки, тряслась листва.

Лапченко повезло меньше. Его парашют зацепился за соседние деревья, и он повис в двух метрах от земли. От рывка ему чуть не вышибло дух. Первые мгновения он просто висел, приходил в себя.

– Ну и чего ты там завис, как сопля? – прошипел Островой, который уже был рядом, комкал обрывки парашюта. – Прыгай, Николай, я поддержу.

Лапченко задергался, подтянул к себе правую ногу, выудил из специального кармана нож-стропорез. Вещица была удобной, лезвие открывалось одной рукой. Он извернулся. Последняя стропа порвалась, как гитарная струна. Лапченко повалился на товарища, оба покатились по земле. Дело как-то обошлось без увечий, но матерной ругани по этому поводу было много. Парашют белел среди деревьев, как бельмо на глазу. Немецкие агенты схватились за стропы, за ножи, стали стягивать его, резать материю.

Василий Федоренко приземлился в тридцати метрах от опушки, угодил в борозду, заросшую сорняками. В лучшие времена здесь было картофельное поле. Парашют плавно опустился за его спиной и сдулся, как гигантский футбольный мяч. Он расстегнул все четыре пряжки, сбросил ранец, сел на корточки и стал осматриваться.

Метрах в сорока от него кого-то накрыло шелком. Абсолютно безграмотное приземление! Впрочем, незадачливый десантник выпутался и начал комкать свое хозяйство.

Это был Коровин, житель ни много ни мало города Москвы, мобилизованный в Красную армию в декабре сорок первого прямо со студенческой скамьи. Мама с папой расстреляны Советской властью. Парень физически развитый, за плечами сдача всех ступеней ГТО. Впрочем, прыжки с парашютом он тогда, по-видимому, прогулял.

Двое застряли в лесу, глухо ругались, избавляясь от парашютов. Еще четверых разбросало по полю. Там белели купола парашютов.

Федоренко облегченно вздохнул. Кажется, справились, никого не надо искать с собаками.

Собирались они в лесу, вблизи опушки, по условному сигналу фонарем. Островой и Лапченко курили, пряча в рукава папиросы «Казбек». Командиру группы пришлось прикрикнуть на них.

Минут через пять подтянулись остальные. Люди тяжело дышали. Парашюты с ранцами они утрамбовали в канаву, завалили ветками и прелой листвой.

– Медленно работаем, господа десантники, крайне медленно, – попрекнул их сквозь зубы Федоренко. – Все в порядке?

– Нормально, командир, – проворчал грузноватый Гусинский. – Только башка как картошка.

– Ты башкой вниз падал? – осведомился Гладыш, весьма склонный к ехидству. – Что же ты так неосторожно, Владимир Петрович?

– Да пошел ты!.. – буркнул Гусинский.

Гладыш что-то непринужденно засвистел.

– Слышь, музыкант! – одернул его Федоренко. – Ты свистелку заткни, пока я ее тебе не сломал.

– Яволь, командир, – согласился Гладыш и замолк.

В лесу стояла тишина. Как на сельском кладбище в безлунную ночь. Федоренко достал пистолет, сместился к опушке, пристроился за деревом. Неспокойно было на душе. Вроде тихо все, высадились удачно, а он никак не мог отделаться от безотчетной тревоги. Трусом Федоренко не был, психопатическими наклонностями не страдал, давно распрощался с честью, совестью, страхом смерти. Осталась лишь слепая ненависть к Стране Советов, в которой ему довелось прожить большую часть жизни.

На север простиралось картофельное поле, метров восемьсот открытого пространства. Далее осинники, березняки, прорезаемые тонкими тропками. До окраин Свирова километра четыре. Никаких признаков жизни, все совершенно спокойно.

Вскоре он вернулся к своей группе. Люди стаскивали рюкзаки, комбинезоны.

– Всем переодеться. Выступаем через пять минут. – Федоренко вскинул руку с командирскими часами, убедился в том, что было начало второго. – Перейдем южный лес, дальше разделимся. В город входим четырьмя группами, с разных направлений. О месте и обстоятельствах встречи, надеюсь, помните. Не забыли адреса?

Вопрос был риторический. Явки, пароли, ориентиры с адресами им были вбиты в головы накрепко, каленым железом не выжечь.

Переодевались они быстро. Федоренко, Островой, Гусинский облачились в форму капитанов Красной армии. Обмундирование было сложено так, что практически не помялось. Люди натянули сапоги, прицепили портупеи.

Абвер учился на своих ошибках. Новое, с иголочки обмундирование агенты теперь уже не получали. Это был явный повод для патруля заподозрить неладное. Офицерская форма была в меру состарена, ботинки и ремни потерты, погоны выцвели, пуговицы не сияли в лунном свете.

– Красавцы, нечего сказать, – заявил Гладыш, облачаясь в форму младшего сержанта подразделения связи.

Он с подозрением обнюхал засаленные рукава и спросил:

– Что, товарищи капитаны, пешком пойдем? По статусу вам вроде не положено. Мотоцикл в кустах господа из абвера не припрятали? Жалко-то как!

– Ага, «Мерседес» тебя поджидает с хромированным радиатором, – проворчал Бурлак, натягивая разношенные сапоги. – Ничего, не баре, пешком дойдем.

Федоренко в полумраке разглядывал свое войско. Тревога в душе улеглась, дышалось легче. Люди избавлялись от десантных шмоток, от всего, что могло их выдать. Трое – офицеры, двое – сержанты, остальные были в штатском. Лапченко, имевший сравнительно интеллигентскую внешность, нацепил на нос очки, предварительно протерев их полой пиджака.

– Все готовы, господа антикоммунисты? – Федоренко всматривался в лица своих подчиненных.

На краткий миг разошлись облака. Луна озарила опушку желтым светом и снова спряталась.

– Всегда готовы, командир, – с усмешкой ответил Островой. – Как юные пионеры.

– Пионеры юные, головы чугунные, – пропел Гладыш. – Через поле пойдем, Василий Витальевич? А мин там, случайно, нет? – осведомился диверсант и оскалился.

– Вот ты и проверишь, пустобрех, – огрызнулся Федоренко. – На открытую местность не выходим, будем двигаться вдоль опушки на восток, потом сменим курс. Пилоты не ошиблись. Мы находимся именно там, где и должны. Слева над лесом видна Куриная сопка. Это северо-восточные предместья Свирова, улица Кабельная. Пошли, болезные! – Федоренко махнул рукой. – Не курить, не разговаривать. Да по сторонам почаще смотрите, не с барышнями гуляем.

– Это СМЕРШ, вы окружены, не двигаться! – прогремел вдруг грозный голос.

Диверсанты впали в ступор, мороз пошел по их коже. Что за шуточки?

Но они вышли из оцепенения, когда командир группы взревел:

– Мочи коммунистов, мужики!

Все смешалось, началась неразбериха. Немецкие агенты разлетелись в стороны, выхватили пистолеты, начали наугад стрелять в темноту. Приказ не двигаться стал для них сигналом действовать ровно наоборот.

Темнота разразилась ответным автоматным огнем. Во мраке полыхнули вспышки, раздался оглушительный грохот. Кто-то покатился по склону ложбины, вскочил на четвереньки, дернулся к опушке.

Надрывал глотку Федоренко:

– Их мало, прорвемся!

Но диверсанты были заперты с трех сторон. Люди метались, заполошно кричали, не смолкали выстрелы. Приказ брать живыми уже не срабатывал. Как это сделать, когда по тебе бьют в упор?!

Лапченко взвизгнул, схватился за простреленный живот. Вторая пуля разбила вдребезги очки, раскроила череп. Он отлетел назад, сбил с ног Попелюка, пытавшегося выбраться из ложбины. Пули кромсали обоих, брызгала кровь.

Бурлак и Коровин бросились в темноту, ведя непрерывный огонь. Бежать на опушку – стать живыми мишенями. Они были набиты свинцом до отвала. Их трупы покатились обратно.

Василий Федоренко выл волком. Какая падла сдала?! Отправляться в плен к большевикам было выше его моральных принципов. Федоренко считал себя идейным, готов был пойти в услужение даже к черту рогатому, лишь бы он с таким же упоением ненавидел Советы.

Труп Коровина оказался у него под ногами весьма кстати. Федоренко рухнул, нашел неожиданную защиту за распростертым телом, загнал в рукоятку пистолета свежую обойму, передернул затвор. Какая-то нечеловеческая сила подбросила на ноги, он понесся в темноту. Похабная матерщина рвалась из глотки, палец давил на спусковой крючок.

Форма капитана Красной армии контрразведчиков не смутила. Они прекрасно знали, с кем имеют дело.

Свинец срезал кожу с макушки беглеца, но он даже не почувствовал этого. Потом тупая боль в плече повела его на сторону, закружилась земля под ногами. Но Федоренко продолжал стрелять, давился кровавой пеной. Пуля, угодившая в сердце, расставила все точки. Финальный матерок застрял в глотке командира группы.

Трое уцелевших агентов выбежали из леса, кинулись в поле. Неважно, что местность открытая, лишь бы подальше от этого ада! Патроны кончились, отстреливаться нечем.

Гладыш тоскливо заскулил, помчался заячьими прыжками. За ним семенил Гусинский. Он зачем-то придерживал офицерскую фуражку и постоянно оглядывался, наверное, старался не проглядеть пулю, подлетающую к нему. Алексей Островой, заместитель командира группы, со злостью отбросил пустой пистолет, обогнал отстающего Гусинского.

На опушку, ломая кустарник, выбежали несколько человек, открыли огонь. Одни пули прошли над головами беглецов, другие выдрали дерн у них под ногами.

Гладыш покатился в борозду, стал выбираться из нее, елозя всеми конечностями. Когда в затылок ему загремели выстрелы, он окончательно потерял самообладание. Подкосилась нога, агент снова повалился.

– На месте! – прокричал звонкий голос. – А то стреляем на поражение!

Островой закончил пробежку, стиснул зубы. Он не окончательно утратил желание жить. В спину ему уткнулся Гусинский, тоже встал.

К ним подбежали люди в форме офицеров Красной армии и солдаты-автоматчики.

– Лукин, у вас все целы?

– Так точно, товарищ капитан! – Голос сержанта подрагивал от волнения. – Хорошо, что мы за деревьями держались, а то не приведи бог…

– Попались, голубчики! Что, рановато еще умирать? – Рослый старший лейтенант схватил за шиворот Острового, ударил ногой по сгибу колена. – На колени, сука, руки за голову и застыл! Эй, рядовой, следи за ним!

Гусинский дернулся, прерывисто задышал. Он был единственным, кто решился выполнить инструкции, что-то оторвал от накладки нагрудного кармашка, сделал попытку сунуть в рот.

К нему с негодующим воплем подскочил молодой светловолосый лейтенант, ударил по руке прикладом. Боль ошеломила Гусинского. Он выронил ампулу с ядом, упал на колени, стал судорожно искать ее. Это выглядело смешно и нелепо. Лейтенант опять ударил его по руке, схватил за шиворот, оттащил подальше.

– Яд хотел проглотить? – осведомился осанистый скуластый капитан.

– Ага, – подтвердил молодой лейтенант. – Имеется у них такая пагубная привычка. Чуть что, сразу тянут в рот всякую гадость.

Невысокий крепыш, тоже лейтенант, метнулся к Гладышу. Тот поначалу лежал тихо, а потом оживился. Он с чего-то взял, что сможет убежать в чистое поле, сжался как пружина, прыгнул!

– Еременко, работай! – выкрикнул капитан.

Но крепыш уже и сам летел наперерез противнику, повалился на бок, выбросил ногу. Гладыш запнулся, разбил нос. Лейтенант оседлал диверсанта, врезал костяшками пальцев по загривку. Но, видимо, недостаточно. Противник изогнулся коромыслом, стряхнул с себя наездника. Еременко покатился по полю, собирая сгнившую ботву.

К ним подбежал капитан Осокин и точным ударом в скулу отправил диверсанта в нокаут. Тот завозился в траве, жалобно заскулил. Осокин отстегнул от ремня фонарь. Брызги рассеянного света озарили скрюченное тело. Гладыш давился слюной, кровь стекала с губ. Капитан поморщился, отошел от него.

– Уже с душком, товарищ капитан? – спросил Еременко и поднялся, разминая кулак.

– Уже пованивает, – согласился командир опергруппы. – Но запашок не трупный, совсем наоборот.

Операция в целом прошла успешно, без потерь. Главный диверсант, похоже, погиб. Взяли троих, и то ладно.

Островой был неподвижен, сжимал руки на загривке. Бледность растекалась по его физиономии. Гусинский охал и стонал, упирался в землю здоровой рукой. Лейтенант Еременко задумчиво поглядывал на Гладыша, проверял ногой, не сдох ли. Диверсант затих, но умирать не собирался, то и дело вздрагивал.

Старший лейтенант Моргунов, вытер пот со лба.

– Мишаня, закурить дай.

– А твои где? – недовольно бросил лейтенант Луговой, доставая пачку.

– Так твои вкуснее, – заявил Моргунов, чиркая спичкой. – Свои я искурил уже, пока мы ждали этих голубей. Не жадничай, завтра мои курить будешь.

На опушке суетились люди, разносился гомон. В засаде, растянувшейся на полторы версты, участвовали два взвода войск НКВД и третий оперативный отдел контрразведки в полном, весьма немногочисленном составе.

Агентурные данные подтвердились. Не подкачал агент Лазарь, обосновавшийся в школе абвера. Контрразведчики засекли парашютистов еще в небе, заблокировали на опушке, ждали, пока подтянутся автоматчики, обученные действовать в подобных ситуациях.

Со стороны дальнего леса подошли два грузовика. Они плыли по бороздам, поднимая пыль.

– Пакуйте задержанных, – устало бросил Осокин и побрел к лесу.

Формальные процедуры никто не отменял. Значит, бессонная ночь продолжалась.

Глава 2

Подполковник Редников, начальник дивизионного отдела контрразведки, прихлебывал из блюдца запашистый чай, слушал доклад, временами тер глаза, энергично моргал. Прошлая ночь выдалась бессонной, теперь и текущая пошла туда же. Сон обволакивал голову, глаза закрывались помимо воли. Сопротивляться становилось все труднее.

– Пей, капитан, – сказал он и подтолкнул кружку к собеседнику. – Ты ведь тоже с ног валишься. Зачем мне такие работники?

– Спасибо, Виктор Афанасьевич.

Кружка была горячей, но подобные мелочи офицера не беспокоили. Горькая жидкость, настоянная на какой-то траве, обжигала горло и вроде бы возвращала бодрость.

Иван Осокин откашлялся и проговорил:

– Лазарь не ошибся, товарищ подполковник. Это выпускники Быстровской школы, самые подготовленные. В группе было восемь человек. Все они – бывшие граждане СССР. Ни одного немца! Значит, абвер им доверяет. Командовал диверсантами некто Федоренко. Он погиб при задержании. Выжили трое – заместитель Федоренко Островой Алексей Егорович, Гусинский Владимир Петрович и Гладыш Тимофей Леонидович.

– Радист среди них есть?

– К сожалению, с этим не ясно. Радиостанции при них не было. Шли налегке, имея при себе лишь стрелковое оружие. Пятеро в форме военнослужащих Красной армии, остальные в штатском. Документы им сделали отменные. Скрепки из нержавейки немцы уже не используют. Федоренко, Островой и Гусинский представлялись офицерами. У всех при себе командировочные предписания, вещевые и продуктовые книжки и даже корешки железнодорожных билетов, по которым они якобы прибыли в Свиров с востока…

– Я должен вот что напомнить тебе, капитан, – перебил его Редников. – Лица, засылаемые в наш тыл, добираясь до места, практически всегда отправляют радиограмму. Мол, мы прибыли, все чисто, приступаем к работе. В противном случае их хозяева делают резонный вывод, понимают, что группа провалилась.

– Рации при них не было, – повторил Осокин. – Версия у меня такая. Благополучно добравшись до города, закрепившись в безопасных местах, они выходят на связь с местными агентами. Это вполне может быть и тот самый Циклоп, которого мы никак не выявим. Помянутые местные радируют в абвер, что гости прописались. Таким вот образом налаживается канал связи.

– Версия, говоришь? – Редников прищурился. – Чем вы там занимаетесь, капитан? У вас в клетке три диверсанта. Вы не знаете, что с ними делать?

– Знаем, товарищ подполковник. Прошу прощения, но все идет своим чередом. Это тертые калачи, к ним следует присмотреться. Знаю, вы со скепсисом относитесь к психологическим играм, но в данном случае это необходимо. Физическое давление озлобит их, вызовет противодействие. Или же они станут врать, а проверить их слова мы не можем. Допускаю, что эти люди не в курсе предстоящей работы, хотя заместитель Федоренко Островой должен что-то знать. Лазарь прислал дополнительную информацию по отдельным фигурантам. К сожалению, она скудная, но кое-что мы можем использовать. Козыри пока не выкладываем. Мои люди проводят допросы, с каждым диверсантом работают отдельно. Содержатся они обособленно.

– Хочешь подружиться с ребятами? – Подполковник криво усмехнулся, посмотрел на часы. – Ну что ж, Иван Сергеевич, дружи, окружи их заботой и вниманием. В общем, делай что хочешь, хоть в ресторан своди, но чтобы к утру они запели. Тогда, возможно, мы обретем пару часов для сна. Помни, что промедление – это провал. Этих агентов надо использовать, пока у нас есть время. А если у них запланирован контакт с самим Циклопом, то сам понимаешь!.. Они говорят, с какой целью прибыли?

– Твердят как попки, что ни сном ни духом. В курсе только Федоренко, а он уже на том свете. Не знают ни имен, ни лиц, ни явок. При входе в город они должны были получить от Федоренко адреса конспиративных квартир и рассосаться. Мы пока не возражаем, присматриваемся. Это, понятно, увертка. В абвере не дураки сидят, понимают, что случиться может всякое, особенно с командиром. Диверсанты должны что-то знать. Выясним, товарищ подполковник.

– Вы уже имеете представление об их личностях?

– Они не утаивают свои биографии, предоставляют сведения о школе, где проходили обучение, о начальстве, преподавателях. Сравнивая их с данными, поступающими от Лазаря, делаем вывод: почти не врут. Гусинский из Ярославля, отслужил срочную в начале тридцатых, до войны работал технологом на металлообрабатывающем предприятии. В августе сорок первого был командирован в Харьков для участия в подготовке к эвакуации местного завода. До последнего момента находился в городе, после чего пришел к немцам. Уверяет, что не хотел, проявил минутную слабость, боялся за свою жизнь. В общем, минутная слабость растянулась на два года. Все они так говорят. Служил в полиции на Западной Украине, в Польше, имеет богатый послужной список. Четыре месяца назад рекомендован прежним командиром к обучению в школе абвера. Тип немногословный, скользкий, притворяется больным. Гладыш – совсем иной фрукт. Канает под блатного, но все сложнее. Отсидел по хулиганке, но перед этим отслужил в армии, где имел специальность сапера. Срок получил небольшой, вышел в апреле сорок первого, записался в ополчение, когда началась война, и в первом же бою под белорусскими Ровниками перебежал к фашистам. По его словам, работал водителем в армейской автоколонне, нес службу в частях вспомогательной полиции, охранял концлагерь под Белостоком, где содержались советские военнопленные. Божится, что пальцем никого не тронул.

– С каким же дерьмом мы работаем! – заявил Редников, поморщился и спросил: – Что по Островому? Полагаю, он самый перспективный в вашей разработке, да?

– Он самый замкнутый. Производит впечатление нормального человека, но боюсь, оно обманчиво. Об учебе в абверштелле сообщать отказывается, о себе говорит скупо. Настаивает, что не посвящен в цели и задачи группы. Все инструкции были у Федоренко. Немцы развели секретность. Он не сможет нам помочь, даже если бы и хотел.

– Врет?

– А то. Будем разрабатывать. Мы запросили у Лазаря дополнительные сведения по Островому. Агент не всесилен, его доступ к рации ограничен, и все же будем надеяться, что поможет. Он сам обучал курсантов, в том числе и Острового, может знать о них то, что не ведают другие. Но на это требуется время, которого у нас нет.

– Вот именно, – заявил начальник отдела. – Так что не надейтесь на чудо, работайте с тем, что у вас есть. Известна причина предательства Острового?

– Причина у них одна. Страх за свою единственную и неповторимую шкуру. К нему может примешиваться ненависть к Советской власти. Этим грешат, как правило, раскулаченные, всякие бывшие и их потомки, тоскующие по царским временам, лица, подвергшиеся необоснованным, по их мнению, репрессиям. Островой в тридцать шестом году окончил училище комсостава в Подольске, нес службу в Киевском военном округе. В тридцать девятом его родственники по линии жены были репрессированы по делу троцкистского заговора. Они преподавали в университете. Тестя расстреляли, тещу отправили в Восточную Сибирь, где она и скончалась в том же году. Жена покончила жизнь самоубийством, выбросилась из окна вместе с их двухлетним ребенком. Островой избежал ареста, но какое-то время находился под следствием. Ему инкриминировали причастность к антипартийному заговору в вооруженных силах. В итоге он остался на службе, но был переведен в Западный округ, где и встретил войну в должности командира роты. Отступал, был в окружении, прорвался с остатками своего подразделения. Участвовал в зимних боях под Москвой, воевал под Сталинградом, где при невыясненных обстоятельствах угодил в плен. Уверяет, что полгода находился в лагере для советских военнопленных, где много думал о стране, о себе и своей жизни.

– А дальше сказка про белого бычка, – сказал Редников. – Хорошо, капитан, не будем терять время. Иди, работай.

В Свирове действовал комендантский час. Сказывалась близость фронта, где к лету сорок третьего воцарилось затишье. Город наводнили патрули – армейские, милиция. Он жил мирной жизнью, работали предприятия, магазины, отдельные культурные объекты и увеселительные заведения. Но дыхание войны ощущалось во всем.

Под оккупацией город не находился, в сорок первом немцы выдохлись на подступах к нему. Железнодорожная станция и завод по выпуску артиллерийских боеприпасов подверглись авианалету, но система ПВО дала отпор, нанеся противнику крупный урон. С тех пор попыток ее преодолеть немцы не предпринимали.

В городе проживало двадцать тысяч населения, он был значимым автомобильным и железнодорожным узлом. Эшелоны здесь разгружались почти ежедневно. Станцию, оба моста через реку Перстянку и прочие военные объекты охраняли усиленные подразделения войск НКВД. Тут находились склады и арсеналы, штаб стрелковой дивизии, несколько военных баз. Севернее Свирова действовал аэродром, на котором базировалась истребительная и бомбардировочная авиация.

В городе работали райком ВКП(б) и исполком Совета народных депутатов. Но реальная власть здесь принадлежала военным – коменданту полковнику Вишневскому и его окружению.

Центральная часть Свирова, где находились объекты военного и гражданского управления, также находилась под неусыпной охраной.

Отдел контрразведки прописался на улице Центральной, напротив комендатуры. Здание милиции, часть которого была отдана военным, выходило на оживленную дорогу. А окна пристройки, где сидели сотрудники СМЕРШ, смотрели в тихий необитаемый сквер, окруженный забором и постами.

Под этим зданием имелись уютные подвалы с зарешеченными секциями. До войны в них содержались уголовники, находившиеся под следствием. Теперь эти подвалы тоже не пустовали.

– Кто такой Циклоп, гражданин Гладыш? – въедливо выспрашивал у задержанного лейтенант Михаил Луговой, оперуполномоченный третьего отдела. – Мы имеем сведения, что ваша группа направлялась именно к нему. Отпираться бессмысленно. Этим вы только усугубите свою вину. Кто он, где находится, как с ним связаться?

– Начальник, ты чего пристал ко мне как банный лист? Я же все сказал, – вяло отбивался Гладыш.

Глаза его при этом усиленно моргали, он чесал руки.

– И про себя не смолчал, и про то, как оказался в бедственном положении. Гадом буду, начальник, не знаю ничего. Нам, простым смертным, такие секреты не доверяют. Майор Фосс приказал во всем слушаться Федоренко. Дескать, он ваш мозг. Попасть в Свиров, осесть. Кто такой Циклоп? Не знаю никакого Циклопа. Зуб даю, начальник.

– Адрес явочной квартиры?

– Богом клянусь, не знаю. – Несостоявшийся диверсант делал умоляющие глаза, постреливал ими то в Лугового, то в Осокина, зевающего в углу. – Федоренко собирался сообщить, когда к городу подойдем, но вы же нас в лесу уделали.

Молодой лейтенант усердно хмурился, притворялся бывалым асом, искоса поглядывал на командира. Опыта и знаний этому парню катастрофически не хватало. Всего месяц назад он был переведен в штат военной контрразведки из особого отдела при НКВД. Мальчонка смышленый, бойкий, имеющий чутье и воображение. Осокин чувствовал, что из него когда-нибудь выйдет толк, если, конечно, он доживет до этих светлых времен. Век оперативника недолог.

Военная контрразведка была сформирована всего три месяца назад, а один только третий отдел уже потерял четверых сотрудников. Трое погибли в стычке с диверсантами. Еще один, старший лейтенант Козлов, зацепил растяжку, когда осматривал заброшенное здание, расположенное на окраине города. Ногу ему оторвало по самое туловище, крови он потерял немерено, но в госпиталь попал быстро, оттого и выжил. Врачи быстро провели операцию и отправили беднягу в тыл. Теперь это не человек, а обрубок, обуза для государства.

Гладыш продолжал бубнить, уклонялся от ответов. У Лугового кончалось терпение. Он уловил многозначительный взгляд Осокина – мол, рановато выходить из себя, проявляй терпение, товарищ, – театрально вздохнул и пошел на новый круг.

В соседней комнате сидел Гусинский с трагической миной и тыльной стороной ладони утирал разбитую губу. У старшего лейтенанта Моргунова терпение уже лопнуло. Этот офицер был рослым, обладал представительной внешностью и не являлся новичком в своем деле. Характер старлея не отличался мягкостью, он был прямолинеен, как проспект. Зачастую именно это вот качество и позволяло ему добиваться успеха.

«В жизни все просто, – любил повторять Моргунов. – Если человека в чем-то подозревают, то девяносто девять процентов за то, что он виновен».

Отсутствие воображения компенсировалось у него повышенной работоспособностью.

Ударил арестанта он неудачно, теперь потирал ободранные костяшки кулака, поднял глаза и вопросительно уставился на командира. Этот парень мог браться за любую работу, но процесс ее выполнения нуждался в постоянном контроле.

– Без подвижек?

– Не особо, – ответил Моргунов. – Владимир Петрович изволят увиливать и перекладывать вину на своих сообщников. А сам он белый и пушистый, не ведал, что творил. Этот большой любитель Советского Союза просто оступился, зато в школе абвера только тем и занимался, что собирал для нас ценные сведения. Делать нечего, товарищ капитан, надо выпускать его и выписывать орден.

– Ты вроде выписал уже.

– Это не орден. – Моргунов оскалился. – Так, медалька.

– Послушайте, граждане офицеры, я рассказал все, что знаю, без утайки, чистосердечно, – заявил Гусинский. – Можете расстрелять, плакать не буду. Я давно конченый человек. Слово «Циклоп» я уже слышал. Это агент глубокого залегания, внедрен абвером давно, имеет доступ к секретным сведениям военного характера. Имя Циклопа известно только высшим офицерам разведки, да и то не всем. Неужели вы думаете, что людям моего уровня кто-то доверяет такие тайны? Это глупо. К кому мы шли – к людям Циклопа или к другим, – не представляю. Федоренко проговорился. Дескать, свяжемся с людьми, они сообщат, как и на каких объектах провести диверсии. У этих людей есть план, но нет ресурсов. Могу лишь догадываться, что это арсеналы, железнодорожный мост, склады ГСМ, важные персоны из штаба корпуса.

Офицеры переглянулись. Гусинский опустил голову. Предатель заслужил пулю. Кого сейчас волнует, по каким причинам он изменил Родине? В СССР были расстреляны и не такие персоны.

Осокину не давал покоя вопрос с Циклопом. Вражеский «крот» был неуловим. Он находился в Свирове и регулярно слал донесения своим хозяевам. Об этой фигуре своим сообщил Лазарь, сотрудник четвертого отдела контрразведки, преподаватель физической подготовки в школе абвера по фамилии Парамонов. Именно он сдал группу Федоренко, указал ее состав, время и точные координаты выброски.

О том, кто скрывается под этим псевдонимом, знали немногие – руководство и начальники отделов. То же и с Циклопом, только наоборот. Эта фигура представляла изрядную ценность для немецких штабов. Выявить «крота» советские контрразведчики пока не могли. Они тратили колоссальные усилия, теряли людей, но воз оставался на месте, а ценные сведения, способные повлиять на ход сражений в полосе Воронежского фронта, утекали за кордон.

Лазарь в разоблачении «крота» был бессилен. Любые попытки проявить любопытство по этому поводу сдавали его с потрохами.

– Товарищ капитан! – Осокина перехватил в коридоре посыльный из дешифровального отдела. – Пришло еще одно сообщение из Быстровки. Старший лейтенант Стариков приказал передать вам. – Посыльный протянул офицеру пакет с сургучными печатями.

Ох уж эта чрезмерная секретность. Спуститься на этаж – и такие меры!..

Он встал под лампочку, вскрыл пакет, пробежал глазами рукописный текст. Лазарь слал вдогонку сведения, способные принести пользу. На этот раз они касались господина Острового. Настроение Осокина поднялось. Это уже что-то!

Капитан свернул донесение, сунул в карман и зашагал в дальний конец подземного коридора.

Алексей Островой держался достойно. Собственная жизнь его уже не беспокоила. Он сидел на табурете посреди комнаты для допросов, был бледен, но спокоен. Глаза арестанта смотрели куда-то за спину лейтенанту Еременко.

Константин размашисто заполнял протокол. Судя по постной мине, ошеломляющих открытий у него не было.

– Есть новости? – на всякий случай спросил Осокин. – Не проснулась совесть у нашего героя?

– Совесть просыпается там, где она есть, – мудро изрек Константин, отрываясь от писанины. – А если ее нет, то она не проснется.

От внимания Осокина не укрылась бледная усмешка на губах задержанного. Возможно, его безразличие было только маской.

– Господин Островой не может сообщить нам то, чего он не знает, – ерничал Еременко. – Группе, в которой он являлся заместителем командира, предстояло провести ряд диверсий по наводке местной агентуры, о которой наш гость не имеет представления. Как и о самих террористических актах.

– Мне самому это не нравилось, – с усилием выговорил Островой. – Идти вслепую, неизвестно куда и зачем. Но был приказ проникнуть в город, рассредоточиться по квартирам…

– Съемным или явочным? – перебил его Иван.

– Я не знаю. Инструкции полагалось получить позднее.

«Не рановато ли мы их взяли?» – подумал Осокин.

– Товарищ лейтенант, оставьте нас, пожалуйста, – сказал он.

Еременко пожал плечами и вышел из комнаты.

Капитан устроился на его место и оценивающе воззрился на арестанта. Тот выдержал взгляд, но не видел смысла в игре в переглядки, опустил голову.

Бывшему капитану Красной армии было под сорок. Лицо неподвижное, серая кожа одрябла в районе шеи и рта. Под глазами залегли выпуклые мешки. У него было правильное лицо, и сам Островой, как ни странно, не вызывал острой неприязни. Короткие волосы наполовину поседели, пальцы рук подрагивали.

– Будете бить? – спросил он, подняв голову.

– А это поможет?

– Нет. Но если вам нужно, чтобы я срочно что-нибудь выдумал… – Арестант не стал продолжать.

– Избавьте меня от ваших фантазий, Алексей Егорович. Глядя на вас, избитого, я вряд ли получу эстетическое удовольствие. По вашим же словам, вы окончили Подольское училище, начали воинскую карьеру в Киевском военном округе. Потом была неприятность с вашими родственниками по линии жены.

На слове «неприятность» Островой как-то вздрогнул, поднял глаза. В них что-то заблестело.

– Был донос, – проскрипел он. – От сослуживца моего тестя по кафедре. Он хотел занять теплое местечко декана. Доблестные органы даже разбираться не стали, схватили всю семью.

– Не буду с вами спорить, – вежливо сказал Иван. – С материалами дела не знаком, и судить о нем мне трудно. Значит, данная история и послужила мотивом вашего дальнейшего падения?

– Я куда-то упал? – Островой криво усмехнулся.

– Вы изменили своей стране, воинской присяге и перешли на сторону врага, которого клялись бить. Во все времена и при любых правителях подобные действия назывались предательством, нравится вам это или нет. Не надо выдумывать причины, якобы оправдывающие ваш поступок. Это выглядит убого. У товарища Калинина арестована жена. Об этом вам в школе абвера должны были говорить, описывая зверства, происходящие в советских верхах. Это не мешает товарищу Калинину выполнять свои обязанности в советском правительстве. Генерал армии Рокоссовский до войны подвергся репрессиям, был посажен и больше года провел за решеткой, где с ним происходило всякое. Следствие ошиблось, товарищ Рокоссовский вышел на свободу. Вместо того чтобы переметнуться к вашим хозяевам – его ведь тоже обидела Советская власть, верно? – он успешно громит немецкие войска и дойдет с победой до Берлина. Я в этом уверен. Так происходит, когда люди ставят общественное выше личного. А вы ненавидите не только наше государство, но и страну.

– Вы ошибаетесь, гражданин капитан. Я люблю свою страну и хочу ей лучшей участи, чем при вашем кровавом режиме.

– Лучшей участи? – удивился Иван. – Вы же не всерьез, Алексей Егорович? Немцы огнем и мечом прошли по нашей стране, уничтожили миллионы пленных, сжигали деревни вместе с жителями. Этих фактов тысячи, им трудно найти оправдание. Оккупанты разрушили наши города, уничтожили всех евреев. Украина, Белоруссия, западная часть РСФСР – все лежит в руинах. Население согнано в гетто, в концлагеря, отправлено в Германию на принудительные работы. Те, кто остался, боятся пикнуть. Это вы называете лучшей участью? Посмеете заикнуться, что я преувеличиваю?

– Послушайте, что вы от меня хотите? Давите на совесть? Забудьте. Это было давно. Я рассказал все, что знаю. Против Советской власти я действовал осознанно. Прикажите отвести меня в камеру, если не хотите бить. Дайте поспать… или сразу расстреляйте, мне безразлично.

– Все же я продолжу. Да, вы не трус. С некоторой натяжкой ваши побуждения можно назвать идейными, если уместно так говорить о сотрудничестве с фашистским режимом. Вы командовали ротой под Москвой, воевали на Дону, в Сталинграде. Как случилось, что вы оказались в немецкой форме? В ней вы стали элегантнее? Нравитесь женщинам?

– Попрошу не издеваться, – заявил Островой. – Под Сталинградом шли тяжелые бои, мою роту командование полка отправило на смерть, обещало подкрепление, которое не пришло. Полк про нас забыл, отступил на заранее подготовленные позиции. Мы вели бой в районе улицы Прудной, подбили восемь танков, две самоходки. У нас кончились гранаты, патроны, но приказа отступать никто не давал. Да мы и не смогли бы это сделать. Немцы замкнули кольцо. Погибли политрук, все командиры взводов. Нас осталось несколько человек. Был взрыв, контузия. Я очнулся в плену. Так что не было никакой сдачи, можете успокоиться. Рота выполнила приказ. Смутно помню, как со мной беседовали люди в черных мундирах, предлагали перейти на сторону Германии. Я, видимо, отказался, – съязвил Островой. – Поскольку очутился в концентрационном лагере, где немцы держали советских военнопленных. Вы будете удивляться, но отношение к узникам было нормальным. Нас кормили почти съедобной пищей, били редко, расстреливали только за неповиновение. Там я и узнал, что теперь в Советском Союзе все люди, попавшие в плен, приравниваются к изменникам Родины.

– Неправда, – возразил Иван. – Каждый случай рассматривается в отдельности. Человек может попасть в плен по не зависящим от него причинам.

– Да перестаньте вы. Сами-то верите? Был в плену, значит, предатель. Пусть даже не привлекут, все равно пятно на всю оставшуюся жизнь. Никто не вспомнит, что до плена ты был почти герой. Подобные законы – это не зверство?

– Это вынужденная мера, – отрезал Осокин. – В чем дело, Алексей Егорович? Вы в детстве мечтали стать государственным обвинителем? Это не ваше, поверьте. Итак, в вас что-то сломалось, и вы перешли на сторону Третьего рейха. Фашисты, конечно, настоящие гуманисты. Они почти не убивали вас, кормили почти съедобной пищей.

– Вы передергиваете, гражданин капитан.

– Мне безразлично, Алексей Егорович. В тридцать девятом вы потеряли жену и ребенка, это прискорбно, искренне сочувствую. Но пережили, выпутались из истории с попыткой обвинить вас в антисоветском заговоре, перевелись в Западный округ. История умалчивает, чем вы занимались полтора года до начала войны.

– Я служил в Гомеле. – В глазах предателя мелькнуло беспокойство.

– Охотно верю. Ваше горе притупилось, возможно, не было столь объемно. В Гомеле вы познакомились с Серафимой Ульяновной Полищук. Она работала в городской библиотеке, кажется, так, да? У вас завязались романтические отношения. Жениться вы не стали, но через год родилась девочка. Вы продолжали жить без регистрации отношений. Ничего страшного, подобные вольности наши законы позволяют. Потом началась война. Дочке было месяцев семь-восемь, верно? Вы воспользовались служебным положением и пристроили своих женщин в состав, увозивший в эвакуацию местных партработников и членов их семей. После этого вздохнули свободно. До осени сорок второго ваша семья проживала в Костроме. Все у них было в норме. Серафима Ульяновна устроилась на работу. Возможно, они и сейчас не бедствуют, только писать вы им по естественным причинам не можете. Вы же понимаете, что я хочу сказать?

Арестант все это прекрасно понимал. По мере изложения новых фактов Островой превращался в неподвижную мумию зеленого цвета. В какой-то момент контрразведчику даже стало жалко его. Членам семей предателя Родины, безусловно, светила Колыма. Дети за отцов лишь формально не отвечали.

Иван не собирался никого искать. Подвергать репрессиям ни в чем не повинных мать и дитя – не его принцип. Но припугнуть предателя, сделать так, чтобы у него глаза от страха и отчаяния наружу вылезли, – это святое!

Островой вышел из оцепенения, задрожал.

– Вы не можете этого знать, – выдавил он из себя. – Это неправда.

Осокину было крайне любопытно наблюдать за метаморфозами, происходящими с предателем. Адреса и подробности, разумеется, неизвестны. Трудно вместить эти сведения в единственную шифровку, отправленную из вражеского логова. Только лаконичные факты, ничего другого. Для органов не проблема найти человека, который и не думает прятаться.

«Бедная женщина, – подумал Иван. – Письма с фронта перестали приходить. Это дурной знак. Похоронку не прислали. Значит, пропал без вести, лежит в каком-нибудь болоте. Она узнает, что произошло на самом деле, будет волосы рвать, что не погиб».

– Вы не имеете права так поступать, – обреченно прошептал Островой. – Эти люди ни в чем не виноваты, Серафима ничего не знает.

– А вот это вы будете объяснять советскому суду, – безжалостно отрезал Осокин.

– Но подождите. – У предателя отчасти заработала голова. – Я об этом никому не говорил. Хотя постойте. – Он усердно морщил лоб, облизывал губы. – Об этом мог знать только один человек. Мы выпили во внеслужебное время. Он начал откровенничать о своих близких, я тоже рассказал про Серафиму. Нет, невозможно. Это же полная чушь. – Островой потрясенно смотрел на капитана контрразведки.

Да, Лазарь молодец. Он умеет втираться в доверие.

– Вот черт! – Предатель дозрел. – Неужели это правда?

– Это правда, – подтвердил Осокин. – Хотя и искаженная до неузнаваемости. А теперь внимательно послушайте меня, Алексей Егорович. Слухи о зверствах, чинимых контрразведкой СМЕРШ, сильно преувеличены. Лично я не настолько плотояден, чтобы отправить в топку невиновных женщин, одна из которых – беспомощная крошка. Но, клянусь, я это сделаю, если мы с вами не договоримся.

– Боже мой!.. – Островой подался вперед, сжал виски ладонями.

Его голова распухала от пронзительной боли.

– Вы набожный человек?

– Не знаю. Наверное. Скорее да, чем нет.

– Не боитесь попасть в ад после того, что натворили?

– Шутите? После такой жизни ад – это рай. – Островой вымучил трагическую усмешку. – О чем мы будем с вами договариваться, гражданин капитан?

– Вы знаете. Полная искренность. Даю слово офицера, что с вашими близкими ничего не произойдет. Более того, об этом факте я не стану сообщать коллегам и начальству. Но вы должны чистосердечно раскаяться и согласиться на сотрудничество.

– А потом? – Островой криво усмехнулся. – Поставите к стенке?

– Посмотрим на ваше поведение. Если оно будет примерным, то стенка подождет. Сами подумайте, зачем нам избавляться от такого ценного человека? Принесете пользу, и это вам зачтется. Отсидите приемлемый срок и воссоединитесь со своими близкими.

– Андерсен вы, гражданин капитан. Наслушался я уже сказок и от ваших, и от тех. Ладно, что вы хотите знать?

– Что вам известно о Циклопе?

– Не больше вашего. Вы же не настолько наивны, чтобы верить в мою полную осведомленность. Агент глубоко законспирирован. Мне известна только его кличка. Он действует в Свирове, имеет доступ к военным и государственным секретам. Этого человека ценит руководство абвера. Если каждый выпускник разведшколы будет знать, кто скрывается под этим псевдонимом, то долго он не проработает. Допускаю, что мы должны были вступить в контакт с Циклопом или его людьми, но точно не знаю.

– Ваши предположения? Он военный?

– Нет, не думаю, хотя не поручусь. Военная служба, какая бы она ни была, предполагает переезды, смену дислокаций. Такой риск, во всяком случае, присутствует. Циклоп же всегда находится в Свирове, собирает разведданные, координирует работу своих агентов и лиц, приходящих со стороны.

– Вы заместитель командира диверсионной группы. То есть априори должны быть осведомлены о ее задачах лучше рядовых членов. Не надо спорить, Алексей Егорович. Это бессмысленно. Если из строя выбывает командир, то вся группа становится беспомощной? Да неужели?

– Федоренко тоже не знал, кто такой Циклоп и его приближенные.

– Знаете, Алексей Егорович, так мы с вами никогда не договоримся. В чем же заключается наше сотрудничество? Выкладывайте все, что знаете, либо мы с вами распрощаемся.

Предатель все еще колебался. Но это продолжалось недолго.

– Хорошо, – сказал он. – Мне известен только один адрес. Улица Баумана, дом семь.

– Что там?

– Не знаю, надежные люди. На входе в город нам предстояло разделиться. Я и Коровин должны были направиться по этому адресу. По легенде, офицер по снабжению и его помощник прибыли в командировку и сняли жилье на несколько дней. Улица Баумана – это к северу от центра, недалеко от Перстянки. Нам следовало пройти по оврагу, чтобы не встретить патруль, воспользоваться задней калиткой, которую хозяева оставят открытой. Условная фраза: «Савельевы здесь проживают? Мы договаривались о найме». Если точка не засвечена, будет отзыв: «Да, это здесь, только не Савельевы, а Силантьевы».

Иван поморщился.

«В нужный час гости не явились, хозяева забеспокоились. Они отправят весточку своим законспирированным командирам, и тем станет ясно, что группа Федоренко провалена. Или еще не поздно, есть разбег? Ведь группа не может явиться на место по сигналу точного времени, – лихорадочно размышлял он, поглядывая на арестанта. – Срочно переодеть двоих наших, например Еременко с Моргуновым, приобщить к ним Острового и их отправить на Баумана под видом прибывших гостей? Это глупо. Моргунов и Еременко никакие не диверсанты, что видно невооруженным глазом. Нужна подготовка, а времени на нее нет. Островой тоже не в том состоянии. Он загубит все дело. Но реагировать надо».

Осокин вызвал конвойного, приказал ему следить за арестантом, а сам покинул комнату и припустил по коридору. В отделе перед рассветом было тихо. Допросы закончились.

Моргунов и Еременко пили горький чай из алюминиевых кружек, из последних сил сопротивлялись сонливости. Луговой прекратил эти попытки, уронил голову на стол и спал мертвецким сном.

– Какая прелесть! – воскликнул Осокин. – Человек живет настоящей полноценной жизнью.

– Жалко будить, – объяснил Моргунов. – Мы же не фашисты. Молодому организму требуется крепкий здоровый сон. Он отключился-то пару минут назад.

Капитану пришлось треснуть кулаком по столу. Луговой подлетел как ошпаренный, заморгал.

– Пора, красавец! Забыл, где находишься?

– Все помню, товарищ капитан, – пробормотал молодой сотрудник, зевая до хруста в челюсти. – Родина сказала, что не время расслабляться. Я же просто так, на минуточку.

Войско выглядело донельзя уставшим, но задача ему ставилась четко и лаконично.

– Ничего, пробежитесь по свежему воздуху, и весь сон с вас как рукой снимет. Взять машину, через десять минут быть на Баумана. Да не подъезжать с грохотом и лязгом, работать скрытно, выйти за несколько зданий до того места, окружить участок. Если в доме кто-то есть, не брать, только следить. Если они вас срисуют, тогда разрешаю захват, но тоже без шума, деликатно, черт возьми! Выяснить, кто проживает в доме, опросить соседей.

Подчиненные ушли выполнять задание. Остался чай в алюминиевых кружках. Иван допил остатки из обеих емкостей и погрузился в невеселую думу. Сон опутывал его, он стряхнул с себя наваждение, зашагал обратно.

Островой не шевелился. Караульный зевал.

Иван отпустил солдата, выбил папиросу из пачки, постучал мундштуком по столу, искоса глянул на арестанта и спросил:

– Курите?

– Пытался бросить несколько раз, – разлепил губы Островой. – Да, курю.

– Тогда двигайтесь сюда. Нянек нет, чтобы к вам с пепельницей бегать.

Островой неловко переместился к столу вместе с табуретом, который почему-то не был прикручен к полу, помял папиросу дрожащими пальцами. Курил он с наслаждением, высмолил папиросу в несколько затяжек, раздавил в пепельнице, но сделал это плохо. Окурок продолжал тлеть, распространять неприятный запах.

Иван раздраженно поморщился, отодвинул от себя пепельницу и проговорил:

– Продолжайте, Алексей Егорович. Вы сказали не все, я это прекрасно вижу. Давайте не будем юлить.

– Хорошо. – Островой сглотнул. – Вчера было двадцать четвертое число. Уже наступило двадцать пятое. В районе двух часов дня я или Федоренко должны находиться на городском рынке. Этот район называется Маковка, что-то вроде площади рядом с закрытой церковью. На нее выходят улица Кирова и несколько переулков…

– Я знаю, где находится городской рынок, – перебил арестанта Осокин. – Там произойдет встреча с Циклопом?

– Нет, не думаю. Скорее с представителем Циклопа. Мы должны держаться северной части базара, той, где находятся стационарные торговые ряды. К нам подойдут. Условная фраза: «Вы уронили спички, возьмите». Отзыв: «Я не ронял, но охотно возьму».

– Что дальше?

– Дальше скажут, что делать.

– То есть вас и Федоренко знают в лицо?

– Видимо, да.

Наступило продолжительное молчание.

«Все это шито белыми нитками, расползается при критическом рассмотрении, – размышлял Осокин. – Выдавать своих людей за вражеских лазутчиков? В этом немалый риск. Если Свиров напичкан немецкой агентурой, то лица оперативников, каковых тут совсем немного, могут быть им знакомы.

Как поведет себя Островой? Нарываться и геройствовать он, скорее всего, не будет. Страх за Серафиму Ульяновну и крошку-дочку сильнее ненависти к большевикам. Но по нему же видно, что он опустошен, выжат и, хоть тресни, не будет вести себя естественно. Дать человеку поспать, накормить, приободрить?

Ничего другого не остается. Терять нам нечего. Хоть какой-то шанс дотянуться до осиного гнезда. Немцы в любом случае узнают, что группа Федоренко потерпела фиаско».

– Почему вы так на меня смотрите? – спросил Островой и поежился.

– А вы догадайтесь, Алексей Егорович. Могу поздравить. У вас появилась возможность частично искупить свою вину. Не обещаю, что приму вас в штат, но в случае согласия гарантирую уважительное отношение, несколько часов на восстановление сил и дальнейшую жизнь, насыщенную событиями.

Поспать капитану удалось минут сорок, между докладом начальству и появлением троицы оперативников. Солнце уже взошло, начинался новый день в жизни прифронтового города.

Сия троица была отнюдь не божественная. Все злые, изжеванные, взъерошенные, но хотя бы живые. Докладывал Моргунов, старший по званию и по возрасту.

Незадолго до рассвета группа прибыла на улицу Баумана.

– В гараже опять забыли заправить нашу машину, – пожаловался товарищам Луговой. – Дотянули до начала улицы. Там она и стоит. Пусть приходят и толкают. А представьте, если бы это был самолет?

Остаток пути офицеры преодолели пешком, костеря механиков-вредителей.

Дом располагался в глубине частного сектора, место глуховатое, рядом овраг. Район еще спал, так что обошлось без свидетелей. Через переулок контрразведчики просочились на территорию, залегли, стали наблюдать за домом.

Свет там не горел, не было никаких признаков жизни. Казалось бы, ничего удивительного. Ночь на дворе, хозяева спят. Но ведь они должны ожидать гостей.

Лейтенант Еременко отыскал ту самую заднюю калитку. Место для проживания злоумышленники выбрали удобное. Приватность обеспечена, дом со стороны улицы и переулка закрыт сараями и деревьями, к задворкам примыкает баня. На крыльце стояли рваные башмаки.

Два часа прошли впустую. У офицеров возникло опасение, что внутри никого нет. Баню они проверили, сараи тоже. Живность в хозяйстве отсутствовала. За исключением облезлой кошки, которая путалась под ногами и вместе с сотрудниками контрразведки проводила осмотр.

Офицеры подобрались вплотную к дому.

Уже рассвело, город просыпался, и Моргунов принял решение. Лугового он отправил в окно, расположенное на задней стороне избы. Тот бесшумно обследовал помещения.

Затем в дом проникли остальные, осмотрели подпол, чердак, однако, как и опасались, никого не нашли. Печь на кухне остыла.

Но совсем недавно здесь кто-то жил. Об этом говорили газеты, окурки в банке, овощная кожура в мусорном ведре, судя по виду и запаху, не старая. Не очень свежая одежда, полупустой бельевой шкаф.

Все эти признаки свидетельствовали о том, что в доме проживал одинокий мужчина. Он ушел отсюда несколько часов назад.

Наряд офицеры вызывать не стали. Луговой остался в доме, все прочие отправились по соседям. Большинство жильцов ушло на работу, но кое с кем контрразведчики поговорили.

В доме номер семь обитал мужчина по имени Петр, невысокий, коренастый, нелюдимый. Сам гражданский, с соседями не общался, переехал в Свиров откуда-то с востока полгода назад. Вроде потерял семью под бомбежкой, но точно неизвестно. Бирюк, да еще и непьющий. Работал, если не врал, снабженцем в потребсоюзе, часто уезжал в командировки, отсутствовал по несколько дней. Почему не в армии? Во-первых, возраст, во-вторых, астма – с дыханием проблемы.

Сразу после открытия жилищной конторы сотрудники контрразведки обратились туда. Там они узнали, что фамилия этого гражданина Кошелев, зовут Петр Михайлович, проживает в доме на законных основаниях, плату вносит, живет себе тихо, прямо как еж в норке.

В душе капитана Осокина копилась злость. Подчиненные стояли перед ним и без зазрения совести смотрели ему в глаза. Как будто невиновны. Так не бывает! Любой виновен, если хорошенько присмотреться!

– И куда же он делся, это ваш Петр Михайлович? – язвительно спросил Осокин.

– Без понятия. – Еременко пожал плечами. – Когда вы нас туда послали, дом уже был пуст. Соседка в последний раз видела Кошелева вечером. Он выходил за калитку, вытрясал половик. Горел ли позднее свет в доме, никто внимания не обратил. Он часто отлучается по работе.

– Особенно по ночам, накануне прибытия важных гостей? Не смешите мои тапочки, товарищи офицеры.

Самое неприятное, что могло случиться, – противник уже был в курсе дела. Вот Кошелев и смылся от греха подальше. В этом случае операция на базаре ничего не даст. Или все не так плачевно? Отсутствие Кошелева может объясняться другими причинами. Если его вызвали на работу, то он не мог не пойти туда. Островой с подельником могли появиться в его отсутствие. Данный случай, скорее всего, учитывался. Ключ лежал под крыльцом, проникнуть из переулка во двор можно было незаметно.

Оперативники выслушали инструкции Осокина и сделали скептические мины. Он велел им наблюдение за домом Кошелева поручить милиции, вообще кому угодно, а у отдела другая задача – центральный рынок. Все зыбко, сомнительно, но попробовать стоит.

– Два часа на сон, товарищи офицеры. Больше не получите, времени нет. К двум часам дня все должно быть готово. И не надо обсуждать мои приказы! – Капитан повысил голос. – Даже в том случае, если вы их выполняете!

– Нам бы такое и в голову не пришло, – проговорил Луговой. – Разрешите выполнять, товарищ капитан?

Подполковник Редников, вникнув в ситуацию, стал задумчивее сфинкса, поглаживал выпуклую чернильницу, похожую на лимонку.

– Сам-то как считаешь? – Он устремил на подчиненного придирчивый взгляд.

«Положение стандартное, – подумал тот. – Начальство в тумане. Достижение группы станет его достижением. Неудачи будут списаны на халатное отношение личного состава к выполнению своих обязанностей».

– Считаю, что шанс есть, товарищ подполковник. Причины исчезновения Кошелева пока не выяснены. Агентура противника, засевшая в городе, пока может и не знать о том, что мы накрыли диверсантов. Реагировать следует в любом случае. Нельзя игнорировать такую возможность. В случае неудачи мы ничего не теряем.

– Ну смотри. – Редников покачал головой. – Реагировать надо, я с тобой согласен. Но будьте осторожны, все продумайте. Давайте без шума, солдат не привлекайте, обходитесь своими силами. Не забывайте, что сегодня базарный день. На рынке будет много народа, и преступники попытаются затеряться в толпе.

Глава 3

Рынок гудел. Базарную площадь запрудил городской люд. Изобилие продуктов было делом далекого будущего, а пока страна недоедала. Близость фронта только обостряла это явление, но до голода не довела. Работала потребкооперация, в город поступали продукты из окрестных колхозов и совхозов. Мясо стоило дорого, народ покупал курятину, рыбу. Колхозники торговали зеленью, свежими огурцами, квашеной капустой, прошлогодней картошкой, имеющей весьма дряблый вид.

Покрикивали старьевщики. Граждане продавали поношенную одежду, книги, примусы, керосиновые лампы, разнообразную бытовую мелочь, отрезы ткани, вполне пригодной для пошива. День был выходной, рынок оказался переполнен. Горожане смотрели, приценивались. Шныряли подозрительные личности, присматривали, где и что можно стащить. Мелькали погоны военных, получивших увольнительные. Выстроилась очередь к торговцу махоркой. Он продавал ее стаканами, ссыпал в кульки, в карманы покупателей.

Осокин пристроился в конец очереди. Отсюда просматривалась северная часть базарной площади. Форму офицеры оставили в отделе, на базар пришли в гражданском. Старенький пиджак сидел на капитане свободно, под ним была затертая кофта с ненавязчивым рисунком. Глаза его блуждали по торговым рядам, запоминали лица покупателей.

Сзади пристроился пыхтящий мужик с худым мешком за плечом. Он приобрел ведро картошки, да так и стоял, не снимая мешок с плеча. Видно, что пуганый уже.

Прошел милицейский патруль в темно-синей униформе. Продавцы и покупатели делали постные лица, отворачивались.

Очередь продвигалась медленно. Торговец ссыпал остатки махорки в карман пехотному лейтенанту, побрел, хромая, к тележке, где лежал второй мешок.

Обстановка не менялась. Люди сновали туда-обратно. Худощавая торговка в платочке вступила в жаркий спор с покупательницей по поводу свежести сельдерея, выложенного на лоток. Суть ее возражений была элементарной. Не нравится – не покупай! Старушка интеллигентной внешности презрительно задрала нос и пошла дальше.

Старший лейтенант Моргунов в засаленной куртке поверх пятнистого свитера задумчиво рассматривал примус. Седовласый продавец уже не сомневался в том, что этот парень приобретет столь важную в хозяйстве вещь.

Перебирал потрепанные книги лейтенант Еременко. Вернее, делал вид. Цепкий взгляд из-под козырька кепки скользил по окрестностям.

Блуждал с беззаботным видом, сунув руки в карманы, Мишка Луговой, что-то насвистывал, поглядывал на товар, стал заигрывать с молодухой, торгующей семечками.

Перед началом операции Осокин сделал строгое внушение Островому. Никакой трагичности во взоре! Равнодушная мина, рассеянный взгляд. Можешь, мол, что-нибудь купить. Советские дензнаки у диверсантов водились, причем в приличном количестве и подлинные.

Островой держался, как уж мог. С рассеянностью у него все было в порядке. Он приобрел у хитроглазого субъекта несколько пачек «Беломора» – цена бешеная, но других не было, потом зачем-то бутылку мутного самогона. Формально тип с варикозными руками продавал старые плащи, а из-под полы толкал алкоголь. Свои покупки Островой не скрывал, таскал в сетке. Других приобретений он не делал, бесцельно слонялся между рядами. Ничто не мешало ему рвануть в ближайший переулок и раствориться в городе.

Но офицеры по данному поводу не беспокоились. Сломалось в нем что-то. Не требовалось быть доктором психологии, чтобы это понять. Плюс угроза, нависшая над близкими.

Время шло. Два часа уже было. Восемь минут третьего, а толку никакого. Осокина охватывало какое-то липкое разочарование. Чего и следовало ожидать, не бывает чудес!

Очередь продвинулась на пару человек. В затылок капитану пыхтел мужик с картошкой. Продолжалась базарная круговерть, беспорядочное броуновское движение, разноголосица. Пара пенсионеров с палочками вела ленивый диалог. Дескать, стоит ли брать эту странную капусту.

Островой поднял глаза. Взгляд его поплыл по толпе, достиг капитана СМЕРШ, поехал дальше, словно Осокин был пустым местом.

Городской рынок находился в центре района под названием Маковка, разбегавшегося по холмам над левым берегом Перстянки. Улочки здесь были узкие, кривые, взбирались на горки, падали в ямы. С вершин холмов открывался вид на извилистую реку, железнодорожный и автомобильный мосты. Дома в районе стояли скученно. Их стены, выходящие в переулки, зачастую не имели окон.

Базар находился на одном из немногих ровных участков. Площадь опоясывали облезлые трехэтажные строения. С юга вытекала улица Кирова, единственная в округе приспособленная для автотранспорта. Пешеходное движение там тоже было плотное. С севера в площадь упирались проулки, мощенные камнем.

Два двенадцать. Пора было сворачивать операцию, расписываться в собственном бессилии.

Мужик с рябым лицом толкал тележку с мешками, покрикивал, чтобы посторонились.

– Куда прешь, чудила?! Не видишь, люди здесь! – заорала тетка, которой колесо чуть не отдавило ногу.

Участилось броуновское движение.

Капитан внезапно вспомнил лето двадцать второго года, базар в городке под Тамбовом. Маленький Ваня Осокин приехал на рынок с отцом. Тот продавал последнего отощавшего поросенка. Врезалась в детскую память та поездка.

Колхозы тогда большевики еще не придумали, продукты в стране водились. Но годом ранее товарищ Тухачевский огнем и мечом прошелся по мятежной Тамбовщине. Он приказывал уничтожать крестьян, посмевших выразить претензии, расстреливать из пулеметов повстанческие отряды, обрушивать снаряды, начиненные химией, на деревни и поселки, после чего там невозможно было жить.

Мятеж был подавлен. В деревни снова нагрянула продразверстка. Как уцелел этот поросенок?

Кулаком отец не был, в мятеже не участвовал, даже воевал в Гражданскую на стороне красных, пока не потерял полноги. Иван запомнил, как торговался батя на базаре, махал руками, расписывая достоинства своего упитанного порося, а потом, украдкой ухмыляясь, прятал за подкладку деньги, вырученные за эту животину.

Вернулись они в деревню без приключений, а ночью в дом ворвались грабители, зарезали отца, выгребли все, что было, включая те самые деньги. Рыдала мать, засовывая онемевшего сына под кровать.

Закричали соседи и вспугнули бандитов. Мать с дитем они не тронули, но, убегая, перевернули бидон с керосином и бросили спичку. Часть дома удалось спасти, люди помогли.

Сотрудники милиции через пару дней наткнулись в лесу на эту банду, потеряли троих, но всех уничтожили, потому как пулемет с собой везли. В числе убитых обнаружился хороший товарищ отца, с которым он часто говорил по душам.

Мать скончалась через пять лет, когда пацан уже окончил восемь классов Он уехал к дядьке в город и пришел записываться в милицию, где его обсмеяли. Через день парень опять появился. Так он туда и ходил, пока не добился наконец своего. Капитан вдруг напрягся. Фигуранта заслонила медлительная старушка. Когда она отошла, он с кем-то разговаривал, при этом смотрел вниз. Это был мальчишка лет двенадцати в здоровенном картузе и мешковатом одеянии. Он забавно сморщил нос, что-то сказал Островому, мотнул куда-то головой, после чего развернулся и, независимо поплевывая, двинулся прочь. Островой повернулся и уставился на дальний проулок между смыкающимися зданиями.

Тут-то мужик с тележкой и закрыл весь вид! Да еще и встал, не мог протиснуться! Люди костерили его.

Подошла очередь Осокина. Продавец вопросительно уставился на него. Да какая теперь махорка?

Иван покинул очередь, не сказав ни слова, быстро зашагал прочь, лавируя между людьми. Оторопевший торговец смотрел ему в спину. Отъехал наконец мужик со своей клятой тележкой! Пацан пропал. А был ли он вообще?

Островой, помахивая сеткой с ценными приобретениями, направлялся к проулку. Покачивалась широкая спина. Он проявлял нерешительность, вроде шел, потом притормозил, словно обернуться хотел, спросить совета у своих опекунов, медленно двинулся дальше.

Осокина аж пот прошиб. Неужели сработало? Но при чем тут пацан? Рановато в таком возрасте вступать в ряды доблестной германской разведки.

Среагировали остальные члены группы, стали смещаться, глядя на командира. Кто-то толкнул его, проходя мимо, но вежливый попался, извинился. Осокин знаком приказал своим подчиненным не спешить, оставаться на месте.

Острового сейчас уведут, и что тогда? Вернется ли назад? Да куда он денется! Обязательно вернется. Как та кошка, которую отнесли подальше в лес и выбросили.

Предатель вошел в переулок. Он явно не хотел это делать. Но все же решился, исчез за углом. Что там? Колдобистый проход, дорога вниз, два поворота, выход на улицу Прибрежную, тянущуюся вдоль реки.

Капитан, стреляя глазами, ускорился, жестом приказал своим осмотреться. Тут обязательно есть люди противника!

Как быть, дать фигуранту уйти или брать того типа, который позвал его в переулок? Пожалуй, второе. Уж лучше синица в руках, чем журавль непонятно где.

Прошло секунд сорок с того момента, как Островой исчез за углом. Иван задел плечом водосточную трубу. Рука его машинально отогнула полу пиджака, расстегнула кобуру.

Проулок был узкий, метра два с половиной. Выбитая брусчатка, мусор, сорная трава пробивалась через камни. Дорожка забирала вниз, метрах в тридцати сворачивала вправо. Рослые каменные заборы с двух сторон, за ними облупленные здания, сплошные стены почти без окон. Как в каком-то южном городе или на мусульманском Востоке.

В переулке никого, только тело, корчившееся в крови. В трех шагах от него валялась сетка. Бутылка вдребезги, папиросы раздавлены.

Иван кинулся прыжками, выхватил пистолет. Убийца недалеко увел свою жертву, прошагал рядом с ней двадцать метров и ударил ножом.

Островой выгибался, подтягивал под себя ноги. Он смотрел в глаза контрразведчику, зажимая рану на животе. Кровь сочилась сквозь пальцы. Рот беззвучно открывался. Рана была глубокая, шансов не оставляла. Он сам это понимал, усмешка перекосила искаженное лицо.

– Алексей Егорович, все будет хорошо, – пробормотал Иван, склоняясь над умирающим. – Можете сказать, кто вас ударил? Медики скоро прибудут, вас увезут в больницу.

Островой уже не реагировал, затрясся в агонии. Взгляд его остановился, дернулась рука, ударила по брусчатке.

Со стороны базара в переулок вошли мужчина с женщиной. Дама попятилась, закрыла рот ладошкой. Мужчина выронил трость, стал ее поднимать, с его носа слетели очки.

– Военная контрразведка! – прорычал Осокин. – Всем назад, не заходить! Переулок закрыт!

Прохожие испарились.

Кровь отлила от лица капитана, ярость душила его. На ошибках учатся, но ведь именно такой ход событий был вполне предсказуем. Значит, местная агентура уже в курсе, что группа Федоренко накрылась медным тазом, а Острового используют органы!

Высунулся из-за угла Луговой, хлопнул глазами, а потом подошел, весь из себя унылый и расстроенный.

– Смелее, товарищ, не стесняйтесь! – съязвил Осокин. – Где ваша хваленая оперативность?

Луговой опомнился, пустился вприпрыжку, выхватил табельный «ТТ». Самое время махать кулаками после драки.

К месту убийства подбежали остальные офицеры. Островой уже отмучился, лежал в луже крови, тоскливо глядя в небо.

– Как же так, товарищ капитан? – Луговой схватился за голову. – Кто его, вы видели? Не пацан же прирезал.

– Пацан не мог, – изрек Моргунов. – Этот малолетка только прошептал ему что-то и убег в другую сторону.

– Судьба. – Еременко меланхолично вздохнул. – Свой своего прирезал.

– Ты еще про злой рок вспомни, – огрызнулся Осокин. – Луговой, давай туда! – Он ткнул пальцем вверх по переулку, где снова кто-то мялся, не решался войти. – Не пускать никого. Здесь место преступления. Пусть граждане другие маршруты ищут. Еременко, дуй вниз, на Прибрежную и закрой там проход. Моргунов с ним, опроси людей на улице. Кто несколько минут назад выходил из переулка? Там булочная, пара лавок, чистильщик обуви сидит. Кто-нибудь обязательно что-то видел. Как выглядел, во что одет, куда пошел. Их могло быть двое. Вперед! И патруль сюда!

Подчиненные разбежались. Иван перевел дыхание, прислонился к стене.

Как же быстро сработали эти сволочи. Знали, что на базаре Островой находится под наблюдением. Использовали мальчишку, который отправил фигуранта в переулок, понимали, что в запасе у них только несколько секунд. Фартовые ребята. Повезло им, что в проулке никого не оказалось.

Через пару минут к капитану контрразведки подбежали два милиционера. Оба достали пистолеты, вид имели растерянный, но боевой.

– Отставить! – Осокин вскинул удостоверение. – ГУКР СМЕРШ. Это наш покойник, но работать с ним придется вам. У нас некому. Один пусть останется здесь, другой вызовет оперуполномоченных, судебного медика. Осмотреть место преступления, сделать заключение по трупу, и чтобы ваше начальство рапортовало нашему. Есть вопросы?

– Товарищ капитан, а вы не больно ли много хотите?.. – начал было один, но второй толкнул его локтем, дескать, не связывайся.

Военная контрразведка еще не стала силой, вызывающей страх, но вставать у нее на пути уже мало кому хотелось.

– Мы все поняли, товарищ капитан, сделаем, – уверил Осокина этот милиционер.

– И укройте его чем-нибудь.

– Чем же мы его укроем? С себя снимем?

– Да мне плевать, – проворчал Иван и припустил вниз по переулку.

Узкая дорожка выходила на Прибрежную улицу. По ней ходил автотранспорт, здесь работали магазины. Хвоста на улице перед булочной сегодня не было, вся очередь поместилась внутри.

Лейтенант Еременко разбирался с какими-то мужиками, совал им под нос служебное удостоверение. Те что-то сказали ему и пошли прочь, пожимая плечами.

Моргунов опрашивал паренька с сапожной щеткой. Тот делал озадаченное лицо, что-то бурчал.

Неподалеку функционировала открытая чайная. Два сержанта жевали там пирожки и запивали их какой-то буроватой жидкостью, совершенно не похожей на чай. В шаге от этого заведения стоял газетный киоск, в нем зевала снулая особа с продолговатым лицом.

– Не понимаю, товарищ капитан. – К командиру подошел Моргунов. – Я сразу сюда прибежал, порхаю тут, как пчелка. Сколько времени прошло? Минут шесть-семь, не больше. Все как один твердят, что из переулка никто не выходил. То есть вообще, представляете?

– Это как?

– А вот как хотите, так и понимайте. Эти сержанты уже жевали, когда я подбежал. Тетка в киоске говорит, они давно сидят. По пирожку с картошкой съели, покурили, потом опять взяли. Я проверил. Они из комендантского взвода, увольнительная до вечера. Пожимают плечами, твердят, что никто не выходил. И тетка в этом уверена, и вон тот чистильщик.

– Еще раз всех опроси. Не может такого быть.

– Ладно, опрошу.

Как могли эти люди ничего не видеть? Сговориться всей компанией? Невозможно. Боятся последствий от тех, на кого укажут? А СМЕРШ они не боятся?! Скорее всего, эти люди действительно ничего не видели.

Подъехала милицейская машина, из нее высадились люди в форме и без. Еременко впустил их в переулок, сдал пост милиционеру.

Подкатил дребезжащий ГАЗ-4 с символикой медицинской службы. Санитары извлекли из машины носилки, тоже потянулись в переулок.

Моргунов провел очередной блицопрос и получил тот же результат. Сержанты с любопытством поглядывали на него. Снулая тетка высовывала голову из газетного киоска. Осокину так и хотелось ее отрубить.

Он сделал знак своим оперативникам. Пошли, бездельники!

В переулке было людно. Медики осматривали тело. Пожилой человек в очках обнюхал разбитую бутылку и пристально разглядывал брусчатку.

Капитану пришлось остановиться и ввести этих товарищей в курс дела.

– Все понятно, финский нож, – сделал заключение субъект с горбатым носом. – Удар в живот нижним хватом. Лезвие вошло почти прямо, значит, злодей одного роста с потерпевшим либо слегка повыше.

– Слышь, Кузьмич, ты чего там ищешь? – спросил у старшего товарища нетерпеливый молодой опер.

– Да подожди ты, – отмахнулся субъект в очках. – Преступник мог что-то оставить на месте преступления.

– Да что он мог оставить? Комсомольский значок? – сказал парень, перехватил тяжелый взгляд офицера контрразведки и осекся.

Место преступления теперь охраняла милиция.

Иван собрал своих людей у выхода на базарную площадь, обозрел их сконфуженные лица и произнес:

– Ладно. Я виноват не меньше вашего. Пацана все запомнили?

– Да, – сказал Луговой. – Лет двенадцать-тринадцать, коротышка, уши торчком, башку от рождения не мыл. А еще картуз на ней. У взрослого дядьки, видать, стащил.

Остальные согласно кивали. Пацана срисовали все.

– Так почему стоим? Живо искать малолетку. Он явно из местной шантрапы, на базаре вертится.

Пацан проявился минут через пятнадцать. Он и не думал прятаться.

Базарный день подходил к концу, торговцы сваливали в мешки нераспроданный товар. Число зевак и покупателей заметно сократилось. Часть торговых рядов уже опустела.

Осокин лично засек фигуранта. Местная шпана в возрасте от девяти до пятнадцати лет пристроилась на лестнице, ведущей в полуподвал. Мальчишки курили через одного, весело обменивались впечатлениями от прошедшего базарного дня.

Тот самый пацан был явно своим в этой компании. Он пускал дым кольцами, ржал, как жеребенок, сыпал матерками вперемежку с феней и при этом бдительно поглядывал по сторонам, то есть был уже пуганый.

На другой стороне базарной площади объявился милицейский патруль. Мальцы тут же напряглись и стали по одному исчезать.

Иван из-за киоска наблюдал за своим подопечным. Тот тоже отклеился от поредевшей компании, сунул руки в карманы и юркнул в ближайший переулок. Факт агрессии со стороны незнакомого дядьки он не проглядел бы. Мальчонка был глазастый.

Переулок выходил на улицу Кирова, больше там свернуть было некуда. Напрямую пацан добрался бы быстрее, но, наверное, уже обзавелся инстинктом, который заставлял его избегать общественных мест. Значит, этот шкет не раз имел терки с милицией.

Бегать за ним и смешить народ капитану контрразведки СМЕРШ вовсе не хотелось. Он зашагал по Кирова, юркнул в проулок, перехватил по пути подозрительный взгляд пожилой женщины.

Когда пацан, насвистывая, вылупился из-за угла и направился к выходу на улицу, на углу его поджидало прелюбопытное зрелище. У какого-то мужика развязался шнурок на ботинке. Он отвернулся к стене, нагнулся и неловко возился с ним. Из его заднего кармана призывно торчал кошелек. Пройти мимо всего этого не смог бы даже самый честный человек на свете!

У мальчишки загорелись глаза. Он сбавил ход, осмотрелся, стал на цыпочках приближаться к этому типу, потянул тонкими пальцами кошелек, из которого Осокин на всякий случай заранее удалил все деньги. Медлить было опасно. Пятки засверкают, не догонишь. Осокин резко повернулся, схватил пацана за запястье. Клюнула золотая рыбка и попалась!

Малолетний преступник взревел благим матом, стал извиваться, слезы брызнули из его глаз. Он метался взад-вперед, насколько хватало вытянутой руки, даже сделал круг вокруг капитана, словно хоровод водил вокруг елочки. Но тот держал добычу мертвой хваткой.

– Мужик, отпусти, что я тебе сделал?! – провизжал малолетка.

– Кошелек пытался стянуть, граждане, – объяснил Иван паре, проходящей мимо, и в качестве доказательства похлопал себя по заднему карману.

Мужчина понятливо кивнул. Женщина сглотнула, прижала к груди облезлую сумочку.

– Ничего я не пытался! – взвился мальчишка. – Врет он все, люди добрые! Шел себе, никого не трогал. Мы в городки играли, вот домой возвращаюсь. Чего тебе надо, мужик?

Осокину пришлось стукнуть его по затылку, чтобы сбавил громкость. Шансы на исправление у ребенка имелись, мал еще был, не закоренел.

Пара торопливо прошла мимо. Женщина оглянулась.

Иван перехватил мальчишку за шиворот, втащил в переулок. Тот отбивался, пытался засадить ногой по причинному месту. И ведь чуть не преуспел в этом! Глаз да глаз за такими детками!

Вторая затрещина выполнила свою воспитательную функцию. Пацан икнул и прекратил сопротивление. Он ежился, втянул голову в плечи, смотрел волчонком, явно ожидал удобного момента, чтобы смыться.

– Все, ша, малек! – Иван встряхнул податливое тельце и прислонил к холодной стенке.

Свободной рукой он достал из кармана удостоверение, сунул огольцу под нос.

– Читать умеешь, мелочь дворовая? Я не из милиции. Военная контрразведка. Слышал про такую?

– Ух!.. – Пацан обмяк и по-настоящему испугался.

Осокину было приятно. Контрразведке СМЕРШ без году неделя, а про нее слышали даже пацаны в подворотне.

– Мужик, так ты не из милиции?

– Молодец, грамоте обучен. Значит, не такой пропащий. А теперь давай побеседуем. Останусь доволен нашим общением, свалишь на все четыре стороны. Будешь байду гнать, сдам настоящим ментам, и окончание этого дня ты встретишь за решеткой. Ближайшие годы будешь не в городки играть, а в козла тюремного. Никогда не играл? Не бойся, это со спичечным коробком. Нормальная перспектива?

– А чего я сделал-то? – заныл отрок. – На арапа меня взял, да? Чего сидел тут, выставил свой лопатник? Как я мимо-то пройду?

Действительно, как устоять перед таким соблазном? Мертвый не выдержит.

– Ладно, замяли. Будешь паинькой, ничего тебе не сделаю. Отпускаю тебя, но если дернешься, попытаешься сбежать, то я знаю, где тебя искать, и ответами на вопросы ты уже не отделаешься.

Пацан почувствовал свободу, дернулся, но передумал, кусая губы. Под глазом у него заживал синяк, немытые волосы смялись под картузом. Но в принципе не бродяга. На штанах недавние заплаты, ботинки чинены. Значит, дом имеется и мамка какая-никакая.

– Давай говорить, губошлеп. Имя-то у тебя есть?

– Лехой кличут. Павлушкин моя фамилия. А что?

– Ты на базаре к фраеру подвалил… – Осокин в трех словах описал внешность Острового. – Сказал ему что-то и смылся. Колись, что ты ему говорил и кто тебя надоумил.

– Да я уж не помню. – Парнишка как-то скукожился, стал покрываться пятнами. – Разве все упомнишь, мужик? Базарный день, то да се, к одному подойдешь, к другому. С этим перетрешь, с тем потрещишь.

– Деловой ты парень, свой во всех приличных компаниях. Только гусей мне не гони, договорились? Тот фраер, к которому ты подвалил, уже труп и в морге лежит. Ножиком его в переулке прирезали. А туда ты его отправил. Вникаешь в расклад? Не передам я тебя ментам, Леха. Мы своим ведомством с тобой управимся. Радуйся, что мал еще и законы советского государства к тебе снисходительны. В детдом хочешь?

– Эй, мужик, какой детдом? – Пацан неудержимо превращался в перепуганное пятнистое существо. – У меня же мамка живая.

– Далеко на север поедет твоя мамка. Лес рубят, щепки летят. Политика нынче такая. Влип ты в опасное дело государственной важности, Леха, так что не обессудь, придется мамане отвечать за твои прегрешения. Будешь говорить?

– Да буду я. – Пацан затрясся. – Чего ты пугаешь меня, мужик, я пуганый уже. Взгляд у того дядьки был хреновый. Он вроде улыбался, добренького изображал, а так смотрел, что меня чуть не вывернуло. Бродил я себе по рынку, не трогал никого, а этот лапу положил мне на плечо, смотрит, лыбится и говорит так ласково: «Заработать хочешь, шкет?»

– Как он выглядел?

– Да военный. Звезды у него на погонах. – В воинских званиях Леха явно не шарил.

– Сколько звезд на каждом погоне? – спросил Иван.

Пацан задумался, потом растопырил пятерню, еще немного поразмыслил и загнул большой палец.

– Да, четыре. По две вдоль и поперек.

– Капитан, – подсказал ему Иван. – А петлицы какие?

– Мужик, я тебя не понимаю. Ты по-русски говори…

– Ладно. Итак, поймал он тебя и что сказал?

Леха как-то воровато посмотрел по сторонам и проговорил:

– Рубль, дескать, хочешь заработать? На, держи, да не вздумай свалить. Я тебя из-под земли выну и голову оторву. Показал он мне на хмыря, который у прилавка терся. У него еще авоська в руке была с бутылкой и куревом. Мол, подойди, скажи: «Это не вы спички обронили?» Пусть он идет вон в тот переулок, да сразу, нечего в носу ковырять. Кореша будут ждать в переулке, базар у них есть. А сам, мол, за ним не ходи, вали на хрен, если в тюрягу не хочешь. Мужик, вы чего все сегодня?.. Это не я к нему, он ко мне подошел. Ну забрал я рубль и сделал, что этот тип просил.

– Внешность описывай.

– Кого? Хмыря с сеткой?

– Не нужен мне хмырь с сеткой, – заявил Осокин. – Он в морге, на него можно и так посмотреть. Капитана описывай, да только баки мне не вколачивай.

Леха зажмурился, затаил дыхание. Он извлекал из своей неокрепшей детской памяти образ человека, напугавшего его. В этом субъекте не было ничего необычного кроме неприятного взгляда и слишком уж ласковой улыбки, леденящей кровь. Ростом чуть выше среднего, осанистый, русоволосый, лицо немного удлиненное, гладко выбритое и какое-то незапоминающееся. Внимание привлекают глаза, а остальное вылетает из памяти.

Леха был настолько испуган, что искренне хотел помочь, но ничего нового так и не сказал. Он выполнил поручение, отбарабанил хмырю с авоськой то, что должен был. Тот выслушал мальчишку и сказал, что спички не его. Лехе показалось, что он слегка испугался, как-то замешкался.

Тут еще мужик со своей тележкой. Он пер как танк, закатив глаза.

Леху отнесло куда-то вбок, но он заметил, что капитан, одаривший его рублем, первым шагнул в переулок. Следом за ним двинулся этот хмырь с авоськой.

«Выходит, он же и убил, – размышлял Осокин. – Разделение труда в этом деле не прослеживается. Окажись посторонние тогда в переулке, этот гад уж как-нибудь выкрутился бы, увел бы Острового подальше, зубы заговорил, свои, как-никак, люди. Убил бы потом, в другом месте. Но в переулке было пусто. Очень удобный момент.

Ниточка была слабая. Капитан, конечно, ряженый. Вряд ли он имеет отношение к Красной армии. Сейчас в форме, через час окажется в штатском и будет выглядеть совсем иначе. Ведь первое, что бросается в глаза, – именно форма».

– Ладно, ступай с богом, Леха Павлушкин. И мой тебе добрый совет. Завязывай с этой жизнью. В школу ходи, учись нормально, мамке помогай по хозяйству. Закончится война, чтобы нормальным человеком стал. Помни, секретные органы с этого дня будут пристально за тобой следить. Если что вспомнишь или по другой причине надо будет, приходи на Центральную, двадцать четыре. Спросишь капитана Осокина.

Мальчишка удалился как-то боком, забыл, что шел в другую сторону, не спускал с капитана глаз. А вдруг передумает или в спину пальнет?! Потом он развернулся и припустил к повороту.

А навстречу шел Луговой, получивший приказ найти и изловить Леху. Михаил оторопел, глаза его чуть не вывалились из орбит. С торжествующим воплем он бросился на пацана и схватил его за шиворот. Своего командира Луговой еще не заметил.

Пацан мучительно завыл, задергался. Что, опять?! Михаил треснул по многострадальному затылку. Леха извернулся и врезал ему пяткой по ступне. Луговой взревел, стал вытрясать пыль из отрока и только сейчас обнаружил командира, который как-то странно вздрагивал и держался за живот.

– Товарищ лейтенант, оставьте его, пусть идет! Мы уже поговорили! – заявил он.

Луговой захлопал глазами и неохотно отпустил добычу. Леха воспользовался моментом, вторично двинул ему по ноге и кинулся за угол. На лейтенанта было больно смотреть. Лицо его пошло пятнами, он чуть «ТТ» не разрядил в спину мальчишки!

Осокин досадливо сплюнул. Нерасторопность подчиненных подчас бесила его. Мало того, что валенки, так еще и все на одну ногу.

Глава 4

– Начнем с того, товарищи офицеры, что поздравить вас не с чем, – начал Иван, собрав группу вблизи базарной площади. – Достижения скромные, да и к тем вы имеете лишь опосредованное отношение. Через три часа собираемся в отделе. Моргунов, опять идешь на улицу Прибрежную, опрашиваешь людей. Убийца не мог раствориться бесследно. Луговой, Еременко, вернуться на улицу Баумана, опросить соседей. Не думаю, что Кошелев возвращался туда, но всякое возможно. Потом идете в контору потребсоюза, где он работал, опрашиваете коллег. Привычки, друзья, знакомые. Подозрительных задерживать и доставлять в отдел. Не будет результата, начнем разработку Гусинского и Гладыша. Эти двое хоть и не на первых ролях, но тоже могут что-то знать.

– А вы чем займетесь, товарищ капитан? – полюбопытствовал Луговой.

– А я должен отчитываться перед тобой? Марш работать!

Странные мысли шевелились под темечком капитана контрразведки СМЕРШ. Он снова вошел в переулок со стороны базарной площади, медленно двинулся вниз, прижимаясь к облупленному фундаменту.

Тело увезли, оцепление сняли. Осталось кровавое пятно на ущербной брусчатке. Прохожие обходили его, поглядывали с опаской. Их в переулке было немного.

Мысль у Осокина возникла действительно странная. А ведь убийца мог и в самом деле не выходить из переулка.

Иван еще раз осмотрелся. Справа каменный забор, за ним впритирку два здания, построенные почти без просвета. Сюда убийца вряд ли подался. Ограда высокая, фасады выходят на базарную площадь.

Слева тоже каменный забор метра под два с половиной. Из-под него пробивалась чахлая растительность. Там валялся всякий мусор.

Жилые дома тоже упирались в него, но на одном участке расступались. Над гребнем ограды, обвитым ворохами дикого винограда, высились кроны деревьев. Крохотный садик виднелся на той стороне.

Наверх по переулку хромал пожилой мужчина в полувоенном френче. Постукивала трость. Зрение у товарища было неважное, он носил очки в толстой оправе.

Иван дождался, пока этот человек пройдет, перешел на другую сторону. Кровавое пятно уже подсохло, перешагнуть его труда не составило. Хромой гражданин удалялся прочь. Других людей в переулке не было.

Осокин опустился на корточки, осмотрел узкую полосу земли между брусчаткой и забором, поднялся, сместился правее. Его мысль работала в правильном направлении! На глине между высохшими кустиками отпечаталась подошва сапога. В полуметре виднелся еще один след. Человек расставил ноги перед прыжком.

Милиция при осмотре не заметила или значения не придала. Но для того и существует контрразведка, чтобы видеть то, чего никто не замечает.

В отпечатках не было ничего примечательного. Средний размер, типовой рисунок. Носки вдавились сильнее, чем подошвы – нормальное дело при прыжке.

Переулок был пуст. Высказать свое удивление тем, что произошло дальше, оказалось некому.

Иван подпрыгнул, зацепился за гребень, подтянулся, со второй попытки забросил ногу. Упражнение оказалось непростым. Такое не каждый осилит.

Он свалился в колючий куст и мысленно похвалил себя за то, что не надел форму. Чертыхаясь, отряхивая налипшую листву, капитан выбрался на тропку между яблонями и оказался во дворике, где стояла покосившаяся беседка. За ней дощатое крыльцо, открытая веранда кирпично-деревянного двухэтажного дома.

– Опять?! Что же ты делаешь, басурман проклятый?!

Со ступеней скатилась возмущенная женщина в фартуке. Она размахивала поварешкой. Из открытого окна доносился галдеж в исполнении нескольких дам. Там расположилась, по-видимому, группа поддержки.

– Как тебе не стыдно? – орала тетка. – Во что цветник превратил, алкоголик проклятый?! Вот сейчас как двину поварешкой, а потом милицию вызову! – Она махала перед носом контрразведчика помянутой кухонной принадлежностью.

Хорошо еще, что собаки у нее не было.

Ключевое слово в коротком, но страстном монологе было «опять».

Осокин попятился, чтобы не попасть под горячую руку, извлек из кармана удостоверение. Красная корочка немного остудила пыл этой особы.

– Прошу прощения, мадам. Поправьте меня, если я не прав. Ведь к вам подобным образом сегодня уже приходили, да? Скажем, пару часов назад? Посмотрите внимательно, я похож на него? Капитан Осокин, военная контрразведка. Посмотрели, убедились? Уберите от моего носа, если не трудно, свое грозное оружие. Спасибо. Теперь найдется для меня местечко в вашем сердце?

Дама как-то сникла, спрятала за спину поварешку.

– Да, это были не вы. Но почему?.. – Женщина пыталась подобрать нужные слова.

– Так надо, – строго сказал Осокин.

Дама кивнула, сделала понимающее лицо.

– Вот и отлично. Как к вам обращаться?

– Роза Сигизмундовна.

– Хорошо, пусть так. Обойдемся без протоколов, вызовов на допрос и тому подобных формальностей. Только говорите правду.

Женщина чуть не задохнулась от возмущения. Она всю жизнь говорила правду, только правду и ничего, кроме правды! Да, примерно два часа назад услышала шум, выбежала на крыльцо. Мужчина в военной форме, наглый как танк, спрыгнул с ее забора, затоптал клумбу с розами, порвал виноград и как ни в чем не бывало зашагал мимо дома. Но Роза Сигизмундовна его засекла, выбежала на крыльцо, покрыла отборной бранью.

Приметы незнакомца совпадали с описанием, данным Лехой. Мужчина широко улыбался, просил прощения, картинно прижимал руки к груди. Дескать, путь срезать решил, здесь короче. Ничего себе, короче! Это что, проходной двор?

Так она и заявила незнакомцу. Тот обезоруживающе улыбался, потом посмотрел по сторонам, нагнулся, словно собрался что-то вынуть из голенища, но передумал, обогнул женщину и быстро двинулся к калитке на другой стороне дома.

– Что именно он чуть не вынул из голенища? – спросил Иван.

– А я знаю? – Роза Сигизмундовна пожала плечами. – Может, ничего не хотел, так, ногу почесал. Алевтина Яковлевна, соседка моя, с веранды высунулась и тоже обложила его. Она ведь так любовно опекала свой розарий!

Похоже, тетушку можно было поздравить со вторым днем рождения. Она почувствовала неладное, забеспокоилась, стала что-то выспрашивать.

«Потерю времени надо компенсировать, – подумал Иван, отстранил женщину и заспешил к калитке. – Молодец, просчитал правильно, и что с того? Хоть на шаг продвинулся в расследовании?»

Был четвертый час пополудни, когда он хлопнул калиткой и узкой параллельной улочкой спустился на уже знакомую Прибрежную. Как ни странно, там было все то же самое – газетный киоск, чайная, чистильщик обуви, но теперь не слева, а справа, метрах в семидесяти.

По левую руку находился районный отдел НКВД. У забора прохаживался часовой с отличительными знаками того же ведомства.

Выбора у Осокина не оставалось. В данной точке не было ни магазинов, ни кафе.

Часовой насторожился, когда к нему приблизился незнакомец, приподнял ремень автоматической винтовки Симонова, свисающей с плеча.

– Стоять, гражданин, стрелять буду! Что надо?

– Да стою уже. Военная контрразведка, капитан Осокин. – Он продемонстрировал корочки.

Часовой поколебался, вытянул шею, сравнил лицо предъявителя с его фотографическим изображением.

– Что надо? – повторил боец.

Упрекать человека в непочтительном отношении к старшему по званию было глупо. Часовой – царь и бог на вверенной территории.

– Три часа назад стоял, разумеется, не ты.

Часовой кивнул.

– Зови начальника смены. Дело важное, промедления не терпит. Да убери от меня свою винтовку. Не нужны мне ваши секреты.

«Своих полный кузов», – невесело подумал Иван.

– А вы отойдите, – заявил часовой и отправился к калитке – вызванивать начальника караула.

Тут к Осокину подошел Моргунов. Он в десятый раз опросил людей на этой улице, но до отдела НКВД добрался только сейчас, сделал почтительное лицо, выслушал объяснения командира.

– А сами вы до этого, конечно, не додумались, – заявил Осокин. – Командир за вас должен мыслить и делать. А вы у нас для красоты.

– Так мы еще только учимся, товарищ капитан.

– Боюсь, доучиваться вам придется на том свете.

Прибежал, поддерживая кобуру, лейтенант войск НКВД по охране тыла. Парень оказался сообразительным, и через пару минут на улице возник заспанный боец с оттопыренными ушами.

– Рядовой Панкратов, – неуверенно представился солдат.

Панические мысли блуждали по сморщенному челу. Где прокололся? Он выслушал мужчину в штатском, обладающего такими вот корочками, облегченно перевел дыхание и, как ни странно, все вспомнил.

Три часа назад Панкратов нес службу по охране объекта. Развлечений никаких, слева забор, справа забор. Одно удовольствие – провожать глазами прохожих. Переулок, интересующий товарища капитана, рядом находится, через дорогу. По нему мало кто ходит. Оттого солдат и вспомнил фигуранта.

Вышел тот примерно в указанное время. На циферблат рядовой Панкратов не смотрел. Приметы этого субъекта совпадали с описанием, данным Лехой Павлушкиным и Розой Сигизмундовной. Капитанская форма, сапоги, фуражка. На форменных штанах выше голенищ пятна грязи и прилипшие ветки.

Офицер отряхнулся, нагнулся, просунул пальцы в сапог, поправил там что-то. Видимо, портянка у него сбилась. Потом капитан как-то странно посмотрел по сторонам и повернул влево. Он обнаружил, что часовой на него уставился, не смутился, изобразил улыбку и небрежно козырнул, чего по уставу и не требовалось. Панкратов еще подумал: где он лазил, что так испачкался?

– Туда пошел? – Осокин показал в западном направлении.

– Так точно, туда, – подтвердил наблюдательный боец. – Машина его ждала вон там, перед кустами и подстанцией.

У Осокина екнуло сердце. Неужели удача решила подразнить их? Моргунов учащенно засопел ему в затылок.

– Так, товарищ Панкратов, а теперь вспоминай подробно, со всеми деталями. Любая мелочь может быть полезна. В какую сторону был развернут капот?

– Сюда, товарищ капитан. Я сразу эту машину подметил, когда на пост заступил. «ГАЗ-4», убитый такой, на левой фаре трещина здоровенная, мне даже отсюда ее было видно. Крылья ржавые, капот ржавый. Цвет обычный, серо-зеленый, кузов брезентом затянут. Окна в кабине грязные.

– Номер не заметил?

– Нет, на номер внимания не обратил. Вот кабы знал, что вы будете этой машиной интересоваться, тогда бы вызубрил. Там шофер сидел, постоянно ерзал, курил. Лицо обычное, небритое, кепка на башке, лет сорок ему. Капитан до машины дошел, сел в кабину. Они мимо меня проехали и дальше по улице покатили, уж не знаю, куда именно. Да, задний бампер у машины отвалился, там, где номерной знак. Он проволокой был притянут.

А вот это уже был результат! По крайней мере, расследование не упиралось в тупик.

– Это все, Панкратов? Больше ничего не вспомнишь?

– Кажется, все, товарищ капитан. Номер сзади был грязью заляпан, а то я, может, и запомнил бы его. В кузове не было никого, тент сзади болтался, пустую лавку было видно.

– Молодец, Панкратов! Лейтенант, поощрите бойца за наблюдательность.

Начальник караула соорудил скептическую мину, но спорить не стал, покладисто кивнул.

Осокин схватил за рукав впечатленного Моргунова, повлек на другую сторону дороги.

– Быстро собирай наших, Павел! – распорядился он. – Хватит им барышень из потребсоюза окучивать. Время еще не позднее, ищем машину. Она не иголка.

Изделие Горьковского автозавода с поврежденной фарой и оторванным бампером было найдено через два часа. Автомобиль числился за овощной базой на улице Неглинной, обслуживающей армейские столовые и расположенной на городской окраине.

На базу контрразведчики нагрянули всей группой, на стареньком «газике». Еременко остался у входа, остальные направились внутрь. Рабочий день в военное время был не нормирован, многие сотрудники этого учреждения ночевали на рабочих местах. Счастье уйти домой выпадало не всем.

Искомая машина стояла во дворе. Приметы совпадали. В городе вряд ли имелась вторая такая же.

Директор базы испуганно протирал очки, потом схватился за бумаги. Из них следовало, что данная единица автотранспорта была закреплена за водителем Грищенко Павлом Леонидовичем. Взволнованный директор тут же вывалил на этого гражданина тонну грязи. Мол, нерадивый, безответственный, необязательный, любит выпить. Давно имелись подозрения, что с этим мужиком что-то нечисто. Вот и сегодня утром он выполнил срочный заказ, потом принял груз, отвез партию картошки на Елисеевские склады и пропал. Вернулся через три часа, что-то мямлил про поломку карбюратора, будто бы стоял, устранял дефект и сделал это, поскольку хорошо разбирается в автомобильных механизмах.

– Кто его знает, товарищи, – проговорил директор. – Может, он и впрямь где-то стоял, сломался. У нас ведь техника ужасная, дышит на ладан, получаем то, что в армейских структурах уже нельзя эксплуатировать по причине изношенности.

– Где Грищенко?

– Надо посмотреть. Он где-то здесь. – Глаза директора плутовато бегали. – Нет, мог, конечно, уехать на крановый завод, где со вчерашнего дня дислоцируется танковый батальон.

К сожалению, страх советских граждан перед органами еще превалировал над их сознательностью. Но зачастую первое было действеннее второго.

Солнце еще не село, но краски дня блекли и гасли, когда контрразведчики схватили гражданина Грищенко под руки и доставили в отдел.

На человека было жалко смотреть. Мужчине было в районе сорока. Он съежился на стуле, трясся, боялся поднять глаза.

Капитан смотрел на него с резонным скепсисом. Что-то тут не сходилось. Грищенко явно не был образцовым гражданином Советского Союза, передовиком труда и верным ленинцем, но и на роль пособника фашистских шпионов тянул с трудом. У Осокина возникло печальное чувство, что все придется начинать заново.

– Итак, гражданин Грищенко, будем признаваться в подрывной деятельности в пользу фашистской Германии? – Осокин устремил на задержанного убийственный взгляд.

Тот затрясся еще сильнее, яростно облизывал пересохшие губы.

– Гражданин начальник, да вы что! Да я бы никогда… хоть у кого спросите, я бы не стал этим заниматься. – Скупая мужская слеза поползла по небритой щеке, зависла на подбородке, как дождевая капля. – Вы хоть разберитесь, гражданин начальник. Я порядочный советский человек, у меня два брата в Красной армии. Один погиб под Ростовом. Самого не берут из-за болезни легких, я уже в военкомате все пороги обил. У меня жена… бывшая, двое детей, одному четырнадцать, другому шестнадцать.

– Ладно, не скули. – Иван поморщился. – Давай разбираться, гражданин Грищенко. Кого ты сегодня возил? Помнишь? Форма капитана Красной армии, доброжелательная улыбка. Этот человек – немецкий шпион. Сегодня днем он совершил убийство, причем с твоим косвенным участием. Будешь говорить правду?

– Да не делал я ничего! – выкрикнул Грищенко и закашлялся.

У Осокина возникло желание похлопать его по спине доской, да посильнее.

– Правда ничего не делал, гражданин начальник. Богом клянусь, хоть кем! Не хотел я этого, бес попутал, в искушение ввел.

– Давай без этого. Бог, бес, искушение. Ты сам кузнец своего несчастья, Грищенко. Нечего сваливать собственные грехи на всякие мистические сущности. Излагай понятно, без этих штучек.

– Да-да, хорошо. – Грищенко энергично закивал. – Я ведь сразу чувствовал, что не надо этого делать, неправильно это, но соблазнил, гад. Порядочным человеком поначалу показался, но потом не понравился. Отвез я груз на Елисеевскую базу, выехал из ворот, хотел на Неглинную возвращаться. Курево закончилось, дошел до киоска. А когда в машину возвращался, он меня и выловил, капитан этот. Подходит такой, улыбается, прикурить дает. Еще и пошутил. Мол, у тебя такси, товарищ? Нет, говорю, не такси, а грузовой государственный транспорт. Он смеется. Потом предлагает, покатай, мол, по городу пару часов, неохота пешком ноги сбивать, а много дел надо сделать. И деньги показывает – целых двадцать пять рублей. У меня аж дыхание перехватило. Детишки же голодные, да и одежду им надо покупать, старая износилась. А что делать надо, спрашиваю. Да свозить по нескольким адресам, просто посидеть в машине и подождать. За два часа обернемся. А как закончим, рассчитаюсь. И авансом мне пятерку сует. А я же человек грамотный, не лыком шит. Покажи документы, говорю. Он смеется и показывает. Вот офицерская книжка, вот вещевая, вот продуктовая, вот командировочное предписание из штаба Пятой армии. Я, честно сказать, не всматривался. Но вроде по снабжению он, и на Елисеевские склады приехал не просто так, а по делу. Примаков его фамилия. Зовут Денис, а вот отчество не помню.

– И вы поехали кататься с офицером Красной армии Примаковым. Невзирая на рабочий день и сверхсрочные государственные надобности.

– Говорю же, бес попутал, гражданин начальник. На деньги повелся, каюсь, виноват. А он еще подначивает. Мол, можем и за полтора часа справиться, если резво возить будешь.

– И где вы катались?

– Так это самое. – Грищенко утер обслюнявленный рот. – Поначалу в частный сектор в окрестностях кладбища поехали. Я на улице Тополевой ждал, а Денис – он разрешил себя так называть – в овраг спустился, а минут через десять вернулся. Сказал, что бывшему однополчанину передал посылку от матери. Тот инвалидом стал, из армии его комиссовали. У него и впрямь сперва какой-то сверток был, а вернулся он без него. Потом мы на Завьяловскую поехали, а это другой край города. Там бараки, а за ними засекреченный военный объект. Это Денис так сказал и добавил, что нечего мне там высматривать. Я должен остановиться за последним бараком. Можно подумать, мне эти секреты очень нужны. – Грищенко обиженно пожевал губами. – Он вернулся через полчаса, когда я нервничать начал, молчаливый такой, задумчивый, как в воду опущенный. А мне-то что до его задумчивости, верно? Куда поедем, говорю. Пора заканчивать. Тут он встрепенулся, посмотрел как-то странно. До Прибрежной, говорит, долго ехать? Последний адрес. Там малость подождешь. Ничего себе малость. Я встал на Прибрежной, у подстанции, и битый час там проторчал. Вернулся он какой-то возбужденный, глина на сапогах, плюхнулся в машину. Все, говорит, на Лазурную отвезешь, и свободен. Лазурная – это почти в центре, там дома красивые, их еще до революции строили. Ну и повез его на Лазурную. Он у тридцать второго дома вышел, там рядом большой гастроном раньше работал. Рассчитался, не обманул, правда, как-то поглядел на меня напоследок, помялся…

– Вы в людном месте остановились? – перебил Осокин.

– Ну да, еще какое людное. Мимо колонна солдат проходила. Они что-то девчонкам кричали, когда те из столовой швейной фабрики выходили. В общем, подумал он и ушел.

– Повезло тебе, Грищенко. Этот тип мог бы и ножичком тебя пырнуть в качестве премии. Но не надейся, это не смягчает твою вину.

Грищенко смертельно побледнел и услышал:

– И что с тобой делать, Павел Леонидович? Содействие шпиону ты оказал, ценной информации следствию не предоставил. А мы, между прочим, полдня драгоценного времени на тебя потратили. Пусть не пулю, но хороший срок ты заслужил. Сам понимаешь, чем светят твои похождения, помноженные на законы военного времени. На Лазурной сотни граждан обитают. Ты уверен, что он к месту жительства вернулся, а не куда-то еще? Неужели фашистский агент такой дурак, что рядом со своим домом попросил остановить?

– Постойте, я же не все сказал. Ушел он, значит, а я даже не посмотрел, в какую сторону. Глянул на часы. Около трех, на базу успеваю. Там как раз после обеда накладные раздают и путевые листы выписывают. Быстро покурил в кабине, окурок выбросил…

«Деньги пересчитал», – подумал Осокин.

– В общем, собрался, но пришлось вперед проехать и на перекрестке развернуться. Раньше негде было, дорога узкая. Назад возвращаюсь, несколько домов проехал. Вдруг вижу, этот капитан идет. Он впереди был, не видел, что я сзади подъезжаю, посмотрел по сторонам и направо, в подворотню свернул. Я еще подумал, что вот тут он и живет. Сами посудите, гражданин начальник, кабы он туда по делам приехал, то зачем меня отпустил?

Утверждение было спорное, вариантов имелось множество. Но версия Грищенко казалась Осокину вполне рабочей.

– Где это? Объясни подробно.

– Перекресток Лазурной и Октябрьской, ехать в западном направлении, справа останутся четыре дома, включая особняк бывшей купеческой гильдии. В подворотне узкий проезд. Но машина там в принципе пройдет.

– Я знаю, где это, товарищ капитан, – заявил лейтенант Еременко. – Там действительно особняк купца-мироеда Крупинина. Его разбойники убили, а безутешная вдова пожертвовала дом купеческой гильдии. Но это было давно и неправда. Еще в двадцатых годах залы на квартиры разбиты были, чтобы пролетариат в них жил. В глубине квартала жилые дома. Его еще маленькой Одессой зовут. Подворотня, куда свернул Примаков, – это тупик, там два жилых здания, и все.

– По коням! – приказал Осокин. – Взять оружие, идем в гражданской одежде.

– А как же я, гражданин начальник? – взвыл Грищенко.

– А ты пока в камере отдохни, подумай над своим поведением. Ничего, Грищенко, другие сидят, и ты посиди, от тебя не убудет. Вернемся, решим твою непростую судьбу.

– Товарищ капитан, закрутили вы нас, времени не было доложить, – уже в машине вспомнил Еременко. – Мы с Мишаней всю контору потребсоюза обшарили, людей опросили. Кошелев экспедитором работал, грузы сопровождал, по несколько раз в неделю куда-то смывался. Хороших знакомых в конторе у него не было, не любил он дружбу водить, хотя особо вредным тоже не считался. Ни то ни се. Не курил, не выпивал, с женщинами не якшался, хотя свечку ему, понятно, никто не держал.

– Ты говоришь о нем в прошедшем времени, – подметил Иван.

– Так о покойных только так, – вступил в беседу Луговой. – Нет их уже и никогда не будет. Мертвого Кошелева нашли в частном секторе на улице Тополевой.

– Минуточку! – Иван возбудился, чуть не наехал на бордюр и едва сумел вывернуть баранку. – Согласно показаниям Грищенко, на Тополевую он возил капитана Примакова. Тот отсутствовал минут десять.

– Труп нашли бдительные горожане примерно в пять часов вечера, – сказал Еременко. – Он еще не протух, но уже и не был свежим огурчиком. Несколько часов пролежал в овраге, выходящем на задние дворы. Видимо, вывели его, чтобы поговорить, и нож под ребро. Откуда именно вывели, милиция выясняет. Там несколько дворов. Паспорт был при нем, фото совпадает с оригиналом, оттого и был сделан вывод, что это Кошелев. Дежурный по райотделу позвонил нам, вспомнил, что мы интересовались этим гражданином. Полагаю, все глухо, никаких следов…

– Подожди, давай-ка построим логическую цепь, – перебил его Осокин. – Явочная квартира на Баумана проваливается, и Кошелеву приходится делать ноги. Предположим, его поселяют на Тополевой, где имеется еще одна конспиративная нора. Но агент уже отработан, не представляет ценности и может быть опасен. Наши противники знают, что Кошелева мы ищем и когда-нибудь найдем. Уводить его за линию фронта накладно и рискованно. Принимается решение его убрать как негодный материал. В практике абвера это не редкость. К тому же русский, не жалко. Одновременно, в один и тот же день Примаков убивает двух зайцев. Мозговому центру известно о провале группы Федоренко, а также о месте и времени встречи на базаре. Островой также подлежит ликвидации. Мы не знаем, были ли у Примакова сообщники на базаре. Не исключено, что его кто-то страховал. Получается, что и Кошелева, и Острового убил Примаков или кто там прячется под этим псевдонимом. А Грищенко – обычный безответственный лопух, которого следует наказывать по административной, а не по уголовной линии. Но ничего, пусть денек потомится за решеткой. Хорошо бы отработать связи Кошелева. Я уверен, всплывут интересные вещи. Но у нас нет людей и времени.

– Странно, товарищ капитан, – сказал Моргунов. – Такое дело делаем. От нашей работы напрямую зависят успехи на фронте. А почему такие маленькие штаты? На дивизию четыре опера. Разве это дело? Мы не железные и разорваться не можем. Своих криминалистов у нас пока нет, приходится у милиции клянчить. Потребуются солдаты для оцепления или чего другого – хрен допросишься.

– Паша прав, – подал голос Еременко. – Вон особистов сколько по тылам бегает да в конторах штаны протирает. Не могут подкрепление прислать?

– Это не то, – сказал Иван. – От такого подкрепления больше вреда, чем пользы. Да и отстреляют наши клиенты эту публику в первую же неделю, потому что опыта она не имеет. Ладно, заткнулись. Больше не задаем вопросы, на которые нет ответа.

На город опускались легкие сумерки. Жизнь продолжалась. Усталые граждане возвращались с работы, по городу курсировал общественный транспорт.

Улица Лазурная выглядела опрятно. Ее колорит не испортили ни революция с Гражданской войной, ни страшная Отечественная. Сохранилась лепнина на зданиях, оригинальная архитектура старых купеческих особняков.

Маленькая Одесса располагалась в глубине квартала.

Оперативники бросили машину за пару зданий от подворотни и разделились. Осокин махнул Еременко – давай со мной. Остальные держались на удалении, двигались подчеркнуто неспешно, курили. Приближался арочный проезд, рядом с ним сиротливо возвышался фонарь.

Из арки вышла девушка с волнистыми волосами. Она искоса взглянула на Осокина, улыбнулась и заторопилась дальше, наверное, к себе домой.

– Вы пользуетесь успехом у прекрасного пола, товарищ капитан. – Еременко проводил девушку глазами. – Даже без формы.

– Нам с тобой, Константин, хоть в трусах иди, – проворчал Иван. – У нас на лбу все написано. Сообразительный человек за версту поймет, кто мы такие.

У входа в подворотню им пришлось задержаться. Пожилая дама помогала мужчине с костылем взобраться на бордюр. У него работала лишь одна нога. Он усердно кряхтел, подтягивал непослушное туловище, а женщина – по-видимому, законная супруга – заботливо его поддерживала.

Из арки вышел милицейский лейтенант в очках, тоже задержался, пропуская инвалида, смерил оперативников равнодушным взглядом.

Под сводом арки гулко отдавались шаги. За ней взглядам офицеров открылись симпатичный дворик и два жилых трехэтажных здания. Несуразные балконы, заваленные бытовым хламом, нависали над двором. Лестницы, ведущие на верхние этажи, находились снаружи домов, затейливо переплетались, вписывались в открытые галереи.

Сохло белье на распорках. Жизнь кипела. Кумушки вышли на соседние балконы, стали ругаться. В доме напротив курил обнаженный по пояс мужчина с волосатым животом. Справа доносились крики. Там мальчишки гоняли мяч, били по воротам, составленным из деревянных ящиков. Слева мужчина ковырялся в недрах подержанной «эмки». Машина была не на ходу. Ее передние колеса заменяли стопки кирпичей. Матово поблескивали стекла, переклеенные изолентой, засиженные мухами.

На душе Осокина становилось неуютно, возникало такое ощущение, что он гуляет под прицелом. Примаков, загнанный в ловушку, не станет церемониться. Сколько здесь квартир?

Капитан перехватил вопросительный взгляд Еременко, быстро глянул через плечо. Товарищи мялись в подворотне, не спешили выходить на свет. Сложность затеи стала ясной контрразведчикам только сейчас.

– Товарищ капитан, здесь три десятка квартир, – пробормотал Еременко. – До утра провозимся. А фигурант не станет на это смотреть.

– Надо опросить жильцов, Константин. Ты прав, нарываться не стоит. Уйди-ка в тень, не маячь на открытом месте.

Он сдвинул кепку на затылок и, жуя незажженную папиросу, направился к обладателю «эмки». Возня с этим автомобилем в нерабочее время, очевидно, была любимым занятием этого человека.

Еременко отступил в подворотню.

Взгляд капитана заскользил по мутным оконным стеклам. Примакова он в глаза не видел, но был уверен, что узнает его даже в гражданской одежде.

Оперативникам для начала следовало оцепить дворы, поговорить с жильцами на улице – с той же девушкой, покинувшей подворотню, или с пожилой парой. Они наверняка местные. А тупик – он всего лишь для автотранспорта. Пешеход, знакомый с местностью, всегда найдет лазейку, чтобы выбраться со двора, минуя подворотню.

Пожилой мужчина со шрамом на глазу заметил, что к нему направляется незнакомец, распрямил спину, вытер пальцы промасленной ветошью.

– Здравствуйте, – сказал Осокин. – Вы здесь живете?

– Все правильно, – согласился жилец. – А что, собственно?..

– Убили! – вдруг взорвал пространство истошный женский вопль. – Мама дорогая, убили, убили!

Осокин осмотрелся. Где кричали? Из подворотни выдвинулся Еременко. Испуганно закричали кумушки на балконах, бросились в свои жилища. Почесал живот курящий гражданин и тоже испарился. Тревожно перекликались мальчишки, гонявшие мяч. Женщина все голосила. К одним душещипательным воплям присоединились другие.

– Это там, товарищ капитан! – закричал Еременко, показывая пальцем на левое здание. – На втором этаже.

– Константин, прикрывай! – Осокин устремился к лестнице, подметил краем глаза, как выбежали из арочного проема оперативники, обнажили оружие.

Он прыгал по шаткой деревянной лестнице, хватаясь за перила. Эта ветхая конструкция тряслась. Иван взлетел на второй этаж. Отшатнулась морщинистая особа с тазиком, выронила свою посудину. Тазик загремел по ступеням навстречу ошарашенному Еременко.

– С дороги! – выкрикнул Осокин, размахивая пистолетом. – Контрразведка СМЕРШ, никому не выходить из квартир!

Скрипели и пружинили половицы под ногами. Вот галерея с выходом на улицу, двери квартир. Одна из них приоткрылась, в щель высунулся любопытный нос. Иван ударил по двери, пробегая мимо. Она захлопнулась, испуганно закричал жилец, получив по лбу. Сам виноват, предупреждали тебя!

Крики доносились из последней квартиры. Там все было нараспашку.

Он пролетел прыжками оставшееся расстояние, вторгся в маленькую квартиру, состоящую из двух смежных помещений. Обстановка бедненькая, но все чисто.

Навстречу ему бежала объятая страхом гражданка лет сорока, одетая по-домашнему. Видимо, это была соседка, обнаружившая открытую дверь. Сил орать у нее уже не было, голос сорвался, лицо исказилось.

Иван схватил жиличку за руку, вручил подоспевшему Еременко. Сам с пистолетом наперевес обследовал квартиру. Благо не та кубатура, чтобы возиться тут часами.

Труп лежал в первой комнате. Даму проняло не просто так. Зрелище было отвратительное.

Мужчина был в домашнем облачении – мешковатых штанах и майке. Капитанская форма была аккуратно сложена на стуле и увенчана офицерской фуражкой. Глаза покойника вылезли из орбит, лицо перекосилось. Ему перерезали горло, словно свинье. Чернела страшная рана, сквозь которую проглядывали шейные позвонки. Кровь уже запеклась. Конечности были разбросаны. Он, словно дирижер без палочки, причудливо растопырил пальцы.

Иван в задумчивости обошел покойника, присел на корточки. Тошноту ему удалось обуздать. Это был все-таки труп врага, а не друга.

Снаружи доносилось сдавленное бормотание. Оперативники держали женщину, она рыдала, пыталась вырваться.

В комнату заглянул Луговой, сделал страдальческое лицо и испарился. На цыпочках вошел Моргунов, за ним Еременко, сдавший гражданку чувствительному Михаилу.

– Это он, товарищ капитан? – спросил Моргунов.

– Без сомнения. Капитан Примаков, прошу любить и жаловать. Во всяком случае, именно так он представлялся. Теплый еще, – заключил Иван, потрогав мертвеца. – Недавно убили. Можно сказать, несколько минут назад. – Он задумчиво уставился на открытую дверь.

Луговой опрашивал особу, обнаружившую труп. Женщина что-то лопотала, голос дрожал. Она еще не вышла из шока, срывалась на рыдания.

– Константин, ищи телефон, вызывай милицию, – распорядился капитан. – Пусть еще раз опросят женщину, все оформят и увезут труп. Позднее определим наши отношения с органами правопорядка.

Лейтенант согласно кивнул и исчез. Луговой и женщина перебрались в соседнюю квартиру.

– Его действительно зовут Примаков Денис Евгеньевич, – сказал Моргунов, перебирая документы, извлеченные из кителя. – Имеется командировочное предписание из штаба Пятой армии. Смотри-ка, командир, немцы научились неплохо подделывать наши документы. Отдадим экспертам, пусть изучат на признаки изготовления в абвере. Есть мнение, что тут произошло?

– Мы опоздали на несколько минут, разминулись с убийцей, – сказал Осокин. – Примаков сегодня сделал все, что от него требовалось, ликвидировал Кошелева и Острового. Теперь настал его черед. Абвер работает жестко, но эффективно, согласись. Когда возникает угроза организации, слабые звенья удаляются. Немцы знали про Острового, о том, что мы ищем Кошелева и вот-вот выйдем на Примакова. Он прекрасно знал того человека, который сюда пришел, и ничего не заподозрил, раз повернулся к нему спиной. Убийца перерезал ему горло, находясь сзади. Так и жертва будет меньше сопротивляться, и кровь не брызнет на одежду. Для Примакова это стало неожиданностью.

– Мы опять остались у разбитого корыта, – резюмировал Моргунов. – Только и радости, что враги наши приканчивают сами себя.

Находиться в комнате было неприятно. Оперативники вышли на галерею, закурили. Во дворе стало тихо. Исчезла ребятня, удалился мужик, возившийся с эмкой. Людей на балконах тоже не наблюдалось. Кое-где подрагивали занавески, мелькали любознательные лица.

Из подворотни выбежал Еременко, пересек открытое пространство и запрыгал по ступеням.

– Сделал, товарищ капитан. Милиция скоро подъедет, – доложил он.

Из соседней квартиры вышел Луговой с постной миной.

– Излагай! – потребовал Осокин.

– Стрельченко Клавдия Ильинична, сорок два года, работает закройщицей на швейной фабрике. Сын умер от тифа в тридцать девятом, муж погиб на фронте в первые месяцы войны. Я проверил паспорт и прописку. Все сходится. Женщина проживает в этом доме уже двенадцать лет. Сосед вселился месяц назад, доброжелательный такой, улыбчивый, прибил ей полку и починил форточку. Сказал, что находится в длительной командировке по линии армейского снабжения. Учтивый, некурящий, непьющий, весь из себя интеллигент, да и собой хоть куда. Полагаю, у Клавдии Ильиничны воспылали чувства. Было у них что-то или нет, неизвестно, но она точно не отказала бы ему. Отсюда такая реакция. Пришла с работы, помылась, переоделась. Слышала, как за стенкой бубнили голоса, мужчины разговаривали. Один был сосед, другой – неизвестно. Слов она не разбирала, ушла в санузел, а когда вернулась в комнату, голосов уже не было. Клавдия Ильинична высунулась из квартиры, обнаружила, что у соседа открыта дверь. Убийца ее, конечно, затворил, уходя, но у двери есть такое свойство. Она приоткрывается, если не запираешь ее. Дерево усохло, натяга нет. Клавдия Ильинична постучала. Дескать, Денис, у вас дверь открыта. Из квартиры ни звука. Тогда она вошла…

– Дальше понятно, – сказал Иван. – Может, это она его?.. Ты уверен в том, что эта тетка не разыгрывает спектакль?

– Это слишком, товарищ капитан. – Лейтенант решительно помотал вихрами. – Тогда это никакая не закройщица, а гениальная актриса, которой на больших сценах надо играть. Да еще и силы в ней немерено.

– Согласен, версия бледная. Убил Примакова мужчина, входящий в ту же шпионскую сеть и оказавшийся невидимкой.

– Не верю, товарищ капитан, – возразил Еременко. – Невидимых людей не бывает. Нужно опросить детей, игравших на площадке, мужика с «эмкой», баб, болтавших на балконах. Просто ходить по квартирам и трясти народ, пока не добудем что-то полезное.

– Вот вы втроем и займитесь этим. Дождитесь приезда милиции, опросите жильцов. Вдруг и всплывет что-то стоящее. При отрицательном результате в отдел можете не возвращаться. – Иван посмотрел на часы. – Пока закончите, ночь будет. Утром доложите.

– А вы куда, товарищ капитан? – поинтересовался Луговой.

– На голгофу, – со вздохом ответил Осокин.

Глава 5

– Результаты, капитан, прямо скажем, скромные, – проговорил подполковник Редников, выслушав доклад Осокина. – Три человека убиты холодным оружием. Что за страсть у них такая?

– Пуля не торопится, товарищ подполковник. Пока еще долетит.

– А ты, стало быть, остришь. – Редников нахмурился. – Вместо того чтобы посыпать голову пеплом, искать пути решения непростой задачи.

– Виноват, товарищ подполковник.

– Ты не просто виноват, но еще и плохо работаешь, – заявил подполковник, вскочил, стал вышагивать по скрипучим половицам. – Итак, мы имеем три трупа и ни одной зацепки. Ты умело свел их к нулю. Противник нас переигрывает и, можно сказать, потешается над нашими неумелыми действиями.

– Еще не вечер, товарищ подполковник. На месте работают мои сотрудники, возможно, что-то накопают.

– Вечер, капитан, вечер. – Редников бросил взгляд на настенные часы. – Причем поздний. Интуиция мне подсказывает, что утро не станет мудренее.

Квартира, временно выделенная государством капитану Осокину, располагалась в километре к востоку. Роскошными палатами ее назвать было трудно, но и не общага, в которой проживали остальные сотрудники отдела. Старый кирпичный дом с двумя подъездами стоял на улице Пролетарской. Три этажа, нехитрая коридорная система.

На первом этаже разместилась жилищная контора. В ней круглосуточно сидел человек. Там имелся телефон. Поэтому получить плохую новость капитан мог всегда. Дежурный знал номер его квартиры. Хороших новостей Иван давно не слышал. Он уже и забыл, что это такое.

В подъезде горела мутная лампочка. Капитан по привычке постоял в тишине, прижимаясь к стенке. Пальцы его теребили застежку кобуры.

Напрасных мер предосторожности не бывает. Противник знал, что СМЕРШ – единственная сила, способная противостоять проискам шпионов и диверсантов. Фашистские агенты отстреливали оперативников при любой оказии.

Чужим духом в подъезде не пахло. Каменные ступени скрадывали звук шагов. Узкий коридор, двери в глубоких нишах, озаренные рассеянным светом.

За дверью в квартиру очерчивался поворот. Коридор изгибался и упирался в тупик. В этом аппендиксе традиционно не было освещения.

Иван достал пистолет, нащупал карманный фонарик и присел на корточки. Пуля обычно проходит выше.

За углом было чисто. В мерклом свете проступала единственная дверь, ведущая в подсобку. Ее украшала скоба с навесным замком. На квартиру тоже никто не покушался. Нитка-секретка висела именно там, где и должна была.

Иван шагнул за дверь, запер ее, бросил кепку на крючок.

Квартира состояла из узкой комнаты, закутка с плитой и небольшого санузла. Окна закрывали темные шторы.

Осокин пристроил пистолет на тумбочку, расслабился, улегся в одежде и обуви на железную койку, зажмурился.

Сна не было ни в одном глазу. В голове проигрывались события прошедшего дня, допущенные ошибки подвергались анализу.

Смерть Острового можно было предотвратить, но практической ценности этот усовестившийся предатель не представлял. Вражеская агентура проникала в самые недоступные места. О ликвидации группы Федоренко противник узнал одновременно с руководством СМЕРШ, и вся разработка Острового пошла псу под хвост.

Кошелев и Примаков были не единственными подручными Циклопа. Судя по тому, с какой легкостью абвер избавлялся от своих людей, подобной публикой был нашпигован весь город.

Что произошло на улице Лазурной? Грищенко привез туда Примакова еще днем. С тех пор тот из дома не выходил. Он отмыл сапоги от глины и занимался готовкой на крохотной кухне. На плите стоял еще теплый бульон из костей.

Тело тоже было теплым. Значит, убили его минут за пять-десять до первого вопля гражданки Стрельченко. Какая жалость, что оперативники разминулись с убийцей.

Или не разминулись?

Такая мысль была странной, но капитан распахнул глаза, уставился в ободранный потолок, потом рывком сел на кровати и задумался. В памяти капитана контрразведки СМЕРШ поплыла цветная картинка.

Вот они с Еременко подходят к подворотне. Там возникает симпатичная девушка, одаривает Ивана улыбкой…

Нет, не то. Хрупкие женщины не режут глотки сильным мужчинам. А если и режут, то не разговаривают перед этим мужским голосом, который слышала гражданка Стрельченко.

Выходил ли кто-то из подворотни до девушки? Вроде нет, но убийца мог проскочить и перед появлением сыщиков. А если не проскочил? Старичок-инвалид с костылем. Пожилая женщина помогала ему вскарабкаться на бордюр. Смешно, товарищи, такого не бывает. Слишком сложно и неправдоподобно.

Милиционер выходил из арочного проема. Он никуда не торопился, подождал, пока пожилая пара уступит ему дорогу.

Откуда такое доверие к людям в форме? Она недоступна негодяям и убийцам? Что там делал милиционер?

Иван уронил голову на подушку, закрыл глаза, расслабился. Из закоулков памяти выплывала расплывчатая фигура, обретала очертания. Из мутного пятна формировалось лицо. Кажется, лейтенант, темно-синее одеяние, на носу очки. Зрение, стало быть, слабое. Оттого и служит не в армии, а в милиции. Обычное лицо. Он смотрел равнодушно, не делал никаких запоминающихся движений.

А если удалить очки, представить, что это камуфляж, стекла с нулевыми диоптриями? Еще одна абсурдная мысль. Но Иван схватился за эту идею, стал стаскивать очки с физиономии сотрудника милиции. Почему бы нет?

Очки меняют лицо, делают его интеллигентным, усиливают чувство доверия к субъекту. Если в очках, значит, не способен на зло. Осокин никогда об этом не задумывался, но что-то тут было.

Этот тип мог действительно работать в милиции, воспользоваться формой для отвода глаз. В текущую минуту это не имело значения.

Обрисовалось лицо без очков, треугольной формы, с острым подбородком, слабым очертанием скул. Глаза темные, возможно, карие. Нос небольшой, правильной формы.

Лицо стояло перед глазами – неподвижное, словно пришпиленное булавкой. Странно, а ведь совсем недавно он его видел!

Но где? А вот об этом капризная память помалкивала. Он вскочил с кровати, заходил по комнате. Девичьей памяти требовалась серьезная взбучка! Иван пытался представить, в какой ситуации видел данную физиономию – обстановка, одежда, окружающие люди, – но ничего не выходило, перед глазами густел туман.

Бессмысленные метания продолжались не меньше часа, пришлось смириться. Голова перестала работать. Требовался отдых. Он неохотно расстелил постель, разделся и уснул.

А утром все пришло. Кусочки мозаики совместились, возникла единая картина.

Гудел базар, люди продавали и покупали всякую всячину. Бесцельно слонялся туда-сюда Островой со своей авоськой, пока еще живой, но весь в упадке. Наверное, он чувствовал, какая злая участь ему уготована.

По рынку сновали граждане, запоминались лица. Что-то подсказывало Осокину, что в этой давке должны быть участники вражеского подполья. Они следили за Островым, страховали Примакова.

Субъект, впоследствии надевший милицейскую форму, терся на северной стороне базарной площади, причем без всяких очков! А когда на сцене возник пацан Леха, этот тип куда-то пропал. Он точно там был.

Да, теперь все вставало на места. Милиционер этот оберегал Примакова, которого через несколько часов сам же и кончил.

Иван никогда не спешил на службу с такой скоростью, как сегодня. В восемь утра капитан Осокин восседал за своим канцелярским столом и поедал глазами подчиненных. Вчерашний вечер прошел впустую. Об этом наглядно сообщали их лица.

– Мы прошли почти по всем квартирам, – сдерживая зевоту, сообщил Моргунов. – Результат нулевой. Люди испуганы, но любопытство проявляют. Им крайне интересно, отчего умер их сосед. Мы отвечали, что от естественных причин. Ведь смерть от ножа – это не чудо. Девушка, которую мы видели на выходе из подворотни, проживает во второй квартире. Зовут ее Екатерина Воротникова, бывшая студентка сельскохозяйственного техникума, сейчас работает на элеваторе. В общем, это не она. Букой Примаков не был, но ни с кем не дружил, не выпивал, секреты соседям не поверял. Даже гражданке Стрельченко, которая определенно имела на него виды. Чем официально занимался в городе Примаков, нам еще предстоит выяснить.

– В интересующий нас промежуток времени в направлении подворотни со стороны жилых домов прошли гражданка Воротникова и пожилые супруги Баратыновы, – проговорил Луговой.

– Был еще милиционер, – подсказал Осокин.

– Был, – подтвердил Михаил. – Мы столкнулись с ним в арке. Бабы, которые трещали на балконе, и мужик с пузом милиционера не видели. Они появились на балконах уже позже. Пацаны, гонявшие мяч, на прохожих не смотрели. Гражданин Осипов, доламывавший «эмку», видел только спину уходящего милиционера. Момент его появления гражданин Осипов пропустил, ковырялся в двигателе. К кому приходил сотрудник милиции, неизвестно. Граждане его фактически не видели.

– Только мы, – сказал Еременко. – Вы так загадочно смотрите на нас, товарищ капитан.

– Этот тип убил Примакова, – заявил Осокин.

Когда удивленные люди стали отмирать, он развил тему, не забыл упомянуть про свои ночные терзания.

– Вот так поворот! – пробормотал Моргунов. – Подожди, командир, он же вроде в очках был.

– Пора учиться развивать воображение и отделять, как говорится, зерна от плевел, – назидательно проговорил Иван. – Именно это лицо, но без очков, отметилось на базаре. Если это совпадение, то из разряда сказочных. Теперь второе. Куда и к кому приходил милиционер, если практически никто его не видел? Не странно ли? Нужно пройти подворотню, пересечь двор, подняться по лестнице. Наши милиционеры так делают? Они топают, как слоны. Их в любом ракурсе видно.

– Убедили, товарищ капитан, – сказал Еременко. – Это он, гад. Но возникает резонный вопрос. Что нам с того? Нет никакой уверенности в том, что он работает в милиции.

– Мы можем это проверить. В городском отделе не так уж много сотрудников. У каждого есть личное дело с фотографией. Лично я допускаю, что он может оказаться действующим милиционером. Почему нет? Милиция – это власть. Любые двери перед ее представителями открываются автоматически.

– Это вы сами должны проверить, товарищ капитан, – заявил Луговой. – Вы видели его не только в подворотне, но и на базаре. От нас не будет толку в этом деле.

– Можно подумать, в других делах он от вас есть, – заявил Осокин и ядовито оскалился.

Начальник городской милиции подполковник Окладников был на месте. Но секретарша, похожая на замороженную щуку, настаивала, что руководство занято, просила подождать.

Иван пожал плечами и без всякого приглашения распахнул дверь. Секретарша ахнула, но была бессильна и вообще находилась в другой весовой категории.

В кабинете сидели двое мужчин. Им явно было неплохо. Представительный дядечка в синем кителе напрягся, сдвинул за папку с бумагами початую емкость с армянским коньяком. За окном еще было утро, но, видимо, появление столь высокого гостя предполагало проведение этого ритуала.

– В чем дело? – хмуро осведомился мужчина в синем. – Кто вас впустил, товарищ? Вы не видите, что мы заняты?

– Прошу прощения, Юрий Константинович, – учтиво сказал Осокин. – К сожалению, не имею времени ждать.

Повернулся второй, невысокий, лысоватый, с тяжелым придирчивым взглядом. Он носил брезентовую штормовку, но эта простота не могла ввести в заблуждение капитана контрразведки СМЕРШ. К тому же у крыльца стояла черная «эмка» с номерами горкома партии, и внимательный глаз Осокина ее моментально срисовал.

– Вы не видите, с кем я разговариваю? – проскрипел Окладников. – Немедленно покиньте помещение и подождите за дверью.

– Доброе утро, Вячеслав Федорович, – поздоровался Иван с человеком в штормовке.

Второй секретарь горкома ВКП(б) кивнул ему, не спуская глаз. На его лице появилась настороженность.

– Еще раз прошу простить, но дело действительно не терпит отлагательства. Мне очень жаль, что пришлось прервать вашу важную встречу. Я отниму у вас только несколько минут. – Он достал удостоверение, раскрыл его и показал важным персонам, находившимся в кабинете.

Подполковник Окладников едва заметно поморщился, но его решимость противостоять вторжению как-то поубавилась. Второй секретарь Грановский вытянул шею, рассмотрел документ, сделал уважительно-ироничную мину, быстро пересекся взглядом с хозяином кабинета.

– Мое почтение военной контрразведке, – произнес он надтреснутым голосом. – Вот где служат настоящие орлы, дорожащие своим временем. Ну что ж, не будем задерживать столь занятого человека. Мы уже закончили, Юрий Константинович. Я сказал вам все, что хотел, а вы меня поняли. Теперь принимайте меры. Желательно не затягивать с этим. Завтра я подниму этот вопрос перед Михаилом Егоровичем. Надеюсь, он озвучит его на очередном собрании партактива.

Грановский поднялся, бросил сожалеющий взгляд на бутылочное горлышко, приютившееся за бумагами, кивнул Осокину и вышел.

Подполковник Окладников крякнул, укоризненно покачал головой и сказал:

– Ох, не вовремя вы, капитан. Ладно, что с вами делать. Излагайте причину визита в наше ведомство. Ваше лицо мне кажется знакомым.

– Я тоже вас где-то видел, Юрий Константинович, – отозвался шуткой Иван. – Так уж сложилось, что в последнее время наши ведомства работают сообща. Вчера ваши криминалисты обследовали труп гражданина Острового, позднее – Кошелева, а затем – некоего мутного субъекта, имеющего документы на имя Примакова. Все эти лица проходят по нашим разработкам. Вам, конечно, об этом доложили.

– Да, я в курсе, чем занимаются мои криминалисты. Надеюсь, наше сотрудничество будет плодотворным и позволит снизить криминальный градус. Так что у вас?..

– Мне необходимо ознакомиться с личными делами всех ваших сотрудников. Я повторяю – всех. Мне нужен свободный доступ в отдел учета личного состава и полная конфиденциальность. Иначе говоря, никто не должен знать, кто я такой и чем занимаюсь. Это следует сделать именно сейчас. Если вы сомневаетесь в моих полномочиях, то позвоните подполковнику Редникову. Он продублирует мою просьбу.

– Как мягко вы стелете – просьба, – пробормотал Окладников. – Попробуй ее не выполнить, до конца короткой жизни жалеть будешь. Не возражаю, товарищ капитан, позвоню в отдел, вам все подготовят. Можете располагаться и спокойно работать. Позвольте вопрос. А что не так с нашим личным составом?

– Обычная проверка, – ответил Иван.

Ничего обычного в этой проверке не было. Оба они прекрасно понимали это. Подполковник покладисто кивнул, хотя напрягся и проявил признаки волнения. Связываться с контрразведкой себе дороже. Пусть она шерстит, от него не убудет.

Светиться в здании райотдела капитану как-то не хотелось. Фактор случайности никто не отменял. Осокин вышел через задний ход, по пути столкнулся с парой сотрудников рабоче-крестьянской милиции, не знакомых ему, миновал чахлый скверик и вошел в неприметный флигель, где размещались бухгалтерия и отдел учета личного состава.

Сотрудница уже была предупреждена, показала посетителю на выдвижные ящики, выжидающе уставилась на него и спросила:

– Я могу вам еще чем-то помочь, товарищ?

– Спасибо, можете идти. Буду признателен, если меня не станут беспокоить.

В штате районного отдела милиции числилось чуть более ста сотрудников. Осокин минут сорок просматривал личные дела. Потом пальцы его вдруг онемели. Контрразведчик всматривался в не очень качественный фотографический снимок. Предельно короткая стрижка, треугольное лицо с острым подбородком, на котором весьма уместно смотрелась бы козлиная бородка. Но ее там не было. Маленький нос, темные глаза, лишенные эмоций.

Это был он! Тот самый человек, с которым сыщики столкнулись в подворотне, действительно состоял на службе в рабоче-крестьянской милиции. Но как доказать, что именно он прикончил Примакова? Ну вошел в тот квартал по служебной надобности. По какой именно, интересно?

Осокин жадно вчитывался в скупые строчки личного дела. Чалый Валентин Захарович, 1904 года рождения, уроженец поселка Волынка Екатеринославской губернии, сейчас Днепропетровская область. Бросил техническое училище в Екатеринославе, с двадцать второго года служил в Красной армии, потом в рабоче-крестьянской милиции. Переводы в Тамбов, в Мурманск, с мая сорок первого – сотрудник райотдела на Орловщине. Поощрения, незначительные взыскания. Сознательный, целеустремленный работник, проявляет инициативу, четко выполняет приказы старших по званию. С декабря сорок второго года – кандидат в члены ВКП(б). Семьей не обременен. Интересно, почему. В город Свиров переведен четыре месяца назад. Лейтенант, заместитель начальника отдела общественной безопасности. Контролирует патрульную службу. Проживает на улице Фрунзе, дом 34, квартира 16. Квартира находится на балансе ведомства.

Что такое улица Фрунзе? Осокин закрыл глаза, включил память. Юго-западный район, застроенный преимущественно бараками. От райотдела четверть часа пешего хода или пять минут на городском автобусе.

Иван закрыл папку, погрузился в размышления. Улики против Чалого больше косвенные, интуицию к делу не подошьешь. Но надо его брать, знакомиться, настойчиво беседовать. Время не ждет. На носу серьезная военная кампания. Прибывают войска, рассредоточиваются по участкам фронта. Информация об их количестве и местах дислокации благополучно перетекает к противнику. Руководство милиции не извещать, сделать это задним числом. У Чалого в ведомстве могут быть сообщники.

Капитан покинул флигель, стараясь не привлекать к себе внимания. Уже через полчаса завертелись невидимые механизмы.

В райотделе Чалого перехватить не удалось. Он в компании двух сослуживцев отбыл по служебным делам, а вернулся только к четырем часам. Милиционеры находились во дворе, что-то живо обсуждали, давали советы водителю, отлаживающему двигатель старого «козлика». Чалый курил, иногда поглядывал по сторонам. Кобура висела на поясе, под рукой.

Какие номера он мог отколоть при задержании? Похоже было на то, что этот субъект чувствовал безотчетное беспокойство. Компания коллег его явно тяготила. Он отвечал им через силу, по губам его блуждала натянутая улыбка. Потом вся группа исчезла в здании.

Оперативники держались на заднем плане. Лейтенант Еременко сидел на лавочке через дорогу, прикрываясь ветками плакучей березы. Павел Моргунов курсировал по скверу на обратной стороне здания, контролировал запасный выход. Луговой был связным, облюбовал для этой цели переулок, расположенный в глубине квартала.

Иван оставался в тени. Чалый знал его в лицо, и не стоило искушать судьбу. В подворотне на Лазурной он зафиксировал контрразведчика. Сомневаться в этом не стоило. Отсюда и его безотчетное беспокойство. А вдруг оперативники работают лучше, чем ему кажется?

В шестом часу вечера Луговой доложил, что Чалый с коллегой приняли на руки уголовника, задержанного за драку, и в данный момент проводят с ним воспитательную работу. Чалый треснул его по затылку. Дверь была приоткрыта, и Моргунов, проходивший мимо, это прекрасно видел.

– Брать на крыльце, когда пойдет с работы! – приказал Осокин. – Быстрый захват, вывернуть руки, обезоружить и запихать в машину. У преступника не должно быть возможности воспользоваться ядом или открыть огонь.

Но Чалый никуда не спешил. Допрос уголовника, имеющего, судя по наколкам, обширную биографию, продолжался минут тридцать.

Потом последовал срочный вызов. Милиционеры, среди которых был и Чалый, высыпали на крыльцо, загрузились в кузов машины. Брать преступника в такой ситуации было невозможно. Осокин скрипел зубами на другой стороне дороги. Оперативники в штатском усердно изображали случайных прохожих.

Машина, набитая милиционерами, изрыгая лязг и копоть, выехала на улицу. Это было сущее издевательство! Словно весь мир ополчился против маленькой опергруппы.

– Срочный вызов на улицу Ульянова, – объяснил Осокину дежурный по отделу, ознакомившись с его удостоверением. – Частный сектор. Был сигнал от соседей. В доме, хозяин которого подозревается в причастности к ограблению складов на Воинской, собирается темная компания. Оперативников не хватает, привлекли сотрудников патрульной службы. Обычно такое не практикуется, но сегодня именно тот день.

– Да пошел он к такой-то матери, товарищ капитан! – в сердцах воскликнул Моргунов. – Неужто мы так и будем гоняться за ним по всему городу? Давайте завтра возьмем.

– Беспокойная работа для немецкого агента – отлавливать советских уголовников, – с усмешкой проговорил Еременко. – Хоть что-то полезное делает, упырь хренов.

Ситуация действительно отдавала абсурдом. Оперативники не скрывали своих намерений. Дежурный по отделу был в курсе. К нему периодически поступала информация. Блат-хату милиционеры осадили, вспыхнула перестрелка. Ранен в руку патрульный Шишкин. Кто-то сбежал, двоих взяли живьем. К месту операции выдвинулась вторая машина, приписанная к отделу полуторка.

В девятом часу вечера милиционеры вернулись в отдел и принялись на пинках выгружать из машин уголовников. Избитые, со связанными руками, они не оказывали сопротивления, были загнаны в подвал и заперты там до утра.

Лейтенанта Чалого среди милиционеров, прибывших в отдел, не было. Осокин кипел от злости.

– Он с патрульными проводит зачистку прилегающей местности. Потом они по домам разойдутся. Так распорядился капитан Курченко, – объяснил капитану контрразведки СМЕРШ сотрудник милиции, взмокший от пота.

– Все против нас, – сказал лейтенант Еременко и сокрушенно вздохнул. – А вернется ли Чалый домой, это бабушка надвое сказала. Если что-то заподозрил, то может и ноги унести.

На город улеглась вечерняя мгла. В отделе нервничал подполковник Редников, отказывался вникать в абсурдность сложившейся ситуации, требовал результатов. Отделу контрразведки было придано отделение солдат НКВД. Они курили во дворе, ждали внятных приказаний.

К десяти часам бойцы оказались на улице Фрунзе, окружили барак, рассредоточились по близлежащим переулкам. Все это капитану крайне не нравилось. Почему бы до кучи не пригласить сюда еще и полковой оркестр?!

Чалый пришел домой в одиннадцатом часу вечера и пропал за скрипящей дверью. В квартире на втором этаже загорелся свет. В окне помаячила тень, задернулись занавески.

Шумных жильцов здесь не было. Только на первом этаже у кого-то работало радио, оттуда доносились ворчливые голоса. Двухэтажный барак не отличался перенаселенностью, многие квартиры пустовали. В этом не было ничего удивительного. Население Свирова за последние два года сократилось вдвое.

Шевельнулись кусты, обозначился Моргунов и заявил:

– Товарищ капитан, дома наш злодей. Спать сейчас завалится. Надо брать его теплым. Что с солдатами делать? Мы и сами справимся. Только путаются под ногами. Если надо, их не допросишься, а когда нет нужды – просто наваливают, бери не хочу.

– Не хорохорься, – буркнул Осокин. – Дают – бери. Войско расставить по периметру, но чтобы не светилось на открытых местах.

Люди в полной темноте исчезли за деревьями. Район был глуховатый, прохожих не видно.

В окне у Чалого погас свет. С этой стороны находилась, по-видимому, кухня. Еще одно окно выходило на задний двор.

Иван перебежал в слепую зону под фундаментом, отправился в обход. Еще один обветшалый подъезд, фундамент, просевший в землю. Он скользнул за угол и забуксовал в куче мусора.

Мяукнула кошка. Пушистый комочек пролетел быстрее ракеты, запрыгнул на ограду и перевалился на другую сторону.

Иван присел на лавочку, сбитую из обрезков горбыля. К задней части здания подступали деревья, топорщился кустарник. В крайнем окне на втором этаже горел бледный свет. Чалый к нему не подходил.

Через несколько минут Осокин вернулся на исходную. Из темноты выросли трое его подчиненных.

– Михаил, переходи на заднюю сторону! – распорядился капитан. – Полезет в окно, реагируй. Но учти, что Чалый нужен нам живым. Стрелять только в крайнем случае, по ногам. И не маячь, укройся за деревом. Остальные со мной.

В квартире на первом этаже горел свет, бубнили голоса. На тихий стук в дверь отворил пожилой мужчина, поинтересовался, какого беса надо. Брать в квартире было нечего, оттого он и открыл. Иван оттеснил его в квартиру, закрыл дверь. В коридоре горела тусклая лампочка.

Удостоверение сотрудника контрразведки СМЕРШ подействовало на жильца магически, он испугался. Грехи за душой у него обязательно водились, но сегодня они прощались. Этот тип был нужен в качестве законопослушного гражданина. Объявилась худая морщинистая особа, законная супруга данного субъекта.

– Нам требуется помощь гражданского населения. За оказанное содействие мы будем очень благодарны, – проговорил Иван и осведомился: – Знаком ли вам мужчина из шестнадцатой квартиры, тот самый, что работает в милиции?

Через несколько минут сосед уже поднимался по шаткой лестнице. Оперативники на цыпочках шли за ним, прижимаясь к стене. Подойдя к двери, сознательный советский гражданин поднял руку, чтобы постучать, замешкался, растерянно глянул на капитана прильнувшего к стене. Тот кивнул.

Сосед облизнул пересохшие губы, громко постучал, откашлялся и проговорил:

– Эй, Валентин, ты дома? Это Петрович из нижней квартиры. Тут почтальонша по ошибке нам сунула письмо, адресованное тебе. Заберешь, Валентин?

– Петрович, на хрен иди, – глухо донеслось из квартиры. – Завтра отдашь. Утром перед службой забегу к тебе. Дай поспать, ради бога. Или под дверь сунь, там как раз пройдет.

– Да у меня же спина больная, не согнусь. Ладно, завтра заберешь. Ты извини, это Груша моя настояла, чтобы я тебе отнес. А вдруг надо, говорит, человеку?

– Петрович, сгинь, ради бога, – взмолился обитатель барачной конуры, и под ним протяжно завыли кроватные пружины. – Ладно, подожди, сейчас заберу.

Интуиция не подвела капитана Осокина. Он понял, что сейчас произойдет, схватил мужчину за рукав, оттащил от двери.

Загремели пистолетные выстрелы! Из двери вылетели щепки, треснул пополам косяк.

Закричал от страха оглушенный сосед. Иван швырнул Петровича на пол, тот покатился, гремя костями. Жив гражданин, легким испугом отделался.

Чалый выпустил всю обойму. Теперь ему нужно было время для перезарядки, если у него нет второго пистолета.

Пулей пронесся мимо проема Моргунов, припал к косяку. По двери офицеры ударили одновременно. Порвался хилый замок, покатились по полу гвозди, скобы. Створка распахнулась. Моргунов оттолкнул командира, первым ворвался в проем, ведя огонь.

– Павел, живым брать! – выкрикнул Осокин.

Но это уж как получится. Трудно катиться по полу и стрелять.

Вдребезги разбилось стекло. Пуля сшибла со стены репродукцию картины «Утро в сосновом лесу», порвала пополам косолапого медведя. Пороховая гарь ударила Ивану в нос.

Голый по пояс мужчина, в штанах с болтающимися штрипками, пронесся, как метеор, от кровати к подоконнику, по дороге перевернул тяжелый стол, скорчился за ним. Отправилась в полет тяжелая табуретка, поразила в плечо вскочившего Моргунова. Тот снова покатился, выронил пистолет.

Иван вбежал в комнату, давя на спусковой крючок. Пули крошили подоконник, оконную раму. Капитан поскользнулся на ветхом коврике, тот поплыл вместе с его ногой. Осокин протаранил вешалку, на которой висела верхняя одежда, сорвал ее со стены, перевернул какой-то бак. Разлетелись во все стороны сапоги, стоптанные зимние ботинки.

– Чалый, бросай оружие, ты окружен! – выкрикнул капитан.

Хуже нет – брать живым преступника, стреляющего на поражение!

Чалый за столешницей сменил обойму. Снова загремели выстрелы. Лейтенант Еременко, вбежавший в комнату, был вынужден свернуть, столкнулся с матерящимся Моргуновым.

Когда Иван поднялся, Чалый уже взлетел. Проявляя чудеса подвижности, он перевалился через подоконник, добил пяткой болтающуюся раму и мгновенно исчез из вида.

В два прыжка Иван достиг окна, свесился в проем. Путь отхода у Чалого имелся. Под окном рос кустарник. Если сверзишься в него с высоты, то приятного будет мало, но хотя бы выживешь.

Внизу затрещали ветки, посыпалась листва. Преступник, голый по пояс, выбрался из кустов.

Иван отшатнулся. Пули летели в окно, сбили огрызок стекла, висящий на соплях. Осокин стрелял, закусив губу. Он мог бы поразить паршивца, но промахивался намеренно, еще не утратил надежду взять его живым. Преступник возился в кустах, потом вырвался на свободу, откатился за дерево.

– Стоять! Бросай оружие! – выкрикнул боец НКВД и кинулся ему наперерез.

Чалый застрелил его в упор. Боец упал с пробитой грудью.

Теперь уже все били на поражение. Слева и справа гремели выстрелы. Но Чалый был увертлив как угорь, уклонялся от пуль. Силуэт лазутчика мелькал среди деревьев. Прямо по курсу выбежали два солдата, стали беспорядочно стрелять.

Чалый вдруг резко сменил направление, метнулся на торец барака. Еще один боец, бросившийся наперерез, выронил карабин, схватился за простреленное плечо.

Иван опомнился уже в кустах. Он даже не помнил, как спрыгнул в них. Только и успел сунуть пистолет за пазуху. Чувства его отключились. Горланил Моргунов, свесившись с подоконника. Где остальные? Осокин рычал от ярости, топтал ветки, ломал их руками.

– Не стрелять! Прекратить огонь! – приказал он.

Капитан помнил, куда побежал Чалый. Он пролетел мимо деревьев, красноармейца с простреленной рукой, вписался за угол. Впереди стоял еще один барак. В полутьме вырисовывалась тропа, ведущая к нему. Пространство расширилось, вдоль жилого дома был проезд.

Бегущий человек сливался с темнотой, но не совсем. Он же не в шапке-невидимке! Преступник миновал барак. За домом царила тьма, обрывались жилые строения, громоздились деревья. Если Чалый возьмет и это препятствие, то пиши пропало. Его и с собаками не найдешь.

Осокин выхватил пистолет, на бегу сменил обойму, выстрелил в воздух. Преступник споткнулся. На это капитан и рассчитывал. Но Чалый не думал сдаваться. Он как-то извернулся в падении, открыл беглый огонь. Один на пустом пространстве! Иван метался как заведенный, увертывался от пуль. Это было незабываемо. Смерть дышала ему в лицо. Он растянулся, выронил пистолет.

Обойма у Чалого, слава богу, кончилась. Агент ругнулся, выбросил оружие, побежал в гущу растительности.

За спиной у него закричали, затопали люди. Но пока еще эти увальни неуклюжие добегут! Агент пер напролом, трещали ветки. Все, сейчас уйдет!

Иван докатился до пистолета, стиснул рукоятку двумя руками, в считаные секунды опустошил обойму, полетел, как заяц, по подъездной дорожке, ворвался в кусты, встал, переводя дыхание. Темнота хрипела, издавала стоны. Осокин на цыпочках отошел в сторону, метнулся вперед. В обойме оставался последний патрон.

Но уже не понадобился. Шальная пуля – сильная вещь. Смутное пятно возникло перед глазами капитана. Человек пытался привстать, натужно хрипел, подтянул ногу, подался вверх. Но силы оставили его, он повалился на спину.

Осокин извлек фонарь, уныло смотрел, как извивается умирающий враг, гребет землю с прошлогодними листьями. Кровавая пена шла горлом. Чалый тяжело дышал, глаза его блуждали. Он уже не щурился от яркого света.

За спиной капитана затрещали ветки. К нему подбежали оперативники.

– Вот досада, – заявил Моргунов. – Метко вы его, товарищ капитан. Ладно, чего уж тут скорбеть. Собаке собачья смерть, как говорится.

Чалый умер, застыли скрюченные конечности. Дрогнул фонарь. Тьма забиралась в душу капитана, он впадал в какое-то предательское оцепенение. Снова столько усилий, и все впустую.

– Товарищ капитан, он солдата застрелил, – глухо проговорил Луговой. – Насмерть, сука! Молодой был парень, восемнадцать лет. Еще одного в плечо ранил. Сами виноваты. Зачем под пули выскочили?

Глава 6

Подполковник Окладников был бледен, перекладывал на столе какие-то бумаги, прятал глаза. Утреннее солнце пробивалось сквозь листву и занавески, зайчики плясали по дрожащим рукам начальника городской милиции.

Сегодня препятствий на пути в кабинет у Ивана не возникло. Секретарша обнаружила на пороге сумрачного контрразведчика, изобразила покорность и подбородком показала на дверь.

– Да, товарищ Осокин, я уже в курсе случившегося, – неохотно пробормотал Окладников. – Это невероятно, мы все потрясены. Лейтенант Чалый ловко маскировался, исправно выполнял свои служебные обязанности. Подождите. – Окладников осмелел, поднял глаза. – У вас есть доказательства причастности Чалого к работе на немецкую разведку?

– Есть, товарищ подполковник. Но я не обязан перед вами отчитываться. По-вашему выходит, что такие вот ночные события в порядке вещей? Чалый оказал вооруженное сопротивление, застрелил красноармейца, ранил другого. Ошибся человек, принял нас за грабителей? Не смешите, товарищ подполковник. Советский гражданин не станет стрелять в сотрудников контрразведки. У вас под носом долгое время орудовал махровый враг, а вы полностью утратили бдительность.

– Знаете, товарищ Осокин, возможно, я допустил в работе ряд просчетов. – Голос подполковника подрагивал от напряжения и стыда за то, что он вынужден был оправдываться. – Это неизбежно при такой загрузке. Криминальную обстановку в городе вы знаете не хуже меня. Мы все допускаем ошибки. Я отвечу перед своим начальством. Ваши люди этой ночью тоже повели себя не лучшим образом, застрелили преступника и допустили гибель солдата. Почему вы сразу не предупредили меня о том, что собираетесь брать Чалого? Мы могли бы совместно разработать план и взять его тихо. Почему вы так смотрите на меня, товарищ Осокин?

Иван насилу сдерживался. Ежу понятно, что у Чалого могли быть сообщники в райотделе. А то, что знают двое, знает и свинья! Начальник милиции выдержал тяжелый взгляд, но было видно, что на душе у него такой же мрак.

– Не будем выяснять отношения, Юрий Константинович, – миролюбиво предложил Осокин. – Иначе далеко зайдем, а у нас, если помните, одна цель. Выражаю пожелание своего начальства. Вам следует провести серьезную работу среди личного состава. Выясните, с кем контактировал Чалый, чем занимался в неслужебное время. Для нас важно все, понимаете? Ваши ошибки и огрехи нам не интересны. Пусть этим занимается ваше начальство. Приоритетная цель – выявление вражеской агентурной сети, действующей в городе. Надеемся на ваше содействие. Кстати, какие у вас отношения со вторым секретарем горкома Грановским? Судя по тому, что я вчера видел, они весьма теплые, не так ли?

– Не понимаю, почему вам это интересно. – Взгляд подполковника тоже отяжелел. – Что плохого в том, что мы поддерживаем дружеские отношения? С Вячеславом Федоровичем мы давние знакомые, вместе работали в милиции в тридцатые годы, дружили семьями. Потом его по рекомендации управления стали продвигать по партийной линии, а я остался в органах. Три месяца назад он вернулся из Тулы в наш город, был назначен вторым секретарем и успешно справляется с работой. Семья Вячеслава Федоровича находится в эвакуации в Ярославле. Летом прошлого года товарищ Грановский руководил райкомом партии в Ростове-на-Дону, не бежал в эвакуацию, как многие, оставался со своими людьми до последнего, а потом вместе с частями Красной армии пробивался из окружения, несколько месяцев провел в партизанском отряде, был вывезен в тыл самолетом.

– Нисколько не сомневаюсь в достойном поведении товарища Грановского, – сухо отозвался Иван. – Как и в том, что человек находится на своем месте. Счастливо оставаться, Юрий Константинович. Надеюсь, мы услышали друг друга?

– Явилось светлое солнышко, глаза бы мои тебя не видели, – процедил подполковник Редников. – Что случилось, капитан, где твоя хватка? Отдел не выполнил поставленную задачу. В итоге имеем два трупа.

– Мы работаем, товарищ подполковник. За все случившееся готов нести ответственность. Выбор был небогатый – пристрелить лазутчика либо дать ему уйти. Чалый оказался профессионалом.

– А вы – нет, – со вздохом сказал Редников. – Мы снова утешаемся лишь тем, что одним лазутчиком в городе стало меньше. Этого недостаточно. Не надо жаловаться на нехватку личного состава. У тебя вполне работоспособная группа. Есть соображения?

– Будем прорабатывать связи Чалого. Соответствующее указание дано руководству милиции. Если Окладников не хочет попасть под далеко идущие оргвыводы, то он сделает все возможное. Пусть подключает нештатных сотрудников, стукачей, кого угодно. Опросим соседей по дому. С одним из них я уже имел честь познакомиться. Нужна ниточка, товарищ подполковник. Мы обязательно ее найдем и потянем.

– Двое суток, Осокин. – Редников пронзительно смотрел в глаза капитана. – Если за это время не потянешь, то придется делать оргвыводы уже в отношении тебя. Ты это понимаешь?

– Отчетливо, товарищ подполковник.

– Ступай.

– Есть! – Осокин шагнул к двери, замялся на пороге и спросил: – Вас беспокоит что-то еще, Виктор Афанасьевич?

– Не в том месте ты наблюдательный, – заявил Редников. – Ладно. Неприятности ходят парой. От Лазаря двое суток нет вестей. Мы склонны полагать, что наш агент в разведшколе провалился. Если так, то это тяжелая потеря. Без него мы теперь как без рук.

– Может, стоит подождать, товарищ подполковник? Наш агент затаился, затих, и этому есть объяснение. Группа диверсантов подверглась нападению на нашей территории. Абвер правильно полагает, что это не случайность. Сработал советский «крот». В первую очередь немцы будут проверять сотрудников школы, где проходила подготовка к заброске. Лазарь окажется в круге подозреваемых. Но лишь одним из многих. Их задержали, либо за ними установлена слежка. В таких условиях агент, разумеется, не осмелится выйти на связь. Или же он не имеет такой возможности. Лазарь опытный работник, товарищ подполковник, он справится. Я могу идти?

– А ты еще не ушел?

В обеденное время оперативники собрались в отделе. Результат работы – ноль. Особого веселья по этому поводу товарищи офицеры не испытывали.

– Тот самый Петрович, который вчера чуть не отправился в ящик, сегодня безобразно пьян, – сказал Моргунов. – У человека был шок, то есть повод набраться. Я протрезвил гражданина, насколько это было возможно. Сосед Валентин был в его представлении заурядным ментом. Иногда они перебрасывались парой слов. Разговоры о себе Чалый пресекал, упоминал лишь, что много лет работает в органах. Приходил с работы поздно, за порядком не следил, питался как попало. Пару раз он приводил к себе женщин.

– Так, подробнее! – потребовал Осокин.

– Или одну и ту же женщину. Свечку Савелий Петрович, понятное дело, не держал, но примерно догадывается, чем они занимались. Слышал, как поднимались по лестнице. Дама, по-видимому, была пьяна, спотыкалась, хихикала. Однажды сосед постучал к Чалому, хотел занять несколько рублей на самогон, но тот его грубо отшил. Скрипела кровать, смеялась барышня. Думаю, обычная баба, которую Чалый где-то подцепил. Соседка из четвертой квартиры ее видела. Судя по описанию, это не наша клиентка. Одета скромно, в стоптанных башмачках, мордочка такая курносая, глаза большие, в целом привлекательная, молодая.

– И что мы дыхание зачарованно затаили? – осведомился Иван у подчиненных. – Это сугубо рабочий интерес, не так ли?

– Не знаю, имеет ли это отношение к нашим баранам, но Клавдия Ильинична Стрельченко – а это, если помните, соседка убиенного Примакова – вспомнила, как однажды к ее соседу заглядывала женщина, – сказал Еременко. – Не та ли самая? Примакова дома не было. Клавдия Ильинична услышала за стенкой стук, высунула любопытный нос и как-то сразу невзлюбила эту барышню. Надо объяснять, по какой причине? Спросила, чего надо. Та ответила с улыбкой, дескать, пришла по делу, работаю в той же организации, что и товарищ Примаков, только числюсь гражданской служащей. Это было дня четыре назад. Обнаружив, что жильца нет дома, дама поспешила ретироваться.

– Да разные это особы, – отмахнулся Моргунов.

– А если одна? – возразил Еременко. – Тогда получается, что с Чалым она вступила в интимные отношения, а с Примаковым – в деловые. – Лейтенант перехватил суровый взгляд командира и закашлялся.

– Это все, что вы можете сказать? – спросил Иван. – Прошло полдня, а мы говорим про какую-то бабу. Что прикажете с вами делать? Как наказывать?

Дело заходило в тупик, просвета не было. Все ниточки рвались.

– Зла не держите, товарищ капитан, вымещайте сразу, – сказал Еременко. – Вам же легче будет, да и нам. – Он готов был взорваться, наговорить лишнего, чтобы потом сожалеть о сказанном.

Но первым взорвался телефон, стоявший на краю стола, задребезжал как будильник.

Осокин схватил трубку.

– Капитан? – Голос Редникова звенел от волнения.

– Слушаю, товарищ подполковник.

– И слушай внимательно, дважды повторять не буду. В районе четвертый день работает служба радиопеленгации. Мы об этом знаем. Машины замаскированы под продуктовые. Севернее села Овчинниково перехвачен сигнал, засечена работа радиопередатчика. Это было три минуты назад. В машинах имеются средства связи. Район, откуда исходит сигнал, – заброшенная деревня Бекасово, северная ее часть.

Осокин вскочил, не отрывая трубку от уха. Натянулся шнур, поехал по столешнице телефонный аппарат. Луговой ахнул, навалился на него грудью.

– Позвольте, товарищ подполковник. Деревня Бекасово – я знаю, где это. Но такая точность?..

– Сигнал засекли два пеленгатора, идущие по параллельным проселочным дорогам, – сказал подполковник. – Сработали синхронно, отсюда такая точность. Да, деревня Бекасово, ее северная окраина. Там есть заброшенные сельскохозяйственные строения. Не тяни резину, капитан! Быстро бери людей и выезжай. Тебе придано отделение сержанта Верещагина. Люди наготове, сидят в своей машине. Противник не знает, что его засекли. Живо блокируйте район, там всего лишь две проселочные дороги…

Окончания страстного монолога Иван уже не слышал. Он швырнул трубку на рычаг и махнул рукой. Мол, вперед, товарищи! У вас есть прекрасная возможность исправить свои ошибки.

Капитан Осокин первым вылетел из кабинета.

Село Овчинниково стояло в пятнадцати минутах езды от центра Свирова. Прямая дорога тянулась мимо не использующихся складов, объектов сельскохозяйственного назначения. Потом пошли канавы, рытвины. Грунтовка нырнула в лес, вырвалась в поле. Козлик прыгал по ухабам. Моргунов вертел баранку, что-то ворчал себе под нос. Машину трясло, стучали зубы оперативников. Они вцепились в борта, зажимали коленями стволы «ППШ».

Мимо пролетали осинники, заросшие овраги. Слева за бортом осталось село Овчинниково, вольготно раскинувшееся между озерами. Блеснул купол церквушки. Здесь не было военных объектов, местность безлюдная, много лесов. В селе еще теплилась жизнь, дальше все было голо и заброшено. Возвышались проржавевшие остовы ферм, покосилась водонапорная башня. Проплыла свалка металлолома, заросшая бурьяном. Дорога петляла между перелесками, забирала то влево, то вправо.

Показалась деревня Бекасово. Осенью сорок первого она подверглась бомбежке с воздуха. Немцы ошиблись, приняли ее за объект воинской инфраструктуры. В деревне был сильный пожар, большинство домов сгорело. Уцелевшие жители перебрались в соседнее село. Почти два года деревня пустовала, подворья и обугленные дома зарастали сорными травами.

Проселочная дорога уходила влево. Моргунов свернул на развилке. Газик забуксовал, из-под колес полетели комья грязи. Дорога превращалась в вереницу сплошных ухабов. Ею долгие годы никто не пользовался.

– Товарищ капитан! – Луговой пытался перекричать рев мотора. – Нужно дороги перекрыть, их здесь немного. Если противник радирует из деревни, то ясен пень, что он прибыл на машине. Надо блокировать и все прочесывать. Жаль, бойцов у нас мало.

Приближались обгоревшие строения. Сиротливо торчали обугленные дымоходы.

– Приготовить оружие! – приказал Осокин.

Полуторка сопровождения сильно отстала. В ней ехали бойцы сержанта Верещагина, десять душ, включая самого командира отделения. Прошлой ночью у дома Чалого были они же, теперь их стало меньше. Рядовой Сосновский лежал в морге, ефрейтор Лапиков – в госпитале. В этой связи особого расположения к опергруппе СМЕРШ солдаты не испытывали, приказы выполняли, но мрачными взглядами давали понять, что не в восторге от подобного сотрудничества.

Осокину было плевать. Лишь бы слушались.

С полуторкой что-то приключилось. Разрыв между машинами увеличился. Из капота грузовика валил дым, в кузове кто-то махал пилоткой.

– Сломались, зараза! – заявил Еременко. – Товарищ капитан, придется ждать.

Вот как тут не материться? Окраина деревни была уже рядом. Осокин приказал Моргунову остановиться, выпрыгнул из машины.

Поломка у полуторки была серьезная. Машина встала, провалившись колесом в ухаб. По приказу Верещагина солдаты покинули кузов и бегом припустили к деревне. Остался водитель, распахнул капот, забрался в чрево мотора.

Оперативники изнывали от нетерпения. Впрочем, бойцы бегали быстро и через минуту были на месте. Все они запыхались. Надрывно кашлял молодой ефрейтор.

– Верещагин, что за дела?

– Сломались, товарищ капитан, – сказал сержант. – Мотор старый, не пашет там чего-то. Чухнов исправит, не волнуйтесь, он разбирается в технике.

– Командуй людьми, Верещагин. Растянуться в цепь, прочесать деревню с востока на запад. Делать это быстро, но тщательно и без шума. Высматривайте свежие автомобильные следы. Столкнетесь с противником, выдавливайте его в западном направлении.

– А вы куда?

– Обогнем деревню с запада. Там заброшенный хутор на опушке. Будем двигаться навстречу друг другу, уяснил? Смотрите, по своим не вздумайте стрелять.

– Ясно, товарищ капитан. Разрешите выполнять?

– Бегом, сержант! Контролируйте дороги, любые участки, где может пройти машина.

Красноармейцы растянулись в цепь, начали движение.

Осокин вернулся в машину, и она запрыгала дальше. Дорога по уши заросла чертополохом. Сгоревшая деревня осталась справа, приближалась опушка.

Оперативники вцепились в автоматы. Шанс столкнуться с вражескими радистами был весьма призрачным. С момента пеленгации прошло уже довольно много времени, да и квадрат поисков был обширным.

– Как их вычислили, товарищ капитан? – спросил Луговой.

– Вот какая тебе разница, скажи? – заявил Осокин. – С двух точек методом триангуляции было определено местоположение источника радиосигнала. Умнее стал?

– А вы уверены, что это те, кого мы ищем?

– Да кто бы ни был. Все равно Циклоп у них главный.

Деревня осталась позади. Машина приближалась к опушке. Дорога плавно забирала вправо. Метрах в ста от леса просматривались строения. Когда-то это был хутор. Он избежал бомбежки, но люди здесь не жили, съехали еще до войны. Несколько изб жались друг к дружке, просели крыши, рассыпался плетень. Чернели глазницы оконных проемов. В них не было ни стекол, ни ставень.

На фоне чахлых построек выделялась большая изба. Ее дверной проем выходил на дорогу. За ней грудились сараи, стоял хлев, просевший в землю. Все видимое пространство густо заросло бурьяном.

Дорога опять уходила вниз. Скорость упала. Водителю приходилось удерживать колеса в узкой колее.

– Все, тормози на дне канавы, чтобы не светиться, – приказал ему Иван. – Все из машины! Не маячить в полный рост. Осмотрим опушку, хутор и пойдем навстречу Верещагину.

Машина осталась на дороге, люди карабкались на откос. Осокин первым взобрался на косогор, поднял голову.

До хутора было метров семьдесят. Большая изба с прогнувшейся крышей, ржавая печная труба, остатки плетня вдоль дороги, огород, заросший крапивой. Слева пустырь, за ним небольшое вытянутое строение, то ли хлев, то ли амбар.

Денек был пригожий. Дул приятный освежающий ветерок. В безоблачном небе порхали стрижи, плавными кругами вился коршун.

– В полный рост не вставать, – предупредил Иван подчиненных. – Идем короткими перебежками, – по двое. Растянулись, парни!

Он перебегал за кочку, волоча за ствол «ППШ», когда прогремела длинная очередь!

Ноги капитана переплелись, он упал, откатился в сторону. Жар ударил ему в голову. Вот и выдали себя супостаты!

Охнул Еременко, перебегавший где-то справа.

– Константин, ты цел?

– Да цел я, товарищ капитан. Очередь под ноги ударила.

Открыли ответный огонь Моргунов с Луговым. Они поднимались, били короткими очередями, снова падали. Стрелять мешала трава. Из-за нее не видно было ни черта.

Фуражка слетела с головы Осокина, который скрючился за кочкой. Вроде свои все целы, Луговой слева, остальные справа. Никто не дрогнул, не стал отползать. Разлетались колосья мятлика, срезанные пулями.

Внезапно стало тихо. Очевидно, человек, засевший в доме, решил сменить магазин. Офицеры, пользуясь моментом, поползли вперед.

Что-то тут было не так.

– На месте! – хрипло скомандовал Осокин. – Лежим и не шевелимся.

Он медленно приподнялся. Соленый пот щипал глаза.

Не ошиблись товарищи пеленгаторщики, все вычислили правильно. Уйти злодеи не успели. Засекли машину, прыгающую по ухабам, приготовились к бою. А о наличии в деревне группы Верещагина могли и не знать.

Но странное дело – огонь из дома вел один человек. Он прятался в помещении, перебегал от окна к двери. У Осокина возникало подозрение, что этот умник их от чего-то отвлекает.

Луговой перебежал вперед. Осокин подался за ним. Заметались вспышки, из проема вылетела очередь. Офицеры ответили дружно, в четыре ствола. В доме что-то упало, затрещали половицы. Противник был жив, продолжал отстреливаться, но уже не разбазаривал патроны.

– Товарищ капитан, обойти его надо! – крикнул Моргунов. – Он не сможет воевать на два фронта! Да и патроны у него кончаются!

– За амбаром кто-то есть! – заявил Луговой.

Это было не лучшее известие. Сбывались опасения Осокина. Острая трава царапала его кожу, мешала обзору.

Слева за амбаром что-то шевелилось, мелькнула спина, обтянутая гимнастеркой. Позади амбара пролегала лощина, и у этого человека имелись шансы скрыться.

Стрелок в избе почувствовал неладное, открыл огонь. Он определенно отвлекал внимание!

Да, их двое. Где-то поблизости припрятана машина. Не пешком же они сюда пришли. Когда появилась машина с оперативниками, один из них перебежал в избу, вызвал огонь на себя. Не пройдет у них такой номер!

– Еременко, Моргунов, обойти избу, заткните стрелка! Луговой, за мной! Второй сейчас уйдет! Мужики, только осторожно!

У капитана немели руки, он полз, задыхаясь, обогнал Лугового. Молодой оперативник не отставал. За спиной опять воцарилась вакханалия, на этот раз усердствовали оперативники. Стрелок в избе сообразил, что его обходят, вел теперь прицельный огонь. Осокину оставалось помолиться за товарищей.

В низине за амбаром что-то происходило. Там метался человек, что-то тащил, бросил, схватился за автомат. Прогремела очередь.

Рывок не состоялся. Офицеры рассыпались, вжались в землю. В стороне кипел бой, но и здесь происходило что-то непонятное. Дистанция до амбара составляла метров тридцать.

Вскочил Луговой, ударил очередью и весьма вовремя рухнул обратно. Целый выводок пуль пронесся над его головой.

Иван приподнялся, произвел несколько выстрелов. Человек в гимнастерке спешил к оврагу. Пули прибили его к земле, но, кажется, не зацепили.

– Бросай оружие! – крикнул Осокин.

В ответ застучал «ППШ». Офицеры ползли, сокращали дистанцию. Луговой потерял фуражку, кровь сочилась из расцарапанной щеки. Он закусил губу, кряхтел от старания. Пальба за спиной превращалась в какой-то рваный фон. Оперативники уже не замечали ее.

Стрелок, находившийся напротив, внезапно замолк, менял магазин. Это был шанс. Офицеры встали, стреляли, не целясь.

Мощный взрыв прогремел сзади. До Осокина долетела ударная волна, опалила висок. Похоже, это была «лимонка», мощная оборонительная граната. Капитан упал в траву, а Луговой замешкался, хлопал глазами на столб дыма, взметнувшийся над крыльцом.

– Ложись, дурак! – выкрикнул Осокин.

Очередь угодила в оперативника. Ноги его подломились. Лейтенант Луговой осел в траву, уронил автомат.

Бешеная сила выбросила капитана из травы. Ярость кипела, гнала в атаку. Иван кричал что-то страшное, бежал вниз, палец его давил на спусковой крючок. Автомат выпрыгивал из рук, сыпал пулями. В диске семьдесят патронов, нет нужды постоянно менять магазин.

Он видел перед собой испуганные глаза, услышал истошный крик. Перед ним была женщина! Невысокая, хрупкая, одетая в гимнастерку с сержантскими лычками, в облегающую юбку цвета хаки. Она пыталась добежать до оврага. Пули срезали ее в прыжке, перебили ноги. Женщина упала на глиняную проплешину, тоскливо завыла. Кровь хлестала из простреленных бедер, из разбитого колена. Растрепались русые волосы, смешались с грязью.

Капитан встал, в растерянности осмотрелся. Рядом никого не было. На хуторе после взрыва царила тишина.

Отсюда и велся сеанс радиосвязи. Удобная низина на краю хутора, рядом овраг, амбар, в ста метрах стоит лес. Рацию эта особа успела стащить в ложбину, видимо, не знала, что с ней делать. Там она и валялась в перевернутом виде. Рядом лежали наушники.

Капитан присел на колено. Голова его кружилась. Несколько секунд он был полностью дезориентирован, пребывал в каком-то липком состоянии.

Женщина вся была в крови. Лицо смертельно бледное, глаза навыкате. Молодая, курносая, с большими глазами. Она не могла даже ползти, и все же Иван на всякий случай отбросил подальше ее автомат.

Он пятился, не спуская с нее глаз, потом развернулся, припустил по мятой траве. Миша Луговой был безнадежно плох! Пуля в животе. Кому от этого станет хорошо? Он хрипло стонал, зажимал рану трясущейся рукой, пытался повернуться. Невыносимая мука переполняла его глаза.

Осокин схватил парня за плечи, положил на спину и спросил:

– Ты как?

– Догадайтесь, товарищ капитан. Хреново мне, дышать не могу, больно очень.

– Подожди, мы все исправим. Не шевелись, я сейчас.

Осокин прыжками понесся в низину, где осталась машина, схватил аптечку, припустил обратно. Где все остальные?! Нож срывался, резал гимнастерку, нательное белье. Трясся в руках флакончик с перекисью. Луговой притих, закрыл глаза, надрывно дышал, а когда пришло время мотать бинты, даже приподнялся, упираясь ладонью в землю.

– Все, лежи, не шевелись.

– Товарищ капитан, я умру, да? – Луговой открыл глаза.

– Умрешь. Но не сегодня. Лежи спокойно, говорю. Повоюем еще.

До восточной окраины деревни было не меньше километра. Люди Верещагина слышали звуки боя. Значит, они будут здесь с минуты на минуту. Лугового нужно срочно доставить в госпиталь.

Капитан побежал к амбару. Женщина была жива, лежала с распростертыми конечностями в луже крови. Грудь вздымалась, рассыпались волосы по глине. Кровопотеря была критической!

Вместо того чтобы пристрелить эту поганку, Иван стащил ремни с себя и с нее, задрал юбку, туго перетянул ноги выше коленок. Женщина шевельнулась, пришла в себя, медленно разлепила глаза, напряглась, шумно выдохнула.

– Эй, не умирай, тварь! – Он ударил ее по щеке. – Слышишь, что я тебе говорю?

– Да пошел ты!.. Ненавижу вас, сук!

– Оно и понятно, – пробормотал Иван. – На Циклопа работаешь, признавайся! Конечно, на него, на кого же еще? Кто он такой? Облегчи душу, признайся.

Она смотрела ему в глаза, не мигая. В ее теле еще теплилась жизнь. Губы сложились в презрительную гримасу.

– Размечтался, глупый. Не видать вам Циклопа как своих ушей. Конец вам скоро придет. Убивать вас будут, все ваше племя вонючее.

Разговора не получалось. Женщина откинула голову, закрыла глаза.

Иван не помнил, как поднялся, не чувствовал ног. Он свернул за угол амбара, брел по высокой траве, волоча ноги, вцепился в шаткий плетень, упал вместе с ним. Кружилась голова. Навстречу спешили красноармейцы, что-то кричали. Плохо без транспорта, далеко им бежать пришлось.

К Осокину подбежал возбужденный Верещагин, помог подняться.

– Вы ранены, товарищ капитан?

– Нет, все в порядке, сержант. Там, в траве раненый офицер. Еще баба лежит, ее надо перевязать. Обоих срочно в госпиталь. Рацию забрать. Все, что у бабы в карманах, сложить отдельно, я потом посмотрю. Действуйте, сержант, на меня не смотрите.

Раздавленный в лепешку, он стоял у взорванного крыльца. Мимо проходили солдаты, сочувственно смотрели в его сторону, переглядывались. Дескать, узнаешь теперь, что такое терять товарищей.

Иван перелез через изувеченный плетень, снова встал. Ему оставалось только делать предположения.

Видимо, у стрелка закончились патроны. Когда оперативники подобрались к дому, он выбежал за порог, замахнулся гранатой и уронил ее себе под ноги, потому как получил пулю. Досталось всем. Слишком близко подошли контрразведчики.

Моргунову осколки порвали грудную клетку. Он лежал на спине, оскалив зубы, поблескивали мертвые глаза. Смерть наступила мгновенно.

Костя Еременко умер не сразу. Он полз, оставляя за собой кровавую дорожку, потом уткнулся носом в землю и затих.

Иван добрел до крыльца, нагнулся над третьим телом, поморщился, перевернул его на спину. Идентифицировать тут было нечего. От головы остался только затылок. Осколки гранаты потрудились на совесть, вырвали нос, глаза, раскрошили челюсти. Уцелела часть небритого подбородка, клок седеющих волос на макушке. Кости черепа перемешались с хрящами, мозговыми тканями.

Мужчина был в гражданском – легкий пуловер, пиджак, потертые брюки. Иван нагнулся, обшарил карманы, превозмогая отвращение. Документов у этого типа не было. Возможно, он их выбросил, когда начался бой. Надо поискать.

Иван погрузился в какую-то трясину, смотрел на своих мертвых подчиненных, вынул пачку папирос. Она оказалась пустая. Пришлось ему позаимствовать курево у Моргунова. Такая же пачка, только почти полная, лежала в его боковом кармане и почти не промокла. Ему уже без надобности, даже приятно будет на том свете, что такое добро не пропало.

Вокруг шумели люди, сержант выкрикивал команды. Подошел грузовик. Водителю все же удалось устранить неисправность.

Капитан Осокин не реагировал на происходящие события, курил без остановки, смотрел в никуда.

Глава 7

В пять часов пополудни раненые были доставлены в госпиталь, расположенный на улице Плановой. Боевые действия на фронте в эти дни практически не велись, иногда случались обстрелы, стороны проводили разведку боем. Раненых хватало, но госпиталь не был переполнен.

Осокин курил, слонялся из угла в угол. Одни санитарные машины въезжали во двор, другие покидали его. Это были громоздкие полуторки и маневренные «ГАЗ-4» с красными крестами на бортах. Туда-сюда сновали санитары с носилками.

Районная больница номер один до войны была серьезным учреждением, обслуживала чуть не половину городского населения. Теперь для гражданских нужд остались два небольших корпуса, плюс поликлиника, приписанная к больнице. В главном корпусе медики принимали офицеров с передовой. На первом этаже были оборудованы палаты и реанимация. На втором работало хирургическое отделение, где добрые доктора круглосуточно резали и штопали людей.

За неуютным садиком располагался морг. Это почтенное заведение никогда не пустовало. Полчаса назад Иван его покинул, не мог смотреть на мертвые лица своих офицеров. В душе его поселилась пустота, росла как снежный ком.

Уже стемнело. Лекарь опять прогнал его из операционной. Ходят тут всякие, мешают работать! Он выбросил папиросу в урну, побрел на второй этаж. Болели ребра, трещала голова, но это были мелочи, о которых ему даже думать не хотелось. По коридору бегали люди в белых халатах, стучали каталки. Две санитарки под руки провели бледного мужчину на подгибающихся ногах. Еще одна терла шваброй пол, размазывала грязь.

К Осокину подошел невысокий грузный мужчина в белом халате. У него была круглая голова с остатками седой растительности, запавшие глаза, обведенные синью и сеткой морщин.

Иван поднялся, екнуло сердце. Этого человека он видел в операционной. Доктор кого-то резал, общался с медсестрами тихим интеллигентным голосом. Но мог и сорваться, если те делали что-то не так.

– Вы Осокин? – спросил он, поднимая грустные глаза.

– Да, капитан Осокин. Иван Сергеевич меня зовут.

– Очень приятно. Светин Дмитрий Владимирович, ведущий хирург городской больницы номер один.

Доктор безмерно устал, опустился на лавку, дал отдых ногам. Иван помедлил, сел рядом. Сердце его упало. Случись хорошие новости, врач озвучил бы их немедленно.

– Порадовать мне вас нечем, Иван Сергеевич, – сказал он. – Пациент по фамилии Луговой скончался, не приходя в сознание. Мне очень жаль. Пули повредили кишечник, желудок, развился сильный сепсис, невзирая на то, что ему своевременно сделали перевязку. Поймите, при таких ранениях человека следует немедленно доставлять в госпиталь. Только в этом случае он имеет небольшие шансы. В данном же случае с момента ранения до укладки на операционный стол прошло не менее полутора часов. Понимаю, что это произошло по независящим от вас причинам, но, увы, это так. Мы были бессильны. Инородные тела из организма удалили, живот зашили, но пациент тем не менее скончался.

Пустота заглатывала капитана. Надежда и без того была слабой, но ему очень хотелось верить в лучшее. Луговой находился в сознании, когда его привезли в госпиталь, потом начал отключаться, но какое-то время узнавал командира, понимал, где находится. Затем его сознание угасло, но пульс еще бился.

– Вы не виноваты, – зачем-то сказал Светин. – Никто не виноват, только война проклятая. С вашего позволения, Иван Сергеевич, продолжу неприятные известия. – Доктор смущенно кашлянул. – Женщину, которую привезли вместе с Луговым, тоже не удалось спасти. В данном случае даже непонятно, на что вы надеялись. У нее была критическая кровопотеря. Жгуты, наложенные в полевых условиях, особо не помогли, лишь продлили ненадолго ее существование. При ней не было документов. Кто она вам, Иван Сергеевич? Близкий человек? Она не офицер, хотя и была в военной форме.

Заключительный удар он вынес. Хуже все равно некуда. Но разговаривать ему не хотелось, организм погружался в какое-то анабиоз.

– Простите, что?.. Нет, Дмитрий Владимирович, близких отношений с этой особой я не поддерживал. Она являлась фигурантом дела, которым мы занимаемся.

– Понимаю, капитан. Хотя, если честно, не совсем, да меня это и не касается. – Доктор вяло улыбнулся. – Мы практически каждый день сталкиваемся со смертью, она повсюду, это входит в привычку. Ты уже плохо осознаешь, что однажды можешь оказаться на месте этих людей. Понимаю, это слабое утешение, но мы и в этом случае не могли ничего сделать, уж поверьте. Моей квалификации хватает, чтобы вытаскивать людей с того света. Я часто этим занимаюсь, но в данном конкретном случае был бессилен.

– К вам никаких претензий, доктор. Знаю, что вы делаете все возможное. – Рука Ивана машинально потянулась к карману, выудила папиросы.

– Простите, – смущенно пробормотал Светин. – Мы стараемся не курить там, где проводятся операции. Впрочем, какая разница? – Доктор вздохнул. – Курите, Иван Сергеевич, считайте, что я ничего не говорил. На фоне всех прочих зол это меньшее, тем более в коридоре неплохая вентиляция. Буду благодарен, если вы и мне выделите папироску.

– Да, конечно, угощайтесь. – Капитан вытряс из пачки еще одну папиросу, чиркнул зажигалкой, перехватил укоризненный взгляд медсестры, проходящей мимо.

– Благодарю покорно. – Светин с наслаждением затянулся, откинул голову. – Служите при штабе дивизии, Иван Сергеевич?

– Главное управление контрразведки.

Доктор закашлялся, махнул рукой.

– Простите, не в то горло пошел этот проклятый дым.

– Все в порядке. Вам нечего беспокоиться, мы понимаем, что люди здесь работают на износ, делают невозможное. Вы же не военный человек?

– Вы правы. В армию не прохожу ни по каким критериям – ни по возрасту, ни по состоянию здоровья. Иногда жалею об этом, но что поделаешь. В окопах от таких людей, как я, мало толку. После Гражданской войны окончил медицинский институт в Орле, в Свиров переехал в начале тридцатых. С тех пор обитаю здесь, прирос к этому городку, который, между нами говоря, совсем неплох. Здесь есть интеллигенция, хорошая природа, неплохая архитектура в центре. Сейчас, разумеется, не до этого, но я убежден, что немцев в город не пустят, и когда-нибудь все вернется. Вас удивляет, что в военном госпитале трудятся гражданские специалисты? Ничего удивительного, зачастую у штатских врачей и опыта больше, и знаний. Военный комендант товарищ Вишневский это прекрасно понимает. Пару месяцев назад я собирался уйти от всего этого, резко сократить практику. Здоровье уже не то, зрение подводит, пальцы зачастую плохо слушаются, судорога сводит. Хотел оставить себе только консультации. Так подполковник медицинской службы товарищ Ларин лично домой ко мне приехал, уговаривал, даже угрожал, словно я саботажник какой-то. Впоследствии извинился, совал коньяк по старой гражданской привычке.

– У вас здесь семья?

– Была когда-то. – Доктор помрачнел. – Сын Виктор погиб под Москвой в ноябре сорок первого, когда немцы полевой госпиталь разбомбили. Он по моим стопам пошел, решил военной медицине себя посвятить, да, к сожалению, это долго не продлилось. Супруга умерла через два месяца, не выдержало сердце. Теперь ухаживаю за ее сестрой, перевез к себе на квартиру. У Татьяны ампутирована нога и обширный склероз.

– Простите.

– Ничего. Над каждой семьей война потрудилась. Кому-то больше досталось, кому-то меньше. Время лечит, как говорится. Надо жить, работать. А работа, я вам скажу, лекарь не хуже времени. – Дмитрий Владимирович сухо улыбнулся. – Порой такая нагрузка, что о себе даже не вспоминаешь, твои несчастья блекнут перед чужими бедами. Начисто забываешь о чем-то думать, сокрушаться, переживать. Так что и вам, Иван Сергеевич, рекомендую этого лекаря – работу. Хотя о чем это я? Тоже, наверное, без передышки пашете. У вас теперь будут неприятности?

– Поживем – увидим. – Осокин поднялся, протянул руку. – Пойду, пора. Большое спасибо, Дмитрий Владимирович, что не остались равнодушными, сделали все, что смогли.

– Да ничего мы не смогли, капитан, – сказал доктор и вяло пожал руку Ивану.

Этой ночью он напился, прекрасно зная, что горе от этого только обостряется. Служба в органах, а то и само его существование на этом свете подходили к концу. Иван беспрепятственно добрался до дома на улице Пролетарской, глянул по привычке за косяк, где обрывалась стена. Все это больше не имело значения.

Бутылка водки, купленная в прошлом месяце, наконец-то сгодилась. Он пил стаканами, заедал ядреное пойло черным хлебом, вскоре обнаружил, что бутылка опустела, доковылял до кровати и рухнул на нее в чем был.

За ним явились через два часа. К сожалению, это не были убийцы, засланные немецким «кротом». Иван смутно помнил, как включал свет, открывал дверь. На людях, вторгшихся в каморку, были офицерские погоны. Они вели себя бесцеремонно, предъявили бумаги.

Упитанный майор брезгливо прищурился и выдал:

– Позорим форму, капитан! Нажрался как свинья! Вы задержаны по обвинению в преступном бездействии и возможном пособничестве врагу. Следуйте за нами, и не надо тут этих пьяных слез!

Да их и не было. За ошибки следовало отвечать.

Дорогие гости спустили Осокина с лестницы, пару раз приложили по затылку, потом схватили за шиворот, затолкали в машину.

В пьяных мозгах отложился сырой подвал следственного изолятора. Скрежетали засовы, пронзительно пахло нечистотами и какой-то гнилью. Остаток ночи под ним скрипели нары.

Утром он проснулся с тяжелой головой, сидел на шконке и ждал, что же с ним будет дальше. Его дважды вырвало, благо параша находилась под боком. В душе было пусто, хотелось, чтобы все быстрее кончилось. Финал очевиден. За ошибки надо платить.

Завтраком его не накормили. Иван сидел неподвижно, сливался с мрачным антуражем.

В одиннадцать утра охранник с лязгом отворил зарешеченную дверь. В камеру вошел подполковник Редников. Автоматчик отправился дальше. Створка осталась открытой. Недостойных мыслей по поводу побега у Ивана как-то не возникло. От себя не убежишь.

За прошедшие дни подполковник сильно сдал, глаза провалились, кожа стала серой, как небо перед дождем. Он стоял у порога, смотрел с неприязнью. Осокин поднялся, принял, насколько уж смог, положение смирно. Редников отмахнулся. Иван помялся и опустился обратно. Ноги не держали его.

– Здравия желаю, товарищ… гражданин подполковник. Странное место вы выбрали для встречи. Какова тема сегодняшнего урока? Несение ответственности за невыполнение задания?

– Дерзишь, Осокин! – Подполковник прищурился. – Распоряжение о твоем задержании исходило из армейского отдела по итогам моего вечернего рапорта.

– Сразу пришли и скрутили. – Осокин усмехнулся. – Танки наши быстры. Виноват, товарищ подполковник, не собираюсь плакать, наматывать сопли на кулак. Если виноват, то отвечу. Присядете, товарищ подполковник?

– Постою, – ответил Редников. – Ну и запашок от тебя, Осокин! Топишь горе в вине?

– Человеку свойственно напиваться, товарищ подполковник. А умерших по русскому обычаю принято поминать.

– И напиваться при этом как последняя свинья? Ладно, бог тебе судья, на доску позора все равно не попадешь. Сломался, Осокин? – Подполковник пристально воззрился на подчиненного.

– Сломался винтик, товарищ подполковник, менять его надо. Привлекайте новые кадры, свежие головы. Они распутают клубок, с которым не смогли справиться мы.

– Как у тебя все просто. – Зашуршала пачка папирос. – Курить будешь?

– Так мне нельзя.

– Хорошо. Нельзя так нельзя.

– Ладно, давайте.

Курить с похмелья было противно, ком вставал в горле. Хватило нескольких затяжек, недокуренная папироса полетела в парашу.

– Достукался. Навалял ты вчера дел, Осокин. Столько людей погибло, а ты, как ни крути, ими командовал. Голова-то ничего, работает? Излагай подробно и четко все, что вчера случилось. – Он выслушал капитана внимательно, не перебивая, потом сказал: – Ладно, похоже, ничего нового в твоей похмельной голове не родилось. В принципе я тебе сочувствую. Все твои действия были грамотные. Любой другой на твоем месте вел бы себя точно так же. Звезды над тобой криво сошлись. Но кто-то должен ответить, сам понимаешь.

– Я все понимаю, товарищ подполковник. Лучше бы я погиб, а не ребята. Место работы радиостанции наши техники высчитали правильно. Их было двое, мужчина с женщиной, прибыли предположительно на машине, но ехали не через Овчинниково, предпочли объездную дорогу. Радиостанцию они спрятали в амбаре. Не думаю, что таскались с ней по дорогам, забитым патрулями. Увидели нас. Мужчина побежал в дом, принял огонь на себя, с расчетом на то, чтобы женщина ушла. Но она не успела, стала отстреливаться. Эти люди были хорошо подготовлены, прекрасно ориентировались на местности. Они, безусловно, русскоязычные.

– Могу тебя огорчить, был и третий, – проворчал Редников.

– Как это? – опешил Иван.

– Он находился в лесу. Там есть еще один проселок. К Верещагину прибыло подкрепление, и до темноты солдаты успели прочесать район. Машина стояла на лесной дороге. Там обнаружены свежие следы. Судя по рисунку протектора, это был «ГАЗ-64» или «ГАЗ-61». Эти автомобили используют не только военные. Шанс ее найти нулевой, если не поможет случай. Но что-то мне подсказывает… Ладно. Этот человек ждал сообщников. Он все видел, но не вмешался. Возможно, бойцов Верещагина в Бекасово тоже засек, оттого и не полез в драку. Или не был вооружен. Об этом мы можем только гадать. Лицо трупа, лежавшего на крыльце, сильно повреждено. Опознать этого человека невозможно. Никаких документов при нем не было. Милиции даны указания фиксировать всех пропавших. Но, знаешь ли, такое время, люди постоянно исчезают. Что за женщину ты подстрелил?

– Не имею понятия. Молодая, внешне привлекательная. Не уверен, что это она. Однако особа с похожей внешностью приходила к Примакову несколько дней назад, а также встречалась с Чалым у него на дому, выдавала себя за его любовницу. Хотя могла и быть таковой, кто ее знает. Эта ниточка в любом случае оборвана.

– При покойной имелись документы на имя Черкасовой Ольги Константиновны – военнослужащей Шестнадцатого зенитного полка, находящейся в отпуске по семейным обстоятельствам. С командованием этой части, дислоцированной в Найденово, я лично связался сегодня утром. Попробуй догадаться, есть ли у них в списочном составе военнослужащая по фамилии Черкасова.

– Как ни крути, товарищ подполковник, а мы расшатали вражескую организацию. Они потеряли этих двоих, еще Кошелева, Примакова, Чалого.

– Это я должен приводить в качестве успехов на совещании в армейском отделе? Проваливай из камеры, Осокин!

– В каком смысле, товарищ подполковник? – Иван оторопел.

– В прямом. Ты освобождаешься под мою ответственность. Закончишь дело, а там посмотрим. Конкретных сроков не даю, понимаю, что по этой части ты не мастак. Но вражеская сеть должна быть уничтожена любой ценой и в кратчайший временной отрезок. Надо как минимум выявить Циклопа, поскольку именно он наносит нам максимальный вред. Ты же не хочешь, чтобы я этим лично занимался. Я и так последние часы работаю исключительно на тебя.

– Хорошо, товарищ подполковник. Если такова ваша воля и вы берете на себя ответственность за нарушение приказа армейского отдела…

– Это не твоя забота. Понял поставленную задачу? Час на приведение себя в порядок, и приступай к работе.

– Но в отделе только я. Мне нужны люди.

– Не унял еще свою кровожадность? – осведомился подполковник. – Мало тебе. Людей нет, Осокин. Оперативные отделы в частях зашиваются, у них такие же проблемы с нехваткой кадров. Резервы взять неоткуда. Кого я тебе пришлю? Кадровика? Девочку из шифровального отдела? Особиста, ни хрена не смыслящего в сыскном деле, способного только фильтровать людей, освобожденных из плена? Долго они проживут под твоим чутким руководством, не имея ни малейшего опыта?

– И при жизни больше навредят, чем помогут.

– Вот именно. Так что не морочь мне голову. Таков парадокс нашего времени. Имеем огромную армию, а работать некому. Не производит еще наша кузница толковые кадры. Есть договоренность с руководством милиции в лице Окладникова Юрия Константиновича. Он выделит тебе в помощь пару людей. Я просил самых грамотных сотрудников уголовного розыска. Посмотришь, насколько они смогут быть полезны.

– Товарищ подполковник, не надо, – взмолился Иван. – Я не верю сотрудникам милиции. Чалый тоже был из них. Где гарантия, что эта помощь не окажется вредительством? Узнав о вашей просьбе, враг ведь может пролезть…

– Просьба не афишировалась, – отрезал Редников. – Ты можешь думать об Окладникове что угодно, но он не тупой и ссориться с контрразведкой не станет. Все, Осокин, закончили дискуссию. Хочешь остаться в камере, так и скажи. Иди работай и жди гостей.

Легче Ивану не стало. Товарищей все равно не вернуть. Их лица, такие ясные, живые, постоянно стояли перед глазами капитана контрразведки СМЕРШ. Собственная жизнь потеряла для него привлекательность.

Похмелье еще не выветрилось. Полчаса назад он извел полкоробки зубного порошка, чтобы избавиться от постыдного запаха.

Теперь Осокин сидел в кабинете, взгромоздив локти на столешницу, проницал взглядами парочку, застывшую перед ним. Они стояли по струнке, оба в милицейской форме. Один в звании лейтенанта, у другого на звездочку больше. Ладно, хоть не рядовой состав.

– Прошу представиться, товарищи.

– Старший лейтенант Иващенко Анатолий Максимович, – ровно произнес светловолосый крепыш среднего роста с маловыразительным лицом. – Оперуполномоченный уголовного розыска, тридцать шесть лет, женат, сам с Волги, семья в эвакуации под Куйбышевом, в Свирове несу службу с октября сорок первого года. – Иващенко замолчал.

Он явно не был любителем произносить много слов.

Под пристальным взглядом Ивана напрягся второй офицер милиции, молодой, густоволосый, со смышленым подвижным лицом. Он как-то по-детски сморщил нос.

– Одинцов Николай Петрович. – Голос его тоже был почти детский, звенел как натянутая струна. – Двадцать лет, местный, в сорок первом окончил строительный техникум, потом поступил в школу милиции, есть мать, жены и детей нет, не обзавелся пока. Нечем особо похвастаться, товарищ капитан. Послужной список невелик. На фронт меня не взяли. – Скулы паренька побелели. – Когда война началась, обивал порог военкомата, а мне все твердили, подожди, мол, успеешь еще. Потом ускоренные курсы, работа в милиции, в общем, захлестнуло.

– Подстрелили Николая полгода назад, – подал голос Иващенко. – Малину брали на Затоне, так паханы палить начали, он положил одного, а потом в плечо пулю схлопотал и так при этом выражался, что ему потом начальство благодарность перед строем объявило с занесением в личное дело.

– Зажило как на собаке, – заявил Одинцов. – Только все равно это не фронт.

– Не надо стыдиться, что ты не в армии, – сказал Осокин. – Если все уйдут воевать, кто же будет охранять наши тылы? В вашей биографии, товарищ Иващенко, тоже, видимо, отсутствует военное прошлое?

– Чуток присутствует, – не смутился оперуполномоченный. – Я же в Белоруссии работал в уголовном розыске, когда война началась. Город Речица в Гомельской области. Может, слышали? Жену с сыном успел в эвакуацию отправить. Их состав бомбежке с воздуха подвергся, но прорвались. Сам в ополчение записался. Наш отдел в полном составе это сделал. Тяжелые бои шли, мало кто выжил, отступали вместе со своими, под Малой Тузой в котел попали, еле вырвались. Контузило меня тогда крепко, позвоночник задело. Часть тела парализовало, в госпиталь вывезли. Думал, хана, инвалидом стану, но нет, оклемался. На фронт, правда, больше не взяли, смеялись еще, дескать, парализует тебя во время атаки и будешь там торчать как пугало.

«Инвалидов каких-то дали», – недовольно подумал Иван.

– Вы зря так на нас смотрите, товарищ капитан, – выдал Одинцов.

Он словно прочитал чужие мысли. Этот парень назойливо напоминал покойного Лугового, что капитану решительно не нравилось.

– Мы вовсе не калеки, у нас в милиции все такие. Старые раны давно зажили, можем бегать, прыгать.

– Ваше умение бегать и прыгать меня волнует в последнюю очередь. Прежде всего мне нужны думающие, наблюдательные и осведомленные работники.

Осокин смотрел на них и кусал губы. Работать некому, и любая помощь со стороны – это плюс. Рабоче-крестьянская милиция состоит из обученных профессионалов, беззаветно преданных делу коммунистической партии и досконально знающих свое дело.

Но сегодня к черту агитки! В жизни все сложнее и хуже.

Проще говоря, милиции Иван не верил. Чалый тоже был милиционером, и наверняка не он один окопался в органах. Кто такие эти двое? Насколько можно верить Окладникову? На тебе, боже, что нам негоже? Или что похуже? Капитан всматривался в их лица и не мог разобраться со своими чувствами, не знал, можно ли им доверить?

– Мы знаем про Чалого, товарищ капитан, – подал голос Иващенко. – В разных отделах трудились, ничего общего по работе. Отношения шапочные, привет, пока. Он был такой же, как и все.

– А еще нам сказали, что с вами произошло под Бекасово. – Одинцов слегка покраснел. – Сочувствуем, товарищ капитан, знаем, что вам нелегко, но и нам, кстати, тоже. Мы никогда не пересекались с военной контрразведкой, это странно и непривычно. Не хотите с нами работать, нам же лучше, у нас куча своих дел.

– А если принимаете помощь, то давайте без тайн, товарищ капитан, – заявил Иващенко. – Государственные секреты нам знать не надо, но если мы не будем в курсе происходящего, то толковой работы не получится. – Офицер милиции напрягся, ожидая вспышки гнева контрразведчика, и переглянулся с товарищем. Тот еле заметно кивнул ему. Мол, вместе на Колыму поедем.

Иван улыбнулся. Чем он рисковал? Так уж принято в этой стране. Все секреты давно известны врагам, и только безвинные граждане пребывают в полном неведении.

– Хорошо, товарищи уполномоченные, у вас будет возможность выяснить, что за зверь такой контрразведка и с чем ее едят. Все сведения, которые вы получите, являются секретными. За их разглашение полагается наказание. Предупреждаю об этом только раз. С этой минуты вы забываете о своих делах в уголовном розыске и работаете только на меня. Соответствующие полномочия будут выписаны, документы розданы. Милицейскую форму я больше видеть не должен. Вы будете носить обычную гражданскую одежду, оружие всегда держать при себе и действовать по моим указаниям. Любая инициатива допускается только с моего одобрения.

– Это как? – спросил Одинцов, а бесцветный лик Иващенко на миг осветила улыбка.

– Именно так. Вы прекрасно понимаете, что я хочу сказать. Приказы выполнять беспрекословно. Вольница наказывается. Будут пытать сослуживцы о работе контрразведки – немедленный доклад мне. Не надо воображать, будто занимаетесь стукачеством. Я всегда должен знать, где вы находитесь. Домашние адреса на стол. Я обращаюсь к вам на «ты», и мне плевать, как вы к этому относитесь. Строевым шагом можно не подходить, – закончил он на шутливой ноте. – И не маячьте тут по стойке смирно, надоело уже. Присаживайтесь.

Милиционеры расслабились, заулыбались. Напряжение отпустило их. Они сели.

Вводная лекция продолжалась недолго, все по порядку. Крах диверсионной группы Федоренко, история с Островым, с Кошелевым, трупы Примакова, Чалого, женщины с поддельными документами на фамилию Черкасова, мужчины со срезанным лицом.

– Неслабо вы накосили, товарищ капитан, – уважительно протянул Одинцов. – И после этого у них кто-то остался?

– Подпольная сеть у них большая. Возглавляет резидентуру агент абвера с позывным Циклоп. Да, они потеряли много людей, но, думаю, переживут. Главное, что ниточки оборваны, и распутать клубок мы пока не можем.

– Ничего себе, – буркнул Одинцов. – Вот так живешь, работаешь и не знаешь, что под носом творится.

– Вот посмертная фотография гражданки Черкасовой. Будем называть ее так, – сказал Осокин.

– Мертвая она какая-то, – с сомнением заключил Одинцов. – Хотя при жизни была симпатичная. Незнакомая гражданка, товарищ капитан.

– Советую избегать комментариев, не относящихся к делу, – сказал Осокин и перевел взгляд на Иващенко.

Тот мотнул головой. Нет, мол, тоже не встречались.

– Нужно выяснить, кто такая, где жила и чем дышала. Сотрудников своего отдела не привлекать, по крайней мере без моего ведома. Работаете сами, не допускаете никакой утечки информации. Вот еще один портрет. – Иван выложил на стол второе фото, сделанное криминалистом на хуторе близ Бекасово.

– Это не портрет, – поколебавшись, заметил Иващенко.

Одинцов сглотнул, зябко поежился.

– Другого нет. Мужчина неплохо подготовлен в военном деле, одет в штатское, что вы прекрасно видите. Имеем волосы и подбородок, вернее, часть такового. Рост и примерный вес нацарапаны внизу карандашом. Хотелось бы выяснить его личность, место работы или службы, а также окружение. – Капитан сделал паузу, бросил на стол еще один снимок. – Вот отпечаток протектора автомобиля. На нем предположительно сбежал третий сообщник. У вас машина есть?

– Откуда, товарищ капитан? – Одинцов развел руками. – Все ноги уже стоптали на этой службе.

– Хорошо. Я сделаю звонок вашему начальству. Машина будет. Отдать свою не могу, самому нужна. Уяснили задачу? Машина в лесу, гражданка Черкасова и мужик с оторванным лицом. Если есть полезные мысли или предложения, излагайте сразу.

– Мы должны тремя вещами заниматься одновременно? – уточнил Одинцов, дождался утвердительного кивка и тяжело вздохнул.

– Проявите себя, покажите, на что способны, – сказал Иван. – На отпечатке шин, если присмотритесь, есть характерная особенность.

– Да, я заметил, – заявил Одинцов. – Резина почти лысая. Такое вряд ли допустимо в воинских структурах.

– Лично я бы побоялся ездить на такой колымаге, – добавил Иващенко. – Списки автотранспорта мы можем добыть. Это, понятно, не грузовой автомобиль.

– Работайте. – Осокин кивнул на дверь.

– Кое-что еще, товарищ капитан. Минутку позвольте. – Одинцов стал усердно приглаживать непокорный вихор на макушке. – Не знаю, относится ли это к делу, но был один случай недавно.

– Ты о чем? – спросил Иващенко.

– Допрос Глисты помнишь?

– А, это. – Иващенко как-то неопределенно пожал плечами. – Да нес Глиста какую-то пургу. К его словам прислушиваться не стоит.

– А зачем ему такое выдумывать?

– Может, меня просветите? – Иван нахмурился.

– Да вроде ничего особенного, – начал издалека Одинцов. – Есть у нас парочка уважаемых граждан – Торченый и Глиста, погоняла такие. В миру граждане Торчаков и Куняев. Не мокрушники, не гопстопники, обычные воры. Предпочитают промышлять в поездах, обчищать пассажиров. Майданщики, в общем. Воры так себе, звезд не хватают, насквозь блатные, аполитичные, перевоспитанию не подлежат. Периодически путешествуют в места лишения свободы, но быстро возвращаются, поскольку никого не убивают, воруют по мелочам. Третьего дня опять попались. На вокзале их наши накрыли с поличным. Прямо за руки схватили, когда они с пьяного гражданина часы снимали и кошелек вытянули. Все зафиксировали, то-се, понятые. Торченый дернулся, когда наручники надевали, увертливый оказался, через забор перемахнул и был таков. Пока не нашли его, но ничего, найдут. Зато в Глисту вцепились, доставили куда надо, будет теперь за двоих отдуваться. При нем кучу денег обнаружили. Обчистил в поезде еще пару рассеянных граждан, а кошельки выбросил. Они в тот день опять в поезде работали. Сели на станции Угольная, доехали до Свирова, а тут им дом родной. В разных вагонах промышляли, а по прибытии воссоединились на перроне, так сказать. В общем, мы надавили на Глисту, он и поведал, как провел эти полдня. До Свирова минут пятнадцать оставалось, народ уже готовился, вещи собирал. Тут Глиста и заприметил у титана капитана Красной армии. Тот в окно смотрел, думал о своем, потом словно вспомнил что-то важное, полез в карман брюк, выудил упитанное портмоне, быстро прошелестел купюрами. У Глисты аж слюнки потекли. Стал он ждать удобного случая. Минут пять прошло. Капитан в тамбур покурить, и этот за ним. Там еще трое стояли, дымили самосадом. Вагон тряхнуло, Глиста этим и воспользовался. Руки у него золотые, и внимание отвлечь умеет. В общем, куча-мала, масса извинений. А чтобы подозрений не вызывать, он остался в тамбуре, отошел к другой двери, стоял там, курил. Те трое надымились и в вагон ушли. Глиста тоже собрался сматываться. Тут капитан начал карманы обхлопывать, а портмоне-то нет! Глиста уверяет, что он ругнулся, глухо так, негромко, но точно по-немецки!

– Глиста – эксперт в немецком? – спросил Осокин.

– Нет, Глиста не эксперт. Но предпоследняя отсидка у него была в Поволжье, где в бараке хватало этнических немцев, вот он и наблатыкался. Стоял, отвернувшись к окну, покуривал, что-то насвистывал. Капитан резко дверь открыл и ушел. А Глиста не лопух, в другой вагон из тамбура подался, чтобы больше с этим человеком не пересекаться. Поезд прибыл в Свиров, на перроне Торченый подошел, а через пять минут они попались патрульным, когда полезли к пьяному фраеру, а рядом наши переодетые коллеги работали.

– И это все? – Иван пожал плечами.

– Это все, – удрученно согласился Одинцов. – Больше он не видел капитана.

– И ты ему поверил?

– А с чего ему врать?

– Мог выдумать в надежде на то, что зачтется. Мол, попался с поличным, но проявил гражданскую сознательность.

– Не, товарищ капитан, – заявил Иващенко. – Не тот крендель. Глиста до такого не додумался бы. Для этой публики война не существует, им без разницы, под кем жить – под немцами, под нами. Не все уголовники такие, врать не буду, есть среди них и правильно настроенные, как бы глупо это ни звучало, но Глиста точно не такой. Выгораживать себя таким образом… ну не знаю.

– Вы об этом доложили по инстанции?

– Конечно, – отозвались офицеры чуть не хором.

– И что?

Плечами они пожали тоже дружно. В принципе понятно. Начальство посмеялось, покрутило пальцем у виска.

– Деньги в портмоне были настоящие?

– Настоящие, товарищ капитан. – Одинцов заулыбался. – Их даже проверять не надо было. Существует мнение, что деньги не пахнут. А по мне, так очень даже. У них есть характерный запах, который никогда не воспроизведут фальшивомонетчики.

– Не знаю, что сказать. Факт сам по себе любопытный, если Глиста не врет. Советский человек по-немецки не ругнется. Немец может, к тому же ситуация подходящая, пропажа крупной суммы. Вырвалось, бывает. Сколько шпионов на подобных мелочах погорело. Но что мы можем сейчас сделать? Когда это было?

– Три дня назад. Поезд шел из Малиновки в Старый Яр. Стоянка в Свирове десять минут. Шесть пассажирских вагонов, плюс несколько платформ с оборудованием военного назначения. Их отцепили, а пассажирские вагоны поехали дальше.

Иван задумался. Факт, конечно, интересный. Не все шпионы и диверсанты, забрасываемые в советский тыл, являются русскоязычными. Но где и как искать этого капитана? Три дня прошло.

– Хорошо, не возражаю, попробовать можно. Но не в ущерб основному расследованию. Одинцов, еще раз допроси Глисту, пообещай снисходительное отношение. Пусть нарисует примерный портрет капитана, характерные приметы. Может, вспомнит что-то еще. Не скупись на обещания. Нам без разницы, а Глисте приятно будет. Иващенко, отрабатываешь машину и человека без лица. А я займусь гражданкой Черкасовой.

– Вот так всегда, – пошутил Одинцов. – Нам по уркам и прочим безнадегам, а начальству самое приятное.

– Очнись, Николай. – Иващенко сглотнул. – Что приятного в мертвой женщине?

Участвовать в допросе Глисты капитан Осокин не собирался. Но подход молодого оперативника ему в принципе понравился. Не можешь разобраться сам – работай с блатными. В их кругах царит полная осведомленность по всем вопросам.

Несколько раз в течение дня капитан пересекался со своими новыми подчиненными, убеждался в том, что они умели работать, напряженно дышал им в затылки. Именно они на дне оврага, тянувшегося за территорией бывшего совхоза «Октябрьский», нашли сгоревшую машину. Жители видели ночью огонь, но никто не осмелился полюбопытствовать.

Судя по остову, это был старый «ГАЗ-61» песочного цвета. Номера с машины были сняты. Колеса сгорели. Убедиться в том, тот ли это автомобиль, было невозможно. Об исчезновении автотранспорта никакие организации не сообщали. Машина могла быть личной. Такое случалось, хоть и редко.

Пропавших людей, по данным милиции, за последние сутки было трое – две женщины и пожилой мужчина, страдающий психическим расстройством. Женщин вскоре нашли, изнасилованных и зарезанных. О пропаже мужчины заявлений не было.

Личность гражданки Черкасовой оставалась загадкой. В организациях, куда обращался Осокин, кадровики с испугом смотрели на фото и пожимали плечами.

Во второй половине дня в отдел заглянул Одинцов, сделал хитрое лицо и спросил:

– Есть кто живой?

– А мертвые тебе уже надоели? – проворчал Иван.

– Слушайте, товарищ капитан. – Сотрудник уголовного розыска был явно возбужден. – Как вы и просили, я провел беседу с гражданином Куняевым, то бишь с Глистой. Вел себя вежливо, был готов на всякие уступки. Мол, так и так, уважаемый гражданин Глиста, не забыли ли вы тот знаменательный день, когда в последний раз загремели в милицию? В общем, Глиста вспомнил даже больше, чем мы надеялись. Он пас неизвестного капитана после того, как тот потряс деньгами, помните? Тот стоял у окна рядом с титаном, потом заглянул в каморку проводника и недолгое время с ним беседовал. Глиста слышал, как капитан сказал: «Подскажите, любезный. Я впервые в этом городе, прибыл в служебную командировку. Как добраться до улицы Ракитной?»

– Так у нашего добровольного помощника из социально близкого класса безупречная память? – спросил Осокин.

– Да, Глиста на нее не жалуется. Итак, капитан спросил про улицу Ракитную. Проводник удивился, сказал, что никогда не слышал про такую. Капитан поблагодарил его и удалился в тамбур, где Глиста его и обчистил. А улица Ракитная в нашем городе есть. Я тоже про нее не слышал, хотя сам местный. Это частный сектор за маслозаводом. Улица короткая, на ней всего пять домов.

– Когда, говоришь, это было? – спросил Иван. – Три дня назад? Можно допустить, что у капитана там явочная квартира или, что еще лучше, какой-то угол для жилья. Ниточка слабая, Николай, но все же лучше, чем ничего. Надо ее отработать, однако не светиться при этом. Не забывай, что по прибытии на место капитан мог переодеться в штатское, сменить внешность, стать совершенно иным человеком. Надо потрясти Глисту, чтобы описал его приметы.

– Сделали уже. – Одинцов заулыбался. – Гражданин Куняев, помимо крепкой памяти, обладает и другими талантами. Он мог бы их развить, добиться в жизни успеха, но, к сожалению, еще в раннем детстве свернул не на ту дорожку. Таланты закопаны в землю. Иначе говоря, он хорошо рисует. Вот, смотрите. – Лейтенант достал из кармана лист бумаги, сложенный вчетверо, развернул его.

Рисунок был выполнен карандашом, небрежными штрихами, но выглядел как немного подпорченная фотография. Удивлению Ивана не было предела. Он осторожно взял лист и уставился на рисунок. Вот ведь действительно талантище, безжалостно зарытый в землю.

Удлиненное скуластое лицо, глаза пустые, без выражения, уши маленькие, прижатые к голове. Две залысины по краям лба, пока умеренные, не критичные. Лоб среднего размера, не мыслителя, но и не дурака. Обычное в принципе лицо, но веяло от него чем-то тревожным, чреватым. Хотя, возможно, это только выдумка криминального художника, отражение его эмоционального состояния в ту минуту.

– Ну и как оно вам, товарищ капитан? – Одинцов был такой гордый, словно сам нарисовал этот портрет. – Одаренные люди живут в нашем городе, скажите?

– Согласен. – Осокин усмехнулся. – Надо поощрить гражданина Куняева. Предложите ему поработать в милиции после отсидки. Ценный выйдет сотрудник.

– Предлагали уже, – отмахнулся Одинцов. – В шутку, конечно. Глиста был в шоке, заявил, что лучше на пожизненное пойдет.

– Хорошая работа, Николай, – заявил Иван. – Не ожидал. Езжайте с Иващенко на Ракитную, установите наблюдение. Имеем бледный шанс, что фигурант там появляется. Возникнет в поле зрения – не брать, только следить. Имеете представление, что такое конспирация? Убедитесь в том, что он там живет, узнайте, ходят ли к нему люди. Рад бы пойти с вами, да буду занят другими делами. Дуйте, Николай, удачи вам.

Глава 8

Версия казалась Осокину сомнительной, слишком уж зыбкой. Глиста мог все это выдумать. Если на Ракитной действительно проживает командировочный капитан, то он весьма далек от ведомства адмирала Канариса.

Ближе к вечеру Иван сделал запросы в зафронтовой и учетно-статистический отделы, оседлал «газик» и отправился в райцентр Глухов, где они базировались. В течение полутора часов он переворошил кучу личных дел, просмотрел не менее сотни фотографий. Когда капитан вернулся в город, комендантский час еще не начался.

На улице Фрунзе, где до своей погибели проживал Чалый, сосед Петрович подслеповато щурился, долго разглядывал фотографию мертвой девушки, потом пожал плечами и дал конкретный ответ:

– Хрен ее знает. Зрение уже не то, возраст неподходящий, внимание рассеивается.

У Ивана возникло сильное желание стукнуть этого гражданина по голове чем-нибудь тяжелым.

На улице Лазурной соседка Примакова Клавдия Ильинична Стрельченко не стала долго разглядывать фото, кивнула, поежилась и проговорила:

– Да, это она приходила к Денису. Я хорошо ее запомнила. Это было один раз. Его не оказалось дома, она ушла. Была сильно раздосадована, но не грубила. У нее был нормальный голос, говорила без акцента. Я могу спросить, что с ней?

– Она умерла.

– Это… хорошо?

– Да, это неплохо, – ответил Осокин и убрал снимок. – Хотя как посмотреть. Больше к гражданину Примакову никто не приходил?

– Я не видела. Может, и приходили, но я не всегда дома.

– Большое спасибо, Клавдия Ильинична. Вы нам очень помогли.

Машину ему пришлось оставить во дворе управления. Использование автотранспорта в личных целях не поощрялось. Сгустились сумерки, через полчаса начинал действовать комендантский час.

Иващенко и Одинцов в отделе не появлялись, письменных посланий не оставили. Еще один день был прожит без всякой пользы.

Иван оставил подчиненным краткую записку и отправился домой. Улицы были почти пусты, поздние прохожие торопились покинуть их.

За спиной Осокина остался центральный городской парк со скульптурами, закрытыми аттракционами и неработающим фонтаном. Там же находился клуб железнодорожников, самый большой и красивый в городе. Коммунальные работники следили за парком даже в военное время, подстригали кусты, вывозили мусор. Здесь постоянно курсировали патрули. До улицы Пролетарской отсюда было четыре квартала.

Иван прошел половину пути, сел покурить на лавочку в заброшенном сквере. Мысли его разбегались, в голове царил сумбур, но ноги отдохнули, двигаться стало легче. В подворотнях густела тьма. Кое-где горели окна.

Из-за угла вывернул патруль, два красноармейца и сержант.

– Прошу показать документы, – потребовал представитель младшего комсостава, осветил лицо и форму запоздалого прохожего, помялся и добавил: – Товарищ капитан. – Он ознакомился с документом, вернул его хозяину и проговорил: – Все в порядке, товарищ капитан. Счастливого пути. Будьте осторожны.

Патруль отправился дальше.

До дома оставалось немного. Иван свернул у здания бывшего дворянского собрания, которое в связи с ветхостью не использовалось, миновал закрытые ворота продуктовых складов.

Впереди послышался стук каблучков. На другой стороне дороги возникла женская фигура в длинном плаще. Барышня торопливо шла по пустынному тротуару, прижимая к груди сумку. Она прошагала мимо, даже не глянула в его сторону.

«Какая отважная», – подумал Осокин, провожая ее глазами.

Девушка скрылась за тополями.

До дома оставалось меньше половины квартала. Иван перешел дорогу. Тут за спиной у него послышался слабый женский вскрик, потом раздались и мужские голоса.

Именно этого и следовало ожидать. А на что еще рассчитывают женщины, совершая прогулки по ночному городу?

Снова вскрик, грубый гогот.

Осокин вздохнул. Это было именно то, чего ему сейчас не хватало. Он зашагал в обратном направлении, потом ускорился, побежал, свернул за угол.

Барышня, разумеется, нарвалась. Из переулка вышли трое, просто классика жанра. Блатные, хорошо поддатые парни перебрасывались характерными словечками, ржали, видели, что патруль ушел и вряд ли появится снова. Город был нашпигован подобной публикой! Едва наступало темное время, они вылезали из щелей как тараканы, грабили, насиловали, убивали.

Сумку у женщины эти негодяи уже отняли, обступили ее с трех сторон, не давали пройти, теснили в переулок. Ей было уже не до сумки, она пыталась вырваться, но отморозки заступили ей дорогу, схватили за талию, поволокли во тьму.

– Отпустите, что вы делаете? – Голос девушки был приятный, но срывался, просел от страха. – Что вам нужно? Отдайте сумку, там все равно нет денег, даже карточек, только документы.

– А вот и проверим, – заявил один из этих подонков. – Денег нет, но что-то есть. Покажешь, милашка? Сиплый, смотри, какая бикса! Красотка ты наша. Пойдем с нами, лапочка, у нас тоже для тебя что-то есть. Сейчас увидишь. Тебе понравится, обещаем! Ты нежнее с ней, Карась, а то откажет. Давай, волоки ее к мусорке, там и оприходуем!

– Душа моя, ты снова с кем-то познакомилась! – бодро воскликнул Осокин. – Ни на минуту нельзя тебя оставить, обязательно впутаешься в историю!

Все трое резко повернулись, оскалились как волки. Двое выхватили ножи, третий продолжал держать жертву.

– А ты что за фраер? Иди-ка, дядя, своей дорогой, пока на перо не насадили! – вскрикнул самый молодой, судя по голосу.

– Подожди, Сопля, не возникай, – вкрадчиво сказал приземистый индивид в кепке, надвинутой на глаза. – Давайте глянем, кто тут у нас в пузырек лезет. – Субъект бегло осмотрелся, убедился в том, что прохожий один, начал приближаться к нему, поигрывая ножичком. – Ба, братва, да он у нас в погонах! Тебе чего, фраер?

Даже в темноте было видно, как хулиган таращится на кобуру. Стоит потянуться к ней, он сразу бросится с пером. Однако Ивана это не волновало. Он не собирался тратить патроны на всякую шушеру.

– Так это жена моя, мужики, – миролюбиво сказал он. – Неразумная она, одна по городу ходит. Может, отпустите?

Все трое заржали. Субъект с ножом немного расслабился, но держался уверенно. Ударит обязательно. Этот факт сомнений не вызывал. Отпускать мужика с пистолетом никто не будет.

– Помогите, – жалобно попросила женщина.

– Да заткнись ты, курва! – Мерзавец хлестнул ее по губам.

Девушка закашлялась.

Иван врезал носком сапога по самому незащищенному мужскому месту. Кто сказал, что это подлый удар? Субъект взревел, согнулся пополам. Нож выпал из ослабевшей руки. Второй удар сломал челюстную кость, швырнул блатаря на землю.

Второй истошно взвизгнул и бросился в атаку. Капитан сделал обманное движение, и нож прошил воздух в сантиметре от его уха. Иван ударил его кулаком в живот и отстранился, уступая дорогу. Противник пролетел мимо, махая руками, споткнулся о поребрик и смачно треснулся об него носом.

Третий дико заорал, оставил было женщину, потом передумал, схватил ее за волосы, извернулся, вытащил из голенища нож.

– Не подходи, падла! – прохрипел он. – Убью девку!

Этот тип действительно мог полоснуть девушку по горлу.

Иван выхватил пистолет, передернул затвор, выстрелил над головой в расчете на психологический эффект. Урка закричал от страха, споткнулся. Лезвие оторвалось от горла девушки, скользнуло вниз. Она завизжала, ударила его локтем.

Осокин налетел как коршун, повалил обоих. Женщину он отбросил – не до галантностей! – вцепился в ворот противнику, ударил головой в переносицу так, что треснули хрящи. Иван отвалился в сторону и принялся тяжелыми ударами выбивать дух из этой сволочи. Голова хулигана моталась, брызгали кровавые слюни. Треснула верхняя челюсть, посыпались зубы.

Тут Осокин очень кстати посмотрел назад. Уголовники уже поднялись, у одного из них в руке опять поблескивал нож. Но у этих тварей уже не было прежней уверенности в себе.

Пистолет капитану больше не пригодился. Он выколачивал из них душу голыми руками, словно пыльные половики выбивал, чувствовал, как отлегает от сердца, сорвал-таки накопившуюся злость! Они стонали, молили о пощаде. Иван прервал экзекуцию, не довел дело до греха. Хулиганы выжили, но лишились чувств. Их состоянию было трудно позавидовать. Долгое лечение в тюремной больнице им было обеспечено.

Девушка сидела на земле, сжавшись в комочек.

– Давайте руку, сударыня. – Иван подошел к ней, помог подняться.

Она дрожала, поглядывала на него с опаской. Женщина была молодая. Черты ее лица скрывал полумрак, но то, что было видно, выглядело неплохо. Оторвались пуговицы на плаще, она судорожно его запахивала, ощупывала себя. Иван поднял сумочку, отдал ей.

– Спасибо вам, – сказала она.

– Пожалуйста. Что же вы, голубушка, ходите одна в такое неспокойное время? Рано или поздно такое должно было случиться с вами. Вы, кстати, в курсе, что в городе действует комендантский час и хождения ночью допускаются только при наличии соответствующего документа?

– У меня есть соответствующий документ, – пробормотала несостоявшаяся жертва. – Он в сумочке, можете посмотреть. Я работаю секретарем в комендатуре, у Шинкарева Василия Петровича. Он майор, заместитель коменданта города. Там, кроме меня, еще несколько девушек. Обычно мы в восемь уходим, а сегодня пришлось задержаться, было много работы, перепечатывали приказы…

– Остановитесь, девушка. – Иван улыбнулся. – Еще немного, и вы начнете раскрывать мне военные тайны. Охотно вам верю, проверять не собираюсь.

– Я так испугалась, с жизнью простилась, когда они схватили меня.

«А уж с целомудрием – это точно», – подумал Иван.

– А они живые? – Девушка уставилась на изувеченные тела.

– А разве не похоже? Еще какие живые, уверяю вас. Но скоро сильно об этом пожалеют. Долгие сроки этим гражданам обеспечены. Полагаю, это не первый эпизод такого рода с их участием. Органы разберутся, не волнуйтесь.

Девушка колебалась, прижимала сумочку к груди.

– И что дальше? Они останутся здесь? Господи, я даже в таком виде их боюсь.

– Не стоит, они безвредны. Можете взять палку и безбоязненно пройти мимо.

Она прыснула, что было неплохим знаком.

Бойцы патруля, несколько минут назад проследовавшего на восток, услышали выстрел и припустили обратно. Они выбежали из-за угла с горящими фонарями в руках.

– Стоять, не двигаться! – закричал сержант. – Будем стрелять!

– А вот и архангелы прилетели, – сказал Осокин. – Почти успели.

Они налетели, как стая волков, мгновенно отобрали у Осокина пистолет, заломили ему руки.

– Эй, полегче, служивые. Еще чуток, и мне будет крайне неприятно. Глаза разуйте, ослепли вконец? Вы уже проверяли меня.

– Архипов, отставить, отпусти человека! – распорядился сержант.

Осокин раздраженно закрывал глаза. Фонарики светили ему в лицо.

– Товарищ капитан, это вы. Простите, мы сразу не поняли.

Пятна света прыгали по телам, распростертым на земле. Хулиганы стонали, обливались кровью.

– Что здесь произошло, товарищ капитан?

– А ты догадайся, сержант. Вот девушка, вот трое отмороженных ребят. А патруль ушел, нет его, он в этом городе только для красоты.

– Ну вы даете! – восхищенно пробормотал сержант, озирая поле битвы. – Как вы их мастерски отделали! У нас бы так не получилось.

– Забирайте. Дарю. Знаете, куда вести. И избавь меня, ради бога, сержант, от ваших процедурных формальностей – опросов, составления протокола и тому подобного. Сегодня ночью мне точно не до этого. Девушка не в претензии, в потерпевшие не рвется. Я ведь прав, барышня?

– Да, конечно, нет, какие могут быть претензии. Все хорошо, я ничего не видела.

Красноармейцы сдавленно улыбнулись. Сержант был немного смущен, но не настаивал. Поверженным хулиганам бойцы связали руки, придали вертикаль, отвешивая затрещины. Приземистый крепыш нелепо шамкал. Во рту у него ничего не осталось. Остальные плевались кровью, едва стояли. Солдаты погнали их прикладами, и вскоре теплая компания скрылась за углом.

– Вот и все, – сказал Осокин. – Не так страшен черт, как его малюют. Будете продолжать рискованное путешествие?

– А вы и правда из контрразведки СМЕРШ? – боязливо, но в целом уважительно спросила девушка. – У нас в комендатуре про вашу организацию говорят только шепотом. Теперь я понимаю, что это неспроста.

– Про нее вообще не надо говорить, – назидательно сказал контрразведчик. – Даже шепотом. Считайте, что вы ничего не слышали. Осокин Иван Сергеевич, к вашим услугам.

– Антонина Шаталова. Я местная, живу с дядей.

– И далеко отсюда вы живете с дядей?

– Два квартала на восток, это в центре, рядом с городским парком. Мой дядя по отцовской линии, Георгий Иванович, он тоже Шаталов, директор центрального парка.

«Если она носит фамилию дяди, то, скорее всего, не замужем», – как-то машинально отложилось в голове Ивана.

– Я провожу вас, Антонина, это действительно недалеко. Не возражайте, вам придется потерпеть мое присутствие. В следующий раз будете осмотрительнее.

Дорога оказалась ничуть не утомительной. Общаться с прекрасным полом не по работе, а просто так Ивану удавалось редко, и это уже казалось ему экзотикой. Они сбавили шаг. В окрестностях центрального парка горели несколько фонарей, освещали чугунную ограду, за которой густо росли тополя и липы.

В мутном свете очерчивался девичий профиль, поблескивали глаза. Страх еще не выветрился, она вздрагивала от каждого постороннего звука, испуганно косилась в темень подворотен.

Антонине было двадцать четыре года. До войны она училась в местном филиале Орловского архитектурного института, окончила три курса. В сорок первом заведение закрылось, студентам пообещали, что они смогут продолжить образование после победы. Антонине пришлось отправиться на курсы машинисток. Уезжать отсюда она не собиралась.

Георгий Иванович Шаталов был знаковой персоной в маленьком городе, где его все знали. Он много лет руководил ЦПКО, а это весьма беспокойное хозяйство.

В его доме постоянно собирались известные городские личности – военные, работники партхозактива, представители творческой и технической интеллигенции, директора заводов. Сейчас люди тоже приходили, но уже значительно реже. Иных уж нет, а те далече.

Супруга Георгия Ивановича скончалась в тридцать восьмом году. Он весьма болезненно переживал утрату, справился, но больше ни с кем романтических отношений не заводил.

Родители Антонины погибли годом позднее. Они возвращались из Орла на служебной «эмке» – отец девушки руководил местной типографией – и не поделили дорогу с трактором, выезжающим на шоссе.

Дядя Жора предложил ей переехать к нему, а квартиру сдать в аренду. Антонина согласилась.

– Никто не знал тогда, что начнется война и все станет так ужасно, – тихо проговорила девушка. – Мы едва оправились от наших бед, а тут такое. Фашисты не дошли до Свирова и теперь уж точно не дойдут. Ведь правда же, Иван Сергеевич?

– Это даже не обсуждается, Антонина.

Иван машинально отметил еще одну вещь. Она ни словом не обмолвилась о посадочных кампаниях тридцатых годов, которые, конечно же, коснулись местных военных, партийных деятелей, руководителей предприятий, а также половины советской интеллигенции. В общем-то, это было нормально. О репрессиях все знали, но никто не говорил.

В подворотне мяукнула кошка, мелькнуло шустрое тельце, загремел мусорный бак. Девушка ойкнула, машинально прижалась к спутнику. Это было приятно Ивану. Впрочем, он тоже вздрогнул от пронзительного кошачьего вопля.

– Сегодня все не слава богу, – сказала Антонина. – Сердце чуть не выскочило. Вы не подумайте, такое и раньше случалось. Мне часто приходится задерживаться. Но как-то пробегала, не происходило ничего страшного, хотя истории рассказывают завораживающие.

– Да, остаточные явления преступности в нашей стране – это очень завораживает, – согласился Осокин. – Согласен провожать вас каждый день, Антонина, но, увы, характер службы не всегда это позволяет. Так что в следующий раз хорошо подумайте, прежде чем пуститься в рискованное предприятие. Ночуйте на работе. Там ведь есть телефон, чтобы предупредить дядю, да?

– Можно подумать, вы сами не знаете, как это происходит. Полагаешься на авось, ведь тут всего четыре квартала. Очень хочется поскорее попасть домой, зарыться в постель, сделать конвертик из одеяла. Вы местный, Иван, из Свирова? Ой, простите, я, наверное, прикоснулась к запретной теме. А мы скоро придем.

Чем ближе они подходили к дому, тем короче делали шаг. Инициатором этого торможения был вовсе не Осокин. Девушка рассказывала ему о своих подругах, работающих за соседними столами, о майоре Шинкареве, грузном, добродушном и беззлобном, в отличие от его непосредственного начальника товарища Вишневского, которого боится вся комендатура за тяжелый нрав.

– Вот и пришли, товарищ капитан, – сказала девушка и с сожалением вздохнула.

Хотя это могло только показаться Ивану.

Они стояли на улице Писарева, во дворе добротного трехэтажного дома. Во внутренний двор вела черная подворотня. Здание утопало в зелени тополей и кленов.

Квартал был густонаселенный. Практически рядом, через дорогу, находился вход в центральный парк, венчаемый подкрашенной каменной аркой.

– И здесь подворотня? – Осокин хмыкнул. – Пойдемте, Тоня, доведу вас до подъезда.

– Нет, на этот раз никаких подворотен, – возразила девушка. – Дядина квартира сбоку, на первом этаже. У нее отдельный вход. Дядя Жора получил ее десять лет назад. Он человек уважаемый, большой начальник.

Иван не понял, была ли ирония в ее словах. Но отвечать за солидное парковое хозяйство – занятие, вестимо, хлопотное.

В торцевой части здания имелось крыльцо с колоннами, серьезная дубовая дверь. В окнах слева и справа горел свет за шторами. Крыльцо отчасти освещалось.

– Неплохо, – оценил Осокин.

Девушка поколебалась и спросила:

– Не хотите зайти? Дядя Жора будет рад.

– Спасибо, Тоня, мне надо идти. До дома еще несколько кварталов топать, а утром вставать рано. Не стоит, правда. Вам тоже пора ложиться.

– Ну как хотите. – Девушка поднялась по ступеням, остановилась. – Всего вам доброго, Иван, еще раз большое спасибо за то, что спасли меня от такого ужаса. Надеюсь, после того, что вы сделали, преступников в городе станет меньше.

– На три единицы. – Иван улыбнулся. – Но до полной ликвидации криминала время еще есть. Впрочем, это дело милиции, а не таких, как я, добровольных помощников.

Девушка засмеялась.

С обратной стороны двери послышалась возня, со скрипом потащилась собачка, и створка открылась. На пороге возник пожилой мужчина в халате, представительный, седой, но какой-то взъерошенный. На носу у него висели очки в тяжелой оправе. Высокий лоб был испещрен морщинами. Мужчина моргал, глаза под стеклами растерянно бегали.

– Тонечка, ну наконец-то! Я так волновался. Слышу голоса, вроде пришла. Ты никогда так долго не задерживалась, а сейчас такое страшное время. Ты не одна? – Мужчина всмотрелся в Ивана. – Простите, я вас не знаю, товарищ военный. Вы знакомый моей племянницы?

– Да, Георгий Иванович, мы познакомились двадцать минут назад, при обстоятельствах, прямо скажем, не самых приятных. Впрочем, не стоит лишний раз поминать их. Все хорошо, что хорошо кончается. Мы с вами незнакомы, но я вас видел на митингах в парке. Да и в местном «Рабочем вестнике» ваше фото неоднократно появлялось.

– Этот человек меня спас, дядя Жора, – заявила Антонина. – Я поздно возвращалась с работы, ко мне пристали хулиганы.

– Какой ужас! – Шаталов схватился за сердце. – А что они хотели?

– Дядя Жора, не говорите глупостей, – сказала девушка. – Они хотели все. Как хорошо, что мимо проходил Иван Сергеевич!

– Я, пожалуй, пойду, – проговорил Осокин. – Время позднее, у всех дела. Спокойной ночи, товарищи, будьте предельно бдительны.

– А вот и нет, Иван Сергеевич, – произнес Шаталов. – Я не могу избавиться от чувства, что теперь мы перед вами в неоплатном долгу. Заходите, попьем чаю. Присоединитесь к нашему ужину. Я сегодня получил паек, в нем были замечательные куриные окорока. Я готовил их к приходу Антонины. Они уже остыли, но это дело поправимое. Заходите, молодые люди. Я и слышать ничего не хочу! – Шаталов распахнул дверь. – Полчаса ничего не решат. Это самое малое, что мы можем для вас сделать, Иван Сергеевич.

– Товарищ Осокин работает в контрразведке СМЕРШ, – зачем-то сказала девушка и потупила скромные глазки.

– И что с того? – спросил Шаталов.

Он ничуть не смутился и не растерялся. Словно каждый день к нему на огонек забегали контрразведчики.

– Если человек работает в СМЕРШ, то ему противопоказано немного поболтать и выпить чаю? Не поверю, что это так. Вы долго будете стоять на пороге, молодые люди? Прямо бедные родственники. Прошу в дом, и никаких возражений! Обувь снимать не надо, Иван Сергеевич, но буду признателен, если вы вытрете сапоги о коврик. И марш мыть руки, я уже ставлю чайник.

Квартира была неприлично просторная.

«Зачем им такая?» – сразу подумал Иван.

Впрочем, с жилым фондом дела в городе обстояли неплохо. Население за годы войны сократилось вдвое, многие квартиры пустовали, в них по приказу коменданта селили работников штабов, командировочных, сотрудников и руководителей всевозможных армейских служб. На излишки площади городские власти покушались редко.

В квартире было опрятно, подметено. Повсюду чистые кружевные салфетки, добротная, хоть и не новая мебель, фотографии на стенах – крупная миловидная женщина печального образа, молодцеватые мужчины в буденовских шлемах.

– Это моя покойная супруга Виктория Карловна, – объяснил Шаталов, уловив заинтересованность гостя. – А вот это родители Тонечки, они по молодости лет в Забайкалье служили. А это мои боевые товарищи. Не поверите, Иван Сергеевич, я ведь тоже воевал в Гражданскую. Сам из Петрограда, там провел молодые годы, в семнадцатом примкнул к революционно настроенным массам, вступил в Красную армию, когда началась заварушка с Юденичем, потом был перевод в Первую конную. В седле, правда, не сиживал, на тачанке ездил. Я уже в годах был серьезных, далеко за тридцать. Присаживайтесь, Иван Сергеевич. Вам сушки или пряники? Хотя я сам, пожалуй, догадаюсь.

Шаталов был любителем поболтать, но ни разу в своих высказываниях не ушел за грань. Осокин сидел за столом с любезной миной и чувствовал себя не в своей тарелке. Это были милые люди, дружелюбные, гостеприимные. Георгий Иванович заметно прихрамывал, но ухитрялся бегать быстро, то банку с вареньем нес из кухни, то кусковой сахар, являющийся жутким дефицитом.

Антонина сидела напротив, в домашнем ситцевом платье, с распущенными пепельными волосами. Она украдкой посматривала на Ивана, потом скромно опускала глаза в тарелку. Красота этой девушки была не вызывающей, не бьющей наотмашь, а какой-то спокойной, чистой, забирающей не сразу, но непременно. Осокину хотелось смотреть на нее постоянно, но приходилось отвлекаться на еду, делать вид, что он слушает Шаталова, произносить какие-то реплики.

– Ради бога, расскажите, что произошло, – настаивал Георгий Иванович. – Если с Тонечкой что-то случится, я не переживу. Вы поймите, Иван Сергеевич, после смерти моего брата Виктора и его любезной Тамары Михайловны я несу за Антонину персональную, так сказать, ответственность. Она мне как дочь. У нее остался только я, у меня – лишь она. Все остальные родственники лежат во сырой земле, понимаете? Пока живой, я буду ее опекать.

– Ничего ужасного, Георгий Иванович, – уверил его Осокин, перехватив упреждающий девичий взгляд. – Обычные пьяные хулиганы. Хотели отобрать сумочку и сбежать, ничего больше. Хорошо, что я проходил мимо. Антонина не пострадала, отделалась легким испугом.

– А вы пострадали? – Шаталов въедливо посмотрел ему в глаза.

– Я похож на пострадавшего?

Тут засмеялись все трое.

Антонина открыла было рот, чтобы живописать подвиги контрразведчика, свидетелем которых она была, но передумала, решила поберечь нервы родственника.

– Они убежали, Георгий Иванович, – сказал Иван. – Увидели форму, испугались и кинулись наутек. А на углу нарвались на патруль, который и провел задержание. Все просто.

– Ну и слава богу. – Вряд ли он поверил, но предпочел не заострять. – Вы плохо едите, Иван Сергеевич. Вам не понравилась курица?

– Курица замечательная. Но не хочу вас объедать и, поверьте, на работе успел поужинать.

– Вы нас совсем не объедаете. У нас с продуктами еще терпимо. Я ведь какой-никакой начальствующий состав, являюсь депутатом горсовета, членом комиссии по распределению продовольствия. Это не значит, что я ворую. Но существует надбавка к зарплате, позволяющая мне отовариваться на рынке, дополнительные продуктовые пайки.

Иван уже томился этой неустанной говорильней. А Георгий Иванович стал рассказывать про свой парк, оседлал любимого конька.

Его задача – сохранить городской оазис, не позволить привести в запустение, иначе потомки не простят. Это несколько гектаров площади, масса зеленых насаждений, клумб, липовая роща, плодовые деревья. Повсюду прогулочные аллеи, беседки, замечательный фонтан, который, к сожалению, не работает, извилистый искусственный пруд, мостики, десяток аттракционов и даже комната смеха с кривыми зеркалами. Многое сейчас закрыто, но требует присмотра. Это, конечно, не ленинградский парковый ансамбль, но есть много скульптур, которые надлежит сохранить.

На северном краю парка стоит клуб железнодорожников, здание с историей, возведенное в стиле классицизма в первые годы двадцатого века, когда Свиров уже считался городом. Директор клуба – его хороший знакомый Навроцкий Борис Аркадьевич, замечательный человек, которому Шаталов в меру сил оказывает помощь. Клуб функционирует, пусть и не в полную мощность.

Трудно представить, но в кинозале дважды в неделю демонстрируются фильмы, и народ валит туда валом! За репертуаром тщательно следят, старье не крутят, за исключением, разумеется, классики: «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году». Вы когда-нибудь видели, чтобы в прифронтовых городах функционировали кинотеатры? А в Свирове Навроцкий и Шаталов добились разрешения от военных властей.

Что в этом плохого? Люди радуются, отвлекаются от ужасов военного времени.

– Дядя Жора, вы уже утомили нашего гостя, – заявила Антонина. – Не обижайтесь на него, Иван Сергеевич, он очень увлекающаяся персона. Центральный парк – его жизнь, другой дядя Жора не представляет. Готов говорить про это часами, а уж как работает! – Девушка покачала головой. – Меня осуждает, что часто задерживаюсь, а сам сидит в своем парке до последнего, решает какие-то вопросы, сам с лопатой по клумбам бегает.

– А кто еще будет бегать с лопатой, Тонечка? – Шаталов всплеснул руками. – До войны в штате моего хозяйства было сорок восемь человек – вахтеры, шоферы, сторожа, садовники, водопроводчики, администраторы, художники по наглядной агитации и так далее. Сейчас осталось двенадцать. Это нормально? Вот и приходится все делать самому или висеть над душой у подчиненных. Ей-богу, я скоро буду требовать для себя карательных полномочий!

– С Борисом Аркадьевичем зачем-то поссорились, – сказала Антонина.

– С Навроцким-то? Да разве это ссора? Так, погрызлись по-дружески, потом помирились, руки пожали. Слишком многое нас связывает с Борисом Аркадьевичем, чтобы ссориться из-за двадцати мешков цемента. Да я вообще не способен с кем-то враждовать. Наорать могу, но чтобы таить злобу, пыхтеть по углам – увольте, не мое. Твой жених Лаврентий сколько раз сюда приходил. Он мне сразу не понравился, а разве я плохо его принял?

– Есть жених, – пробормотал Иван.

Антонина тактично отвела глаза.

– Есть. – Шаталов тряхнул седыми кудрями. – Вернее, был. Давненько мы не наслаждались его визитами. Приезжал по обмену опытом в составе агитгруппы. Одаренный, кстати, юноша, хотя и натура с гнильцой. Где он? – Шаталов театрально посмотрел по сторонам. – Хорошо хоть, до греха не довели, ребенка на мою шею не посадили. Ходил тут, обивал пороги.

– Дядя Жора, хватит уже. – Антонина рассердилась. – Нашему гостю это не интересно. В этот дом кто только не приходил. Почему вы вспомнили Лаврентия? Все давно закончилось, быльем поросло.

– Да, девочка, ты права, кто только сюда не приходил, – с мечтательной грустью вымолвил Шаталов. – Какие вечера устраивали, беседы вели. А сколько крымского вина было выпито. Не какая-нибудь дешевка, а благородные сорта! Раньше было весело и душевно, Иван Сергеевич. Художники, музыканты, врачи, интересная и разнообразная публика. Партийное руководство захаживало, не без этого. С Иван Иванычем Зотовым дружили, тогдашним первым секретарем райкома. А жены наши и вовсе неразлейвода были. Доктор Светин захаживал. Может, знаете такого? Талантливый хирург, умница. Он тогда еще не был таким толстеньким и лысеньким, смешил всех. Эх, не осталось почти никого. Впрочем, заводим новые знакомства – и с начальником милиции Окладниковым Юрием Константиновичем, и со вторым секретарем райкома Вячеславом Федоровичем Грановским, хотя он и отличается довольно странным, слишком уж вспыльчивым характером. С заместителем коменданта Шинкаревым недавно рюмочку наливки пропустили. Из старых еще запасов.

– С первым секретарем знакомы?

– Я бы рад, – ответил Шаталов. – Да Михаил Егорович постоянно занят, по паркам и клубам не ходит, и вообще, говорят, человек замкнутый, не любит публичности. А когда подчиненных разносит, может таких слов наговорить! – Шаталов как-то странно уставился на племянницу.

«А теперь ты и с контрразведкой подружился, – проплыла в голове Осокина забавная мысль. – Возможно, что надолго».

Взгляды капитана и девушки встретились. Их мысли, скорее всего, были одинаковыми.

– Все, – сказал Иван. – Посидели, и будет. Большое спасибо за гостеприимство, разлюбезные Георгий Иванович и Антонина. Даст бог, еще свидимся.

– Всего вам доброго. – Шаталов учтиво склонил голову. – Тонечка, душа моя, проводи нашего гостя.

Тут в дверь кто-то постучал. Шаталов с Антониной переглянулись. Георгий Иванович поднялся и, прихрамывая, удалился в прихожую.

– Ждете кого-то? – осведомился Осокин.

– Не знаю, Иван. – Девушка мягко улыбнулась. – Возможно, дядя кого-то и ждал. – Она повернула голову, прислушалась. – Все в порядке, это Навроцкий Борис Аркадьевич.

В комнату вошел мужчина, тоже в годах, но моложе Шаталова на несколько лет, выше ростом, с бледным удлиненным лицом. Он сильно сутулился.

Гость замялся, заметив постороннего человека.

Шаталов слегка подтолкнул его в спину и сказал:

– Проходите, Борис Аркадьевич, не стесняйтесь. Познакомьтесь, это Иван Сергеевич, он сегодня оказал нашей Тонечке неоценимую услугу, поговорил по душам с группой асоциальных элементов, намеревавшихся ее ограбить.

– Страсти-то какие! – пробормотал директор клуба, протянул Осокину руку и представился: – Навроцкий. Надеюсь, с Антониной Викторовной не приключилось ничего ужасного?

– Нет, Борис Аркадьевич, она в порядке и даже улыбается, – с лукавой улыбкой отозвалась девушка.

Осокин привстал, отозвался на рукопожатие, назвал себя.

Мужчина выглядел усталым, немного нервничал. Но глаза его были внимательные и настороженные.

– Очень приятно, Иван Сергеевич, кем бы вы ни были. А ведь я неоднократно предупреждал вас, Антонина Викторовна, что нельзя в одиночестве ходить по темноте. Приводил примеры из современной жизни, описывал ужасы, которые повсеместно случаются. Даже днем, в гуще сограждан, может произойти всякое, а что уж говорить про ночь.

– Так распорядились обстоятельства, Борис Аркадьевич. – Антонина сокрушенно вздохнула. – Они всегда сильнее нас.

– Вы тоже ходите один, Борис Аркадьевич, – подметил Иван. – А время далеко не детское.

– Так это совсем другое, – возразил Навроцкий. – Я мало похож на привлекательную молодую женщину, не представляю интереса для криминального элемента, к тому же имею разрешение на ношение оружия.

– Вы носите с собой оружие? – спросил Осокин, смерив взглядом сутулую фигуру.

– Нет. – Навроцкий покачал головой. – Только разрешение, выписанное в комендатуре. Не скажу, что это сильно успокаивает в темное время суток, однако же…

Все присутствующие засмеялись. О разрешении выходить в город в разгар комендантского часа Иван решил не спрашивать. Скорее всего, оно имелось, было выписано той же комендатурой.

– Борис Аркадьевич проживает в клубе, – подал голос Шаталов. – В пристройке к очагу районной культуры есть служебное помещение. Его собственная квартира далеко, он там не живет, предпочитает быть поближе к работе. До дома, где мы находимся, от клуба три минуты ходьбы.

– Это удобно, – сказал Навроцкий. – Есть возможность каждое утро поспать лишние полчаса.

– Тоже один живет, – сочувственно проговорил Шаталов. – Полностью отдает себя работе в клубе.

– А вы штабной работник, Иван Сергеевич? – спросил Навроцкий. – На днях я встречался с заместителем начальника штаба дивизии полковником Рыбиным. Он приходил на киносеанс вместе с супругой. Мы немного поговорили. Так, ничего не значащие любезные слова.

– Иван Сергеевич служит в контрразведке СМЕРШ, – поспешил просветить товарища Шаталов. – Но сейчас он не на работе, а просто был любезен, проводил до дома нашу Антонину.

– Серьезно? – пробормотал Навроцкий, слегка изменился в лице, но приложил старания, чтобы этого не было заметно. – Как это, право, занятно. Рад познакомиться, Иван Сергеевич, и надеюсь, что это взаимно. – Навроцкий вымученно улыбнулся. – В кино ходите? Если пожелаете, могу приберечь для вас билетик.

– Спасибо, Борис Аркадьевич. Весьма ценю важнейшее из искусств, но совершенно не имею свободного времени.

– Ну как хотите. Я, собственно, к вам, Георгий Иванович. – Директор клуба повернулся к Шаталову. – Время позднее, но хотелось бы обсудить наш месячный план. В подходе к его реализации есть несколько подводных камней. Обещаю, что больше не буду ругаться и вести себя вспыльчиво, – поспешил добавить Навроцкий, когда Шаталов сделал серьезное лицо.

– Не буду вас задерживать и смущать, – сказал Иван. – Я все равно хотел уходить. Проводите до двери, Антонина Викторовна?

В прихожей тускло горела лампочка. Девушка молчала, обнимала себя за плечи. В квартире приглушенно бубнили голоса.

Уходить Ивану не хотелось. Не сложно было догадаться, с чем это связано. Он злился на себя, удивлялся, что еще не все человеческое прогорело в душе.

– Вы хорошо знаете Навроцкого, Тоня?

– Конечно. А почему вы этим интересуетесь?

– Боюсь спросить, что случилось с его семьей.

– Очень хорошо, что вы не задали этот вопрос Борису Аркадьевичу. Больная тема. У Навроцкого были дочь Марина и супруга Светлана Дмитриевна. Он очень любил их, хотя не секрет, что между ними частенько происходили ссоры. В сороковом они развелись. Светлана Дмитриевна нашла себе молодого майора особого отдела. Он увез ее и Марину на западную границу. Борис Аркадьевич сильно переживал, но держался. Новых знакомств не заводил, с головой ушел в работу. Он уже тогда директорствовал в клубе. Потом началась война, и он узнал, что майор, укравший его семью, пропал без вести в первые дни боев, а Светлана с Мариной погибли при взрыве авиабомбы. Я прекрасно помню то время. – Антонина понизила голос, покосилась на открытую дверь. – Однажды Борис Аркадьевич чуть не покончил с собой в рабочем кабинете. Дядя Жора забежал к нему по каким-то делам, успел отобрать пистолет, а потом устроил вселенский разнос, по ходу которого они выпили две бутылки водки. Знаете, помогло. Больше ничего подобного не происходило. Борис Аркадьевич уверял, что это минутная слабость. Разве до суицида сейчас, когда такая война, каждый человек на вес золота, нужно посильный вклад вносить.

– Вы правы, Тоня. Самоубийство в наше время – непозволительная роскошь. Не возражаете, если я еще когда-нибудь зайду? Мы можем прогуляться по парку, посидеть в каком-нибудь заведении.

– Когда-нибудь зайдете? – Девушка невесело усмехнулась. – Звучит не очень обнадеживающе, Иван Сергеевич. Простите, я понимаю, насколько вы заняты.

– Очень скоро зайду, – поправился Иван. – До свидания, Тоня. Будьте осторожны и ни в коем случае не повторяйте былых ошибок.

Глава 9

Сегодня, подходя к квартире, он впервые не принял мер предосторожности, был задумчивый, мечтательный, рассеянный. Иван кивнул вахтеру, сидящему в своей будке, взлетел на этаж, зашагал в конец длинного коридора. Перегорела лампочка в самом конце, но и это не заставило насторожиться. Из полумрака выделялась дверь. Чернела замочная скважина, в которую ключ вставлялся так же легко и просто, как снаряд в орудийный казенник.

Только вынув ключ, он уловил то ли дыхание, то ли дуновение ветерка и опомнился. Кожа онемела на виске.

«Ну ты и лопух! Не о том мечтаешь, товарищ капитан», – пролетело у него в голове.

Косяк за левым локтем, изгиб коридора, ведущий в тупик. Там кто-то находился!

У Ивана перехватило дыхание. Боковое зрение уловило какое-то шевеление слева. Он рухнул на пол, при этом сгруппировался и все же крепко треснулся плечом о стену, когда пытался изобразить карусель. Бешеная боль прошила его до пяток и все же не замедлила реакцию.

Убийца выстрелил из пистолета. Звук был глухой, словно лопнула выхлопная труба у легковушки. Пуля пронеслась над головой, раскрошила стену в другом конце коридора. Про боль пришлось капитану забыть. Она не помощник.

Убийца понял, что оплошал, но второй выстрел сделать не успел. Нога Осокина распрямилась в колене, отправилась в полет, поразила коленную чашечку противника. Хрустнула кость. Злоумышленник сдавленно охнул, пистолет выпал из онемевшей руки. Где его искать в этой тьме?

Отправилась в атаку вторая нога капитана, пронзила воздух. Он различил характерный металлический звук, нечаянно отбросил пистолет еще дальше. Убийца отшатнулся, влепился в стену, но не потерял подвижности, бросился в атаку, споткнулся, но изловчился, в падении схватил Осокина за горло. Мужчина был сильный, жилистый, явно не страдал переизбытком массы.

Иван ударил его кулаком в лицо. Драться лежа ему еще не приходилось. Спорт для ленивых? Злодей хрипел, но горло не отпускал. Снова удар, брызнула кровь из рассеченной кожи. Но удавка сжималась. В глазах контрразведчика потемнело, он задыхался. Сильные пальцы впивались под кожу.

Капитан сделал перекат с загривка на копчик и чудом вырвался из стальной хватки. Боль пульсировала в плече, но и злоумышленнику с разбитой коленкой было тяжко. Иван поднялся, стараясь не использовать левую руку, привалился к стене. Пальцы его срывались с застежки кобуры. Очертания предметов двоились.

Непонятно, как противник встал на ноги, но он это сделал! Осокин уже стиснул рукоятку пистолета, но ему не хватило мгновения. Убийца набросился на него, схватил за шиворот, встряхнул, чуть дух не выбил из офицера контрразведки. Хорош, однако, вечерок.

Силы у Ивана кончались, но и у убийцы запаздывало второе дыхание. Осокин получил кулаком в щеку, тут же отправил ответку в живот, куда только и дотягивалась правая рука, сразу же схлопотал локтем по физиономии. Пол уплывал у него из-под ног, но Иван продолжал бить под дых, затем схватил убийцу за лацкан пиджака, потянул на себя с изворотом, выставил правую ногу. Снова хрустнуло разбитое колено.

Противник взревел. На этот раз его удар пришелся в стену. Переломились фаланги пальцев.

Иван оттолкнул его от себя, тот перелетел через узкий коридор, ударился спиной о стену. Капитану уже надоел этот обмен любезностями. Откуда взялись силы в кулаке? Убийца отлетел от стены, словно мячик, снова пошел на таран.

Кулак остановил его. Второй удар пришелся между ключицами, отбросил врага обратно к стене. Это был заключительный аккорд. Сместились шейные позвонки.

Убийца сполз по стене, сел, свесил голову. Он судорожно вздрагивал, хрипел, не мог продохнуть. Иван опустился на пол, уперся затылком в стену. Любое неловкое движение рождало ослепительную боль в плече.

На шум в коридоре никто не вышел. Жильцов кот наплакал. Да и нет дурных. Пьяные подрались, может и постороннему перепасть.

Непослушные пальцы массировали горло. Возвращалась чувствительность, способность дышать. Он подполз на коленях к неподвижному телу, достал фонарь, включил, пристроил на полу, потом обследовал тело.

Мужчина был мертв, не пережил последнего удара. Оно и правильно, такие плюхи мало кто выдержит. Снова труп и никаких следов? Это начинало утомлять капитана контрразведки СМЕРШ.

Лицо мертвеца свела судорога. Возраст до сорока, отчетливые скулы, русые волосы. Лицо вроде знакомое, мать его так!

Иван нашел точку опоры, поволок за шиворот тело и бросил посреди коридора. Теперь убийца был податлив, совсем не то, что при жизни.

Осокин отыскал оба пистолета, свой пристроил обратно в кобуру, второй, с навернутым глушителем, ногой подвинул к телу. Горело лицо, в которое дважды прилетел кулак. Об ощущениях в плече и говорить нечего. Но подвижность возвратилась, в голове прояснело.

Он отправился на лестницу, спустился вниз. Внешний вид жильца вахтеру чем-то не понравился. Он застыл с не донесенной до рта кружкой, как-то съежился.

– Что с вами, товарищ? – спотыкаясь, пробормотал пожилой работник жилищной конторы. – У вас кровь на лице. Эй, вы почему так смотрите? – Дрогнула кружка с горячим чаем, он торопливо поставил ее на стол, чтобы не обжечься.

Полку лиц, которым капитан Осокин с наслаждением начистил бы физиономии, сегодня прибыло.

– Ладно, живи, товарищ. Что с тебя взять, доходяга калечный. Чужие в дом заходили?

– Н-нет, – выдавил из себя пенсионер.

– А теперь еще подумай. Чужие в дом заходили? Может, тебе внешность описать?

– Да нет же. – Старик втянул голову в плечи. – Я все время тут сижу и даже не спал еще. С прессой знакомлюсь. – Он в качестве доказательства выудил из стола мятые «Правду» и «Известия».

– Отлучался с рабочего места?

– Да нет же. – Пенсионер побледнел. – Ну так, на пару минут, в туалет, а еще на кухню ходил, чтобы чайник на плите подогреть. А что такого? Инструкции этого не запрещают, я же не часовой на посту.

– Ладно, вызывай патруль, у нас труп наверху. И радуйся, дядя. На обратном пути он бы точно тебя замочил.

Дорога наверх была сродни восхождению на Эверест. Капитан передохнул, стал обыскивать тело.

У покойника имелся паспорт на имя Светличного Артема Николаевича, выданный в тридцать седьмом году Красногвардейским райотделом милиции города Белгорода. Даты штампа о прописке и выдачи документа совпадали. Это был явный ляп, допущенный в абвере. Папиросы, спички, носовой платок, пара карамелек, облепленных табачными крошками, мятые автобусные билеты.

Вместе со всем этим Иван извлек из брючного кармана покойника скомканную бумажку. «Ул. Пролетарская, д. 2, кв. 12. Записку уничтожить!» – гласила надпись, сделанная карандашом.

Надо же, какая оплошность. Не уничтожил. Ну что ж, и на старуху бывает проруха.

Это был его собственный адрес. Немцы подослали убийцу, чтобы раз и навсегда избавиться от капитана Осокина. Это было странно. Похвастаться особыми успехами он не мог. Тем не менее люди из абвера решили убрать его. Иван невольно зацепил что-то важное и не заметил? Противник сообразил, что рано или поздно, методом проб и ошибок, но он своего добьется?

Это льстило Ивану. Такое бы мнение да подполковнику Редникову и иже с ним.

Несколько минут он мрачно разглядывал записку. Потом обнюхал ее, сложил и убрал в нагрудный карман. Пусть будет, но, увы, вещица бесполезная. С дактилоскопией нынче туго. Можно, конечно, снять с записки отпечатки, но куда их приспособить? Откатывать пальчики у всего городского населения? Запаха нет, почерк незнакомый, без характерных особенностей, скорее всего, измененный.

Патруль прибежал минуты через четыре. Бойцы по одному влетели в коридор, наставили на Ивана карабины.

– Стоять! Лицом к стене! – крикнул сержант.

Веселого в сложившейся ситуации было немного, за исключением того факта, что жизнь продолжалась, но все же Осокин засмеялся, когда выполнил приказание. Публика горячая, могут и пальнуть.

– Эй, чего веселишься? – рявкнул, подходя, сержант.

– Дружище, ты сам посуди, – ответил Иван. – Надеюсь, это не судьба, и мы все же проживем друг без друга.

– Товарищ капитан? – Сержант оторопел, схватился за фонарь.

– Узнал, молодец, – буркнул Осокин. – Только не надо светить мне в лицо третий раз за вечер. А вы все вертитесь по району без всякой пользы?

– Служба у нас такая.

Красноармейцы убрали карабины. Кто-то из них споткнулся о мертвеца и выругался, а его товарищ засмеялся. Мертвые в военное время не напрягали, а вот живые – могли.

– А что вы тут делаете, товарищ капитан?

– Живу я тут, сержант. Вот дверь. Я отойду от стены, ничего?

– Ага, отойдите. Ну и дела, товарищ капитан. У вас сегодня словно медом намазано на приключения.

– Ты, сержант, выбирай выражения, пока не схлопотал.

– Виноват, товарищ капитан. – У сержанта в горле тоже что-то заклокотало, он пару раз вздрогнул. – А это кто? – Он показал на труп.

– Покойник.

– Да вижу я. Он тоже здесь живет?

– Нет, пришел меня убить.

– Понятно. – Сержант почесал затылок, не снимая пилотку. – У вас лицо в крови, товарищ капитан.

– Тебя это удивляет? Мы немного подрались. Будь другом, больше не спрашивай ничего, ладно? Он мне не только физиономию отрихтовал, но и руку повредил. В госпиталь надо. Тех троих ты доставил по адресу?

– Так точно, товарищ капитан, все трое в тюремной больнице, вернее, в коридоре. У них там мест нет. Это не вы постарались?

– А ты шутник, сержант. Кстати, как твоя фамилия?

– Ильинский.

– Я так и думал. А теперь воздержись от дальнейших расспросов, вызывай милицию, пусть все оформят. Скажи, что капитан Осокин из контрразведки СМЕРШ передает им привет. В госпиталь этого кренделя не надо, уже не поможет. Пусть в морг везут. И чтобы тело до особых указаний пребывало именно там и никуда не делось. Понадобится моя подпись – добро пожаловать в контрразведку. Засим вынужден откланяться, товарищ Ильинский.

– А куда вы, товарищ капитан?

– Не на кладбище, не надейся.

Доктор Светин сидел за столом в ординаторской хирургического отделения, перелистывал бумаги. В стеклянной пепельнице дымилась папироса. Он поднял голову и уставился в дверной проем воспаленными от недосыпания глазами. Зашевелилось туловище на кушетке, застонал очкарик-медик. Он спал, не снимая халата.

– Да, я вас слушаю. – Светин устремил на посетителя мутный взгляд.

Очки ему не помогли. Усталость, накопившаяся за сутки, ухудшила его зрение.

– Я к вам за помощью, Дмитрий Владимирович. Здравствуйте.

– И вам не хворать. Подождите, любезный, я вас с трудом, но узнаю. – Доктор поднялся, подошел ближе. – Ну конечно, мы с вами недавно общались, вот только фамилию вашу не помню. Столько лиц ежедневно!..

– Осокин Иван Сергеевич.

– Да, конечно. Мы встречались при печальных обстоятельствах. Полагаю, и сегодня вас привело ко мне не самое радостное событие. У вас кровь на лице, синяк набухает, и я не сразу вас узнал.

– Синяк и кровь – с этим я сам разберусь. Руку посмотрите, если не трудно.

– Руку, говорите? – Доктор смерил посетителя задумчивым взглядом. – Давайте полюбопытствуем.

– Только не трогайте. – Иван попятился.

Боли в плече было столько, что она расползалась по всему телу. Капитан даже дышал с трудом.

– Посмотреть, но не трогать, – задумчиво проговорил Светин. – Даже не знаю, насколько поможет вам такое врачевание. Пойдемте в соседнее помещение, посмотрим, что с вами приключилось. Беспокойная у вас работа, Иван Сергеевич, даже по ночам ее хватает.

Соседнее помещение оказалось небольшой операционной. Инструменты устрашающего вида, стол, залитый кровью. В мусорной корзине мятые марля и бинты, тоже все в крови. У стеллажа работала медсестра, отбирала нужные склянки.

– Присаживайтесь, не обращайте внимания на беспорядок. Не убрали еще. Мы работали в нескольких операционных, а уборщица у нас одна, разорваться не может. Вы же не девочка, Иван Сергеевич, позволите осмотреть руку? Возможно, я сделаю вам больно, уж не обессудьте.

– Делайте что хотите, доктор.

– Вот, слышу голос настоящего мужчины.

Он пару минут ощупывал руку, что-то бормотал под нос. Боль была ослепительная, но пациент терпел.

– Я так и думал. – Светин удовлетворенно кивнул. – Имею для вас две новости, капитан. Одна хорошая – жить вы будете. А теперь вторая. Вера Васильевна, вас не затруднит на минутку выйти?

Сестра кивнула, оставила на стеллаже свою ванночку и вышла из операционной.

– В чем дело? – осведомился Осокин. – Зачем вы выпроводили медсестру?

– Я интеллигентный человек, Иван Сергеевич. Меня коробит, когда пациенты в присутствии наших сотрудниц начинают грязно материться.

– Но я не матерился.

– Сейчас будете.

Все произошло стремительно. Одна рука на плече, другая на предплечье. Доктор резко вывернул пострадавшую конечность и тут же потянул ее на себя. Ошеломляющая боль взорвалась в организме. Возможно, капитан и выкрикнул что-то непечатное, точно он не помнил.

Боль прошла не сразу. Иван проклинал тот час, когда решил заглянуть к доктору Светину.

В операционную всунулся какой-то юморист. Мол, Дмитрий Владимирович, вы проводите операцию по удалению головы?

Чувства возвращались к Осокину. Боль из сочленений уходила в пол, словно электрический ток.

Доктор Светин задумчиво посмотрел на пациента и проговорил:

– Все хорошо, Иван Сергеевич, дыхание нормализуется, вы снова с нами. Госпитализации не будет, не рассчитывайте. У вас был вывих. Кость вышла из плечевой сумки. Еще немного, и мне пришлось бы резать руку и зашивать связки. Радуйтесь, они лишь слегка надорваны. Первое время вы походите с опухшей рукой, но это пройдет. Старайтесь не усердствовать в погоне за преступниками, доверьте их здоровым людям.

– Спасибо вам, доктор. Даже не знаю, как благодарить вас.

– Да никак не надо благодарить. Я просто сделал свою работу, не больше. Появится желание, после войны отблагодарите. Поверьте, Иван Сергеевич, то, что я сделал сегодня с вами – это сущий пустяк по сравнению с работой, проделанной за сутки.

– У вас тут как в камере пыток. – Осокин опасливо посмотрел по сторонам. – Простите, Дмитрий Владимирович, я не хотел вас обидеть.

– Да что вы, какие обиды. Не только у нас, врачей, проявляется циничное отношение к окружающему миру. Сотрудники компетентных органов тоже этим грешат. Три операции за три часа. Две успешные, третья – нет. Я сделал все возможное, но состояние все равно паршивое, словно допустил преступную ошибку. Это был старший лейтенант, если не ошибаюсь, командир взвода полковой разведки. Товарищи вытащили его из вражеского расположения. Осколок гранаты застрял в легких, был удален. Офицер два дня лежал в полевом госпитале после операции, состояние его стало стабилизироваться. Какая умная голова решила перевезти парня в его город? Пока везли, началось внутреннее кровотечение. Вскрыли заново, пытались остановить кровь. Все впустую. Странно устроен человек. Другой, пусть даже слабее здоровьем, мог бы выжить при схожих обстоятельствах. Такие случаи не редкость. А с этим богатырем вот как получилось. Никаких законов, все индивидуально. Одни от простуды умирают, другие годами живут с пулей в печени. Наверное, есть что-то в байках про судьбу. Вы сегодня спали?

– Пока не судьба, как вы говорите.

– Тогда не теряйте времени, ступайте. В ординаторскую зайдем, лицо сполоснете, а то вашим видом только патрули пугать. Рецепт я вам выпишу. Будете пить обезболивающее, оно продается в аптеках. Вам же хватит жалованья на таблетки?

В начале девятого утра он сидел у себя в кабинете, злой, не выспавшийся, успевший получить очередную взбучку от начальства. Редников не кричал, но истекал желчью, прямо как одноименный пузырь. Мол, снова трупы наших врагов и еще одна оборванная ниточка? Объяснять начальству, что нападение было внезапным и ему хотелось защитить свою жизнь, было бесполезно. Родину надо защищать, а не себя!

– Кстати, капитан, что за история с избиением группы хулиганов и некой прекрасной незнакомкой, от вида которой у патрульных слюнки потекли? – с язвительным прищуром интересовался Редников. – Патрульные передали задержанных в органы правопорядка, а те сообщили в наш отдел. Это что было? Может, тебе стоит задуматься о переводе в милицию?

Плечо продолжало ныть, но резкая боль отступила. В 8.10 дежурный принес пакет со снимками очередного трупа. В 8.20 нарисовались милицейские помощники, еще один источник раздражения.

– Почему опаздываем?

– Так планерка, товарищ капитан, – сказал Одинцов.

– Какая еще планерка! – взорвался Осокин. – Вы работаете на контрразведку, забыли?

– А пистоны получаем у себя, – буркнул Иващенко. – Хорошо вам говорить, товарищ капитан. А мы меж двух огней, должны теперь выкручиваться.

– Кто-то интересуется вашим новым заданием? – спросил Осокин.

– Так Юрий Константинович и интересуется, – ответил Одинцов. – Подполковник Окладников, в смысле. Заставил нас высидеть планерку, а потом подъехал, просил держать в курсе и обо всем докладывать. А когда мы уходили, то слышали из приемной, как он звонил в горком и возмущался, почему второго секретаря нет на месте.

– Второй секретарь – это товарищ Грановский?

– Ну да.

– И что вы рассказали своему руководству?

– Товарищ капитан, мы не сумасшедшие. – Одинцов глянул на товарища, как бы в поисках подтверждения этого спорного тезиса, тот помялся и кивнул. – Сами будем выкручиваться, ладно? Вы не волнуйтесь, о своих вчерашних результатах мы начальству не докладывали.

– Так вы добились результатов? – Иван с иронией глянул на подчиненных.

– Судите сами.

Оперуполномоченные снова переглянулись. Иващенко подбоченился. В глазах молодого лейтенанта заблестел торжествующий огонек.

– Мы с Толиком нашли капитана, портрет которого нарисовал наш друг Глиста. Он действительно снимает дом на улице Ракитной. Номер пятый, в самом конце. Не волнуйтесь, мы действовали осмотрительно. В этой глуши есть места, где можно укрыться. Окраина города, малообитаемый район, овраги, свалки, рядом лес. Контингент – пожилые люди. Очевидно, у фигуранта была договоренность с кем-то, и жилье ему подобрали заранее. Мы заняли две точки, с которых видели всю улицу. Этот тип пришел в начале шестого, был в штатском. Физиономия точно такая, как на картинке у Глисты. Мы с Толиком сидели и в ус не дули. Вы же не велели брать его. Примерно полчаса этот фрукт пробыл в доме, а когда вышел, был уже в военной форме. Он проверялся, значит, точно нечистый гражданин. Форма капитанская, средний рост, осанистый, сухопарый. Дошел до остановки, сел в автобус, идущий в центр. Мы, признаться, струхнули, что упустим клиента. Но там легковушка стояла, мы шоферу корки показали, он нас и покатал по городу. Фигурант в районе Металлургической сошел, газету в киоске купил, в сквере посидел, потом в центральный парк подался.

– Куда? – Сердце Ивана екнуло.

– В центральный парк, – повторил Одинцов. – Он один у нас. Вполне приличный, кстати, парк, там раньше аттракционы работали, народ любил гулять, карпов в пруду разводили, танцы каждую субботу. Вчера к вечеру там тоже было людно, баянисты играли, все такое. Его патруль у входа в парк остановил, документы потребовал. Мы с Толиком напряглись, но фигурант успешно прошел проверку. Нормальные у человека документы. Пока проверяли, он даже ухом не повел.

– Потом мы разделились, – вступил в разговор Иващенко. – Николай за капитаном пошел в парк, а я патруль догнал, документ показал. Мол, осуществляем слежку за подозреваемым, требуется информация. Парни еще помнили, что у офицера в бумагах написано. Капитан Агапов Леонид Витальевич, командирован по снабжению. Все четко и разборчиво. Вел он себя спокойно, терпеливо ждал, пока служивые ознакомятся с его липами. Я обратно в парк метнулся, Николая нашел. Он как раз Агапова пас.

– Народу было много, – продолжал Одинцов. – Как всегда после работы. Словно и не война. Агапов гулял по парку примерно полчаса, погода располагала. В контакт ни с кем не вступал. Это точно, мы его с двух точек пасли. За Агаповым, кроме нас, никто не наблюдал. Потом он в клуб пошел.

– Куда? – Сердце Ивана снова дрогнуло.

– Так клуб у нас в парке, – сказал Одинцов. – Большой, красивый, с колоннами. Еще до войны хотели его дворцом культуры обозвать, но что-то не срослось, отложили на светлое будущее. В восемнадцать тридцать киносеанс был, Агапов в кассу встал. Мы через несколько человек после него пристроились.

– Что показывали? – как-то машинально спросил Осокин.

– Да что они могут показывать. – Лейтенант пожал плечами. – «Веселых ребят» в сто первый раз. Наизусть уже выучили. Вот говорят, скоро выйдет новый фильм про войну. Об этом в газетах писали. Название еще… «Два товарища», кажется.

– «Два бойца», – поправил его Иващенко. – Марк Бернес и Борис Андреев в главных ролях. Скоро посмотрим, что в эвакуации наснимали.

– Не отвлекаемся! – заявил Осокин.

– Сами спросили, – сказал Одинцов. – Так вот, Агапов взял билет, вошел в фойе…

– И остался без наблюдения.

– Ненадолго, товарищ капитан. А какой выбор? Лезть без очереди в кассу, скандалить с контролершей, совать ей удостоверение? Будет шум, и Агапов все поймет. Он без нашего внимания только несколько минут пробыл. Когда мы в фойе вошли, он у буфета стоял, сок пил. Там еще музыка играла, вальс «Амурские волны».

– С директором клуба он в контакт не вступал? – непроизвольно вырвалось у Ивана.

Одинцов моргнул и ответил:

– Вроде нет. Директор клуба – это Навроцкий, не помню имя-отчество. В нашем присутствии ни с кем не контактировал. Потом сеанс был. Капитан в первых рядах сидел, примерно в центре, а мы в середине зала, с краю. Такие у нас билеты были. Видели Агапова, но плохо. Он не вставал во время сеанса, его постоянно заслоняли другие зрители. Справа от него место пустовало, потом там вроде кто-то присел, дальше опять никого не было.

– Кто сел рядом с Агаповым? – спросил Осокин.

– Да не видели мы, товарищ капитан. Ближе устроиться не могли, не скандалить же при всем честном народе. Но кто-то рядом был, мерцала голова. Потом смотрим, уже нет никого.

– Ладно. – Иван поморщился. – Что с Агаповым?

– Сеанс в восемь вечера закончился, народ из зала повалил, а мы за объектом двинулись. Еще не стемнело, люди быстро расходились, комендантский час не за горами. Довели мы Агапова до остановки, он сел в автобус с тем же номером, что в центр его привез.

– Не стали мы рисковать, – сказал Одинцов. – Автобус почти пустой был, а наши физиономии у него на хвосте уже ему примелькались. В прошлый раз с легковушкой повезло, а сейчас никого. В общем, не стали мы за ним следить. На Ракитную он поехал, куда еще, жилье у него там.

– Вы сегодня на машине?

– Сегодня да. Если эту телегу из семнадцатого века можно назвать машиной.

– Поехали в морг. – Осокин резко поднялся.

– Куда?

Оперативники вытаращили глаза.

В морге городской больницы номер один сыщики не задержались. В помещениях царил едкий запах формалина, дышать было нечем. Тела лежали даже на полу, прикрытые мешковиной. Сотрудник заведения, ко всему привыкший, отбросил простыню. Одинцов схватился за горло, сразу скис и поспешил уйти. Следом кинулся Иващенко. Они курили в сквере на лавочке, в окружении молоденьких кленов.

– Это он, товарищ капитан, – расстроенно пробормотал Одинцов. – Это Агапов, за ним мы вчера следили. А кто его?..

– Я.

– Поздравляем, – сказал Иващенко. – А вы не поспешили? Он ведь многое мог рассказать.

– Ну, извини. Я мог бы не убивать его, сделать вам приятное. Вы разработали бы вражеского агента. Но уже без меня.

– Да что случилось, товарищ капитан? – спросил Иващенко. – Будете скрытничать, в молчанку играть? А мы вчера, между прочим, весь вечер на этого мертвеца убили, работали почти допоздна, думали, вы обрадуетесь.

– Переутомились? По парку прошвырнулись, кино посмотрели. Ладно, извините, сгоряча наговорил.

Слишком многое не давало ему покоя. Вечер прошлого дня в ярких красках вставал перед глазами. Антонина возникла на дороге, отморозки – из тьмы. Осокин вступился за девушку.

Да, это цепь случайностей. Но каждая из них является проявлением закономерности. Почему именно так произошло?

Георгий Иванович Шаталов – заведующий парковым хозяйством, Навроцкий Борис Аркадьевич – директор клуба, расположенного на территории центрального парка. Некто Агапов, непростая личность, имеющая отношение к вражеской резидентуре. Он замечен в парке, где явно не отдыхал, а выполнял задачу.

Сеанс закончился в восемь. Осокин только в десять оставил службу и отправился домой, вернее сказать, на встречу с бандитами, напавшими на Антонину.

С кем пересекся Агапов в кинозале? Встреча была мимолетной. Человек присел рядом с ним, скорее всего, передал ему записку с координатами Осокина, подлежащего ликвидации, и указанием уничтожить бумажку по прочтении. Значит, Агапов – исполнитель деликатных поручений, что не мешает ему быть немцем, если вспомнить рассказ Глисты.

Скрывать ему было нечего. Он рассказал помощникам всю историю целиком, включая посещение квартиры Шаталовых.

А когда у них лукаво заблестели глаза, Иван резко их отшил:

– Услышу скабрезность, сразу врежу по зубам. Это не имеет к делу никакого отношения. Думайте о работе, товарищи милиционеры.

– Так мы о ней и думаем, – сказал Одинцов. – Это что же получается, товарищ капитан? Когда ваш труп в форме – он Агапов, а когда в штатском – Светличный? После кино этот тип вернулся домой, на Ракитную улицу, переоделся, сунул в карман паспорт Светличного, наплевал на комендантский час и отправился вас убивать?

– У него было несколько часов в запасе. Два-три, как минимум. Обратно с хаты он шел, разумеется, пешком. Вы же не стали его дальше выслеживать, отправились спать с чувством выполненного долга. Опытному агенту несложно обойти патрули. Агапов дождался, пока отлучится вахтер, пробрался наверх, убедился, что меня нет дома, стал ждать в соседнем закутке, где никогда никого не бывает. В итоге дождался.

– И вы его прикончили, – сказал Одинцов. – Какая жалость. И вообще, на славу провели вчерашний вечер. Я имею в виду вашу разминку с хулиганами, – поспешил уточнить парень. – Отлежаться вам надо, товарищ капитан. У вас на лице написаны все вчерашние приключения. Как рука?

– Ничего рука, – ответил Иван. – Не отрежут, не надейся. А отлеживаться, товарищи, будем после войны, если повезет. Или вон там, в морге. Если не повезет. Чую, что мы на правильном пути. Прогулка в парк нашего друга Светличного-Агапова и посещение им киносеанса не случайны. В общем, слушай мою команду. Берете посмертные фото фигуранта, а также его прижизненный портрет, выполненный мастером мировой живописи Глистой, дуете в клуб и опрашиваете там всех подряд – кассиров, билетеров, контролеров, продавщицу в буфете. Особенно бабушек в зале, если таковые есть. Возможно, кто-то вспомнит Агапова. Нужен портрет человека, подсевшего к нему. Не утверждаю, что это и есть Циклоп, но вероятность имеется. Это может быть кто-то из его доверенных лиц. Копайте, шевелите кудрями, добудьте хоть что-то.

Зацепка не внушала оптимизма, но другого пути не было. Иван тенью следовал за своими помощниками, сменил одежду на гражданскую, блуждал по парку, дважды обогнул здание клуба, прошел мимо пристройки, где находилось жилище Навроцкого.

Это был северный край ЦПКО. К задней стороне помпезного здания примыкали кусты, возвышались наполовину разобранные строительные леса. Ремонт начался еще до войны и завис.

Временами Осокин погружался в оцепенение, сидел на лавочке, смолил папиросу. Дважды в поле его зрения возникали подчиненные. Они опрашивали людей, делали короткие перекуры. Цепочка вражеской резидентуры не выстраивалась в голове капитана, звенья рвались, фигуры не проявлялись.

Его подчиненных поджидало фиаско. Они явились в отдел под вечер, уставшие и расстроенные. Никто не смог вспомнить даже самого Агапова, не говоря уж о том человеке, который к нему подсел. Однако люди видели директора клуба Навроцкого. Перед сеансом он заходил в зал, мелькал в районе сцены, за которой было натянуто полотно экрана. Борис Аркадьевич ушел за кулисы, с кем-то ругался, потом еще пару раз возникал в поле зрения. Но был ли он в зрительном зале, никто сказать не мог. Зато теперь все точно знали, что приходила милиция и что-то вынюхивала.

Во второй половине дня оперативники съездили на Ракитную, опросили жильцов. Получить информацию им удалось только в доме напротив. Гражданка была немолодая, но на зрение и любопытство не жаловалась. Жильца из дома номер пять она видела и практически безошибочно описала его.

Агапов прожил там несколько дней, возникал то в форме, то без. Человек любезный, здоровался, но улыбаться не любил и слова вымучивал с трудом. Посетители к нему не приходили, жил он тихо, вернее, только ночевал.

Ивану оставалось идти ва-банк, отслеживать реакцию конкретных людей на самые простые вопросы.

В девятом часу вечера он позвонил в дверь квартиры Шаталовых. Еще не стемнело. Антонина открыла, и у Ивана пересохло в горле, онемели кончики пальцев. Девушка устала за день, но была удивительно хороша. Скромное домашнее платье, волосы, распущенные по плечам. Большие глаза распахнулись от удивления.

– Это вы? Вот так сюрприз! А я недавно вернулась с работы. Сегодня обошлось без чрезвычайных ситуаций. Иван Сергеевич, что с вами? – Девушка всмотрелась в него. – Вы еще с кем-то подрались? Вчера на вашем лице не было синяков.

– А теперь я знаю, где их найти, – отшутился Иван. – Не обращайте внимания, будем считать, что это результаты некоего служебного расследования.

– А как ваша рука?

– Откуда вам известно про руку?

– Это очень просто объясняется. Дядя Жора ходил утром в больницу. У него больная нога, и дважды в неделю он ходит на процедуры, чтобы она совсем не атрофировалась. Дядя Жора ведь такой болтун. Он рассказал доктору Светину про вчерашнюю историю с дракой, закончившуюся чаепитием. Их связывают давние товарищеские отношения. Тот удивился и сказал, что вчера в районе полуночи вы приходили в госпиталь вправлять руку. Еще посетовал, вот ведь искатель приключений. Про синяки он ничего не говорил, а про руку сказал, что это болезненно, но не опасно. Поэтому мы волновались, но не очень.

– Это очень плохо. – Иван покачал головой. – Работа контрразведки находится под угрозой. Скоро весь город будет знать, чем и как она занимается. Это шутка, Тоня. Со мной все в порядке, я очень рад вас видеть.

– И я рада. А вы пришли по делу?

– Очень хотелось бы зайти просто так, но пока не получается. Георгий Иванович уже вернулся с работы?

– Вернулся. Мы с ним пришли почти одновременно. Он не очень хорошо себя чувствует, расстроен, говорит, что на работе проблемы, отказался от ужина.

– Я могу его увидеть?

– Даже не знаю, Иван Сергеевич. Дядя Жора собирался прилечь, он действительно не очень хорошо выглядит.

– Рано списывать меня со счетов, молодые люди, – раздался кряхтящий голос, и за спиной девушки объявился Шаталов.

Он был одет в длинную кофту, держал в руке свернутую газету. Георгий Иванович сильно прихрамывал, шаркали домашние шлепанцы. Вид у него был действительно болезненный.

– Тонечка, не держи контрразведку на пороге, это может плохо обернуться. Я пока еще в состоянии принимать гостей и отвечать на каверзные вопросы. Спасибо, Тонечка, побудь у себя в комнате, хорошо? Проходите, Иван Сергеевич, не стойте в дверях. Что предпочитаете – чай или цикорий, который люди по незнанию принимают за кофе?

Антонина с сомнением глянула на дядю и бесшумно удалилась. Шаталов с усталой усмешкой наблюдал за капитаном. Тот не мог оторвать взгляд от девичьей спины.

– Вам нравится Антонина, Иван Сергеевич? – Шаталов понизил голос. – Вижу, что так оно и есть, даже не спорьте. И вы ей нравитесь, уж поверьте моей наблюдательности. Ума не приложу, как к этому относиться. Вы хороший человек, порядочный, совестливый. В наше время таких немного. Не возражайте, я знаю, что говорю, разумею, что не смогу держать свою племянницу на привязи. Но сейчас идет такая страшная война.

– Вам незачем переживать, Георгий Иванович. Да и прибыл я по другому вопросу. Не надо чая, и проходить в квартиру я не буду. Вам знаком этот человек? – Осокин достал из кармана и развернул портрет кисти Глисты.

– Как любопытно, однако. – Шаталов нацепил очки, подался к картинке. – Нет, этого человека я не встречал. Давайте еще раз гляну. – Шаталов пристально всмотрелся в портрет. – Увы, ничем не могу вас порадовать. Типовое лицо. Оно неплохо смотрелось бы на плакате, посвященном чему-то героическому. Не имею чести знать. – Он решительно покачал головой. – А у человека, рисовавшего сей портрет, безусловно, есть талант. Он же по памяти рисовал?

– Да, но по жизни этот мастер предпочитает применять другие свои таланты. – Иван заметил, что лицо Шаталова при изучении рисунка даже не дрогнуло, извлек из кармана посмертное фото Агапова-Светличного и сказал: – Это тот же гражданин, но во плоти, так сказать. Вы уверены, что никогда его не видели?

– Да уж, на героическом плакате он точно не появится, – пошутил Шаталов. – Это фото мертвого человека. Я не ошибаюсь? Совершенно не знаком. Стесняюсь спросить, почему вы меня об этом спрашиваете?

– Данное лицо подозревается в работе на иностранную разведку. Человек был замечен в клубе, в парке. Он там с кем-то встречался, но эту личность выявить не удалось. Георгий Иванович, это не имеет никакого отношения к вам. Мы опрашиваем многих людей, чтобы отыскать след. А вы руководитель, вам может быть известно больше, чем рядовому сотруднику. Надеюсь, вы простите меня за то, что я вынужден задавать вам эти нелепые вопросы.

Шаталов не менялся в лице. Он разве что поджал губы, выражая толику обиды. Все-таки вопрос задел его.

– Еще раз прошу простить. – Иван забрал свое хозяйство, рассовал по карманам. – В котором часу вы вчера вернулись с работы?

– Незадолго до того, как появились вы с Тонечкой. Да, точно, я успел переодеться, съел бутерброд с маргарином, потому что был голоден, поставил курицу в духовку, немного поволновался, а потом и вы пришли. Точное время не скажу. Не понимаю, Иван Сергеевич, с чем связаны все эти вопросы.

– Еще раз повторяю, вам не о чем волноваться, Георгий Иванович, – сказал Осокин, козырнул и откланялся.

Он спустился с крыльца, а когда прикуривал, наблюдал за окном. Шевельнулась занавеска, обрисовался девичий силуэт, померцал и исчез. Что-то неприятное, тоскливое заползало в душу Ивана. Он уходил и чувствовал затылком пристальный взгляд.

На выходе со двора ему стало легче. Гудела улица, по проезжей части ползли военные тягачи, занимая всю полосу. За ними тащились полуторки и дряхлая «эмка». Водители не решались обогнать колонну. На обратной стороне дороги за чугунной оградой простирался парк.

Бориса Аркадьевича Навроцкого он заметил сразу. Тот стоял у края тротуара и собирался перейти дорогу. Директор клуба нервничал, кусал губы. Наконец-то он решился, кинулся в узкий просвет между тягачами, споткнулся о бордюр.

– Осторожнее, Борис Аркадьевич. – Иван схватил его под локоть. – Будет досадно, если в столь тяжелые времена передовое заведение культурного фронта останется без руководителя.

Он постоянно забывал про руку. Вот и сейчас тупая боль отдалась в голове, но это не помешало появлению радушной улыбки.

– Это вы. Я вас не сразу узнал. – Навроцкий выбрался на тротуар. – Иван Сергеевич, если не ошибаюсь? Здравствуйте.

– И вам оставаться вечно здоровым, Борис Аркадьевич. Спешите?

– Да, иду к Георгию Ивановичу. Надо порешать ряд вопросов. Рабочего дня, как водится, не хватило. – Навроцкий изобразил жалкое подобие улыбки. – До меня дошли слухи – исходят они из горкома, – что скоро наш клуб могут закрыть, а в здании разместить некую армейскую структуру. Мне кажется, это будет грандиозной ошибкой, просто катастрофой для города. Нет, я понимаю, что наши военные и партийные работники руководствуются серьезными основаниями. Но почему они не доводят их до сведения руководства заведения? Я получил эту информацию буквально полчаса назад и хотел бы обсудить ее с Георгием Ивановичем. Ведь он имеет доступ во многие кабинеты.

– А вы не имеете?

– Что вы, я человек маленький, ничего не решаю. А Георгий Иванович все же фигура, к его мнению многие прислушиваются.

– Не хочу вам препятствовать, Борис Аркадьевич. Вопрос разрешится в пользу города, вот увидите. Посмотрите, пожалуйста, несколько, так сказать, портретов.

Повторилась процедура – рисунок карандашом, посмертная фотография. Теперь капитан контрразведки СМЕРШ насторожился. Навроцкий изо всех сил старался быть спокойным, но его выдала пульсация жилки на виске.

Еще он слегка побледнел, пожал плечами, вернул картинки и сказал:

– Не имею чести, Иван Сергеевич. Кто это?

– Предполагаемый преступник. Подозревается в связях с немецкой разведкой. Посмотрите еще раз внимательно. Вы точно его не знаете?

– Говорю же, не имею чести. Я не служу в немецкой разведке и не понимаю, почему вы мне это показываете. Я никогда не видел этого человека.

– Зато его видели в вашем клубе. Давайте без обид, Борис Аркадьевич. Мы опрашиваем всех. Ладно, попросим помощи в другом месте.

– Подождите. Мне доложили, что сегодня в клуб приходила милиция. Искали какого-то человека, показывали фотографии. Сам я их не видел, но своим работникам склонен верить. Это не связано с?..

– Вы смотрите на эти снимки, как старый большевик на буржуазию, – с улыбкой проговорил Осокин. – Я не служу в милиции, Борис Аркадьевич, и не могу отвечать за действия ее сотрудников. Но допускаю, что иногда мы работаем в содружестве с органами правопорядка. Кстати, эти люди никого не искали. Зачем искать человека, если он лежит в морге? То есть вам незнакома данная персона?

– Совершенно незнакома.

– Всего доброго, Борис Аркадьевич.

Иван перешел дорогу, обернулся и увидел, как Навроцкий торопливо семенил к дому Шаталова. Странности в его поведении прослеживались невооруженным глазом.

Давно закончился рабочий день, темень опустилась на город. Оперативники блуждали по кабинету. Все трое пребывали в прескверном расположении духа.

Полчаса назад пришло безрадостное известие. Не сегодня завтра в город прибудет оперативная группа НКГБ. Вряд ли это безвозмездная помощь органам СМЕРШ, скорее замена тех людей, которые не справляются с работой. Призрак оргвыводов висел над душой Ивана, грозил принять очертания дамоклова меча.

– Доигрались, – прокомментировал недавно эту ситуацию подполковник Редников. – Делать нечего, капитан, будем подчиняться.

В прифронтовой полосе активизировались перемещения людских масс и военной техники. Воинские составы шли через станцию непрерывным потоком, многие из них разгружались здесь же, на запасных путях. На фронте что-то затевалось, и наличие под боком вражеской агентурной сети было советскому командованию совершенно ни к чему.

– Не хотите домой, товарищи оперуполномоченные? – язвительно спросил Иван. – Болеете душой за работу? Ваше счастье, что в силу ваших умственных способностей я не имею права требовать с вас слишком многого. Что надулись как мышь на крупу? Бегом до хаты и спать! К четырем часам утра чтобы были бодрые и выспавшиеся. Ваша задача – держать под наблюдением пристройку к клубу, где живет директор Навроцкий. Вести себя скрытно. Осмотреть строение на предмет второго выхода. Утром, когда Навроцкий выйдет на работу, наблюдение продолжать, но глаза не мозолить. Я появлюсь там к девяти часам. С этим товарищем надо поработать. Он ведет себя странно и что-то скрывает. Не проявит себя в ближайшее время, задерживаем под мою ответственность и выбиваем показания.

Глава 10

Здание клуба в центральном парке загорелось без четверти четыре. Город спал, даже криминальные элементы отдыхали. Мощное зарево взметнулось над парком.

В дверь кто-то забарабанил.

Осокин свалился со скрипящей кровати, выхватил пистолет из-под подушки.

– Что надо?!

– Это вахтер, простите, – донеслось с той стороны двери. – Был телефонный звонок с требованием немедленно вас разбудить. Говорят, что в центральном парке что-то горит. Я только не понял, откуда звонили, из милиции или из другой организации.

Окончания сбивчивого монолога капитан уже не слышал. Сон выветрился моментально. Сжалось сердце от тоскливых предчувствий. Снова эти твари на шаг впереди! Он торопливо оделся, натянул сапоги. Все же сработал предохранитель. Прежде чем выйти Осокин осмотрел коридор, заглянул за угол и уже на улице побежал. Машины в круглосуточном распоряжении у него не было, приходилось работать ногами.

Зарево над парком было видно издалека. В окнах домов, соседствующих с ним, горел свет, жильцы прилипли к стеклам. С примыкающей улицы выехала пожарная машина, исчезла в воротах парка. Туда стекались люди, перебегали дорогу, спешили на помощь.

Иван чуть передохнул и снова побежал мимо фонтана, застывших аттракционов, танцплощадки со сценой. Кросс вышел не для дошколят.

Горела пристройка к клубу, и пламя в любую минуту могло перекинуться на основное здание. Пожарные прибыли пустыми. Тушить огонь им было нечем. Гидрант для забора водопроводной воды тоже не работал. Подошла вторая машина. Борцы с огнем нарастили шланги, протянули их к соседнему гидранту, где, по счастью, вода была. Некоторые пожарные, чтобы не терять время, полезли на крышу. Они баграми и кусками брезента мешали пламени распространиться.

Задняя сторона здания, где находился вход в пристройку, горела особенно сильно. Осветительные устройства здесь не требовались. Пламя сжирало деревянную обшивку, потрескивала крыша.

Осокин побежал по аллее, тянувшейся вокруг клуба. За поляной громоздились кустарники, липы с тополями. Блики пламени плясали по листве деревьев.

Несколько человек отрывали баграми горящие элементы конструкции, хлестали их брезентом. Это был мартышкин труд. Пламя стремительно распространялось. Люди кашляли. В ядовитом дыму было нечем дышать.

– Товарищ капитан, это вы! – Одинцов бросился наперерез капитану.

С другого угла торопился Иващенко. Он зажал нос платком, надрывался кашлем.

– Что случилось? Почему не приняли меры?

– Да приняли, товарищ капитан, – прохрипел Иващенко. – Чуть не сгорели, пока их принимали. Вы приказали в четыре утра заступить на пост. Мы даже раньше пришли, а здесь уже полыхало. Перед нами несколько человек сюда прибыли. Наверное, жильцы из домов, находящихся за дорогой. Мы опоздали минут на десять, а то схватили бы поджигателей. В этой пристройке Навроцкий живет. Вы так говорили. Николай туда пробраться хотел, я его насилу оттащил.

– Не знаю, что на меня нашло, – сказал Одинцов. – Злость такая взяла, прямо настоящее бешенство.

Пожар разгорался. Пламя облизывало крышу, внутри с треском отваливались и падали перекрытия. Пожарным наконец-то удалось подключить воду. Заработали шланги. Люди заливали здание с обратной стороны, не давали огню перекинуться на клуб. Пристройка выгорела почти полностью.

Растерянные оперативники мялись на поляне. По их лицам блуждали зловещие тени.

– Оттуда они пришли, товарищ капитан. – Иващенко повернул голову, уставился на шапку зелени. – Другого пути у них не было. С обратной стороны открытая местность, аллеи, клумбы. Там патрули иногда проходят. А здесь кусты, запущенный сквер, задние ворота. Они заперты, мы проверяли с Николаем, когда парк осматривали, но там в ограде столько дыр, хоть пушку завози. За дорогой бараки, частный сектор, ни одного фонаря.

«А ведь поджигатели еще могут быть здесь! – подумал Иван. – Куда им спешить? Оцепление пока не выставлено. Отсюда спокойно можно уйти, а вы, товарищ капитан, такая четкая мишень на фоне пожара».

Тут пуля, вылетевшая из кустов, сбила с него фуражку! Ай да мысль! Он бросился плашмя на землю, выхватил «ТТ» из кобуры. Выстрелы не смолкали, в зарослях вспыхивали огоньки.

Оперативники не растерялись. Одинцов откатился в сторону. Иващенко с колена посылал в кусты матерки и пули. Дождались, вашу мать!

На пожарище вспыхнула паника. Борцы с огнем бросили брандспойт и поспешили убраться за угол. Вода заливала поляну.

Иван привстал, выпустил несколько пуль, повалился в траву. Рядом пробежал Иващенко, с разгона распластался чуть впереди.

– Товарищ капитан, они в кустах, их двое! – прокричал Одинцов. – Это засада, нас ждали!

– Какое глубокомысленное наблюдение! Я вовек не догадался бы. Не вставать, парни. Огонь из всех стволов!

Вот только стволов у них было немного, и запас обойм ограничен. Отступать бессмысленно – перестреляют на открытом месте. Оперативники проползли дальше, ведя огонь, экономя патроны.

На пожарище гомонили люди. Кто-то кричал, что надо немедленно вызвать патруль. Хорошо хоть, на гармошке не играли!

– Что делать, товарищ капитан?! У нас патронов мало!

А разве кто-то отменил рукопашные схватки? Да и пара запасных обойм у Осокина еще осталась. Огонь из кустов ослабевал, рваные выстрелы теперь хлопали реже. Противник отступал.

Иван позабыл про больную руку, перекатился, и розовые черти заплясали в его глазах. Он бежал, пригнув голову, стрелял из пистолета, пробился через кустарник. Оперативники повторяли его движения. Чудес героизма они, понятно, не проявляли, но вели себя достойно. Еще одна пуля пропела над головой капитана. Самое время перестать их замечать!

Противник пятился, хрустели ветки. Их было двое, и стреляли они все реже.

Кончились заросли, остались деревья, а за ними царила тьма. Улица на обратной стороне парка не освещалась. Тень перебежала между деревьями. Молчаливые какие-то преступники. Немые они, что ли?

Иван метнулся за дерево, прижался к стволу. Пуля срезала с него кусок коры.

Справа показались милиционеры. Они лезли через заросли. Одинцов упал, то ли споткнулся, то ли так задумал. Иващенко вырвался вперед, несся скачками за дерево, но не добежал, словно подсечку получил. Он завыл, катаясь по земле.

Ты снова теряешь людей, капитан?! Он высунулся, чтобы ответить на огонь, но пуля снова ударила в дерево, и ему пришлось убраться. Один из стрелков уносил ноги, другой был еще здесь, прикрывал отход.

– Товарищ капитан, Иващенко ранен! Что делать?

Снять штаны и бегать!

– Иващенко, ты как?

– Нога, товарищ капитан, – прохрипел пострадавший. – Живой я, забудьте про меня, сам как-нибудь справлюсь.

Раненый отполз за дерево. Подстреленная нога волочилась за ним, как сломавшийся протез.

Осокин снова пошел на приступ, давил спусковой крючок. Выстрелы тупой болью отдавались в его голове.

Противник отступил. За деревьями никого не было. Пальба прекратилась.

Где-то далеко треснула ветка. К капитану подбежал Одинцов, тоже замер, вытянув шею. Они, не сговариваясь, бросились в темноту.

Эта часть парка была неухожена, отдыхающие сюда не забредали. Да и что им тут делать в пять часов утра? За листвой поблескивали огоньки. Просыпались люди в бараках. Парк завершался оградой, от которой осталось одно название. Дыр тут было больше, чем целых секций.

Одинцов вылез наружу, заметался по тротуару. Еще одна мишень! Капитану пришлось прикрикнуть на него, чтобы не маячил, как перст.

Злоумышленники ушли, перебежали дорогу, растворились в черноте дворов. Искать их ночью бессмысленно, а рассветет только через час.

Возвращались они злые как собаки.

Иващенко лежал в траве, дышал с надрывом. Кровь из простреленной ноги окропляла землю. Одинцов ползал на коленях, теребил товарища. Тот кашлял, вяло отвечал ему. От горящего клуба бежали люди. Прогремела автоматная очередь. Пули сорвали листву с ближайшего дерева.

– Не стрелять! – взревел Осокин. – Это СМЕРШ! У нас раненый, медиков сюда!

В парке царила неразбериха. Любимое развлечение – махать кулаками после драки. К патрулю прибыло подкрепление, солдаты оцепили парк. Примчалась машина из санчасти.

– Дело житейское, – вынес вердикт военфельдшер, осмотревший рану Иващенко. – Поорет немного, ничего страшного. Через месяц снова будет прыгать и пули горстями ловить.

Пожарные возобновили работу. Часть парка, где располагался клуб, затянуло едкой гарью. Открытый огонь был ликвидирован. Основное здание удалось отстоять, там повреждения были незначительные.

От пристройки остались несколько обугленных стен и часть крыши. Практически полностью выгорела мебель, вся обстановка.

Уже рассвело. По пепелищу блуждали пожарники. Они ворошили тлеющие конструкции баграми, разбивали ломиками.

Попытки Осокина пробраться на пожарище встретили жесткий отпор.

– Не пущу, товарищ капитан, нельзя вам сюда, – сказал контрразведчику плечистый начальник пожарной команды, весь прокопченный, грязный как трубочист. – Это опасно, у меня инструкции. И не суйте мне под нос свое удостоверение. Мне без разницы, кто вы такой, пусть даже Верховный главнокомандующий. Закончим работу, убедимся в безопасности, вот тогда добро пожаловать.

Ивану пришлось терпеть, ходить кругами.

Прибыли криминалисты из райотдела милиции, тоже курили. Потом какие-то люди вынесли на носилках с пепелища закопченный труп, положили на поляну. Проводить процедуру опознания было незачем. В головешки превратилась только нижняя часть туловища, а голова почти не пострадала. Сгорели волосы, обуглилась кожа на макушке. В глазах Навроцкого застыл кромешный ужас. На груди сохранились лоскутья майки. Милиционеры отвернулись, заткнули носы.

– Ножом зарезали, – сказал пожилой криминалист. – Злоумышленники проникли в пристройку, где он жил, напали на него. Возможно, он что-то услышал, успел подняться. Били в грудь. Можете сами полюбоваться.

– Зачем тогда здание поджигать? – спросил Иван. – Какой в этом смысл? Зарезал – уходи.

– Думаю, они не поджигали, товарищ капитан. На полу в спальне лежала раздавленная керосиновая лампа. Пол частично сохранился, но там, где она валялась, он обуглился. Дело, видимо, было так. Убийцы проникли в дом. Навроцкий проснулся от шума, зажег лампу, после чего подвергся нападению. Лампа упала случайно. Ее убийцы задели, или он сам, когда отбивался. Горящий керосин расплескался, тушить огонь преступники не стали, быстро ушли. Пламя перекинулось на мебель и так далее. То, что труп обгорел не весь, тоже объяснимо. Он умер не сразу. А убийцы в этом не убедились, испугались огня, убежали. Бедняга очнулся, когда вокруг бушевало пламя, пытался заползти под кровать. Отчасти это удалось. Под обломками кровати его и нашли. Ножки оплавились, конструкция придавила труп. Сами понимаете, товарищ капитан, снимать отпечатки пальцев бесполезно, следов не сохранилось.

Враг опять был впереди, успешно исправлял свои ошибки и устранял недоработки. Следствие шло у него на поводу.

Осокин курил одну папиросу за другой, метался по пепелищу, как волк по клетке. Навроцкий что-то знал и вчера это ясно дал понять. Признайся сразу, мог бы выжить.

Почему убийцы остались здесь после того, что сделали? Они на жалкие минуты опередили оперативников. Когда прибежали Одинцов с Иващенко, пламя только разгоралось. По милиции преступники не стреляли, дожидались, когда появится Осокин. Но снайперы из них оказались неважные.

На сцене возникали новые люди. Прибыли две «эмки», стало больше вооруженной публики. Появились начальник милиции Окладников и второй секретарь райкома Грановский. Мрачные, одетые в длинные плащи, они взирали на пепелище. По правилам приличия Ивану следовало подойти к ним.

– Что здесь произошло, товарищ капитан? – хрипло спросил начальник милиции. – Почему и кто такое позволил? Ранен мой сотрудник, погиб хороший человек.

– Вы знали Навроцкого, Юрий Константинович?

– Да, я его неплохо знал, – ответил Окладников. – Как и все мы. Человек много лет работал на ответственной должности, нес свет в массы, так сказать.

– Он был убежденным коммунистом, – добавил Грановский. – Такого еще поискать. Человек, беззаветно преданный делу партии. Пусть по причине здоровья и возраста он был не в состоянии защищать страну с оружием в руках, но делал все, что только мог, на своем посту. Как прикажете это понимать, капитан? Несчастный случай? Но почему он интересует контрразведку?

– Согласно выводам криминалистов, жилище Бориса Аркадьевича подверглось нападению, – не стал скрывать очевидное Иван. – Его убили ножом, а пожар, по-видимому, вспыхнул случайно.

– Черт знает что у вас творится, – процедил Грановский. – До меня доходят слухи, что вы не очень хорошо справляетесь со своими обязанностями. Я буду вынужден доложить о случившемся первому секретарю.

– Как вам будет угодно, Вячеслав Федорович. Не скрою, Борис Аркадьевич Навроцкий проходил по нашим разработкам. Обстоятельства его гибели будут тщательно расследоваться. Как и все связи этого человека.

– Вы его в чем-то подозреваете? – спросил Окладников. – Этого не может быть, это неслыханно! Капитан, вы пользуетесь своим служебным положением, при этом в расследовании не сдвинулись ни на шаг. Полагаете, мы не в курсе? Вы потеряли свою группу по причине некомпетентности. Я передал вам лучших своих людей. Один из них теперь ранен. Боюсь, я тоже буду докладывать по инстанции со всей принципиальностью и строгостью.

Ярость бурлила в голове Ивана, но пока находилась под контролем. Ответственные лица смотрели на него с нескрываемой неприязнью. Многие знали о шатком положении контрразведчика. Лицо его закрыла непроницаемая маска, но глаза чем-то не понравились Грановскому.

– Ладно, Юрий Константинович, не будем вмешиваться в расследование и делать преждевременные выводы, – сказал тот. – Пусть органы работают. Скажите, капитан, вы член партии?

– Пока нет, Вячеслав Федорович.

– Не готовы? – с усмешкой спросил второй секретарь. – Ничего, капитан, какие ваши годы. Продолжайте работать, но не забывайте, что партия будет за вами зорко наблюдать. Я свяжусь с вашим руководством, надеюсь, оно не откажет в рандеву, так сказать. Да, вот еще что. – Грановский вынул из кармана плоский блокнот, перегнул его, с нажимом что-то записал огрызком карандаша, оторвал листок, протянул его капитану. – Возьмите, это мой телефон, постарайтесь не потерять. Я свяжусь с вашим начальством. Надеюсь, оно не станет возражать, если о важных вехах в своем расследовании вы будете докладывать партийному руководству. Вам кажется это смешным, капитан? – Грановский пристально посмотрел Ивану в глаза. – Так поверьте, это только на первый взгляд.

Они разошлись по своим машинам и уехали.

«Не стоит относиться серьезно к этим едва завуалированным угрозам, – подумал Иван. – Пусть это люди важные, отягощенные властью и ответственностью, но они из параллельного мира. Важнее свое начальство и чувство моральной ответственности за проваленное дело. Да и правы эти начальники, черт возьми. Пасует контрразведка, проигрывает».

Шаталовы находились дома, когда Иван постучал в дверь. Георгий Иванович уже был в курсе. Трудно не заметить зарево пожара в окне. Он находился в парке примерно в то же время, когда туда наведались Грановский с Окладниковым, потом вернулся домой и привел себя в порядок.

Они с племянницей пили чай, на плите жарилась яичница. В доме царило скорбное молчание. Антонина уже оделась, собиралась на работу. Девушка не выспалась. Ее воспаленные глаза контрастировали с побледневшей кожей.

– Это жуть. Просто тихий ужас, – как заезженная пластинка твердил Шаталов. – Бедный Борис Аркадьевич!.. Как нам будет его не хватать.

– Мы не можем поверить, Иван Сергеевич. – Девушка смотрела на капитана контрразведки умоляющими глазами, как будто в его полномочиях было что-то изменить. – Борис Аркадьевич всегда был с нами, мы делили и беды, и радости. Что произошло, дядя? Почему так случилось? Это было замыкание в электрической проводке? Но говорят, что в парке была стрельба.

– Пока не знаю, Тонечка, – сказал Шаталов. – Возможно, там произошло что-то другое, если к этому испытывает интерес контрразведка. Даже страшно подумать. Что скажете, Иван Сергеевич? Я знаю, что на пожарище обнаружено тело. Это точно Борис Аркадьевич?

– Да, это он. Мне очень жаль, Георгий Иванович. О причинах его гибели я пока не могу сказать определенно. Будет проводиться расследование, о результатах которого вы узнаете в числе первых. Я пришел, чтобы выразить вам свои соболезнования. Вы в порядке, Антонина Викторовна?

– Да, наверное. Но это так тяжело. Беда случилась в четыре часа ночи или даже раньше. Мы услышали шум, кричали люди, потом был огонь. Его не могли закрыть деревья. Я не пускала дядю Жору, ему нельзя волноваться, но в итоге он меня обругал и ушел туда. А я не смогла, страшно было очень.

– Там уже оцепление стояло, – сказал Шаталов. – Меня не пускали, хотя я директор ЦПКО. Потом офицер узнал, разрешил пройти. Ничего, будем мужаться. За эти годы мы повидали немалое количество смертей, хотя находимся не на фронте. Как же хочется развеяться, про все забыть, уехать на пару дней в Ложок.

– Куда? – не понял Осокин.

Антонина вздрогнула, быстро глянула на дядю.

– Ах, Ложок, – сказал тот. – Это поселок за пределами городской черты, там находится совхоз «Первомайский», мимо ходит пригородный автобус. У нас есть дом в поселке. Язык не повернется назвать его дачей. Теперь там все запущено. До войны мы ездили в Ложок по выходным, купались, принимали гостей, жарили шашлыки. Сейчас почти не ездим. В прошлом году посадили картошку, капусту, а когда приехали, увидели пустые грядки. Воры все выкопали. Мы даже в милицию не обращались. Все равно не найдут. А если найдут, сядут люди на десять лет за то, что голодные были.

– Понятно. Скажите, Георгий Иванович, Навроцкий приходил к вам вчера? Я столкнулся с ним на улице.

– Приходил, вы правы. Как раз после вашего ухода. Но он и позавчера приходил, и третьего дня. Жаловался, что могут клуб закрыть. Спрашивал, что делать. Ерунда это, никто не будет закрывать клуб, уж я-то точно знаю. Не думает Борис Аркадьевич, а анализирует сплетни. Нет глупцов в нашем руководстве, понимают люди, насколько этот клуб нужен населению в такое трудное время.

– А вы из дома никуда не выходили после полуночи? Или вы, Антонина Викторовна?

Девушка вздрогнула, подняла голову и сказала:

– Боже упаси, почему вы спрашиваете, Иван Сергеевич? Мне хватило той прогулки, когда меня чуть не ограбили.

– Что вы, мы никуда не выходили, – подтвердил Шаталов. – Подождите, а почему вы спрашиваете? – Георгий Иванович насупился, в его затуманенных глазах мелькнула тревога. Родственники переглянулись.

– Все в порядке, – заявил Осокин. – Хорошо, что не выходили. Не буду вас задерживать, вам пора на работу. Еще раз приношу свои соболезнования. Антонина Викторовна, не проводите меня до двери?

Ее жалобные глаза прочно запали ему в душу. Он прикоснулся к ее руке, чтобы приободрить. Кожа девушки была мягкой, прохладной.

К девяти утра из госпиталя прибыл Одинцов, доложил, что старший лейтенант Иващенко находится где угодно, но не при смерти. Операция прошла успешно, и теперь у Анатолия есть сувенир – пуля, извлеченная из ноги.

– Жалко, что так произошло, товарищ капитан, но, с другой стороны, могли ведь и убить, – философски изрек Одинцов. – Ничего с ним не будет, полежит, перепсихует. В больнице еда более-менее нормальная, девочки-санитарки с тазиками бегают. Какие у нас планы, товарищ капитан?

К десяти утра они снова были на месте происшествия, углубились в заросли. Солдаты здесь не натоптали. Это плюс.

Две точки, откуда злоумышленники вели огонь, оперативники выявили сразу. Ветки кустарника были обломаны. Враги готовили огневые позиции. На земле валялись стреляные гильзы от «ТТ». Их было много. По паре запасных обойм у преступников точно имелось. Траву они вытоптали, выявить четкие следы было невозможно. Никаких окурков на этом месте не оказалось. Публика тут действовала обученная.

Оперативники шли в глубину запущенного сквера. Убийцы откатывались, прятались за деревья, вели огонь, потом один прикрывал другого. Отпечатки в траве были нечеткие, путались с ночными следами оперативников. Преступники были в гражданской обуви, обычных ботинках.

Голова Ивана кружилась от ночных событий, зрение подводило его. Ему приходилось опускаться на колени, чтобы быть ближе к земле.

– Смотрите, товарищ капитан, вот здесь относительно внятные отпечатки. – Лейтенант с загадочной миной опустился на корточки, едва не сделал упор лежа. – Земля тут голая, травы почти нет. Сами взгляните. – Одинцов сделал пару шагов и снова опустился на колени.

У парня было острое зрение, и в наблюдательности природа ему не отказала.

– Ботинки стоптанные, видите? Рисунка фактически нет. У одного размер нормальный, у другого маленький. Второй и весом поменьше, не так продавливает землю. Первый куда грузнее. И еще один любопытный факт, товарищ капитан. Посмотрите сюда. А потом вот здесь, за дерево и далее. Тот, что тяжелее, сначала пятился, а потом развернулся и побежал. Ничего не замечаете? Он же правую ногу подволакивал, хромал, стало быть. Когда ступал левой, расстояние между следами больше было. Когда правой, делал маленький шажок. И вот эта дорожка. Видите, ступню тащит?

Сердце капитана подозрительно екнуло. Парнишка был прав. Следы сорок второго размера тянулись прерывисто, расстояния между ними различались.

– Может, мы его подстрелили, Николай?

– Невозможно. – Одинцов замотал головой. – Кровь тогда где? Нет ее. Прихрамывал он, товарищ капитан, пришел уже таким. Но вроде не инвалид, бегать может. И стреляет вон как.

На душе Ивана становилось тоскливо. Все могло быть в этом мире. Оборотни, перевертыши с талантами лицедеев – они повсюду, это никого не должно удивлять. Но каждый факт нуждается в проверке и подтверждении.

– Что-то не так, товарищ капитан? У вас такой вид, словно вы горящую папиросу в постели забыли.

– Ладно, не умничай. Наблюдательный ты парень, Коля, молодец. Давай-ка до дороги, проверим еще раз твою наблюдательность.

– Дождались судного дня, пришла беда, – бурчал подполковник Редников, вышагивая по кабинету.

Он был бледнее обычного, забыл причесаться.

– Могу поздравить тебя, Осокин. Нам отказано в доверии. Хорошо еще, если головы наши не полетят.

– А можно подробнее, товарищ подполковник?

– Молчи и слушай. Я все скажу! – заявил начальник отдела. – Что за школярская привычка перебивать старших? Наше командование не может больше ждать, пока мы своими силами разоблачим вражескую агентуру. В общем, чекисты приезжают. Сегодня будут здесь. Группа офицеров НКГБ. Старший – майор Равикович. Формальная задача – содействовать местным товарищам, то есть нам с тобой, в поиске и обезвреживании фашистских агентов. А фактически мне придется передавать им все дела, и неизвестно, какие оргвыводы последуют. Контрразведка не всесильна, мы еще молодая организация, не набрали вес. Решение принято в штабе фронта. Так что от души, как говорится, поздравляю. Тебя беспокоит что-то еще? – Редников всмотрелся в каменное лицо подчиненного. – Выкладывай, Осокин. Только не юли, говори все как есть!

Он слушал Ивана, при этом слонялся из угла в угол, заложив руки за спину. Когда капитан завершил монолог, подполковник уже не выглядел таким потерянным. В глазах его поблескивали искры.

– Вот это уже результат, капитан, конкретная зацепка. Ты ведь и сам понимаешь, что это Шаталов! Грузный, хромой, мнит из себя больного, но если присмотреться, то есть еще силы! Циклоп ли он? Не знаю, возможно, что нет, но в деле замешан. Причастна ли племянница? Разбирайся. Не они ли пытались пристрелить вас возле клуба, а когда не выгорело, побежали домой? Кто такой Шаталов, сам подумай. Уважаемый житель города, имеет связи и знакомства во всех сферах. Дружит с военными, с партийными и хозяйственными работниками, с руководством милиции. Представляешь, сколько закрытых сведений к нему стекается! Приходят друзья, хорошие знакомые, кто за ними следит? А если половина из них – это прикормленные, завербованные лица, добывающие для него секретные данные?

– Но зачем ему убивать Навроцкого?

– Миллион причин, капитан! Ты сам говоришь, что Навроцкий что-то знал, но не решался сказать. Конечно, трудно настучать на друга. А вдруг окажешься не прав? Стыда не оберешься. Значит, хотел сам разобраться, поговорить с Шаталовым. Это же ясно! Покойный Агапов во время киносеанса с кем-то встречался. Твои слова, нет? Это был Шаталов. Их засек Навроцкий, который тоже мелькал там по ходу пьесы. Разумеется, он не знал Агапова и не придал значения этому факту. А назавтра ты ему показал фото трупа, и он вспомнил. Отсюда реакция. Говоришь, отправился к Шаталову обговорить предполагаемое закрытие клуба? Возможно, так и хотел сделать. Но о чем они говорили в действительности, нам неизвестно. Шаталов напрягся, понял, что находится на грани провала и перед рассветом отправился избавляться от старого друга. Кто с ним был – племянница? Только не говори, что эта девица тебе понравилась! Мозгами подумай. Работа у нее такая – нравиться сотрудникам контрразведки!

– Товарищ подполковник, все, что вы сказали, логично и вполне возможно, – сухо проговорил Осокин. – Однако не очевидно. Разрешите проверить. Если они виновны, то ответят по закону. Уж поверьте, я буду беспристрастен. Если нет, то какой нам прок в их аресте?

– Осокин, что ты хочешь?

– Объективности, товарищ подполковник. И чтобы не мешали. Намерен форсировать работу, Одинцов поможет, он парень толковый. Прибудут люди Равиковича, не говорите им о наших подозрениях. Они могут таких дров наломать, что потом не исправить.

– Ой, кто бы говорил. – Подполковник ядовито оскалился. – Ладно, ступай, посмотрим.

Но все пошло не так, дело рушилось. Сладить с форс-мажорными обстоятельствами было невозможно.

Офицеры госбезопасности прибыли через два часа. Их было пятеро, плюс отделение солдат в синих фуражках.

С майора Равиковича можно было статую лепить – суровый, принципиальный, с неподвижным лицом. Помимо прочих достоинств он был ростом под два метра, взирал на мир свысока, с легким презрением.

– Рад познакомиться, капитан. – Майор протянул руку Ивану. – Организуйте нам, пожалуйста, рабочие места и немедленно введите в курс дела. Некогда тянуть резину. Агенты противника должны быть выявлены в кратчайшие сроки.

– У вас большой опыт, майор, не так ли?

– Да, побольше, чем у некоторых. – Равикович снисходительно усмехнулся. – До апреля текущего года я возглавлял Липецкое управление, имею многолетний опыт борьбы с врагами Советской власти. Сюда рекомендован лично товарищем Меркуловым, который в курсе ваших сложностей. Прошу не обижаться, капитан. Все ваши наработки, если они не мыльные пузыри, конечно, будут учтены. Составьте письменный рапорт, а позднее мы с вами обстоятельно поговорим. Вы чем-то недовольны?

Вскоре вскрылось еще одно неприятное обстоятельство. В девятом часу вечера Георгий Иванович Шаталов и его племянница Антонина были арестованы и отправлены в следственный изолятор. Осокин узнал об этом через час и пришел в ярость. Мотивы Редникова были ему понятны, но чем руководствовался майор Равикович, оставалось загадкой.

Глупца на такое задание не бросят. Пусть в конце тридцатых он фабриковал дела, отправлял за решетку невиновных, но это было другое время! Враг теперь конкретный, подмену не сделаешь. Любая ошибка, допущенная сегодня, уже завтра снесет тебе голову!

Равикович не мог не понимать элементарных вещей, какой бы он ни был чрезвычайный и полномочный.

Майор НКГБ сидел один в кабинете и стучал по клавишам печатной машинки, готовил отчет начальству.

– А, это вы. – Усмешка скривила гладко выбритое лицо. – Проходите, капитан. Я сейчас закончу.

– В чем дело, майор? На каком основании арестованы Шаталовы?

– Работа на немецкую разведку – недостаточное основание?

– Это пустые слова, товарищ Равикович. Я не исключаю их причастности, но где доказательства? Следы хромого человека в парке?

– Я не понимаю, товарищ капитан, чем вы тут занимались целую неделю, – заявил Равикович, и губы его склеились в циничную улыбку. – Вы правы, следы хромого человека – не основание для ареста всех людей с таким физическим недостатком, но основание проявить заинтересованность, согласны? Пока вы занимались непонятно чем, были опрошены соседи, знакомые Шаталовых. Двое моих сотрудников съездили в поселок Ложок, где у этих людей имеется небольшой загородный дом. Там они тоже поговорили с соседями. Те видели Шаталовых этим летом, пусть и не часто. Племянницу либо самого Георгия Ивановича. При этом держу пари, что замечали они их не всегда. Те могли пробраться в дом скрытно. Попасть туда несложно. По трассе курсирует автобус.

– Ну и что? Проверили они, все ли в порядке с домом, пытались что-то вырастить на огороде.

– Мои сотрудники имеют полномочия вскрывать любые помещения, – сказал майор. – Замок они взломали, дом и прилегающую территорию осмотрели. В подполе на летней кухне был обнаружен приемопередатчик немецкого производства, с частотой от двадцати до ста шестидесяти мегагерц и дальностью действия до двадцати километров. В том же подвале найдены ключ, наушники и запасная аккумуляторная батарея. Есть все признаки того, что из подвала регулярно выходили на связь – утоптанная земля, табуреты, лежанка из мешковины, блокнот с зашифрованными символами. Это тоже косвенные улики, товарищ капитан, или все же основание пригласить семейство Шаталовых в камеру?

Осокин потрясенно молчал.

– А ведь в этом не было ничего сложного, Иван Сергеевич. Но вы ничего подобного не сделали. Поэтому не надо нам мешать. Мы сами завершим расследование. С фигурантами дела уже работают следователи.

– Они признались?

– Пока нет, но скоро признаются под тяжестью изобличающих улик. Еще есть вопросы?

В этом деле было что-то не так. Ивана терзали противоречия, мысли его путались. Метание по замкнутому кругу проблемы не снимало. Скорбный лик Антонины стоял перед глазами капитана контрразведки СМЕРШ, вгрызался в мозг.

Он понимал, что лики врага разнообразны, но куда деть беснующуюся интуицию? Страшно представить, что происходит сейчас в подвалах. Невиновный человек сам не признается в том, что он фашистский агент, значит, надо заставить его сделать это другими методами, а уж их-то товарищи из НКГБ наверняка отшлифовали.

Вечер плавно перетекал в ночь. От хождений по кабинету голова капитана уже кружилась. На него наваливалось оцепенение, потом опять включался привод.

В соседней каморке на кушетке спал Одинцов, свернувшись калачиком, беззаботно похрапывал. Временами Осокина брала злость. Пинками поднять, пусть тоже помучается!

Однако Иван заставил себя успокоиться, сел за стол, включил лампу, положил перед собой чистый лист бумаги, начал что-то рисовать карандашом, писать фамилии, соединять их стрелками, датами. Он заново проигрывались эпизоды с той самой ночи, когда диверсионная группа Федоренко неудачно приземлилась под городом, анализировал факты, расцвечивал забытые картинки.

Что-то щелкнуло под темечком в районе полуночи. Мысль ускользала. Капитану пришлось ловить ее за хвост и крепко держать. Она вырывалась, хлопала крыльями.

Осокин схватил карандаш, чиркнул несколько слов. Теперь он об этом не забудет.

Иван снова встал, прошелся по кабинету, остановился, начал рыться в карманах, выкладывать на стол их содержимое. Служебный документ, папиросы, зажигалка, спички – это на тот случай, если зажигалка сломается, носовой платок. Какие-то бумажки, скомканные, тоже забытые.

Какой же он идиот! Упустил важную деталь! Прав майор Равикович, не место в органах таким лопухам!

Осокин отбросил ненужную бумажку, потом другую, наконец-то нашел ту самую, аккуратно развернул, стал всматриваться. Он положил ее на стол, снова шарил в карманах. Неужели не сохранил?

Но нет, все нашлось. Иван облегченно выдохнул, пристроил развернутый листок рядом с первым, сел за стол, развернул лампу, стал всматриваться в свои находки. Кожа его покрывалась потом, дыхание вставало колом. Неужели преступник допустил ошибку? Это маловероятно, но возможно. Агенты противника тоже люди, и даже самые опытные из них не застрахованы от досадных промахов.

Подполковник Редников еще не спал, когда капитан Осокин пробился через дежурного и возник в его кабинете. Кушетка в углу была разобрана, но начальник отдела пока не ложился. Он сидел за столом в расстегнутом кителе, под рукой у него обреталась стопка документов. Тяжелый взгляд гипнотизировал телефон, переместился на подчиненного.

– Разрешите, Виктор Афанасьевич?

– Да, входи, полуночник ты наш. С чем пожаловал? Снова будешь жаловаться на майора Равиковича?

– Товарищ подполковник, надо приостановить допросы. Вскрылись новые обстоятельства. – Голос Ивана звенел от волнения, готов был вот-вот лопнуть.

Он осекся. Тяжелым взглядом подполковника можно было сваи забивать.

– Что-то случилось, Виктор Афанасьевич?

– Да, случилось. Несколько минут назад звонил Равикович. Его люди перестарались с моральным и физическим прессингом. Георгий Иванович Шаталов скончался во время допроса от разрыва сердца. Сейчас уже не выяснить, что там происходило, следователь уверяет, что просто задавал вопросы. Внезапно Шаталову стало плохо, он схватился за грудь, вспотел, тяжело задышал. В общем, когда прибежал тюремный врач, арестант уже скончался, дыхание не прослушивалось, пульс отсутствовал.

Осокин потрясенно молчал. Добились своего, умельцы хреновы!

– Что с Антониной Викторовной? – с трудом проговорил он.

– Так получилось, что она узнала о смерти Шаталова. Следователь проболтался. Хотел как лучше, кретин. Задержанная перестала разговаривать, находится в трансе, не реагирует ни на свет, ни на крики, ни на физическое воздействие.

– Пусть приостановят допрос, Виктор Афанасьевич!

– Да не кричи, слышу я тебя. Подожди, капитан. – Редников энергично растирал виски. – Что ты там нес про новые вскрывшиеся обстоятельства?

– Майор Равикович ошибся. По его милости погиб невиновный человек. Шаталов и Антонина не являются вражескими агентами. Я, кажется, знаю, кто «крот».

– Брось, Осокин. Есть убедительные улики.

– Что, по-вашему, сделает настоящий резидент, почувствовав угрозу? Он отведет от себя угрозу и подставит другого человека. А уж насколько убедительно «крот» это сделает, зависит от его фантазии и возможностей. Изобразить хромого – мелочь, а на мысли наводит. Обязательно станем копать, всплывет дом в Ложке. Прибудут туда оперативники, а там награда – радиостанция и все, что при ней должно находиться. При этом Шаталов вообще не в курсе происходящего.

Знакомство подполковника с уликами, найденными Иваном, продолжалось несколько минут. Они не были бесспорными доказательствами, но тоже наводили на мысли. Эту версию стоило проверить.

– Нет, ерунда. – Редников потер виски. – Нафантазировал ты что-то, Осокин.

– Рация нашим оппонентам уже не нужна, – гнул свою линию капитан. – Раз они от нее с такой легкостью избавились. Это дурной знак, Виктор Афанасьевич. Есть подозрение, что «крот» попытается сделать ноги, если уже не удрал. Возможно, он выполнил свою миссию. После него придут другие. Неужели не проверим, товарищ подполковник?

– Ладно, – решился Редников. – Я позвоню Равиковичу.

– Не надо, – резко возразил Иван. – Пока этот напыщенный гусь признает свою ошибку, мы потеряем время, и ловить будет некого. Вы всерьез считаете, что он станет разглядывать какие-то записки?

– Ладно, произведи арест под мою ответственность. Невиновен окажется, будем долго извиняться. Есть у тебя люди?

– Только Одинцов. Ну милиционер.

– Маловато. Ладно, позвоню я. Отделение Верещагина будет в твоем распоряжении. Больше-то тебе зачем? Адрес знаешь?

Глава 11

Маленькая колонна встала в переулке, недалеко от выезда на улицу Декабристов. На часах половина первого ночи. Кому положено спать, те уже так и делают, а вот кому не положено…

Осокин заглушил мотор, схватил «ППШ» и покинул «газик». Из машины выбрался и Одинцов. Он проспал всю дорогу, так толком и не понял, что происходит. Из полуторки высыпался десяток бойцов. Рослый Верещагин уже спешил к капитану за инструкциями.

– Окружить дом! – приказал ему Осокин. – И не отсвечивать в лунном свете. Эй, помощник, ты уже проснулся? – Он пихнул в бок зевающего Одинцова.

Тот подавился и как-то неосознанно закивал.

Добротный каменный дом на восемь квартир солдаты окружили за минуту, взяли в кольцо так, что и мышь не проскочит. Света в окнах не было.

Квартира на первом этаже тоже не подавала признаков жизни. На стук никто не отозвался.

Осокин прильнул к косяку, ждал пулю. Обычно она сама прилетает, а сегодня ровно наоборот.

Он выбил дверь ногой, перемахнул через порог и прижался к стене. Это были никчемные телодвижения. В квартире в половине первого ночи никого не было. А ведь именно сегодня фигурант должен находиться дома.

Вдвоем с Одинцовым они за несколько минут обследовали жилище, памятуя о взрывающихся сюрпризах. Непечатная лексика рвалась из горла капитана. Снова враг опередил его. Иван метался по квартире, искал вчерашний день. В окна заглядывали красноармейцы, делали сочувствующие лица.

Одинцов первым догадался пройти по соседям, уже долбился в дверь напротив. Женщина средних лет куталась в шерстяной платок, втягивала голову в плечи.

– Так уехал он, – пробормотала она. – А что случилось? Такой приличный человек. Это несколько минут назад было, аккурат перед вами. Я уже засыпала, вдруг дверь напротив хлопнула, а потом шум во дворе. В окно выглянула, хотя обычно такого не делаю, боюсь. Сосед в машину садился, серую такую «эмку». У нас же фонарь на углу, он часть двора освещает. С ним еще двое были, кажется, в штатском. Те впереди сели, а он сзади, с портфелем таким кожаным. Машина тронулась, а когда со двора выехала, налево повернула.

Проклятие! Но не исключено, что не все еще потеряно. Если беглецы свернули влево, значит, двинулись к выезду из города. Здесь три квартала до юго-западной окраины. Дальше сплошные леса, редкие деревни. Войска стоят далеко не везде. Если у «крота» есть схема их расположения, то он подскажет водителю, как объехать их, и к рассвету машина уже будет в прифронтовой полосе. Фашистские агенты могли намеренно свернуть влево, чтобы покружить по городу, запутать следы, но зачем все усложнять?

– По машинам! Водителю полуторки следовать за «газиком», не отставать! – приказал Осокин.

Вся толпа повалила обратно в переулок. Через минуту машины уже неслись по улице Декабристов, держа курс на юго-запад.

Они проехали только квартал, и впереди вспыхнули фонари, на перекресток выступил военнослужащий с красной повязкой, вскинул руку. В темноте за его спиной очерчивались автоматчики. Пост!

Иван врезал по тормозам, выпрыгнул из машины. Водитель полуторки успел среагировать, встал, едва не сплющив зад внедорожнику.

– Контрразведка СМЕРШ, капитан Осокин! – Он сунул корочки под нос патрульному.

– Да, конечно, проезжайте, товарищ капитан.

– Обязательно проедем. Быстро вспоминай, боец! Серая «эмка», несколько минут назад, в ней трое…

– Так точно, проезжали. Туда поехали. – Солдат ткнул пальцем в нужную сторону.

– Почему не остановили?

– Так они нормально ехали, не гнали, как вы. Мы не обязаны останавливать все машины.

Капитан припустил обратно к «газику». Догнать! Нужно лишь чуток удачи!

Машины мчались дальше по неосвещенному городу. Тянулись бараки, свалки, пустыри, корпуса цементного завода, опоясанные бетонным забором.

– Товарищ капитан, кажется, впереди стреляют! – заявил вдруг Одинцов. – Это на контрольно-пропускном пункте, на самом выезде из города!

«Газик» помчался вперед как пришпоренная лошадь, стремительно оторвался от громыхающей полуторки. Одинцов вцепился в борт, был уверен в том, что сейчас они расшибутся в лепешку. Какая ерунда, разве это самое страшное?

На выезде из города не было войск и жилых домов. Лишь свалка металлолома, заброшенные склады и пропускной пункт со шлагбаумом, который в этот печальный час был сломан. Караулкой служил товарный вагон, снятый с колес.

У поврежденного шлагбаума лежали два тела в красноармейской форме. Еще одно – у отодвинутой двери вагона. Тут все было просто. Беглецы подъехали к шлагбауму и открыли огонь, не оставили двум охранникам ни единого шанса. Потом они положили и третьего, который, на свою беду, выбежал из вагона.

Останавливаться тут не имело смысла, каждая секунда была дорога. Что-то захрипело под капотом, забренчала какая-то деталь. Впору помолиться, чтобы ничего там не сломалось.

Не меньше получаса две машины блуждали по проселочным дорогам. Других тут не было, стратегическая автотрасса пролегала севернее. Иван тыкался в тупики, как слепой котенок, чуть не заехал в болото. Отчаяние сжимало его грудь.

Где эти бесы? Они не знают, что их преследуют, значит, особо скрытничать не должны, едут сейчас к линии фронта. Или это слишком прямолинейно для агента с развитым воображением?

Полуторка висела на хвосте. В ней тряслись красноармейцы, избавленные от необходимости думать и принимать решения.

– Я вижу их, товарищ капитан! – Если бы в машине была крыша, то Одинцов точно пробил бы ее макушкой. – Смотрите, огонек блестит!

Он тыкал вперед трясущимся пальцем, но Иван ничего не видел. Вот же соколиный глаз, что он нафантазировал?! А потом мигнул огонек далеко впереди, впритирку к небольшому перелеску. В голове Ивана стало жарко. Он вцепился в баранку, стал плавно наращивать скорость.

Удача наконец-то повернулась к ним лицом! Злоумышленники проткнули колесо, съехали к обочине, меняли его. Они уже успели управиться с этим, когда на горизонте возникла погоня. «Газик» ушел в отрыв от полуторки, летел вперед как на крыльях. Это точно была «эмка». Она понеслась с места в карьер.

Высунулся Одинцов с автоматом, ударил раскатистой очередью. «Эмка» вильнула, скрылась за перелеском. В свете фар возникло колесо. Беглецы намеренно оставили его посреди дороги.

Иван выругался и надавил на тормоз. Протарань он это колесо на полной скорости, и серия кульбитов в полях гарантирована. Из машины выскочил Одинцов, отволок колесо на обочину и скачками понесся обратно.

Снова вперед, с минимальным временем на разгон! Полуторка отстала, гремели борта. Дорога уходила за перелесок. Прямо по курсу открытое пространство, бывшие сельскохозяйственные угодья, очаги кустарника, далее низина.

«Эмка» уносилась прочь, виляла по проселку. У этой колымаги были усиленный бампер, форсированный двигатель и увеличенный дорожный просвет. Все это давало ей неплохие шансы удрать, будь она неладна! Преступники успешно отрывались от погони. А в чреве «газика» что-то происходило, нарастал подозрительный стук, прорывался дымок сквозь щель. Впору кнутом стегать. Вези же, кляча!

– Одинцов, огонь!

Лейтенант стрелял наудачу. Разве попадешь в таких условиях? «Эмка» уходила, прыгала по кочкам.

Сообразил Верещагин в полуторке, дал команду подготовиться к стрельбе. Красноармейцы ударили из винтовок рваным залпом. «Эмка» словно споткнулась. У нее опять было пробито колесо. Есть, значит, бог на этом свете!

«Эмка», виляя по проезжей части, ушла с дороги, скатилась в поле. Трое мужчин оставили салон, стали отдаляться от поврежденной машины. Их силуэты размывала темень.

Кончалось поле. В лунном свете выделялась полоса кустарника, дальше какие-то крыши, возможно, хутор. Потом метров триста волнистого пространства, далекий лес.

«Газик» трясся так, как будто ехал по гигантской стиральной доске. Дым повалил из капота. Скорость падала, машина не слушалась руля. Приехали, встали посреди дороги. Водитель полуторки поздно затормозил, ушел в сторону в самый последний момент. Машина скатилась в кювет. Вытаскивать ее обратно – целая история!

– Всем к машине! Верещагин, командуй! Догнать преступников!

Отделение солдат рассыпалось по полю. Иван скатился в кювет, вылез на корточках. Злоумышленники убегали, спешили к лесу. Кустарник остался справа, крыши домов виднелись еще дальше. В ту сторону преступников ничто не манило. Один из них вырвался вперед, двое отстали, явно намереваясь прикрывать важную фигуру.

Справа от Ивана сопел Одинцов.

Солдаты кричали, стреляли на бегу из винтовок. Ответный огонь не стал для них неожиданностью, они его ждали. Противник залег, вел огонь очередями. Красноармейцы тоже прижались к земле.

– Гранаты к бою! – гаркнул Верещагин.

Прогремели два взрыва, за ними раздались три винтовочных залпа. Бойцам хватало выучки и хладнокровия.

Поднялась в дыму одинокая фигура, попятилась, стреляя от бедра. Пули швырнули ее на землю. По команде Верещагина красноармейцы бросились вперед. Пострадавших среди них не было.

Осокин бежал вместе со всеми, всматривался в мутную пелену. Первый труп он обнаружил метров через сорок. Мужчина в штатском, небритый, незнакомый, лежал, оскалив неплохо сохранившиеся зубы. Второй находился значительно дальше, уткнулся носом в борозду. Иван перевернул его, осветил фонарем. Тоже незнакомый, молодой, почти мальчишка, глаза большие, переполненные какой-то мутью.

– Товарищ капитан, смотрите, он уходит! – взвыл Верещагин.

– Не стрелять! – выкрикнул Иван. – Этого брать живым! В крайнем случае бить по ногам!

Главное действующее лицо этой шайки уже порядочно отдалилось от преследователей. Смертники выполнили свою задачу, задержали погоню. Как этому типу удалось уйти так далеко? Колобком катился? До леса преступнику оставалось метров двести. Местность была неровной, вздымались бугры, почву полосовали глубокие трещины, щетинились невысокие кусты.

«Не успеем! – пилила Ивана досадная мысль. – Растворится „крот“ в лесу, и поминай как звали!»

Рассчитывать на подкрепление не приходилось. Лесной массив не оцепить. Солдаты вязли в буграх и рытвинах, выражались непечатным слогом. Кто-то потерял сапог, но вроде нашел, лихорадочно обувался.

Осокин оказался на левом фланге. Бежать было трудно, он дважды падал, ронял автомат. Соблазн открыть огонь был превыше всего. Верещагин приказал солдатам стрелять в воздух, но и это не помогло. Темная фигура быстро отдалялась от них Этот гад словно по воздуху плыл! До леса ему оставалось метров сто пятьдесят. Преследователям – вдвое больше.

– Товарищ капитан, сюда! – донесся хриплый голос Одинцова откуда-то слева. – Давайте скорее. Здесь лощина, пройдем по ней, она как раз к лесу ведет.

Осокин осмотрелся, сменил направление и столкнулся с Одинцовым, который выбрался из лощины. Оба покатились вниз.

– Товарищ капитан, какого черта? – возмутился опер. – Вы неуклюжий, как медведь, чуть ногу мне не сломали.

– Ладно, не стони.

Здесь и в самом деле пролегала лощина, довольно ровная, почти без препятствий. Так, отдельные камни, комья глины, чахлые кустики. Просто дар божий! Они неслись по дну оврага, выдерживая дистанцию, чтобы не столкнуться. Скорость их передвижения выросла почти втрое. Теперь у них имелись реальные шансы обогнать преступника и со всем почтением встретить его у леса.

И тут вдруг наверху разразилась яростная пальба. Кто-то стрелял с опушки по красноармейцам.

Иван споткнулся от неожиданности, перелетел через камень и растянулся на земле. За ним запнулся Одинцов, отвалил куда-то в сторону.

Это было как гром среди ясного неба! Огонь вели немецкие автоматы, и не один, не два, а гораздо больше. В груди у Ивана похолодело.

Он вскарабкался на откос лощины, сжался на краю. Одинцов уже был рядом, прерывисто дышал.

Шансов у красноармейцев не было. Опушка леса ощетинилась огнем. Бойцы падали как подкошенные. Верещагин приказывал им занять оборону, но крик его оборвался на полуслове.

Раздвинулись облака, вышла луна, озарила тела погибших. Поднялись трое, побежали назад, отстреливаясь из винтовок. Двое упали, сраженные пулями, третий залег. На нем и сконцентрировалась вся масса огня. Пули кромсали его, он дергался, как кукла на веревочках.

Осокин схватился за автомат, но не сделал ни единого выстрела. Все кончено, ребятам не поможешь, а им с Одинцовым просто фантастически повезло!

Метрах в тридцати от опушки поднялся человек и припустил к лесу. Иван припал к прицелу. Уж раз так, то не доставайся ты никому! Но руки его дрожали, ствол прыгал, жгучая испарина заливала лицо. Он глухо ругнулся, откинул голову. Мужчина, одетый в бесформенный макинтош, добежал до леса, пролез через кустарник. Оттуда доносились крики, в которых отчетливо звучала радость.

– Товарищ капитан, что происходит, кто это? – У Одинцова от сильных переживаний даже голос изменился.

– Это немцы, Николай. Элитное диверсионное подразделение. Пробрались лесами через линию фронта, чтобы встретить «крота» и доставить к своим. Слишком важная персона. Видать, имелась у них договоренность о встрече именно здесь и сейчас. Как же четко работают эти сволочи. Всех наших ребят положили.

– Товарищ капитан, так это что, нас двое осталось? А их сколько?

– Не знаю, Николай. От семи до десятка. Ты со мной? Решай, неволить не буду. Дело практически безнадежное, но дать им уйти я не могу.

У молодого опера от страха стучали зубы. В глазах застыла тоска.

– Я с вами, товарищ капитан. Я справлюсь, слово даю. А что делать-то надо?

– Как бежали, так и бежим, – ответил Иван, сполз со склона и припустил дальше по дну оврага.

Уплотнялся осинник над его головой. Вокруг стоял лес, а овраг продолжал тянуться в глубину массива. Похоже, он насквозь прорезал чащу, при этом глубина его только возрастала.

Осокину пришлось хвататься за корни деревьев, чтобы вылезти наружу. Сыпалась земля, катились комья глины. Офицеры шикали друг на друга, потом застыли на краю обрыва.

Во все стороны простирался черный осинник. Опушка скрылась за деревьями. Лес был старый, чахнущий, щетинились корявые ветки изогнутых деревьев. Молодняка здесь почти не было, подлесок тоже отсутствовал.

Где-то справа хрустнули ветки, донеслась немецкая речь. В лесной массив углублялись несколько человек. Они двигались быстро, хотя и не сказать, что бежали.

– Нападем на них, товарищ капитан? – как-то обреченно вымолвил Одинцов.

– Нет уж, приятель. В лучший мир мы когда-нибудь попадем, но не так быстро. Не будем опережать события, понимаешь? Нас они не видели, решили, что всех перебили. Так что мы имеем небольшое преимущество. Немцы знают, куда идти, и, боюсь, на рассвете будут уже за линией фронта. Подкрепления нам не дождаться.

– Этот лес небольшой, товарищ капитан.

– Уверен?

– Конечно. Я же местный, мы в детстве все леса в округе облазили, грибы собирали, ягоды. Может, метров восемьсот или около того. Но не больше километра. Неважно, куда они пойдут, на юг или примут западнее. Дальше колхозное поле, примерно с полкилометра, там силосные ямы и несколько развалившихся амбаров. Дальше снова осинник. За ним, если прямо, хутор Веприно, но он вроде сгорел.

– А ты не промах, парень. Учтем. Слушай, нам надо бы их обогнать и на колхозное поле раньше попасть.

– Назад по опушке и вокруг леса. А сапоги-скороходы выдадите?

– Чем тебе не нравится этот овраг? Пойдем параллельным курсом. Их тропа тянется метрах в семидесяти от нашей.

– Ничего не помню про этот овраг, товарищ капитан. Это же не проспект, чтобы постоянно прямо.

– А вдруг? Остается только проверить, Николай.

Они неслись, как на финише стометровки, прыгали через препятствия. Только бы успеть! Овраг насквозь прорезал этот массив. Диверсантов офицеры обогнали, но это было только полдела. У опушки лощина сгладилась, фактически сошла на нет. За деревьями мутно проступало поле, заросшее сорняками.

Одинцов хрипел, схватившись за живот, сдерживал кашель, рвущийся из груди. Осокин тоже запыхался. Рывок был, конечно же, бешеный. Болели отбитые колени, саднили руки от ожогов крапивы.

– Пошли, Николай. Опушка рядом.

Сперва он фактически волок товарища на себе. Но вскоре лейтенант отдышался, снова стал переставлять ноги.

На опушке они сделали еще одну остановку, прислушались. Офицеры действительно обогнали диверсантов. Те двигались по лесу, отчетливо слышались их голоса.

Иван потянул товарища за собой и метров через тридцать сказал ему:

– Падай здесь, парень, займи позицию, заройся в какую-нибудь борозду. Я побегу дальше и встречу их в лоб. Как выйдут из леса, поравняются с тобой, отвлеки их огнем. Но бей только по солдатам. И не вставай в полный рост, чаще перекатывайся, если хочешь выжить.

Дальше опять кросс, не оглядываясь. Ноги Осокина проваливались в податливую землю. Трава росла по колено. Семьдесят метров, больше ста. Хватит!

Он чуть не провалился в зловонную яму, повернул направо, машинально отметил, что поле пересекает проселок, заросший чертополохом, бухнулся в борозду, передернул затвор. Из подсумка, который нацепил еще в отделе, Иван вынул запасной дисковый магазин, гранату. Жить какое-то время можно.

Немцы вышли из леса и шагали ему навстречу. Словно призраки выросли из полумрака. Он насчитал девятерых. По мере приближения прорисовались мешковатые комбинезоны, разгрузочные жилеты с боеприпасами, стальные шлемы, затянутые маскировочной тканью. Люди двигались размеренно, выдерживая темп, не быстро, но и не медленно. Личность в макинтоше держалась где-то сзади.

Одинцов с задачей справился, открыл огонь, когда противник прошел мимо. В неприятельском войске вспыхнул переполох, смешались люди. Кто-то прыжками подлетел к резиденту, повалил его на землю и закрыл своим телом. Остальные рассыпались, начали стрелять.

Лейтенант милиции пока держался, вскоре прекратил огонь, видимо, сменил магазин и снова стал бить по противнику. Однако это продолжалось недолго. Стрельба вновь прервалась.

Немцы поднялись, обменялись короткими репликами и отправились к тому месту, где лежал Одинцов. Почему он замолчал?

Враги предстали перед Иваном как на ладони. Он чуть приподнялся, стиснул магазин, плавно надавил на спусковой крючок и не отпускал его, пока не опустошил диск. «ППШ» раскалился, обжигал ладонь. В дыму мельтешили комбинезоны. Трое немцев отправились к праотцам, никак не меньше.

Осокин вставил в автомат запасной диск, схватил гранату, отполз в соседнюю борозду. Когда приподнялся, он обнаружил, что Одинцов противника уже не интересует. Он по-прежнему молчал. Уцелевшие диверсанты рассыпались и пошли на прорыв. Пули рвали сорняки, рыхлили почву.

Снова трясся «ППШ» в слабеющих руках. Иван дал всего лишь несколько очередей, вроде подстрелил одного немца, и у автомата заклинило затвор! Он скрежетал зубами, рвал стальной клык, сдирая кожу с пальцев, но бесполезно.

Диверсанты встали в полный рост, перешли с шага на бег. Рослый эсэсовец прикрывал собой «крота».

Иван отполз в сторону. Нога его куда-то провалилась. Он сполз еще глубже, и на него навалились умопомрачительные запахи. Снова силосная яма. Капитан погружался в прелое месиво, сжимая в руке ребристый корпус гранаты.

Диверсанты подбежали к яме, обменялись гортанными фразами. Мол, куда подевался этот чертов русский? Где он? Да забудьте про него, уходить надо! Хрипло дышал резидент – уморился, бедный. Солдаты тащили его почти волоком. Вот же свалился им подарочек!

Мысли в голове Ивана метались, как мухи. Много навоюешь с одной гранатой? Есть еще пистолет, но как до него дотянуться?

Выжившие диверсанты пересекли проселок, направились к лесу. Один из них прошел в каком-то метре от Осокина. Под его ногами чавкала грязь.

Очнулся Одинцов. Молодец парень! Заработал автомат, уже не «ППШ», а трофейный, немецкий.

Диверсанты опять забегали. Двое потащили к лесу субъекта в макинтоше, остальные отстали, попятились, огрызаясь огнем.

Осокин приподнял голову. Хорошо, что не провалился на дно этой мерзкой ямы. Немцы не видели, как оттуда вылетела граната, а когда она упала им под ноги, поздно было реагировать. Взрыв разметал тела, нашпиговал их осколками.

Иван выбрался из ямы, потряс головой, отплевался. Наелся какого-то дерьма!

За спиной у него закашлял лейтенант милиции.

– Это я, товарищ капитан, не стреляйте. – Он подбежал, свалил на землю автоматы, патронташи с запасными магазинами. – Вот, хватайте, пока подешевело, потом уже не будет. – У парня срывался голос. – Фу, какая гадость, ну и запашок от вас. Вы что, обделались?

– Сам ты обделался, Одинцов. – Хриплый смех рвался из груди Ивана. – Заберись в ту яму, я посмотрю, как ты будешь благоухать. – Он торопливо собирал оружие, цеплял на ремень патронташ.

– Закончим это дело, товарищ капитан? Их вроде немного осталось.

– Ладно, боец, пойдем, повоюем. Раздухарился ты что-то, смотри, не к добру это. Бей только по вспышкам, уяснил? «Крот» стрелять не будет.

Уцелевшие диверсанты с запозданием открыли огонь. Они доволокли свою ношу до опушки и схватились за автоматы.

Одинцов откатился за груду досок, оставшихся от амбара. Осокин лежал в неудобной позе, стрелял по вспышкам и услышал отдаленный вскрик. Похоже, он еще одного зацепил. Трясся кустарник, убегали выжившие враги.

К лесу офицеры подбирались с двух сторон, какими-то зигзагами, окольными путями. Чаща молчала. На опушке лежал мертвый солдат диверсионного подразделения.

В лес они вошли тоже с двух сторон. Кустарник был сломан, следы врагов отчетливо выделялись на земле. Одинцов куда-то отполз. Иван пристроился за деревом, прислушался и уловил отдаленный шум. Их уцелевшие противники спешили уйти. В том ли они состоянии, чтобы устраивать засады?

Иван перебежал вперед, пригнув голову, привалился к развесистой осине.

– Товарищ капитан, они уже далеко, а мы тут сидим, боимся выйти, – прошептал Одинцов.

– А чего ты тогда шепчешь?

– Да так, на всякий случай.

Знал ли выживший враг, что их всего двое? Или у страха глаза велики? Ждать дальше было невмоготу. Уйдут, потом ищи-свищи! Капитан включил фонарь, осветил землю под ногами, отыскал тропу, которую совсем недавно вытоптали немцы.

Дальше офицеры двигались по темноте. Черный лес встал стеной. Они кое-как протискивались между ветвями.

Очередь из тьмы прогремела неожиданно, как и всегда. Одинцов застонал, шумно повалился в какую-то яму. Паника забилась в голове Осокина. Он вскинул автомат, опустошил во тьму половину магазина.

Тут Иван словно почувствовал, что сейчас произойдет, попятился, рухнул на спину, заткнул уши. Рванула граната, выдрала из земли щуплое деревце. Осколки разлетелись по кругу, посыпалась листва.

Осокин задыхался от пороховой гари, куда-то полз, волоча за собой автомат, уткнулся в мягкое и податливое тело.

– Тихо, товарищ капитан, – послышался сдавленный шепот. – Это военная хитрость. Живой я, все в порядке. Давайте помолчим, хорошо?

Предложение было просто замечательное. Иван чуть не рассмеялся. Всыпать бы этому выдумщику сотню горячих! Оба затаили дыхание, подтащили к себе оружие.

Несколько минут все было тихо. Потом отломилась от дерева сухая ветка. Протяжно заскрипел лишайник под сапогом. Кто-то хотел приблизиться к ним, но не решался, тоже слушал. Всех троих раздирали противоречия. Одни проявляли выдержку, другой – благоразумие. Это был последний выживший солдат. Его противники, скорее всего, погибли. Он хотел в этом убедиться, но что-то останавливало. Стрелять по нему было рискованно. Не видно ни зги, вряд ли попадешь.

Диверсант стал медленно отступать, плавно переставлял ноги с носка на пятку. Вскоре он скрылся за деревьями, стало тихо.

– Мы погибли, товарищ капитан, – глухо прошептал Одинцов. – Нет нас больше, понимаете?

– Да иди ты лесом. Накаркаешь сейчас!

Бледный рассвет посеребрил кроны деревьев. Остались позади мучительные ночные часы. Проселочная дорога выбегала из леса, спускалась под горку. У подножия холма почти сливалось с антуражем пепелище, заросшее бурьяном. Хутор Веприно сгорел еще до войны. Уцелели несколько обугленных стен, часть сарая, покосившийся дымоход, венчаемый трубой.

Двое мужчин спускались по дороге к хутору. Их качало от усталости, они с трудом переставляли ноги. Солдат сутулился, прихрамывал. Порванные штаны висели лохмотьями. Автомат покоился на груди.

Мужчина в макинтоше двигался перед ним. Усталость тянула его к земле, подгибались ноги.

Осокин выполз на косогор, пристроил на кочке ствол автомата. Справа в кустах что-то мелькнуло и сразу пропало. Николай Одинцов, так и не сомкнувший за ночь глаз, двигался параллельным курсом. Целиться было непросто, подрагивали руки. Иван задержал дыхание и плавно нажал на спусковой крючок. Автомат выплюнул несколько пуль. Вся очередь кучно поразила цель. Солдат споткнулся, рухнул ничком. Обладатель макинтоша испуганно вскрикнул, выбросил портфель и побежал вниз.

Осокин снова нажал на спуск. Пули вспахали землю под ногами «крота». Тот упал, покатился, но ничего не сломал, быстро заработал всеми конечностями и провалился за обгорелую стену. Бежать ему было некуда. Эта стенка оказалась короткой.

Иван поднялся и двинулся вниз, сжимая в руке немецкий автомат. Из-за обугленной стены высунулся ствол «ТТ». Резидент дважды выстрелил. Осокину даже отклоняться не хотелось. Умением попадать в мишени этот субъект не отличался, однако следующий выстрел был точнее. Капитану пришлось присесть, уйти за дерево. Риск присутствовал, впрочем, умеренный. Иван переместился за соседнюю осину. Еще три пули пролетели мимо нее. В обойме у врага остались два патрона.

Иван присел на корточки. Резидент скорчился в неудобной позе за стенкой. Виднелась часть колена, фрагмент руки с пистолетом.

– Что дальше, Дмитрий Владимирович? Вы куда-то собрались? – спросил майор контрразведки СМЕРШ.

В ответ прогремел выстрел. У Ивана возникло желание прочистить ухо мизинцем.

– Дурные у вас наклонности, Дмитрий Владимирович. Сдаваться будете?

– Иван Сергеевич, вы начинаете меня раздражать, – проворчал доктор Светин, хирург городской больницы номер один, человек с большими связями, имеющий полезные знакомства в партийных, армейских и хозяйственных кругах, попутно резидент немецкой разведки с псевдонимом Циклоп.

– Мне кажется, я давно вас раздражаю, Дмитрий Владимирович. Вы находились в кинозале, подсели на минуту к Агапову во время сеанса, сунули ему записку с моим адресом и указанием ее сжечь. Лучше бы вы этого не делали. Уничтожить записку Агапов забыл. Такое с агентами его уровня случается крайне редко, однако мы столкнулись именно с этим. Задание он также не выполнил, умер сам, вместо того чтобы убить меня. В кинозале произошел неприятный инцидент. Борис Аркадьевич Навроцкий увидел вас в компании человека, посмертное фото которого я показал ему на следующий день. Поначалу вы не испытывали беспокойства, потом он, видимо, с вами связался. Вы же поддерживали отношения с Навроцким?

– Да, мы были хорошими знакомыми, – сказал Светин. – Борис Аркадьевич сам виноват. Его никто не тянул за язык.

– А дальше все понятно. В компании с подручным, чей труп мы недавно видели в поле – это был молодой невысокий паренек, – вы проникли в клубную пристройку. Там кто-то уронил лампу. Уже неважно, кто именно. Перестрелка, следы с намеком на хромоту, проникновение в загородный дом в поселке Ложок, чтобы пристроить в подвале уже ненужную радиостанцию. Вы подставляли Шаталова, зная, что я знаком с его семейством. Зачем я об этом рассказываю? Вы и сами в курсе.

– Действительно. – Светин сухо усмехнулся и спросил: – Как вы узнали, что это я? Вроде не должны были.

– Его величество случай, Дмитрий Владимирович. Записка из кармана Агапова. На всякий случай вы изменили почерк, но, увы, это был не церковный шрифт. Потом я пришел к вам с больной рукой, вы вправили вывих. Кстати, большое спасибо, рука почти не болит. Хотя не думаю, что это вам зачтется при вынесении приговора. Перед моим уходом вы выписали мне рецепт обезболивающего лекарства, помните? Еще посоветовали зайти в аптеку. Я не собирался это делать, не любитель, знаете ли, таблеток. Скомканный рецепт остался в кармане. Не понимаю, что надоумило меня сравнить эти два листка. Знаете, экспертиза почерка не потребовалась.

– Досадный промах, – сказал Светин. – Но поздно локти кусать. Руку я вам зря вправил, жалею об этом. Знаете, когда вы пришли в тот день в госпиталь, я страшно расстроился. Ведь по-хорошему вы уже должны были умереть. А пришлось вас лечить, вот ведь ирония судьбы. Выбора не было, нас видели доктор Чижов и медсестра.

– Признайтесь, когда к вам привезли моего коллегу Лугового и особу по фамилии Черкасова, у вас была возможность не дать им умереть.

– В случае с вашим коллегой – нет. Молодой человек потерял много крови, был безнадежен. А так называемой Черкасовой я действительно помог умереть. Вы же сами понимаете, по какой причине. Девушка, кстати, была способной, отличницей в разведшколе. Руководство часто ставило ее в пример. Надеюсь, вы далеки от мысли о том, что всех своих пациентов я залечивал до смерти. Пару раз – не спорю – были указания такого рода. Слишком уж важные посты занимали эти люди. У одного некстати оторвался тромб во время операции, у другого произошел разрыв аневризмы. Но это исключения. Я дорожу своей профессией, Иван Сергеевич, имею профессиональную гордость и нормально лечу людей. Это, кстати, касается и вашего вывиха.

– Что знал Навроцкий? На чем вы его держали? Что ему мешало сказать, что он знает человека на фото?

– Рыло в пушку, Иван Сергеевич. Думаете, Навроцкий не воровал? Козырная должность, а до войны через клуб проходили серьезные денежные средства.

– Я понял, не продолжайте. Итак, вы догадались, что в итоге я все равно до вас доберусь, и спланировали отход.

– Признаюсь, меня утомили ваши попытки ко мне подобраться. Еще немного, и я остался бы без верных людей.

– Куда свояченицу дели, доктор? Мы проверяли. С вами действительно проживала больная сестра вашей покойной супруги.

– Татьяну Юрьевну я на прошлой неделе отвез в деревню Спирино к ее дальней родне. Там хороший воздух, далеко от фронта, доброжелательные сельчане. Не много ли вопросов, Иван Сергеевич?

– У меня их множество, доктор. Вы очень интересная личность. Что у нас с генезисом предательства?

– Мне некого предавать, капитан, – заявил Светин. – То место, где мы проживаем, – не страна, а рассадник беззакония и несправедливости. Германия не лучше, но к ней столь лютой неприязни я не имею. Не немцы убили моих братьев. Они скончались в застенках ВЧК. Не немцы погубили родственников по линии матери. Это была работа ОГПУ в далекие двадцатые годы. Сын мой погиб не под Москвой в сорок первом, а во Ржеве в сорок втором. Храбрый был парень, служил в полиции, пал от рук партизан. Немецкие коллеги помогли мне исправить его документы. А супруга не выдержала утраты, угасла. Я вам никогда не рассказывал, что ездил в Германию в тридцать шестом, по обмену опытом, так сказать. В этом не было ничего предосудительного, ведь мы дружили с немцами.

– Там они вас и завербовали. А вскрыли только в сорок первом, прямо как банку с огурцами. Ладно, хватит, выходите.

– Вы один? – осторожно осведомился предатель. – Надеюсь, ваш товарищ не выжил?

– За него вы тоже ответите, Дмитрий Владимирович. – Осокин сделал шаг из-за дерева. – Итак…

Он знал, что Светин выстрелит. Тот это сделал. За миг до выстрела Иван убрался с линии огня, и пуля пролетела мимо. За стенкой раздался сокрушенный вздох. Запасной обоймы у резидента не было. Пистолет выпал из ослабевшей руки. Предатель закряхтел.

– Вы что там возитесь, Дмитрий Владимирович? Роете землю, как настоящий крот?

– Ладно, не острите. – Циклоп медленно поднялся.

Он выглядел безмерно уставшим, кожа стала серой, под глазами набухли мешки. Осокин медленно приближался к нему, опустив автомат. И вдруг предатель запустил левую руку за воротник пиджака под плащом, что-то оторвал от лацкана, открыл рот, чтобы бросить в него. Он собрался проглотить яд!

Иван издал яростный вопль, бросился вперед и встал как вкопанный. Автомат висел у него на плече. Светин смеялся! Главное, отвлечь внимание. Какой хороший фокусник! Он выбросил то, что держал в левой руке, видимо обычную булавку. В правой Циклоп сжимал компактный «браунинг», ловко выхваченный из правого кармана. Дырочка ствола смотрела ему в лоб.

– Не шевелитесь, Иван Сергеевич. – Светин перестал смеяться, льдинки заблестели в его глазах. – Мне проще нажать на спуск, чем вам – вскинуть тяжелый автомат. Вы очень расстроились, – подметил доктор. – Не серчайте, сделайте попроще свое рабоче-крестьянское лицо. Все мы там окажемся, кто-то раньше, кто-то позже. И даже я.

Ком поднялся к горлу Осокина. Удар он в принципе держал, угрюмо смотрел в дырочку ствола.

Прогремел одиночный выстрел. Светин охнул, выронил «браунинг», схватился за простреленное запястье. Иван поднял пистолет, удивленно покосился на опера, вырастающего из-за кочки. Неплохой выстрел! Одинцов блаженно улыбался.

«Я тебя высеку! – подумал Осокин. – За эти двадцать секунд безысходности точно ремнем отхожу».

Ноги его отнимались, не держали тело. Он сел и задумчиво уставился на предателя. Доктор Светин стоял на коленях, держась за простреленную руку. С нее капала кровь.

Одинцов опустился рядом, глубоко вздохнул и сказал:

– А неплохое утро, товарищ капитан.

– Да, Николай, утро прекрасное, – подумав, согласился Осокин.

– Вы нелюди, – прохрипел Светин. – Мне нужно перевязать руку, не понимаете? Я же кровь теряю. Принесите портфель, он валяется на дороге, там есть бинты, я сам перевяжу.

Иван задумчиво воззрился на Одинцова.

– Я только сел, – пробурчал опер. – Это приказ?

– Просьба, Николай. Тащи портфель. А то ведь и впрямь истечет.

Утро было очень хорошим. Да и лето в этом году не подкачало. Ивану хотелось впасть в прострацию и очень долго ничего не делать.

Эпилог

– Ты представлен к правительственной награде, – сказал подполковник Редников, с нажимом затушив папиросу в пепельнице.

– Я об этом не просил. – Взгляд капитана уткнулся в пол.

Глава отдела смотрел на него с иронией.

«Какая же малая дистанция от трибунала до правительственной награды», – говорили его глаза.

– Твои товарищи тоже представлены, – добавил Редников. – Посмертно.

– Забыли про сотрудников милиции, товарищ подполковник. Они это точно заслужили. Особенно Одинцов. Он дважды спас меня от смерти, вел себя мужественно и проявил инициативу, позволившую взять «крота» живым. Без него я этого не сделал бы. Кстати, Виктор Афанасьевич, подкрепление в наш отдел, я так понимаю, не ожидается. Работать некому. Как насчет перевода Иващенко и Одинцова в контрразведку? Понимаю, что не по правилам, они не военные, не служили ни в разведке, ни в особых отделах, но бывают же исключения. Уверен, оба почтут это предложение за честь.

– Ты ставишь меня в неловкое положение, – признался Редников. – Хорошо, я поговорю с нашим и милицейским руководством.

– Что «крот»?

– Ну не скажу, что наш соловей поет и заливается. Но работа не стоит, и скоро все будет в порядке. Деваться ему некуда. Уже завтра остатки их шпионской сети окажутся у нас в кармане. Ожидаются крупные сюрпризы. Это некая фигура, внедрившаяся в штабные структуры стрелкового корпуса, и кто-то в топографическом отделе. В твоих услугах я сегодня не нуждаюсь, отдыхай, капитан.

– Где группа майора госбезопасности Равиковича?

– Забудь. – Подполковник поморщился. – Группа Равиковича сделала свое дело и два часа назад была отозвана обратно.

– Я правильно понимаю, что их не накажут?

– Ты правильно понимаешь. Людям свойственно ошибаться. Знаешь, они не выглядели так, будто их терзают угрызения совести. В чем дело, капитан? – Глаза начальства сузились в щелки. – Мы имеем дело с чем-то личным?

– Убил бы эту сволочь.

– А вот это ты зря, – рассудительно заметил подполковник. – Бог дает нам то, что мы желаем своим врагам. Кажется, как-то так было сказано в Ветхом Завете. Мы далеки от религии и всякого церковного мракобесия, но древние мудрости, знаешь ли, надо уважать. Ладно, считай это шуткой. И постарайся в делах подобного рода не переступать черту. Это еще один мудрый совет.

– Я обязательно им воспользуюсь, Виктор Афанасьевич. Гражданку Шаталову Антонину Викторовну уже освободили?

– Насколько я знаю, освободят через час, – ответил Редников.

– Почему так долго возятся?

– У нас только арестовывают быстро. Для освобождения из-под стражи надо соблюсти кучу бюрократических формальностей. Ты не волнуйся, эта девушка обязательно выйдет через час. – Подполковник как-то смутился.

– Я могу идти?

– Не задерживаю.

Через час заскрипели стальные ворота. Охранник выпустил женщину, смерил ее бдительным взглядом и закрыл створку. Она стояла, потерянная, с опущенными плечами, поникшей головой. Скомканные волосы были стянуты гребнем. Лицо обострилось, осунулось, в нем не было ни кровиночки. Глаза безжизненно смотрели под ноги. Парень, проходящий мимо, случайно задел плечом. Она словно очнулась, робко посмотрела по сторонам, сделала неуверенный шаг.

– Тоня, подождите, – окликнул ее Осокин. – Это я, Иван.

Она остановилась, втянула голову в плечи, стала медленно поворачиваться. Он хотел подойти к ней, но не хватило духа.

– Простите, Тоня. Это была не моя инициатива. Я боролся за вас и Георгия Ивановича, но ничего не мог поделать. Вы в порядке?

Она смотрела на него сначала со страхом, потом ее взгляд окреп, стал холодным. Ивану было стыдно, неловко. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Это была другая женщина. Ее уничтожали, давили морально и физически, запрещали спать, есть, клещами вытягивали признание, но так и не смогли этого добиться, а потом оно уже и не требовалось. Человека сломали через колено и выбросили за ворота, даже не подумав извиниться.

– Тоня, я обещаю, что больше такое не повторится. Это была чудовищная ошибка. – Он сделал шаг к ней.

Она попятилась, широко распахнула глаза, выставила руку так, словно уперлась ладонью в стену. Задрожали, расклеились потрескавшиеся губы.

– Никогда… слышите, никогда больше ко мне не подходите.

Девушка повернулась и двинулась прочь, как будто слепая.

Осокин дернулся, но передумал бежать за ней, угрюмо смотрел ей вслед. Женщина уходила, не оглядываясь, свернула за угол.

Сколько их уже было и будет – людей с изломанными судьбами, пострадавших безвинно, потерявших близких, ставших изгоями в собственной стране. Он не успокоится, станет приходить, постарается что-то втолковать ей.

Возможно, однажды она поймет, смягчится, снисходительно признает, что капитан Осокин не дьявол, а всего лишь человек. Но что это изменит? Он навсегда останется винтиком системы, и вряд ли у них что-то получится.

Content

Александр Тамоников
След в заброшенном доме

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог